Нора Робертс

Обожествлённое зло

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

Церемония началась через час после захода солнца. Идеальная окружность в девять футов, была подготовлена заранее, для чего место очистили от деревьев и молодой поросли. Грунт был посыпан священной землей.

Таинственные и мрачные облака исполняли танец на фоне бледной луны.

Тринадцать человек, облаченные в черные плащи с капюшонами, стояли внутри круга. Позади них, в лесу, закричала одинокая сова, и было непонятно, выражал этот крик жалость или сочувствие. Со звуками гонга смолк даже он. На мгновение лишь шелест ветра был слышен в молодой весенней листве.

В яме, в левой части круга уже занимался огонь. Скоро взметнется пламя, вызванное тем самым ветром или иными силами. Это было в канун майского дня, в Субботу Рудмаса. В эту ночь, в разгаре весны, будут празднества и жертвоприношения во имя плодородия злаков и мужской силы.

Две женщины, облаченные в красные робы, вступили в круг. Их очень бледные лица с ярко красными губами не были скрыты капюшонами. Они напоминали уже насытившихся вампиров.

Одна из них, придерживаясь тщательной инструкции, сбросила робу и предстала в свете десятка черных свечей, затем она улеглась на доску из полированного дерева.

Она будет их алтарем живой плоти, девственницей, которой они будут поклоняться. То, что она проститутка и далеко не столь невинна беспокоило лишь немногих из них. Остальные просто любовались ее густыми кудрями и широкими бедрами.

Верховный жрец, надев козлиную маску Мендеса, запел на вульгарной латыни. Смолкнув, он простер руки вверх к перевернутой пентаграмме, находившейся над алтарем.

Прозвонил колокол в ознаменование чистоты воздуха.

Из укромного местечка в кустах за всем наблюдала маленькая девочка, глаза ее были широко открыты от любопытства. Из ямы, где играли языки пламени, стрелявшие высоко подлетавшими искрами, доносился запах паленого. Странные тени проступали на стволах окаймлявших круг деревьев.

Девочка стала искать своего отца. Она спряталась в его машине, хихикая про себя над тем, как она его разыграет. Когда она вместе с ним ехала через лес, темнота ее не пугала. Она не боялась. Она спряталась, ожидая удобного момента, чтобы выпрыгнуть прямо ему в руки.

Но он облачился в длинный черный плащ, как и остальные, и теперь она не могла точно сказать, который из них ее папа. И хотя обнаженная женщина одновременно ошеломила и удивила ее, то чем занимались взрослые уже не казалось игрой.

Она почувствовала как ее сердце забилось в горле, когда мужчина в маске начал снова распевать.

– Мы взываем к Аммону, богу жизни и воспроизводства. К Пану, богу страсти.

После произнесения каждого имени –остальные повторяли его. Перечень был долгим.

Они теперь раскачивались из стороны в сторону, издавая низкий гул, пока жрец пил из серебряного кубка. Допив, он установил кубок между грудей алтаря.

Он взял клинок и, указав на юг, восток, север и запад, воззвал к четырем князьям ада.

Сатана, повелитель огня Люцифер, светоносец Белиал, не имеющий властелина Левиафан, змей глубин.

В кустах маленькая девочка тряслась от страха.

– Аве Сатана.

– Я взываю к тебе, Повелитель, Князь тьмы, Король ночи, разверзни врата ада и услышь нас. – Жрец выкрикивал слова не как молитву, а как приказ. Под звуки своего голоса он извлек пергамент. Блики пламени просвечивали сквозь него, словно кровь. – Мы просим плодородия нашим злакам, изобилия нашей чаше. Уничтожь наших врагов, напусти немощь и боль на тех, кто хочет помешать нам. Мы, преданные тебе, требуем достатка и наслаждений. – Он положил руку на грудь алтаря. – Мы берем то, что хотим во имя твое, Повелитель Мук. Во имя твое мы говорим: Смерть слабым. Благополучие сильным. Жезлы нашего секса твердеют, наша кровь горяча. Пусть наши женщины сгорят за нас. Пусть они получат нас без остатка. Он хлопнул рукой по телу, затем между ног алтаря, и тогда проститутка, достаточно опытная, застонала и начала двигаться под его рукой.

Голос его стал звучать громче по мере того, как он продолжал просить. Он наколол пергамент на кончик кинжала и держал его над огнем черной свечи до тех пор, пока от него не остался лишь запах дыма. Круг из двенадцати мерно раскачивался в пении позади него.

По какому-то сигналу двое в плащах втолкнули внутрь круга молодого козленка. Глаза его закатились от ужаса. Они продолжали петь, теперь почти перейдя на крик. Уже был занесен атамас, обрядовый нож, только что заточенное лезвие которого мерцало в свете восходившей луны.

Когда девочка увидела как лезвие разрезает белую шею козленка, она попыталась закричать, но звук не слетел с ее губ. Ей захотелось бежать, но казалось, что ноги вросли в землю. Она прикрыла лицо руками, всхлипывая и желая позвать своего отца.

Когда, в конце концов, она снова открыла глаза, кровь уже струилась по земле. Она стекала по краям неглубокой серебряной чаши. Голоса мужчин слились в ее ушах в рычащий гул, когда она смотрела как они бросали обезглавленную тушу в очаг.

Теперь вонь паленого мяса тяжело повисла в воздухе.

С улюлюканием мужчина в козлиной маске сорвал с себя плащ. Под ним было голое, очень белое тело, блестевшее от пота, хотя ночь была прохладной. На его груди мерцал серебряный амулет, испещренный старинными и непонятными символами. Он раздвинул ноги алтаря, затем сильным движением вошел в него. С пронзительным воплем другой мужчина упал на вторую женщину, прижимая ее к земле, в то время, как остальные сорвали с себя плащи и стали танцевать вокруг очага.

Она увидела своего отца, ее собственного отца, глубоко погрузившего руки в священную кровь. Пока он танцевал с остальными, кровь стекала по его пальцам…

Клер проснулась от крика.

Затаив дыхание, покрытая ледяным потом, она съежилась в простынях. Трясущейся рукой она нащупала выключатель на лампе около кровати. Ее света не хватало, и она поднялась, чтобы включить остальные светильники, до тех пор, пока свет не залил маленькую комнату. Руки ее по-прежнему не обрели твердость, когда она достала из пачки сигарету и зажгла спичку.

Сидя на краю кровати, она молча курила.

Почему этот сон вернулся снова теперь?

Ее врач сказал бы, что это ответная реакция на недавнее замужество ее матери – подсознательно она чувствовала предательство по отношению к отцу.

Это чушь.

Клер выпустила струю дыма. Ее мать прожила вдовой больше двенадцати лет. Любая здравомыслящая, любящая дочь хотела бы счастья своей матери. Любящей дочерью она и была. Относительно здравомыслия она не была столь уверена.

Она вспомнила, когда впервые увидела этот сон. Клер тогда было шесть лет и она проснулась в кровати от крика. Точно также, как сегодня. Но тогда ее родители вбежали в комнату, чтобы взять ее на руки и успокоить. Даже вошел ее брат, Блэйр, с округлившимися глазами и причитая. Мать Клер унесла его, в то время, как отец остался с ней, убаюкивая ее спокойным, тихим голосом, убеждая, что это был всего лишь сон, дурной сон, который она вскоре забудет.

И она забыла его на долгое время. Потом он стал приходить к ней, ухмыляющийся убийца, когда она испытывала напряжение, усталость или слабость.

Она затушила сигарету и сдавила пальцами глаза. Ну что же, сейчас она испытывала напряжение. До ее персональной выставки осталось меньше недели и несмотря на то, что она лично отобрала каждую скульптуру для показа, ее переполняли сомнения.

Возможно, причиной этому служила восторженная реакция критики два года назад, во время ее дебюта. Теперь, когда она наслаждалась успехом, можно было потерять многое. И она знала, что отобранные работы были ее лучшими. Если они будут признаны посредственными, то значит и она как художник – посредственность.

Может ли быть более ненавистное определение?

Она решила, что лучше занять свои мысли чем-нибудь более конкретным, поэтому она поднялась и открыла шторы. Как раз всходило солнце, окрашивая улицы и тротуары центра Манхэттэна в розовый цвет. Открыв настежь окно, она содрогнулась от холода весеннего утра.

Было почти совсем тихо. В расстоянии нескольких домов она слышала шум помойного грузовика, завершавшего свой объезд. Рядом с пересечением улиц Кэнэл и Грин она заметила мешочницу, толкавшую тележку со всеми своими мирскими пожитками. Скрип колес отдавался гулким эхом.

В пекарне напротив, тремя этажами ниже, горел свет. До Клер долетели слабые звуки «Риголетто» и приятный дрожжевой запах выпекаемого хлеба. Мимо прогромыхало такси со стучащими клапанами. Затем вновь наступила тишина. Казалось, что она одна в городе.

«Этого ли ей хотелось? – задумалась она. – Быть одной, найти какую-нибудь нору и зарыться в одиночество?» Временами Клер чувствовала себя совершенно отрезанной от окружающего мира, и вместе с тем она не могла найти себе места.

Не в этом ли причина ее неудачного замужества? Она любила Роба, но никогда не чувствовала связи с ним. Когда все закончилось, она расстроилась, но большой горечи не почувствовала.

А, может быть, прав доктор Яновский, и она действительно похоронила глубоко в себе всю горечь, каждую толику печали, испытываемой ею со времени смерти отца. И Клер давала выход своим переживаниям в искусстве.

Да и в конце концов, что с ней не так? Она попыталась засунуть руки в карманы робы, когда обнаружила, что ее на ней нет. Женщина должна быть ненормальной, чтобы стоять перед открытым окном в Сохо одетой в легкую майку с надписью «приласкай киску». Ну и черт с ним, подумала она и высунулась еще больше. Может она и вправду ненормальная.

Она стояла, наблюдая, зарождавшийся свет и прислушиваясь к возникающему шуму, по мере того, как город просыпался; ее ярко-рыжие волосы были смяты после беспокойного сна, лицо было бледным и усталым.

Потом она отвернулась, готовая к работе. Было начало третьего, когда Клер услышала звонок в дверь. Он звучал, как назойливая пчела, пробиваясь сквозь шипение ее горелки и сильные звуки Моцарта из стерео колонок. Она решила не обращать на него внимания, но новая работа продвигалась не очень хорошо и внезапное вторжение было подходящим предлогом для перерыва. Она выключила горелку. Пересекая мастерскую, она сняла перчатки. На ней все еще были защитные очки, шапочка и фартук, она включила переговорное устройство.

– Да?

– Клер? Это Анжи.

– Поднимайся. – Клер набрала код и включила лифт. Сняв шапочку и защитные очки, она вернулась, чтобы повернуть скульптуру.

Скульптура стояла на сварочном столе в глубине верхнего отделения мастерской в окружении инструментов – клещей, молотков, резцов, дополнительных насадок для горелки. Баллоны с ацетиленом и кислородом отдыхали в крепкой стальной тележке. Под ними лежал лист металла размером в двадцать четыре квадратных фута, предохранявший пол от искр и горячих капель.

Большая часть верхнего отделения мастерской была заставлена работами Клер – куски гранита, бруски вишневого дерева и ясеня, стальные трубы и чурки. Инструменты для обтесывания, откалывания, шлифовки и сварки. Ей всегда нравилось жить со своей работой.

И вот она подошла вплотную к объекту ее теперешних стараний, глаза сузились, губы сжались. Ей показалось, что скульптура тянется к ней, и она даже не обернулась, когда двери лифта открылись.

– Я должна была догадаться, – Анжи Лебо откинула назад гриву черных, кудрявых волос и поставила ногу, обутую в ярко-красную итальянскую лодочку на деревянный пол. – Я звонила тебе больше часа.

– Я отключила звонок. Автоответчик все записывает. Что ты об этом думаешь, Анжи?

Глубоко вздохнув, Анжи изучила скульптуру на рабочем столе. – Хаос. М-да.

Кивнув, Клер ссутулилась. – Да, ты права. Я в данном случае пошла не тем путем.

– Не смей больше прикасаться к этой горелке. Устав кричать она мигом пересекла комнату и выключила музыку. – Черт побери, Клер мы с тобой договорились встретиться в «Русской чайной» в половине первого.

Клер выпрямилась и в первый раз посмотрела на свою подругу. Анжи как обычно была воплощением элегантности. Ее смуглая кожа и необычные черты лица прекрасно оттенялись синим костюмом от «Адольфо» и огромными жемчужинами.

Ее сумочка и туфли были одного оттенка ярко-красной кожи. Анжи любила, чтобы все подходило друг к другу, чтобы все было на месте. В ее шкафу туфли были аккуратно сложены в прозрачные пластиковые коробки. Ее блузки были подобраны по цвету и материалу. Ее сумки – легендарная коллекция – хранились в отдельных ячейках в специально построенном шкафу.

Сама же Клер считала себя счастливой, если ей удавалось найти две туфли из одной пары в черной дыре своего шкафа. Ее коллекция сумок состояла из одной хорошей черной кожаной вечерней сумки и непомерно большой сумки для холстов. Много раз Клер задумывалась над тем, каким образом она и Анжи стали и продолжали оставаться подругами.

Как раз теперь эта дружба была под вопросом, отметила про себя Клер. Темные глаза Анжи горели, а ритм длинных ярко-красных ногтей, барабанивших по сумке, совпадал с притопыванием ноги.

– Так и стой. – Клер перепрыгнула комнату, чтобы в беспорядке на диване найти рисовальную доску. Она отбросила в сторону свитер, шелковую блузку, нераспечатанное письмо, пустую упаковку «Фритос», пару романов в мягкой обложке и пластиковый водный пистолет.

– Черт побери, Клер…

– Нет, стой на месте. – Доска уже в руке, она откинула диванную подушку в сторону и нашла меловой ка-, рандаш. – Ты прекрасна, когда злишься. – Клер улыбнулась.

– Сука, – ответила Анжи и разразилась смехом,

– Вот так, вот так. – Карандаш Клер метался по доске. – Боже мой, какие скулы! Кто мог подумать, что если смешать кровь племени чероки, французскую и африканскую, то получатся такие кости? Можешь чуть-чуть порычать?

– Оставь ты эту глупость. Ты ничего не добьешься таким образом. Я час просидела в «Русской чайной», попивала «Перрье» и разглядывала скатерть.

– Прости. Я забыла.

– Как всегда.

Клер отложила набросок в сторону, зная что Анжи посмотрит его в ту же минуту, как она отвернется. – Будешь что-нибудь на ленч?

– Я съела горячую сосиску в такси.

– Ну тогда я пойду что-нибудь приготовлю, а ты мне расскажешь о чем мы должны были поговорить.

– О выставке, дура! – Анжи изучила набросок и мягко улыбнулась. Клер изобразила ее с пламенем, вырывающимся из ушей. Отказываясь развеселиться, она посмотрела по сторонам в поисках чистого места, чтобы сесть, и, в конце концов, устроилась на ручке дивана. Бог его знает, что еще скрывалось под диванными подушками. – Ты когда-нибудь наймешь уборщицу?

– Нет, мне так нравится. – Клер вошла на кухню, которая была немного больше алькова в углу мастерской. – Это помогает мне творить.

– Ты можешь эту чушь о настроении художника рассказывать кому-нибудь другому. Клер. Я же знаю, что ты просто ленивая растяпа.

– Что правда, то правда. – Она вновь появилась с пинтой датского шоколадного мороженого и чайной ложкой. – Будешь?

– Нет. – Анжи постоянно раздражало, что Клер могла съесть что угодно, как только у нее возникало желание, а возникало оно часто, и при этом совершенно не портить свое стройное тело.

При росте в пять футов десять дюймов Клер не была доской, как в детстве, но она оставалась достаточно тонкой для того, чтобы не вставать на весы каждое утро, как делала Анжи. Теперь Анжи наблюдала, как Клер, одетая в фартук поверх комбинезона, пожирала калории. И похоже на то, размышляла Анжи, что под верхней одеждой у нее ничего нет.

Клер к тому же не красилась. Бледно-золотые веснушки были рассыпаны по ее коже. Ее глаза, немного более темного янтарно-золотого оттенка, казались громадными на узком лице с мягким, щедрым ртом и маленьким, незаметным носом. Несмотря на непослушную массу огненных волос, достаточно длинных для густого хвоста, который получался, когда их стягивали резинкой, а также на ее необыкновенный рост, было в ней что-то хрупкое, что заставляло Анжи в тридцать лет, всего на два года старше Клер, чувствовать материнскую ответственность.

– Девочка, когда ты научишься есть сидя? Клер улыбнулась и подцепила еще мороженого. – Ну вот, ты обо мне волнуешься, значит я прощена. – Она устроилась на стуле, заткнув обутую ногу за перекладину. – Я действительно прошу прощения за ленч.

– Ты всегда так. Как насчет того, чтобы писать себе записки?

– Я их пишу, а потом забываю куда положила. Ложкой с каплями мороженого она обвела огромное, захламленное помещение. Диван, на котором сидела Анжи, был одним из немногих предметов меблировки, впрочем был еще стол, заваленный горой газет, журналов и пустых бутылок из-под лимонада. Второй стул был задвинут в угол, и на нем покоился бюст из черного мрамора. Картины заполнили стены, а скульптуры – одни законченные, другие заброшенные – сидели, стояли или опирались на что-то всюду, где только было возможно.

Гулкие ступени из рифленого железа вели в кладовку, которую она превратила в спальню. Ну, а остаток огромного помещения, где она жила уже пять лет, был занят ее искусством.

Первые восемнадцать лет жизни Клер старалась соответствовать представлениям своей матери о чистоте и порядке. Но ей потребовалось меньше трех недель самостоятельной жизни для того, чтобы согласиться, что беспорядок представляет собой ее естественную среду.

Она одарила Анжи ласковой улыбкой. – Как я могу что-нибудь найти в таком беспорядке?

– Я иногда удивляюсь, как ты не забываешь выбраться из постели с утра?

– Ты просто беспокоишься о выставке. – Клер отложила в сторону наполовину недоеденную пачку мороженого, где, подумала Анжи, оно наверное и растает. Клер взяла пачку сигарет и отыскала спички. – Волноваться из-за этого – занятие бесполезное. Им либо понравится то, что я делаю, либо не понравится.

– Верно. Тогда почему ты выглядишь так, словно спала четыре часа?

– Пять, – поправила ее Клер, но говорить об увиденном сне ей не хотелось. – Я напряжена, но не взволнована. Вы с твоим прелестным мужем и так уж достаточно волнуетесь.

– Жан-Поль в ужасном состоянии, – отметила Анжи.

Она была замужем за владельцем галереи уже два года, и находилась под сильным влиянием его ума, любви к искусству и прекрасного тела. – Это первая выставка в новой галерее. Речь идет не только о твоей заднице.

– Я знаю. – Глаза Клер на мгновение затуманились, когда она подумала о том сколько денег и времени потратила чета Лебо на их новую, гораздо большую галерею. – Я не подведу вас.

Анжи чувствовала, что несмотря на свои заверения, Клер волновалась не меньше остальных. – Мы это знаем, – сказала она, намеренно разряжая обстановку. – На самом деле, мы рассчитываем после твоей выставки стать галереей номер один в Уэст Сайд. А сейчас я пришла, чтобы напомнить тебе об интервью в десять утра с журналом «Нью-Йорк» и о более позднем интервью с «Тайме» во время Ленча.

– О, Анжи.

– На этот раз не отвертишься. – Анжи поставила ноги прямо. – С журналистом из «Нью-Йорк» увидишься у нас в квартире на верхнем этаже. Я содрогаюсь при мысли, что интервью может состояться здесь.

– Ты просто хочешь следить за мной.

– Теперь следующее. Ленч в «Ле Сё», ровно в час. – Я хотела посмотреть, как идет подготовка в галерее.

– На это тоже хватит времени. Я здесь буду. в девять, чтобы убедиться, что ты встала и оделась.

– Ненавижу интервью,—пробормотала Клер.

– Тяжело. – Анжи взяла ее за плечи и поцеловала в обе щечки. – Теперь пойди отдохни. Ты действительно выглядишь усталой.

Клер оперлась локтем на колено. – А что, ты разве не подберешь для меня одежду? – спросила она Анжи, когда та уже направлялась к лифту.

– Может и это придется делать.

Оставшись одна, Клер несколько минут сидела в задумчивости. Она действительно не выносила интервью, все эти высокопарные и личные вопросы. Процесс, когда тебя изучают, измеряют и препарируют. Как и большинство неприятных вещей, которых она не могла избежать, она выбросила это из головы.

Она устала, слишком устала, чтобы собраться и вновь зажечь горелку. Как бы там ни было, все, что она начинала в последние несколько недель, оканчивалось неудачно. Но она была слишком напряжена, чтобы просто поспать или, растянувшись на полу, посмотреть дневные программы телевидения.

Вдруг она поднялась и отправилась к большому сундуку, который служил сидением, столом, и, вообще, чем угодно. Порывшись, она обнаружила старое платье с выпускного бала, шляпу выпускника университета, свадебную вуаль, которая пробудила тройную реакцию – удивление, радость и сожаление, пару теннисных туфель, о которых она думала, что они потеряны навсегда, и наконец, альбом фотографий.

«Ей было одиноко, – подумала она, отправившись с альбомом на подоконник с видом на улицу Кэнэл. – Без семьи. И уж если они слишком далеко, чтобы до них дотронуться, то, по крайней мере, она встретится с ними на старых фотографиях».

Первая карточка заставила ее улыбнуться. Это был затертый черно-белый детский снимок «Полироид» ее с братом-близнецом Блэйром. «Блэйр и Клер», – подумала она со вздохом. Как часто они с братом ворчали по поводу решения родителей назвать их смешными именами? Снимок был явно не в фокусе, типичная работа ее отца. Он в жизни своей ни разу не снял четкой фотографии.

– Я механику не воспринимаю, – говорил он всегда. – Дайте мне в руки что-нибудь с кнопкой или с шестернями и я все поломаю. Но насыпьте мне в ладонь семян и немного земли и я выращу для вас самые большие цветы на свете.

«И это была правда», – подумала Клер. Ее мать была подлинной лудилыцицей, чинившей тостеры и останавливавшей течь в раковинах, в то время, как Джек Кимболл орудовал мотыгой, лопатой и садовыми ножницами, превращая их садик на углу улиц Оак Лиф и Маунтэйн Вью в Эммитсборо штата Мэриленд в настоящую выставку.

А вот и доказательство этого, на фотографии, снятой ее мамой. Она была идеально отцентрована и в фокусе. Маленькие близнецы Кимболлы лежали на подстилке, на коротко подстриженном газоне. Позади них были буйные заросли весенних цветов. Кивающий водосбор, хризантемы, луговые лилии, васильки, все аккуратно посажены, хотя и без разбору, и все в пышном цвету.

А вот фотография ее матери. Внезапно Клер поняла, что она смотрит на женщину моложе себя. Светлые волосы Розмари Кимболл оттенка темного меда были взбиты и налакированы в стиле шестидесятых годов. Она улыбалась, готовая рассмеяться, и на обеих коленках она держала по ребенку.

«Какая же она была хорошенькая», – подумала Клер. Несмотря на круглую шапку волос и лишнюю косметику, присущую тем временам, Розмари Кимболл была – и оставалась – очаровательной женщиной. Светлые волосы, голубые глаза, миниатюрная стройная фигурка и нежные черты лица.

А вот отец Клер, в шортах и с садовой грязью на выпирающих коленях. Он опирался на мотыгу и улыбался с чувством собственного достоинства в фотоаппарат. Его рыжие волосы были подстрижены ежиком, а на бледной коже были заметны следы солнечного ожога. И хотя Джек Кимболл давно вышел из юношеского возраста, он все еще вел себя,как мальчишка. Нелепое чучело, обожавшее цветы.

Сдерживая слезы, Клер перевернула страницу альбома. Там были Рождественские фотографии. Она с Блэйром на фоне покосившейся Рождественской елки. Едва начавшие самостоятельно передвигаться на трехколесных велосипедах. Несмотря на то, что они были близнецы, между ними было мало семейного сходства, Блэйр был больше похож на маму, Клер на папу, как будто дети выбрали, кого они больше любят, еще в утробе. У Блэйра был совершенно ангельский вид, начиная от кудряшек на голове и кончая носами его красных кед. Обруч на голове Клер свободно болтался, а белые чулочки морщились под жесткими юбками кисейного платья. Она была гадким утенком, который так до конца и не превратился в лебедя.

Были и другие фотографии, отображавшие рост семьи. Пикники и дни рождения, каникулы и просто мгновения отдыха. Иногда попадались фотографии друзей и родственников. Блэйр в элегантной форме музыканта марширует по главной улице на параде в день Поминовения. Клер, обнявшая рукой Паджа – толстую гончую, которая была их любимицей больше десяти лет. Фотографии близнецов в детском шалаше, сооруженном их мамой во дворе за домом. Или ее родителей, одетых в лучшие выходные костюмы, напротив церкви в Пасхальное воскресенье, после того, как ее отец внезапно стал рьяным католиком.

Были там также и газетные вырезки. Джэка Кимболла награждает почетным значком мэр Эммитсборо в знак благодарности за его работу на благо города. Выписка о ее отце и «Кимболл Риалти», преподносящая компанию как блестящее воплощение американской мечты, дело рук одного человека, выросшее и развившееся в организацию всего штата и имеющую четыре отделения.

Самой большой его сделкой была продажа фермы со ста пятьюдесятью акрами земли строительному конгломерату, специализировавшемуся на развитии торговых центров. Некоторые горожане жалели, что Эммитсборо придется пожертвовать тихим уединением ради мотеля из восьмидесяти зданий, закусочных и магазинов, но большинство было согласно, что развитие необходимо. Больше рабочих мест, больше удобств.

Ее отец выступал в качестве одного из городских светил на церемонии заложения первого камня.

Затем он начал пить.

Сначала это не было заметно. В самом деле, от него пахло виски, но он продолжал работать, продолжал заниматься садом. Чем ближе подходило завершение строительства торгового центра, тем больше он пил.

Через два дня после его торжественного открытия, жаркой августовской ночью, он осушил бутылку и вывалился или выпрыгнул из окна третьего этажа.

Дома никого не было. Ее мама была на девичнике, случавшемся раз в месяц, который включал обед, фильм и сплетни. Блэйр ушел с друзьями в поход в лес к востоку от города. А Клер была переполнена чувствами и у нее кружилась голова от радости ее первого свидания.

С закрытыми глазами, стиснув в руках альбом, она снова стала пятнадцатилетней девочкой, чересчур высокой для своего возраста и поэтому тощей, ее большие глаза излучали восторг от захватывающей атмосферы местной карнавальной ночи.

Ее поцеловали, сжимая ладонь на чертовом колесе. В руках она держала маленького плюшевого слоника, стоившего Бобби Мизу семи долларов и пятидесяти центов, на которые он смог сбить три деревянные бутылки.

В голове ее сложился четкий образ. Клер перестала слышать шум транспорта на Кэнэл и вместо этого услышала тихие звуки деревенского, лета.

Она была уверена, что отец.ее ждет. Глаза его затуманились, когда они уходили с Бобби. Она надеялась, что они с папой сядут вместе на старую подвесную скамейку на крыльце, как они часто делали, когда мотыльки начинали биться о желтый фонарь и кузнечики пели в траве, и она расскажет ему о своем приключении.

Она поднялась по ступеням, ее теннисные туфли бесшумно ступали по отсвечивающему дереву. Даже теперь она все еще чувствовала возбуждение. Дверь в спальню была открыта, и она вбежала туда.

– Папа?

В свете луны она увидела, что кровать ее родителей еще не разобрана. Развернувшись, она направилась на третий этаж.

Он часто работал поздно вечером в своем кабинете. Или до поздна выпивал. Но она откинула в сторону эту мысль. Если бы он выпивал, то она бы уговорила его спуститься вниз, сделала кофе и говорила бы с ним до тех пор, пока его глаза не перестали бы быть такими загнанными, какими они стали в последнее время. Скоро он бы вновь начал смеяться, и его рука обхватила бы ее за плечи.

Она увидела свет из-под двери его кабинета. Сначала она по привычке постучала. Даже в такой дружной семье их приучили уважать желание других побыть в одиночестве.

– Папа, я вернулась.

Ответное молчание обеспокоило ее. Почему-то, пока она стояла в раздумье, ею овладело необъяснимое желание повернуться и бежать. Медный привкус наполнил рот, вкус страха, нераспознанный ею. Она даже отступила назад перед тем, как сбросить это ощущение и взяться за дверную ручку.

– Папа? – Она молилась, чтобы не найти его рухнувшим на стол и издающим пьяный храп. Мысль об этом заставила ее сильнее взяться за ручку, она неожиданно разозлилась, что он испортит виски самый замечательный вечер в ее жизни. Он – ее отец. Он должен был ее там ждать. Он не должен подводить ее. Она настежь раскрыла дверь.

В первое мгновение она была озадачена. Комната была пуста, хотя свет горел и большой переносной вентилятор нагнетал горячий воздух в мансарду. Ее нос уловил сильный и кислый запах – виски. Войдя в комнату, ее теннисные туфли наступили на разбитое стекло. Она обогнула остатки бутылки «Айриш Мист».

Он что вышел? Он что, осушил бутылку, отшвырнул ее и выкатился из дома?

Сначала она почувствовала невероятный стыд, который может чувствовать только подросток.

Кто-нибудь мог его увидеть – ее друзья, их родители. В таком маленьком городке, как Эммитсборо, все знали друг друга. Она умрет со стыда, если кто-нибудь натолкнется на ее отца, пьяного и шатающегося.

Сжимая призового слоника, первый подарок от поклонника, она стояла посреди комнаты с покатым потолком и старательно думала, что делать.

«Если бы ее мать была дома, – подумала она с неожиданной яростью, – если бы ее мать была дома, он бы не ушел шляться. Она бы его уговорила и успокоила, положила спать. И Блэйр тоже ушел в поход со своими недоделанными друзьями. Наверное сейчас пьет „Бадвайзер“ и почитывает „Плейбой“ около костра».

«И она тоже ушла, – подумала она, готовая расплакаться, не зная, что делать. – Надо ли ей остаться и ждать, или выйти и искать его?»

Она будет искать. Приняв решение, она пошла к столу, чтобы выключить лампу. Под ногами оказалось еще больше осколков. Странно, подумала она. Если бутылка разбилась около двери, то как столько осколков могло оказаться здесь, рядом со столом? Под окном?

Медленно она перевела взгляд с разбитых осколков у ног к высокому узкому окну за рабочим столом отца. Оно было не открыто, а разбито. Опасные куски стекла все еще держались на раме. На ватных ногах она сделала шаг вперед, затем другой. И посмотрела вниз, где, на устланном плитами внутреннем дворике, лицом кверху лежал ее отец, его грудь пронзила насквозь связка огородных кольев, которые он сам установил там в этот день.

Она помнила, как бежала. Крик замер у нее в груди. Спотыкаясь на ступеньках, падая, поднимаясь, она снова бежала по длинной прихожей, проскочила через дверь на кухню, через внешнюю дверь с сеткой на улицу.

Он лежал весь в крови, переломанный, рот его был открыт, как будто он сейчас заговорит, или закричит. Из его груди торчали острые концы кольев, пропитанные свежей и уже запекшейся кровью.

Его глаза смотрели в упор на нее, но он ничего не видел. Она трясла его, кричала, пыталась поднять. Упрашивала и умоляла, и обещала, но он лишь смотрел на нее в упор. Она чувствовала запах крови, его крови и тяжелый аромат столь любимых им летних роз.

Тогда она закричала. И кричала до тех пор пока не сбежались соседи.

ГЛАВА 2

Кэмерон Рафферти ненавидел кладбища. И дело не в суеверии. Он был не из тех, кто обходит черных кошек или стучит по дереву. Причина была в том, что кладбищенская атмосфера противоречила его внутреннему состоянию, и он это ненавидел. Он знал, что не будет жить вечно – как полицейский он знал, что рискует жизнью больше остальных. Это его работа, также как жизнь-работа, а последующая пенсия – это смерть.

Но пусть он будет проклят, если ему нравится, когда надгробные камни и букеты увядших цветов напоминают ему об этом.

И, тем не менее, он пришел взглянуть на могилу, а большинство могил, как правило, собирают вокруг себя компанию и превращаются в кладбища. Это кладбище принадлежало католической церкви Нашей Девы Милосердной и располагалось на неровном холме в тени старой колокольни. Каменная церковь, небольшая, но крепкая, устояла перед непогодой и грехом сто двадцать три года. Участок земли, отведенный для почивших католиков, был огорожен ажурной железной решеткой. Большая часть острых наконечников покрылась ржавчиной, а многий и вовсе не было. Никто особенно не обращал на это внимания.

В те дни, большая часть горожан разделилась между церковью всех религий Храмом Господним на улице Мэйи и Первой Лютеранской церковью прямо за углом на Поплар. Немногие другие предпочитали Храм Братьев в Уэй-сайд в южной части города и католическую церковь. За братьями было большинство.

С тех пор, как в семидесятых количество прихожан стало сокращаться, службы в Нашей Милосердной Деве свелись к воскресной мессе. Священники из церкви Святой Анны из Хагерстауна неофициально сменяли друг друга во время служб, а один из них заезжал на уроки в воскресную школу и на последующую мессу в девять часов. А, помимо этого, у церкви Нашей Девы Милосердной особенных забот не было, кроме Пасхальных и Рождественских дней. И, конечно, свадеб и похорон. И независимо от того, как далеко забредали Её дети, они возвращались, чтобы лечь в землю около Нашей Девы.

От этой мысли Кэм, которого крестили в купели прямо напротив высокой, тихой статуи Святой Девы, не почувствовал себя уютнее.

Была приятная ночь, немного прохладная, немного ветренная, но небо было чистым, как бриллиант. Он предпочел бы сидеть у себя в лоджии с охлажденной бутылкой «Роллинг Рок», разглядывая звезды в телескоп. По правде говоря, он предпочел бы гнаться по темной аллее за убийцей-наркоманом. Когда преследуешь возможную смерть в пистолетом в руке, адреналин поступает быстро и не успеваешь осознать действительность. Но прогулка над разлагающимися телами, служила напоминанием о собственном конечном назначении.

Заухала сова, заставив помощника шерифа Бада Хыоитта, следовавшего за Кэмом, вздрогнуть. Помощник робко улыбнулся и прочистил горло.

– Жутковатое место, правда, шериф?

Кэм уклончиво улыбнулся. В свои тридцать лет он был всего лишь на три года старше Бада и вырос возле той же дороги Дог Ран. Он встречался с сестрой Бада, Сарой, на протяжении безумных и лихорадочных трех месяцев в последнем классе школы Эммитсборо и присутствовал при том, как Бада вырвало после его первой упаковки из шести банок пива. Но он знал, что Баду доставляет удовольствие называть его шерифом.

– Днем обычно об этом не думаешь, – продолжал Бад. У него было юное, простое розовое лицо. Волосы были в кудряшках цвета соломы и росли в непонятном направлении, независимо от того, как часто он мочил расческу и старался их пригладить. – Но ночью поневоле вспоминаешь все эти фильмы про вампиров.

– Они не нечистая сила, а просто мертвецы.

– Верно. – Но Баду хотелось, чтобы вместо обыкновенных патронов 38 калибра его револьвер был заряжен серебряной пулей.

– Вот здесь, шериф.

Двое подростков, выбравших кладбище для объятий, показывали ему дорогу. Они были ужасно испуганы, когда с воплями бежали по его улице и стучались к нему в дверь, но сейчас они бежали в паническом возбуждении. И им это нравилось.

– Вот здесь, – указал семнадцатилетний парень в хлопчатой куртке и стоптанных кроссовках «Эир Джордане». В левом ухе у него был маленький золотой гвоздик – в городе, вроде Эммитсборо, признак глупости или отваги. Стоявшая рядом с ним девушка, участница группы поддержки бейсбольной команды, с женственными карими глазами, немного вздрогнула. Они оба знали, что в понедельник окажутся среди звезд школы Эммитсборо.

Кэм осветил фонариком перевернутую надгробную доску. Могила принадлежала Джону Роберту Харди, 1881—1882, ребенку прожившему один короткий год и покоившемуся под землей больше столетия. Под упавшей доской могила зияла широкой пустой, темной дырой.

– Видите? Точно как мы вам и сказали. – Парень слышно сглотнул. Белки его глаз сверкали в притушенном свете. – Кто-то выкопал.

– Да, я вижу Джон. – Кэм наклонился, чтобы посветить фонарем в яму. Там ничего не было, кроме грязи и застарелого запаха смерти.

– Думаете это были грабители могил, шериф? – Голос Джона дрожал от возбуждения. Ему было стыдно за то, что он затрясся и припустил, как заяц, после того, как они с Салли просто грохнулись в пустующую могилу, когда валялись в траве. Он предпочитал вспоминать, что он руку держал у нее под рубашкой. Ему хотелось, чтобы она это тоже помнила, поэтому он говорил со значением. – Я читал о том, как выкапывают могилы в поисках драгоценностей и частей тела. Они продают части тела на эксперименты и так далее.

– Не думаю, что здесь им удалось что-нибудь обнаружить. – Кэм выпрямился. Хотя он и считал себя здравомыслящим человеком, но от вида открытой могилы у него по коже пробежали мурашки.

– Давай беги, отведи Салли домой. Мы этим займемся. Салли посмотрела на него громадными глазами. Она втайне была влюблена в шерифа Рафферти. Она слышала, как ее мама сплетничала о нем с соседкой, болтая о его бурной молодости в Эммитсборо, когда он носил кожаную куртку и ездил на мотоцикле, и разнес Таверну Клайда в драке из-за девчонки.

Он по-прежнему ездил на мотоцикле и ей казалось, что он может завестись, если захочет. Он был ростом шесть футов два дюйма и сложен крепко и жилисто. Он не носил глупой формы цвета хаки, как Бад Хьюитт, вместо этого на нем были поношенные джинсы и хлопчатая рубашка, подвернутая до локтей. Его черные как смоль волосы закрывали кудрями уши и воротник рубашки. У него было длинное и сухое лицо, и теперь лунный свет проявил удивительные тени под его скулами, заставив ее семнадцатилетнее сердце трепетать. С точки зрения Салли у него были самые сексуальные голубые глаза – темные и глубокие, и немного задумчивые.

– Вы собираетесь позвать ФБР? – поинтересовалась она.

– Мы с ними посоветуемся. – «Боже, снова семнадцать лет, – подумал он, затем тут же: ох-ох, нет, спасибо». – Следующий раз, когда решите уединиться, поищите другое место.

Она очаровательно вспыхнула. Ночной ветер набросил волосы на ее простодушное лицо. – Мы только разговаривали, шериф.

«Рассказывай сказки». – Как бы там ни было. Идите домой.

Он смотрел, как они удалялись среди надгробных камней и досок, по влажной, липкой грязи и пучкам травы. Прижавшись друг к другу, они шли, уже возбужденно перешептываясь. Салли взвизгнула и захихикала, и последний раз взглянула через плечо на Кэма. «Дети, – подумал он, дернув головой, когда ветер ударил по непрочной кровле на крыше старой церкви. – Ни черта не знают о том, что вокруг творится».

– Мне понадобятся снимки, Бад. Сегодня. И лучше мы огородим место веревкой и поставим пару табличек. Если мы вернемся утром, то уже все в городе будут знать об этом.

– Не могу понять, откуда грабители могил могут быть в Эммитсборо. – Бад прищурился, стараясь принять официальный вид. Кладбище было дерьмовым местом, но, с другой стороны, это было самое интересное происшествие с тех пор, как Билли Рирдон угнал пикап своего отца и уехал развлекаться за город с пышногрудой девушкой Глэдхилл и шестью банками пива «Миллер». – Больше похоже на вандалов. Группа ребят с плохим чувством юмора.

– Очень похоже, – пробормотал Кэм, но он снова присел у могилы, когда Бад отправился в патрульную машину за фотоаппаратом. Это не было похоже на вандалов. Где надписи краской, бессмысленные разрушения?

Могила была выкопана аккуратно. И лишь только одна эта маленькая могила была осквернена.

И куда, черт побери, делась земля? Вокруг ямы не было ни одной кучки. Значит ее увезли. Ради всего Святого, какой прок в двух тачках земли и старой могиле?

Сова снова прокричала, затем расправила крылья и стала парить над церковным двором. Кэм вздрогнул, когда тень коснулась его спины.

Поскольку на следующий день была суббота, Кэм поехал в город и припарковал машину возле закусочной «У Марты», места, куда издавна заходили пообедать и пообщаться жители Эммитсборо. С тех пор, как он вернулся в родной город шерифом, у него вошло в привычку проводить субботние утра там, за кофе и пирожками.

Работа редко мешала исполнению ритуала. Обычно, он мог в субботу скоротать время с восьми до десяти за двумя или тремя чашечками кофе. Он болтал с официантками и завсегдатаями, слушал Лорретту Линн или Рэнди Трэйвиса по скрипучему музыкальному аппарату в углу, просматривал заголовки «Херальд Мэйл» и внимательно вчитывался в спортивный раздел. Здесь витал приятный аромат жареных сосисок и бекона, звон посуды, ворчание стариков за стойкой, судачивших об экономике.

В Эммитсборо штат Мэриленд жизнь шла медленно и спокойно. Может быть поэтому он и вернулся.

Городу с населением две тысячи человек, включая отдаленные фермы и дома в горах, потребовалось еще пять лет, со времен юности Кэма, прежде чем удалось переделать отстойные ямы в очистные сооружения. Все это было важными событиями для Эммитсборо, где в парке, рядом с площадью на пересечении Мэйн и Поплар с восхода и до захода ежедневно развевался флаг.

Это был тихий, чистый городок, основанный в 1782 году Самюэлем Кью Эммитом. Расположившись в долине, он был окружен массивными горами и холмистыми фермерскими угодиями. С трех сторон его окружали поля кормовых трав, люцерны и кукурузы. С четвертой стороны были Допперские леса, названные так, потому, что они примыкали к ферме Допперов. Леса были дремучие, они занимали более двухсот акров. Морозным ноябрьским днем 1958 года старший сын Джерома Доппера, Доппер Младший, прогулял школу и направился в эти леса со своим ружьем 30 калибра через плечо, надеясь повстречать оленя с ветвистыми рогами.

Его нашли на следующее утро рядом со скользким берегом ручья. Большая часть его головы отсутствовала. Казалось, будто Доппер Младший пренебрег осторожностью и, поехав по скользкой поверхности, выстрелил и попал не в оленя, а в Вечное Царство.

С тех пор, детям доставляло удовольствие пугать друг друга у костра историями о безголовом и шатающемся из стороны в сторону призраке Младшего Доппера, вечно охотящегося в Допперских лесах.

Ручей Антиетам разрезал южное пастбище Допперов, прорубал себе дорогу сквозь леса, где последний раз поскользнулся Доппер Младший, и устремлялся в город. После хорошего дождя он шумно бурлил под каменным мостом на Гофер Хоул Лэйн.

В полумиле от города он расширялся, вырезая грубую окружность из скал и деревьев. Вода там двигалась спокойно и медленно, позволяя солнечному свету играть на ней сквозь летнюю листву. Рыбак мог найти себе удобный камень и забросить леску, и если он не был пьян и глуп, мог вернуться домой с форелью на ужин.

За рыболовной запрудой земля начинала неровно подниматься вверх. Там, на втором перевале, была известняковая каменоломня, где Кэм проработал два потных, надрывных лета. Жаркими ночами ребята приезжали туда, как правило обпившись пива или после косяка, и ныряли со скал в глубокую, неподвижную воду. В семьдесят восьмом, после того, как трое утонули, каменоломню обнесли забором и поставили пост. Ребята по-прежнему продолжали нырять в каменоломню жаркими ночами. Им лишь приходилось для начала перелезть через забор.

Эммитсборо находился довольно далеко от связывающего штаты шоссе, и поэтому там не было особенного движения, а поскольку от него до Вашингтона было два часа езды, то его никогда не расценивали как один из спальных районов столицы. Перемен было немного и случались они редко, что вполне устраивало жителей.

Город мог похвастаться магазином скобяных товаров, четырьмя церквями, постом американского Легиона и несколькими антикварными магазинами. Был там рынок, которым владела одна семья в четырех поколениях, и станция обслуживания, побывавшая в стольких руках, что Кэм не мог сосчитать. Отделение библиотеки графства располагалось на площади и работало два дня в неделю и по утрам в субботу. Был в городе свой шериф, двое его помощников, мэр и городской совет.

Летом на деревьях было много листвы и, если прогуливаться в тени, то скорее можно почувствовать запах свежескошенной травы, чем выхлопных газов. Люди гордились своими домами, и в крошечных двориках можно было обнаружить цветники и огородики.

С приходом осени окружающие горы взрывались красками и по улицам распространялся запах горящей древесины и мокрых листьев.

Зимой город напоминал открытку с картинкой «Жизнь прекрасна», когда снег облегал каменные стены, а Рождественские огоньки горели неделями.

С точки зрения полицейского, это была не жизнь, а малина. Редкое хулиганство – дети бьют и забираются в окна – нарушение правил дорожного движения, раз в неделю происходят стычки разбушевавшихся пьяных или семейные ссоры. За те годы, что он снова был в родном городе, Кэму пришлось иметь дело с одним нападением с нанесением увечий, мелким воровством, несколькими случаями намеренной порчи имущества, редкими драками в баре и многочисленными случаями управления машиной в нетрезвом состоянии.

Этого не хватило бы на одну ночь в Вашингтоне, где он был полицейским больше семи лет.

Когда он принял решение сложить полномочия в Вашингтоне и вернуться в Эммитсборо, его коллеги говорили ему, что через полгода он вернется, взвыв от скуки. Он слыл настоящим полицейским с– улицы, потому что мог сохранять ледяное спокойствие и не взрываться, привык, даже приспособился к встречам с наркоманами и торговцами наркотиков.

И ему это нравилось, нравилось ходить по острию ножа, патрулировать улицы, рыться в человеческих отбросах. Он стал детективом – стремление, тайно хранимое им с того дня, как он примкнул к полиции. И он оставался на улицах, потому что там чувствовал себя, как дома, потому что там ему было хорошо.

Но вот, однажды летним днем, они с напарником преследовали двадцатилетнего мелкого торговца наркотиков с его кричавшим заложником в полуразвалившемся здании на Юго-Востоке.

Все изменилось.

– Кэмэрон? – Рука на плече Кэма прервала его воспоминания. Он посмотрел на мэра Эммитсборо.

– Мистер Атертон.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – Коротко улыбнувшись, Джэймс Атертон втиснул свое длинное, тонкое тело на виниловый стул рядом с Кэмом. Это был ангельский человек, с костлявым, немного меланхолическим лицом и бледно-голубыми глазами – Он напоминал подъемный кран – бледная, веснушчатая кожа, песочные волосы, длинная шея, длинные руки и ноги.

Из кармана его спортивной куртки торчала шариковая ручка и очки для чтения в тонкой оправе. Он всегда носил спортивные куртки и черные блестящие башмаки на шнуровке. Кэм не мог вспомнить Атертона в теннисных туфлях, джинсах или шортах. Ему было пятьдесят два, он преподавал в школе и служил обществу. Он был мэром Эммитсборо, эта работа едва ли могла занять все его время, когда Кэм был еще подростком. Такое положение вещей прекрасно подходило Атертону и городу.

– Кофе? – поинтересовался Кэм и автоматически позвал официантку, хотя она уже направлялась к ним с подносом в руках.

– Спасибо, Элис,—поблагодарил Атертон, когда она налила.

– Принести вам чего-нибудь на завтрак, мэр?

– Нет, я уже завтракал. – Но тут же взглянул на десертную тарелку около кассы. – Эти пончики –свежие?

– Сегодняшние.

Он слегка вздохнул, наливая сливки и насыпая в кофе две полные ложки сахара. – Едва ли у вас есть с яблочной начинкой – посыпанные корицей?

– Один есть, на нем ваше имя, – Элис подмигнула ему и отправилась за пончиком.

– Нет сил, – сказал Атертон, сделав первый глоточек кофе. – Между нами говоря, моя жена беспокоится, что я ем как лошадь и не толстею.

– Как поживает миссис Атертон?

– Мин в порядке. Сегодня устраивает ярмарку в средней школе. Чтобы собрать деньги на новую форму для оркестра. – После того, как Элис поставила перед ним пончик, Атертон взял вилку с ножом. Салфетка аккуратно лежала у него на коленях.

Кэм улыбнулся. Ни один кусок яблока не оставит пятна на мэре. Аккуратность Атертона была постоянна, как восход солнца.

– Я слышал у вас прошлой ночью было необычное происшествие?

– Отвратительное. – У Кэма до сих пор стояла перед глазами темная, зияющая могила. Он взял остывающий кофе. – Мы все вчера сфотографировали и оградили место веревкой. Я рано утром туда заехал. Земля твердая и сухая. Никаких следов. Там чисто, как в операционной.

– Может ребята слишком рано занялись проказами, – готовясь к Хэлоуину?

– Я сначала так и подумал, – отметил Кэм. – Но на них это не похоже. Ребята обычно не так аккуратны.

– Это не хорошо и не приятно. – Атертон ел пончик маленькими кусками, разжевывая и глотая перед тем, как говорить. – В таком городе, как наш, нам не нужна такая ерунда. Хорошо, конечно, что это была старая могила и поблизости нет родственников, кого это могло бы ранить. – Атертон положил вилку, вытер пальцы о салфетку, затем взял чашку. – Через несколько дней разговоры утихнут и люди забудут. Но мне бы не хотелось, чтобы подобное повторилось. – Он улыбнулся, так же, как он улыбался, когда отстающему студенту удавалось получить хорошую оценку. – Я знаю, что вы со всей ответственностью во всем разберетесь, Кэмэрон. Просто дайте мне знать, если я могу чем-нибудь помочь.

– Так и сделаю.

Вытащив бумажник, Атертон извлек две хрустящие, неизмятые бумажки по одному доллару, затем подсунул их уголками под пустую тарелку. – Я пошел. Надо показаться на ярмарке.

Кэм посмотрел, как он вышел на улицу, обменялся приветствиями с несколькими прохожими и пошел вниз по Мэйн.

Остаток дня Кэм провел за бумагами и обычным патрулированием. Но перед заходом он снова отправился на кладбище. Около получаса он там стоял, всматриваясь в пустую, маленькую могилу.

Карли Джеймисон было пятнадцать лет, и она ненавидела весь свет. Первым объектом ее отвращения были родители. Они не понимали, что значит быть молодым. Они были такие скучные, живя в дурацком доме в дурацком Харрисбурге, штат Пенсильвания. «Старички Мардж и Фред», – подумала она, фыркнув, поправляя рюкзак и шагая задом наперед, небрежно выставив руку с поднятым большим пальцем, вдоль обочины Южного Шоссе номер 15.

Почему ты не носишь красивые вещи, как сестра? Почему ты не учишься и не получаешь хорошие оценки, как сестра? Почему ты не убираешь в комнате, как сестра?

К черту! К черту! К черту!

Сестру она тоже ненавидела, идеальная Дженифер с ее святошеским отношением к жизни и детской одеждой. Дженифер была отличницей, уезжавшей в вонючий Гарвард на вонючую стипендию, учиться вонючей медицине.

Ее высокие кроссовки «Конверсн» хрустели по гравию, а она шла и представляла себе куклу со светлыми волосами, идеальными прядями, облегавшими идеальное сердцеобразное лицо. Детские голубые глаза смотрели моргая, и на пухлом, умильном ротике играла улыбка превосходства.

– Привет, меня зовут Дженифер, – скажет кукла, стоит дернуть ее за веревку. – Я идеал. Я делаю все, что мне говорят, и делаю это отлично.

Затем Карли представила, как она сбрасывает куклу с высокого здания и наблюдает за тем, как ее идеальное лицо разбивается вдребезги об асфальт.

Черт, ей не хотелось быть такой, как Дженифер. Порывшись в кармане облегающих джине, она извлекла смятую пачку «Мальборо». «Одна сигарета осталась», – с отвращением подумала она. Ну что же, у нее с собой сто пятьдесят долларов и где-нибудь по дороге должен быть магазин.

Она прикурила сигарету одноразовой красной зажигалкой «Бик» – она даже расписывалась красным цветом – запихнула зажигалку обратно в карман и беззаботно отбросила в сторону пустую пачку. Она провожала равнодушным взглядом проносившиеся мимо нее машины. Пока что ей везло с попутными машинами, а поскольку день был безоблачный и приятно свежий, то она была не прочь пройтись.

Она будет добираться на попутках до самой Флориды, до Форт Лодердэйл, куда ее вонючие родители запретили ей поехать на весенние каникулы. Она слишком маленькая. Она всегда, в зависимости от настроения родителей, для чего угодно, была или слишком маленькая или слишком взрослая.

«Бог ты мой, они ничего не знают», – подумала она, качая головой так, что ее растрепанные рыжие волосы упали на лицо. Три сережки в ее левом ухе яростно затряслись.

На ней была надета хлопчатая куртка, почти целиком покрытая значками и булавками и красная майка с изображением группы «Бон Джови» на всю грудь.

Ее облегающие джинсы были на свободный манер разрезаны на коленках. На одной руке плясал десяток тонких браслетов. На другой красовались две пары часов «Суотч».

Она была ростом пять футов четыре дюйма и весила сто десять фунтов. Карли гордилась своим телом, которое действительно стало расцветать год назад. Ей нравилось демонстрировать его в облегающей одежде, что заставляло негодовать и злиться ее родителей. Но ей это доставляло удовольствие. В особенности, поскольку Дженифер была худой и плоскогрудой, Карли расценивала как основную победу то, что ей удалось хоть чем-то обойти сестру, хотя бы в размере груди.

Они считали, что она живет активной сексуальной жизнью, именно с Джастином Марксом, и наблюдали за ней, как вурдалаки. Так и ожидая ее неожиданного появления со словами, вот, я и беременна. «Сексуально активная», подумала она и фыркнула. Именно так они любили выражаться, чтобы показать, что им все известно.

Ну, пока что она не позволяла Джастину это сделать – хоть он и хотел. Просто она еще не была готова к серьезному. Может быть, добравшись до Флориды, она передумает.

Повернувшись, чтобы какое-то время пройти нормально, она надела выписанные ей темные очки. Она ненавидела свою близорукость и до последнего времени соглашалась носить только очки с затемнением. С тех пор, как она потеряла две пары контактных линз, ее родители отвергли идею купить еще одни.

«Ну и что, она сама себе их купит», – подумала Карли. – Она найдет работу во Флориде и никогда в жизни больше не вернется в вонючую Пенсильванию. Она купит линзы фирмы «Дюрасофт», которые превратят ее дурацкие светло-карие глаза в небесно голубые. Интересно, начали они уже искать ее. Наверное нет. В любом случае, какая им разница?» У них была великая Дженифер. Глаза ее намокли, и она с яростью подавила слезы. Неважно. Черт с ними со всеми.

К черту. К черту. К черту.

Они подумают, что она в школе до опупения замучена историей Соединенных Штатов. Кому какое дело, что старые пердуны подписали Декларацию независимости? Сегодня она подписывала собственную. Ей больше не придется сидеть на уроках или слушать лекции о том, как надо убирать комнату, или делать тише музыку, или не носить много косметики.

– Что с тобой, Карли? – всегда спрашивала ее мама.

– Почему ты себя так ведешь? Я не понимаю тебя.

Естественно, не понимает. Никто не понимает.

Она развернулась снова, выставив большой палец. Но радости в ней поубавилось. Она была в пути четыре часа, и ее решительный протест быстро сменялся жалостью к себе. Когда мимо прожужжал трактор с прицепом, бросая ей в лицо комья грязи, она на мгновение решила пересечь асфальт и двинуться на север, обратно к дому.

«Нет уж, к черту», – подумала она, распрямив ссутулившиеся плечи. Назад она не вернется. Пусть они ее поищут. Ей так хотелось, чтобы они ее искали.

Слегка вздохнув, она сошла с гравия на травяной откос, где была тень, и села там. За забором из ржавой сетки лениво паслись коровы. В ее рюкзаке, вместе с бикини, бумажником «Левис», ярко-розовыми шортами и еще одной майкой, было два пирожных «Хоустесс». Она съела оба, слизывая шоколад и облизывая пальцы, разглядывая уставившихся на нее коров.

Она жалела, что не догадалась засунуть в рюкзак пару банок «Кока-Колы». Как только она доберется до какого-нибудь городишки, она купит ее и еще «Мальборо». Взглянув на часы, она обнаружила, что как раз наступил полдень. В школьном кафетерии сейчас будет людно и шумно. Ей было интересно, что подумают другие ребята, когда узнают, что она добралась на попутках до самой Флориды. Да, они позеленеют. Это, наверное самое клевое, что она когда-либо делала. Вот тогда они действительно станут обращать внимание на нее. Все обратят внимание.

Она ненадолго вздремнула и проснулась озябшей и усталой. Надев рюкзак, она снова выбралась на обочину дороги и выставила большой палец.

Боже, она умирала от жажды. Крошки от пирожных, казалось, превратились в хрустальную пыль в ее горле. И ей захотелось еще сигарету. Ее дух немного окреп, когда она миновала дорожный знак:

Эммитсборо 8 миль.

Похоже на Хиксборо, но если там продают «Кока-колу Клэссик» и «Мальборо», то ей все равно.

Она очень обрадовалась, когда меньше чем через десять минут замедлил ход и остановился пикап. Зазвенев браслетами и сережками она поспешила к пассажирской двери. Парень в машине напоминал фермера. У него были большие руки с толстыми пальцами, а на голове была бейсбольная кепка с рекламой магазина сельскохозяйственных товаров. Грузовичок приятно пах сеном и животными.

– Спасибо, мистер. – Она влезла в кабину грузовичка. – Куда ты едешь?

– На юг, – ответила она. – Во Флориду.

– Далекий путь. – Он вскользь посмотрел на ее рюкзачок перед тем как выехать на дорогу снова.

– Да. – Она пожала плечами. – Ну и что?

– Едешь к родственникам?

– Нет. Просто еду. – Она вызывающе посмотрела на него, но он улыбался.

– Да, я знаю, как это бывает. Я тебя смогу отвезти только до семидесятой, но мне надо будет заехать в одно место.

– Вот это здорово. – Довольная собой, Карли откинулась на сиденье.

Глубоко в лесу, глубокой ночью холодно и чисто прозвучал колокол. Луна взошла высоко в черном небе, и круг из тринадцати пел. Они распевали песню смерти.

Алтарь дергался и корчился. В глазах у нее все расплывалось, поскольку они сняли с нее очки и вкололи что-то, когда связывали. Казалось, что сознание плавает вверх и вниз. Но глубоко внутри скрывался леденящих страх.

Она понимала, что обнажена, ее руки и ноги широко раздвинуты и привязаны. Но она не знала, где она, и ее шаткое сознание не могло четко ответить, как она туда попала.

«Человек в грузовичке, – думала она, напрягаясь. – Он подобрал ее. Это был фермер. Разве не так? Они заехали к нему на ферму. В этом она была почти уверена. Затем он повернул ее к себе. Она сопротивлялась, но он был сильный, страшно сильный. Потом он ее чем-то ударил».

Затем все расплывалось. Привязанная в темном месте. Давно она тут? Час, день? Люди подходят, говорят шепотом. Укол шприца в руку.

Она снова на улице. Она видела луну и звезды. Она чувствовала дым. Он обволакивал ее голову также, как и серебряный удар колокола. И пение. Она не могла разобрать слова, наверное иностранные. Она не могла уловить смысл.

Она немного всхлипнула, желая увидеть мать.

Она повернула голову и увидела фигуры в черных одеяниях. У них были звериные головы как в фильмах ужасов. Или это сон. «Это сон, – пообещала она себе и глаза ее обожгло слезами. Она проснется. Ее мама вот-вот войдет и разбудит ее, чтобы идти в школу и все исчезнет.

Это наверняка сон. Она знала, что не бывает созданий с человеческими фигурами и звериными головами. Чудовища существуют только в фильмах и прочей ерунде, вроде того, что они с Шэри Мюррэй брали на прокат, когда ночевали вместе».

Тот, с козлиной головой, поставил серебряную чашу между ее грудей. Мутная от наркотиков она удивилась, как она на самом деле может чувствовать холод металла на теле. Разве можно ощущать вещи во сне?

Он поднял руку, и его голос гулко отозвался в ее голове. Он установил свечу между ее бедер. Она начала отчаянно кричать, испугавшись, что это не сон. Все по-прежнему было видно то четко, то расплывалось, и казалось, что звуки доносятся издалека. Слышны были крики и стенания, и причитания, чересчур человеческие звуки доносились из этих звериных голов.

Она сбросила чашу, разлив содержимое по телу. Оно пахло как кровь. Она захныкала. Он трогал ее, рисовал на ее теле знаки красной жидкостью. Она видела блеск его глаз в козьей голове по мере того, как он, своими совсем человеческими руками, начал делать с ней то, что, как предупреждала мама, может случиться, если ездить на попутных машинах и заигрывать с мальчиками.

Даже сквозь стыд, она чувствовала, как горячая жидкость разливается у нее в животе.

Затем они обнажились, под плащами были мужчины с головами козлов, волков и ящериц. Не успел он на нее взгромоздиться, весь напряженный я готовый, она поняла, что ее изнасилуют. С первым толчком она закричала. И звук пустой и насмешливый разлетелся эхом в деревьях.

Они сосали ее покрытую кровью грудь, издавая жуткие чавкающие звуки, лапали и причмокивали. Она пыталась отпихиваться и слабо сопротивляться, когда ее безжалостно насиловали в рот. Завывая и причитая, они щипали и кололи, и закачивали в нее.

Они были безумны, все они, танцуя и подпрыгивая, и завывая во время того, как каждый из них по очереди насиловал ее. Бессердечные, безразличные даже тогда, когда ее крики перешли во всхлипывания, а всхлипы в бессмысленное мяукание.

Она спряталась в какое-то глубокое, потайное место, где она могла укрыться от боли и страха. Спрятавшись там, она не увидела ножа.

ГЛАВА 3

Галерея была набита народом. Через час после открытия выставки Клер, люди наводнили просторное, трехэтажное помещение. «И не просто люди, – думала Клер, попивая шампанское, – а Люди». Заглавное «Л» указывало на тех, кто расширил сердце Анжи до размеров Канзаса. Представители делового мира, мира искусства, театра, самые талантливые и знаменитые. От Мадонны до мэра, все пришли посмотреть, обсудить, и, возможно, купить.

Повсюду шныряли репортеры, проглатывая канапе и французское шампанское. Старая программа «Отдых сегодня вечером» послала съемочную бригаду, которая даже сейчас вела репортаж на фоне трехфутовой работы Клер из железа и бронзы под названием «Возвращение власти». Они назвали ее противоречивой, из-за вопиющей сексуальности и явного феминизма, воплощенного в образе трех нагих женщин, вооруженных копьем, луком и пикой, собравшихся вокруг коленопреклоненного мужчины.

Для Клер это было всего лишь выражением собственных переживаний после развода, когда она металась в поисках оружия, чтобы отомстить, и так его и не нашла.

Представители журнала «Музеи и искусство» обсуждали небольшую медную работу, бросая такими словами, как «эзотерическая» и «стратифицированная».

Большего успеха добиться было нельзя.

Так почему же она так расстроена?

Ну да, свою задачу она выполнила, улыбаясь и болтая до тех пор, пока ей не показалось, что ее лицо треснет как ветхий мрамор. Она даже надела выбранное для нее Анжи платье. Узкая и блестящая черная парас глубоким и широким вырезом в виде латинской буквы «Y» на спине и юбкой, настолько тесной, что она была вынуждена ходить, как несчастные китайские женщины, когда было модно перевязывать ноги. Она совершенно распустила волосы и добавила из прихоти немного грубых медных украшений собственного изготовления.

Она понимала, что выглядит артистично и сексуально, но сейчас ей было не до этого.

Она переживала ощущение, думала Клер, сбитой с толку провинциалки. Элли чувствовала себя также, была уверена Клер, когда ее домик приземлился посреди Изумрудного царства. И также как Элли, ее одолело глубокое и непреодолимое желание вернуться домой. Назад к самому дому.

Клер старалась стряхнуть это чувство, попивая шампанское и говоря себе, что это воплощение мечты всей ее жизни. Она тяжело работала для выставки, также как Анжи и Жан-Поль тяжело работали, чтобы создать атмосферу для восприятия искусства и потратили на это уйму денег.

Галерея была элегантна, идеальная декорация для красивых людей, пришедших сюда. Она была выкрашена в ослепительно белый цвет. На второй, затем на третий этаж можно было подняться по эскалатору. Все было открытым, изогнутым и воздушным. С высокого потолка свисали две модернистские хрустальные люстры. Каждая ее работа была тщательно освещена. Вокруг них сгрудились люди в бриллиантах и стильной одежде.

Помещения благоухали дорогими запахами, соперничавшими друг с другом, пока все они не смешались в один необыкновенный аромат. Аромат богатства.

– Клер, дорогая. – Тина Янгерс, искусствовед, которую Клер знала и не выносила, помахала ей издали. Она напоминала маленькую фею с тонкими светлыми волосами и острыми зелеными глазами. Несмотря на пятидесятилетний возраст, хирургические фокусы позволили ей зависнуть на ложной отметке сорока с небольшим.

На ней был цветочной раскраски блеклый кафтан, доходивший до лодыжек. Ее окружал ядовитый аромат «Пуазона». «Вполне подходящий запах», – подумала Клер, поскольку зачастую статьи Тины были смертоносны. Она могла одним поднятием платиновой брови расплющить, как жука достоинство художника. Ни для кого не было секретом, что так она поступала зачастую, ради острого ощущения власти, которое она при этом получала. Она, не дотронувшись, обозначила поцелуй на щеке Клер, затем крепко схватила ее за руки.

– Вы превзошли себя, не так ли?

Клер улыбнулась и обозвала себя циничной лицемеркой.

– Разве?

–Не скромничайте – это скучно. Здесь всем очевидно, что вы будете лучшим художником девяностых. Женщиной художником. – Она затрясла головой и разразилась звонким смехом для съемочной бригады. – Мне приятно говорить, что я одной из первых обнаружила это на вашей первой выставке.

В своему обзоре по горячим следам она рассчитывала упомянуть о бесчисленных похвалах, приглашениях и бесплатных путешествиях. Это – бизнес. Клер почти явственно слышала голос Анжи. – Мы все играем.

– Спасибо за поддержку, Тина.

– Не стоит. Я поддерживаю только лучших. Если работа бездарная, я первая говорю об этом. – Она улыбнулась, обнажив маленькие, кошачьи зубки. – Как на выставке бедного Крейга в прошлом месяце. Ничтожные работы, бесконечная скука, ни капельки оригинальности. Но это…– Она простерла руку в кольцах в сторону скульптуры из белого мрамора. Это была голова волка, вывшего на луну, с острыми и блестящими клыками. Его плечи, точный намек на них, были, без сомнения, человеческими. – В этом сила.

Клер взглянула на работу. Это была одна из ее работ-кошмаров, навеянных собственными страшными снами. Внезапно вздрогнув, она повернулась к ней спиной. «Продолжай играть», – приказала она себе, затем залпом допила остатки вина в бокале, перед тем как отставить его в сторону.

Всю свою жизнь она не могла понять, почему вино и комплименты заставляли ее напрягаться. – Спасибо, Тина. Анжи будет дышать гораздо легче, когда я передам ваше мнение.

– О, я сама ей скажу, не бойтесь. – Она прикоснулась пальцем к запястью Клер. – Мне бы хотелось поговорить с вами в менее беспокойное время о том, чтобы обратиться с речью к моей группе поклонников искусства.

– Конечно, – ответила Клер, хотя она ненавидела общественные выступления даже больше, чем интервью. – Позвоните мне. – «Может быть, у меня к тому времени изменится номер».

– Не сомневайтесь, позвоню. Поздравляю, Клер. Клер сделала шаг назад, намереваясь улизнуть в личный кабинет Анжи, чтобы минутку побыть в одиночестве. Она с силой натолкнулась на кого-то спиной.

– Ой, простите, – начала было она, повернувшись. – Здесь так тесно… Блейр! – С первым искренним чувством за весь вечер она обняла его. – Ты пришел! Я боялась, что ты не сможешь.

– Не смогу придти на модную вечеринку моей сестры?

– Это выставка.

– Да. – Он обвел взглядом комнату. – Кто бы говорил?

– Слава богу, ты здесь. – Она схватила его руку. – Пошли со мной. И что бы ни произошло, не оборачивайся.

– Эй, – воскликнул он, когда она потянула его в сторону, – шампанское там.

– Я тебе ящик куплю. – Не обратив внимания на предоставленный в ее распоряжение лимузин, она потащила его по улице. Пройдя четыре дома, она зашла в кулинарию, вдохнув запах телятины, маринадов и чеснока.

– Слава тебе Господи, – пробормотала Клер и бросилась к прилавку, чтобы посмотреть выбор картофельных салатов, маринованных яиц, копченой осетрины и блинчиков.

Спустя десять минут они сидели за столом, накрытым истертой клеенкой, и ели толсто нарезанные сэндвичи из черного хлеба с грудинкой и швейцарским сыром.

– Я купил костюм и заказал такси, для того чтобы оказаться в кулинарии и есть кошерные маринады и холодное мясо?

– Мы можем вернуться, если хочешь, – сказала Клер с набитым ртом. – Мне нужно было вырваться на минутку.

– Это твоя выставка, – напомнил он.

– Да. Но кого выставляют, мои скульптуры или меня?

– Ладно, малышка. – Откинувшись на стуле, он откусил хрустящий картофель.

– В чем дело?

Какое-то время она молчала, обдумывая. Она не понимала насколько ей нужно скрыться, до тех пор, пока не увидела Блейра, он стоял, такой неподдельный и внушительный среди блестящих нарядов и побрякушек.

Он был немного выше ее. Его светлые волосы с годами потемнели, обретя глубокий рыжеватый оттенок, и он зачесывал их прямо назад. Многим женщинам он напоминал молодого Роберта Редфорда, что заставляло его постоянно смущаться. Блэйр понимал неприятное ощущение, испытываемое многими красивыми женщинами, когда их расценивали, в качестве безмозглых объектов страсти.

Ему удалось, несмотря на то, что он выглядел наивно, несерьезно и на пять лет моложе своего возраста, пробиться по журналистской лестнице. Он был политическим обозревателем «Вашингтон Пост».

Клер знала, что он разумный, логичный и земной человек, прямая противоположность ей самой. Но не было никого, с кем ей было легче делиться самыми сокровенными мыслями.

– Как мама?

Блейр отпил лимонад. Он знал, что его близняшка будет ходить вокруг да около своих проблем, пока не почувствует себя готовой к разговору.

– Хорошо. Я недавно получил открытку из Мадрида. А ты не получала?

– Да, – Клер принялась за сэндвич. – Кажется, они с Джерри проводят лучшее время в их жизни.

– Медовый месяц, это всегда приятно. – Он подался вперед и коснулся ее руки. – Джерри ей нужен, Клер. Она любит его и заслуживает немного счастья.

– Я знаю. Знаю. – Чувствуя нетерпение, она отодвинула тарелку и достала сигарету. Последнее время ее аппетит менялся также быстро, как и настроение. – Умом я это понимаю. Она много работала после папы – после его смерти, чтобы сохранить семью, чтобы дело не пропало. И чтобы не лишиться рассудка, наверное. Я все г»то знаю, – повторяла она, потирая лоб. – Я знаю.

– Но?

Она покачала головой. – Джерри хороший парень. Он мне нравится, правда. Он веселый, умный и, очевидно, безумно любит маму. И мы не дети, которым кажется, что он пытается занять папино место.

– Но?

– Меня не покидает чувство, что он занимает папино место. – Она рассмеялась и глубоко затянулась сигаретой. – Это не то, или не совсем то. Боже, Блэйр, кажется мы идем в разные стороны, так мы далеки друг от друга. Мама на несколько недель уехала в Европу на медовый месяц, ты в Вашинтоне, я здесь. Я все думаю о том, как было до того, как мы потеряли папу..

– Это было давно.

– Я знаю, Боже, я знаю. – Свободной рукой она начала комкать салфетку. Она не была уверена, что сможет подобрать слова. Зачастую было легче выражать эмоции при помощи стали и сплавов. – Дело в том, что… ну, даже после… когда нас осталось только трое…– Она на мгновение закрыла глаза. – Было трудно – потрясение от случившегося, потом все эти взятки и тайные договоренности, и нелегальные сделки для торгового центра. Мы были прекрасной веселой семьей, и в следующее мгновение папа умер и мы оказались на грани скандала. Но мы так крепко держались, может быть слишком крепко, затем раз – и мы все порознь.

– Достаточно набрать номер, Клер. Час на самолете.

– Да. Не знаю в чем дело, Блэйр. Все шло отлично. У меня отличная работа. Мне нравится, что я делаю, мне нравится моя жизнь. И вдруг… снова этот сон.

– Ой. – Он опять взял ее руку, на этот раз не отпуская. – Прости. Хочешь поговорить об этом?

– О сне? – Дерганным движением она воткнула сигарету в безвкусную железную пепельницу. Детали она не обсуждала никогда, даже с ним. – Да, все то же самое. Ужасно, когда это случается, но затем он исчезает. Только в этот раз я– не смогла выйти из этого состояния. Я работала, но сердце у меня к работе не лежит, и это заметно. Я все думаю о папе, и о доме, и, Боже, о маленьком черном пуделе миссис Нигли. Французская булка и обед «У Марты» после воскресной службы. – Она сделала глубокий вдох. – Блэйр, мне кажется, я хочу домой.

– Домой? В Эммитсборо?

– Да. Слушай, я знаю, ты говорил, что в самом разгаре переговоры с новыми владельцами дома, но ты можешь подождать. Мама не будет волноваться.

– Да, конечно не будет. – Он видел ее напряжение, чувствовал его в бесконечных движениях ее руки. – Клер, Эммитсборо далеко от Нью-Йорка. Я не имею в виду расстояние в милях.

– Один раз я уже проделала это путь.

– Оттуда сюда. Путешествие обратно выглядит совершенно иначе. Ты там не была уже…

– Девять лет, – сказала она ему. – Почти десять. Наверное тогда было легче, просто уехать, после того, как мы поступили в колледж. Потом, когда мама решила переехать в Вирджинию, не было особых причин возвращаться. – Она отломила край сэндвича, который ела в большей степени, чтобы успокоить нервы, чем от голода. – Но, по крайней мере, она пеклась о доме. Это хорошее вложение. Без закладных, небольшие налоги. Арендная плата…

– Ты правда веришь, что это единственная причина, почему она его не продала? Из-за арендной платы?

Блэйр посмотрел на ее сомкнутые руки. Ему хотелось сказать ей да, чтобы она могла обрести спокойствие в будущем, вместо того, чтобы искать его в прошлом. Его раны затянулись, но они могли неожиданно открыться, напоминая о бесчестии отца и болезненном осознании действительности самим Блэйром.

– Нет. Там остались воспоминания, по большей части хорошие. Я уверен, что все мы чувствуем привязанность к дому.

– Ты чувствуешь? – тихо спросила она. Их глаза встретились. В них было понимание и отзвуки боли. – Я его не забыл, если ты это имеешь в виду.

– Или не простил?

– Я сжился с этим, – кратко объяснил он. – Мы все сжились.

– Я хочу домой, Блэйр. Хоть я до конца и не знаю почему, мне нужно домой.

Он не был уверен в этом, хотел поспорить с ней. Затем передернув плечами, сдался. – Слушай, дом пустой. Ты хоть завтра можешь туда въехать, но я не уверен, что стоит пускаться в страну воспоминаний, если тебе и без того плохо.

– Как ты и сказал, по большей части воспоминания хорошие. Может быть, пора вернуться к плохим.

– Все еще хочешь вылечиться?

Она немного улыбнулась. – И да, и нет. Меня по настоящему лечит работа и похоже, что здесь я больше работать не могу. Я хочу домой, Блэйр. Это единственное, в чем я уверена.

– Когда ты в последний раз сидела за рулем? – требовательно спросила Анжи.

Клер установила последний чемодан в багажник своей новой машины, захлопнула его и отошла. Этот автомобиль был произведением искусства.

– Что? – спросила она, заметив, то Анжи топает ножкой, на этот раз обутой в змеиную кожу цвета морской волны.

– Я спросила, когда ты последний раз водила машину?

– Ой, несколько лет назад. Она милая, правда? —

Клер с любовью похлопала по блестящему красному колпаку на колесе.

– Ну, конечно, она милашка. Там ведь пять скоростей? И спидометр доходит до ста шестидесяти. Ты за рулем два года не сидела, а потом идешь и покупаешь машину с характером?

– Я думаю, ты была бы больше довольна, если бы я себе купила неуклюжий старый пикап.

– Я буду довольна, если ты разгрузишь этого монстра и поднимешься наверх, где твое .место.

– Анжи, мы с тобой говорим об одном и том же уже неделю.

– И по-прежнему ничего не понятно. – Разозленная Анжи спускалась и поднималась на тротуар, инстинктивно избегая кошмара, если ее каблуки попадут в трещину. – Девочка, ты можешь легко забыть завязать шнурки, как же ты собираешься добраться на этом самолете до Мэриленда?

– А что я не сказала об автопилоте? – И когда Анжи не заметила юмора, Клер обняла ее за плечи и потрясла. – Перестань волноваться, слышишь? Я взрослая девочка. Следующие две недели я собираюсь провести в тихом городишке с двумя светофорами, где самое серьезное преступление совершается детьми, ворующими цветы из соседских садов.

– Ну и что ты будешь делать в таком месте?

– Работать.

– Ты можешь работать здесь! Боже правый, Клер, критики у тебя с руки едят после выставки. Ты можешь назначать свою цену. Если тебе надо отдохнуть, поезжай в круиз в Канкун или в Монто-Карло на несколько недель. Чем можно заниматься в Эммитсбурге?

– Боро. Эммитсборо. Мир, тишина, спокойствие… Ни одна из них не обратила внимание, когда таксист выскочил из своей машины и стал громко ругаться на другого водителя. – Мне нужна смена обстановки, Анжи. Все, над чем я работала последний месяц – это мусор.

– Чушь.

– Ты моя подруга, хорошая подруга, но еще и торгуешь искусством. Посмотри правде в глаза.

Анжи открыла рот, но под пристальным взглядом Клер лишь нетерпеливо вздохнула.

– Ну, что же, это откровенно, – пробормотала Клер.

– Если последние несколько недель ты делала не самые лучшие работы, то это только потому, что ты слишком торопишься. Все, что ты подготовила к выставке, было прекрасно. Тебе просто надо передохнуть.

– Может быть. Поверь мне, торопиться в Эммитсборо сложно. Это, – добавила она, выставив руку перед тем, как Анжи успела что-то сказать, – всего лишь в 5 часах езды. Вы с Жан-Полем сможете навестить меня, когда захотите.

Анжи отступила только потому, что знала, что спорить с Клер, когда она уже решила, было бесполезно.

– Позвони.

– Позвоню, напишу, буду жечь сигнальные костры. Теперь скажи, «До свидания»!

Анжи порылась в сознании в поисках последнего довода, но Клер просто стояла перед ней, улыбаясь, в потертых джинсах, ярко-желтых высоких ботинках, в пурпурном джемпере с огромным вопросительным знаком спереди. Слезы обожгли глаза Анжи, когда она протянула руки.

– Черт побери, мне будет тебя не хватать.

– Я знаю, мне тоже. – Она крепко обняла Анжи, вдыхая знакомый запах Шанель, который стал торговой маркой Анжи еще со времени их художественной школы. – Слушай, я не вступаю в Иностранный Легион. – Она начала огибать машину, затем остановилась и объявила. – Я забыла сумочку наверху. Не говори ни слова, – предупредила она, рванувшись к подъезду.

– Скорее всего, эта девочка повернет не там, где надо, и приедет в Айдахо, – пробормотала Анжи.

Через пять часов Клер на самом деле потерялась. Она понимала, что приехала в Пенсильванию – об этом говорили указатели. Но как она туда попала, когда ей надо было пробираться через Делавэр, она не могла сказать. Намереваясь использовать это обстоятельство, она остановилась у «Макдональдс» и, исследуя карту, перекусила большим сэндвичем с сыром, большой французской картошкой и кока-колой.

Она довольно точно определила, где находится, но как она туда заехала, оставалось тайной. В любом случае, теперь это был пройденный этап. Налегая на соленую политую кетчупом картошку, она определила маршрут. Ей только надо было попасть на петляющую голубую линию и двигаться до пересечения с красной, повернуть направо и ехать прямо. Конечно, она увеличила свое путешествие на несколько часов, но торопиться ей некуда. Оборудование подвезут на грузовике завтра. В самом худшем случае она может остановиться в удобно расположенном мотеле и со свежими силами выехать с утра.

Через полтора часа, по счастливой случайности, она оказалась на 81-ом шоссе, направляясь на юг. По этой дороге она ездила прежде с отцом, когда он проверял собственность на границе с Пенсильванией, и со всей семьей, когда они ездили на выходные к родственникам в Аллентаун. Рано или поздно дорога приведет ее в Хагер-стаун, а там, даже с ее чувством ориентации, она не заблудится.

Было приятно сидеть за рулем. Несмотря на то, что машина и вправду ехала самостоятельно. Ей нравилось, как она скользит по дороге и проскакивает повороты. Теперь, сидя за рулем, она удивлялась, как можно было жить так долго, не получая удовольствия от управления своим собственным кораблем.

Прекрасная аналогия для свадьбы и развода. Нет. Она покачала головой и глубоко вздохнула. Об этом она думать не будет.

Магнитофон был первоклассный, и она включила громкость на полную мощь. Было бы еще лучше убрать крышу, но багажник был забит вещами. С опущенными стеклами звучная музыка из классического репертуара «Пойнтер Систерз» вырывалась в воздух. Левой ногой она отстукивала ритм по полу.

Она уже чувствовала себя лучше, естественнее, надежнее. То, что солнце опускалось все ниже и тени становились длиннее, не волновало ее. Как бы там ни было, в воздухе носилась весна. Повсюду цвели бледно-желтые нарциссы и кизил. И она возвращалась домой.

На 81-ом Южном шоссе, на полпути между Карлайлом и Шиппенсбургом маленькая сверкающая машина дернулась, помедлила и заглохла намертво.

– Что за черт? – остолбенев, она сидела, слушая ревущую музыку. Глаза ее сузились, когда она заметила красную лампочку на щитке со значком бензоколонки. – Дерьмо.

В начале первого ночи она проехала последний поворот на Эммитсборо. Группа подростков на мотоциклах, которые остановились, глядя как она толкает плечом спортивный автомобиль на обочину, была под таким впечатлением от ее машины, что просто взмолились о том, чтобы она оказала им честь помочь достать ей галлон бензина.

Потом она, конечно, почувствовала себя обязанной позволить им посидеть, обсудить, попробовать машину. Воспоминания заставили ее улыбнуться. Ей хотелось думать, что, если бы на ее месте был уродливый человек в помятом «Форде», они и ему бы также помогли. Но она в этом сомневалась.

В любом случае, вместо пяти часов на ее путешествие ушло вдвое больше, и она устала. – Почти приехала, крошка, – пробормотала она машине. – Потом я залезу в спальный мешок и отключусь на восемь часов.

Проселочная дорога была темной и спасали ее только фары. Машин видно не было, так что она включила дальний свет. По обеим сторонам дороги виднелись поля. Тень от силосной башни, отсвет лунного света от алюминиевой крыши сарая. В открытые окна до нее доносилась песня сверчков и цикад, высокая симфония в свете полной луны. После целой, казалось, жизни в Нью-Йорке, деревенская стрекочущая тишина оглушала.

Она передернулась, затем сама рассмеялась. Безмятежность, это называется безмятежность. Она включила радио погромче.

Потом увидела указатель, тот же самый аккуратный щит, стоявший на обочине двухполосной сельской дороги с незапамятных времен:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЭММИТСБОРО

Основан в 1782 году

С нарастающим волнением она повернула налево, переехала каменный мост и стала повторять изгибы дороги, ведущей в город.

Ни уличных огней, ни несносных ламп, ни хулиганов, толпящихся на перекрестках. В свете луны и фар выступали темные здания – рынок, с пустыми стеклянными витринами, пустая автомобильная стоянка. «Скобяные товары Миллера», табличка, написанная свежей краской, жалюзи спущены. На другой стороне улицы стоял большой кирпичный дом, в котором сделали две квартиры, когда она была девочкой. В верхнем окне, за занавеской, горел тусклый желтый свет.

Дома, по большей части старые, были построены на почтительном расстоянии от дороги. Низкие каменные заборы и высокие тротуары. Позже, с захирением малого предпринимательства, появилось больше перестроенных квартир с бетонными или деревянными верандами и алюминиевыми козырьками.

И вот парк. Она почти явственно видела призрак ребенка, которым она была, когда бегала к едва раскачивавшимся от легкого ветра пустым качелям.

Еще несколько домов с горящими окнами, большинство же – темные и молчаливые. Иногда – отсвет телевизора в окне. Машины, припаркованные у тротуара. «Они не заперты, – подумала Клер, – как и двери большинства домов».

А вот закусочная «У Марты», банк, участок шерифа. Она вспомнила, как шериф Паркер, сидя на приступке, курил «Кэмел», и пристальным взглядом наблюдал за законностью и порядком. «Он все еще шериф? – подумала Клер.

А Мод Поффенбургер по-прежнему стоит за прилавком на почте, раздает марки и высказывает суждения? Застанет ли она стариков, как и раньше играющими в шахматы в парке, и детей, рыскающих по магазину «Эбботс» в поисках «Пойстикл» и «Милки Уэй»?

Или все изменилось?

Обнаружит ли она, проснувшись утром, что этот неотъемлемый уголок ее детства захвачен новыми людьми?» Клер отбросила эту мысль и поехала медленнее, глотая воспоминания, как прохладное, чистое вино.

Все больше чистых садиков, распускающихся желтых нарциссов, азалий в бутонах. Здесь нет магазинов, только тихие домики и иногда неистовый собачий лай. Она доехала до угла Маунтэйн Вью и свернула на дорожку, которую отец выравнивал каждые три года.

Она проехала почти весь город, не встретив ни одной машины.

Вылезая из автомобиля, окруженная веселой песней ночи, она двигалась медленно, впитывая родные запахи. Ворота гаража открывались вручную. Никто не позаботился о том, чтобы вставить дистанционное управление. Гараж открылся с шумом и грохотом железа.

«Соседям это не помешает, – подумала она». Ближайший дом стоял на другой стороне широкой улицы, отгороженный широкой живой изгородью. Она вернулась к заглохшей машине и затолкала ее внутрь.

Она могла зайти в дом прямо оттуда, через дверь, которая вела в прачечную, а затем на кухню. Но она хотела войти торжественно.

Выйдя наружу, она опустила дверь гаража, затем пошла по дорожке, чтобы взглянуть на дом.

Клер забыла спальный мешок, вещи, и вспомнила только о сумочке, поскольку в ней были ключи от двери и от заднего входа. Воспоминания нахлынули на нее, когда она поднималась по бетонным ступенькам с тротуара в сад. Гиацинты были в цвету. Она ощущала их сладкий и бесконечно хрупкий запах.

Клер стояла на дорожке из каменных плит, разглядывая дом своей юности. Три этажа из камня и дерева. Деревянная часть всегда была белой с голубой каемкой. Крыльцо, или, как называла его мама – веранда, с широким резным козырьком и длинными тонкими колоннами, качалка на крыльце, на которой она провела так много летних вечеров, как и прежде, висела с краю. Папа всегда сажал рядом душистый горошек, чтобы его приторный запах окутывал тебя, пока ты раскачиваешься или дремлешь.

Ощущения, приятные и болезненные, овладели Клер, когда она вставила ключ в старый медный замок. Дверь отворилась со скрипом и стоном.

Она не боялась привидений. Если они здесь и есть, то они настроены дружелюбно. Как бы приветствуя их, она целую минуту простояла в темноте.

Она включила лампу в прихожей и наблюдала, как она качается и отсвечивает от свежеокрашенных стен и полированного дубового пола. Блэйр уже все подготовил к приезду новых жильцов, хотя он и не подозревал, что жить там будет его сестра.

Было так странно видеть дом пустым. Почему-то ей казалось что она войдет и обнаружит его таким же, каким он был, не изменившимся за годы, как будто она вернулась домой из школы, а не после длительного путешествия по взрослой жизни. На мгновение она увидела его в прежнем состоянии: симпатичный складной столик напротив стены, с зеленой стеклянной вазой, полной фиалок. Над ним – антикварное зеркало с поблескивающей медной рамой. Вешалка в углу. Длинный тонкий восточный ковер с широким паркетом. Горка, где хранилась мамина коллекция фарфоровых чашечек.

Но, моргнув, она увидела пустую прихожую, где лишь одинокий паук плел в углу паутину.

Сжимая сумочку, она переходила из комнаты в комнату. Большая передняя, гостинная, кабинет, кухня.

Она заметила новую отделку. Стены цвета слоновой кости в крапинку с синими керамическими полками и небесно-голубым полом. На террасу она не вышла – к этому она не была готова – вместо этого Клер прошла через прихожую к лестнице.

Ее мать всегда натирала до блеска лестничные стойки и перила. Старое красное дерево на ощупь было гладким, как добротный шелк – его украшали бесчисленные пальмы и жизнерадостные завитки.

Она подошла к своей комнате, первой справа по коридору, где ее посещали детские девичьи мечты. Там она одевалась в школу, делилась секретами с друзьями, строила фантазии и переживала разочарования.

Могла ли она знать, что будет так больно, открыв дверь, обнаружить комнату пустой? Как будто все, что она делала в этих стенах, ушло бесследно? Она выключила свет, но оставила открытой дверь.

Напротив была старая комната Блэйра, где он вешал плакаты своих героев. От Супермэна до Брукса Робинсона, от Брукса до Джона Леннона. А вот гостевая комната, которую ее мама украшала макраме и сатиновыми подушками. Бабушка, мать ее отца, прожила там неделю за год до того, как умерла от удара.

А тут ванная комната с раковиной на ножке и расположенными в шашечном порядке нежно-зеленой и белой плиткой. Подростками, они с Блэйром сражались за обладание этой комнатой, как собаки за мясистую кость.

Вернувшись в коридор, она зашла в родительскую спальню, где они спали, любили и говорили из ночи в ночь. Клер помнила, как она сидела на симпатичном розовом с голубым ковре, наблюдая за тем, как ее мама пользуется удивительными бутылочками и коробочками на вишневом комоде. Или пристально рассматривала отца, когда он, уставившись в овальное подвесное зеркало, сражался с узлом на галстуке. Спальня всегда была заполнена ароматом глицинии и «Олд Спайс». Как ни странно, аромат сохранился.

Наполовину ослепленная тоской, она направилась в родительскую ванную чтобы, включив кран, сполоснуть лицо водой. «Наверное, подумала она, надо было постепенно заходить в каждую комнату. Одна комната в день». Опершись обеими руками об раковину, она подняла лицо и посмотрела на себя в зеркало.

«Слишком бледная, – подумала она. – Синяки под глазами. Волосы спутаны». Но она знала, что они были спутаны не только из-за дальней дороги, но в большей степени от того, что она ленясь ходить к парикмахеру, почти всегда, стригла их сама. Она заметила, что где-то потеряла сережку. Или с самого начала забыла ее надеть.

Она начала вытирать лицо рукавом, вспомнила, что на ней замшевая куртка и решила поискать в сумочке салфетку. Но она оставила ее где-то по дороге.

– Пока все в порядке, – пробормотала она своему отражению и передернулась от эха собственного голоса. – Я хочу жить здесь, – сказала она тверже. – Где я должна жить. Но это будет не так легко, как я думала.

Сбросив лишнюю воду с лица руками, она отвернулась от зеркала. Она спустится вниз, возьмет спальный мешок и выключится на ночь. Она устала и была переполнена чувствами. Утром она снова обойдет дом и посмотрит, что нужно для того, чтобы было приятнее жить.

Когда она снова вошла в родительскую спальню, она услышала скрип и скрежет входной двери.

Мгновенно ею овладела паника. В ее и без того живом воображении предстали образы банды блуждающих преступников, недавно сбежавших из исправительного заведения, которое находилось всего лишь в двадцати милях. Она одна в пустом доме, и за всю жизнь она ни разу не вспомнила ни одного движения из курса самообороны, который они посещали с Анжи два года назад.

Сложив обе руки на сердце, она напомнила себе, что находится в Эммитсборо. Преступники обычно не шатаются по маленьким пригородным районам. Она сделала шаг вперед и услышала скрип лестницы.

Нет шатаются, подумала она. Все, кто когда-либо смотрел боевики, знают, что сумасшедшие и преступники всегда направляются в маленькие города и тихие деревеньки, чтобы заполнить их насилием.

Стоя в пустой комнате, она дико озиралась по сторонам в поисках оружия. Там даже пыли не было. С неистово бьющимся сердцем она стала рыться в карманах куртки и обнаружила три монетки, половину упаковки презервативов и ключи.

«Медные костяшки, – подумала она, вспомнив как ее учили держать ключи заостренными концами между пальцами зажатого кулака. – А лучшая защита – нападение. Сказав так, она ринулась к двери, издав самый безумный крик, на который была способна.

– Боже мой! – Кэмерон Рафферти спустился на ступеньку вниз, одной рукой взявшись за пистолет, а в другой зажав фонарь как дубинку. Он увидел женщину с безумными рыжими волосами в ярко-зеленой замшевой куртке, рванувшуюся в его сторону. Он поймал ее движение, подхватил ее под грудь и, используя свой вес, повалился вместе с ней на пол. Они гулко ударились о деревянный пол.

– Бруно! – завопила от волнения объятая ужасом Клер. – Кто-то забрался в дом! Возьми ружье! – Крича, она старалась попасть коленкой между ног атакующего, и ей это почти удалось.

Сделав короткий вдох, Кэм изо всех сил постарался свести ей руки за головой. – Стойте! – Приказал он, пытаясь извлечь наручники. – Я сказал стойте. Я полицейский. Я сказал, я черт-побери полицейский.

Наконец дошло. Она достаточно извернулась, чтобы посмотреть ему в лицо в полоске света из спальни. Она увидела немного вьющиеся темные волосы, чуть-чуть длинноватые, щетину на загорелом лице, плотно прикрывшую прекрасные скулы. «Хороший рот, – подумала она, будучи до конца художницей. – Прекрасные глаза, – хотя в темноте она не могла четко разглядеть цвет». От него исходил легкий запах пота, чистый, ясный запах пота, вовсе не враждебный. Его тело, крепко прижатое к ней, чтобы не дать ей двигаться, было поджарым и мускулистым.

Он не был похож на психа или ненормального бандита. Но…

Она изучала его, стараясь восстановить дыхание. – Полиция?

– Именно.

И, хотя она лежала, распростертая на спине, ей было приятно, что ему было трудно дышать. – Покажите ваш значок.

Он был по-прежнему осторожен. Хотя, сжав запястье, он заставил ее выпустить ключи, у нее еще были зубы и ногти. – Он на мне. В этом положении наверное отпечатался на вашей груди.

При других обстоятельствах она наверное поразилась бы его злобной интонации. – Покажите.

– Хорошо. Я встану, медленно. – У него слова с делом не расходились. Продолжая смотреть ей в глаза, он откинулся назад и одной рукой взялся за значок, приколотый на рубашке.

Клер метнула взгляд на металлическую звезду. – Я такой могу купить в магазине сувениров.

– Удостоверение в бумажнике. Достать? Она кивнула, наблюдая за ним также пристально, как он за ней. Двумя пальцами он залез в боковой карман штанов и достал раскрытый бумажник. Клер отодвинулась, затем взяла удостоверение в руки. Она подставила бумажник в полоску света. Изучила удостоверение, посмотрела на имя и фотографию.

– Кэмерон Рафферти? – Она взглянула на него, затем посмотрела в темноте.

– Вы Кэмерон Рафферти?

– Верно. Я здесь шериф.

– О, Боже. – Она захихикала, удивив его. – Ну тогда я испанский летчик. – Она смеялась, пока слезы не потекли у нее по щекам. Пораженный, Кэм посветил фонарем ей в лицо. – Посмотри получше, – предложила она. – Давай Рафферти, ты что меня не узнаешь?

Он осветил ее черты лица. Это были ее глаза, золотые и излучавшие неподдельный восторг, это встряхнуло память. – Клер? Клер Кимболл? – Он громко расхохотался. – Да чтоб мне сдохнуть.

– Да, это правда.

Он улыбнулся ей.

– Ну, добро пожаловать домой, Худышка.

ГЛАВА 4

– Ну так как ты, Клер?

Они сидели на ступеньках с двумя бутылками теплого пива «Бекс», которые Клер подхватила во время блужданий по Пенсильвании. Расслабившись она повела плечами, запрокинув бутылку. Пиво и прохладная ночь снимали усталость вождения.

– Да ничего. – Ее взгляд опустился на значок на его рубашке. Глаза наполнились смехом. – Шериф.

Кэм вытянул ноги в ковбойских сапогах и скрестил их.

– Насколько я понимаю Блэйр не рассказал о том, что я занял место Паркера.

– Нет. – Она отпила немного, затем сделала жест бутылкой. – Братья никогда сестренкам не рассказывают интересные сплетни. Такой порядок.

– Я это запомню.

– Ну а где Паркер? В гробу переворачивается, потому что не перенес бы увидев тебя в своем кресле?

– Во Флориде. – Он достал пачку сигарет и предложил ей. – Снял значок, собрал вещи и отправился на юг. – Когда он зажег зажигалку, Клер вытянулась, и дотронулась кончиком сигареты до пламени. В свете огня они изучали друг друга.

– Просто так и уехал? – спросила она, выпуская дым.

– Ага. Я узнал, что место свободно и решил попробовать.

– Ты в Вашингтоне жил, правда?

– Да.

Клер откинулась на перила, глаза ее выражали пытливость и интерес.

– Полицейский. Я все время думала, что Блэйр стал крутым. Кто мог подумать, что «Дикарь» Кэмерон Рафферти окажется на стороне законности и порядка?

– Мне всегда нравилось делать неожиданные вещи. – Он продолжал смотреть ей в глаза, поднимая бутылку и делая глоток. – Ты хорошо выглядишь. Худышка. Очень хорошо.

Она сморщила нос, услышав старое прозвище. Хоть оно и не было таким обидным как остальные – Жердь, Струна, Комариная задница – приставшие к ней в годы юности, оно напомнило о времени, когда она заполняла пустоты лифчика и выпивала галлоны протеинового напитка.

– Не надо это говорить с таким удивлением.

– Последний раз, когда я тебя видел, тебе было сколько? Пятнадцать, шестнадцать?

«Осенью, после того как умер мой папа», – подумала она».

– Около того.

– Ты стала хорошенькой. – Во время их словесной перепалки он заметил, что хотя она по-прежнему была худенькой, некоторые части ее тела округлились. Но несмотря на перемены, она оставалась сестрой Блэйра Кимболла, и Кэм не мог перестать подшучивать над ней. – Ты живописью занимаешься, или что-то в этом роде?

– Леплю. – Она отбросила сигарету. Одним из ее больных мест было то, что многие думали будто все художники занимаются живописью.

– Да, я знаю в Нью-Йорке было, что-то связанное с искусством. Блэйр говорил об этом. Так ты что торгуешь этим – вроде птичьих бессейнов?

В раздражении она изучала его непосредственную улыбку. – Я же сказала, я художница.

– Да. – Полностью невинный, он попивал пиво в окружении хора кузнечиков. – Я знал парня, он очень хорошо делал птичьи бассейны. Он сделал один с рыбой наверху – с карпом, мне кажется, у карпа изо рта лилась вода, наполняя чашу.

– О, понимаю. Отличная работа.

– Будь уверена. Он кучу таких продал.

– Молодец. Я не работаю с бетоном. – Бесполезно – она догадалась, что он скорее всего не слышал о ее работе и не видел ее имени. – Наверное вы здесь не получаете «Пипл» или «Ньюзуик».

– Получаем «Солдат удачи», – ответил он, ковыряясь языком в щеке.—Очень популярный журнал.—Он проследил за тем, как она сделала очередной глоток пива. Ее рот, а он все еще помнил ее рот, был широким и полным. Да, она точно выросла хорошенькой. Кто бы мог подумать, что застенчивая и тощая Клер Кимболл вырастет в высокую, привлекательную женщину, сидящую напротив него. – Слышал, что ты замужем побывала.

– Недолго. – Она отбросила воспоминания. – Не сработалось. А ты как?

– Нет. Так и не получилось. Один раз было близко. –Он подумал о Мэри Эллен с налетом сладкой грусти. – Я думаю, что некоторым лучше пополнить списки одиноких. – Он осушил пиво и поставил бутылку на ступеньку между ними.

– Хочешь еще?

– Нет, спасибо. Чтобы кто-нибудь из моих помощников не поймал меня за вождение в нетрезвом виде. Как твоя мама?

– Она вышла замуж, – без выражения сказала Клер.

– Серьезно? Когда?

– Несколько месяцев назад.—Разволновавшись, она подвинулась и стала смотреть в темноту, на пустую улицу. – А как твои родители, у них по-прежнему ферма?

– Большая ее часть. – Даже после стольких лет он не мог думать о своем отчиме, как об отце. Бифф Стоуки никогда не заменял и не заменит отца Кэму, которого он потерял в нежном десятилетнем возрасте. – У них выдалось несколько нехороших лет, и они продали несколько акров. Могло быть и хуже. Старику Хобэйкеру пришлось продать все целиком. – Они разделили землю на участки, засадив их разными культурами вместо кукурузы и травы под сено.

Клер достала последнюю бутылку пива. – Забавно, когда я проезжала город, я все думала, что ничего не изменилось. – Она оглянулась. – Наверное, я плохо пригляделась.

– У нас по-прежнему есть закусочкая «У Марты», рынок, леса Доппера и сумасшедшая Энни.

– Сумасшедшая Энни? Она все еще ходит с мешком и собирает мусор вдоль дороги?

– Каждый день. Ей наверное сейчас шестьдесят. Она сильная как бык, несмотря на то, что у нее балки на чердаке качаются.

– Дети над ней посмеивались.

– И сейчас смеются.

– Ты катал ее на мотоцикле.

– Она мне нравилась. – Он лениво потянулся, потом встал у подножия ступенек. На фоне нависающего темного дома, она показалась ему одинокой и немного грустной. – Мне надо собираться. Ты здесь будешь в порядке?

– А как может быть иначе? – Она понимала, что он думает о мансарде, где ее папа сделал последний глоток и совершил последний прыжок. – У меня спальный мешок, какая-то еда и большая часть упаковки пива. Этого достаточно, пока я не найду пару столов, лампу, кровать. Он прищурил глаза. – Ты здесь останешься? Особенной радости в его голосе она не услышала. Она встала и поднялась на ступеньку, оказавшись на голову выше него. – Да, остаюсь. По крайней мере на несколько месяцев. Вы не против, шериф?

– Да нет, я согласен. – Он раскачивался на каблуках, раздумывая над тем, почему она выглядит такой вызывающе непокорной на фоне коричневой веранды. – Я подумал, что ты проездом или открываешь дом для новых хозяев.

– Ты ошибся. Я открываю его для себя.

– Почему?

Она нагнулась и взяла за горлышко обе бутылки. – Я и тебе могла задать тот же вопрос. Но не задала.

– Да, не задала. – Он взглянул на дом позади Нее, большой и пустой и полный отголосков воспоминаний. – Я думаю у тебя были на это причины. – Он снова улыбнулся. – До скорого, Худышка.

Она подождала пока он сел в машину и отъехал. «Причины у меня были, – пробурчала Клер». Она только не была до конца уверена в том, что это за причины. Повернувшись, она взяла пустые бутылки с собой в дом.

К двум часам следующего дня все в городе знали, что Клер Кимболл вернулась. Об этом говорили за прилавком на почте, во время торга на рынке, пока разносили сэндвичи и бобовый суп «У Марты». То что дочка Кимболла вернулась в город, обратно в дом на углу улицы Оак Лиф, породило новые слухи и суждения о жизни и смерти Джэка Кимболла.

– Он мне дом продал, – сказал Оскар Бруди, прихлебывая суп. – И сделка была честная. Элис, не принесешь ли нам еще кофе?

– У его жены были отличные ножки. – Протянул Лесс Глэдхилл, облокотившись на стул у стойки чтобы достать до подноса Эллис. – Отличные ножки. Я так и не понял, чего этот мужик начал пить, если у него была такая видная жена.

– Ирландец. – Оскар ударил себя кулаком в грудь, откуда раздался гулкий рокот. – Им приходится пить – это у них в крови. А дочка его вроде как художница. Наверное тоже пьет как лошадь и курит наркотики. – Он покачал головой и отхлебнул еще немного. Он был уверен, что наркотики, просто и ясно, губят страну, за которую он сражался в Корее. Наркотики и гомики. – Когда-то она была хорошей девочкой, – добавил он, заранее прокляв ее за выбор профессии. – Тощая как рельса и смешная, но хорошая девчушка. Это она нашла Джэка мертвым?

– Должно быть неприятная была сцена, – вмешался Лесс.

– О, ужасно неприятная. – Умудренно добавил Оскар так, как будто он был на месте происшествия. – Голова у-него раскололась, связки огородных кольев, на которые он наткнулся, все в крови. Прямо сквозь него прошли, представляете. Пронзили его как форель гарпуном. – Бобовый суп капал на его небритый подбородок, пока он не смахнул его. – Не думаю, что они до конца отмыли кровь с плит.

– Вы что, лучшей темы для разговора не нашли? – Элис Крэмптон сняла с подноса кофе.

– Ты ведь с ней в школе училась, правда, Элис? – Откинувшись на стуле, Лесс извлек упаковку табака «Драм» и начал сворачивать сигарету, ловко орудуя прокуренными пальцами. Несколько табачных крошек упали на его брюки цвета хакки, когда он пялился как голодная птица на груди Элис.

– Да, я училась в школе с Клер и ее братом. – Не обращая внимания на блестевшие глаза Лесса, она взяла влажную тряпку и стала вытирать стойку.

– У них хватило ума на то, чтобы уехать из этого города. Клер стала знаменитой. И наверное богатой.

– У Кимболлов всегда водились деньги. – Оскар высоко задрал свою потертую и помятую кепку с надписью «Водопроводные работы Руди». Из-под нее выбилось несколько седых, еще остававшихся у него, волосков. – Джэк кучу денег сделал на этом паршивом торговом центре. Из-за него с собой и покончил.

– Полиция установила, что это был несчастный случай, – напомнила ему Элис. – И все это произошло больше десяти лет тому назад. Людям пора забыть об этом.

– Никто не забывает, когда тебя надули, – сказал, подмигнув, Лесс. – В особенности, когда надули крупно. Он постучал сигаретой о толстую стеклянную пепельницу и представил, как бы прижал Элис с широкими бедрами прямо здесь у стойки. – Старик Джэк Кимболл быстро обыграл дельце с продажей земли, будьте уверены, а потом покончил с собойй. Он намочил ртом конец самокрутки и сплюнул еще несколько табачных крошек, прилипших к языку. – Интересно, как эта девчонка чувствует себя в доме, где ее папа совершил последний прыжок. Привет, Бад. – Он взмахнул сигаретой, приветствуя вошедшего в закусочную Бада Хыоитта.

Элис автоматически потянулась за чистой чашкой и подносом.

– Нет, Элис, спасибо, времени нет. – Пытаясь выглядеть официально, Бад кивнул обоим мужчинам у стойки. – Только сегодня утром получили фотографию.

– Он открыл папку из манильского картона. – Девочку зовут Карли Джэймисон, пятнадцати лет, сбежала из Харрисбурга. Ее не могут найти уже неделю. Видели, как она на попутках ехала по Пятнадцатому шоссе. Кто-нибудь из вас видел ее на дороге или в окрестностях города?

Оба, Оскар и Лесс, нагнулись над фотографией молодой девочки с грустным лицом и темными, вьющимися волосами. – Что-то не припомню, – в конце-концов произнес Оскар, и удовлетворенно рыгнул. – Я бы заметил, если бы она где-нибудь здесь шаталась. Долго здесь нового человека не спрячешь.

Бад повернул фотографию, так чтобы Элис могла посмотреть. – В мою смену она не заходила. Я спрошу Молли и Риву.

– Спасибо. – Запах кофе – и духов Элис – соблазнял, но он вспомнил о долге. Я буду всем показывать фотографию. Дайте мне знать, если заметите ее.

– Конечно, – Лесс затушил сигарету. – Как твоя симпатичная сестричка, Бад? – Он выплюнул табачную крошку и облизал губы. – Ты за меня замолвишь хорошее словечко?

– Если подыщу подходящее.

Эта фраза заставила Оскара пролить кофе и хлопнуть себя по коленке. Когда Бад вышел, Лесс с доброй ухмылкой повернулся к Элис. – Не дашь попробовать кусок этого лимонного пирога? – Он подмигнул, в то время как его воображение вернулось к тисканью и лапанью Элис среди бутылок кетчупа и горчицы. – Мне нравится пирог – плотный и сочный, как женщина.

На другом конце города Клер уплетала последнюю упаковку «Ринг-Динг», одновременно переделывая гараж для двух автомобилей в мастерскую. С полным ртом шоколада, она доставала кирпичи, из которых складывался стол для обжига. «Вентиляция будет хорошая, – подумала она. – Даже, если она захочет, закрыть створки гаража, то сможет открыть заднее окно». Сейчас оно было открыто настежь, подпертое одним из молотков.

Она сложила в углу металлические заготовки, немыслимыми усилиями подтащила к ним рабочий стол и подумала, что потребуются недели на то, чтобы разобрать и разложить инструменты, так что ей придется работать в привычном беспорядке.

По-своему она навела порядок. Глина и камни были сложены с одной стороны гаража, деревянные бруски – с другой. Поскольку ее любимым материалом был металл, то он занял львиную долю пространства. «Единственное, чего не хватало, – подумала она, – была хорошая, звучная музыкальная установка. Но скоро она и это раздобудет».

Удовлетворенная, она направилась по бетонному полу к открытой двери прачечной. Торговый центр был лишь в тридцати минутах езды, там можно купить музыкальное оборудование, и есть телефон-автомат, чтобы позвонить и заказать установку телефона. Кроме того она позвонит Анжи.

Именно тогда она увидела группу женщин, маршировавших как солдаты, с налетом паники подумала Клер. Они все несли прикрытые тарелки. И хотя она стала убеждать себя, что это невозможно, во рту у нее пересохло при мысли о том, что это местный вариант «Приветственного шествия».

– Ну вот, Клер Кимболл. – Возглавляя группу, как флагман под парусами, шествовала огромная блондинка в цветастом платье, перетянутом широким пластиковым поясом. Из манжетов рукавов и над перетянутой талией выпирало жирное тело. В руках у нее была покрытая фольгой тарелка. – Ты ничуть не изменилась. – Маленькие голубые глазки мелькали на заплывшем лице. – Правда ведь, Мэрилу?

– Ничуть не изменилась. – Это суждение было произнесено шепотом, сухопарой женщиной в очках в стальной оправе, волосы которой отливали тем же серебром, что и металл в углу гаража. С облегчением, Клер признала в худощавой женщине городскую библиотекаршу.

– Здравствуйте, мисс Негли. Приятно снова вас видеть.

– Ты так и не вернула книгу «Ребекка». – За стеклами ее очков цвета бутылочного стекла Кока-Колы подмигивал правый глаз. – Думала, что я забуду. Помнишь Мин Атертон, жену мэра?

У Клер челюсть чуть не отвисла. Мин Атертон прибавила добрых пятьдесят фунтов за последние десять лет, и ее с трудом можно было узнать под слоями жира. – Конечно помню, привет. – Онемев, Клер сложила измазаннные руки на бедрах еще более чумазых джине, надеясь, что никому не захочется их пожать.

– Мы хотели дать тебе утро на то, чтобы разобрать вещи, – заговорила Мин по праву жены мэра и президента «Женского Клуба». – Помнишь Глэдис Финг, Линор Барлоу, Джесси Мизнер и Кэроланн Герхард.

– А…

– Девочка не может всех сразу вспомнить. – Глэдис Финг выступила вперед и вручила в руки Клер блюдо. – Я тебя учила в четвертом классе и запомнила хорошо. Очень аккуратный почерк.

Ностальгия приятно окутала сознание Клер. – Вы ставили цветные звездочки в наших тетрадях.

– Когда вы того заслуживали. У нас тут достаточно пирогов и печенья, чтобы у тебя все зубы заныли. Куда их поставить?

– Очень мило с вашей стороны. – Клер беспомощно посмотрела на дверь в прачечную, затем на кухню. – Надо бы поставить внутрь. Я еще не успела…

Но голос ее оборвался, потому что Мин уже вплыла в прачечную, сгорая от нетерпения увидеть, что здесь нового.

– Какой приятный цвет. – Острые маленькие глазки Мин пробуравили все. Лично она не понимала, как может оставаться чистой темно-синяя кухонная скатерть. Ей больше нравилась ее белая с золотыми цветочками. – Последние жильцы были не очень общительные, мы плохо сочетались. Я не могу сказать, что жалею об их отъезде. Серые были люди, – сказала Мин, презрительно хмыкнув, что поставило на место предыдущих жильцов. – Хорошо, что семья Кимболла снова в его доме, правда девочки?

В ответ раздался общий гул одобрения, заставивший Клер переминаться с ноги на ногу.

– Ну, большое спасибо…

– Я для тебя специально сделала свое желе, – продолжила Мин, набрав воздуха. – Давай я его сразу поставлю в холодильник?

Открыв дверцу Мин нахмурилась. Пиво и лимонад, и какая-то модная закуска. «Ничего большего и ожидать не приходится от девчонки, вертевшейся в высших сферах Нью-Йорка, – подумала Мин».

«Соседи, – думала Клер, пока женщины разговаривали и суетились вокруг нее, – она не видела их уже несколько лет и не знала о чем с ними можно разговаривать». Откашлявшись, она попробовала улыбнуться. – Простите, я еще не успела сходить в магазин. У меня нет кофе. «—А также чашек и ложек», – подумала она.

– Мы не на кофе пришли. – миссис Негли взяла Клер за плечо и сухо улыбнулась. – Просто, чтобы поприветствовать тебя.

– Так мило с вашей стороны. Правда, так мило. А я даже не могу предложить вам сесть.

– Хочешь, мы поможем тебе разобрать вещи? – Мин шныряла повсюду, явно разочарованная отсутствием коробок. – Судя по размерам перевозочного грузовика, который был здесь утром, у тебя должна быть куча вещей.

– На самом деле, нет, это было мое оборудование. Я никакой мебели с собой не привезла. – Разозлившись от нацеленных на нее любопытных взглядов, Клер засунула руки в карманы. «Это хуже, – решила она, – чем интервью для прессы». – Я решила взять с собой только то, что нужно.

– Молодежь. – Сказала Мин с короткой усмешкой. – Порхают как пташки. Что бы твоя мама сказала, узнав, что у тебя здесь нет ни чайной ложки, ни своей подушечки для сидения?

Клер полезла за сигаретой. – Наверно, предложила бы сходить в магазин.

– Ну, мы тебе не будем мешать. – миссис Финч собрала дам со знанием дела, как если бы это были девятилетки. – Просто верни тарелки, когда время будет. Они все подписаны.

Они вышли гуськом, оставив запах шоколадных пирожных и цветочных духов.

– Ни одной тарелки в шкафу, – проворчала Мин. – Ни единой тарелки. Но в холодильнике у нее много пива. Мне кажется, что отец что дочь.

– Ой, Мин, замолчи, – сказала по доброте душевной Глэдис Финч.

Сумасшедшая Энни любила петь. Ребенком она пела сопрано в хоре Первой Лютеранской церкви. Ее высокий, приятный голос мало изменился за полвека. Как и не изменился ее необремененный разум.

Ей нравились яркие краски и блестящие предметы. Она часто наряжалась в три блузки, одна поверх другой, и забывала надеть трусы. Навешивала на руку звеневшие браслеты и забывала мыться. С момента смерти матери, двенадцать лет назад о ней никто не заботился, не готовил с вниманием и любовью еду и не следил, чтобы она ее съела.

Но город заботился о себе. Кто-нибудь из «Женского Клуба» или городского Совета каждый День подъезжал к ее ржавому, кишевшему крысами фургону, чтобы передать еду или посмотреть на последнюю коллекцию отбросов.

У нее было сильное и крепкое тело, как бы восполнявшее хрупкость рассудка. И хотя волосы ее совершенно поседели, лицо оставалось нежным и приятным, а руки были круглые и розовые. Каждый день, независимо от погоды, она проходила расстояние в несколько миль, таская за собой холщовый мешок. К «Марте» на пирожок и стаканчик вишневого напитка, на почту за цветастыми вымпелами и письмами, к «Гифт Импориум», чтобы изучить витрину.

Она прогуливалась вдоль дороги, напевая и бормоча себе под нос, осматривая землю в поисках сокровищ. Она настойчиво обходила поля и леса, и у нее хватало терпения простоять час, наблюдая, как белка лущит орех.

Она была счастлива, и ее бессмысленно улыбающееся лицо говорило о десятках не раскрытых ею тайн.

Глубоко в лесах было одно место. Расчищенный круг, с вырезанными на деревьях изображениями. За кругом была яма, из которой иногда доносился запах паленого дерева и мяса. Каждый раз, когда она отправлялась туда, кожа ее покрывалась мурашками. Она помнила, что была там ночью, когда ее мама уехала и Энни отправилась искать ее по холмам и лесам. Там она увидела такое, что от ужаса у нее перехватило дыхание. Такое, что еще несколько недель не могла уснуть. До тех пор, пока воспоминания не стерлись.

Она запомнила лишь кошмарное видение созданий с человеческим телом и головами животных. Поющих. Танцующих. Кто-то кричит. Но вспоминать ей не хотелось, так что она запела и стала думать о другом.

Больше она туда ночью не ходила. «Нет, сэр, по правдочке нет, ночью не ходила». Но иногда ее словно тянуло туда. И сегодня был именно такой день. Днем она не боялась.

– Пойдем мы дружно все к реке. – Ее девичий голос разносился в воздухе, когда она волоча за собой мешок, вступила в круг. – Прекрасной, прекрасной ре-е-еке. – Захихикав, она поставила ногу в круг, как перебарывающий страх ребенок. Шорох листьев заставил забиться ее сердце, но она захихикала, увидев проскакавшего в траве зайца.

– Не бойся, – крикнула она ему вдогонку. – Здесь никого нет, кроме Энни. Никого здесь нет. Никого здесь нет, – пропела она, двигаясь и раскачиваясь в своем танце. – Пришла в сад я одна, покуда роса с роз не сошла.

«У мистера Кимболла были самые красивые розы», – подумала она. Он иногда срезал ей цветок и предупреждал, чтобы она не поранила палец о шипы. Но он теперь уже мертв, вспомнила она. Мертв и похоронен. Как мама.

Наступившая на мгновение тоска была подлинной и острой. Затем она прошла, когда внимание Энни занял порхающий воробей. Она присела за пределами круга, опустив свое массивное тело на землю с поразительным изяществом. В мешке у нее был завернутый в вощеную бумагу сэндвич, который ей дала утром Элис. Энни ела его аккуратно, осторожно откусывая маленькие кусочки, напевая и бормоча себе под нос, и разбрасывала крошки разным маленьким Божьим тварям. Завершив трапезу, она ровно пополам сложила вощеную бумагу, затем опять пополам и уложила в мешок.

– Не сорить, – пробормотала она. – Штраф пятьдесят долларов. Не хотим мы тут сорить. Да, Боже любит меня-я-я. – Она начала подниматься, когда заметила нечто блестящее в траве. – Ой! Она подползла на четвереньках, раздвигая травинки и старую листву. – Симпатично, – прошептала она, разглядывая на солнце тонкий, посеребренный браслет. Ее простое сердце радовалось, пока она любовалась сверканием и блеском браслета. – Симпатично. – На нем было что-то нарисовано, похоже на буквы, но читать она не умела.

Карли

– Энни. – Она согласно кивнула. – Э-Н-Н-И. Энни. Что упало – то пропало. Тебя она любит, да, да, да. – Радуясь находке, она нацепила браслет на свое толстое запястье.

– Никто ее не видел. Шериф. – Бад Хьюитт положил фотографию Карли Джэймисон на стол Кэму. – Я всему городу показал. Если она через город прошла, то прошла незамеченной.

– Хорошо, Бад.

– Разнял драку в парке.

– Ну да! – Зная, что это необходимо, Кэм оторвался от бумаг.

– Чип Льюис и Кем Барлоу обменивались оплеухами из-за какой-то девчонки. Отправил их домой, предварительно оттаскав за уши.

– Молодец.

– На углу меня поймала жена мэра. Кэм поднял бровь.

– Жалуется на ребят, которые опять катаются на скейтбордах по Мэйн. А сынишка Найта трещит на мотоцикле. И…

– Я все понял, Бад.

– Она мне сказала, что Клер Кимболл вернулась. Гараж забит ерундой и ни одной тарелки в шкафу.

– У Мин было много дел.

– Мы все о ней читали в журнале «Пипл». Я, имею в виду, Клер. Она стала знаменитой.

– Правда? – Удивленный, Кэм отодвинул бумаги в сторону.

– Ну да. Она – художница, что ли. Статуи лепит. Я одну видел на фотографии. В ней все десять футов были. – Его довольное лицо исказилось мыслью. – Так и не понял, что это было. Ты ведь знаешь, я с ней встречался.

– Нет, не знал.

– Да, сэр, водил ее в кино и все такое прочее. На следующий год, после смерти ее отца. Ужасно, что все так получилось. – Он рукавом вытер пятно со стекла оружейного ящика. – Наши мамы дружили. Дело в том, что они были вместе, когда он это сделал. Как бы там ни было, думаю надо как-нибудь зайти к Кимболлам. Посмотреть как там Клер.

Перед тем как Кэм успел что-нибудь сказать, позвонил телефон. – Кабинет Шерифа. – Какое-то время он слушал высокий сбивчивый голос. – Кто-нибудь пострадал? Хорошо, я сейчас буду. – Он повесил трубку и отодвинулся от стола. – Сесил Фогарти врезался на своей машине в дуб в саду миссис Негли.

– Хочешь, я займусь этим?

– Нет, я сам. – «Миссис Негли жила за углом от Клер, подумал он, выходя. Будет совершенно не по-соседски пройти мимо».

Клер как раз свернула на дорожку к дому, когда подъехал Кэм. Он не торопился, наблюдая за тем как она судорожно дергала ручку багажника. Засунув руки в карманы, он подошел к ней сзади, пока она беспомощно смотрела на сваленную в кучу пакеты и коробки.

– Помочь?

От удивления ударившись головой о крышку багажника, она проговорила в сердцах, потирая ушибленное место. – Господи, неужели шнырять повсюду входит в твои рабочие обязанности?

– Да. – Он извлек ящик. – Что это такое?

– Вещи. Я поняла, что для жизни не достаточно спального мешка и мыла. – Она бросила два пакета сверху взятой им коробки и остальное взяла сама.

– Ты оставила ключи в машине.

– Потом заберу.

– Забери сейчас.

Глубоко вздохнув. Клер обогнула машину и, с трудом удерживая пакет, залезла внутрь, чтобы вынуть ключи из зажигания. Она вошла в открытый гараж, и он последовал за ней.

Кэм осмотрел инструменты ценою в несколько сотен долларов по его подсчетам. Стальные бруски и камень, металл и сплавы. – Если ты это все собираешься хранить здесь, то лучше закрывай дверь в гараже.

– Неужели так серьезно мы относимся к своей работе? – через прачечную она прошла на кухню.

– Именно так. – Он взглянул на заставленный блюдами кухонный стол. – Хочешь все это расставить?

– Прости, – она сгребла все подносы и тарелки вместе. – Сегодня днем заходили дамы. – Она приподняла пластиковую крышку с блюда и понюхала. – Хочешь шоколадное пирожное?

– Да. У тебя кофе к нему есть?

– Нет, но в холодильнике есть пиво и «Пепси-Кола». А где-то здесь должен быть кофейник. – Она стала рыться в коробке, извлекая предметы обернутые в газету. – По дороге в торговый центр я заскочила на блошиный рынок. Замечательно. – Она достала немного потертый перколятор. – Вполне возможно, что он работает.

– Я выпью «Пепси», – решил он и взял бутылку.

– Ну вот, кажется, я забыла купить кофе. Правда я купила тарелки. Вот эти замечательные тарелки «Фисс-тауэр». И отличные пиалы для желе с картинками Бага Банни и Даффи Дак. – Она откинула назад волосы, подвернула рукава и улыбнулась ему.—Ну, как прошел твой день?

– Сесил Фогарти врезался на своем «Плимуте» в дуб миссис Негли.

– Очень интересно.

– Она тоже так решила. – Он передал ей бутылку «Пепси». – Значит ты собираешься открыть магазин в гараже?

– Хм-хм. – Она сделала большой глоток и вернула ему бутылку.

– Это значит, ты навсегда приехала, Худышка?

– Это значит я собираюсь работать, пока я здесь. – Она выбрала для себя пирожное, затем запрыгнула на кухонный стол рядом с мойкой. Лучи заходящего солнца просвечивали сквозь ее волосы. – Можно задать тебе вопрос, который я из вежливости не задала тебе вчера?

– Давай.

– Зачем ты вернулся?

– Хотел сменить обстановку, – просто и не совсем откровенно ответил он.

. – Насколько я помню ты не мог дождаться, чтобы это место сгинуло поскорее.

Он уехал быстро, не оборачиваясь, с двумястами двадцатью семью долларами в кармане и всевозможными желаниями, кипевшими в крови. – Мне было восемнадцать лет. Зачем вернулась ты?

Она нахмурилась, прожевывая пирожное. – Может быть я слишком круто сменила обстановку. Я очень много думала об этом месте в последнее время. О доме, о городе, о людях. Вот и вернулась. – Неожиданно она улыбнулась и сменила тему. – Я была безумно влюблена в тебя в четырнадцать лет.

В ответ он расплылся в улыбке. – Я знаю.

– Ерунда. – Она выхватила у него бутылку «Пепси». Пока он продолжал улыбаться, ее глаза сузились. – Блэйр тебе рассказал. Хитрый мерзавец.

– Ему не нужно было рассказывать. – К их обоюдному удивлению он сделал шаг вперед и положил руки на стол рядом с ее бедрами. Ее голова была выше его так, что его глаза находились на уровне ее рта. – Ты наблюдала за мной и тратила много сил, пытаясь сделать вид, будто не наблюдаешь. Когда я заговаривал с тобой, ты краснела,. Мне это нравилось.

С большим вниманием она наблюдала за ним, одновременно откинув назад бутылку, она сделала несколько глотков. Клер сопротивлялась острому желанию вывернуться. Ей уже было не четырнадцать лет. – В этом возрасте девочкам нравятся крутые ребята. Потом они взрослеют.

– У меня все еще есть мотоцикл.

Ей пришлось улыбнуться. – В этом я уверена.

– Почему бы нам не покататься в воскресенье?

Она подумала, взяв еще пирожное. – Почему бы нет?

ГЛАВА 5

Тринадцать собрались на шабаш с восходом луны. Вдалеке гремел гром. Они стояли по-двое и по-трое. разговаривая, перешептываясь, покуривая табак и марихуану, а тем временем церемониальные свечи были уже зажжены. Черный воск таял и стекал. В углублении занимался и потрескивал, и начинал подниматься огонь, внедряясь жадными пальцами в сухое дерево. Колпаки скрывали лица без масок.

Прозвонил колокол. Немедленно голоса смолкли, сигареты погасли. Образовался круг.

В центре стоял верховный жрец, облаченный в плащ и козлиную маску. Несмотря на то, что они его знали, он никогда не открывал лица во время церемонии. Ни у кого не хватало смелости потребовать этого.

Он привел к ним трех блудниц, зная, что им необходимо дать выход своему желанию, чтобы они оставались преданными и молчали. Но утоление этой жажды подождет.

Наступил час обращения и вступления в веру. Сегодня ночью двое участников, доказавших, что они достойны, получат метку Сатаны. Она откроет им новый путь и свяжет навеки.

Он начал, высоко подняв руки для первого обращения.

Ветер разнес его призыв, и сила наполнила его, словно глоток горячего воздуха. Колокол, огонь, пение. Тело обнаженного алтаря было спелым и разгоряченным.

– Наш Повелитель, наш единственный Учитель. Он есть все. Мы приводим ему наших братьев, чтобы они могли объединиться. Мы вобрали в себя Его имя и так живем, как звери, обретая друг друга во плоти. Смотрите боги земные.

– Абаддон, разрушитель.

– Фенриц, сын Локи.

– Иероним, князь смерти.

Пламя поднималось все выше. Колокольный звон отзывался эхом.

Под маской блестели глаза жреца, покрашенные красным светом огня. – Я Глашатай Закона. Выступите вперед те, кто будет учить Закон.

Двое выступили вперед в отсвете разрезавшей небо молнии.

– Мы не показываем наши клыки остальным. Это Закон.

Сборище повторило слова и прозвучал колокол.

– Мы не рушим то, что наше. Это закон. В ответ раздалось пение.

– Мы убиваем с уменьем и с целью, не от гнева. Это Закон.

– Мы поклоняемся Ему.

– Имя ему Сатана.

– Он бездна Ада.

– Аве, Сатана.

– Что Его, то наше.

– Хвала Ему.

– Он то, что мы есть.

– Аве Сатана.

– Мы познаем, и то, что мы познаем,—наше. Назад пути нет, кроме смерти.

– Здравствуя во веки веков.

Были выкликнуты все князья ада. И вздымался дым.

Фимиам делал воздух липким и призрачным. Испорченная святая вода была разбрызгана по кругу из фаллической формы шейкера, для очищения. Гул голосов перерос в единую песнь экстаза.

И вновь их предводитель воздел руки, и под плащом его сердце возликовало от немощи воображения его последователей.—Сбросьте плащи и опуститесь передо мною на колени, я ваш жрец и лишь через меня вы прикоснетесь к Нему.

Посвящаемые отбросили плащи и преклонили колена, горя желанием, с пылающими глазами. Этой ночи они ждали год, чтобы принадлежать, принимать и насыщаться. Алтарь ласкал свою грудь и облизывал пересохшие красные губы.

Жрец, взяв свечу между ног алтаря, обошел вокруг двух посвящаемых, пронося пламя у них перед глазами, перед их мужским началом и подошвами ног.

– Это огонь Сатаны. Вы вступили в Ад. Ворота распахнулись широко для вас, и Его творения ликуют. Адское пламя освободит вас. Мы бьем в колокол во имя Его. И вновь прозвонил колокол, его звук таял в эхе, покуда совсем не затих. Все ночные твари спрятались и затихли.

– Теперь вы выбрали дорогу и обязаны следовать огню или исчезнуть. Кровь оступившихся ярка, она укажет вам ступени к власти.

Обернувшись, жрец взял серебряную чашу и набрал полную ладонь земли, принесенной из могилы, где столетие покоился младенец. Он прижал землю к подошвам ног посвящаемых, посыпал их головы, аккуратно положил на язык.

– Наслаждайтесь этим и не теряйте. Этой ночью вы вступили в союз со всеми, кто до этого вошел в Его свет. Ищите и радуйтесь, соблюдая Закон.

Он поднял полную флягу святой воды с мочой. – Выпейте отсюда и утолите жажду. Пейте жизнь большими глотками, так, чтобы Он засиял внутри вас.

Оба по очереди выпили из фляги.

– Теперь, братья, встаньте, чтобы получить его метку. Мужчины встали, а остальные подошли ближе, чтобы держать как надо руки и ноги посвящаемых. Церемониальный нож блеснул в свете полной луны. – Во имя Сатаны я мечу тебя. Мужчина вскрикнул, когда нож осторожно порезал его левое яйцо. Кровь струилась, пока он стонал.

Сборище распевало. – Аве, Сатана,

Второй был также помечен. Обоим дали вино, смешанное с наркотиками.

Их кровь стекала по ножу, когда жрец высоко поднял лезвие, раскачиваясь и посылая благодарности Князю Тьмы. С приближением раскатов грома его голос перешел на крик.

– Поднимите правую руку и покажите Знак, и примите клятву.

Трясущиеся, с блестящими от слез лицами, оба подчинились.

– Вы принимаете Его радости и Его боль. Его меткой вы возвращаетесь от смерти к жизни. Вы объявили себя слугами Люцифера Светоносца. Вы совершили это по собственному желанию и по собственной воле.

– По нашему желанию, – повторили оба низкими, дрожащими голосами. – По нашей воле.

Взяв нож, жрец обозначил в воздухе перевернутую пентограмму над сердцами новых участников.

– Да здравствует Сатана.

Появилась жертва. Молочный черный козленок. Жрец взглянул на алтарь, ноги широко раздвинуты, мерцает белая грудь. В каждой руке она держала по черной свече, и еще одна была установлена у нее между ног.

Так как ей хорошо заплатили и накачали наркотиками, она ему улыбалась.

Он думал о ней, перерезая козленку горло.

Кровь была смешана с вином и выпита. Когда он отбросил в сторону плащ, на его потной груди замерцал серебряный медальон. Он сам забрался на алтарь, обхватив липкими руками грудь и торс, воображая, будто его пальцы превратились в когти.

Клер проснулась в холодном поту, тяжело дыша, вся в слезах. Потянувшись к лампе, она обнаружила пустоту. На мгновение ею овладел панический ужас, пока она не вспомнила, где находится. Успокоившись, она выбралась из спального мешка. Дойдя до стены на ощупь, включила верхний свет и остановилась, вся дрожа.

Она должна была ждать возвращения сна. Так или иначе, в первый раз она увидела его именно в этой комнате. Но на этот раз было хуже. Хуже, потому что теперь в сон вплелись воспоминания о ночи, когда она нашла отца, пронзенного насквозь во внутреннем дворике.

Запястьями рук она надавила на глаза и прислонилась к стене, до тех пор, пока оба видения не исчезли. Вдалеке она услышала крик петуха, возвещавшего о наступлении нового дня. Подобно снам, страхи исчезают с появлением солнечного света. Остыв, она скинула баскетбольную майку, в которой спала и отправилась в душ.

В течение следующего часа она работала с давно не испытанной страстью. При помощи стали, меди и огня она начала создавать образы своих кошмаров в тройном измерении. Она творила и освобождалась от бремени ночи.

Она плавила металл, нагромождая массы друг на друга. Контролируя движения мышцами плеча, она двигалась ритмично. После невероятных усилий форма приобретала очертания. Клер чувствовала эмоциональный, силовой заряд скульптуры. Но руки не дрожали. За работой редко приходилось напоминать себе о терпении и осторожности. Для нее было естественно отводить горелку от металла, когда он перегревался. Она постоянно наблюдала за цветом и составом металла, даже когда возвышенная часть ее души, ее воображение витало далеко.

За темными стеклами очков мерцали напряженные глаза, как будто она была загипнотизирована. Искры разлетались, когда она резала, плавила и созидала.

К полудню она проработала шесть часов без отдыха, ее сознание и руки измучены. Закрыв баллоны, она отложила в сторону горелку. По спине струился пот, но она не обращала на него внимания, и у снимая перчатки, очки, шапочку, пристально изучала созданную ею фигуру.

Она внимательно обошла ее, рассматривая со всех сторон, со всех углов. Трехфутовая бесформенная скульптура. Это было порождение ее глубочайших и самых сокровенных страхов – безошибочно угадывалась человеческая форма с явно нечеловеческой головой. Подобие рогов, вместо рта неясный сгусток. В то время, как человеческая часть фигуры, казалось, возносит мольбы, голова была откинута в победном движении.

От взгляда на скульптуру по ней забегали мурашки. содрогание от страха и, одновременно, от гордости.

«Хорошо получилось, – подумала она, приложив руку ко рту. – Очень хорошо». Сама не зная почему, она уселась на бетонный пол и заплакала.

Элис Крэмптон прожила в Эммитсборо всю жизнь. Она уезжала из штата дважды: один раз во время безумного уикэнда в Вирджиния Бич с Маршаллом Уикерсом, сразу после того, как он пошел на флот, и, еще один раз в Нью Джерси, когда она неделю гостила у двоюродной сестры Шилы, которая вышла замуж за оптометриста. Остальное время, почти каждый день своей жизни, она провела в родном городе.

Иногда это ее раздражало. Но, как правило, она об этом не думала. У нее была мечта накопить достаточно денег, чтобы уехать в какой-нибудь крупный, незнакомый город, где в кафе заходили бы незнакомцы и оставляли большие чаевые. А пока она разносила кофе и сэндвичи с ветчиной людям, которых знала всю жизнь, и которые вообще редко давали ей на чай.

Это была женщина с широкими бедрами и полной грудью, носившая розовую с белым форму официантки так, чтобы это нравилось посетителям-мужчинам. Пускай некоторые облизывались и пускали слюни, вроде Лесса Глэдхилла, но ущипнуть никто не пробовал. Каждое воскресенье она ходила в церковь и ограждала целомудрие, на которое, как ей казалось, покушался Маршалл Уикерс.

Ей не надо было напоминать вытирать стойки или смеяться на шутки посетителей. Это была хорошая, сознательная официантка, с неутомимыми ногами и твердой памятью. Стоило вам раз заказать сэндвич с не до конца прожаренным мясом, в ваш следующий визит к «Марте» можно было не напоминать ей об этом.

Элис Крэмптон не воспринимала работу официантки как ступеньку на пути к иной, более почетной карьере. Ей нравилось то, чем она занималась, хотя не всегда нравилось место работы.

Глядя в отражение большого подноса для кофе, она скрепила в узел светлые волосы и задумалась над тем, сможет ли она на следующей неделе съездить в салон красоты «Бетти».

Пришел заказ с четвертого столика, она подхватила поднос и пересекла с ним закусочную под звуки мелодии Тэмми Уэйнетт.

Когда Клер зашла к «Марте», жизнь там била ключом, что соответствовало ее воспоминаниям о сотнях проведенных там субботних дней. Она ощутила запахи жаренного лука, аромат гамбургеров, чьих-то крепких духов и хорошего, горячего кофе.

Музыкальный автомат был тот же, что и десять лет назад. Услышав призывы Уэйнетт к женщинам сохранять верность их мужчинам, Клер сделала вывод о том, что подбор музыки также не изменился. Раздавался звон тарелок и гул голосов, так как никто не утруждал себя говорить тише. В хорошем расположении духа, она села у стойки и раскрыла пластиковое меню.

– Слушаю вас, мэм, что вам принести? Клер опустила меню, после чего оно выпало у нее из рук.

– Элис? Элис, перед тобою Клер. Вежливая улыбка Элис сменилась выражением неподдельного удивления.

– Клер Кимболл! Я слышала, что ты вернулась. Отлично выглядишь. О, Боже, просто отлично.

– Я так рада тебя видеть. – Клер уже схватила натруженные, ловкие руки Элис. – Бог мой, нам надо поговорить. Расскажи мне, как ты, чем ты занималась. Все расскажи.

– Да все в порядке. Вот и весь рассказ. – Она рассмеялась и пожала руки Клер перед тем, как отпустить их. Что тебе принести? У нас нет здесь такого кофе экспрессе, какое пьют в Нью-Йорке.

– Принеси самый большой сэндвич, самую лучшую французскую картошку и шоколадный коктейль.

– Желудок у тебя не изменился. Подожди, сейчас отнесу заказ. – Она прокричала заказ и принялась за другой. – Пока Фрэнк закончит палить мясо, я смогу передохнуть, – произнесла она и отошла.

Клер наблюдала за тем, как она разносит еду, наливает кофе, принимает заказы и подписывает счета. Спустя пятнадцать минут, Клер получила поднос еды и море комплиментов.

– Бог свидетель, у тебя это отлично получается. – Она полила картошку кетчупом, пока Элис устраивалась на соседнем стуле.

– Ну что же, каждому надо что-то делать хорошо. – Элис улыбнулась, жалея, что у нее не было времени подкрасить губы и причесать волосы. – Я видела тебя в программе «Отдых сегодня вечером», твою выставку со статуями в Нью-Йорке. У тебя был блестящий успех.

Клер хмыкнула и слизала кетчуп с пальца. – Да, это была я.

– Они сказали, что ты лучший скульптор девяностых годов. Что у тебя смелые и… новаторские работы.

– Когда они не понимают работу, то называют ее новаторской. – Она вонзила зубы в сэндвич и закрыла глаза. – О, да. О, да. Вот это подлинное новаторство. Бог мой, просто уверена, что он наполнен стероидами. Бургер Марты. – Она откусила еще один сочный кусок. – Я мечтала о бур-герах Марты. И они не изменились.

– Здесь ничего особенно не меняется.

– Я вышла из дому, чтобы просто осмотреться. – Клер откинула челку. – Звучит, наверное, глупо, но я не представляла, как соскучилась, пока вновь не увидела все своми глазами. Я видела грузовик мистера Руди напротив «Таверны Клайда» и азалии перед библиотекой. Но, Боже мой, Элис, у вас теперь есть видеомагазин и пункт доставки пиццы. А Бад Хьюитт. Я клянусь, что видела, как Бад Хьюитт проезжал в машине шерифа.

Развеселившись, Элис засмеялась. – Может, что-то и изменилось. Бад теперь служит помощником шерифа. Митци Хайнз – ты помнишь, она училась на класс старше в нашей школе? Она вышла замуж за одного из сыновей Хобейкера, и они открыли этот видеомагазин. Кстати, у них дела идут неплохо. Купили себе кирпичный дом на аллее Сайдерс, новую машину, и у них двое ребятишек.

– Ну а как ты? Как твоя семья?

– Ну ладно. Половину времени сводят меня с ума. Линетт вышла замуж и переехала в Уильямспорт. Папа говорит о пенсии, но с работы он не уйдет.

– Как он сможет? Эммитсборо не проживет без доктора Крэмптона.

– Каждую зиму мама уговаривает его переехать на Юг. Но он не потянет.

Она взяла палочку картошки Клер и окунула ее в кетчуп. Они так же сидели – вспомнилось им – бесчисленное количество раз в детстве, делясь секретами, переживаниями и радостями. И, конечно, делали то, что лучше всего получается у девочек. Обсуждали ребят.

– Думаю, ты уже знаешь, что Кэм Рафферти стал шерифом.

Клер покачала головой. – Не могу понять, как это у него получилось.

– Мама была этим не довольна, – как и остальные, для кого он был адом на колесах. Но у него была масса рекомендаций, и у нас пустовало место после того, как шериф Паркер так неожиданно уехал. Конечно, теперь» после того, как все обошлось, все друг друга по спине похлопывают. – Она понимающе улыбнулась Клер. – Теперь он даже еще лучше выглядит, чем раньше.

– Я заметила. – Клер немного нахмурилась, посасывая соломинку в коктейле. – А как его отчим?

– По-прежнему пристает ко мне. – Ее передернуло, и она взяла еще картошки. – Он часто приезжает в город, а когда приезжает, с ним никто особенно не общается. Слухи ходят, что он пропивает весь доход от фермы и ездит к девкам во Фредерик.

– Мать Кэма по-прежнему живет с ним?

– То ли она его любит, то ли до смерти напугана. – Элис пожала плечами. – Кэм об этом не говорит. Он построил себе дом на Куарри Роуд, в лесу. Я слышала, что у него там прозрачные потолки и огромная ванна.

– Ну и ну. Что он сделал, банк ограбил? Элис придвинулась ближе. – Наследство, – прошептала она. – Мама его родного отца оставила ему работы.

Чем здорово разозлила отчима.

– Уверена, что разозлила. – Хотя Клер знала, что слухами «У Марты» потчуют так же, как и сэндвичами, Она предпочитала послушать их в более уединенной обстановке. – Слушай, Элис, ты когда заканчиваешь?

– У меня сегодня будет перерыв с половины пятого до восьми.

– Спешишь на свидание?

– Я на свидания не спешила с тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

Причмокнув, Клер достала несколько купюр из кармана и положила на стойку. – Хочешь, приходи попозже ко мне домой, будет пицца и все необходимое?

Элис заулыбалась, ничуть не смутившись оттого, что Клер оставила ей очень щедрые чаевые. – Такого хорошего предложения мне уже полгода не делали.

В углу сидели двое, пили кофе, курили и наблюдали. Один из них посмотрел в упор на Клер и кивнул.

– Люди стали много говорить о Джэке Кимболле, после того, как вернулась егй дочь, – сказал один из них.

– Люди всегда говорят о покойниках. – Второй так же взглянул в ее сторону, подвинувшись, чтобы не быть замеченным. – Не думаю, чтобы были причины для волнений. Она была ребенком. Она ничего не помнит.

– Тогда зачем она вернулась? – Сделав жест дымящейся сигаретой «Мальборо», он придвинулся ближе. Он понизил голос так, что его слова приобрели налет таинственности. – Зачем такой богатой, модной художнице возвращаться в такое место? Она уже разговаривала с Рафферти. Дважды, я слышал.

Ему не хотелось думать о проблемах. Не хотелось верить, что они могут возникнуть. Возможно, некоторые участники сборища забыли о чистоте священнодействий, стали немного беззаботными, достаточно кровожадными. Но это лишь период. Новый верховный жрец был то, что нужно, и хотя он и не смельчак, но присутствовал на двух тайных встречах по особому вопросу. А вот паника из-за того, что дочь Джэка Кимболла вернулась в город, была как раз не нужна.

– Она не может рассказать шерифу о том, чего не знает, – настаивал он. Он проклинал все на свете, после того, как обмолвился, что Джэк как-то раз перебрал и проболтался о том, что Клер видела ритуал. В глубине души он боялся, что это так же послужило причиной смерти Джэка, как и сделка с торговым центром.

– Нам просто нужно выяснить, что ей известно. – Раздавив окурок, он внимательно посмотрел на Клер. «Недурно выглядит, – решил он. – Даже несмотря на то, что задница у нее худовата». – Мы присмотрим за малышкой Клер, – произнес он и улыбнулся. – Мы за ней присмотрим.

Эрни Баттс большую часть времени думал о смерти. Он читал о ней, мечтал о ней и представлял ее в воображении. Он пришел к выводу, что когда жизнь человека оканчивалась, она оканчивалась безвозвратно. В представлении вещей Эрни не существовало ни ада ни рая. Следовательно, смерть была сплошным надувательством, а жизнь, все семьдесят странных лет, единственным развлечением.

Он не верил в правила и в хорошие дела. Он стал поклоняться людям, вроде Чарльза Мэнсона и Давида Бер-ковица. Людям, которые брали то, что им нужно, жили как им нравилось и показывали фигу обществу. Само собой разумеется, это самое общество посадило их за решетку, но перед тем, как клетка закрылась, они успели обрести громадную власть. И Эрни Баттс верил, что они по-прежнему сохраняли эту власть.

Власть владела его воображением так же, как и смерть.

Он прочел каждое слово из Антона Лавей, Лавкрафта и Кроули. К этому он добавил фольклора, черной магии и сатанинских учений, извлекая из них то, что понимал, и с чем соглашался, и смешал все в собственное густое пойло.

Это казалось ему разумнее, чем всю жизнь просидеть набожным рохлей, готовым к самопожертвованию. Или, подобно его родителям, работать восемнадцать изматывающих часов в день, потея и надламываясь, чтобы выплатить кредит.

Если, в конце концов, над вами будет шесть футов грязи, то вполне разумно наслаждаться жизнью на всю катушку, пока еще дышишь.

Он слушал музыку «Мотли Крю», «Слэер» и «Металлики», исследуя слова песен для подтверждения собственных мыслей. Стены его некогда просторной мансарды были увешаны плакатами героев, воплощенных в застывшем вопле или усмехающейся гримасе.

Он знал, что родители все это терпят с трудом, но в семнадцать лет Эрни не слишком считался с людьми, породившими его на свет. Он испытывал нечто большее, чем просто презрение, по отношению к мужчине и женщине, владельцам и управляющим «Рокко Пицца», которые на всю жизнь пропахли чесноком и потом. То, что он не желал работать с ними, приводило к многочисленным семейным раздорам. Но он получил работу в «Амоко», качал газ. Его мать называла это стремлением к независимости, успокаивая его недовольного и разочарованного отца. Так что они оставили его в покое.

Иногда он воображал, как убивает их, ощущая их кровь на своих руках, наблюдая за тем, как жизненные силы покидают их в момент смерти и, словно выстрел, переходят к нему. И когда он мечтал об убийстве, его наполняло чувство страха и восторга.

Это был худощавый парень с темными волосами и надменным лицом, вызывавшим интерес у некоторых учениц старших классов. Он усиленно занимался сексом на заднем сидении старенького пикапа «Тойота», но находил большую часть сверстниц слишком глупыми, слишком застенчивыми или слишком скучными. За пять лет, что он жил в Эммитсборо, он не нашел близких друзей, ни среди девушек, ни среди парней. Ему не с кем было обсуждать психологию опасных для общества людей, понятие некроно-микона или символику древних священнодействий.

Эрни считал себя чужаком, что с его точки зрения было не плохо. Он получал хорошие оценки, потому что это было просто, и про себя очень гордился. Но он отрицал развлечения вроде спорта или танцев, что могло установить связь между ним и другими ребятами в городе.

Он развлекался, играя с черными свечами, пентаграммами и козлиной кровью. Это было заперто у него в письменном столе. Пока его родители спали в уютной постели, он молился непонятным для них божествам.

И он наблюдал за городом со своей веранды на верху дома, фокусируя сверхмощный телескоп. Ему многое было видно.

Его дом стоял по диагонали напротив дома Кимболла. Он видел, как Клер приехала, и с тех пор регулярно за ней наблюдал. Он знал расположение комнат на этажах. С тех пор, как она вернулась в город, все комнаты были перевернуты вверх дном и двери открыты настеж, словно в старой корзине, и в них царила атмосфера грусти и смерти. Он ждал, когда она поднимется наверх, когда загорится свет в мансарде Кимболла. Но, перед этим, ей придется исследовать комнату.

Он особенно не расстраивался. Пока что, он мог направить линзы на окна ее спальни. Он уже видел, как она одевалась, натягивая рубашку на длинное, стройное тело, заключая в джинсы узкие бедра. У нее было худое и белое тело, треугольник между ногами был такой же рыжий и непокорный, как и волосы на голове. Он представлял как залезает к ней через черный ход, тихо поднимается по ступенькам. Он закроет ей рот ладонью прежде, чем она успеет крикнуть. Затем он свяжет ее, и пока она будет отчаянно дергаться и рваться, он будет делать с ней такое, что заставит ее потеть, напрягаться и стонать.

Когда он закончит, она станет умолять его вернуться. «Здорово, – думал он, – правда здорово изнасиловать женщину в доме, где кто-то погиб такой ужасной смертью».

Эрни услышал шум приближавшегося по улице грузовика. Он узнал «Форд» Боба Миза из городской фирмы «Вчерашние Сокровища». Грузовик затрясся по дорожке к дому Кимболлов, извергая угарный газ. Он увидел, как выскочила Клер, и хотя он не мог слышать ее, но видел, что она смеялась и оживленно говорила пока грузный Мииз вылезал из кабины.

– Правда, Боб спасибо.

– Нет проблем. – Он решил, что это единственное, что он может сделать во имя прошлого – хоть у них и было-то всего одно свидание. В ночь смерти ее отца. И, в любом случае, когда покупатель выкладывал без содрогания тысячу пятьсот долларов, он с большим желанием доставлял покупку. – Я помогу тебе разобраться с вещами. – Он подтянул обвисший ремень, затем вытащил журнальный столик из кузова грузовика. – Хорошая штука. Немного доделать и получится конфетка.

– А мне он такой нравится. – Стол был весь покрыт царапинами и пятнами, но был очень необычным. Клер с усилием вытащила кресло с откидной спинкой и плетеным сидением. В грузовике оставалось еще одно похожее кресло, железный торшер с обрамленным бахромой абажуром, ковер с потертым цветным рисунком и диван.

Они внесли легкие вещи внутрь, затем присоединили к ним– ковер, болтая за работой о старых друзьях, новых событиях. Боб уже тяжело дышал, когда они вернулись к грузовику, чтобы рассмотреть пышный диван из красной парчи.

– Отличная вещь. Я без ума от лебедей. Вырезанных в ручках.

– Весит тонну, – произнес Боб. Он полез на диван, когда заметил слонявшегося по противоположному тротуару Эрни. – Эй, Эрни Баттс, чем занимаешься?

Уголки надменного рта Эрни опустились. Руки поползли в карманы. – Ничем.

– Ну тогда двигай сюда и займись делом. Дерьмовый мальчишка, – тихо обратился Боб к Клер, – но спина у него молодая.

– Привет, – Клер одарила Эрни милой улыбкой, когда он направился к ним. – Меня зовут Клер.

– Ага. – Он чувствовал запах ее волос, тела, наполненного сексуальными ароматами.

– Забирайся сюда и помоги мне стащить эту штуку. – Боб кивнул в направлении дивана.

– Я помогу, – Клер без усилия запрыгнула в кузов и устроилась позади Эрни.

– Не надо. – До того как она успела взяться, Эрни приподнял угол дивана. Она увидела, как напряглись мускулы на его худых руках. Она тут же представила их вырезанными из темного дуба. Как только они опустили диван, Боб заохал и запричитал, она отошла в сторону. Эрни шел задом по дорожке, по ступенькам, через дверь, глаза его смотрели на собственный ноги.

– Да просто поставьте посередине комнаты. – Она улыбнулась, когда диван грузно опустился на место. Это был приятный звук – обживание дома. – Прекрасно, спасибо. Хотите, ребята, выпить чего-нибудь прохладного?

– Я возьму в дорогу, – ответил Боб. – Надо возвращаться. – Он дружески подмигнул Клер. – Не хочу, чтобы Бонни Су ревновала.

Клер улыбнулась в ответ. «Боб Миз и Бонни Су Уил-сон, – подумала она». По-прежнему было трудно представить их женатыми семь лет и родителями троих детей.

– Эрни?

Он пожал худыми плечами. – Да, пожалуй. Она рванулась на кухню и принесла три холодных бутылки «Пепси». – я дам тебе знать об этом шифоновом платье, Боб.

– Давай, обязательно. – Он обернулся перед тем, как направиться к двери. – Мы открыты завтра с двенадцати до пяти.

Она проводила его, затем вернулась к Эрни. – Извини, что тебя втянули в это.

– Ничего. – Он сделал глоток, потом осмотрел комнату. – Это все, что у вас есть?

– Пока что. Мне нравится собирать понемногу из разных мест. Давай попробуем? – Она села с краю дивана. – В подушках можно утонуть, – произнесла она, вздохнув. – Я это очень люблю. Итак, ты давно живешь в городе?

Он не сел, а вместо этого обошел комнату. «Словно кот, – подумала она, – осматривающий свою территорию». – С детства.

– Учишься в школе Эммитсборо?

– В старшем классе.

Ее пальцы ухватили рисовальную доску. В каждом сантиметре его тела было заметно напряжение – молодое, строптивое и бесконечное напряжение. – Пойдешь в колледж?

Он лишь пожал плечами. Это был еще один камень преткновения между ним и родителями. Образование – это твоя лучшая возможность. Он сам для себя лучшая возможность. – Поеду в Калифорнию – в Лос-Анджелес – как только достаточно накоплю денег.

– Чем ты хочешь заниматься?

– Заработать кучу денег.

Она рассмеялась, но по-дружески, без издевки. Он чуть было не улыбнулся в ответ. – Честное устремление. Хочешь поработать моделью?

В его глазах мелькнуло подозрение. «Очень черные глаза, – отметила Клер. И не такие молодые, какими должны были бы быть».

– Для чего?

– Для меня. Я бы хотела слепить твои руки. Они худые и мощные. Ты мог бы зайти ко мне как-нибудь после школы. Я оплачу твое время.

Он отхлебнул еще «Пепси», гадая над тем, что у нее надето под облегающими джинсами. – Может быть, зайду.

Выйдя из дома, он схватился за перевернутую пентаграмму, висевшую под майкой с изображением команды «Блэк Саббат». Этой ночью он займется личным обрядом. Посвященным сексу.

Кэм заскочил к Клайду после ужина. Он часто заходил туда в субботу вечером, он с удовольствием выпивал одну бутылку пива, с кем-нибудь разговаривал и играл в бильярд. Он мог наблюдать за теми, кто слишком много пил, а потом доставал автомобильные ключи и ехал домой.

Когда он вошел со света в темный, прокуренный бар, его встретили приветственные крики и махание рук. Клайд, который из года в год становился все толще и грузнее, налил ему кружку пива «Бек». Кэм наслаждался атмосферой старого бара из красного дерева, одна нога его удобно отдыхала на медной перекладине.

Из второй комнаты доносились звуки музыки и треск бильярдных шаров, иногда искреннее ругательство в сердцах и громкий хохот. Мужчины и изредка женщины сидели за голыми квадратными столами с бокалами пива, переполненными пепельницами и горами ореховой шелухи.

Сара Хыоитт, сестра Бада, вьшолняла обязанности официантки в обтягивающей майке и еще более облегающих джинсах.

Кэм знал, что сидя в баре, он, как всегда, будет потирать в руках бокал темного пива и чересчур много курить. слушать одни и те же песни, внимать одним и тем же голосам, чувствовать одни и те же запахи. И было приятно сознавать, что Клайд всегда будет стоять за стойкой бара, ворча на посетителей. Часы «Бадвайзер» на стене будут всегда отставать на десять минут, а хрустящий картофель будет всегда лежалым.

Сара с черными блестящими глазами и сильно надушенная резкими духами немедленно оказалась рядом. Она поставила поднос на стойку бара и слегка дотронулась до него бедром. Кэм без особого интереса заметил, что она как-то изменила прическу. После ее последней поездки к «Бетти» она стала блондинкой в стиле Джин Харлоу, причем одна прядь соблазнительно прикрывала глаз.

– Я не знала, придешь ли ты сегодня.

Он посмотрел в ее сторону, вспомнив, что было время, когда он был готов жевать стекло, только чтобы завладеть ею. – Как дела, Сара?

– Бывало хуже. – Она подвинулась так, что ее грудь легла ему на руку. – Бад говорит, у тебя много дел.

– Хватает, – Кэм снова принялся за пиво, прервав томное прикосновение.

– Может быть, хочешь отдохнуть попозже? Как в старые времена.

– Мы никогда не отдыхали.

Она рассмеялась низким, гортанным смехом. – Ну, приятно видеть, что ты помнишь. – Она с раздражением оглянулась через плечо, когда кто-то позвал ее. Она намеревалась засунуть руки Кэму в штаны – и в его кошелек – раз уж он вернулся в город. – Я заканчиваю в два. Хочешь я зайду к тебе?

– Спасибо за предложение, Сара, но я лучше буду жить воспоминаниями, чем повторю все снова.

– Дело твое, – она пожала плечами, снова подхватив поднос, но ее интонации после отказа стали жестче. – Я теперь лучше, чем раньше.

«Об этом все говорят», – подумал Кэм, и прикурил сигарету. Она в свое время была сногсшибательной семнадцатилетней привлекательной красоткой с пышными формами. «А затем, – вспоминал Кэм, – она зажила самостоятельной жизнью, распространяя свою власть на стольких мужчин, сколько могла найти».

– С Сарой Хьюитт получится, – стало боевым кличем старших классов школы Эммитсборо.

Беда была в том, что он любил ее – всем своим мужским началом и по крайней мере половиной сердца. Теперь он испытывал к ней только жалость. А это, он знал, хуже ненависти.

Голоса во второй комнате стали громче, а выражения более ядреными. Кэм поднял бровь, посмотрев на Клайда.

– Оставь ты их. – У Клайда был глухой скрипучий голос, как будто его связки были обернуты в фольгу. Когда он открывал две бутылки «Бада», лицо его нахмурилось, от чего пять подбородков закачались, словно желе. – Это не детский сад.

– Это твое заведение, – произнес Кэм обычным тоном, но он заметил, что с тех пор, как он заказал пиво, Клайд несколько раз посмотрел в направлении задней комнаты.

– Вот именно и от того что здесь сидит шериф мои посетители нервничают. Будешь пить или просто так сидеть?

Кэм поднял бокал и отпил. Он взял сигарету, затянулся и потушил ее. – Кто там, Клайд?

Мясистое лицо Клайда зашевелилось. – Все кто обычно. – Поскольку Кэм продолжал смотреть на него, Клайд подхватил кисло пахнувшую тряпку и стал протирать тусклую поверхность стойки. – Бифф снова там, и я не хочу неприятностей.

Кэм сразу притих, услыхав имя своего отчима, и любопытство исчезло из его глаз. Бифф Стоуки редко выпивал в городе, но когда выпивал, то миром это не заканчивалось.

– Давно он здесь?

Клайд пожал плечами, от чего волнообразно задергалось жирное тело под засаленным фартуком. – Я с секундомером не стою.

Раздался короткий, пронзительный женский крик и звук ломающегося дерева.

– Похоже на то, что он здесь засиделся, – произнес Кэм и направился внутрь, расталкивая любопытных. – Разойтись. – Он пропихивался локтями, идя на крик. – Я сказал разойтись, черт побери.

В задней комнате, где посетители собирались, чтобы поиграть в бильярд или покидать монетки в старый игральный автомат, он увидел забившуюся в угол женщину и Лесса Глэдхилла, раскачивавшегося за бильярдным столом и сжимавшего обеими руками кий. На его лице уже была

.кровь. Бифф стоял в нескольких шагах от него, держа в руках остатки стула. Это был здоровый, массивный человек, с кулаками, напоминавшими поршневые головки, умеренно покрытый татуировкой со .времен службы в морской пехоте. Его лицо, задубевшее от солнца и алкоголя, было грозно нахмурено. Глаза, как их навсегда запомнил Кэм, были темные и наполненные яростью.

Оскар Руди переминался с ноги на ногу на безопасном расстоянии, играя роль миротворца.

– Да ладно, Бифф, это же просто игра.

– Пшел вон, – проворчал Бифф.

Кэм положил руку на плечо Оскару и кивком головы предложил отойти.

– Погуляй, Лесс. Прийди в себя. – Мягко произнес Кэм, не сводя глаз с отчима.

– Этот сукин сын меня ударил чертовым стулом. – Лесс стер кровь заливавшую ему глаза. – Он мне должен двадцать долларов.

– Пойди пройдись, – повторил Кэм. Он обхватил пальцами бильярдный кий. Ему пришлось разок дернуть перед тем, как Лесс выпустил его.

– Он спятил. Это нападение. У меня свидетели есть. Раздался общий одобрительный гул, но вперед никто не выступил.

– Прекрасно. Отправляйся в участок. Позвони доктору Крэмптону. Он тебя посмотрит. – Он быстро обвел комнату взглядом. – Выметайтесь.

Люди стали выходить, глухо переговариваясь, но большая часть столпилась в проходе, чтобы посмотреть как Кэм будет разбираться с отчимом.

– Большим человеком стал? – могильный голос Биффа охрип от выпивки. И улыбнулся, как он всегда улыбался перед тем, как напасть на Кэма. – Получил значок и кучу денег, но ты по-прежнему дерьмо.

Кэм сжал пальцами кий. Он был готов. Полностью готов. – Тебе пора домой.

– Я выпиваю. Клайд, засранец, где мой виски? – Здесь ты больше пить не будешь, – твердо сказал Кэм. – Ты можешь уйти сам или я вынесу тебя через черный ход.

Бифф расплылся в еще более широкой улыбке. Он отбросил в сторону стул и поднял кулаки размером с телячью голову. Он собирался наподдать Лессу, но этот вариант еще лучше. Прошли годы с тех пор, как у него была возможность вколотить в мальчишку немного уважения. И Кэма пора было проучить.

– Отчего бы тебе просто не подойти и не забрать меня? Когда Бифф двинулся вперед, Кэм сомневался лишь мгновение. Он представил, как с силой бьет Биффа кием по голове. Он даже услышал желанный хруст дерева о кость. В последнюю минуту он отбросил кий в сторону и получил первый удар в живот.

Воздух просвистел у него между зубами, но он успел увернуться от кулака до того, как тот обрушился на его челюсть. Удар в лоб вызвал сноп искр из глаз. Позади себя он услышал рев толпы, подобно варварам, окружавшим гладиаторов.

Первый раз, когда его голый кулак соприкоснулся с телом Биффа, боль пронзила насквозь руку и обернулась волной удовлетворения. Он не чувствовал обрушивавшихся на него ударов, которые были словно воспоминания о десятках побоев.

Когда-то он был маленьким. Маленьким, худым и беспомощным. И тогда перед ним встал выбор – бежать и прятаться, или оставаться на месте и принимать все на себя. Эта ночь приближалась долго. В ней было безумное ощущение славы, наподобие того, что чувствуют солдаты перед тем, как броситься в битву. Он увидел, как его кулак вломился в перекошенный рот Биффа, губы и костяшки пальцев сочились кровью.

Он почувствовал запах крови – своей и Биффа. Стекло полетело на пол и разбилось вдребезги. Вместе с ним разлетелось его самообладание. Как безумец, он бросился в драку, обрушивая шквал ударов на лицо, которое с детства привык бояться и ненавидеть.

Он хотел стереть его. Уничтожить. Руками, покрытыми синяками и ссадинами, он подхватил Биффа за рубашку и врезал несколько раз по ненавистной роже, затем швырнул его в стену.

– Боже мой, Кэм. Перестань, отпусти. Боже мой. Из легких у него вырывался горячий, как огонь воздух. Он отшвырнул коснувшиеся его плеч руки и, оборачиваясь, чуть было не ударил в лицо Бада.

Тогда пелена сошла с его глаз, и он увидел бледное, вытянутое лицо своего помощника, огромные, любопытные глаза собравшейся толпы. Тыльной стороной ладони он стер кровь со рта. На полу побитый, переломаный, без сознания, в собственной блевотине валялся Бифф.

– Позвонил Клайд, – голос Бада дрожал. – Он сказал, что здесь все вышло из-под контроля. – Облизав губы он посмотрел на разрушения в бильярдной. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Кэм выдохнул как старик. – Посади его в камеру. – Кэм положил руку на бильярдный стол, чтобы успокоиться. Теперь он начал ощущать боль от каждого отдельного удара и отчетливый, болезненный приступ рвоты. – Сопротивление аресту, нападение на офицера, нарушение спокойствия и пьяный дебош.

Бад прочистил глотку.—Я могу отвезти его домой, если хочешь. Ты знаешь…

– В камеру его. – Он увидел Сару, смотревшую на него со смесью одобрения и страха в темных глазах. – Запиши показания Лесса Глэдхилла и всех свидетелей.

– Давай я договорюсь, чтобы кто-нибудь отвез тебя домой, Шериф.

– Нет, – он отбросил в сторону разбитое стекло, затем посмотрел на загораживавших дверной проем людей. Теперь его взгляд стал холодным, тяжелым и холодным, так что даже подбадривавшие его мужчины отвели глаза. – Развлечение закончилось.

Он дождался, пока все вышли из комнаты, после чего собрался ехать на ферму, чтобы сказать матери, что ее муж не вернется этой ночью домой.

ГЛАВА 6

Кэм зарулил на дорожку к дому Клер вскоре после полудня. Каждая кость, каждая мышца его тела отзывалась болью. Он отмокал в бассейне, делал ледяные примочки и принял три «Нуприна», но преодолеть последствия побоев и бессонной ночи было сложно.

Тем не менее, тяжелее всего оказалась реакция его матери. Она смотрела на него большими, усталыми, грустными глазами и заставила его почувствовать – как это случалось всегда – что он каким-то образом виновен в пьянстве отчима и в последовавшей за этим драке.

Небольшое удовлетворение доставляло то, что по меньшей мере до понедельника, по постановлению судьи, Бифф будет залечивать раны и терпеть боль в тюрьме.

Он заглушил мотоцикл и, облокотившись на ручки руля, наблюдал, как работала Клер.

Она оставила открытой гаражную дверь. На большом рабочем столе с кирпичным покрытием возвышалась длинная металлическая конструкция. Она изогнулась вокруг нее, орудуя горелкой. Он наблюдал, а ее окутывал сноп искр.

Он отреагировал стремительно, сильно. Желание – такое же обжигающее и острое как и пламя ее горелки.

«Глупо, – подумал он, опустив ногу с мотоцикла. – Нет ничего особенно привлекательного в женщине в рабочих ботинках и комбинезоне». Большую часть ее лица скрывали защитные очки, а волосы были убраны под кожаную шапочку. И хотя ему нравились женщины одетые в кожу, ее толстый фартук заметно отличался от облегающей юбки.

Он положил шлем на сидение и зашел в гараж. Она не отрывалась от работы. Из новой переносной стереоустановки гремела музыка. Девятая симфония Бетховена накладывалась на шипение горелки. Кэм подошел и выключил музыку, предположив, что это наиболее безопасный способ привлечь ее внимание.

Клер взглянула мельком. – Еще одну минутку. Минута растянулась до пяти, пока она выпрямилась и выключила горелку. Со знанием дела она взяла гаечный ключ и завернула баллоны.

– Сегодня мне нужно было сделать лишь несколько финальных штрихов. – Она выдохнула и подняла защитные очки. Энергия все еще пульсировала на кончиках ее пальцев. – Ну, что думаешь?

Не торопясь, он обошел скульптуру. Она наводила ужас. И захватывала. Человек, и вместе с тем… что-то другое. Он задумался над тем, какая сила воображения или что за необходимость заставила ее создать, нечто столь необычное.

– Ну у себя в гостиной я бы это не поставил, потому что не смог бы отдыхать в ее присутствии. Впечатление, что это кошмар, воплощенный в реальность.

Только это и можно было сказать. Клер кивнула, сняв шапочку. – Это моя лучшая работа за полгода. Анжи будет танцевать на потолке.

– Анжи?

– Она устраивает мои работы – она и ее муж. – Клер расправила примявшиеся волосы. – Ну, а ты чем… Боже мой. – Впервые она сосредоточила на нем внимание. Синяк красовался на его подбитом левом глазу, а щеку разрезал уродливый шрам. – Что такое с тобой произошло?

– Субботний вечер.

Она быстро скинула перчатки и осторожно дотронулась пальцем до пореза. – Я думала, что ты из этого уже вырос. Ты кому-нибудь показывался? Дай я тебе лед приложу к глазу.

– Да все в порядке, – начал было он, но она уже стремглав побежала на кухню.

– Ради всего святого, ты же шериф, – сказала она, пытаясь найти материю для льда. – Больше не надо все вверх дном переворачивать. Сядь. Может быть мы сможем снять отек. Ты так и остался шпаной, Рафферти.

– Благодарю, – он опустил свое ноющее тело в кресло с откидной спинкой, которое она поставила на кухне.

– Вот, приложи к глазу. – Она положила лед на журнальный столик, затем взяла его рукой за подбородок, чтобы повернуть к свету и изучить порез. – Тебе повезет, если на твоем симпатичном личике не останется шрама.

Лед оставлял райское ощущение, так что он лишь хмыкнул.

Она улыбнулась, но в глазах ее по-прежнему виднелась озабоченность, пока она убирала ему волосы со лба. Она помнила как много дрался Блэйр, слишком много в последних классах школы. Если она правильно помнила, то мужчины любят, чтобы за ними ухаживали, хвалили их в подобных обстоятельствах.

– Ну, хотя мне не стоит спрашивать, на что похож твой противник?

У него скривились губы. – Я ему, сволочи, нос сломал.

– Боже, как мне нравится это мужланство, – краем ткани она стала протирать порез.—С кем ты дрался?

– С Биффом.

Рука застыла на его лице. Ее понимающие глаза встретились с его взглядом. – Прости. Насколько я понимаю там ничего не изменилось в лучшую сторону.

– При исполнении обязанностей. Он был пьян и нарушал общественный порядок у Клайда…– Кэм замолчал и откинулся в кресле. – Черт бы все побрал.

Ее рука снова ласково коснулась его лица. – Эй, хочешь пирожного?

Он слегка улыбнулся. – Моя бабушка всегда угощала меня молоком и печеньем, после того как Бифф избивал меня до полусмерти.

Клер почувствовала спазм в желудке, но, взяв его руку, изобразила улыбку. – Судя по рукам, ему досталось больше, чем тебе. – Неожиданно она поцеловала содранную и пораненную кожу костяшек его кулака. Ему это показалось необыкновенно нежным.

– Тут тоже болит.—Он приложил палец к губам.

– Не перегибай палку. – В деловой манере она отодвинула лед и принялась изучать его глаз. – Красивая гамма. Видишь хорошо?

– Тебя вижу отлично. Ты еще лучше выглядишь, чем раньше.

Она наклонила голову. – Учитывая, что раньше я выглядела как пугало с верхним прикусом, то это говорит не много.

– Мне, наверное, станет лучше, когда подействует обезболивающее.

– Ладно. А пока что давай я съезжу в аптеку и куплю тебе лечебную мазь?

– Обойдусь пирожным.

На мгновение он прикрыл глаза, слушая, как она двигается по кухне, открывает холодильник, жидкость заполняет стеклянный сосуд, приглушенная музыка доносится из приемника в гараже. Он никогда не врубался в классику, но именно сейчас она звучала неплохо. Когда она расставила тарелки и стаканы на столе и села напротив него, он открыл глаза. В ней он видел терпение, понимание и плечо, на которое можно опереться. Было так легко открыть рану.

– Боже, Худышка, я хотел убить его, – тихо произнес Кэм. Взгляд его глаз, темный и опасный взгляд контрастировал со спокойствием, звучавшим в его голосе. – Он был пьян и груб, и смотрел на меня так же, как когда Мне было десять лет и я не мог дать сдачи. И я больше, чем чего бы то ни было на свете, хотел убить его. Что же за полицейский я после этого?

– Человечный полицейский. – Она помолчала в нерешительности, сжав губы.

– Кэм, я раньше слышала как мои родители говорили… ну, о вашей ситуации в доме. Почему никто ничего не делал?

– Люди не любят вмешиваться, в особенности в домашние дела. И моя мать всегда его поддерживала. И все еще поддерживает. Она заплатит выкуп, как только будет можно и заберет его домой. Ничто из того, что он делает не убедит ее, что он никому не нужный пьянчуга. Я раньше мечтал, чтобы он выпил бутылку и покончил с собой. – Он выругался про себя, вспомнив об отце Клер, понимая по выражению ее лица, что она тоже думает о нем. – Прости.

– Да нет, ничего. Мне кажется мы с тобой не по на-слышке знаем, каким разрушительным может быть алкоголизм. Но папа никого не трогал, когда пил. Кроме самого себя. – Она попробовала избавиться от этого настроения. – Ты должно быть неважно чувствуешь себя сегодня. Я согласна перенести поездку.

– Чувствую я себя неважно. – Он подвигал застывшими руками. – И общение мне могло бы помочь, если ты выдержишь.

Она улыбнулась и встала.

– Пойду, возьму куртку.

Когда она вернулась, Кэм напомнил ей выключить радио, затем напомнил ей закрыть гаражную дверь. Заткнув большие пальцы в карманы штанов, она исследовала припаркованный за ее машиной мотоцикл. Он был большой и мощный, окрашенный по-спартански в черное с серебром, без всяких модных рисунков. «Машина, – подумала она с одобрением, обойдя его вокруг. – Не игрушка».

– Настоящая вещь. – Она с уважением провела рукой по двигателю. Заложив язык за щеку, она взяла шлем с сидения, пока он расстегивал второй. – Рафферти, а ты повзрослел.

Пока она смеялась, он надел ей на голову запасной шлем и пристегнул его. Она вскочила на мотоцикл позади него, удобно обняв руками его талию, пока он заводил мотор. Никто из них не заметил блеска стекла телескопа, когда они выезжали с дорожки и скрылись из виду.

Она расслабила руки и откинула голову. Много лет назад она провела весну и лето в Париже, беззаботно любя очередного студента художественной школы. Он был милый, мечтательный и бедный. Они вместе арендовали мотоцикл и провели уик-энд, катаясь по улицам.

Она рассмеялась собственным воспоминаниям. Теперешняя поездка ничем не напоминала тот нежный эпизод. У ее молодого любовника было тощее тело – непохожее на литую плоть, к которой она теперь прижималась.

Кэм вписался в поворот, и она почувствовала, как учащенно забилось сердце. Приятный всплеск эмоций, сливавшийся с мерной вибрацией мотоцикла под ней. Она чувствовала запахи глушителя, свежескошенной травы, кожаной куртки Кэма и более глубокий, более чувственный аромат его кожи.

Ему нравилось ощущать ее сзади, неприкрытое сексуальное ощущение ее раздвинутых ног, прижатых к нему сливалось с ровной работой двигателя под ними. Ее руки спокойно лежали у него на бедрах или более крепко обвивали талию, когда он наклонял машину в поворот. Неожиданно он свернул с основного шоссе на узкую, петлявшую дорогу. Они кружились подобно танцовщикам под аркой деревьев. Свет и тень разбрасывали причудливые узоры на асфальте. В воздухе ощущалось прохладное, хрупкое дыхание весны.

Они остановились у придорожного магазинчика и купили сильно охлажденные напитки и огромные сэндвичи с холодным мясом. Аккуратно уложив припасы в мотоциклетные сумки для багажа, они направились в глубину леса, где извиваясь расширялся ручей.

– Отлично. – Клер сняла шлем и расправила рукой волосы. Затем она рассмеялась и обернулась к Кэму. – Я даже не знаю, где мы.

– Всего лишь в десяти милях к северу от города.

– Но мы же катались несколько часов.

– Я ездил кругами. – Он достал пакеты с едой и передал один ей. – Ты слишком сосредоточилась на пении и не заметила.

– Одно плохо в мотоцикле, что там нет громкой музыки. – Она подошла к краю травянистого берега, где поток бурлил и пенился о камни. Листья над головой были по-прежнему молоды и нежны. Горный лавр и дикий кизил были украшены белыми цветами.

– Я раньше сюда девчонок постоянно привозил, – произнес он у нее за спиной. – Ради баловства.

– Правда? – Она обернулась с улыбкой, и в глазах ее была неуверенность. Он напоминал боксера, прошедшего серию боев. И хотя ей не нравились кровавые виды спорта, эта аналогия была как раз вовремя и к месту. – Это до сих пор твое стандартное поведение? – Поддавшись любопытству и искушению она прижалась к нему. Вдруг глаза ее расширились.

– Боже мой. О, Боже мой, ты только посмотри на это! – Клер всучила ему пакет с сэндвичами и рванула с места.

Когда он догнал ее, она стояла перед старым деревом, ладони прикрывали рот, глаза смотрели зачарованно. – Ты веришь в это? – прошептала она.

– Я верю, что ты отняла у меня десять лет жизни. Он гневно посмотрел на старое, дряхлое дерево. – Что за черт в тебя вселился?

– Он прекрасен. Совершенно прекрасен. Я его должна заполучить.

– Заполучить что?

– Наплыв. – Она вытянулась, поднялась на носочки, но концы ее пальцев все-таки были в нескольких дюймах от наплывшего кольца из дерева и коры, уродливо вросшего в дуб. – Я часами искала, но такого хорошего не нашла. Для резьбы, – пояснила она, опустившись на землю. – Наплыв по своей природе напоминает шрам. Когда дерево ранят, оно обрастает наплывом как маслом.

– Худышка, я знаю, что такое наплыв.

– Но это потрясающий. Я за него душу готова отдать. – Глаза ее приобрели расчетливое выражение, появлявшееся только тогда, когда она готовилась раздобыть материал. – Я должна узнать, кому принадлежит земля.

– Мэру.

– Мэру Атертону принадлежит земля так далеко?

– Он купил несколько участков около десяти, пятнадцати лет назад, когда они стоили дешево. Здесь ему принадлежит около сорока акров. Если тебе нужно дерево, то скорее всего достаточно лишь пообещать ему голос на выборах. В том случае, если ты останешься.

– Я ему все, что угодно пообещаю. – Она обошла дерево вокруг, уже думая о нем, как о своей собственности. – Это просто судьба, что ты меня сюда привез.

– А я то думал мы сможем просто здесь подурачиться. Она рассмеялась, затем посмотрела на сумки у него в руках. – Давай поедим.

Они уселись на земле рядом с ручьем, откуда у нее был хороший вид на дерево, и принялись разворачивать сэндвичи и сухой картофель. Иногда по дороге проезжала машина, но большую часть времени они провели в тишине.

– Мне этого не хватало, – произнесла Клер, откинувшись на валун. – Тишины.

– Ты из-за этого вернулась?

– Отчасти. – Она наблюдала, как он достал из пакета ломтик картошки. «У него прекрасные руки, – поняла она,—несмотря на сбитые и пораненные костяшки. Она отольет их в бронзе, сомкнутыми на рукоятке меча или прикладе ружья». – Ну, а ты? Если и был кто-то, кто лез из шкуры вон, чтобы выбраться отсюда, это был ты. Я так до сих пор и не понимаю, зачем ты вернулся, да к тому же в качестве столпа общества.

– Слуги народа, – поправил он и откусил от сэндвича. – Может быть, в конце концов, я понял, что проблема не в Эммитсборо, а во мне. – «Это лишь отчасти правда, – подумал он. Все остальное относилось к воплям в старых домах, пистолетной пальбе, крови, смерти».

– Да все в порядке, Рафферти. Просто в своем непокорстве подростка ты ушел на шаг дальше большинства. – Она улыбнулась ему. – В каждом городе должен быть хулиган.

– Ну а ты всегда была пай-девочкой. – Он рассмеялся, когда отвращение пробежало по ее лицу. – Умная дочка Кимболла, лучше всех училась в школе, вступила в ученический совет. Тебе наверное по сей день принадлежит рекорд по продаже самого большого количества скаутского печенья. . – Ладно, Рафферти, я не хочу сидеть здесь, чтобы меня обижали.

– Я любовался тобой, – сказал он, но глаза его блеснули. – Правда. Когда ты не вызывала у меня отвращения. Хочешь картошки?

Она засунула руку в пакет. – Лишь потому что я придерживалась правил.

– Ты придерживалась, – трезво согласился он. – Конечно придерживалась. Он протянул руку, чтобы поиграть с медным крючком на ее комбинезоне. – Мне кажется все время думал, способна ли ты вообще терять рассудок.

– Ты никогда обо мне не думал.

– Думал. – Он снова поднял взор на нее. Глаза его по-прежнему улыбались, но в них заключалось беспокойство, заставившее ее волноваться.

Оп-па. Эта единственная быстрая мысль пронзила ее сознание.

– Я раньше удивлялся, как часто мой разум был занят тобой. Ты была еще ребенком, притом костлявым, из благополучной и добропорядочной семьи. И все знали, что нет парня, у которого с тобой хоть что-нибудь получилось. – Когда она сбросила его руку с застежки, он лишь улыбнулся. – Наверное я думал о тебе, потому что мы с Блэйром начали тусоваться.

– В тот момент, когда он был балбесом.

– Вот именно. – Он так и не понял, как ей удалось так сухо говорить при ее гортанном голосе, но ему это нравилось. – Так ты когда-нибудь теряла рассудок, Худышка?

– У меня были разные моменты в жизни. – Разозленная, она занялась сэндвичем. – Знаешь, люди не воспринимают меня как худощавую, правильную дуру из глубинки.

Он и не думал, что получит такое удовольствие, наблюдая за тем, как она выходит из себя. – Как же люди тебя воспринимают, Худышка?

– Как преуспевающего и талантливого скульптора со своим взглядом на вещи. На моей последней выставке, критики…– Она оборвала свою речь и гневно посмотрела на него. – Черт бы тебя побрал, Рафферти, из-за тебя я Разговариваю как дура.

– Да ничего. Ты среди друзей. – Он стряхнул крошки у нее с подбородка. – Так ты себя прежде всего воспринимаешь, как художника?

– А ты себя не воспринимаешь прежде всего полицейским?

– Да, – произнес он мгновение спустя. – Наверное воспринимаю.

– То тут, то там что-то происходит. – И поскольку случай с кладбищем все еще занимал его мысли, он рассказал ей о нем.

– Как мерзко. – Она обхватила себя руками, неожиданно вздрогнув. – И не похоже на то, что может здесь случиться. Ты подозреваешь детей?

– Больше ничего в голову не приходит, но нет, я не подозреваю детей. Все слишком чисто и с очевидным умыслом.

Она оглянулась, наслаждаясь картиной тихих деревьев, слушая музыку ручья. – Слишком жестоко.

Он пожалел, что заговорил об этом и сменил тему разговора, обратясь к воспоминаниям.

Он не думал о ранах и ушибах. Было просто, возможно, слишком просто разрушить его тело. Ему нравилось смотреть на нее, на то.как шапка ее волос улавливала солнечные лучи. Поразительно, что десять лет назад он не замечал, насколько у нее ровная, гладкая, мягкая кожа. Ее глаза запомнились ему больше всего, золотое, почти колдовское их свечение.

Теперь ему нравилось прислушиваться к интонациям ее голоса, к их взлетам и падениям. За разговором в обсуждении точек зрения прошел полдень, укрепляя дружбу, которая была прекрасна в своей хрупкости в детстве.

И хотя мелодично журчал ручей, а солнце с тенью играли над головой, он чувствовал, что время подошло только для дружбы. Когда они снова забрались на мотоцикл напряжение между ними исчезло.

«Единственной ошибкой, – догадался Кэм, – было то. что они проехали через город на обратном пути». Бад Хьюитт помахал ему, когда они проезжали мимо участка шерифа.

– Привет, шериф. – Хоть он и был одет в гражданское, Бад сделал официальное выражение лица, кивнув Клер. – Рад тебя снова видеть.

– Бад? – С усмешкой Клер соскочила с мотоцикла и звонко поцеловала его.

– Вчера вечером я ела пиццу и потихоньку напилась с Элис. Она сказала, что ты заместитель шерифа в городе.

– Один из них.—Он покраснел от удовольствия, что упомянули его имя.

– Ты отлично выглядишь. Клер. На самом деле от ее вида его кольнула в Адамово яблоко. Ее щеки раскраснелись на ветру, а глаза излучали глубокий золотой свет. – Вы, как я понимаю, катались вместе.

– Совершенно верно. – Кэм развеселился меньше, чем ожидал при виде щенячьего восторга в глазах Бада. – А что нельзя?

– Ну, я подумал тебе будет интересно узнать… а так как дома тебя не было, когда я позвонил, и я увидел, как ты проезжаешь мимо, я тебя остановил.

Кэм дернул кистью, и мотор нетерпеливо взревел. – Ну, это я понял, Бад.

– Это по поводу беглянки. Девочки из Харрисбурга.

– Ее что, обнаружили?

– Нет, но сегодня утром нам позвонили из полиции Штата. Кто-то заметил девочку, совпадавшую с ее описанием, в нескольких милях от города на Шоссе номер Пятнадцать, в то же утро, когда она убежала из дому. Она направлялась в Эммитсборо. Я думал тебе будет интересно узнать, – повторил он.

– Ты записал имя?

– Записал имя и телефон. Записку оставил в офисе.

– Сначала отвезу Клер.

– Можно я тебя подожду? – Она уже пристегивала шлем к багажнику. – Я не была в участке шерифа с тех пор, как Паркер, рыгая, сидел за столом.

– Это уже не столь привлекательно как раньше, – сказал Кэм, предлагая ей войти.

В человеке, сидевшем за столом, она узнала Мика Моргана. Он поступил на работу заместителем при Паркере, и годы жестоко обошлись с ним. Он потолстел и обрюзг, а поредевший пробор его грязных каштановых волос оставлял такое же грустное впечатление, как и расплывшаяся талия. Он задвинул жевательный табак за щеку и встал.

– Кэм. Не знал, что ты заедешь. – Он сосредоточил свой взгляд на Клер и изобразил подобие улыбки. Его зубы были в табачном соку. – Слышал, что ты вернулась.

– Здравствуйте, мистер Морган. – Она постаралась забыть, что он был первым на месте гибели ее отца. И не винить его за то, что именно он оттащил ее от тела.

– Наверное стала богатой и известной. – Из заднего помещения раздался кашель и длинное ругательство. Морган поднял бровь, затем со знанием дела сплюнул в медную корзину в углу. – Старый Бифф почти весь день буянит. У него кошмарное похмелье.

– Я им займусь. – Кэм посмотрел по направлению заднего помещения, и новая волна ярости захлестнула его. – Бад, можешь отвести Клер домой?

Она хотела было грациозно раскланяться, но заметила напряжение в лице Кэма, его шее, его руках. – Со мной все в порядке. – С ничего не значащим кивком она принялась изучать бумажки на доске объявлений.

– Я здесь потусуюсь. Не торопись. Морган свесил живот над ремнем. – Раз ты пришел Кэм, я пойду пообедаю.

Коротко кивнув, Кэм направился к тяжелой двери, отделявшей камеры от кабинета. Ругательства продолжались после того,как он закрыл за собой дверь.

– Пожестче с ним, – сказал Морган и снова сплюнул. – Пойдем, Бад, я тебе куплю чашку кофе «У Марты».

– А… увидимся, Клер.

– Конечно, Бад.

Когда они вышли, она приблизилась к окну, чтобы посмотреть на город. В воскресенье он был тихим,как портрет. Дети скатывались на велосипедах с уклона улицы Мэйн. Парочка подростков сидела на капоте старого «бьюика», заигрывая друг с другом. Она представляла, как в домах люди усаживались за воскресный ужин, перед подносом с жарким или жареной ветчиной.

Из задней комнаты до нее доносились отвратительные ругательства Биффа, пугая и грозя расправой своему пасынку. Кэма она не слышала вовсе и гадала, говорит он или только слушает. Он говорил – низким, спокойным голосом, в котором содержалось больше силы, чем во всех ругательствах Биффа. Сквозь разделявшую их решетку, он изучал человека, превращавшего его жизнь в ад сколько он себя помнил.

Доктор Крэмптон перевязал Биффа, но один заплывший глаз был закрыт, а нос выглядел кровавым месивом на фоне белых повязок.

«Он был стар, – неожиданно понял Кэм. – Это был старый человек, изношенный и хорохорящийся».

– Ты останешься за решеткой до тех пор, пока тебя нельзя будет взять на поруки завтра, – сказал Кэм.

– Ты либо выпустишь меня сейчас, или когда я выйду, я сам до тебя доберусь. Ты понял меня, мальчишка?

Кэм посмотрел на побитое лицо, сознавая, что сделал это собственными руками. И все же он отчетливо не мог вспомнить. Каждый удар исчезал в ослепляющей пелене ненависти. – Я тебя понял. Держись подальше от моего города, старик.

– Твоего города? – Бифф вцепился толстыми пальцами в решетку и стал ее трясти. – Ты в этом городе ничего не стоящее дерьмо, и ничем другим не будешь. Приколол себе на рубашку вонючий значок и думаешь, что стал большим человеком. Ты ничтожество, также как и твой старик был ничтожеством.

Руки Кэма проскочили сквозь решетку с такой быстро-рой, что он, Бифф, не успел увернуться. Раздался треск твущейся ткани, когда Кэм схватил Биффа за рубашку. – Да ты думаешь кто-нибудь обратит внимание, если я тебя найду в этой камере мертвым? – Он тянул со всей силы, и лицо Биффа влипло в решетку. – Подумай об этом, ты, ублюдок, и держись от меня подальше. А если я узнаю, что отправившись домой,ты вымещал свои мелкие неудачи на моей матери, я тебя убью. Понял меня?

– Да у тебя кишка тонка. И всегда была тонка. – Бифф сумел вырваться и подставил руку под вновь разбитый нос. – Ты думаешь, что знаешь все, как есть, да ты ни хрена не знаешь. Не ты этим городом управляешь. Ты заплатишь за то, что засадил меня сюда. Я знаю людей, которые заставят тебя заплатить.

Полный отвращения, Кэм направился к двери. – Хочешь есть, следи за тем, что говоришь. Я прикажу Мику задержать твой обед до тех пор, пока не успокоишься.

– Увидимся в Аду, мальчишка. – Прокричал Бифф сквозь решетку, колотя по ней кулаками, когда Кэм снова закрыл дверь. – Если это последнее, что я могу сделать, то увидимся в аду.

Оставшись один в камере, он уткнулся лицом в ладони.

И начал распевать.

Клер подождала, пока не услышала звук закрывающейся двери, и тогда повернулась. Одного взгляда на Кэма было достаточно, чтобы сердце рванулось к нему, но вместо этого она ограничилась заурядной улыбкой.

– А я-то думала, что у тебя скучная работа. Он прошел мимо нее, приблизившись к столу. Ему хотелось обнять ее, приблизить к себе, но другая половина его была наполнена горечью. – Тебе следовало пойти домой.

Она присела на край его стола. – Я подожду, пока ты сам меня отвезешь.

Он опустил взгляд, чтобы прочесть аккуратный, ученический почерк Бада. – Мне надо позвонить.

– Я не тороплюсь.

Он взялся двумя пальцами за переносицу, затем поднял трубку. «По крайней мере Бифф заткнулся, – подумал он».

– Говорит шериф Рафферти из Эммитсборо. Я бы хотел поговорить с мистером или миссис Смитфилд. Да, миссис Смитфилд. Я звоню по поводу вашего обращения в полицию Штата относительно Карли Джэймисон. – Какое-то время он слушал, затем стал записывать. – Вы помните, во что она была одета? Да, да, я знаю это место. В какое время это было? Нет, мэм, я вас не обвиняю в том, что вы не подвезли попутчицу. Да, это бывает опасно. Я, правда, не могу сказать. Нет, вы правильно поступили с вашим мужем. Спасибо за вашу помощь. Спасибо, да, если мне что-нибудь еще понадобится позвоню.

Когда он закончил, Клер наклонила голову и улыбнулась. – Ты говорил очень официально и как настоящий дипломат.

– Большое спасибо. – Поднявшись, он взял ее за руку. – Пойдем отсюда подальше.

– Сколько лет было беглянке? – случайно поинтересовалась она, когда снова влезли на мотоцикл.

– Около пятнадцати, девочка из Харрисбурга. С красным рюкзаком, и обозленная на весь свет, потому что ее родители не отпустили во Флориду на летние каникулы.

– И давно она пропала?

– Слишком давно. – Он завел мотор, и они поехали. Солнце садилось, когда она уговорила его расслабиться на крыльце с бокалом вина. Она наполнила бокалы для желе французским вином за двадцать долларов.

– Мы с папой сидели такими же вечерами и дожидались пока запоют кузнечики. – Она вытянула длинные ноги и вздохнула. – Знаешь Кэм, возвращение домой означает возвращение к множеству проблем. Но это не означает, что это неверное решение.

Он сделал глоток, гадая, из-за бокалов вино кажется более крепким, или из-за компании. – Мы о тебе говорим или обо мне?

Она одарила его взглядом. – Слух прошел по городу, что ты неплохой шериф?

– Ну поскольку у большинства людей вместо аршина Паркер, то это не много значит. – Он дотронулся до завитка у неё на шее. – Спасибо. Если бы я сразу поехал домой, то врезался бы в стену или что-нибудь еще.

– Я рада, что помогла тебе. Я слышала, что у тебя симпатичный дом. – Она посмотрела, как он пьет. – Хотя, конечно, никто меня не приглашал его посмотреть.

– Похоже, я должен свозить тебя на экскурсию.

– Похоже на то.

Они пили в дружной тишине, наблюдая за проезжавшей машиной, прислушиваясь к лаю собаки, вдыхая аромат гиацинтов, посаженных ее отцом много лет назад.

Солнце опустилось ниже и легкий ветерок подергивал тени на траве.

Когда он дотронулся рукой до ее лица, и повернул к себе, это показалось естественным, почти знакомым жестом. Их губы соединились в поцелуе. С открытыми глазами она прижалась к нему, расслабившись от легкого покачивания скамейки. Когда он поцеловал ее сильнее, он ощутил, как она быстро вдохнула.

«От одного бокала вина голова не должна кружиться, – подумала она, положив ему руку на грудь. – Не должна она кружиться и от поцелуя, в особенности, когда тебя целует человек знакомый тебе большую часть жизни».

Содрогнувшись, она отпрянула. – Кэм, я думаю…

– Потом будешь думать, – пробормотал он и снова притянул ее к себе.

Необычно. Удивительно, что скромная, тощая девочка из его детства оставляет такое необычное ощущение. Так эротично. Он знал, что не способен сдержать поцелуи, но ничего не мог с этим поделать. Он и не думал, что одно прикосновение, один поцелуй, повлечет за собой неотвратимую необходимость продолжения.

Когда она вновь обрела дыхание, она чуть отодвинулась, затем еще немного, пока ее безумные глаза не сосредоточились на его лице. Неисчерпаемое желание в его глазах заставило ее сердце учащенно биться.

– Ой, – сумела произнести она, и он улыбнулся.

– Это хорошо или плохо?

– Просто – ой. – Нетвердой рукой она приблизила бокал к губам. Вино остудило пыл, завладевший ртом. – Я-то думала, что возвращаюсь к тишине и отдыху.

– Сегодня очень тихая ночь.

– М-да, – если он ее поцелует еще раз, то она (в этом она была совершенно уверена) взлетит как ракета, – Кэм, я всегда думала, что в таких местах все развивается медленно. Очень медленно.

– Ладно, – он снова обнял ее, положив ее голову на свое плечо. «Он десять лет дожидался возможности попробовать это ощущение, – подумал он, раскачивая скамейку». Ему это казалось достаточно медленным развитием событий.

Когда запели кузнечики, никто из них не заметил, что они в фокусе линз телескопа.

ГЛАВА 7

Хотя Эрни Баттс считал, что школа, в лучшем случае – это напрасная трата времени, ему нравился углубленный курс химии. Было что-то чарующее в бунзоновских горелках, пробирках и чашках Петри. Заучивать периодическую таблицу элементов было скучно, но с памятью у него никогда проблем не возникало. И определение неизвестных в какой-нибудь смеси не причиняло ему хлопот. Неизвестное всегда интересовало его.

Однако, лабораторная работа – это было лучше всего. Он видел нечто значительное в смешивании химикалий, анализе реакций. И всегда чувствовал свою власть. Он любил измерять, сливать и создавать и забавлялся идеей изготовления бомбы. Не такой тупой вонючей бомбочки, которую собрал Денни Мойерс и подложил в женскую раздевалку на третьем уроке. Это было ребячество. Эрни хотел чего-нибудь такого, что могло вспыхнуть, ухнуть, вышибить стекла и вызвать настоящую, старомодную истерику.

Он мог это устроить; школа и книги, купленные ему родителями, дали знания. Он был уверен, что может. И если уж он решится на такое, его не заловят, как этого сопляка Мойерса. Настоящая власть заключается не в том, чтобы потрепаться о содеянном, а в том, чтобы заставить людей волноваться.

Машинально рисуя в блокноте, Эрни бросил взгляд на Джеймса Атертона, повторявшего свои наставления. По мнению Эрни, Атертон был самым большим кретином среди взрослых. Он проговаривал все своим тихим, поучающим голосом, изредка вытягивая и поворачивая длинную, тощую шею, или протирая очки, не переставая бубнить.

«Как четырехглазый жираф», – подумал Эрни злорадно.

Все знали, что тот сколотил себе неплохой капиталец на недвижимости, и вовсе не был обязан заниматься преподаванием. Но он оставался на своем месте, из семестра в семестр, в нелепых костюмах и галстуках, пытаясь обучить химическим реакциям детей, большей части которых на это было наплевать.

Говорили, что он предан своему делу. Эрни считал, что он просто придурок.

То, что он был мэром Эммитсборо, только увеличивало злорадство Эрни. Чем должен заниматься мэр Тьмутаракани? Решать, в какой цвет красить парковые скамейки?

– Эта обязательная лаборатория будет засчитана как четверть балла в последнем аттестационном цикле, – продолжал Атертон, рассматривая лица своих учеников с легким внутренним вздохом. После почти тридцати лет преподавания ему было совсем не сложно предугадать результаты этих последних опытов в школьном году. По крайней мере, десять процентов провалится и многие едва вытянут.

– Мисс Симмонс, может быть, вы ненадолго отложите свою пудреницу?

Пока Салли Симмонс поспешно прятала пудреницу в сумку, по классу разливалась волна хихиканья.

– Вы будете работать парами, – продолжил Атертон, тщательно ровняя стопку бумаги перед тем, как раздать листы. – Партнер каждого указан на этом рабочем листе. Я полагаю, вы знакомы с этапами эксперимента. Письменная работа должна быть закончена через две недели.

Пока бумаги расходились по классу, он весь наполнялся стонами, ворчанием и тихими комментариями. Эрни заметил, почти без интереса, что его напарницей по лабораторной будет Салли Симмонс.

– Каждой паре нужно распределить между собой работу, – сказал Атертон сквозь этот шум. По-своему, скромно он изучил всех студентов. Он знал каждого из них лучше, чем они могли подумать. – Помните, вы партнеры, и оценка, хорошая или плохая, будет выставлена вам обоим. Вы можете идти на свои обозначенные места и заняться планированием работы. – Он поднял костлявый палец. – Спокойно.

Атертон взглянул на часы и также, как и ученики, порадовался, что осталось только десять минут урока.

– Похоже, мы с тобой в паре, – Салли попыталась весело улыбнуться. Хотя она знала Эрни несколько лет, но издалека, и до сих пор точно не знала, чего он стоит. Он был временами то дикий, то унылый, и эта мятежность вызывала у нее симпатию.

– Ага, – Эрни поглядел на нее долгим, нервирующим взглядом, который заставил ее облизнуть губы.

– Ну, я думаю мы могли бы похимичить и поработать над письменной работой несколько дней после школы. Если хочешь, можно у меня дома.

– После школы я работаю.

– Ну… тогда после этого. Я могу приходить к тебе, если так будет лучше.

Он продолжал также смотреть на нее, и из-за этого взгляда она взъерошила волосы, а потом затеребила пуговицу на рубашке. Ее сердце приятно заколотилось под черным лифчиком, который она увела у старшей сестры.

– Обычно я заканчиваю около девяти, – сообщил ей Эрни. – Мы можем заниматься и у меня, мешать нам никто не будет. – Затем его губы растянулись в широкой улыбке. – Если только ты уверена, что Джош из-за этого не скиснет.

Она снова улыбнулась, чувствуя себя спокойнее на знакомой почве.

– Мы как бы разошлись. Джош милый и все такое, но иногда может доставить серьезные неприятности.

– Да ну? Последние несколько недель вы были просто – не разлить водой.

Она отбросила назад густой сноп темных волос. – Мы просто болтались друг с другом. О нас обоих стали говорить после того, как мы нашли ту пустую могилу. Если ты хочешь, я зайду сегодня вечером, и мы начнем.

Он слегка улыбнулся. – Ага, начнем.

Он задумался, девушка ли она.

После школы Эрни поехал к Клер. Он был совсем не прочь переспать с Салли, но его горячие, потные мечты все были сосредоточены на новой соседке. Он подумал, что хорошо бы иметь их обеих сразу, как на той порно-кассете, которую он свистнул на бензозаправке у Лесса Глэдхилла.

Его руки покрывались потом, когда он об этом думал. Ему нравилась идея власти, господства, могущества. Если он поимеет их обеих, это кое-что докажет. Сделает его кем-то.

Он заехал на дорожку Клер и выключил мотор. Отсюда он мог видеть, как она работает с молотком и пасатижами. Сегодня было жарко, и она надела шорты, уютно протертые по краям, и огромную футболку, которая соскользнула с одного плеча.

«Что если зайти и сдернуть с нее эту футболку? Прямо здесь, прямо сейчас, среди бела дня. Она распахнет глаза, а зрачки расширятся от страха и неожиданности. Он завалит ее на бетон. Она захнычет. Но потом… потом она станет горячей, влажной и готовой».

Ему не нравилось, что шериф Рафферти крутится около нее, но это не слишком его волновало. Эрни решил, что и о Рафферти он позаботится, если надо будет. Он выбрался из грузовика и направился к ней. Вся поглощенная запихиванием железки в тиски, Клер не заметила его, пока он не очутился почти рядом. Она распрямилась, уперлась рукой чуть пониже спины, и улыбнулась.

– Привет.

Когда она согнула спину, ее маленькие, нетяжелые груди натянули шелк футболки. Он представил себе, как сжимает их.

– Ты говорила, что я могу иногда заходить после школы.

– Да, говорила, – она отложила молоток. – Я рада, что ты решил мне помочь. – Она немного помолчала, чтобы отставить тот план, что намеревалась осуществить, и переключиться на другой. – Слушай, там на кухне есть стул. Можешь притащить его сюда? Захвати «пепси», если хочешь.

– Ладно.

Когда он возвратился, она уже расчистила место на рабочем столе. – Поставь просто сюда. Ты, может быть, захочешь время от времени поотдыхать на этой лавочке. Не бойся говорить мне, когда устанешь. – Она взобралась на стол, слегка приглушила звук старой записи Муди Блюз и рукой предложила ему сесть. – Я просто собираюсь сделать несколько эскизов. Думаю, если ты поставишь локоть на лавку и сожмешь кулак… да. – Она улыбнулась ему. – Ну и как школа?

– Ничего.

– Кажется, тебе осталось только несколько недель. Продолжая говорить, она набрасывала эскиз в альбоме, и пыталась сделать так, чтобы он чувствовал себя непринужденно.

– Ага.

«Немногословный человек, – подумала она, и. попробовала снова». – Ты увлекаешься спортом или чем-нибудь еще?

– Спортом не увлекаюсь.

– А девушка у тебя есть?

Его взгляд скользнул вверх по ее ноге. – Да, в общем нет.

– Вижу, мудрый человек. А чем твои предки занимаются?

Он состроил гримасу, по привычке. – Заправляют пиццерией.

– Ты не шутишь? – она прекратила рисовать. – Я тут вечером съела одну пиццу. Потрясающе. Должна сказать тебе, что для меня было дико трудно вернуться сюда и остаться без нью-йоркской пиццы. Но здесь не хуже, чем у Рокко.

Он пожал плечами, смутившись от комплимента.

– Да это не так уж важно.

– Легко говорить, когда ты вырос ,со всем этим. Разожми кулак и вытяни пальцы. Ммммм. – Сосредоточенно нахмурившись, она продолжила рисовать. – Ну, а где вы жили раньше?

– В Нью Джерси.

– Да? А почему переехали?

Его взгляд снова стал угрюмым.—Не знаю. Меня они спросить забыли.

Она сочувственно улыбнулась. – Здесь не так уж плохо.

– Здесь все мертвое. Ненавижу. Люди сидят и смотрят, как растет трава.

«Три предложения сразу, – подумала она. – Должно быть, разволновался». – Да, думаю сложно поверить, что когда-нибудь наступит время, и в самом деле понравится смотреть на растущую траву.

– Тебе легко говорить, – пробурчал он, передразнивая ее.—Ты можешь вернуться в Нью-Йорк когда захочешь.

– Это правда. – Дети, неважно насколько они напрягаются из-за своей независимости, заносчивы. – А для себя ты уже все решил. Лос-Анжелес, да?

– Ага. Мне здесь чертовски надоело, – он уставился снова на ее ноги, туда, где протертая ткань на шортах была обрезана высоко на бедрах. – Ты там была?

– Да, пару раз. По правде говоря, это не мой стиль. Обязательно сообщи мне, когда попадешь туда, что ты о нем думаешь. Сожми кулак еще. – Она перелистнула страницу в альбоме, затем покачала головой. – Знаешь, мне кажется, надо нарисовать с плечами, как ствол дерева с корнями. Ты не снимешь футболку? Сейчас довольно жарко.

Он поглядел на нее, и пока снимал футболку, его глаза таинственно блестели. Она хотела его.. Он знал это.

Клер видела в нем стройного, сердитого мальчика, с задатками мужественности. Еще она видела модель, тонкие руки, удивительно увитые мускулами, сила которых еще не приручена.

– Вот так хорошо. – Она спрыгнула со стола. – Дай-ка я покажу. Я тебя так долго держать не буду. Будет не удобно.

Она взяла его руку, пониже локтя, подняла и согнула. Затем она положила свои пальцы на его, и сложила их в кулак.

– Теперь держи под таким углом… Хорошо, а теперь слегка напряги. Потрясающе. У тебя отлично получается. Отступив чуть назад, она заметила его кулон. Он был сделан из серебра в странной геометрической форме. «Как пентаграмма, – подумала она и подняла глаза на его лицо». – Что это? Талисман?

Незанятой рукой он прикрыл его. – Что-то вроде.

Испугавшись, что смутила его, она снова взяла свой альбом и начала рисовать.

Она работала час, часто делая перерывы, чтобы отдохнула его рука. Раз или два она ловила на себе его изучающий взгляд, со слишком взрослым блеском в глазах. Она оставила это без внимания, немного удивленная, и немного польщенная тем, что он слегка увлекся ею.

– Отлично, Эрни, правда. Я хотела бы начать работать в глине, когда только у тебя найдется еще пара свободных часов.

– О'кей.

– Я дам тебе немного денег.

Оставшись один, он посгибал руку и прошелся вокруг гаража. Заметив скульптуру в углу, он резко остановился. И снова его пальцы прикрыли перевернутую пентаграмму, когда он рассматривал фигуру получеловека, полузверя, которую она создала из металла и кошмаров.

«Это знак», – подумал он, и задышал чаще. Его пальцы слегка задрожали, когда он протянул руку и благоговейно коснулся фигуры. Она принесла ее сюда для него. Ритуалы и жертвы были приняты благосклонно. Князь Тьмы передает ее ему. Теперь нужно только дождаться верного часа и места, и взять.

– Что ты об этом думаешь?

На всякий случай, прежде чем повернуться к ней, Эрни схватил футболку. Клер стояла за спиной. Она уставилась, так же как и он только что, на скульптуру. Он мог чувствовать ее запах, мыла и пота.

– В этом есть мощь.

Она удивилась, услышав такой отзыв от семнадцатилетки. Заинтригованная, она повернула голову и посмотрела на него.

– Тебе никогда не хотелось стать художественным критиком?

– Почему ты сделала такую фигуру?

– Просто так получилось.

– Прекрасный ответ. – У тебя получится лучше. Она обернулась на груду металла на сварочном столе. Да, кажется, получится. – Порыскав в карманах, она извлекла несколько купюр. – Я правда очень благодарна за то, что ты мне попозировал.

– Мне это нравится. Мне нравишься ты.

– Хорошо. Ты мне тоже нравишься. – Зазвонил телефон, и она скользнула к двери на кухню. – Извини. До скорого, Эрни.

– Ага, – он вытер влажные ладони о джинсы. – Очень скоро увидимся.

Клер открыла холодильник и одновременно сняла телефонную трубку.

– Алло.-Пока она извлекла сосиски, горчицу, огурчики и лимонад, влажное, тяжелое дыхание звучало ей в ухо. Она усмехнулась, засунула сосиски в микроволновую печь и тоже задышала в ответ, изредка прибавляя сиплым голосом: «да!» или «о, да!». Включив таймер на печи, она с хлопком открыла бутылку. – О боже, не останавливайся! – Закончила она долгим дрожащим стоном.

– Ну что, понравилось? – спросил тихий мужской голос.

– Чудесно. Невероятно. Превосходно. – Она сделала большой глоток пепси. – Жан-Поль, ты великолепно позвонил. – Она достала сосиску из микроволновки, положила ее в хлеб и принялась мазать толстым слоем горчицы. – Если Анжи когда-нибудь узнает…

– У меня вторая трубка, дурочка, – услышала она голос Анжи.

Посмеиваясь, Клер украсила сооружение кусочками огурчиков с укропом. Ну вот, теперь секретов нет. Как обстоят дела?

– После всего этого, – сказал Жан-Поль, – у меня обстоят.

– Веди себя пристойно, – сказала Анжи мягко. – Хотели узнать, как ты.

– Хорошо,—Довольная Клер взяла сочащийся сэндвич и вонзила в него зубы. – Правда, хорошо, – пробормотала она с полным ртом. – Например, только что я закончила несколько рисунков новой модели. У мальчика отличные руки.

– Да, правда?

Клер рассмешила ее интонация, и она затрясла головой.

– Да нет же, мальчик, ребенок. Ему шестнадцать, семнадцать. Еще я сделала несколько набросков моей подруги, официантки. Настоящая поэзия в движении. К тому же у меня на уме еще чудесная пара рук. – Она подумала о Кэме и пожевала задумчиво. – Может быть, лицо тоже. Или даже целиком тело. – «Только как он отнесется к предложению позировать голым?» – подумала она.

– Похоже, ты очень занята, cherie[1]. – Жан-Поль достал кусок

– Так и есть. Анжи, тебе должно понравиться: я работаю каждый день. По-настоящему работаю, – прибавила она, перебежала к полке и снова откусила от бутерброда с сосиской. – И только что закончила одну вещь.

– И? – осторожно поинтересовалась Анжи.

– Лучше будет, если вы сами ее увидите. Я слишком близка к ней.

Зажав трубку между ухом и плечом, Жан-Поль перекидывал камень из руки в руку. – Как жизнь в захолустье?

– Лустье, – поправила Клер. – Захолустье, и это отлично. Почему бы вам не приехать посмотреть самим?

– Как насчет этого, Анжи? Хочешь, несколько деньков в деревне? Мы сможем вдыхать запах коров и заниматься любовью на сене.

– Я подумаю об этом.

– Неделя в Эммитсборо это не год на Пустыре. – Воодушевленная этой идеей, Клер покончила с сосиской. – Здесь нет кабанов и насильников.

– Je suis desole[2], – сказал Жан-Поль, пробуя языком щеку изнутри. – Что скажешь, cherie[3]?

– Покой, умиротворение – даже уютный вид скуки. – Она подумала об Эрни с его юношеской неугомонностью и неудовлетворенностью. «Не всем скучно», – решила она. – После того, как я проведу вас по горячим местам типа закусочной «У Марты» и таверны Клайда, мы сможем сидеть на крыльце, попивать пиво и глядеть, как растет трава.

– Звучит возбуждающе, – пробормотала Анжи.

– Посмотрим, что можно перетасовать в нашем расписании. – Немедленно решился Жан-Поль. – Я хочу побывать у Клайда.

– Отлично. – Клер подняла свою бутылку и чекнулась с призрачным собутыльником. – Вам очень понравится. Правда. Это прекрасный американский городишко. В Эммитсборо никогда ничего не случается.

Моросил мелкий дождь, размывая грязь на земле в круге. В яме не было огня, только холодный пепел дерева и костей. Фонари заменили свечи. Облака окутали луну и звезды густой дымкой.

Но решение было принято, и они не собирались ждать. Сегодня здесь было только пять фигур в плащах. Старая гвардия. Эта встреча, этот ритуал держался в тайне ото всех, кроме этих избранных.

– Боже, как же мерзко сегодня вечером. – Бифф Стоуки сложил мясистую ладонь чашкой вокруг сигареты, заслоняя ее от дождя. Сегодня не было ни наркотиков, ни свечей, ни пения, ни проституток, вот уже двадцать лет он входит в секту, он зависит от нее и нуждается в ритуалах так же, как в дополнительных льготах.

Но этой ночью вместо алтаря была пустая плита и перевернутый крест. Сегодня его соучастники казались раздраженными и настороженными. Никто не говорил, дождь лился.

– В чем же, черт возьми, дело? – спросил он всех сразу. – Это не наша обычная ночь.

– У нас есть особое дело. – Главарь отделился от них, вышел на середину, и повернулся. Глаза его маски глядели мрачно и пусто. Две оспины ада. Он поднял руки, растопырив длинные пальцы. – Нас немного. Мы первые. В наших руках сила засветит ярче. Наш Господин подарил нам великое счастье: право привести к Нему других, показать им Его славу.

Он стоял как статуя, жуткий зеркальный образ кошмарной скульптуры Клер. Тело согнуто, голова поднята, руки распростерты. Под маской его глаза блестели ожиданием и осознанием власти, которую он имеет, по причинам, которых другие никогда не поймут.

Они прибежали, как выдрессированные собаки на его клич. Они будут действовать, так же бездумно, как бараны, по его приказу. И если один или двое из них сохранили частицу того, что обычно называют совестью, жажда власти в них превозможет ее.

– Наш Господин недоволен. Его клык сочится местью. Он предан одним из Его детей, одним из Его избранников. Закон наш попран, и мы должны отомстить. Сегодня будет смерть.

Когда он опустил руки, один из закутанных в плащ достал бейсбольную биту из-под одежды. И только Бифф открыл в удивлении рот, как бита обрушилась на его череп.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что его привязали к алтарю и раздели. Моросящий дождь попадал на кожу и холодил ее. Но все это было ничем по сравнению с леденящим страхом, охватившим его душу.

Они стояли вокруг него: один у ног, другой в изголовье, и по одному с каждой стороны. Четыре человека, которых он знал большую часть своей жизни. Их глаза были чужими. И он знал: они видят смерть.

Огонь уже разожгли, и когда дождь попадал на дрова, вода шипела. Звук был почти такой же, как при жарке мяса.

– Нет! – Он извивался, напрягая ноги и руки, корчась на гладкой плите. – Господи Иисусе, нет! – От ужаса он произнес имя божества, которое осквернял уже двадцать лет. Рот был наполнен привкусом страха и крови, текшей оттуда, где его зубы впивались в язык. – Вы не можете. Не можете. Я давал клятву.

Главарь посмотрел на рубец на левом яичке Биффа. Знак как будто бы… стерся. – Ты больше не один из нас. Ты нарушил клятву. Ты нарушил Закон.

– Никогда. Я никогда не нарушал Закон. – Он дернулся, и веревки впились в запястье. Первая кровь окрасила дерево.

– Мы не показываем наши клыки в гневе. Это Закон.

– Это Закон, – пропели остальные.

– Я был пьян. – В груди потяжелело, когда он начал рыдать мелкими, горькими слезами ужаса. Там, скрытые под масками, под капюшонами, были лица, которые он хорошо знал. Его глаза устремлялись то на одного, то на другого, испуганные, умоляющие. – Черт возьми, я был пьян.

– Ты попрал Закон, – повторил главарь. В его голосе не было ни пощады, ни чувства, хотя все чувства поднимались в нем черным кипящим морем. – Ты показал, что не можешь хранить его. Ты слаб, а слабые должны быть наказаны сильными. – Зазвучал колокол. Заглушая рыданья и проклятья Биффа, главарь произнес:

– О, Господин Темного пламени, дай нам силу.

– Силу для Твоей Славы, – пропели остальные.

– О, Властелин Столетий, дай нам мощь.

– Мощь Твоего Закона.

– In nomine Dei nostri Santanas Luciferi exceisi![4]

– Аве, Сатана.

Он поднял серебряную чашу. – Это вино горечи. Я Пью в печали по нашему потерянному брату.

Он пил долго, заливая вино через зияющую дыру рта в маске. Он оставил чашу, но жажда осталась с ним. Жажда крови.

– Ибо его испытали, и его судили, и он осужден.

– Я убью вас! – закричал Бифф, мучая свое тело в попытках освободиться от уз. – Я убью вас всех. Боже, не делай этого.

– Жребий брошен. Нет жалости в сердце у Князя Ада. Его именем я приказываю Темным Силам даровать мне их страшную мощь. Всеми Богами Преисподней, я заклинаю: да случится то, чего я желаю.

– Услышь имена.

– Бафомет, Локи, Геката, Вельзевул.

– Мы твои дети.

Рыдая от страха, Бифф стонал, проклинал их всех, умолял, угрожал. Жрец продолжал, и сердце Биффа заполнялось ужасом.

– Звук моего гнева разрушит молчание. Моя месть чиста. Я – уничтожение. Я – мщение. Я – адская справедливость. Я призываю Господина Тьмы поразить мрачным восторгом нашего павшего брата. Он предал, и крики его агонии, его разодранный труп пусть послужит предупреждением тем, кто хочет нарушить Закон.

Он сделал паузу, улыбаясь под маской.

– Братья ночи, те, которые парят на дыхании Ада, начинайте.

Первый удар раздробил коленную чашечку Биффа, и его вопль разорвал воздух. Они били его механически. И если оставалось сожаление, оно не перевешивало необходимости. Оно не могло перевесить Закона.

Жрец стоял чуть позади, воздев руки и наблюдая бойню. Раньше он дважды обрекал на смерть членов братства. И дважды перед быстрым и безжалостным действием он гасил дрожащие огоньки мятежа. Он всегда знал, что некоторые недовольны отходом братства от его чистых истоков. Просто были те, кто жаждал большей крови, больше секса и большей порочности.

Такое случалось раньше, и не было неожиданностью.

Ему было приятно видеть, как его дети подходят к черте, которую он создал. И что более всего ему нравилось, что это те самые, кто не оплатили счетов.

Бифф снова закричал, и удовольствие жреца возросло.

Они не убивали его быстро. Был другой способ. С каждым тошнотворным хрустом дерева, дробящего кости, жрец чувствовал, как его собственная кровь становится горячее, бежит быстрее. Крики продолжались, все громче, резче, все менее человеческие.

«Дурак», – подумал жрец. Сладкая дрожь наполнила поясницу. Смерть дурака часто бывает напрасной, если только забыть про наслаждение от убийства. Но эта смерть послужит предупреждением другим, она покажет, что такое его ярость. Его ярость. Ибо уже давным-давно он понял, что здесь правит не Сатана, а он сам.

Он был силой.

Слава этой смерти принадлежала ему.

Радость убийства – его.

Когда крики обратились в мокрое, булькающее хныканье, он шагнул вперед. Взяв четвертую биту, он встал над Биффом. И увидел, что за молочной пеленой боли в глазах измученной жертвы все еще был страх. Даже лучше, там оставалась надежда.

– Пожалуйста. – Бифф давился кровью, бегущей изо рта. Он попытался поднять руку, но его пальцы были также беспомощны, как сломанные ветки. Он был теперь по ту сторону боли, лежал на зубчатом пороге того, чего не выдержит ни один человек. – Пожалуйста, не убивайте меня. Я давал клятву. Я давал клятву.

Жрец только смотрел на него, зная, что этот момент триумфа почти подошел к концу: – Он – Судья. Он – Господин. Все, что мы делаем, мы делаем Его именем. – Его взгляд скользнул по лицу Биффа, все еще бесстрастный. – Он, который умрет сегодня, будет выброшен в муку, в вечную муку, в вечную пытку. В пустоту.

Зрение Биффа мутнело и прояснялось, мутнело и прояснялось. Кровь вырывалась изо рта с каждым вдохом. Больше не было криков. Он знал, что уже мертв, и молитвы, которые мелькали в его цепенеющем мозге, смешивались с заклинаниями. Христом. Люцифером.

Он жутко закашлял, и почти умер. – Увидимся в аду, – удалось ему произнести. Жрец наклонился настолько близко, что только Бифф мог услышать его: – Это – ад.

Содрогаясь от восторга, он нанес ему «удар милости». Его горячее семя пролилось на землю.

Пока они жгли биты на священном алтаре, кровь протекла на грязную землю.

ГЛАВА 8

Кэм стоял у забора, ограждавшего восточный край поля Мэтью Доппера. Доппер остался в тракторе, не выключая мотора. Он натянул кепку поглубже на голову, защищая лицо от солнца, и жевал жевачку, надувая щеки. Мотор работал мягко, благодаря старшему сыну, который предпочитал рыться в двигателях, а не в поле.

Его клетчатая рубашка почти вся пропиталась потом, хотя еще не было и десяти утра. Два пальца на левой руке были сбриты по первую фалангу – результат ссоры с комбайном. Повреждение никак не отражалось на занятиях хозяйством или игре в шары по средам в Ночной лиге. Но оно внушило ему осторожное уважение ко всяким механизмам.

Белки его глаз постоянно были покрыты сеткой красных прожилок от пятидесяти с лишним лет ветра и сенной пыли. На его морщинистом, нагловатом лице всегда был упрямый, бойцовский взгляд.

Он родился на ферме, и принял ее, когда старик наконец-то откинул копыта. Потом его брат, неудачливый Джуниор, подорвал себя к черту в соседнем лесу, и Мэттью Доппер унаследовал каждый паршивый камешек на восьмидесяти пяти акровой ферме. Он жил здесь, работал здесь и собирался умереть здесь же. Ему не нужен был Кэмерон Рафферти, приходящий светить своим значком и учить его, как вести дела.

– Мэтт, это третья жалоба за месяц.

В ответ Мэтт плюнул через борт трактора.

– Вшивые равнинники приперлись, понасажали своих вонючих домишек на земле Хаубэйкера, а теперь пытаются спихнуть меня. С места не двинусь. Эта земля моя.

Кэм поставил ботинок на нижнюю ступеньку лестницы у ограды и взмолился о терпении. Острый запах удобрений защекотал ноздри. – Никто не пытается тебя спихнуть, Мэтт. Тебе просто надо посадить собак на цепь.

– Собаки на ферме сто лет. – Он снова плюнул. – Никогда никаких цепей.

– Все меняется. – Кэм поглядел за поле, где вдали виднелись сборные коробочки-домики. Когда-то здесь были только поля, луга, пастбища. Если выехать на рассвете или закате, только здесь можно было увидеть пасущихся оленей. Теперь люди запускают спутники и ставят керамических оленей во дворе.

«Неужели не ясно, что он симпатизирует Мэтту?» – подумал он. Но симпатии побоку, ему надо делать свою работу.

– Твои собаки не сидят только на ферме, Мэтт. Вот в чем проблема.

Мэтт ухмыльнулся. – Они всегда любили наложить кучу на земле Хаубэйкера.

Кэм ничего не смог с собой поделать и улыбнулся в ответ. Три поколения Допперов и Хаубэйкеров вели спокойную феодальную войну. Это придавало им ощущение счастья. Закурив сигарету, он дружелюбно перегнулся через изгородь.

– Мне иногда жутко хочется увидеть, как Хаубэйкер едет на снопах сена.

Доппер поджал губы. На самом деле, он тоже скучал по Хаубэйкеру. Глубоко скучал. – Я так думаю, он понимал, что ему надо делать. И получал хороший навар. – Он извлек грязный носовой платок и с чувством высморкался. – Но я-то здесь. Пока дышу, я на ферме.

– Я когда-то крался тут и воровал твою кукурузу.

– Я знаю. – Обида чуть-чуть отпустила, когда Доппер вспомнил о тех днях. – Я выращиваю лучшую Серебряную Королеву в округе. И всегда растил, и буду.

– Не могу спорить с этим. Мы садились в лесу, вон там, и жарили ее на огне. – Он улыбнулся Мэтту, вспомнив вкус, сладкий, как у сахара, – А мы-то думали, что тебя так ловко лапошили.

– Я знаю, что творится на моей земле. – Он поправил кепку. На миг его взгляд, устремленный на далекий, темный лес, стал настороженным. – И ничего, если оборвешь пару ушей. Здесь мы о своем заботимся.

– Я помню, что скоро июль, – он слегка вздохнул. – Слушай, Мэтт, там на застройке, дети. Куча детей. Твои три немецкие овчарки большие зверюги.

Доппер снова сжал зубы. – Ни одного не укусили.

– Пока нет. – Кэм с шумом выдохнул. Он знал, что будет заставлять блюсти законы в округе, пока не околеет. Никто на это не обращает внимания. И даже хотя он сочувствует Допперу, он не позволит, чтобы одна из собак вдруг надумала покусать нескольких ребятишек.—Мэтт, я знаю, ты не хочешь никому зла. – Он поднял руку, прежде чем Мэтт запротестовал. – Я знаю, они обычные тихие псы. С тобой, может быть. Но никто не может предсказать, как они отнесутся к чужакам. Если что-нибудь случится, твои собаки пропали, а твой зад получит судебную порку. Посади их на цепь, построй им загон за своей оградой.

Доппер покосился на Кэма, затем сплюнул. У него были причины держать трех собак. Верные причины. Человек должен защищать себя и свою семью от… Его взгляд снова наткнулся на лес, потом соскользнул прочь. От чего угодно, от чего надо защищаться.

Он не любил компромиссы. Но знал, что если не пойдет на это один, то всякие сопливые писуны из Американской ассоциации по защите прав животных явятся сюда вынюхивать. Или один из этих поганых равнинников соберется его засадить. Он не может позволить себе платить вонючему адвокату.

– Я подумаю об этом.

За шесть месяцев уговоров, Кэм никогда не был так близок к согласию. Он курил молча, меряя взглядом человека на тракторе. «Собак посадят на цепь, – подумал он, – потому что старый Мэтт не захочет рисковать ими и фермой».

– Как семья? – спросил Кэм, желая закончить собеседование на дружеской ноте.

– Неплохо. – Доппер тоже расслабился. – Сью Эллен уже развелась с этим нелепым продавцом машин, своим мужем. – Он ухмыльнулся Кэму. – Ты упустил лодочку с ней тогда, в первый раз. Может, теперь она на тебя взглянет – при деньгах и работа надежная.

Не обидевшись, Кэм ухмыльнулся в ответ,—А сколько у нее детей?

– Четверо. Этот козел брюхатил ее каждый раз, едва она чихнет. Нашла работу, вообще-то клерком у Дж. С. Пинни в том паршивом торговом центре. Нэнси сейчас нянчит малыша. Он поглядел в направлении дома, где его жена занималась младшим внуком.

Они поговорили еще немного о старшем сыне, который должно быть, только час как ушел с поля, и о младшем, который учился в колледже.

– Представь, этот парень воображает, что должен ходить в школу, чтобы научиться вести ферму. – Доппер опять задумчиво сплюнул. – Точно, много меняется, хочешь ты этого или нет. Надо работать.

– В скобяной лавке есть цепь, – сказал Кэм и затушил сигарету. – Увидимся, Мэтт.

Доппер посмотрел, как он идет к своей машине, затем устремил взгляд на кучу домиков вдалеке. «Вонючие равнинники», – подумал он и дал газу.

Кэм развернул машину, поднимая тучу пыли и гравия. Он подъехал к краю леса Доппера, где листья были сочные и зеленые. Какая-то часть его вернулась в детство, в юность.

Он увидел себя, с пучком допперской кукурузы в руках, пара бутылок пива бренчит в мешке вместе с пачкой «Мальборо» и деревянными спичками. Может быть, он один, бежит зализывать раны, которые его отчим так радостно наносил. А, может быть, он с Блэйром Кимболлом, Бадом Хьюиттом, Джессом Хаубэйкером или любым другим из тех, с кем шатался в те давно прошедшие дни.

Они садились у костра, от которого шел запах жарившейся кукурузы и сосисок, жадно глотали пиво, заливали о девчонках, или рассказывали такие байки о Джуниоре Доппере, что мурашки по коже бежали.

Забавно, как часто они приходили сюда, несмотря на то, что волосы на загривках вставали дыбом. Может быть, именно из-за этого. Это было их логово, жуткое, населенное привидениями.

И иногда они были уверены, что кто-то шагает вместе с ними через эти густые и молчаливые чащи.

Непроизвольная дрожь рассмешила его. «Кое-что не меняется», – подумал он, ухмыляясь. Безликий призрак Джуниора Доппера все еще вызывал холодок на спине.

Он выбрался из леса, решив проехаться к застройке и уверить разъяренных до последней степени обитателей, что Мэтт Доппер посадит своих собак на цепь. Машина заурчала на подъеме, и он подумал о своей недавней прогулке на мотоцикле с Клер.

Было в ней что-то веселое, легкое, с неожиданным привкусом детства. Сидя с ней у ручья, лениво болтая, он ощущал, будто вернулся домой.

Целовать ее – это были совершенно новые ощущения. Поцелуй не был мягким, дружеским или сладким. Он напоминал ожог молнией. Кэм подумал: «Как же, черт возьми, он проворонил Клер Кимболл в первый раз». На этот раз он не собирается ее упустить.

«Когда он со всем здесь покончит, – подумалось ему, – то просто заскочит к ней домой надеясь, что застанет ее за работой – узнать расположена ли она перекусить и сходить в кино в Хэгерстаун». Если повезет, и он верно оценивает ее отношение к себе, то придумает, как уговорить ее зайти к нему домой. А затем все пойдет как по нотам.

«Ее не нужно торопить, – напомнил он себе». Самое скверное, что терпение никогда не входило в набор его достоинств.

У последнего поворота дороги он заметил пару ребят на велосипедах. «Прогуливают», – подумал он, и ему пришлось по достоинству оценить прелесть такого поступка в столь потрясающее майское утро. Потом с сожалением он отогнул эту мысль прочь и приготовился устроить им нагоняй. Он вылез из машины и направился к ребятишкам.

Он узнал обоих – проклятье или благословение маленьких городов. Сай Эббот – младший братишка Джоша, нарушителя спокойствия, – и Брайан Найт, племянник Минн Атертон. Хотя часть Кэма хотела подминуть им, ухмыльнуться и пожелать всего хорошего, он шагнул вперед со строгим взглядом. У обоих лица были слегка зеленые, и ему стало любопытно оттого ли, что закон отловил их и собирается задать трепку, или они жевали табак.

– Ну-ну, – Кэм положил руку на руль грязного велика, который оседлал мальчишка Эбботов. – Немного опаздываете в школу, а?

Сай открыл рот, но оттуда вырвался только хрип. Став бледно-зеленым, он перегнулся с велосипеда и легко вытошнил.

– О, черт, – пробормотал Кэм, и положил обе руки на руль, чтобы удержать велосипед в равновесии. – Чем, будь вы неладны, вы тут занимались? – Он посмотрел на Брайана, пока Сай давился.

– Да так, ничем. И мы-мы…– И тот быстро заткнул себе рот, Кэм заметил, что слезы текут из его глаз.

– Ладно, – он смягчил тон и обнял теперь дрожащего Сая. – Что случилось?

– Мы только что его обнаружили. – Брайан тяжело глотнул, слюна была омерзительна на вкус. – Мы хотели оставить наши велики и спуститья к ручью, вот и все. Потом мы его увидели.

– Что вы увидели?

– Тело. – Невзирая на унижение, Сай начал рыдать. – Это было ужасно, шериф. Ужасно. Все в крови.

– Ладно, почему бы вам, ребята, не сесть в машину? Я пойду посмотрю. Давайте, мы положим велосипеды в багажник. – Он подвел двух трясущихся мальчиков к багажнику. Вероятно, олень, может быть собака, сказал он сам себе. Но руки у него поледенели – знакомый симптом. «Расслабься». Он открыл заднюю дверцу машины и попытался немного разрядить обстановку. – Надеюсь вы не испачкаете мне весь коврик?

Сай продолжал реветь, а Брайан потряс головй. Он пихнул своего друга локтем для уверенности.

За обочиной дороги, посыпанной гравием, начинался откос, покрытый сухими прошлогодними листьями. Бросив последний взгляд на два бледных лица в машине, Кэм начал спускаться, слегка скользя по земле, все еще влажной после ночного дождя.

Он чувствовал запах мокрой земли, мокрых листьев. На почве виднелись вытянутые следы мальчишек, там, где они спешили вниз, и там, где они торопливо поднимались обратно. Он увидел, как, должно быть, и они, липкие капельки крови. Он чувствовал запах Смерти.

«Зверь, – сказал он себе, очутившись внизу. – Попал под машину и уполз умирать. Боже правый. Здесь все в крови». – Он остановился на мгновение, пытаясь избавиться от образа, возникшего в его голове.

Стена большого дома, забрызганная кровью. Ее зловоние. Не стихающие крики.

Он начал дышать ртом и ругаться про себя.

«Это кончилось, черт возьми. Все прошло».

Когда он увидел тело, его желудок не вывернуло, как у мальчиков. Он и до этого видел трупы. Слишком много. В первое мгновение он испытал острый приступ ярости, из-за того, что один из них был здесь. В его городе. В его святилище.

Затем накатило отвращение и жалость. Кем бы не была эта куча мяса и костей, этот человек умер ужасно. Затем сожаление, что два маленьких мальчика, прогулявших школу жарким весенним утром, наткнулись на то, чего им не понять и не забыть никогда.

Он не понимал этого – после долгих лет службы, этих бессмысленных и мелких жестокостей, он не мог этого понять.

Осторожно, стараясь ничего не нарушить, он опустился на землю рядом с телом. Влажные листья налипли на голое тело. Оно лежало раскинувшись, сломанные руки и ноги под немыслимыми углами, лицом в грязь и мокрые листья.

Когда он осмотрел то, что осталось, его глаза сузились. Под синяками и кровью он обнаружил татуировку. Во рту пересохло. И он уже знал, перед тем, как осторожно поднять проломленную голову, до того как посмотреть на разбитое лицо. Поднявшись, он выругался над тем, что было Биффом Стоуки.

– Боже, Кэм. – Бад ощутил, как желчь подступает теплой волной к горлу, и подавил ее. – Боже мой. – Он уставился на тело у своих ног. Рукавом рубашки он обтер рот, пот выступил на лице и быстро побежал холодной струйкой от подмышек. – Боже. Боже, – сказал он безнадежно, затем отвернулся, и шатаясь, пошел тошнить в кусты.

Успокоившись, Кэм теперь стоял на месте, ожидая, пока Бад приведет себя в порядок. Откуда-то с другой стороны ручья дрозд начал выводить трели. Белки суетливо носились по кронам деревьев.

– Извини, – произнес Бад, проведя дрожавшей рукой по дрожавшему лицу. – Я просто не мог, я никогда не видел.

– Не за что извиняться. Теперь тебе лучше?

– Да. – Но Бад держал взгляд на несколько дюймов выше того, что лежало на покрытой листьями земле. – Ты думаешь, его сбила машина? Мне кажется, он попал под машину, а затем скатился сюда. Здесь всегда едут слишком быстро, на повороте. – Он снова промокнул рот. – Слишком быстро.

– Нет, я не думаю, что его сбила машина. Никогда не видел, чтобы машиной сломало почти все кости в теле. – Подумал Кэм вслух, сузив глаза. – Где следы от шин? Как, черт возьми, он сюда попал? Где его машина? Где, черт возьми, его одежда?

– Ну, я думаю… Я думаю, может быть, он опять нализался. Может быть, мы найдем его машину, и его одежду тоже, прямо на дороге. А он просто бродил, пьяный, а машину отогнал и…– Но даже говоря все это, он понимал, что это глупость. Глупость и слабость.

Кэм повернулся и поймал взгляд испуганных глаз Бада. – Я думаю, кто-то избил его до смерти.

– Но это убийство. Боже всемогущий, никого здесь не убивали. – В панике, голос Бада поднялся на октаву, затем сломался. – У нас не было убийств, в этой части округа с тех пор, как Т. Р. Льюис сошел с ума и застрелил шурина из своей крупнокалиберной винтовки. Черт, мне было тогда пять или шесть лет. Никогда не убивали людей в Эммитсборо.

Судя по дрожи в голосе Бада Кэм понял, что потеряет его, если тот не успокоится. – Мы подождем следователи. А тем временем надо отгородить эту территорию и начать собственное расследование.

«Это займет Бада», – подумал Кэм, и кое-что еще. Он был уже уверен, что Бифф умер не здесь.

– Нам нужны фото, Бад. Поднимись и принеси камеру. – Он уловил взгляд своего заместителя и положил руку ему на плечо:– Я сам сниму, – сказал он мягко, – просто пойди и принеси мне камеру.

– Хорошо. – Тот полез по скату, затем обернулся. – Шериф, здесь все жутко запутано, правда?

– Да. Жутко запутано.

Получив камеру, Кэм снова отослал Бада наверх, дожидаться следователя. Заставляя себя не думать о том, что делает, Кэм начал свою неприятную работу. Он отметил ссадины и содранное мясо на запястьях и щиколотках, отсутствие синяков на спине и ягодицах.

Закончив, он ужасно захотел покурить, но только отложил камеру и взял пульверизатор с краской, который захватил в кладовке своего участка. Нагнувшись низко к земле, он нажал на колпачок; обнаружив, что тот лишь шипит, выругался и хорошенько потряс банку. Он услышал вполне музыкальный звук сотрясавшихся внутри шариков.

«Он всегда любил этот звук», – вдруг понял он. В нем была уверенность и он предвосхищал действия. Но слишком часто он не стремился слышать этот звук. Снова он направил разбрызгиватель на землю и нажал на колпачок.

Он заметил, с мрачной радостью, что схватил банку канареечно-желтой краски. Ну что же, вшивый сукин сын будет иметь силуэт своей смерти хорошего, веселого цвета.

Он начал с ног, заставляя себя не ежиться от страха при виде этих избитых и сломанных пальцев.

«Эти пальцы отпечатались на твоей заднице больше, чем можно сосчитать», – напомнил он себе. Но его рука чуть задрожала, когда он продолжил разбрызгивать краску вдоль голой левой ноги.

Он ведь сломал тебе твое вонючее колено, правда? – пробормотал Кэм. – Я всегда надеялся, что ты умрешь тяжело. Похоже, что мое желание сбылось.

Он заскрежетал зубами и продолжил. И только лишь вновь поднявшись на ноги он почувствовал, как болят челюсти. Очень медленно он закрыл банку, поставил ее вниз, и затем взял сигарету.

Он вспомнил последний раз, когда стоял и смотрел вот так на смерть. Тогда это был близкий ему человек, с кем он вместе смеялся, за кого чувствовал ответственность. О ком печалился.

Кэм закрыл глаза, но только на миг, потому что, закрыв их он увидел прошлое слишком отчетливо. Тело Джейка, распласталось на грязной ступеньке, кровь вытекала из него так быстро, что они оба знали, что шансов на спасение нет. Никаких, к черту, шансов.

«Я виноват», – подумал он, когда пот потек по спине.

«Я виноват».

– Шериф, шериф, – Баду пришлось потрясти его за плечо, прежде чем Кэм быстро обернулся и посмотрел на него. – Следователь приехал.

Кэм кивнул, затем поднял банку с краской, камеру и вручил их Баду. Рядом с помощником шерифа стоял окружной следователь, держа в руках черную сумку. Это был низкий, худощавый человек с очень белой кожей и странными азиатскими глазами, темными, слегка косыми и широко расставленными. Его рыже-седоватые волосы были тщательно расчесаны на идеально прямой пробор. Он носил бежевый нарядный костюм и вызывающей раскраски бабочку. Ему было лет пятьдесят, он говорил тихо и застенчиво. Он чувствовал себя более удобно со своими трупами, чем с их живущими двойниками.

– Доктор Лумис. Вы быстро успели.

– Шериф. – Лумис протянул свою бледную, худощавую руку. – Очевидно, у вас неприятности.

– Очевидно. – Кэм почувствовал срочный позыв рассмеяться от такой сдержанности. – Ребятишки нашли тело около часа назад. Я уже заснял и обозначил контуры тела, так что теперь вы можете не беспокоиться о сохранности места преступления.

– Превосходно, – Лумис поглядел вниз на тело. Он только облизал губы. С деловым видом открыл свой портфель и достал пару тонких хирургических перчаток.

– Вы не будете…– Бад отступил на два шага. – Вы не будете делать вскрытие или что-нибудь в этом роде прямо здесь?

– Не волнуйтесь. – Лумис одарил его неожиданно сочным смешком. – Мы прибережем это напоследок.

Кэм снова взял камеру. Им она понадобится. – Бад, поднимись на дорогу. Проследи, чтобы никто не останавливался и не совался сюда.

– Да, сэр. – Бад с облегчением начал карабкаться до откосу.

– Ваш помощник нервный парень.

– Он молод. Это его первое убийство.

– Конечно, конечно. – Лумис снова облизнулся. – Эта краска все еще немного липнет.

– Извините. У меня другой под рукой не было.

– Ничего. Я не буду ее касаться. – Лумис достал маленький диктофон, и суетливо водрузил его на камень. Он говорил громко, медленно и терпеливо, осматривая тело.

– Необходимо его перевернуть.—Сказал Лумис как бы между прочим.

Ни слова не говоря Кэм отложил камеру, и стал помогать доктору поднимать труп. Избитое тело изворачивалось у них на руках, напомнив Кэму.как переваливается мусор в помойном мешке. Он снова выругался, услышав, как трется кость о кость внутри.

И до этого было неважно, а теперь стало еще хуже, когда мертвые глаза Биффа уставились на него. В отличие от спины, передняя часть тела была кошмарным зрелищем: кровавые пятна и торчащие кости. Бычья грудь Биффа ввалилась, мужское достоинство, которым он так гордился, превратилось в желеобразный обрубок.

«Он был прав насчет коленки», – подумал Кэм, отворачиваясь в сторону, чтобы перевести дух и взяться снова за камеру. Пока доктор наговаривал свои специальные и непонятные комментарии, он еще пофотографировал.

Они оба поглядели наверх, заслышав санитарную машину.

– Совсем не за чем было включать сирену, – сказал Лумис, и прицокнул языком. – Мы отвезем тело в морг, шериф, и подробно осмотрим. Я думаю, сейчас вполне уверенно можно сказать, что этот мужчина, перенес долгие и мучительные побои. Смерть, возможно, произошла, от сильного удара по голове. По степени окоченения мы можем утвержать, что смерть наступила десять—пятнадцать часов назад. Безусловно, я смогу вам сообщить все подробности после вскрытия.

– Вы можете сказать, когда это произойдет?

– Через сорок восемь часов, может быть, чуть больше. Нам надо делать анализ его зубов?

– Что?

– Анализ зубов. – Лумис содрал с рук перчатки, скатал их и засунул обратно в сумку. – Так как тело без одежды и документов, нам понадобится анализ его зубов.

– Нет, я знаю, кто это.

– Ну, тогда ладно…– он поглядел, как его помощники спускаются по откосу с толстым пластиковым мешком и носилками. Прежде чем он заговорил снова, они услышали визг тормозов на дороге. Кэм не обратил на него внимания, доверяя Баду спровадить любого зеваку прочь. Затем он узнал голос, который требовательно, в ужасе кричал: – Что это значит? Кэм там внизу?

Ноги Клер почти подогнулись. Вся кровь ушла от ее лица, когда она заметила санитарную машину. – О Боже, о Боже мой, что случилось? – Она рванулась вперед, и Бад едва успел схватить ее за руку, и загородить путь.

– Тебе туда нельзя. Клер. Тебе туда не надо. Поверь мне.

– Нет. – Ужасные, безжалостные картины замелькали перед ее глазами. Она увидела своего отца, распростершегося во дворике. И теперь Кэм. – Нет, только не Кэм. Я хочу его увидеть. Черт вас возьми, я хочу его увидеть. – Она пробила себе дорогу, отпихнув Бада в сторону. Совершив слепой рывок вперед она скатилась с пригорка прямо в руки Кэма. – Ты что очумела, что ли?

– Ты. – Она подняла дрожащие руки к его лицу, с силой прикладывая пальцы. На нем были синяки, старые синяки, но он был жив и здоров. – Я думала… Ты в порядке? Ты в порядке?

– Я отлично. Дуй наверх, на дорогу. – Он развернул ее так, чтобы она не увидела сцены внизу, затем подтолкнул в плечо. – Мне казалось, что я просил тебя сдерживать людей, – накинулся он на Бада.

– Это не его вина. – Она прижала руку ко рту и попыталась вернуть себе хладнокровие. – Я от него сбежала.

– А теперь вы можете вместе идти отсюда, забирайся в машину и уезжай домой.

– Но я…

Его глаза сверкнули, жестко и ярко. – Это тебя не касается, и у меня нет времени держать тебя за руку.

– Хорошо. – Она отошла от него, но адреналин скоро иссяк и она бессильно уткнулась в капот машины.

– Черт возьми, Клер, я же сказал, – у меня нет на это времени. – Все о чем он думал – это увести ее подальше, пока тело не начали поднимать наверх. Он подошел к ней, взял за руку и подтолкнул к месту водителя.

– Отстань, – она вырвалась, разозлившись на себя за то, что чуть не разревелась.

– Эй, – он сначала поглядел поверх ее головы, а потом нахмурился, заметив влажный блеск в ее глазах. – Что все это значит?

– Я думала, это ты, – оттолкнув его руку, она нащупала замок на двери. – Я не знаю, почему меня встревожило то, что ты возможно лежишь внизу, раненный или мертвый, но какие-то идиотские причины, наверное, были.

Он со свистом выдохнул воздух сквозь зубы. – Извини.

Ей удалось дернуть ручку и открыть дверь, но он просто захлопнул ее снова. – Черт, Клер, прости меня. Иди сюда. – Он подтолкнул ее к себе, не замечая сопротивления. – Не мучай меня, Худышка. У меня был жуткий день, – когда она чуть-чуть смягчилась, он прижался губами к ее волосам, вдыхая их чистый запах после прогорклого запаха смерти. – Извини.

Она пожала плечами, зная, что это движение ей плохо удается. – Забудь.

– Ты беспокоилась обо мне.

– Это было минутное безумие. Оно прошло. – Но ее руки уже зажали его в крепком объятии. Она пообещала себе, что подумает о своем поведении позже. А сейчас, ей надо успокоиться. – Что здесь случилось?

– Не теперь, глядя поверх ее головы он увидел, как санитары с трудом преодолевают откос вместе со своей отвратительной ношей. – Езжай домой, Клер.

– Я не собиралась совать нос в официальные дела, – начала она. Когда она взялась за ручку дверцы, то обернулась собираясь извиниться перед Бадом. Она увидела толстый пластиковый черный мешок. – Кто это? – прошептала она.

– Бифф.

Медленно она повернулась и посмотрела на Кэма. – Что случилось?

Его взгляд теперь не был раздраженным, но ровным и далеким. – Нам еще не все известно.

Она положила свою руку на его. – Я не знаю, что сказать тебе. Как ты собираешься сейчас поступить?

– Сейчас? – он потер рукой лицо. – Теперь я поеду на ферму и скажу матери, что он умер.

– Я поеду с тобой.

– Нет, я не хочу…

– Может ты и не хочешь, но твоей матери может понадобиться поддержка другой женщины. – Она вспомнила свою собственную мать, когда та пришла с веселой вечеринки у друзей и обнаружила санитарную машину у подъезда, толпу людей на лужайке и своего мужа в мешке. – Я знаю, что это такое, Кэм. – Не дожидаясь согласия, она проскользнула в машину. – Я поеду за тобой.

ГЛАВА 9

Ферма, на которой вырос Кэм, мало изменилась за тридцать лет. Кое в чем она даже сохраняла некоторое очарование тех лет, когда его отец был жив. Пятнистые коровы все еще паслись на кочковатой земле за сараем и доильной. Холмистое поле сена слегка волновалось от легкого весеннего ветра. Красные род-айлендские цыплята клевали зерно и попискивали за своей оградой.

Шаткий трехэтажный дом украшало широкое крыльцо и узкое окно. Краска потемнела и отслаивалась. Немало оконных стекол были с трещинами, а на крыше во многих местах не хватало кровельной дранки. Бифф не любил раскошеливаться на что-то, что не обещало выгоды, за исключением пива или шлюх. Кэм вспомнил, что он давал своей матери денег на гравий два месяца назад. Он представил, как она получает деньги по чеку, а затем передает их Биффу.

Он знал, что ее огород позади дома был засажен и тщательно выполот. Но не было цветов на клумбах, которые она когда-то очень лелеяла. Они были полны знахарской травы и виноградными лозами на подпорках.

Он вспомнил один день, очень похожий на этот, когда ему было лет пять или шесть – он сидел рядом с ней на земле, а она взрыхляла землю для анютиных глазок. Она пела тогда.

Как часто с тех пор он слышал ее пение?

Он припарковал машину на тропинке с почтенного возраста «Бьюиком» матери и ржавым пикапом. Блестящего новенького кадилака Биффа нигде не было видно. Он молча подождал, пока Клер присоединится к нему. Она взяла его за руку, и прежде чем они начали взбираться по просевшим ступенькам крыльца, быстро пожала ее.

Он постучал, и это ее удивило. Она не могла себе представить, что надо стучаться в дом, в котором выросла и в котором еще живет твоя мать. Она задумалась, придется ли ей стучаться в дом, в котором ее мать и Джерри будут жить, по возвращении из Европы. Мысль была болезненная, и она отогнала ее от себя.

Джейн Стоуки открыла дверь, вытирая влажную ладонь о фартук и щурясь от солнечного света. Она пополнела за последние десять лет. Кэм подумал, что теперь ее по фигуре можно называть матроной. Ее волосы, когда-то пышные и белокурые, приобрели скучный, нейтральный цвет. Она завивала их дважды в год у Бетти, расплачиваясь своими скудными деньгами. Но теперь они были зачесаны назад и скреплены двумя большими заколками.

Когда-то она была хорошенькой. Кэм все еще помнил, как гордился ею и почти влюблялся, когда был маленьким мальчиком. Все говорили, что она самая красивая девушка в округе. Она удостоилась титула Королевы Фермы за год до свадьбы с Майком Рафферти. Где-то была ее фотография, в белом платье с оборками, с лентой победительницы на груди, ее молодое торжествующее лицо светится восторгом и обещанием.

«Теперь она постарела», – подумал Кэм с внезапной болью в груди. Старая, изношенная и изнуренная. Почему-то еще хуже было видеть следы девичьей красоты в чертах ее усталого лица.

На нем не было макияжа. Бифф сказал, что не потерпит, если его жена будет накрашена как шлюха. Под глазами, когда-то светлыми, любопытными, образовались темные тени. Вокруг губ, которые мечтал целовать каждый парень в Эммитсборо тридцать пять лет назад, были глубокие морщины.

– Мама.

– Кэмерон, – привычная дрожь испуга исчезла, когда она вспомнила, что Биффа нет дома. Когда она увидела Клер, то подняла руку к волосам – общий жест женского смущения. – Я не знала, что ты придешь, и с компанией.

– Это Клер Кимболл.

– Да, я знаю. – Она вспомнила о своих хороших манерах и улыбнулась. – Я помню вас – девочка Джека и Розмари. И я видела ваши рисунки в журналах. Зайдете?

– Спасибо.

Они вступили в гостиную, с обшарпанной мебелью, накрахмаленными салфетками и сверкавшим телевизором с большим экраном. Бифф любил развалиться, потягивая шесть банок пива и глядя детективы или бейсбольные матчи.

– Садитесь. – Джейн снова нервно вытерла руку о фартук. – Я могу сделать чаю со льдом.

– Ничего не нужно, мама. – Кэм взял ее за беспокойные руки и подвел к софе. «Она пахла им», – подумал Кэм и сжал зубы.

– Да это не сложно, – она натужно улыбнулась Клер, севшей на стул в противоположном конце комнаты. – Сегодня жарко. И влажно, после дождя.

– Мам. – Кэм все еще держал ее руки, ласково их потирая. – Мне нужно поговорить с тобой.

Джейн закусила губу. – Что случилось? Что-то случилось. Ты снова подрался с Биффом. Это неправильно, Кэм. Неправильно, что ты дерешься с ним. Ты должен уважать его.

– Я не дрался с Биффом, мама. – «Мягко об этом не скажешь, – подумал он. – Это не легко». – Он мертв. Мы нашли его этим утром.

– Мертв? – Она повторила это слово, как будто слышала его в первый раз. – Мертв?

– Это случилось прошлой ночью. – Он поискал слова сочувствия к покойнику, которые не резали бы ему слух. – Мне очень жаль, что приходится тебе это говорить.

Медленно, как кукла на веревочке, она отняла свои руки от него и прижала их ко рту. – Ты – ты убил его. О боже, боже мой! Ты всегда говорил, что убьешь его.

– Мам. – Он потянулся к ней, но она отпрянула и начала раскачиваться. – Я не убивал его, – сказал Кэм спокойно.

– Ты ненавидел его. – Она закачалась быстрей, взад-вперед, взад-вперед, устремив взгляд бесцветных глаз на него. – Ты всегда ненавидел его. Он был грубоват с тобой, я знаю, но для твоего же блага. Для твоего же блага. – Она говорила быстро, слова сворачивались в путаный клубок, пока она ломала руки. – Твой отец и я, мы испортили тебя. Бифф мог это видеть. Он заботился о нас. Ты знаешь, что он заботился о нас.

– Миссис Стоуки. – Клер подсела на край кушетки и обняла мать Кэма. – Кэм здесь, чтобы помочь вам. Мы оба здесь, чтобы помочь вам.

Пока она гладила волосы Джейн и бормотала, Кэм встал и направился к окну. – Я вызову доктора Крэмптона, – сказал он.

– Это хорошая идея. Почему бы тебе не сделать чаю?

– Он ненавидел Биффа, – Джейн Стоуки разрыдалась на плече Клер. – Он ненавидел его, а он заботился о нас. Что мне было делать после смерти Майка? Я не могла вести ферму одна. Я не могла растить ребенка одна. Мне был нужен кто-то.

– Я знаю, – глядя на Кэма, Клер продолжала дрожать. Сердцем она была с ним, когда он вышел из комнаты. – Я знаю.

– Он не был плохим человеком. Не был. Я знаю, что люди говорят. Я знаю, что они думали, но он не был плохим. Может быть, он слишком любил выпить, но так всем мужчинам положено.

«Нет, – подумала Клер. – Ни одному мужчине не положено напиваться, но она продолжала успокаивать ее».

– Он умер. Как он мог умереть? Он не был болен.

– Это был несчастный случай, – сказала ей Клер и понадеялась, что не солгала. – Кэм потом вам объяснит. Миссис Стоуки, хотите я кого-нибудь позову?

– Нет, – она глядела в стену, и блестящие слезы текли потоком из ее глаз. – У меня никого нет. Никого нет теперь.

– Доктор выехал, – сказал Кэм, ставя чашку и блюдце на кофейный столик. Его лицо и глаза ничего не выражали. – Мне надо задать тебе пару вопросов.

– Кэм, я не думаю…

– Их нужно задать, – сказал он, перебив ее. Если он не может быть ее сыном, то должен быть, черта возьми, полицейским. – Ты знаешь, куда пошел Бифф прошлой ночью?

– Он уехал. – Джейн поискала в кармане фартука платок. – Во Фредерик, я думаю. Он много работал весь день и хотел расслабиться.

– Ты знаешь, куда во Фредерике он поехал?

– Может быть, в Союз Ветеранов, – неожиданная мысль пришла ей в голову, и она снова закусила губу. – Он попал в автокатастрофу?

– Нет.

Клер наградила Кэма сердитым взглядом за все его бесстрастные вопросы и ответы. – Выпейте вот этого, миссис Стоуки. Это немного поможет, – она поднесла чашку к губам Джейн.

– Во сколько он ушел вчера вечером?

– Около девяти, я думаю.

– Он был один? Он собирался встретиться с кем-нибудь?

– Он был один. И я не знаю, собирался ли он встречаться.

– Он взял свой «кадиллак»?

– Да, он поехал на своей машине. Он любил ее. – Она прижала фартук к лицу и снова заплакала и закачалась. – Кэм, пожалуйста. – Клер осторожно положила руку на плечо Джейн. Она знала каково отвечать на вопросы, заставлять себя думать после ужасной смерти любимого человека. – Нельзя ли подождать с остальными вопросами?

Он сомневался, что мать скажет ему что-нибудь полезное. Пожав плечами, он отошел к окну. Цыплята по-прежнему клевали, и солнце сияло над засеяным травою полем.

– Я останусь с ней, пока не придет доктор, – Клер подождала, когда Кэм снова повернулся. – Если ты хочешь. Я знаю, что тебе о многом… надо позаботиться.

Он кивнул и шагнул к матери. Он понял, что ему нечего было сказать ей, и что она ничего не услышит. Он развернулся и вышел из дома.

Когда Клер остановилась перед конторой шерифа три часа спустя, она была вся выжата, как лимон. Док Крэмп-тон пришел, и привычно утешил и успокоил лекарствами горюющую вдову. Клер и доктор решили, что Джейн не стоит оставаться дома одной, и поэтому Клер сидела внизу, когда доктор ушел. День прошел незаметно.

Она не включила ни радио ни телевизор, побоявшись, что они могут встревожить Джейн Стоуки. Внизу не было книг, поэтому она ходила взад и вперед до тех пор, пока озабоченность и беспокойство не заставили ее на цыпочках подняться по лестнице к Джейн.

Та крепко спала, заплаканное лицо было расслаблено после таблеток. Клер оставила ее одну и прошлась по дому.

Он был тщательно вычищен. Она представила себе, как Джейн вытирает пыль и моет щеткой день за днем, из комнаты в комнату, вытирая все до пылинки. Это было угнетающее зрелище. Когда она подошла к берлоге Биффа, то немного засомневалась, застыв у дверей.

«Не очень-то ты уважаешь смерть, Клер», – подумала она и заставила себя переступить порог.

Очевидно, что Джейн не позволялось здесь орудовать тряпкой и щеткой. На стене висела оленья голова, паутина протянулась от рога к рогу. Белка со стеклянными глазами застыла в беге по бревнышку. Фазан, с запыленными радужными крыльями, стоял на подставке, как бы застыв в полете. В оружейном ящике покоились винтовки и ружья. «На них не было пыли, – подумала она с гримасой отвращения».

Кожаная крага лежала в углу за столом, на котором красовалась переполненная пепельница и трио банок Бадвайзера. В стеклянном шкафчике разместилась коллекция блестящих ножей. Нож на оленя, длинный охотничий, другой с загнутым и зубчатым лезвием. «И на удивление, – подумала она, – прекрасный старинный кинжал с эмалированной ручкой».

Здесь была кипа порнографических журналов. Вопиющая порнуха. «Старина Бифф не жаловал эротический „Плейбой“, – подумала она.

Она с удивлением увидела полку с книгами. Он не казался любителем чтения. Затем она разглядела, что под корешками и обложками книг скрывается продолжение журналов. Чистая порнография, жуткие убийства, и несколько книг в более легком жанре мужских приключений. Она подумала, что сможет скоротать часок с «Наемниками из Ада». Достав ее с полки, она заметила стоявшую за ней книгу.

«Сатанинская Библия». «Милая вещица», – подумала она. Бифф Стоуки был действительно достойный человек.

Она поставила обе книги обратно, затем обтерла пальцы о джинсы. С глубоким облегчением она услышала стук в дверь внизу.

Теперь, освобожденная от своих обязанностей благодаря миссис Финч и миссис Нигли, она сидела в своей машине перед конторой Кэма и размышляла, что ему сказать.

Поскольку ничего не произошло, она вылезла из машины, надеясь, что это тот самый случай, когда заранее предупреждать о визите не надо.

Она нашла его за столом, печатавшего с пулеметной скоростью двумя пальцами. Рядом в пепельнице тлела. сигарета, а в потрескавшейся керамической кружке, казалось, был кофе.

По неподвижности его плеч, она увидела как он был напряжен. Если бы не тот поцелуй на крыльце, она бы просто подошла к нему и помассировала бы шею. Но поцелуй, такой поцелуй, он все меняет. Она еще не решила, пошел ли он на пользу.

Вместо всего этого она подошла, села на край стола и взяла его забытую сигарету. – Привет.

Его пальцы чуть остановились, потом продолжили танец. – Привет. – Затем остановились окончательно. Он повернулся на вращающемся стуле и поглядел на нее. Она выглядела свежо, мягко. Именно этого ему не хватало. Но глаза ее были полны усталости и сочувствия. – Извини, что я спихнул все это на тебя.

– Ты не спихнул, – поправила она и сделала глоток кофе. – Я сама вмешалась.

– Как она?

– Доктор дал ей успокоительное. Она отдыхает. Миссис Финч и миссис Нигли пришли. Они побудут с ней.

– Это хорошо, – он потер рукой затылок. Вздохнув, она затушила сигаррету, а затем обошла стол, чтобы массировать ему шею.

С благодарностью он прислонился к ней спиной. – Мужчина может привыкнуть к тому, что ты рядом. Худышка.

– Так все говорят. – Через его голову, она поглядела на лист в машинке. Это был полицейский рапорт, грубый, откровенный и бесчувственный. У нее подступило к горлу, когда она дошла до описания состояния трупа. Чувствуя, как ее пальцы становятся жесткими, Кэм обернулся. Не говоря ни слова, он вытащил лист и перевернув, положил на стол.

– Ты сделала больше, чем можно было просить, Худышка. Почему бы тебе не поехать домой? Запали горелку. Ее руки безвольно упали вдоль тела. – Его убили.

– У нас еще нет официального заключения. – Он встал, заставив ее отступить. – И мы не хотим, чтобы город наполнился слухами.

– А я и не думала мчаться к «арте» и распространяться об этом за бутербродом. Боже мой, Кэм, если кто-то и знает, что такое, когда скандальную смерть обсуждают в косметических кабинетах и скобяных лавках, так это я.

– Хорошо, – он схватил ее за руку, прежде чем она успела выскочить из участка. – Ладно, я не то сказал. У меня отвратительное настроение, Клер, но после того, что ты сделала сегодня, я не должен отыгрываться на тебе.

– Ты совершенно прав, – отрезала она жестко, потом смягчилась. – Кэм, твоя мать не имела в виду то, что сказала.

– Нет, имела. – Чтобы успокоиться, он погладил тыльной стороной ладони щеку Клер.

– Она была в шоке и ей было больно. Люди часто…

– Она считала меня виноватым с тех пор, как мне исполнилось десять, – перебил он. – Она знала, что я его ненавижу, и, может быть, я ненавидел и ее за то, что она вышла за него замуж. Я не сказал ей, что сожалею о смерти Биффа, потому что я не жалею. Я не уверен даже жалко ли мне, что он умер таким образом.

– Ты не должен жалеть. – Она накрыла его руку своей. – Ты не должен сожалеть ни о чем. Ты просто будешь делать свою работу. И ты выяснишь, кто убил его. Этого достаточно.

– Этого должно быть достаточно.

– Послушай, похоже, что тебе надо прерваться. Хочешь поедем ко мне домой? Я сделаю тебе что-нибудь поесть.

Он бросил взгляд на часы, затем на бумаги на столе. – Дай мне десять минут. Встретимся у тебя.

– Давай через двадцать, – сказала она с улыбкой. – Я не думаю, что осталось что-нибудь, кроме черствых пирожных.

Трое мужчин сидели на скамейке в парке. Они видели, как Клер зашла в контору Кэма. И видели, как она вышла.

– Мне не нравится, что она здесь шляется, – медленно Лесс Глэдхилл поднес сигарету без фильтра к губам. – Кто знает, что она рассказала шерифу, или что ей рассказала Джейн Стоуки, пока они были там одни.

– Из-за Клер нечего беспокоиться. – Собеседник Лесса говорил спокойно, разумным голосом. У них за спинами в парке малыши качались на качелях. И о шерифе, в связи с этим делом. У нас есть более важные, и конечно неотложные заботы. – Он глубоко вдохнул, оглядывая двух мужчин перед собой. – Того, что случилось прошлой ночью, можно было избежать.

– Он заслужил смерть.—Лесс наслаждался каждым взмахом биты.

– Может быть заслужил, а может быть и нет. – Третий мужчина не был вовсе расположен говорить. Он в оба следил за дорогой. За машинами и пешеходами. Слух о том, что они трое встретились, может разнестись очень быстро. – Дело в том, что это случилось. Я не собираюсь убиваться по этому поводу.

– Он нарушил закон…– начал Лесс, но обладатель разумного голоса поднял руку.

– Драка в кабаке – это глупо, но не то, за что надо убивать. Мы сошлись вместе более чем два десятка лет назад ради ритуала, ради союза, ради Повелителя. Не ради того, чтобы проливать свою же кровь.

Лесс вошел в братство ради секса, но он просто пожал плечами:

– Ты сам очень много пролил прошлой ночью.

– Жребий был брошен. Я делал то, что было необходимо. – И какая-то часть его испытывала болезненную гордость за это. Это была его слабость, и он стыдился ее. Возможно скоро настанет время для смены власти.

– Что? Ах, да. Да, хочу. – Она вытащила пакетик с конфетами и протянула ему, но он потряс головой. – Так ты меня ждал?

– Я так просто прогуливался.

– Спасибо, но только я сегодня не смогу работать. У меня много дел. Хочешь лимонада?

Он был недоволен, но скрыл это беззаботным пожатием плеч. Он взял открытую бутылку, которую она ему передала и стал наблюдать, как она ищет сковороду.

– Я же помню, что покупала, черт возьми. Ну вот, все в порядке. – Она поставила горшок с зубчиками по венчику. другое приобретение блошиного рынка, на плиту. – Ты сегодня не работаешь?

– До шести я свободен.

Слушая в пол-уха, она открыла банку рагу. Она только так умела приготовить спагетти. – А не сложно это совмещать со школой?

– Справляюсь. – Он чуть придвинулся и позволил себе посмотреть туда, где под грудью провисла ее рубашка. – Я закончу школу через несколько недель.

– Хммм. – Она поставила регулятор пламени в нижнее положение. – У тебя, должно быть, скоро выпускной бал.

– Это мне до лампочки.

– Да? – прядь снова упала на лицо, когда она наклонилась, пытаясь вытащить еще одну кастрюлю для спагетти. – Я вспоминаю свой выпускной бал. Я танцевала вместе с Робертом Найтом – ты знаешь, семья, которая управляет рынком? Я встретила его несколько минут назад. Лысина с тарелку величиной. – Она хихикнула, наполняя кастрюлю водой. – Должна заметить, это заставляет меня чувствовать себя старой.

– Ты не старая, – он поднял руку, чтобы коснуться ее волос, но отдернул ее, как только она обернулась, чтобы усмехнуться.

– Спасибо.

Он шагнул к ней, и взгляд его глаз немало удивил ее.

Он совсем не походил на тот, какой у него был несколько минут назад, когда она увидела его, надувшегося, сидевшего на каменной стене. – А…– начала она, размышляя, как бы с этим справиться, не подавляя его личности.

– Привет, Худышка, – Кэм шагнул в кухонную дверь. Он как раз увидел последний маневр и точно не знал, следует ли ему удивляться или злиться.

– Кэм, – с легким вздохом облегчения, она подняла пакет спагетти. – Как раз вовремя.

– Я люблю торопиться, когда приглашают на обед. – Привет, Эрни. Правильно?

– Ага.

Кэм удивился злым огонькам ненависти в глазах мальчика, не меньше, чем Клер была удивлена блеском зрелого желания в них чуть раньше. Затем они погасли, и Эрни опять стал лишь мрачным подростком, одетым в майку с изображением группы «Слэер» и рваные джинсы.

– Ну я пошел, – пробурчал он и направился к двери.

– Эрни, – Клер поспешила за ним, теперь совершенно уверенная, что неправильно поняла эту напряженную ситуацию. – Слушай, спасибо за то, что помог с сумками. – Она дружески положила руку ему на плечо. – Я наверное, смогу начать работать в глине завтра, если ты снова зайдешь ко мне.

– Может быть, – он посмотрел мимо нее, туда, где Кэм окунал ложку в соус на плите. – Ты готовишь ему обед?

– Более или менее. Мне лучше вернуться, пока он не сгорел. Увидимся.

Он сжал кулаки в карманах, и гордо отошел. «Он позаботится о Кэмероне Рафферти, – обещал он себе. Тем или иным способом».

– Надеюсь я не… помешал. – Заявил Кэм, когда Клер вернулась на кухню.

– Очень смешно. – Она выдернула батон итальянского хлеба из сумки.

– Нет, не думаю, что смешно. Многие и раньше желали, чтобы я помер на месте, но не так… искусно.

– Не глупи. Он просто мальчишка. – Она поискала в ящике нож.

– Этот мальчишка собирался попробовать тебя на вкус, когда я вошел.

– Ничего подобного. – Но она тут же непроизвольно вздрогнула. Именно так ей тогда и показалось, этот голодный, даже хищный взгляд в его глазах. «Воображение», – сказала она себе. – Он просто одинок. Я не знаю, есть ли у него друзья, кто-нибудь, с кем можно поговорить.

– Он не одинок. Он – одиночка. У него репутация скрытного парня и весьма дикий характер. Его дважды оштрафовали за превышение скорости за этот месяц. Бад много раз видел, как он раскачивался на девчонках в кабине своего грузовика.

– Правда? – Она повернулась, с бесстрастным лицом. – Удивительно, почему это описание мне напоминает одного старого знакомого.

Он был вынужден усмехнуться. – Я даже не припомню случая, когда бы я собрался лизнуть языком горло женщины, которая меня старше.

– А, Рафферти, это мило, – ухмыляясь, она отрезала толстые ломти хлеба. – Ты все такой же.

– Просто будь с ним поосторожнее, вот и все.

– Я использую его как модель, а не в качестве сто первого развлечения.

– Хорошо. – Он подошел к ней и взяв ее за плечо, повернул лицом к себе, – потому что я решил, что единственный могу коснуться языком твоего горла.

– Боже, да ты романтик.

– Хочешь романтики – положи нож. – Когда она лишь рассмеялась, он взял и отложил его сам. Медленно, глядя ей в глаза, он провел пальцами сквозь ее волосы. – Я хочу тебя. Мне кажется, тебе это надо знать.

– Я думаю, я уже поняла это. – Она попыталась не менять интонации, но все равно звучало сбивчиво. – Слушай, Кэм, у меня плохая репутация. Я…– ее голос стих, когда он наклонил свою голову и коснулся открытым ртом ее горла. Искорки льда и огня пробежали по ее спине. – Я не хочу делать новых ошибок. – Она закрыла со стоном глаза, когда он захватил зубами мочку ее уха. – Я действительно плохо разбираюсь в своих чувствах. Мой психолог говорит… о, Боже. – Его пальцы медленно, едва заметно ласкали ее соски.

– Он очень мудро говорит, – пробурчал Кэм, лениво облизывая и покусывая ее скулу.

– Нет… он говорит, что я очень говорлива и… саркастична, защищая себя, и открываюсь только, когда работаю. Вот почему у меня не вышло замужество и отношения, которые… Боже, ты знаешь, что со мной происходит внутри из-за тебя?

Он чувствовал, что происходит с ним, когда он обхватил ее маленькие, твердые груди руками и стал покрывать поцелуями ее лицо. – Ты еще долго собираешься разглагольствовать?

– Мне кажется, уже кончила. – Ее руки оказались на его бедрах, пальцы впились в них. – Ради бога, поцелуй меня.

– Я думал, ты никогда не попросишь. Их губы слились в поцелуе. Он ожидал толчка, страстно желал его. Он позволил своему телу впитать это сотрясение, и затем с силой вжался в нее.

Ее губы жадно раскрылись, приглашая его, так, что она оцарапала зубами его язык, а затем успокоила поцелуем. Его низкий стон одобрения задрожал в ней. Он был на вкус темный, опасный, и картина дикого, безудержного секса закружила ей голову.

«Долго, слишком долго, – подумала она, – она не чувствовала на себе мужских рук, долго не ощущала животной тяги к партнеру». Но это было больше, чем просто тяга много больше, и она была напугана. Она чувствовала потребность не только в горячем, сумасшедшем сексе, который, она знала, может сейчас начаться. Она знала, что если забудется, то окажется влюбленной.

– Кэм…

– Не сейчас, – он обхватил ее лицо руками, потрясенный тем, что она делала с ним. С его телом, разумом, душой. Он уставился на нее, ища причин, ответа. Затем со вздохом поцеловал ее в рот. Когда он понял, что переходит границу, то ослабил свое объятье и прижался к ее лбу.

– Я думаю, нам надо радоваться, что этого не случилось десять лет назад.

– Я думаю – да, – сказала она, с долгим вдохом. – Кэм, мне нужно подумать обо всем.

Он кивнул и отступил на шаг. – Я не дам тебе много времени.

Она провела рукой по волосам. – Я не шутила об ошибках. Я допустила их слишком много.

– Думаю, мы оба совершили много ошибок. – Он откинул ее прядь за ухо. – И хотя я не думаю, что это ошибка, но ты допускаешь сейчас оплошность.

– Ты упустил меня.

– Вода совсем выкипела.

Она обернулась, увидела, как пузыри воды вырываются наружу и шипят на горелке. – О, черт.

Бад совершал обычный объезд каменоломни, налегая на хрустящий картофель во время езды. Хоть пытался забыть то, что он видел сегодня, его мозг упрямо возвращал эту картину, выставляя искалеченное тело Биффа перед глазами, как на персональном проекторе. Ему было очень стыдно, что его там вырвало, хотя Кэм шуметь по этому поводу не стал.

Бад твердо верил, что настоящий полицейский – даже если он помощник шерифа в маленьком городке – должен иметь стальную волю, стальную прямоту и стальной желудок. По третьему пункту он сегодня полностью провалился.

Новость о смерти Биффа облетела город. Элис остановила его на улице, очень милая в своей розовой спецодежде, пахнущая сиренью. Это заставило его почувствовать себя значительной личностью и с непроницаемым лицом процитировать официальное заключение.

– Тело Биффа Стоуки было найдено на ручье Госсард, у дороги Госсард Крик. Причина смерти пока выясняется.

Она казалась впечатленной этими словами, подумал Бад теперь, а тогда он едва набрался мужества пригласить ее в кино. Но прежде чем он успел, она поспешила прочь, сказав, что опаздывает на свою смену.

«В следующий раз», – пообещал он себе и захрустел картофелем. На самом деле, закончив патруль, он может зайти к «Марте» на чашечку кофе с пирогом. Затем можно предложить проводить Элис домой, его рука заскользит по ее плечу, и он упомянет, как бы между прочим, что сейчас крутят новый фильм со Сталлоне.

Чем больше он об этом думал, тем больше ему нравилась эта мысль, и поэтому он поехал на пять миль быстрее. Спускаясь по Куарри Роуд, он даже стал постукивать ногой по полу, думая о том, как здорово рядом с Элис в темном кинотеатре наблюдать за Сталлоне, который укладывает всех негодяев.

После поворота его внимание привлек сверкнувший металл. Он замедлился, щурясь на лучи заходящего солнца. «Без сомнения, это был бампер автомобиля», – подумал он с отвращением. Проклятые дети, даже не дождались ночи.

Он заехал на обочину и вышел. Ничто не смущало его больше, чем заглядывать в окна припаркованных машин и советовать любовникам уезжать подальше.

Только на прошлой неделе он видел Марси Глэдхилл без кофточки. Хотя он быстро отвернул взгляд, но все равно потом с трудом смирился с фактом, что видел грудки старшей девчонки Лесса Глэдхилла. И они были громадные. Он представил себе, что еще тяжелеее будет с Лессом, если до того дойдет слух об этом.

Смирившись, он пересек обочину и зашел в кусты. Это был не первый раз, когда он ловил ребят, загнавших машину в кусты, чтобы исполнить танго на заднем сиденье, но в первый раз он ловил кого-то в кадиллаке. Покачав головой, он шагнул еще и обмер.

И не просто в кадиллаке. В кадиллаке Биффа Стоуки. Не было никого в городе, кто не узнал бы блестящей черной машины с телесно-красной обшивкой сидений. Он подошел ближе, под ногами захрустели веточки и кусты.

Его наполовину загнали в заросли дикой ежевики, и колючки оставили тонкие царапины на блестящей черной поверхности.

«Да, Бифф бы дерьмом изошел», – подумал Бад и поежился, вспомнив, что случилось с Биффом.

Он попытался не сликом думать об этом и некоторое время бранясь выдергивал колючки из брюк. В последний момент он сообразил, что открывать дверь надо носовым платком.

Стереосистема, с проигрывателем компакт-дисков, которой Бифф все время хвалился, исчезла. Отлично, мастерски вытащили, заметил Бад. Бардачок был открыт и пуст. Почти все знали, что там Бифф хранил свой пистолет сорок пятого калибра. Ключи от «Кадди» валялись на сиденье. Он решил не трогать их.

Он снова закрыл дверь. Он был чертовски горд собой, только несколько часов назад обнаружили тело, а он уже нашел первый ключ. Прыгающей походкой он отправился к патрульной машине, чтобы сообщить обо всем по радио.

ГЛАВА 10

Клер не поняла, что ее разбудило. Перед ее глазами не мерцало воспоминание сна, это также не было похоже на приступ страха после ночного кошмара. И тем не менее она очнулась от сна в кромешной темноте, каждый мускул ее тела был напряжен. В тишине она слышала лишь гулкие удары собственного сердца.

Она медленно расстегнула спальный мешок. Несмотря на то, что в нем было тепло как в коконе, ее ноги были холодны как лед. Дрожа, она потянулась за теплыми штанами, которые сняла перед тем как забраться в спальный мешок.

Она ощутила, что челюсти ее плотно сжаты, а голова склонена на бок. Она прислушивалась. К чему она прислушивалась? Она родилась в этом доме и успела свыкнуться с раздававшимся в нем по ночам стонами и шорохами, ей не надо было подпрыгивать при малейшем скрипе. Но по коже все еще бегали мурашки, мускулы были напряжены, она ловила каждый звук.

В беспокойстве она вышла в коридор и внимательно оглядела темное помещение. Там было пусто. Ну конечно, там было пусто. Но перед тем как стряхнуть леденящее напряжение с рук ей пришлось включить свет.

Свет, наполнивший комнату позади нее, лишь укрепил ощущение одиночества и того, что она проснулась посреди ночи.

– Мне нужна настоящая кровать. – Она говорила вслух, чтобы успокоить себя звуком собственного голоса. Выйдя в коридор, она потерла грудную клетку, как бы стараясь успокоить отчаянно бившееся сердце.

«Выпить чашку чая», – решила она. Ей надо спуститься вниз и налить себе чаю, затем свернуться калачиком на диване. Ей наверное спалось бы лучше, если бы она сделала вид, что решила просто вздремнуть.

Ей надо будет также включить отопление, о чем она забыла перед сном. Ночи весною прохладные. Вот поэтому ее и трясло от холода. «Отопление, радио, и побольше света», – подумала она. Тогда она заснет мертвым сном.

На верху лестницы она остановилась. Обернувшись, она уставилась на узкие ступеньки, ведущие на чердак. Четырнадцать потертых досок устилали путь к запертой деревянной двери. Это короткое расстояние, но ей еще предстоит его преодолеть. И все же она думала об этом с того момента, как вновь переступила порог дома.

«Нет, – отметила Клер, – она стала думать об этом задолго до того как вернуться в Эммитсборо, в дом, где прошло ее детство».

Возвращаясь в комнату за ключами, она двигалась скованно и осторожно, будто хватила лишнего. Ключи дребезжали в ее нетвердой руке, пока она поднималась по лестнице, гдядя на дверь наверху.

Эрни наблюдал за ней из темнени первого этажа. Сердце ударами молота отражалось в ребрах его тощей груди. Она спускалась к нему. Шла к нему. Его губы скривились, когда она повернула назад, потом появилась вновь, чтобы пойти на чердак.

Она хотела его. Она хотела, чтобы он следовал за ней в ту комнату, где произошла страшная смерть. Комнату полную секретов и теней. Его ладонь оставила полосу пота на перилах, когда он медленно стал подниматься.

В животе ее раздавалась острая и колющая боль, как если бы туда воткнули сосульку. Она усиливалась с каждым шагом. Воздух со свистом вырывался у нее из легких, когда она достигла двери. Ключи плясали в ее руке, так что ей пришлось опереться рукою о стену для равновесия, когда она вставляла ключ в замочную скважину.

– Тебе надо посмотреть правде в глаза. Клер,—сказал бы доктор Яновский. – Тебе надо воспринимать собственные чувства такими, какие они есть. В жизни часто бывает больно, а смерть – это частица жизни. – Да иди ты – прошептала она. – Что он мог знать о боли?

Скрип металлических петель сопровождал открывшуюся дверь. Из комнаты повеяло запахом пыли, холодом и застоявшимся воздухом. У нее защипало глаза. Она надеялась, не смотря ни на что, обнаружить едва заметное напоминание об отце. Призрачный аромат «Инглиш Ледер», которым он опрыскивался каждое утро, сладкое дуновение страстно любимых им вишневых конфет. Пусть даже горячее дыхание виски. Все поглотило время. Ничего кроме пыли не осталось. Это была самая страшная правда. Она включила свет.

В центре комната была пуста, пол ровно покрывал толстый слой серой пудры времени. Клер знала, что мать продала мебель из кабинета много лет тому назад. И правильно поступила. Но Клер хотелось, как же ей хотелось, провести рукой по исцарапанной поверхности отцовского стола или посидеть на потертом, скрипучем стуле.

Вдоль стены стояли ящики, аккуратно обклеенные упаковочной лентой. Еще больше пыли, накопившейся за прошедшие годы, мягко пристало к холодным голым ступням Клер, когда она направилась к ящикам. Используя, все еще зажатые в руке ключи, Клер прорезала пленку и отогнула край.

Там был ее отец.

С наполовину радостным, наполовину грустным звуком она просунула руку в ящик и достала оттуда рубашку садовника. Она была постирана и аккуратно сложена, но пятна земли и травы остались. Она видела его, поблекшая хлопчатая ткань свободно болталась на тощем теле, пока он насвистывал сквозь зубы и ухаживал за цветами.

– Ты только взгляни на эти дельфиний, Клер. – Он улыбался и проводил костлявыми, перепачканными землею пальцами по темно-голубым цветкам с такой нежностью, словно он держал новорожденного. – Они вырастут даже больше, чем в прошлом году. Это тебе не куриная слепота по краям сада.

Она зарылась лицом в рубашку, делая глубоких вдох за вдохом. Она так отчетливо чувствовала его запах, как будто сидела с ним рядом. – Почему ты покинул меня так? – Раскачиваясь из стороны в сторону, она с силой прижала ткань с его запахом к коже, как если бы старалась вобрать в себя все, что от него осталось. Ее охватила ярость, горячие кольца которой сжимались вокруг уходившей печали. – Ты не имел права уйти от меня, когда я в тебе так сильно нуждалась. Черт бы тебя побрал, ты мне был нужен тогда. Папочка. О, папочка, почему?

Она опустилась на пол, и слезы хлынули из ее глаз. Эрни наблюдал за ней. Его тело было исполнено предчувствия и силы. Но вдруг темный восторг растворился, и на него накатила нежданная, нежеланная волна стыда. Он почувствовал, как стыд обжигает его лицо и шею, когда ее глубокие, надрывные стоны наполнили комнату. Он стал крадучись уходить, а тоскливые звуки преследовали его, пока он не перешел на бег.

Доктор Лумис сидел на стуле перед рабочим столом Кэма, аккуратно сложив руки на портфеле и сдвинув полированные ботинки.

Кэм задумался, мог ли следователь щелкнуть каблуками и смыться в Канзас или куда-нибудь еще, откуда он был родом.

– Так вот, я узнал, что покойный был вашим отцом…

– Отчимом, – поправил Кэм.

– Да. – Лумис прочистил горло. – Когда я выяснил, что он был вашим отчимом, я решил, что будет лучше, если я лично вам представлю свой отчет.

– Большое спасибо. – Кэм стал дальше читать отчет о вскрытии, одно слово мрачнее другого. – Это подтверждает версию об убийстве.

– Нет сомнений в том, что его убили. – Лумис поднял, затем снова опустил пальцы. – Вскрытие подтвердило мою первоначальную версию. Покойного забили до смерти. По обнаруженным нами осколкам костей и кусочкам дерева, я могу предположить, что использовались по меньшей мере две биты. Одна изготовленная из сосны, а другая – из эбенового дерева.

– Это означает, что в убийстве участвовали по меньшей мере двое.

– Возможно. Можно посмотреть? – Лумис взял фотографии, сделанные Кэмом на месте происшествия. Аккуратно сложив их вместе, он стал показывать их, словно это были семейные фото. – Видите след от удара под основание черепа? Это единственная рана с обратной стороны тела. Судя по оттенку кровоподтека ее нанесли до убийства. Это могло быть сделано для того, чтобы лишить жертву сознания. Теперь обратите внимание на запястья и лодыжки.

– Кто-то оглушил его ударом биты сзади. Затем его связали. – Кэм взял пачку сигарет. – До последнего мгновения он лежал плоско на спине.

– Именно так. – Довольный, Лумис почти улыбнулся. – Глубина ран и количество в них волосков ткани свидетельствует о том, что он отчаянно сопротивлялся.

– Вы согласны с тем, что его убили не там где мы его обнаружили?

– Совершенно определенно, согласен.

Кэм выпустил длинную струю дыма. – Мы обнаружили его машину. Оттуда исчез магнитофон, а вместе с ним пистолет и ящик пива из багажника. – Внимательно изучая Лумиса, он постучал сигаретой о пепельницу. – Людей убивали и не за такое.

– Действительно, убивали.

– Сколько подобных убийств проходит через вашу контору за год?

Лумис немного помедлил. – За восемь лет работы в этом графстве мне никогда не доводилось осматривать столь зверски избитое тело.

Кэм кивнул. Именно этого он и ожидал. – Я не думаю, что Биффа Стоуки убили ради магнитофона и ящика пива «Бадвайзер».

Лумис снова сложил руки. – Я патологоанатом, шериф. И в этом смысле я детектив. Я могу указать вам причину смерти, приблизительное время смерти. Я могу определить, что жертва съела в последний раз и были ли сексуальные отношения с женщиной. Но мотив я определить не могу.

Кивнув, Кэм затушил сигарету. – Большое спасибо, что вы пришли с докладом только ко мне, к тому же так быстро.

– Не за что. – Лумис поднялся. – Тело было передано ближайшему родственнику. – Заметив выражение лица Кэма, Лумис почувствовал слабую симпатию. Слух быстро дошел до него. – Ваша мать заказала церемонию в похоронном бюро Гриффитса в Эммитсборо.

– Ясно. – «Она ни разу не попросила его о помощи, – подумал Кэм, – и твердо отказывалась от всех его попыток предложить свои услуги». Подавив боль, он подал руку. – Благодарю вас, доктор Лумис.

Когда следователь ушел, Кэм запер отчеты и фотографии в ящик стола. Он вышел на улицу и, поразмышляв секунду, решил не брать машину. Похоронное бюро было всего лишь в нескольких кварталах. Ему надо было пройтись.

Люди встречали его кивками и приветствиями. Даже не прислушиваясь, он знал, что отойдя на достаточное расстояние, они начинали шептаться и бубнить. Биффа Стоуки забили до смерти. В таком городке невозможно было держать в секрете столь выдающееся происшествие. Также не было секретом и то, что приемный сын Стоуки и городской шериф Кэмерон Рафферти был злейшим врагом покойного.

Слегка усмехнувшись, Кэм свернул с Мэин на Сансет. Когда офицер, проводящий расследование, и главный подозреваемый – одно лицо, то это само по себе примечательно и особенно потому, что офицерский чин представляет единственное алиби подозреваемого. Он прекрасно знал, что в ночь убийства Биффа он неторопливо потягивал пиво и читал роман Кунца. Будучи свидетелем собственных действий он мог бы исключить себя из списка подозреваемых. Но повод для городских сплетен был.

Всего лишь за несколько дней до убийства он подрался с Биффом и засадил его в камеру. И каждый посетитель бара видел какую ненависть они испытывали друг к другу. Рассказ об этом охватил город, словно лесной пожар, прокатившись от Допперовских лесов до Гофер Хоул Лэин. Это событие пересказывали и проигрывали за обеденными столами. В воскресенье знакомые и родственники из других мест узнали новость из телефонных разговоров по сниженному тарифу.

Это заставило его задуматься, не использовал ли кто-то еще столь удачное стечение обстоятельств.

Биффа убили не ради магнитофона в машине и не из-за пива. Но его убили преднамеренно и жестоко. И Кэм узнает, кто это сделал, несмотря на свою ненависть к Биффу. Он узнает, кто убийца.

Возле обветшалого белого кирпичного здания конторы Гриффитса собралась толпа людей. Некоторые общались друг с другом, остальные же ходили взад и вперед, наблюдая. Вдоль тихой улицы собралось такое количество пикапов и машин, что можно было подумать, будто намечается парад. Не успев дойти до места, Кэм заметил, что Мику Моргану с трудом удается навести порядок.

– Послушайте, вам здесь нечего делать, вдобавок это лишь расстроит миссис Стоуки.

– Слушай, Мик, его что с заднего входа внесли? – поинтересовался кто-то. – Я слышал это его так банда-мотоциклистов из Вашингтона разукрасила.

– «Падшие Ангелы», – встрял кто-то.

– Нет, это были наркоманы с другого берега реки. Все это сопровождалось мелкими, грязными высказываниями.

– Он снова напился и полез в драку. – Перекрикивая всех, высказал предположение Оскар Руди. – Башка у него раскололась как арбуз.

Несколько женщин, вышедших из расположенного по соседству салона красоты Бетти, высказывали собственные точки зрения.

– Он загубил жизнь бедняжке Джейн. – Обхватив руками выдающихся размеров бюст, и с горечью кивая головой, явилась собственной персоной Бетти. – Ей приходилось копить деньги по полгода, чтобы сделать химию. Да он даже не позволял ей пользоваться лаком для волос. Джейн нуждается сейчас в женском сочувствии. – Мин, волосы которой были утыканы розовыми бигуди, уставилась блестящими глазками в витрину похоронного бюро. Если ей удастся проникнуть внутрь первой, то возможно она сумеет мельком взглянуть на тело. А это наверняка будет интересно обсудить на следующем заседании женского клуба. Она локтями проложила себе путь сквозь толпу и направилась к двери.

– Ну, миссис Атертон, мэм, вам туда нельзя.

– А ну отойди, Мик. – Она замахнулась на него тыльной стороной увесистой руки. – Почему это мне нельзя, я дружила с миссис Стоуки еще до того как ты родился.

– Почему бы вам не закончить прическу, миссис Атертон? – Кэм выступил вперед, преграждая ей путь. С его появлением все разговоры стихли, перейдя на тихое бормотание. Он изучил толпу глазами, прищуренными на солнце. Здесь собрались друзья, с некоторыми из этих мужчин он возможно пил пиво, кто-то из этих женщин останавливал его на улице, чтобы узнать время. Теперь большая часть из них отворачивалась. На противоположной стороне улицы, прислонясь к стволу дерева, куря и улыбаясь ему, стояла Сара Хьюитт.

Мин стала срывать бигуди. В ажиотаже она про них забыла, но теперь было поздно. – Вот что, Кэмерон, мне совершенно безразлично, как я выгляжу в такую минуту. Я всего лишь хочу оказать поддержку твоей матери в трудное время.

«Да ради того, чтобы поглумиться над ее страданиями за маникюром или на улице,, ты из нее все соки выжмешь», – подумал он. – Будьте уверены, я передам ей ваши соболезнования. – Он медленно всматривался в лица, в глаза. Некоторые отворачивались, остальные разглядывали посветлевшие синяки на скуле и вокруг глаза Кэма. Синяки, оставленные Биффом всего лишь несколько дней назад.

– Я уверен, что маме потребуется ваша поддержка на похоронах. – Боже, как ему хотелось закурить. Выпить. – А теперь, я буду вам благодарен, если остальное вы предоставите семье.

Они разошлись, некоторые к автомобилям, остальные поплелись на почту или на рынок, где можно было получше обсудить происшедшее.

– Прости, Кэм. – Тяжело вздохнув, Мик Морган извлек из кармана пачку жевательного табака «Ред Индиан».

– Не за что извиняться.

– Его внесли сзади. Оскар внутри чинил туалет. Этого было достаточно. Старый хмырь не мог не растрепать обо всем. – Мик набил табак за щеку. – Они здесь все из любопытства собрались. Еще пара минут, и я бы их не удержал.

– Я знаю. Мама там?

– Говорят, что да.

– Сделай одолжение, присмотри немного за участком.

– Нет вопросов. – Языком он поудобнее положил жвачку. – Ах… очень сожалею о твоем несчастье, Кэм. Если ты хочешь передохнуть пару дней, побыть с матерью, мы с Бадом можем тебя заменить.

– Спасибо большое. Но мне кажется, я ей не нужен. – Он уверенно направился к двери, на которой висело небольшое медное кольцо.

Войдя внутрь, он окунулся в приторный запах гладиолусов и лимонного освежителя воздуха. В задрапированном красной материей коридоре была почти церковная тишина. «И почему только они всегда используют красный цвет в похоронных бюро? – подумал он. – Этот цвет ассоциируется с удобствами?»

Красный плюш, темное дерево, толстый ковер и резные светильники. В высокой вазе на блестящем столе красовался букет из увядших гладиолусов и лилий. За ними лежала кипа визитных карточек.

В ВАШЕМ ГОРЕ—МЫ С ВАМИ

Чарльз Гриффит и сыновья

Эммитсборо, Мэриленд основано в 1839 г.

«Реклама стоит свеч», – подумал Кэм.

На второй этаж вела покрытая ковром лестница. Комнаты для обозрения. «Увеселительная сторона болезненной традиции», – подумал он. Кэм не мог понять, почему людям нравится глазеть на трупы. Может быть он не понимал этого, потому что на его долю пришлось слишком много подобных зрелищ.

Он вспомнил как взбирался по этим ступеням ребенком, чтобы взглянуть в мертвое лицо своего отца. Его мать всхлипывала, ступая впереди него, в объятиях мясистой руки Биффа Стоуки. Теперь Кэм думал, что времени с переездом Бифф не терял. Майка Рафферти еще в землю не закопали, а Стоуки уже наложил руки на его вдову.

И вот круг замкнулся.

Засунув руки в карманы, Кэм пошел дальше по коридору. Двойные двери главного зала были закрыты. Немного посомневавшись, он постучался. Через несколько мгновений, дверь тихо отворилась.

Чак Гриффитс стоял с грустным видом в одном из своих пяти черных костюмов. Гриффитсы были могильщиками в Эммитсборо больше ста пятидесяти лет. Сын Чака уже проходил обучение, чтобы возглавить семейный бизнес, но в свои сорок, Чак был в лучшей форме.

В детстве он в прозекторской чувствовал себя столь же привычно, как и на бейсбольном поле, где он был выдающимся питчером. Для Гриффитсов смерть была бизнесом, и хорошим бизнесом. Чак мог позволить семье двухнедельный отдых каждый год и раз в три года покупал новую машину жене.

У них был симпатичный дом на окраине города с подогреваемым бассейном. Люди часто подшучивали над тем, что смерть построила бассейн.

В качестве тренера малой лиги Эммитсборо, Чак представал громким, неукратимым и стремящимся к победе. В качестве единственного в городе устроителя похорон, он был грустным, немногословным и полным сочувствия. Он немедленно протянул широкую, натренированную ладонь Кэму.

– Хорошо, что пришли шериф.

– Мама здесь?

– Да. – Чак быстро оглянулся. – Никак не могу ее убедить, что в сложившихся обстоятельствах, лучше выставлять закрытый гроб.

Неожиданно в сознании Кэма вспыхнула отвратительная картина того, что осталось от лица Биффа. – Я поговорю с ней.

– Пожалуйста, входите. – Он жестом пригласил Кэма в сдабоосвещенную наполненную цветами комнату. Из скрытых динамиков тихо звучала музыка. Какая-то мягкая и успокаивающая мелодия. – Мы тут чай пьем. Пойду принесу еще чашку.

Кэм кивнул, потом подошел к матери. Она сидела прямо на диване с высокой спинкой, рядом с ней лежала упаковка бумажных носовых платков. На ней было черное, не знакомое ему, платье. Он подумал, что она, должно быть, одолжила его или попросила купить кого-то из подруг. Она крепко стиснула чашку. Джейн так крепко сжала колени, что Кэм подумал, что ей должно быть больно. У ее ног стоял небольшой раздувшийся чемодан со сломанным замком.

– Мама. – Кэм сел рядом с ней и вскоре осторожно положил руку ей на плечо. Она не взглянула на него.

–Ты пришел на него посмотреть?

– Нет, я пришел побыть с тобой.

– Не стоит. – Голос у нее был холодный и твердый, как камень. – Я уже хоронила мужа.

Он убрал руку, и ему пришлось бороться с собой, чтобы не сжать ее в кулак и не ударить с силой по сверкавшему кофейному столику. – Я хотел помочь тебе с приготовлениями. В такие моменты сложно принимать решения. Да в добавок все это дорого. Я хочу оплатить все счета.

– Зачем? – Она подняла твердую, как скала, руку, глотнула чаю, опустила руку вновь. – Ты ненавидел его.

– Я предлагаю помощь тебе.

– Биффу бы твоя помощь не понадобилась.

– Он что, все еще руководит твоей жизнью? Она резко повернула голову, и ее покрасневшие от многочасовых всхлипываний глаза прожгли его.

– Не смей говорить о нем плохо. Он умер, забитый до смерти. Забитый до смерти, – повторила она страшным шепотом. – Ты здесь представляешь закон. Если ты хочешь помочь мне, то найди убийцу моего мужа. Найди его убийцу.

Чак прочистил горло, входя в комнату. – Миссис Стоу-ки, может быть вы хотите…

– Больше не надо чая. – Она встала и подняла чемодан. – Больше ничего не нужно. Я принесла одежду, в которой я хочу, чтобй его похоронили. А теперь отведите меня к мужу.

– Миссис Стоуки его еще не подготовили.

– Я прожила с ним двадцать лет. Я посмотрю на него такого, какой он есть.

– Мама…

Она рванулась в сторону сына. – Уходи отсюда. Думаешь буду смотреть на него, если ты будешь стоять сзади, зная, как ты к нему относился? С тех пор как тебе исполнилось десять, ты заставлял меня стоять между вами, выбирать между вами. И вот он умер, и я выбираю его.

«Ты давно выбрала его», – подумал Кэм и отпустил её.

Оставшись один, он снова сел. Он знал, что ждать ее бессмысленно, но ему необходимо было побыть еще здесь, прежде чем выходить на улицу, где все будут таращиться и перешептываться.

На столе лежала Библия – кожаный переплет стал совсем гладким от бесчисленных рук, через которые она прошла. «Интересно, мать нашла в ней хоть какое-то успокоение».

– Кэмерон!

Он поднял взгляд и увидел в дверях мэра.

– Мистер Атертон.

– Не хочу мешать в трудное для вас время. Заходила моя жена. Она считает, вашей матушке может пригодиться поддержка.

– Она с Чаком.

– Понятно. – Он шагнул было назад, потом передумал. – А я ничего не могу для вас сделать? Я знаю, люди всегда говорят, что в такое время, но…– Он передернул тощими плечами, вид у него был смущенный.

– Вообще-то надо бы, чтобы кто-то отвез ее домой, когда здесь все окончится. Она не хочет, чтобы это был я.

– Я охотно ее отвезу. Люди реагируют на горе по-разному, Кэмерон.

– Так мне говорили. – Он поднялся. – У меня тут отчет о вскрытии. К завтрашнему дню я сниму вам копию и передам все остальные бумаги.

– О, да, – Атертон слабо улыбнулся. – Должен сказать, я никак не приду в себя.

– Вам их надо будет только подшить. Скажите, мэр, есть в школе банды? Крутые ребята не объединяются?

Лицо Атертона – лицо прилежного учителя – пошло складками, брови сдвинулись.

– Нет. У нас, конечно, есть обычные смутьяны и бала-мутчики, случаются драки в коридорах, из-за девчонок или во время игры в мяч. – Его задумчивые глаза расширились. – Вы же безусловно не считаете, что Биффа убили дети?

– Надо же мне откуда-то начинать.

– В школе Эммитсборо, шериф… Кэмерон… у нас нет даже проблемы с наркотиками. Вы же это знаете, случается, мальчишки иной раз разбивают друг другу носы, а девчонки выдирают волосы, но ничего и близкого к убийству нет. – Он вытащил старательно сложенный носовой платок и промокнул верхнюю губу. При одной мысли об убийстве он покрывался потом. – Я уверен, вы обнаружите, что повинен в этом кто-то не из города, какой-то чужак.

– Как-то это не вяжется, чтобы чужой человек бросил тело там, где мальчишки многие годы ходят вброд. И чтобы чужак столкнул с дороги машину как раз в том месте, мимо которого каждый вечер проезжает Бад Хьюитт.

– Но… кто бы это ни был… Я хочу сказать, разве это не подтверждает моей точки зрения? Едва ли они хотели, чтобы тело быстро нашли.

– Не уверен, – пробормотал Кэм. – Я благодарен вам, мэр, за то, что вы отвезете домой мою мать.

– Что? Ах, да. Рад помочь. – И все еще прижав носовой платок к губам, Атертон стоял и смотрел вслед Кэму – в глазах его появился страх.

Безумная Энни стояла перед машиной Кэма и похлопывала по капоту, словно это был домашний пес. Она нахваливала его – такой блестящий, синий. В навощенной поверхности даже видно было ее отражение, если пригнуться. Она хихикнула.

Мик Морган заметил ее из окна кабинета шерифа. Покачал головой и распахнул дверь.

– Эй, Энни, Кэм взбесится, если ты заляпаешь своими пальцами всю его машину.

– Она красивенькая. – Тем не менее она провела грязным рукавом по капоту, стирая следы. – Я ее не обижу.

– А что ты не пойдешь к Марте поужинать?

– У меня есть сэндвич. Элис дала мне сэндвич. На белом хлебе, с рыбой под майонезом.

– Она молодцом. – Кэм сошел с тротуара. Прогулка пешком из похоронного бюро не улучшила его настроения. Но при виде Энни, поглаживавшей его машину, он заулыбался. – Как дела, Энни?

Она перевела на него взгляд. И затеребила пуговицы на блузке – звякнули браслеты.

– Можно мне прокатиться на твоем мотоцикле?

– Он сегодня не со мной. – Он увидел, как у нее оттопырилась нижняя губа – эта детская гримаска выглядела такой жалкой на немолодом лице. – А не прокатимся на машине? Хочешь, отвезу тебя домой?

– А я могу сесть впереди?

– Само собой.

Он нагнулся, чтобы взять ее сумку, но она схватила ее и прижала к себе.

– Я сама могу нести. Это моя. Я сама могу ее нести.

– Ладно. Залезай. Ты умеешь пристегиваться?

– Ты мне в прошлый раз показал. Показал мне. – Взгромоздившись на сиденье и взгромоздив на колени свою сумку, она высунула язык и принялась за работу. И вскрикнула от удовольствия, когда затвор ремня щелкнул в пазу. – Видишь? Я сама все сделала. Все сама.

– Вот и хорошо. – Сев в машину, Кэм сразу опустил стекла. Хорошо, что вечер был теплый и с легким ветерком, а то Энни уже несколько дней не мылась.

– Радио!

Он отъехал от тротуара.

– Вот эта кнопка. – И он указал на кнопку, зная, что Энни самой захочется ее повернуть.

Раздался рок Билли Джоэла, и Энни захлопала в ладоши. Браслеты заскользили вверх и вниз по ее рукам.

– Я эту песню знаю. – И стала подпевать, а ветер трепал ее седые волосы.

Он свернул на Оук-Лиф-лейн. Проезжая мимо дома Клер, он автоматически замедлил ход, но Клер в гараже не было.

Энни перестала петь и нагнула голову, чтобы видеть дом Клер.

– Я видела свет на чердаке.

– Никакого света на чердаке не было, Энни.

– Раньше был. Я не могла заснуть. А по лесу ночью гулять не могу. Ночью в лесу нехорошо. Шла в город. И на чердаке был свет. – Она крепко зажмурилась: воспоминания мелькали перед ее мысленным взором. Кто-то кричал? Нет, нет, не в тот раз. В тот раз она не пряталась в кустах и не видела, как пробежали мимо мужчины и уехали. Пробежали и уехали. Ей понравился ритм этих Двух слов, и она принялась их напевать.

– Когда ты видела там свет, Энни?

– Не помню. – Она принялась крутить ручку, открывающую окошко. – Как ты думаешь, мистер Кимболл поздно работал? Он иногда поздно работает. Но он ведь умер, – вспомнила она и обрадовалась, что не запуталась. – Умер и похоронен, так что не мог он работать. Дочка его вернулась. Дочка с такими красивыми рыжими волосами.

– Клер?

– Клер, – повторила Энни. – Красивые волосы. – Она завернула прядь своих волос вокруг пальца. – Она уехала в Нью-Йорк, а теперь вернулась. Мне Элис сказала. Может, она ходила на чердак, искала своего папу. Но его ведь там нет.

– Нет, его уже нет.

– Я тоже искала мою мамочку. – Она вздохнула и принялась перебирать свои браслеты, проводя пальцем по серебряному, с выгравированными буквами. – Я люблю гулять. Иной раз целый божий день гуляю. И нахожу всякое. Хорошенькие вещички. – Она протянула ему руку. – Видишь?

– М-м-м-м, – но мысли его были заняты Клер, и он не обратил внимания на серебряный браслет с выгравированным на нем именем «Карли».

Клер умирала от застенчивости, шагая к боковому входу в аккуратное двухтажное кирпичное здание. «Вход для больных», – невесело подумала она и вздохнула. Но она ведь идет к доктору не для обследования и не для лечения насморка. Ей просто необходимо увидеть его, установить еще одно звено в цепи, ведущей к отцу.

Но воспоминания прокрались, воскрешая в памяти картины детства: как она сидела в приемной доктора, где пахло лимоном и висели картинки с утками и цветами, читала потрепанные книжки из «Золотой библиотеки», затем старые экземпляры журнала «Семнадцатилетние». Как входила в кабинет, садилась на скамью с мягкой обивкой и говорила «а-а». Как ее награждали воздушным шариком, независимо от того, плакала она или не плакала, когда ей делали укол.

Здесь все успокаивало: и запах свежескошенной травы, и блеск заново положенной весною краски на оконной раме, и тихий голос, нестройно что-то напевавший.

Она увидела доктора: он полол клумбу с лилиями. Садоводство было его страстью. Доктор Крэмптон разделял эту страсть с ее отцом. Она скрепляла их дружбу, невзирая на то, что доктор был намного старше Джека Кимболла.

– Эй, док!

Он быстро распрямился, слегка сморщившись от боли в спине. Круглое лицо его просветлело. Из-под обвислых полей старой шляпы на плечи волной спускались седые волосы. – Она подумала, что он похож на Марка Твена.

– Клер, а я все думал, когда же ты меня навестишь. В тот раз у Джейн мы не успели заново познакомиться.

– Элис сказала мне, что вы теперь работаете только полдня и в течение недели. Я и решила наведаться к вам, когда вы не будете заняты.

– Я и не занят. Просто обихаживал мои лилии.

– У вас чудесные цветы. – Ей было немного больно смотреть на них и вспоминать, как доктор и отец рассуждали насчет подрезания и удобрения. – Как всегда.

Хоть она и улыбалась, он увидел в глазах ее тревогу. Врач в маленьком городке привык выслушивать не только больного, но и его проблемы. Он похлопал по каменной ограде и присел на нее.

– Составь старику компанию. Хочу послушать, чем ты занималась.

Она села с ним рядом и немного рассказала о себе.

Оба они знали, что так ей лече будет приступить к тому, что она пришла ему сказать или о чем спросить.

– Так что мама и Джерри через пару недель вернутся в Вирджинию. Ей там нравится.

– Раз уж ты так далеко заехала, наверное, ты навестишь их, прежде чем возвращаться назад.

– Возможно. – Опустив глаза, она счистила пятнышко с брюк. – Я рада, что она счастлива. В самом деле рада, что она счастлива.

– Еще бы тебе не радоваться.

– Я и не представляла себе, что будет так тяжело. – Голос ее дрогнул, сорвался. Ей пришлось сделать два глубоких вздоха, чтобы взять себя в руки. – Вчера вечером я поднялась наверх. На чердак.

– Клер! – Он взял ее руку и ласково зажал в своих ладонях. – Не надо было тебе ходить туда одной.

– Я ведь уже больше не ребенок, который боится привидений.

– Ты всегда будешь дочерью своего отца. Ты все еще тоскуешь по нему. Я это понимаю. Я тоже тоскую по нему. Она судорожно вздохнула и продолжала:

– Я знаю, каким добрым другом вы ему были. Как вы старались помочь, когда он начал пить. И как вы не отвернулись от нас, когда разразился скандал.

– Друг не поворачивается спиной к друзьям в тяжелые времена.

– Некоторые поворачиваются. – Она выпрямилась и улыбнулась ему. – Но не вы. Только не вы. Я надеюсь, вы по-прежнему остались его другом и поможете мне.

Голос ее звучал напряженно, он насторожился, но не выпустил ее руки.

– Клер, ты приходила сюда с тех пор, как начала ходить. Конечно, я тебе помогу. Ради Джека. И ради тебя самой. – Я так себе напортила в жизни.

Брови его сдвинулись.

– Как ты можешь такое говорить? Ты же весьма преуспевающая молодая женщина.

– Скульптор, – поправила его она. – В этом я действительно неплохо преуспела. Но как женщина… Вы же, наверно, слышали: я была замужем и разошлась…– Легкая смешинка вспыхнула в ее глазах. – Да ну же, док. Я ведь знаю, как вы не одобряете развод.

– Как правило – не одобряю. – Слегка задиристо произнес он, не желая, однако, звучать помпезно. – Клятва – это клятва, так я понимаю. Но не такой уж я закостенелый, чтобы не понимать, что порой бывают… обстоятельства.

– Этим обстоятельством была я. – Она нагнулась и выдернула травинку, которая росла у стены. – Я недостаточно его любила, не могла быть такой, какой ему бы хотелось. Да не могла, наверно, быть и такой, какой сама хотела. Вот все и испортила.

Он поджал губы.

– Я бы сказал, что не от одного а от обоих зависит, будет брак удачным или рухнет. Она чуть не рассмеялась.

– Поверьте, Боб ни за что бы с этим не согласился. И сейчас, оглядываясь на наш брак, да и на другие отношения, которые у меня были или которые я пыталась завязать, я понимаю, что все время чего-то недодавала.

– Если ты так считаешь, то должна представлять себе и почему это происходит.

– Да. Я… мне необходимо понять, как он до этого дошел, – вдруг выпалила она. – О, я знаю насчет пристрастия и знаю, что алкоголизм – это болезнь. Но все это общие слова, а речь идет о моем отце. Он же был моим. И мне необходимо понять, чтобы я могла…

– Прости его, – тихо произнес Крэмптон, и Клер закрыла глаза.

– Да. – Вот этого, только этого она не могла сделать, сколько ни старался Яновски. Но повиниться в этом здесь, когда ее рука лежала в теплой руке ближайшего друга ее отца, было не так мучительно.—Вчера вечером, когда я поднялась туда, я поняла, что так его и не простила. Я так боюсь, что никогда не прощу.

Крэмптон помолчал, вдыхая запахи сада, вслушиваясь в пение птиц и легкое шуршание листвы под весенним ветерком.

– Мы с Джеком говорили не только о мульче и жуках в те долгие вечера. Он говорил мне, как гордится тобой и Блэйром. Но ты была ему особенно дорога, как ты понимаешь, наверно, как дорог был Розмари Блэйр.

– Да. – Губы ее немного дрогнули. – Я знаю.

– Он хотел для тебя всего самого лучшего. Он хотел дать тебе весь мир. – Крэмптон вздохнул, вспоминая, сожалея. – Возможно, он хотел слишком многого и потому допускал ошибки. Я знаю, Клер, все, что он делал правильного или неправильного, все концентрировалось вокруг любви к тебе. Не вини его в том, что он оказался слишком слаб. Даже в своей слабости он прежде всего думал о тебе.

– Я не хочу ни в чем его винить. Но столько воспоминаний. Они переполняют меня.

Он внимательно посмотрел на нее своими серьезными глазами.

– Бывают такие ситуации, когда не надо возвращаться назад, как бы тебе ни хотелось. Возвращаясь назад, можно не залечить рану, а только причинить себе еще большую боль.

– Я это понимаю. – Она посмотрела вдаль, поверх аккуратно подстриженной лужайки. – Но я не могу продвигаться вперед, док. Не могу, пока не дознаюсь.

ГЛАВА 11

Никакие доводы разума не могли заставить Джейн Стоуки хоронить покойника в закрытом гробу. Когда человек умер, живые обязаны в последний раз посмотреть на него и закрепить в памяти его лицо. Обязаны сказать о нем.

– Подлый он был мерзопакостник, – заметил Оскар

Руди, поправляя узел на галстуке. – После пары стаканов пива старина Бифф уже не смотрел на тебя, а только норовил дать тебе в морду.

– Точно. – Лесс степенно кивнул, разглядывая лицо Биффа. «Гореть тебе в аду, мерзавец», – подумал он. – А Чак свое дело знает, верно? Как я слышал, Биффа отделали как следует, а выглядит он так, будто прикорнул.

– Наверно, ведро грима на него потратили. – Оскар вытащил пестрый платок и громко в него высморкался. – Спроси меня, я тебе скажу – страшно это гримировать покойника.

– Я бы этим занялся, если б мне как следует заплатили. Я слышал, у него все кости в теле переломаны. – Лесс передвинулся, выискивая взглядом подтверждение своих слов и повод поразвлечься. – Вот уж бы не сказал.

И они вышли на улицу покурить.

Джейн уже сидела на стуле впереди, Гриффитс расставил их рядами. Поскольку Бифф не принадлежал ни к одной церкви, было решено отслужить скромную службу прямо в похоронном бюро с помощью Чака. Джейн в строгом черном платье, с гладко зачесанными назад и стянутыми узлом волосами, принимала выражения соболезнования и выслушивала слова сочувствия.

Люди, отдавая Биффу последний долг, проходили мимо его гроба.

– Сколько раз он пытался своей толстой лапой залезть мне под юбку – и не сосчитать, – усмехнулась Сара Хьюитт, глядя в мертвое лицо.

– Прекрати, Сара. – Бад вспыхнул и посмотрел направо и налево, проверяя, не слышал ли кто ее. – О таких вещах здесь не говорят.

– Этакая глупость: про живого можно что угодно сказать, а как человек умер, так непременно надо говорить, какой он был славный, хоть и был мерзавец из мерзавцев. – Одна бровь у нее поехала вверх. – А его в самом деле кастрировали?

– Господи Иисусе, Сара! – Бад схватил ее за руку и потащил в глубину комнаты.

– Ты только посмотри, кто пришел. – Сара задумчиво улыбнулась глядя на входившую в комнату Клер. – Блудная дочь. – Она оглядела Клер с ног до головы, с завистью посмотрев на ее простой, но дорогой темный костюм. – Так и не нарастила мяса на костях, нет?

В горле у Клер стоял горячий ком. Она и не представляла себе, что ей будет так трудно. В последний раз она была в этом помещении, когда тут стоял гроб, заваленный цветами, окруженный горожанами, и в нем лежал ее отец. И она могла поклясться, что на органе звучала та же унылая музыка.

В нос ей ударил запах гладиолусов и роз. Она с ужасом глядела вдоль узкого центрального прохода между рядами складных стульев и с трудом сдерживала желание повернуться и сбежать.

«Господи, ты же взрослая женщина, – убеждала она себя. – И смерть – это часть жизни. От этого никуда не уйти». И тем не менее ей хотелось бежать, бежать на солнечный свет так сильно, что ноги ее не слушались.

– Клер?

– Элис! – Она схватила подругу за руку и постаралась успокоиться. – Похоже, полгорода пришло.

– Ради миссис Стоуки. – Элис пробежала взглядом по лицам. – Опять же – развлечение. – Она неловко чувствовала себя в форме официантки, но ей удалось вырваться всего на двадцать минут. К тому же у нее все равно не было ничего темного, кроме черной майки. – Они через минуту уже начнут.

– Я сяду позади. – Клер не имела ни малейшего желания идти к гробу и смотреть на покойника.

«Эй, Бифф, давненько тебя не видела. Жаль, что ты умер».

Эта мысль вызвала у нее нервный смешок, к глазам подступили горячие слезы. «Что она тут делает? Какого черта она тут делает? Она здесь ради Кэма, – напомнила себе Клер. И она здесь, чтобы самой себе доказать, что она может высидеть в этой маленькой перегретой комнате всю церемонию, как ответственный взрослый человек».

– Ты в порядке? – шепотом спросила Элис.

– Да. – Она глубоко перевела дух. – Нам лучше сесть.

Они с Элис сели, и Клер обвела взглядом комнату в поисках Кэма. Она заметила Мин Атертон в темно-синем, искусственного шелка костюме, лицо ее было строго, глаза сияли. Рядом в ней, склонив, словно в молитве, голову, сидел мэр.

Вокруг стояли в праздничной одежде фермеры, торговцы и механики, говорили о делах и о погоде. Женщины из городка окружали миссис Стоуки, Кэм стоял сбоку и с застывшим неприступным лицом наблюдал за матерью.

Чак Гриффтс прошел вперед, повернулся лицом к присутствующим и стал ждать. Перешептываясь и шаркая ногами, люди расселись по стульям.

Тишина.

– Друзья,—начал Чак, и воспоминания нахлынули на Клер.

Комната была набита до отказа оба вечера, пока тут стоял покойник. В Эммитсборо не было мужчины, женщины или ребенка, который не знал бы Джека Кимболла. И все пришли. Слова, которые они говорили, перепутались у нее в голове, но смысл остался. Печаль и сожаление. Но никто, никто из них не знал такого горя, как она.

На панихиде в церкви было полно народу, и вереница автомобилей, направлявшихся на кладбище, протянулась на несколько кварталов.

Кое-кто из тех, кто оплакивал ее отца, пришел и сегодня. Они стали старше, грузнее, с менее пышными шевелюрами. Они заняли свои места, сидели, храня молчание и думая свои думы.

Обитательницы городка окружали тогда Розмари Кимболл, как сейчас окружают Джейн Стоуки. Они поддерживали ее плотной стеной, исполненные сочувствия, исполненные облегчения от того, что их вдовство еще впереди, маячит где-то в туманном будущем.

Они нанесли тогда в дом еды: ветчину, картофельный салат, кур, чтобы накормить понесших утрату. Еда ничего не значила, а вот проявленная людьми доброта заполнила пустоту.

А через несколько дней – всего через несколько дней – разразился скандал. Джек Кимболл, которого все так любили, стал теперь авантюристом, которого обвиняли во взяточничестве, подкупе, подделке документов. Горе ее все еще кровоточило, а ее заставляли признать, что ее отец – врун и обманщик.

Но она так этого и не признала. Не признала она и того, что он покончил жизнь самоубийством.

Кэм увидел ее. Он был удивлен тем, что она пришла, и отнюдь не порадовался, увидев, какая она бледная, какие у нее расширенные глаза. Она смотрела прямо перед собой, крепко вцепившись в руку Элис. «Интересно, что она видит, что слышит», – подумал он. Он был уверен, что она, как и он, не слушает Чака Гриффитса, разглагольствовавшего о вечной жизни и всепрощении.

Но остальные слушали. Слушали с застывшими лицами, сложив руки. И боялись. Им всем дано предупреждение. Если кто-то из них нарушит Закон, он будет безжалостно вырван из их среды. Гнев немногих был равноценен гневу Темных Сил. И все слушали, и все запоминали.

И за сумрачными взорами и склоненными головами таился страх.

– Мне пора назад. – Элис стиснула руку Клер. – Пора назад, – повторила она. – Клер?

– Что? – Клер заморгала. Люди начали подниматься и выходить. – А-а.

– Я смогла выкроить время, только чтобы придти на службу. Ты поедешь на кладбище?

– Да. – Клер надо было посетить и могилу отца. – Поеду.

На заднем дворе Гриффитса выстроилось с полдюжины машин. Люди спешили на свои фермы и в свои магазинчики, да к тому же не столь уж многие готовы были потратить время на то, чтобы посмотреть, как Биффа Стоуки опустят в землю. Клер встала в хвост вереницы и приготовилась к недолгой неспешной поездке. Отъехав от городка на десять миль, печальный кортеж въехал в открытые железные ворота.

Клер почувствовала, что пальцы у нее вспотели, когда она повернула ключ зажигания и выключила мотор. Она продолжала сидеть в машине. Гроб подняли и понесли. Клер увидела: гроб несли мэр, доктор Крэмптон, Оскар Руди, Лесс Глэдхилл, Боб Миз и Бад Хьюитт. Кэм шагал рядом с матерью. Они шли, не касаясь друг друга.

Клер вышла из машины и пошла в противоположную сторону, вверх по холму. Пели птицы, как они обычно поют в теплое майское утро. Сильно, сладко пахло травой. То тут, то там, среди надгробий и каменных плит лежали пластмассовые цветы или венки. Они не завянут. «Интересно, – подумала Клер, – понимают ли положившие их люди, насколько грустнее выглядят эти яркие искусственные краски, чем поникшие гвоздики или увядающие маргаритки».

Здесь покоилась ее семья. Родители матери, ее сестры и братья, молодой кузен, умерший от полиомиелита задолго до рождения Клер. Она ходила среди могил, а солнце слепило ей глаза и жгло лицо.

Она не преклонила колен перед могилой отца. Она не принесла цветов. Она не плакала. Стояла и снова и снова перечитывала надпись на надгробии, пытаясь уловить что-то существенное, оставшееся от него. Но не было ничего – лишь гранит и трава.

А Кэм, стоя рядом с матерью, наблюдал за Клер. В солнечном свете волосы ее казались медными. Они стали яркими и блестящими, словно живые. Он стиснул пальцы, ощущая потребность дотронуться до чего-то живого. А всякий раз, как он клал руку на руку матери, на ее плечо или на спину, он ощущал что-то холодное и твердое. У нее ничего не осталось для него, не было даже потребности в нем.

Однако оставить ее он не мог, не мог повернуться и уйти к Клер, положить руку на эти яркие, блестящие волосы, почувствовать жизнь, ее потребность в нем.

«Он ненавидит кладбище», – подумал Кэм, и вспомнил, как смотрел однажды в разверзнутую могилу ребенка.

Когда Клер направилась к выходу с кладбища села в машину и уехала, он понял, что остался совсем один.

Весь остаток дня Клер лихорадочно работала. Как одержимая. Ее вторая металлическая скульптура была почти готова. Когда настанет время дать стали остынуть, она выключит горелку, снимет шапочку и возьмется за глиняную модель руки Эрни.

Она не в состоянии была ничего не делать.

Работая ножами и руками, и деревянными паллетками, она лепила, оглаживала, придавала глине форму. Работая над кулаком, она чувствовала заключенный в нем вызов. Жажду действия – в мускулах предплечья. Тоненькой проволочкой она терпеливо заровняла трещинки в глине, затем провела по всему влажной кистью.

Из приемника гремела музыка – самый пронзительный, скрежещущий рок, какой она только смогла найти. Исполненная кипучей энергии, она смыла глину с рук, но отдыхать не стала. Не могла. На соседнем рабочем столе лежал большой кусок вишневого дерева с уже почти выдолбленной сердцевиной. Клер взяла свои инструменты – стамески, деревянный молоток, нутромеры и направила всю свою энергию на работу.

Она прервала свое занятие, лишь когда солнце настолько село, что она вынуждена была включить свет, затем переключила музыку с рока на классику, но такую же страстную, такую же заводную. Мимо мчались машины, но она их не слышала. Зазвонил телефон, но она к нему не подошла.

Все ее остальные проекты отошли на задний план. Она была всецело поглощена деревом, его возможностями. И вкладывала в него всю силу своих чувств. Избавлялась от них. У нее не было ни наброска, ни модели. Лишь воспоминания и потребность их выразить.

Пальцы у нее были уверенные, умелые, способные на тонкую работу. У нее щипало глаза, но она терла их тыльной стороною ладони и продолжала работать. Огонь разгорался в ней ярче и ярче.

На небе высыпали звезды. Взошла луна.

Кэм видел, как она стояла, согнувшись над работой. Деревянный напильник так и ходил в ее руке. Под потолком горели яркие голые лампочки, притягивая к себе светлых мотыльков, отчаянно махавших крылышками в смертельной пляске. Гремела музыка: взвизгивали скрипки и басовито вторили им виолончели.

Лицо Клер, ее глаза сияли победоносным блеском. Каждые две-три минуты она поглаживала дерево пальцами, как бы что-то ему сообщая, – Кэм не понимал что именно.

В очертаниях чувствовалась необузданность и сила. Это был чей-то профиль. Он вошел в гараж и увидел, что это – лицо, мужское лицо, голова поднята и запрокинута, словно человек глядит на солнце.

Кэм молчал, он потерял счет времени, наблюдая за ней. Но он чувствовал, какая исходит от нее страсть. Она проникала в него и сливалась с его собственной страстью, вызывая чуть ли не боль.

Клер отложила инструменты. Она медленно слезла с табурета и отошла. Она прерывисто дышала – настолько прерывисто, что даже приложила руку к сердцу. Она смотрела на свое творение, и к удовольствию примешивалась боль.

Ее отец. Такой, каким она его помнила. Каким любила. Динамичный, энергичный, любящий. Живой. Главное – живой. Сегодня она, наконец, нашла способ воспеть его жизнь.

Она повернулась и посмотрела на Кэма.

Она не подумала о том, почему ее не удивляет то, что он здесь. Она не задалась вопросом, не опасен ли этот прилив волнения и готова ли она ответить на то, что она читала в его глазах.

Он поднял руку и дернул вниз дверь гаража. Раздался звук металла, ударившего о цемент. Она не шелохнулась – стояла молча и ждала, чувствуя, как напряжены все ее нервы.

Кэм шагнул к ней. Музыка была заперта с ними – она гремела, отражаясь от стен, пола, потолка.

Руки его легли на ее лицо, шершавые ладони обхватили его, большие пальцы провели по губам, потом по скулам и утонули в ее волосах. У нее перехватило дыхание, когда он откинул ей голову, прижался к ней всем телом. Но дрожь пробежала по ней не от страха. И вырвавшийся из ее горла звук, когда он впился губами в ее губы, был победоносным.

Никогда еще никто не был ему так нужен, как в эту минуту она. Все страдания, вся боль, вся горечь, накапливавшаяся в нем в течение дня – все растаяло от одного прикосновения к ней. В его руках была сама энергия, пульсировавшая жизнью. Изголодавшийся, он глубже проник в ее рот, чувствуя, как бьется у его груди ее сердце.

Руки его переместились на ее бедра, потом ниже. Он готов был вобрать ее всю в себя – так сильна была его жажда обладания. Ругнувшись, ничего не видя, спотыкаясь, он потащил ее на кухню.

Хоть бы была тут кровать, чтобы можно было опустить Клер на матрац. И погрузиться в нее.

Он нетерпеливо дернул ее рубашку, сорвал ее через голову и отшвырнул. Взял в руки ее груди и прижал ее к стене.

Она рассмеялась и потянулась его обнять – в этот момент он пригнулся и прильнул губами к ее груди – она застонала. Сжала кулаками ему голову и так держала.

А он, казалось, наслаждался ею. В нем была дикая, неуемная жажда обладания, поистине сбивавшая ее с ног. Она выгнулась, предлагая ему всю себя. Желая получить больше. Кровь в ней бурлила от прикосновения его зубов к ее нежной коже. Она чувствовала, почти слышала барабанную дробь, которую отбивала кровь под ее кожей. Она забыла, что способна испытывать такую страсть к мужчине. Этот голод, который могло утолить лишь исступленное слияние. Ей хотелось, чтобы он взял ее сейчас, стоя. Быстро, неуемно.

Он стянул ее джинсы с бедер, и его умелый, опасный рот переместился ниже.

Он провел языком по сразу съежившейся коже ее торса. Она покачнулась, и ее ногти вонзились ему в плечи. Под джинсами она была голая, и он застонал от удовольствия. Он слышал, как она что-то быстро, на одном дыхании шепчет, но не понимал, о чем она. Да и не думал об этом. Ноги ее подкосились – он подхватил ее под ягодицы – руки у него были жесткие. А рот требовательный и алчный.

Она умирала. Должно быть, умирала. Живой человек не может такого чувствовать. Волны ощущений – одна за другою – прокатывались по ее телу. Его руки, эти длинные, ненасытные пальцы. И рот. Боже, его рот. В глазах его, казалось, плясали огни. С каждым вздохом она заглатывала горячий, тягучий воздух – он переполнял ее, требуя выхода. Она закричала, дернула его, снова притягивая к себе, чувствуя, что больше она не вынесет. Жаждя еще и еще.

Он дышал так же прерывисто, как и она. Выключатель щелкнул над ее головой. Он снова взял в руки ее лицо, прижал его к стене.

– Смотри на меня. – Он мог бы поклясться, что пол уходит у него из-под ног. – Черт бы тебя побрал, я хочу, чтобы ты смотрела на меня.

Она открыла глаза и утонула взглядом в его глазах. Мелькнула паническая мысль: она в капкане. Попала к нему в темницу. Губы ее дрогнули, раскрылись, но слов не было – она не способна была выразить свои чувства.

– Я хочу смотреть на тебя. – Его рот снова жадно впился в ее губы. – Я хочу тебя видеть.

Она падала. В бездонную пропасть. Беспомощно. И он был рядом, тело его было мучительно жаркое, а плитки ее разгоряченной спине казались ледяными.

Она почувствовала потребность сорвать с него рубашку – полетели пуговицы, уступая ее нетерпеливому желанию ощутить его кожу. «Совсем потеряла над собой власть», – подумала она. Потеряла над собой власть и радуется. В неменьшем возбуждении, чем он, она провела руками по его влажной коже, стремясь сбросить все остальные преграды.

А он, ругаясь, принялся сражаться с ее сапогами, пока она не засмеялась. Она сцепила руки за его спиной и принялась покусывать его горло, грудь.

Скорей, скорей, скорей – колотилась в голове мысль, пока они сдергивали друг с друга и освобождались от остатков одежды.

А потом покатились по полу кухни, оглушенные музыкой. Он отбросил ногой одежду и перевернул стул. Не прерывая поцелуя, они перевернулись. Теперь она была наверху – он сгреб ее за бедра и приподнял.

«Вот теперь, – подумала она. – Слава Богу! Теперь!»

И выгнувшись, она приняла его. По телу ее пробежала дрожь – один раз, другой, по мере того как она раскрывалась навстречу ему.

Отбросив назад голову, изогнувшись всем своим длинным стройным телом, она закачалась. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее поистине лишая его рассудка своим все убыстряющимся ритмом. Он стиснул ее руки, глядя, как она скачет на нем.

Какая бесстрашная. Это было единственное слово, которое его мятущийся ум нашел для нее. Она казалась такой бесстрашной, возвышаясь над ним, слитая с ним, наполненная им.

Он почувствовал, как она вся напряглась, достигнув высшей точки. И он чуть не задохнулся, выбросив все из себя.

Она соскользнула на него, обмякшая и взмокшая от пота. Он лениво поглаживал ее по спине, пока они оба старались обрести дыхание. Повернув голову, чтобы поцеловать ее волосы, он понял, что давно этого ждал.

– Я-то ведь пришел, чтоб спросить, не хочешь ли выпить пивка, – пробормотал он.

Она вздохнула, зевнула и уютнее прижалась к нему.

– Нет, спасибо.

– Ты становишься чертовски притягательной, когда работаешь.

Она улыбнулась.

– Вот как?

– Господи, конечно. Я бы так и съел тебя заживо.

– Мне так и показалось. – У нее хватило сил опереться рукой об пол и посмотреть на него сверху вниз. – И мне это понравилось.

– Отлично, потому что мне хотелось стащить с тебя все эти тряпки с тех самых пор, как ты остановила меня в коридоре наверху. – Он взял ее грудь в руку, провел большим пальцем по соску, все еще твердому как камешек и влажному. – Из тебя получилась отличная девочка, Худышка. – Он передвинулся и сел, держа ее на коленях. – А у тебя все еще носок на одной ноге.

Она взглянула вниз и подогнула ноги – одну голую, а другую в толстом темно-красном носке. Возможно, в жизни ее и были лучшие минуты, но она не могла припомнить.

– В следующий раз, может, сначала надо будет снять сапоги. – Она положила голову ему на плечо и с сожалением подумала, что скоро надо будет вставать. – Пол стал что-то уж больно твердым.

– Он с самого начала был твердым. – Но ему еще не хотелось вставать. Она так хорошо сидела, прильнув к нему – он мечтал об этом, но не ожидал, что так будет. – Я видел тебя на похоронах. Вид у тебя был усталый.

– Мне нужна кровать.

– Можешь распоряжаться моею. Она рассмеялась, но подумала, не слишком ли быстро они шагают.

– Сколько ты за нее хочешь?

Он взял ее за подбородок и повернул ее голову к. себе.

– Поедем ко мне домой, Клер.

– Кэм…

Он покачал головой и крепче сжал ее подбородок.

– Лучше уж я сразу все проясню. Я ни с кем никогда не делюсь.

Она почувствовала такой же приступ паники, что и в тот момент, когда увидела в его зрачках свое отражение.

– Не в том дело, будто у меня кто-то есть…– начала она. . – Отлично.

– Но я не хочу делать прыжок, чтобы потом упасть и ; расшибить себе физиономию. То, что сейчас произошло, это…

– Что?

Заглянув ему в глаза, она увидела, что он снова улыбается. Теперь ей нетрудно было улыбнуться ему в ответ.

– Это было здорово. Безусловно здорово. Он подумал, что сумеет справиться с ее колебаниями. Он медленно провел рукой по ее бедру, выше – по ребрам, увидел, как потемнели ее глаза. Тогда он нагнул голову и прильнул к ней поцелуем, не отпуская ее, пока она не застонала.

– Я хочу, чтобы сегодня ты была со мной, у меня дома. – Не спуская с нее взгляда, он зацепил зубами ее нижнюю губу, чуть прикусил и отпустил. – Договорились?

Эрни видел, как они вышли из дома через парадную дверь. Окно у него было открыто, и он услышал, как раскатился по улице звонкий смех Клер. Держась за руки, они прошли к машине Кэма. Затем остановились и долго целовались, не в силах оторваться друг от друга. «Она позволяет ему ласкать ее», – подумал Эрни, и низ его живота обожгло огнем.

Он проследил за тем, как они сели в машину и уехали. Ярость кипела в нем. Он тихо поднялся, запер дверь своей комнаты и зажег черные свечи.

А в лесу собрались посвященные. Они не стояли в кругу. Им было не до ритуала, многие из них тряслись от страха. Перед ними был алтарь, на котором казнили одного из них. Это было напоминанием и предупреждением.

Их созвали сегодня, через несколько часов после похорон, чтобы они подтвердили свою приверженность, во время предстоящего, обряда каждый выпьет смешанного с кровью вина.

– Братья мои, один из нас лежит сегодня в земле. – Жрец заговорил тихо, но все перешептывания мгновенно смолкли. – Был нарушен Закон, и проявивший слабость наказан. Знайте, всякий, кто презреет Закон, кто сойдет с пути, будет покаран. Мертвецы мертвы. – Он помолчал, медленно поворачивая голову. – Есть вопросы?

Никто не осмелился задать вопрос. Он был доволен.

– Теперь нам нужно кем-то пополнить свои ряды. Рассмотрим имена и представим их нашему Повелителю.

Мужчины принялись переговариваться, то и дело споря по поводу кандидатов, совсем как политики. Жрец не вмешивался. У него уже был кандидат. Не желая затягивать дело, он вышел на середину и поднял руки.

Воцарилось молчание. – Нам нужна молодость, сила и преданность. Нам нужен ум, открытый для изучения разных возможностей, тело, достаточно сильное для выполнения груза обязанностей. Наш Повелитель хочет, чтоб это были люди молодые, одинокие, злые. Я знаю одного, который уже готов, уже алчет. Его надо лишь направить, подчинить дисциплине. С него начнется новое поколение поклонников Князя Тьмы.

И имя было написано на пергаменте, который вручат четырем властителям ада.

ГЛАВА 12

По субботам Эрни работал на автозаправке «Амоко» с восьми утра до половины пятого дня. Это его вполне устраивало. При таком распорядке получалось, что он вставал и уходил из дома еще до того, как его родители вылезали из постели. А к тому времени, когда он возвращался домой, они были по горло заняты работой в своей пиццерии «Рокко». Та что с того момента, как заначивалась его смена на автозаправке и до часа ночи, он мог делать, что хотел.

Сегодня вечером он собирался завлечь Салли Симмонс к себе в комнату, закрыть дверь, врубить музыку и как следует ее трахнуть.

Решив воспользоваться Салли, он задумывался о ней еще меньше, чем задумывался о том, какую рубашку надеть утром. В худшем случае она была заменой, а в лучшем случае символом его истинного желания. Образ Клер, лежащей в постели с Кэмероном Рафферти, преследовал Эрни всю ночь. Она предала его и их общую судьбу.

Он найдет способ наказать ее за это, а пока отыграется на Салли.

Он заправил молочный фургон. Пока счетчик отсчитывал позади него доллары и галлоны, он рассеянно посмотрел вокруг. Вот старый мистер Финч ,в клетчатых шортах, из-под которых выглядывали его узловатые белые колени, вышедший прогулять своих двух избалованных ирландских террьеров.

На Финче была спортивная каскетка, зеркальные солнцезащитные очки и футболка с надписью «Мэриленд за команду Крэбс». Он кудахтал и сюсюкал над своими террьерами, как будто те были парой младенцев. Эрни знал, что он обязательно пройдет по Главной улице, пересечет ее и зайдет на автозаправку «Амоко», чтобы съесть там пирожок и сходить помочиться. Так он делал всю свою жизнь, каждую субботу.

– Как дела, молодой человек? – спросил Финч, как спрашивал каждую субботу.

– Все в порядке.

– Вот вышел немного прогуляться с моими девочками.

Влетел Лесс Глэдхилл, опоздав как всегда. У него был одутловатый, хмурый вид, свидетельствующий о явном похмелье. Буркнув что-то невнятное Эрни, он прошел в гараж поменять пробки на «Мустанге-75».

Подкатил Мэтт Доппер на своем потрепанном «Форде-пикапе», в кузове которого ехало трое его псов. Выругавшись по поводу цены на бензин, он взял с прилавка пачку сигарет «Бул Дерэм» и отправился на ферму.

Подъехал и Док Крэмптон заправить свой «Бьюик», вид у него был сонный. Он купил пачку лотерейных билетов и посочувствовал мистеру Финчу, жаловавшемуся на бурсит.

К десяти утра, казалось, весь город уже перебывал здесь. Эрни переходил от колонки к колонке, заправляя автомобили, набитые хихикающими девчонками-подростками, направлявшимися на прогулку. В других машинах сидели мамаши с ревущими младенцами или же старики, орущие друг на друга из окон своих тачек и мешавшие работать.

Когда он во время своего первого перерыва вошел внутрь автозаправки, чтобы выпить коку, Сканк Хэггерти, владелец станции, сидел за стойкой, жуя пирожок и флиртуя с Ривой Уильямсон, тощей, длинноносой официанткой из заведения «У Марты».

– В общем-то, я собиралась сегодня вечером вымыть голову и наложить маску на лицо. – Рива усмехнулась, перекатывая во рту клубничную жевательную резинку.

– Меня твое лицо вполне устраивает. – Сканк[5] полностью оправдывал свое имя. Никакое количество мыла, дезодоранта или одеколона не могло отбить тот едва заметный запах потных носков, источавшийся сквозь его поры. Но он был холост. А Рива дважды разведена и в стадии охоты.

Она хихикнула, отчего Эрни буквально закатил глаза. Заходя в туалет, расположенный в дальнем конце автозаправки, он все еще слышал их поддразнивания и ерзанье. Он обнаружил, что в туалете кончились бумажные полотенца. А следить за этим входило в его обязанности. Поворчав, он вытер руки о джинсы и двинулся к складскому помещению. Рива в это время визгливо засмеялась.

– О, Сканк, ну ты даешь.

– Дерьмо, – пробормотал Эрни и снял сверху коробку с бумажными полотенцами. За картонной коробкой он увидел книгу, лежавшую обложкой кверху. Облизывая пересохшие губы, Эрни взял ее.

«Магические дневники Элистера Кроули». Когда он начал перелистывать страницы, оттуда выпал листок бумаги. Он быстро схватил его, озираясь через плечо.

Прочти. Поверь. Присоединись.

Когда он засовывал записку в карман, его руки дрожали. Он ни секунды не сомневался, что записка предназначалась ему. С помощью своего телескопа он кое-что видел. А подозревал еще больше. Так, примечая и подозревая, он держал язык за зубами и ждал. Теперь же его вознаграждали за это, предлагали вступить в их круг.

Его юное одинокое сердце было готово выскочить из груди, когда он засовывал книжку под рубашку. Импульсивно он вытащил из-под нее пентаграмму, и та теперь свободно болталась на шее у всех на виду. «Пусть это будет его знаком», – решил он. Они увидят, что он все понял и ждет.

Клер подставила голову под струю воды в душе. Она ощущала одновременно и саднящую усталость и полноту радости. Закрыв глаза и что-то напевая, она намылила свое тело. «Оно пахнет Кэмом», – подумала она и поймала себя на том, что ее рот растянулся в глуповатой улыбке.

Боже, что за ночь.

Она медленно провела рукой по всему телу, вспоминая. Она была уверена, что имела за плечами достаточно много всякого рода романтических встреч, но ничто ни в коей мере не могло сравниться с тем, что произошло между ними прошлой ночью.

Он сделал так, что она почувствовала себя самой сексуальной женщиной на свете. И самой горячей и ненасытной. В течение одной ночи они дали друг другу больше, чем им с Робом удалось за …

«Уф-ф. – Она покачала головой. – Никаких сравнений, – предупредила она себя. – Особенно с бывшими мужьями».

Она отвела назад волосы и напомнила себе, что впереди у нее еще очень долгий путь. Разве она сейчас не оказалась под душем именно из-за того, что, проснувшись рядом с Кэмом, она ужасно захотела прильнуть к нему и приласкаться? Даже после бурной любовной ночи, а может быть, как раз после нее, ощущаемая ею потребность в ласке просто поразила ее.

«Это просто секс», – уверяла она себя. Да, действительно, потрясающий секс, но не более. Если дать волю своим чувствам, то это только запутает все. Как это всегда и бывало.

Поэтому она хорошенько поплещется в горячей воде, а затем насухо, докрасна вытрется. Потом вернется в спальню и устроит с ним возню. Улыбнувшись, она открыла глаза и дико закричала.

Прижавшись лицом к стеклянной загородке душа, там стоял Кэм. Когда он с хохотом открыл дверь и встал рядом с ней под струю, она чертыхнулась.

– Напугал тебя?

– Бог мой, ну и идиот же ты. У меня буквально сердце остановилось.

– Дай-ка проверю. – Он положил руку ей на грудь и хмыкнул. – Нет, пока бьется. Почему ты не в постели?

– Потому что я здесь.

Она смахнула с глаз волосы. Его взгляд скользнул по ней от самой ее макушки до кончиков пальцев, а затем в обратном направлении. Еще до того, как его пальцы прикоснулись к ней, она почувствовала, как сердце ее заколотилось чаще.

– Мокрая, ты выглядишь потрясающе. Худышка, – Он коснулся губами ее влажного плеча. – На вкус тоже хороша. – Продолжая целовать ее шею, он добрался до ее губ. – Ты уронила мыло.

– Мммм. Большинство несчастных случаев дома происходит именно в ванной. – Это настоящие ловушки.

– Пожалуй, лучше я подниму его. – Скользнув вниз вдоль его тела, она взяла кусок мыла и прижалась губами к его коже. Шум его дыхания смешался с шумом льющейся воды.

Он думал, что этой ночью истощил всю свою энергию, что желание, которое бушевало в нем и так мучило его, наконец-то было удовлетворено. Но оказалось, что оно лишь стало еще более отчаянным и острым. Он поднял ее и прижал спиной к мокрому кафелю, ее глаза были как расплавленное золото. И сливаясь с ней, он неотрывно смотрел в них.

– Хочешь есть? – спросил Кэм Клер, стоявшую у окна спальни и пытавшуюся высушить волосы.

– Умираю от голода, – ответила она, не оборачиваясь. Насколько хватало взгляда, вокруг были леса, одни леса, темные, густые, зеленеющие. Он окружил себя ими, спрятался среди них. Вдали на западе виднелась красноватая гряда гор. Она представила себе, как выглядит этот пейзаж, когда солнце опускается за горы, расцвечивая небо вокруг.

– Как ты разыскал это место?

– Это принадлежало моей бабушке. – Застегнув пуговицы на рубашке, он подошел к ней и встал рядом. – Эта земля уже сотню лет принадлежала семье Рафферти. Бабка сохранила ее, а затем передала мне. – Здесь прекрасно. Вчера вечером я ничего как следует не рассмотрела. – Она улыбнулась. – Пожалуй, вчера вечером я вообще ничего толком не видела. Просто заметила, что дом стоит на холме.

Неудивительно, ведь вчера, подхватив ее на плечо, отчего она рассмеялась, он внес ее в дом, а затем наверх в свою спальню.

– Когда я вернулся сюда, то решил, что мне необходимо место, где я бы мог побыть вдали от города. Мне кажется, что отчасти у Паркера были сложности именно из-за того, что он жил в той квартире над винным магазином и никуда не мог от него деться.

– Значок шерифа – тяжелое бремя, – произнесла она мрачным тоном, за что он тут же и дернул ее за ухо. – Ты сказал что-то насчет еды.

– По субботам я обычно завтракаю у «Марты». Он взглянул на часы. – Но я уже опаздываю. Может быть, мы найдем что-нибудь съестное здесь.

Клер это устраивало гораздо больше. Она знала, что кумушки-сплетницы скоро распустят свои языки – не было никакой возможности предотвратить это. Но, по крайней мере, хоть в это утро они оставят ее в покое.

– Ты покажешь мне весь дом?

До сих пор она видела только спальню с огромной высокой кроватью, деревянным полом из досок разной ширины и потолок. »Да, еще ванную комнату», – вспомнила она. Глубокая керамическая ванна с кранами, просторная душевая из стекла и кафеля. Пока она одобряла его вкус, в особенности то, что он не боялся использовать цвет, но ей хотелось увидеть и все остальное.

Несмотря на события последних двенадцати часов она отлично знала, что человек жив не одной постелью.

Он взял ее за руку и повел.

– Там наверху еще две спальни.

– Три спальни? – Она приподняла бровь. – Заглядываешь вперед?

– Можно сказать и так.

Он дал ей осмотреть и второй этаж, наблюдая, как она одобрительно кивает головой и комментирует увиденное. Ей понравились потолочные светильники и полы из твердой древесины, большие окна и атриумные двери, ведущие на террасу.

– Ты ужасно аккуратный, – сказала она, когда они стали спускаться.

– Один человек много не мусорит.

Она лишь засмеялась и поцеловала его.

У нижней ступеньки лестницы она остановилась, чтобы как следует рассмотреть гостиную с ее высоким потолком, потоками солнечного света и индейскими ковриками. Одна стена была выложена из речного камня с вделанным в нее просторным камином. Стояла там и софа, низкая и мягкая, на которой так приятно было вздремнуть.

– Ну, это…– Она сошла со ступеньки, обернулась и тут увидела скульптуру. Он поставил ее около открытой лестничной клетки, расположив так, чтобы солнечный свет, льющийся сквозь стеклянную крышу, падал прямо на нее. Все это для того, чтобы любой вошедший через парадную дверь или стоящий в гостиной, мог видеть ее.

Скульптура была почти в четыре фута высотой, изломанная конструкция из бронзы и меди. Совершенно очевидно, что она задумывалась как нечто чувственное – подобие женской фигуры, высокой, стройной, обнаженной. Высоко поднятые руки, летящие назад медные волосы. Клер назвала ее «Женственность» и стремилась выразить в ней силу, все чудо и тайну женщины.

Увидев одну из своих работ в его доме, она сначала почувствовала смятение. Волнуясь, стала рыться в карманах.

– Я, а… ты ведь сказал, что думал, что я занимаюсь живописью.

– Я солгал. – Он улыбнулся ей. – Забавно было видеть, как ты злишься.

При этих словах она нахмурилась. – Наверное, она стоит у тебя уже порядочное время.

– Пару лет. – Он отвел прядь волос ей за уши. – Я пошел в ту галлерею в Вашингтоне. У них были выставлены кое-какие твои вещи, и кончилось тем, что я вышел оттуда вот с этим.

– Почему?

Он понял, что она чувствует себя смущенной. Сбитой с толку. Он взял ее за подбородок. – Я не собирался покупать ее и, по правде говоря, мне тогда это было и не по карману. Но я только взглянул на нее, как понял, что это мое. Точно так же, как вчера вечером я вошел в твой гараж и увидел тебя.

Она поспешно сделала шаг назад. – Я не скульптура, Кэм.

– Нет, конечно. – Сузив глаза, он внимательно смотрел на нее. – Ты огорчена из-за того, что увидев эту фигуру, я разгадал тебя. Из-за того, что я понял тебя. Ты бы предпочла, чтобы этого не случилось.

– Благодарю, но если мне понадобится сеанс психоанализа, я пойду на прием к врачу.

– Ты можешь злиться, сколько хочешь. Клер. Это ничего не меняет.

– Я не злюсь, – произнесла она сквозь зубы.

– Нет, злишься. Мы можем продолжать стоять здесь и орать друг на друга, или же я могу взять тебя за задницу и оттащить в постель, или же мы можем пойти на кухню и выпить кофе. Предоставляю выбор тебе.

От возмущения она заговорила не сразу. – Ах ты, наглый сукин сын.

– Похоже, что мы стоим и орем.

– Я не ору, – закричала она на него. – Но я хочу, чтобы все встало на свои места. Ты никуда меня за задницу не тащишь. Понял, Рафферти? Если я ложусь с тобой в постель, то делаю это по своему собственному выбору. Может быть, в своем маленьком уютном мирке ты этого и не заметил, но сейчас на дворе девяностые годы. Меня не надо соблазнять, уговаривать или заставлять силой. У взрослых, самостоятельных, необремененных семьей людей секс – это вопрос их свободного выбора.

– Все правильно. – Он взял ее за край блузки и с силой притянул к себе. В его глазах горел гнев. – Но то, что произошло между тобой и мной было гораздо большим, чем просто секс. С этим ты должна будешь согласиться.

– Я не должна ни с чем соглашаться. – Она напряглась, когда он опустил голову. Она ждала, что его поцелуй окажется жестким, требовательным и полным горечи. Вместо этого она ощутила необычайную мягкость его губ. От этой неожиданной и удивительной нежности у нее закружилась голова.

– Чувствуешь что-нибудь, Худышка? Не в силах открыть глаза, она ответила: Да. Он снова легко коснулся губами ее рта. – Боишься? Она кивнула, затем, когда он прижался лбом к ее лбу, вздохнула.

– Значит, мы оба чувствуем одинаково. Ты кончила кричать?

– Пожалуй, да.

Он обнял ее за плечи. – Тогда пойдем выпьем кофе. Когда он час спустя подвез ее к дому, телефон Клер разрывался. Она решила не обращать на него внимания и снова окунуться в работу, пока чувствовала такой эмоциональный подъем. Но так как телефон звонил не переставая, она махнула рукой и подняла трубку на кухне.

– Привет.

– Боже мой. Клер. – Расстроенный голос Анжи пронзил уши Клер. – Где ты пропадала? Я со вчерашнего дня пытаюсь разыскать тебя.

– Была занята. – Клер протянула руку к пакету с печеньем. – Работа и все такое.

– Ты понимаешь, что если бы я не смогла связаться с тобой к полудню, то отправилась бы прямиком к тебе туда?

– Анжи, я же сказала тебе, что у меня все в порядке. Здесь никогда ничего не происходит. – Она подумала о Биффе Стоуке. – Почти никогда. Ты ведь знаешь, что я не отвечаю на звонки, когда работаю.

– И сегодня в три часа ночи ты работала? Она закусила нижнюю губу. – Да, я действительно была занята в три часа ночи. А что случилось?

– У меня для тебя есть новости, дорогая. Важные новости.

Отложив печенье, Клер потянулась за сигаретой. – Насколько важные?

– Самые важные. Институт Бетадайн в Чикаго пристраивает новое крыло для экспозиции работ женщин-художниц. Они хотят приобрести три твои работы для постоянной выставки. И, – добавила она, услышав, как присвистнула Клер, – есть еще кое-что.

– Еще?

– Они хотят заказать тебе скульптуру, которая будет символизировать вклад женщин в искусство, и поместят ее перед входом в музей.

– Мне придется сейчас сесть.

– Они рассчитывают, что новое крыло будет достроено за год—полтора. К сентябрю они хотели бы получить от тебя эскизы и, конечно, ждут тебя на открытии и пресс-конференции. Мы с Жан-Полем сообщим тебе все подробности, как только приедем.

– Приедете куда?

– Мы едем к тебе. – У Анжи вырвался вздох. – Я надеялась, что ты вернешься сюда работать, но Жан-Пода» считает, что мы должны подождать и разобраться, какие у тебя планы.

Клер схватилась за голову. – Анжи, я пытаюсь переварить все это.

– Позаботься о шампанском, Клер. Мы будем у тебя в понедельник днем. Надо нам что-нибудь захватить с собой помимо контрактов и кальки?

– Постели, – произнесла Клер слабым голосом.

– Что такое?

– Ничего.

– Хорошо. Завтра Жан-Поль позвонит тебе и расспросит, как ехать. Поздравляю, дорогая.

– Спасибо. – Повесив трубку, Клер сильно потерла лицо руками. «Это следующий шаг, – подумала она, – тот, ради которого она работала, к которому подталкивала ее Анжи». Ей хотелось быть уверенной в том, что она готова к этому шагу.

Все утро и большую часть дня она работала. Остановилась только, когда почувствовала, что стало сводить руки. «Ну и ладно», – решила она. Ей все равно надо было отправиться в магазин за постельными принадлежностями и полотенцами. За всеми теми приятными мелочами, которые могут понадобиться гостям. Она пробежится по городу, а если повезет, то, возможно, и Кэм сможет пойти с ней.

Разве это не докажет, что она вовсе не боится дальнейшего развития их отношений?

Безусловно. А то, что она весь день была занята работой, доказывало, что она не испугалась, получив самый крупный в своей жизни заказ.

Она пошла наверх переодеваться и непроизвольно снова поднялась по чердачной лестнице. Дверь была открыта, как она и оставила ее. Она была не в состоянии снова запереть ее, снова отодвинуть воспоминания. Вместо этого, секунду постояв в дверях, она разрешила себе вернуться в прошлое. В то прошлое, когда у ее отца был огромный уродливый письменный стол, с наваленными на нем бумагами, фотографиями, книгами по садоводству. Была там и пробковая доска объявлений, с прикрепленными к ней снимками домов и газетными вырезками, телефонами водопроводчиков и кровельщиков, плотников и электриков. Джек Кимболл всегда старался раздобыть работу для приятелей и других горожан.

Конечно, у него была контора и в городе, аккуратная и налаженная. Но он всегда предпочитал работать здесь, на чердаке дома, чтобы быть рядом со своей семьей. И ощущать аромат цветов, доносящийся из сада.

Он помнила, что там была масса книг. Все полки вдоль стен были заполнены ими. Войдя в комнату. Клер начала открывать и другие коробки, перебирая все те вещи, которые ее мать убрала, но не смогла выкинуть совсем.

Книги по продаже недвижимости, по архитектуре, старая растрепанная отцовская адресная книга, романы Стейнбека и Фицджеральда. Толстые фолианты по теологии и религии. Религия одновременно и притягивала, и отталкивала Джека Кимболла. Она перебирала их, задумываясь, что же вынудило ее отца в конце его жизни с таким рвением вновь обратиться к религии его детства.

Нахмурившись, она сдула пыль с книжки в мягкой обложке с загнутыми углами, стараясь вспомнить, где она раньше видела символ, нарисованный на этой обложке. Пентаграмма с головой козла в центре. На двух верхних зубцах были изображены рога, на боковых – уши, а на нижнем – пасть и борода.

– Тропа левой руки, – прочитала она вслух. Вздрогнув, она открыла книгу и почувствовала, как чья-то тень надвинулась на нее.

– Клер?

Дернувшись, она уронила книгу, и та упала обложкой вниз в кучу прочих. Бессознательно она пошарила рукой и накрыла ее другой книжкой, затем обернулась.

– Прости.

В дверях стоял Кэм, пытавшийся найти верный тон. Он знал, что пребывание в этой комнате причиняло ей боль.

– Твоя машина стояла здесь, и радио было включено. Я решил, что ты где-то в доме.

– Да, я просто…– Она поднялась и стряхнула пыль с колен.

– Перебираю вещи.

– С тобой все в порядке?

– Конечно. – Она посмотрела вниз на разбросанные ею на полу книги. – Вот видишь, и один человек может много намусорить.

Он коснулся рукой ее щеки. – Худышка, ты хочешь поговорить об этом?

– Поосторожней.—Она обхватила пальцами его запястье. – А то я стану от тебя зависеть.

– Ну так, давай. – Он мягко привлек ее к себе и стал поглаживать по спине.

– Я так его любила, Кэм. – Она глубоко выдохнула и стала смотреть, как заплясали в солнечном свете пылинки. – Я никогда так не могла любить никого другого. Маленькой я приходила сюда, когда мне полагалось уже быть в постели. Он разрешал мне посидеть в кресле, пока он работал, а затем относил меня вниз. Даже когда я стала старше, мы могли с ним говорить о чем угодно.

Она крепче сжала его запястье. – Когда он запил, я возненавидела это. Я не могла понять, почему он делает себя, всех нас такими несчастными. Иногда по ночам я слышала, как он плакал. И молился. Он казался таким одиноким, жалким. Но каким-то образом на следующее утро ему удавалось собраться и как-то функционировать. Тогда начинало казаться, что все снова будет хорошо. Но так не получилось. – Вздохнув, она отодвинулась от него, глаза ее были сухи.

– Он был хорошим отцом, Клер. Я много лет завидовал вам с Блэйром, что у вас такой отец. Он просто не мог побороть тягу к алкоголю.

– Я знаю. – Она чуть улыбнулась и тут вдруг сделала то, что не решалась сделать, когда была одна. Подошла к окну и посмотрела вниз. Терраса была пустой, чисто выметенной. По краям росли ранние розы, столь любимые ее отцом.

– Я прошла все виды лечения, включая и групповую психотерапию. Но одной .вещи нигде не смогли сказать. Я задавала себе этот вопрос снова и снова, и так и не получила ответа. А он на самом деле упал, Кэм? На самом деле так сильно напился, что потерял равновесие? Или же он просто встал здесь и решил перестать бороться с тем демоном, который пожирал его?

– Это был несчастный случай. – Положив руки ей на плечи, Кэм повернул ее лицом к себе.

– Мне хочется в это верить. Я всегда пыталась в это верить, потому что другой вывод слишком невыносим. Отец, которого я знала, не мог бы покончить с собой, не мог бы причинить столько боли моей матери, Блэйру или мне. Но, видишь ли, отец, которого я знала, не мог бы и обманывать, подкупать инспекторов и фальсифицировать отчеты, как он это сделал в истории с торговым центром. Он не мог бы так нагло лгать и присваивать деньги, и нарушать закон. Но он все это совершил. Поэтому я не знаю, чему верить.

– Он любил тебя и делал ошибки. Только в это ты и должна верить.

– Ты лучше, чем кто-либо, поймешь, что значит потерять отца, когда он тебе так необходим.

– Да, я понимаю.

Она крепче сжала его пальцы. – Я знаю, это может показаться странным, но если бы я только была уверена, если бы я даже точно знала, что он покончил с собой, мне было бы легче, чем все время сомневаться и думать об этом. – Она покачала головой и попыталась улыбнуться. – Я ведь предупреждала тебя, что мне понадобится твоя поддержка. – Она переплела его пальцы со своими и поднесла их к щеке.

– Так лучше?

– Да. Спасибо. – Приподняв голову, она коснулась его губ. – На самом деле лучше.

– Всегда к твоим услугам. На самом деле.

– Пойдем вниз. – Она двинулась было впереди него, но когда он попытался закрыть дверь, движением руки она остановила его. – Нет, оставь ее открытой. – Чувствуя некоторую неловкость, она поспешно спустилась вниз по лестнице. – Рафферти, хочешь пива?

– Собственно, я хотел спросить тебя, как ты отнесешься к предложению отправиться в город поужинать, затем, может, пойти в кино, а потом поехать ко мне домой и всю ночь заниматься любовью.

– Что ж. – Она облизала губы. – Звучит совсем неплохо. Только на следующей неделе у меня будут гости, поэтому мне придется купить пару кроватей, стул, одну-две лампы, постельное белье, продукты…

Он поднял руку. – Значит, ты хочешь обойтись без кино, а вместо этого пойти потолкаться по магазинам?

– Да, и там еще есть этот блошиный рынок. – Она с надеждой улыбнулась ему.

Он бы многое дал за то, чтобы улыбка подольше не сходила с ее лица. – Позвоню Баду и спрошу, можно ли взять его пикап.

– Боже, что за мужчина. – Она обняла его и крепко поцеловала, затем увернулась раньше, чем он успел сгрести ее в охапку. – Пойду переоденусь. – Когда она двинулась к лестнице, зазвонил телефон. – Возьми трубку, хорошо? Скажи, что я перезвоню.

Кэм поднял трубку. – Алло. – Минутное молчание, затем щелчок. – Повесили трубку, – крикнул он и стал набирать номер Бада.

Когда Клер снова спустилась, он стоял в гараже, рассматривая работу, которую она сделала за этот день. Волнуясь, она засунула руки в карманы длинной серой юбки, надетой по случаю выхода.

– Каково же твое мнение?

– Ты просто невероятна. – Он провел рукой по отполированному изгибу дерева. – Все они такие разные. – Он перевел взгляд от законченных металлических скульптур на руку со сжатым кулаком, выполненную в глине. – Тем не менее, можно безошибочно сказать, что все они сделаны тобой.

– Наверное я должна извиниться перед тобой за то, что набросилась на тебя сегодня утром, и все из-за того, что у тебя оказался достаточно хороший вкус, чтобы купить мою работу.

– А я как раз и думал, что ты сделаешь это. – Он рассеянно перелистал ее альбом с эскизами. – Да, кстати, я достал тебе тот кап.

– Ты – тот кап!

– Ты ведь хотела получить его, не так ли?

– Да, да, очень хотела. Но я не думала, что ты помнишь об этом. Как тебе это удалось?

– Просто мимоходом сказал об этом мэру. Он был так польщен, что даже заплатил бы тебе за то, что ты его выкорчуешь.

Она заново обернула глиняную скульптуру влажной тряпкой. – Ты ужасно мил со мной, Рафферти.

Он отложил в сторону ее альбом. – Это точно. – Повернулся, внимательно рассматривая ее. – Ты отлично выглядишь, Худышка. Надеюсь, ты не станешь тратить много времени на покупки.

– Побью все местные рекорды скорости. – Она протянула ему руку.—Да, еще забегу за шампанским, которое мы выпьем за ужином.

– По какому случаю?

– Мне кое-что сообщили сегодня. Я расскажу тебе об этом за ужином. – Садясь в его машину, она заметила на другой стороне улицы Эрни и махнула ему рукой. – Привет, Эрни.

Он же просто стоял и смотрел на нее, одной рукой сжимая пентаграмму, висевшую у него на шее.

ЧАСТЬ II

И сказал Господь сатане: откуда ты пришел?

И отвечал сатана Господу, и сказал: я ходил по земле и обошел ее.

Книга Иова.

(перев. по изд. Библия, изд. Московской патриархии, Москва, 1956, стр. 502)

ГЛАВА 13

– Что это за вонь?

– Это, mа belle, нежный сельский букет. – Лицо Жан-Поля расплылось в усмешке, когда он втянул своим тонким носом окружающий воздух. – О, cest incroyalbe[6].

– Я бы сказала, это невероятно, – процедила Анжи, с нахмуренным видом выглядывая из окна автомобиля. – Несет лошадиным навозом.

– А когда же, моя дрожайшая, тебе вообще доводилось нюхать навоз лошади?

– Семнадцатого января 1987 года в жутко холодном экипаже в Центральном парке, когда ты первый раз сделал мне предложение. Или, возможно, это было уже во второй раз.

Он рассмеялся и поцеловал ей руку. – Тода это должно вызывать приятные воспоминания.

На самом деле так оно и было. Но она все же вынула из сумочки флакончик «Шанели» и побрызгала вокруг.

Анжи сидела, скрестив ноги, и удивлялась, отчего это ее муж получал такое удовольствие при виде травы, камней и тучных коров, обмахивающихся хвостами. Если это считалось сельской идиллией, она предпочтет Сорок вторую улицу.

Нельзя сказать, что она не любила живописные виды – смотреть, например, на Кэнкан с балкона гостиницы, на парижские улицы, сидя в кафе вдоль тротуаров или же вдыхать запах Атлантики с палубы лайнера. Но этот пейзаж, несмотря на то, что в нем было некое неприкрашенное, сельское очарование как на картинах примитивистов, не казался ей особым пиршеством для глаз.

– Сиило!

Обернувшись, она вздохнула. – Мне кажется, это называется силосом, хотя я не понимаю, почему. – Анжи отодвинулась от окна, а Жан-Поль стал повторять правильное произношение слова.

В сущности она ничего не имела против этой поездки. За рулем Жан-Поль выглядел ужасно привлекательно и сексуально. Она улыбнулась про себя – чисто женской довольной улыбкой. Жан-Поль всегда выглядел потрясающе сексуальным. И он полностью принадлежал ей.

На самом деле ей нравилось вот так мчаться по шоссе, с открытыми окнами и громкой музыкой в салоне автомобиля. У нее не возникало мысли предложить ему вести машину по очереди, так как она знала, что у ее мужа редко случалась возможность нацепить эту свою забавную маленькую каскетку, кожаные перчатки и рвануть вовсю.

Как раз после выезда на шоссе в Джерси они заработали штрафную квитанцию за превышение скорости, которую Жан-Поль весело подписал, а затем снова влился в общий поток и погнал их «Ягуар» на скорости 90 миль.

«Он счастлив, как поросенок у корыта», – подумала Анжи и закрыла глаза. Вот она уже начала и мыслить сельскими образами.

Но в последний час этой поездки она стала нервничать. Все эти поля, холмы, деревья. Все это открытое пространство. Ей гораздо больше по душе были ущелья Ман-хэттена из стали и бетона. Появись на дороге какой-нибудь городской псих-алкоголик, она бы не растерялась, но несущийся через шоссе кролик буквально вызвал у нее панику.

Боже милостивый, почему не слышно никакого шума? Где были все люди? А были ли там вообще люди или они ушли сквозь Сумеречную Зону в какую-нибудь очередную версию оруэлловской «Фермы животных»? О чем, черт побери, думала Клер, решив поселиться там, где твоими соседями оказывались коровы?

Она нервно перебирала на шее тяжелую золотую цепочку, когда Жан-Поль, издав крик, повернул руль. Из под колес полетел гравий. – Смотри, козел!

Анжи стала искать в сумочке экседрин от головной боли. – Бог мой, Жан-Поль, не будь же мальчишкой.

Он лишь рассмеялся и перегнулся к окну с ее стороны, чтобы получше рассмотреть старого, седого козла, жующего траву. Козел оставался столь же равнодушен, как и Анжи. – Ты ничего не имела против козла, когда я подарил тебе на прошлое Рождество шаль из ангоры.

– Мне нравится и мой замшевый жакет, но это вовсе не значит, что мне захочется погладить овцу, например.

Он ткнулся носом в ухо жены, затем отодвинулся. – Когда следующий поворот?

Анжи бросила на него быстрый взгляд. – Мы заблудились?

– Нет. – Он смотрел, как она проглотила две болеутоляющие таблетки, запив их глотком «Перрье» прямо из бутылки. – Я не знаю, где мы, но мы не можем заблудиться, так как уже приехали.

Его своеобразная логика заставила ее пожалеть, что она не приняла для успокоения нервов валиум вместо экседрина. – Не дерзи, Жан-Поль, от этого у меня только портится настроение.

Анжи вынула карту с объяснениями Клер, чтобы вместе разобраться в них. Ее раздражение немного улеглось, когда Жан-Поль стал массировать ей шею. Как всегда он точно знал, какое место надо массажировать.

Он был полон терпения и энтузиазма. И так во всем. Когда он познакомился со своей будущей женой, она была честолюбивой помощницей галерейщика-конкурента. Холодно и равнодушно относясь и к самому легкому флирту, и к самым откровенным предложениям, она явилась настоящим вызовом для его мужского самолюбия. Ему понадобилось шесть недель, чтобы уговорить ее поужинать с ним, и целых три мучительных месяца, чтобы увлечь в постель.

Там-то уж она не была холодной, не была равное душной.

Секс никогда не был для него проблемой. Он знал, что ее влечет к нему. Как это происходило и с другими женщинами. Он был в достаточной мере художественной натурой, чтобы сознавать свою физическую привлекательность, и достаточно мужчиной, чтобы сыграть на этом. Он был высок ростом и с почти религиозным рвением следил за своим телом, тренируя его и соблюдая диету. Его французский акцент и подчас нарочитое коверканье речи лишь прибавляло ему привлекательности. Темные, почти до плеч, вьющиеся волосы обрамляли его костистое, узкое лицо с глубоко посаженными синими глазами и красиво очерченным ртом. Он носил тонкие усы, чтобы линия рта выглядела более мужественной.

Помимо красивой внешности он обладал глубокой и искренней симпатией к женскому полу вообще. Он вырос в семье, где было много женщин, и с детства любил их за их мягкость, силу, суетность и проницательность. Он с одинаково искренним интересом относился и к пожилой матроне с подсиненными волосами, и к стройной секс-бомбочке, хотя причины тяготения были разные. Именно эта прямота в отношениях с женщинами и принесла ему успех в постельных делах и в бизнесе.

Но Анжи была его единственной любовью, хотя и не единственной любовницей. На то, чтобы убедить ее в этом а также и в преимуществах традиционного брака, у него ушло почти два года. Он не сожалел ни об одной минуте из них.

Легким движением он прикрыл ее руку своей, снова направляясь вперед по той дороге с двусторонним движением. – Jet aime, – сказал он, как делал это часто. Улыбнувшись, она поднесла его руку к своим губам. – Я знаю. – «Он чудесный, – подумала она. – Даже несмотря на то, что он мог выводить ее из себя». – Просто предупреди меня, если снова решишь остановиться и любоваться козлами или другими животными.

– Ты видишь то поле?

Анжи выглянула из окна и вздохнула. – Как же я могу не видеть его. Там больше ничего другого нет.

– Я бы хотел там, на солнце, заняться с тобой любовью. Не спеша. Сначала ртом попробовать тебя всю на вкус. А затем, когда ты начнешь дрожать и страстно звать меня, ласкать тебя руками. Одними кончиками пальцев. Сначала твои восхитительные груди, а затем там внизу, внутри, где будет так влажно и горячо.

«Четыре года, – подумала она. – Прошло уже четыре года, а он по-прежнему мог вызывать у нее дрожь». Она искоса взглянула на него и увидела, что он улыбается. Посмотрела вдаль на дорогу и поняла, что вполне искренен в своей фантазии. Поле больше не пугало ее.

– Может быть, Клер укажет нам поле, расположенное не так близко к дороге.

Фыркнув, он сел прямо и запел в унисон с голосом радиопевца.

Сильно нервничая, чтобы работать. Клер занялась посадкой петуний вдоль дорожки. Если Анжи и Жан-Поль выехали из Нью-Йорка в десять, как собирались, то они в любую минуту могли подъехать. Она была в восторге от предвкушения увидеть их и показать им все вокруг. И в ужасе при мысли, что надо будет показать им свою работу, которая вдруг представится никудышной.

Все, что она делала, никуда не годилось. Она просто обманывала себя, так как ей совершенно необходимо было верить, что она еще способна сделать что-нибудь стоящее из обрубка дерева или обрезков металла. «Поначалу все давалось слишком легко, – подумалось ей. – И сама работа, и успех. После этого можно было только скатиться вниз».

– Клер, вы боитесь успеха или неудачи? – Голос доктора Яновски отдавался у нее в голове.

И того, и другого. Разве не так и у всех? Уходите же. Каждый имеет право на свой маленький личный невроз.

Она постаралась прогнать мысли о работе и сосредоточиться на посадке цветов.

Этому научил ее отец. Тому, как ухаживать за корнями, соединяя вместе торфяной мох, удобрения, воду и любовь к цветам. Тому, какое удовлетворение и покой может принести выращивание живого растения. В Нью-Йорке она забыла, что за радость и умиротворение связаны с этим.

Мысли ее были беспорядочны. Она подумала о Кэме, о неистовстве их любви. Каждый раз. Всегда. Это была какая-то глубинная потребность. В их жажде друг друга было что-то ненасытное, животное. Ни с кем другим она не испытывала такого, ну скажем, вожделения.

«О, Боже, – подумала она с усмешкой, – как много она упустила!»

Сколько времени это продлится?

Пожав плечами, она продолжила свои садовые занятия. Она знала, что чем мрачнее и сильнее страсти, тем скорее они должны истощиться. Она не могла допустить, чтобы эти мысли омрачали ее голову. Не хотела. Сколько бы их отношения ни длились, она не будет об этом сожалеть. Потому что в настоящее время ей трудно было прожить даже час, не воображая себя с ним вместе.

Она любовно утрамбовала почву вокруг красных и белых петуний. Когда она покрывала землю прелой соломой, солнце изо всех сил жарило ей спину. «Они вырастут, – подумала она, – И будут тянуться вверх и цвести до первых холодов. Они долго не проживут, но пока они живы, ей будет так приятно любоваться ими».

При звуке мотора она подняла голову и снова присела на корточки, увидев, как грузовик Боба Миза въезжает на ее дорожку.

– Привет, Клер.

– Привет, Боб.—Воткнув лопату в землю, она поднялась.

– Красивые у тебя тут цветы.

– Спасибо. – Она вытерла испачканные землей руки о джинсы.

– Помнишь, я сказал, что завезу лампу, как только найдется свободная минута.

Лоб ее сначала наморщился, потом, когда она вспомнила, разгладился. – О, да. Ты как раз вовремя. Мои друзья вот-вот приедут. Теперь у них в комнате будет лампа.

«И какая лампа», – подумала она, когда он вытащил этот предмет из грузовика. Около пяти футов в высоту, красным абажуром-колоколом, украшенным бисером и бахромой, водруженным на изогнутом, золоченом столбике. Она могла бы стоять в каком-нибудь борделе прошлого века. Клер ужасно хотелось верить, что так оно и было.

– Она еще лучше, чем мне помнится, – сказала она, мучаясь вопросом, заплатила ли она ему за лампу или нет. – Можешь пока поставить ее в гараж? Потом я отнесу ее наверх.

– Никаких проблем. – Он внес ее внутрь гаража и остановился, разглядывая инструменты и скульптуры. – Наверное, люди здорово платят за такое.

Она улыбнулась, решив, что в его словах больше удивления, чем критики. – Иногда.

– Моя жена любит искусство, – сказал он, рассматривая прищурившись, ее скульптуру из бронзы и меди. «Современная дребедень, – подумал он, ухмыляясь про себя, но так как он торговал старыми вещами, то знал, что никогда нельзя угадать, за что люди готовы выкладывать свои кровные. – У нее перед входом в дом стоит этот гипсовый ослик с тележкой. Ты делаешь что-нибудь в таком роде?

Клер прикусила кончик языка. – Нет, – торжественно произнесла она. – Совсем нет.

– Ты можешь зайти и посмотреть на нашу скульптуру, если тебе понадобятся новые идеи.

– Спасибо за приглашение.

Когда он двинулся назад к грузовику, так и не дав ей счета, Клер сообразила, что должно быть уже заплатила за лампу вперед. Он открыл дверь грузовика и поставил ногу на подножку. – Ты, наверное, слышала, что Джейн Стоуки продала ферму?

– Что?

– Джейн Стоуки, – повторил он, засовывая большой палец за пояс. Его настроение заметно улучшилось, когда он понял, что первым сообщит ей эту новость. – Уже продала, или вот-вот собирается. Говорят, что она, похоже, уедет в Теннеси. Там у нее сестра.

– А Кэм знает?

– Не могу точно сказать. Если и не знает, то уж к вечеру точно будет в курсе. – Он задумался, нельзя ли будет как-нибудь невзначай заглянуть в контору шерифа и сообщить, как бы между прочим эту потрясающую новость.

– Кто купил ее?

– Какой-то прыткий торговец недвижимостью из Вашингтона, как я слышал. Наверное, следил за некрологами и узнал о смерти Биффа. Говорят, он предложил ей хорошую цену. Надеюсь, черт побери, что там не настроят еще каких-нибудь домов.

– А разве это можно?

Он сжал губы и нахмурил брови. – Ну, теперь это считается сельскохозяйственным районом, но ведь никогда не знаешь наверняка. Стоит кому надо сунуть взятку, и все может измениться. – Он замолчал и, закашлявшись, отвернулся, так как вспомнил про ее отца. – Так ты, похоже, устраиваешься здесь надолго?

Она заметила, что взгляд его устремился вверх, к чердачному окну. – Более или менее.

Он снова перевел взгляд на нее. – А ты не боишься привидений, одна в этом доме?

– Трудно испугаться привидений в доме, в котором выросла. – И где все привидения были такими знакомыми.

Он старательно стер пятнышко на боковом зеркале грузовика. – Пару раз в окне чердака видели свет. Кое-кто очень хотел знать, чем это было вызвано. – Наверное, раз ты сейчас накупаешь столько всего, то собираешься пожить здесь подольше.

Она почти забыла, как важно было для обитателей маленького городка знать все о всех. – У меня нет определенных планов. – Она пожала плечами. – в этом-то и состоит удовольствие – не быть связанной.

– Надо думать. – Сам он слишком долго был связанным, чтобы это понять. Он посчитал, что очень хитро и как бы между прочим приблизился к главной цели своего посещения. – А занятно, что ты снова здесь. Я вспоминаю, как первый раз пригласил тебя на свидание. Тогда был карнавал, верно?

Глаза ее потускнели, щеки покрылись бледностью. – Да, карнавал.

– Это было…– Он оборвал себя на полуслове, как будто только что вспомнил. – Боже мой, Клер, – он заморгал, и в его глазах сквозила искренность. – Прости, ради всего святого. Не могу понять, как это я мог забыть.

– Все в порядке. – Она с трудом выдавила улыбку. – Это было так давно.

– Да, давным-давно, – Он неловко дотронулся до ее руки. – Должно быть, тяжело, когда люди напоминают тебе об этом.

Ей и не требовалось никаких напоминаний, но она тем не менее нетерпеливо дернула плечами. – Не беспокойся об этом. Меня бы здесь не было, если бы я не могла с этим справиться.

– Да, конечно, но…– начал он снова. – Конечно, у тебя полно дел. Твои статуи. – Он хитровато подмигнул ей. – И шериф.

– Слухами земля полнится, – сухо сказала она.

– Вот именно. Надо думать, у вас двоих все идет отлично.

– Надо думать. – Ее позабавило то, что он то и дело бросал взгляд на стоящую в гараже скульптуру, названную ею «Зверь, который внутри». – Может, Бонни Сью хочет поставить это рядом со своим осликом.

Боб покраснел и убрал ногу с подножки грузовика. – Не думаю, что это в ее вкусе. Не могу сказать, что разбираюсь в искусстве, но…

– Но ты точно знаешь, что тебе не нравится, – закончила она его мысль. – Ничего страшного, если эта скульптура тебе не нравится. Боб. Я и сама не уверена, нравится ли она мне.

Нет, скульптура ему совершенно не нравилась, потому что все в ней было слишком хорошо знакомо. – Почему вдруг ты сделала такую вещь?

Она обернулась, посмотрела. – Не могу сказать точно. Пожалуй, она мне просто является. Во сне, – добавила она едва слышно и потерла почему-то вдруг замерзшие руки.

Глаза его сузились, взгляд заострился, но когда она снова повернулась к нему, лицо его не выражало ничего. – Пожалуй, я лучше останусь со своим осликом с тележкой. Дай мне знать, если с лампой вдруг что-нибудь не так.

– Хорошо. – Он первый мальчик, с кем она целовалась, вспомнила она и улыбнулась ему. – Передай привет Бонни Сью.

– Передам. – Довольный тем, что ему удалось узнать, он кивнул головой и оттянул пояс. – Обязательно передам. – Он повернулся. Глаза его сузились, затем расширились от изумления. – Боже всемогущий, вы только взгляните, что за машина!

Клер посмотрела и увидела, как у бордюра останавливается «Ягуар». Пока Жан-Поль только выпрыгивал из автомобиля, она уже бежала вниз по дорожке и бросилась в его объятья. Они крепко, театрально расцеловались.

– Мммм. – Он снова поцеловал ее. – Лакрица. Засмеявшись, она повернулась и обняла Анжи. – Не могу поверить, что вы здесь.

– И я тоже. – Отбросив назад свои волосы, Анжи долгим, медленным взглядом окинула улицу. В ее представлении самым подходящим нарядом для сельской местности были желто-зеленые хлопчатобумажные брюки, пиджак в тон им и розовая шелковая блузка. На ногах плоские сандалии от Бруно Магли. – Итак, это и есть Эммитсборо.

– Именно так. – Клер поцеловала ее. – Как доехали?

– Нас только один раз оштрафовали за превышение скорости.

– Жан-Поль, должно быть, сдает. – Она смотрела, как он вытаскивает из машины два чемодана и кожаную сумку. – Пойдем в дом и выпьем вина, – сказала она им и взяла сумку. Двинувшись по дорожке, она остановилась у грузовика Боба и представила всех друг другу. – Боб Миз, Анжи и Жан-Поль Ле Бо, мои друзья и владельцы галереи из Нью-Йорка. У Боба Миза самая лучшая антикварная лавка в городе.

– Вот как? – Жан-Поль поставил чемодан и протянул тому руку. – Мы непременно заглянем к вам в магазин до отъезда.

– Открыто с десяти до шести, шесть дней в неделю, в воскресенье с двенадцати до пяти. – Боб отметил про себя штиблеты Жан-Поля из крокодиловой кожи и золотой браслет. Ну можно ли себе представить, чтобы мужчина носил браслет, даже если он иностранец. Боб также отметил его экзотическую жену. Всеми этими маленькими подробностями он будет с удовольствием делиться, стоя за прилавком магазинчика до самого закрытия. – Ну, мне пора назад.

– Спасибо, что завез лампу.

– Нет проблем. – Махнув на прощанье рукой, он забрался в грузовик и отъехал.

– Кто-то упомянул о вине, не так ли? – поинтересовалась Анжи.

– Совершенно верно. – Взяв Анжи под руку, Клер двинулась было с ней по дорожке, ведущей к фасаду дома. – В вашу честь я даже отправилась в соседний Фредерик и закупила там партию pouilly-fuisse.

– Подождите-ка. – Жан-Поль шагнул в противоположном направлении. – Ты работаешь здесь, в гараже?

– Да, Но почему бы нам не войти в дом и сначала устроиться? А как вам нравятся эти петунии? Я как раз…

Анжи уже спешила вслед за своим мужем, таща за собой Клер. Набрав воздуха, Клер сжала губы и стала ждать. Ей ужасно хотелось отложить этот момент – и она понимала, что это глупо. Мнение Жан-Поля и Анжи было очень важно для нее. Она знала, что они любили ее. И именно поэтому, они будут честны, даже жестоки в своих оценках, если нужно. Скульптуры, которые она сделала здесь, у себя дома, имели для нее огромное значение. Они были сделаны буквально кровью ее сердца, в большей степени, чем какие-либо другие ее работы.

Она молча стояла поодаль, наблюдая, как они кружат вокруг и осматривают их. Слышала, как Анжи мяго постукивала ногой о бетонный пол, изучая ее деревянную фигуру со всех сторон. Они не обменялись ни словом, ни даже взглядом. Рассматривая металлическую скульптуру, на которую столь неодобрительно только что отреагировал Боб Миз, Жан-Поль вытянул нижнюю губу, что, как знала Клер, означало, что он волнуется.

Там, где Боб видел лишь металлическую головоломку, Жан-Поль разглядел огромный костер, с рвущимися ввысь огненными языками. «Пламя было алчным и угрожающим», – подумал он. У него даже мурашки побежали по коже. Он попытался представить себе, что именно было поглощено этим пламенем.

Не говоря ни слова, он всматривался теперь в руку из глины, которую Клер обожгла лишь накануне. «Рука молодая и дерзкая, – пронеслось у него в голове. – Равно готовая к жестокости и героизму». Он снова вытянул губу и перешел к следующей работе.

Переминаясь с ноги на ногу, Клер засунула руки в карманы, затем опять вытащила их. «Зачем она подвергает себя этому, – спрашивала она себя. Буквально каждый раз у нее было ощущение, будто она вырывает из своего нутра свои чувства, свои фантазии и страхи и отдает их на всеобщее обозрение. А от этого ей так и не становилось лучше, не становилось легче, – размышляла она, вытирая повлажневшие ладони о джинсы. – Если у нее есть хоть капля здравого смысла, то ей лучше пойти в продавщицы».

Чета Ле Бо остановилась у металлической скульптуры, навеянной ночным кошмаром Клер. Они еще так и не перемолвились ни единым словом. Какое бы безмолвное общение ни происходило между ними. Клер этого все равно бы не смогла понять. Когда Жан-Поль повернулся к ней, у нее перехватило дыхание. Когда он положил руки ей на плечи, выражение его лица было торжественным. Наклонившись, он поцеловал ее в обе щеки.

– Поразительно.

Клер, присвистнув, выдохнула. – Слава Богу.

– Терпеть не могу ошибаться, – взволнованно заговорила Анжи. – Действительно, просто ненавижу признавать свои возможные ошибки. Но лучше, что ты могла сделать, Клер, это приехать сюда и работать здесь. Бог мой, Клер, ты просто потрясаешь меня!

Клер обняла их обоих, не зная, рыдать ли ей от полноты чувств или же хохотать. В глубине души она знала, что скульптуры действительно хороши. Но мозг ее иссушался этими отвратительными, неотступными сомнениями. – Давайте выпьем вина, – сказала она.

Боб Миз поспешил в свою лавку, войдя в нее через заднюю дверь, чтобы не столкнуться с посетителями. А прежде чем взять телефонную трубку, закрыл наружную и внутреннюю двери. С пересохшим ртом он стал набирать нужный номер. У него всегда пересыхало во рту, когда ему при свете дня приходилось заниматься тем, что обычно совершалось под покровом ночи.

– Я видел ее, – сказал он, как только на том конце провода взяли трубку.

– И что?

– Она на самом деле все время вспоминает своего старика. Это сразу видно. – Сделав паузу, Боб мысленно поблагодарил высшие силы за то, что он бьи еще слишком юн для посвящения в круг избранных, когда Джек Ким-болл выпал из окна. – Но не думаю, что она знает, чем он занимался – то есть, я хочу сказать, не чувствуется, чтобы это ее беспокоило. Но насчет статуи я был прав. Сегодня я рассмотрел ее как следует.

– Расскажи мне.

Боб пожалел, что до телефонного разговора не позволил себе глотнуть чего-нибудь прохладительного. – Она похожа на то, что я вам говорил. – Он сжал губы. Здесь, в собственной конторе, фотографиями жены и детей на заваленном бумагами столе и бьющим в нос запахом льняного масла, ему было трудно осознать, что он один из. них. Что ему нравилось быть одним из них.

– Церемониальная маска, одеяния» Голова животного на человеческом теле. – Он понизил голос до шепота, хотя по близости никого не было. – Это мог быть любой из нас – так, как она это видела. Не думаю, что она помнит точно – вернее, она не знает, что помнит.

– Какая-то часть ее помнит. – Голос был холоден и ровен. – Это может стать опасным. Будем за ней следить. Возможно, сделаем ей мягкое предупреждение.

Боб лишь отчасти почувствовал облегчение при слове «Мягкое». – Послушайте, я на самом деле не думаю, что она помнит. Нам нечего бояться. Иначе она бы уже рассказала шерифу. Но скорее похоже на то, что эта парочка слишком занята постельными делами, чтобы что-либо обсуждать.

– Очень красноречиво. – От холодного презрения, прозвучавшего в голосе, Боб вздрогнул. – Я непременно учту твое мнение.

– Не хочу, чтобы с ней что-нибудь произошло. Она друг.

– У тебя нет друзей, а только наше братство. – Это было не констатацией, а угрозой. – Если ею придется заняться, то так оно и будет. Помни о своей клятве.

– Я помню, – сказал Боб, когда там повесили трубку. – Я помню.

Сара Хьюитт прогуливалась по Главной улице, наслаждаясь теплым, душистым вечером. Мягкая погода была хорошим предлогом, чтобы облачиться в шорты и смотреть, как у этих старперов возле почты глаза на лоб полезли. Тонкие джинсовые шорты были такие тесные, что ей пришлось застегивать молнию, лежа на постели. Материя соблазнительно облегала ее задницу. Ее полные, тугие груди мягко покачивались под короткой майкой с надписью «Дикая тварь» во всю ширину.

Она чуть-чуть курнула наркотической травки и накрасила губы в возбуждающий темно-красный цвет. Прогуливалась она медленной, ленивой походкой, зная, что глаза всех были устремлены на ее покачивающийся зад. Больше всего на свете Сара любила привлекать внимание, и ей было абсолютно наплевать, вызывало ли оно одобрение или, наоборот, негодование.

Она привлекала к себе внимание уже начиная с шестого класса, когда позволила Баки Найту снять с нее в кустах рубашку на школьном пикнике. Так как Баки был на три года ее старше, то он заработал нахлобучку от этой старухи Глэдис Финч. Это жутко позабавило Сару, потому что именно она была инициатором этого маленького эксперимента.

Спустя три года она позволила папаше маленькой Мэриллу Уилсон кое-что побольше, чем просто поглазеть. Сара почти каждый субботний вечер сидела с маленькой Мэрилу за пятьдесят центов в час. Но когда похотливый Сэм Уилсон повез Сару домой, он дал ей еще двадцать, чтобы она помалкивала о том, что он щупал ее.

Она с удовольствием взяла деньги, но ей быстро надоели потные руки Сэма и его рыхлый живот. Поэтому она соблазнила одного из сыновей Хобейкера – черт ее побери, если она помнила, кого именно.

«Но это и не важно, – подумала она. – Все равно, все они теперь были женаты на толстозадых тетках, не спускающих с них глаз».

Она и сама начала подумывать о замужестве, хотя вовсе не о супружеской верности. Сама мысль о том, чтобы до конца дней своих быть привязанной в постели к одному мужчине, вызывала у нее отвращение. Но ей уже было за тридцать, в банке лежало менее трехсот долларов, и ей надоело жить в тесной комнатушке над заведением Клайда.

Ей нравилась идея о собственном доме и общем счете в банке. Если уж она решила связать себя замужеством, то пусть это будет с тем, кто мог бы удовлетворить ее чувственность и на кого она смогла бы без отвращения смотреть по утрам. Помимо того, ей хотелось, чтобы у этого человека имелись такие приятные вещи, как ценные бумаги и куча кредитных карточек.

Слегка улыбаясь, она остановилась около конторы шерифа. Там, внутри, находился человек, отвечающий всем ее требованиям.

Когда она вошла, Кэм взглянул на нее. Кивнув в знак приветствия, он продолжил разговор по телефону. Сильный аромат ее духов перебил запахи кофе и пыли. Он сознавал, что было бы неестественным, если бы у него не свело все внутри при взгляде на ее длинные голые ноги, когда она уселась на край его стола. Улыбнулась, медленно провела рукой по копне волос так, что их темные корни змейками сверкнули на белокуром фоне, и зажгла сигарету.

– Он зарегистрирован на имя Эрла Б. Стоуки, почтовый ящик двадцать два—одиннадцать, Эммитсборо. Так точно. Кольт сорок пятого калибра. Буду благодарен, сержант. – Повесив трубку, он взглянул на часы. Он уже опаздывал на ужин к Клер. – У тебя проблема, Сара?

– Как сказать. – Она наклонилась и подергала значок шерифа, приколотый к его рубашке. – Паркер обычно держал бутылочку в нижнем ящике. А как ты?

Он не стал спрашивать ее, откуда она знала, что Паркер держал в своем столе. – Нет.

– Ты в последнее время ведешь такой правильный образ жизни, так ведь, Кэм? – Острым и насмешливым взглядом она посмотрела ему прямо в глаза. – Ты выглядишь таким серьезным и официальным. – Ляжкой потерлась о его бедро. – Похоже, ты действительно занялся расследованием убийства Биффа.

– Это моя работа. – Он не поморщился, когда она выдохнула сигаретный дым прямо ему в лицо, а продолжал ждать, что за этим последует.

– Люди гадают, а вдруг ты что-нибудь в этом деле упустишь из виду. – Когда она наклонилась к пепельнице стряхнуть сигарету, груди ее заколыхались под майкой.

В глазах Кэма мелькнул проблеск гнева, но он быстро сдержал себя. – Люди могут гадать о чем им вздумается.

– Ну вот, теперь это похоже на прежнего Кэма. – Она улыбнулась ему, глядя на него из-под своих длинных ресниц, с наложенным на них толстым слоем туши. – Никто лучше меня не знает, как сильно ты ненавидел Биффа. – Взяв его руку, она прижала ее к своему бедру там, где кончалась ткань шорт, и можно было почувствовать ее упругую, гладкую и горячую кожу. – Помнишь? Мы ведь часто сиживали в темном лесу, и ты говорил мне, как ты его ненавидишь, как хочешь его смерти. Даже говорил, что готов сам его убить. Из ружья. Или ножом. Или голыми руками. – Она почувствовала, как возбуждается от этих слов. – Потом мы занимались любовью. И это было восхитительно.

Что-то внутри него шевельнулось. Старые воспоминания. Старые желания. Прежнее влечение. – Давно все это было. – Он хотел было убрать руку, но она положила сверху свою ладонь и прижала его руку к своему бедру.

– Ты всегда ненавидел его. На днях у Клайда ты хотел убить его. Я так завелась, когда смотрела на тебя. – Она уселась так, чтобы его рука как раз оказалась меж ее ног. – Как в прежние времена.

– Нет. – Исходивший от нее жар соблазнял, но на какое-то мгновение ее влагалище совершенно отчетливо представилось ему в виде медвежьего капкана с острыми зубьями, заглатывающими ничего не подозревающий пенис. Убирая руку, он посмотрел ей прямо в глаза. – Нет, это не так, Сара.

Взгляд ее стал жестким, но она продолжал» улыбаться усаживаясь ему на колени. – Но так, может быть, помнишь, Кэм, что мы вытворяли вместе? – Она положила руку туда, где был его пенис, и с торжеством ощутила, как тот запульсировал и напрягся.

Он схватил ее за запястье. – Не старайся зря, Сара. Она вытянула губы. – Ты ведь хочешь меня. Мерзавец. Вставая, он взял ее за плечи, вынудив ее подняться и чуть отойти. – я уже десть лет, как думаю головой, а не другим местом. – Но из-за того, что он все помнил, из-за того, что когда-то думал, что влюблен в нее, он быстрым, нетерпеливым движением встряхнул ее. – Почему, черт побери, ты ведешь себя так? С твоей внешностью, с твоей головой. Ты думаешь, я не знаю, чем ты там занимаешься наверху, у Клайда? Двадцать баксов за то, чтобы какой-то потный чужой муж попрыгал на твоей постели? Это не то, что тебе нужно, Сара.

– Не смей говорить мне, что мне нужно. – Впервые за многие годы она почувствовала приступ стыда. И возненавидела его за это. – Ты нисколько не лучше меня, и никогда не был. Думаешь, если ты бесплатно трахаешь Клер Кимболл, то стал птицей высокого полета?

– Оставь ее в покое.

Это только подлило масла в огонь. Ярость бушевала в ней, и никакая, даже самая тщательная косметика, уже не помогала, в одно мгновение она стала той, кем и была – стареющей провинциальной шлюхой.

– Эта богатая сука Кимболл с ее пижонской машиной и шикарным домом. Занятно, что из-за ее денег все забыли, что ее папашка был алкоголик и вор. Стоило ей только вернуться в город, как все женщины помчались к ней с пирогами и вареньем.

– А их мужья к тебе.

– Верно. – Она зло и горько улыбнулась. – А когда Клер Кимбол вернется в Нью-Йорк и оставит тебя с носом, они-то по-прежнему будут приходить ко мне. Мы с тобой одинаковы, и так было всегда. Ты все тот же Кэмерон Рафферти, неудачник, и точно так же застрял в этом вонючем городе, как и я.

– Есть разница, Сара. Я сюда вернулся, потому что хотел этого, а не из-за того, что мне больше некуда было податься.

Она резкими движениями поочередно сбросила его руки со своих плеч. Ей хотелось немедленно отплатить ему, заставить страдать. Неважно, за что. – А этот значок шерифа может оказаться очень кстати теперь, когда даже твоя мать думает, а не ты ли забил Биффа до смерти. – Она увидела, как глаза его загорелись гневом, и заликовала. – Очень скоро люди вспомнят про твой буйный нрав и дикие выходки. – Сузив глаза, она снова улыбнулась. – Кое-кто хотел бы, чтобы люди это вспомнили. Кэм, ты думаешь, что знаешь этот городок и всех его почтенных, достойных граждан. Но есть кое-что, чего ты не знаешь. Чего даже не можешь себе представить. Может, тебе стоит задуматься, а почему это Паркер вдруг собрался и смылся, не забрав даже пенсии. Почему он решился оторвать от стула свою жирную, ленивую задницу? – О чем, черт побери, ты говоришь? Она выболтала слишком много. Нельзя, чтобы самолюбие или гнев подтолкнули ее выболтать еще больше. Поэтому она двинулась к двери, взялась за ручку и обернулась. – Нам могло бы быть хорошо вдвоем, тебе и мне. – Она бросила на него прощальный взгляд, надеясь, что теперь с ее помощью он уж точно окажется на дороге, ведущей в ад. – Ты пожалеешь об этом.

Когда за ней закрылась дверь, Кэм начал усиленно тереть лицо руками. Он подумал, что уже жалеет об этом. О том, что не ушел из конторы десятью минутами раньше, чтобы вообще не сталкиваться с ней. О том, что вел себя во время этой встречи не самым лучшим образом. Жалел о том, что слишком отчетливо вспомнил все те ночи с ней в лесу с их запахами сосны, земли и секса.

Она с необычайной ясностью напомнила ему о том, каким он был в семнадцать лет. Каким вполне мог бы остаться, если бы не научился сдерживать свои самые дурные побуждения, – и каким чуть было не стал снова после гибели напарника, когда бутылка показалась самой лучшей и легкой отдушиной.

Неосознанно он поднял руку и дотронулся до значка, приколотого к его рубашке. Это был совсем небольшой предмет, какой, как выразилась однажды Клер, можно было купить в любой мелочной лавке. Но предмет что-то значил для него, значил нечто такое, чего он был не в состоянии объяснить даже самому себе.

С этим значком он ощущал себя частью этого городка, неотъемлемой его частью, чего не было после смерти отца. «Сара ошибается, – подумал он. – Он знал людей, живущих здесь. Он понимал их».

Но, черт побери, что она имела в виду, когда обмолвилась о Паркере? Почувствовав внезапную усталость, он стал растирать затылок. Пожалуй, не помешает позвонить во Флориду. Еще раз взглянув на часы, он взял ключи. Он позвонит утром – просто ради любопытства. «Он слишком устал, – рассуждал Кэм по дороге к Клер, – чтобы изображать сейчас светские манеры и общаться с незнакомыми людьми. Он просто заедет, извинится и оставит ее в компании ее друзей».

Слова Сары, жесткие и грубые, как наждак, не выходили у него из головы. Да, он действительно застрял здесь. Даже если и по собственному выбору, это не меняло сути дела. Он бы никогда больше не смог работать в городе, где всякий раз, когда он пристегивал бы свой револьвер или заворачивал на темную улицу, за ним неотступно бы двигался призрак его погибшего напарника. Клер непременно вернется в Нью-Йорк. Через неделю, через месяц, полгода. Он не сможет поехать туда за ней. Он вспомнил, какую ощутил пустоту, когда стоял на кладбище и смотрел, как она уходит.

Страх этой пустоты пронизал его до самых костей. Кэм припарковался позади «Ягуара», затем, подойдя к машине Клер, вытащил оставленные там ключи и прошел через гараж к двери, ведущей в дом. Там вовсю гремела музыка – джаз – страстный, быстрый, изысканный. Он увидел ее стоящей у стойки и разрывающей пакет с чипсами. Босоногую, с волосами, подвязанными шнурком. В ушах покачивались длинные аметистовые серьги, майка под мышкой была порвана.

Он ощутил, как отчаянно влюбился в нее. Она повернулась, увидела его и улыбнулась, вываливая чипсы в надтреснутую голубую миску.

– Привет. Я боялась, что ты уже не…

Он оборвал ее, резко притянув к себе и впиваясь в ее рот. Ее руки потянулись к его плечам, а тело откликнулось на волны, исходившие от него. Чувствуя, как он в этом нуждается, она тесней прижалась к нему, давая возможность утолить терзавший его внутренний голод.

Облегчение наступило. Простое. Удивительное. Оно буквально омыло его всего. Сам даже не осознавая этого, он стал целовать ее мягко и нежно. Ее руки соскользнули с его плеч и задержались на поясе.

– Кэм. – Она не поверила, что слово прозвучало так отчетливо в этом сладком воздухе.

– Тссс. – Он куснул ее губы, затем коснулся языком ее языка. Почувствовал слабый привкус вина, смешавшийся с тем глубоким, насыщенным ароматом, принадлежавшим, как открылось Кэму, только ей.

– Клер, Жан-Полю никак не удается разжечь угли. Наверное, надо… ax…– Анжи осеклась, продолжая держать дверь открытой. – Простите, – произнесла она, когда Кэм и Клер чуть отодвинулись друг от друга.

– О, да. – Клер неуверенно провела рукой по волосам. – Кэм, это… Анжи. – Отпустив дверь, так что та с силой захлопнулась, Анжи протянула руку. – Анжи Ле Бо. Рада познакомиться.

– Кэмерон Рафферти. – Кэм продолжал одной рукой обнимать Клер за плечи, понимая, что делает это с видом собственника.

– Шериф, ну да. – Улыбнувшись, Анжи бросила на него оценивающий взгляд, изучая его от кончиков потрепанных высоких кроссовок до темных взлохмаченных волос. – Клер нам о вас говорила. – Анжи многозначительно взглянула на Клер. – Но, очевидно, кое-что она забыла упомянуть.

– Там есть вино, – быстро сказала Клер. – Или пиво, если хочешь.

– Все равно. – Теперь Кэм сам стал оценивать гостью. Анжи Ле Бо, отметил он, была в духе джаза, звучащего по радио, такая же быстрая и энергичная. К тому же очень любопытная. – Вы с Клер вместе учились в колледже, так ведь?

– Верно. А теперь я ее агент. Что вы думаете о ее работах?

– Выпей еще вина, Анжи. – Клер почти насильно сунула ей в руку бокал вина.

– Это личный или профессиональный вопрос?

– Простите, не поняла?

– Я просто хотел бы знать, вы задали вопрос как ее друг или как ее агент. – Взяв бокал из рук Клер, он наблюдал за Анжи. – Потому что, если это вопрос ее агента, я должен быть поосторожнее. Так как я собираюсь купить ту скульптуру – «Костер», которая стоит у нее в гараже. – Он бросил взгляд на Клер. – Ты опять оставила ключи в машине, – сказал он и, вытащив их из кармана, бросил ей.

Потягивая вино, Анжи улыбнулась. – Мы обсудим это. А пока, скажите-ка, вы умеете разжигать угли?

ГЛАВА 14

Джейн Стоуки было все равно, что станется с фермой. Она покончила с ней. Она покончила и с Эммитсборо.

Двое ее мужей лежали на кладбище, оба отнятые у нее внезапно. Первого она любила безоглядно, со всей полнотой счастья. Бывали моменты, даже после столь долгих лет, когда она вспоминала о нем, тоскуя – направляясь ли в поле, где он пахал, поле, где он умер, или же поднимаясь по лестнице к их когда-то общему ложу.

Она вспоминала его молодым, полным жизни и красивым. Было время, когда красота занимала большое место в ее жизни, когда такие вещи, как цветы в саду или нарядное платье были полны значения и приносили радость.

Но Майка не было уже больше двадцати лет, а она стала старухой в пятьдесят лет.

Она не любила Биффа, здесь не было того чувства, когда колотится сердце и кружится голова. Но она нуждалась в нем. Она зависела от него. Боялась его. Потеря его была подобна ампутации. Больше некому было говорить ей, что делать, когда и как. Больше не для кого было готовить, убирать, не было по ночам теплого тела, дышащего рядом с ней.

В восемнадцать лет она оставила родительский дом и перешла в дом мужа, полная мечтаний, дурманящей любви и радужных надежд. Майк заботился о ней, расплачивался по счетам, принимал решения, беспокоился о делах. Она хозяйничала в доме, занималась садом и родила ребенка.

Этому ее учили. Это она знала.

Спустя шесть коротких месяцев после его смерти она отдала себя, свою ферму, свой дом Биффу. Еще до того он уже начал брать на себя решение больших и мелких проблем. Ей не пришлось ломать себе голову над банковскими счетами и бюджетом. Если, в отличие от ее жизни с Майком, здесь не было таких денег и такого покоя, то по крайней мере она снова была женой. Возможно Бифф не был добрым, но он находился рядом.

Теперь же, впервые в своей жизни, она осталась совершенно одна.

Одиночество давило, дом был такой огромный и пустой. Она чуть было не попросила Кэма пожить у нее, просто чтобы ощущать привычное мужское присутствие в доме. Но это было бы предательством по отношению к Биффу, который так долго управлял ее жизнью, что его смерть не повлияла бы на ее верность.

Кроме того, на каком-то этапе она потеряла своего сына, так же безвозвратно, как потеряла его отца. Ей было фудно определить, когда именно это случилось, да она давно и перестала пытаться это сделать. Он перестал быть ее сыном и превратился в беспокойного, непокорного, дерзкого чужака.

Из-за него она почувствовала себя виноватой, жалко виноватой, так быстро после смерти Майка выйдя замуж за Биффа. Он не сказал ни слова, ни одного слова, но то, как он осуждающе посмотрел на нее своими темными глазами, и нанесло тот вред.

Она остановилась, не дойдя до надворных построек, и опустила на землю коробки, которые несла. Ярко сияло солнце, блестела зеленая трава, которую скосят и уложат в брикеты уже посторонние люди. Маленький теленок бежал за своей мамашей, прося молока, но Джейн не замечала этого. В ее сознании фермы уже не было, как не было и связанных с нею надежд.

Когда-то она любила ее, как любила когда-то своего сына. Но эти чувства к земле и своему ребенку казались теперь столь далекими, как будто принадлежали другой женщине. Она знала, что Бифф жестко обходился с фермой, точно так же, как он жестко обходился с мальчиком и с ней самой.

«Им это было полезно», – напомнила она себе, снова поднимая картонные коробки. Майк ведь их избаловал. Она почувствовала, что ее глаза увлажнились, как это часто с ней случалось в эти дни, но она даже не дала себе труда смахнуть слезы. Некому было это видеть. Некому было беспокоиться.

Через несколько недель она сможет взять деньги, полученные от продажи фермы и уехать в штат Теннесси поближе к своей сестре. Она купит маленький домик. «И что будет там делать? – подумала она, оперевшись о стену сарая и зарыдав. – Боже милостивый, что она будет делать?»

Каждый день ее жизни был полон тяжелого и долгого труда, но она никогда не работала по найму. Она не разбиралась в таких вещах, как условный депозитный счет и доходы на капитал. Ее поражали и пугали люди, которых она иногда видела в передачах Опры или Донахью, говорящие о том, как они открывают самих себя, начинают новую жизнь, учатся справляться с горем.

Она не хотела быть свободной или умелой. Больше всего на свете она не хотела оставаться одной.

Когда рыдания прекратились, она вытерла лицо фартуком. Дни, наступившие после смерти Биффа, она заполняла нужными и ненужными хлопотами. Она уже подоила и покормила утром скот, собрала и вымыла яйца. Вычистила свой и без того чистый дом. Еще было далеко до полудня и впереди тянулся бесконечный день, а за ним еще одна бесконечная ночь.

Она решила начать с сараев. Большую часть инструментов и машин с фермы продадут на аукционе, но она хотела сначала разобраться в сараях, осмотреть и отобрать вещи, которые выгоднее будет продать напрямую. Ее пугала мысль остаться без достаточных денег, оказаться не только одинокой, но бедной и одинокой.

Бифф не застраховал свою жизнь. С какой стати тратить порядочные деньги на страховые премии? Она похоронила его в кредит. Умирай сейчас, плати позже. Пора было оплачивать взнос по закладной на ферму, а также кредит за сенокосилку, которую Бифф купил два года тому назад. Затем надо было платить за корма, за услуги по сбыту продукции, за трактор и за «кадиллак» Биффа. Этан Майерс из банка сказал, что они продлят ей срок оплаты до того времени, пока она не приведет свои дела в порядок, но мысль о долгах не давала ей уснуть по ночам.

Она не могла перенести сам позор – оказаться должником. Раньше она оправдывала весь этот взятый кредит тем, что должником был Бифф, это Бифф платил или был должен. Теперь же не было того, кто бы стоял между ней и реальностью жизни в долг.

Она не могла достаточно быстро продать ферму.

Она вынула ключи из кармана фартука. Бифф никогда не позволял ей входить в этот сарай. Она ни разу не задала ему вопроса об этом. Никогда не осмеливалась. Даже вставляя ключ в солидный висячий замок, она ощутила укол страха, как будто он мог вдруг появиться за ее спиной, крича и отталкивая ее. На ее верхней губе появилась маленькая струйка пота, когда замок поддался.

Закукарекал старый петух и она вздрогнула от неожиданности. Воздух внутри был слишком затхлым и слишком сладким. Как будто какое-то существо заползло внутрь и умерло там. Дыша раскрытым ртом, Джейн положила замок и ключи в карман фартука и подперла дверь камнем.

Внезапно ее охватил беспричинный страх оказаться запертой в сарае. Ей представилось, как она бьется в дверь, умоляет выпустить и кричит. А сквозь щели доносится смех Биффа, запирающего дверь на замок.

Входя внутрь, она холодными ладонями потерла холодные предплечья.

Помещение было небольшое – десять на двенадцать и без окна – но даже яркому солнечному свету было не под силу проникнуть в углы сарая. Ей не пришло в голову захватить фонарь, она была уверена, что найдет его внутри. Как же иначе мог Бифф что-либо видеть здесь? Он ведь проводил здесь целые часы, часто и по ночам.

Что он тут делал? Она задавала теперь этот вопрос, чего не позволяла себе делать, когда он был жив и мог бы, вероятно, угадать ее мысли.

Мурашки побежали у нее по коже, едва она вошла внутрь. В тусклом свете она различила узкую складную кровать, на ней голый матрас с пятнами. На металлических полках, где по ее предположению, должны были находиться инструменты, лежали кипы журналов, которые он хранил. «Ей придется их сжечь», – подумала Джейн, и кровь прилила к ее щекам. Она бы не вынесла, если бы агент по продаже недвижимости или аукционист, наткнувшись на них, стали бы хихикать.

Она не заметила никакого фонаря, но увидела свечи. Свечи из черного воска. Ей было уже тревожно, когда она зажигала их, но их тусклый, таинственный свет подействовал еще хуже. При этом свете она начала стаскивать журналы с полок и класть их в коробку, отворачивая взгляд от дразнящих обложек. Ее пальцы наткнулись на ткань. Удивленная, она потянула ее и обнаружила длинный балахон с капюшоном. Одеяние пахло кровью и дымом, и она поспешно бросила его в коробку.

Она не задумывалась, что это такое, не позволяла себе задуматься. Но ее сердце забилось слишком учащенно. «Сожги это, – говорила она себе. – Сожги это все». Слова снова и снова повторялись в ее мозгу, как заклинание, когда она через плечо посмотрела на дверь. У нее пересохло во рту, руки дрожали.

И тут она увидела фотографии. На одной была молодая девушка, почти ребенок, лежащая на раскладушке. Нагая, со связанными руками и ногами. Широко открытые глаза с бессмысленным выражением. Были еще фотографии – та же самая девушка с раздвинутыми ногами, коленями, согнутыми так, что были видны гениталии.

Другая девушка – чуть постарше, с очень светлыми волосами, прислоненная к стене, как кукла, и свеча – Боже милостивый, из бледного треугольника волос бесстыже торчала свеча.

Было еще много снимков, десятки их. Но она не могла больше смотреть. Ее грудь вздымалась, когда она мяла и рвала их, когда в отчаянии ползала на четвереньках, чтобы подобрать каждый клочок. Ее рука наткнулась на длинную сережку из бусинок. Джейн бросила ее в коробку.

Задыхаясь, она задула свечи и швырнула их туда же. Резкими, торопливыми движениями она вытащила коробку наружу. От яркого солнца она сощурилась, осматривая двор и дорогу диким взглядом.

А что, если кто-нибудь появится? Ей надо было спешить, немедленно все сжечь. Она не задумывалась над тем, что делает. Она не задавалась вопросом, что именно она уничтожает. Ощущая резкую боль в груди, она побежала к амбару за канистрой бензином. Воздух с хрипом вырывался из легких, когда она плеснула горючее на коробку со всем ее содержимым. От бега шпильки вылетели у нее из волос, и они болтались длинными спутанными прядями, делая ее похожей на ведьму, что напускает свои тайные чары.

Дважды она пыталась зажечь спичку и поднести ее к фитилю свечи. Дважды пламя вспыхивало и гасло.

Она громко зарыдала, когда фитиль, наконец, зашипел и загорелся. Когда она поднесла свечу к пропитанной бензином коробке, ее руки так дрожали, что чуть было опять не погасили огонь. Затем она отступила назад.

Картон и бумага со свистящим звуком загорелись, взметая вверх огонь и исторгая запахи. Внутри коробки в пламени съеживались фотографии, и огонь пожирал лицо Карли Джеймисон.

Джейн закрыла лицо руками и зарыдала.

– Я говорила вам, что это тихий городок, – Клер удовлетворенно улыбалась, прогуливаясь по главной улице между Анжи и Жан-Полем.

– Мне кажется, что слово «город» явное преувеличение. – Анжи посмотрела на собаку, радостно бегущую без поводка по противоположной стороне улицы. Пес поднял лапу и привычно справил нужду под дубом. – Скорее, это– деревня.

– Как только ты попробуешь гамбургер в заведении «У Марты», эта ухмылка сойдет с твоего лица.

– Этого-то я и боюсь. голубое полотнище, повешенное высоко над улицей.

– Мы готовимся к субботнему параду в честь Дня памяти павших.

– Парад. – Его лицо засияло. – С марширующими оркестрами и хорошенькими девушками, жонглирующими жезлами.

– Будет это и многое другое. Это самое большое событие в городе. – Она кивком указала на дом, мимо которого они проходили, где женщина, стоя на корточках, старательно красила крыльцо. – Все наряжаются и вытаскивают свои складные стулья. На площади установят трибуну для мэра, членов городского совета и других важных лиц. К нам приедут школьные оркестры со всего графства, местная королева красоты этого года, лошади, Маленький Легион.

– Вот это да, – сказала Анжи и получила толчок в бок.

– Пожарные начищают свои грузовики или пожарные машины, или как там это у них называется. Будут воздушные шары и благотворительные базары. И…– добавила она, глядя на Жан-Поля, девушки-жонглерки с жезлами.

– Жонглерки, – повторил он со вздохом. В таких маленьких белых сапожках с кисточками.

– Именно так.

– Жан-Поль, мы собирались в четверг уезжать. Он улыбнулся жене. – Еще день—другой ничего не изменит. Во всяком случае, я хочу, чтобы законченную работу Клер отправили в галерею. Я хочу сам проследить за тем, как ее будут упаковывать.

– Тебе хочется полюбоваться маленькими белыми сапожками, – пробормотала Анжи.

Он поцеловал ее в кончик носа. – И это тоже. Прежде чем пересечь улицу, они остановились, пережидая небольшой поток машин. Опустив взгляд, Анжи увидела на бампере пикапа наклейку:

БОГ, ОРУЖИЕ И МУЖЕСТВО СДЕЛАЛИ АМЕРИКУ ТАКОЙ, КАКОЙ ОНА ЕСТЬ СЕГОДНЯ.

«Боже, подумала она, закрывая глаза. – Что она здесь делала?» Когда они переходили улицу, Анжи вполуха слушала, как Клер рассказывала Жан-Полю о прошлых парадах. Под большим нажимом Анжи готова была бы признать, что в этом городке было определенное обаяние. При условии, что ты любишь сельскую жизнь.

Она же совершенно определенно не хотела бы здесь жить, и даже не знала наверняка, сколько она сможет здесь вытерпеть, пока этот спокойный и медленный темп жизни не сведет ее с ума, но что до Жан-Поля, то он явно наслаждался всем этим.

«Конечно, он не замечал людских взоров», – подумала

Анжи. Хотя их было очень много. Она сомневалась, что люди восторгались ее одеждой или прической. Но они, наверняка, заметили цвет ее кожи. На ее лице играла потаенная и – тут она не смогла сдержать себя – высокомерная улыбка, когда она вслед за Клер вошла в заведение «У Марты».

Из музыкального аппарата звучала музыка. На взгляд Анжи это всегда походило на песни подвыпившего ковбоя. Но запахи были столь же соблазнительны, как в любой еврейской деликатесной лавке в Нью-Йорке. Жареный лук, тосты, толстые маринованные огурцы и какой-нибудь суп с приправами. «Насколько невкусным это могло оказаться здесь?» – подумала Анжи, когда Клер, проскользнув в кабинку, подозвала официантку.

– Закажем шерри-коку, – решила Клер. – Здесь это еде подают. – Она передала друзьям меню в пластиковых обложках.—Только, пожалуйста, не заказывайте сегодняшних пирожных.

Анжи раскрыла меню. – Я и не собираюсь. – Она пробежала названия блюд, постукивая по меню длинным пальцем со светло-вишневым лаком. – А почему бы нам не предоставить выбор тебе?

– Тогда всем по гамбургеру.

Элис встал у стола с блокнотом в руке и изо всех сил старалась не разглядывать двоих посетителей, сидевших напротив Клер. Они казались в закусочной совершенно неуместными, как экзотические птицы, этот мужчина с его длинными, вьющимися волосами и в рубашке с широкими рукавами, и эта женщина с ее кожей кофейного цвета и светлыми глазами.

– Вы зашли пообедать? – спросила она.

– Именно так. Элис, это мои друзья. Ле Бо. Анжи и Жань-Поль.

– Рада познакомиться, – сказала Элис. Мужчина улыбнулся, и она почувствовала себя более раскованной. – Вы приехали погостить из Нью-Йорка?

– На несколько дней. – Жань-Поль наблюдал, как она переводила глаза с него на его жену и обратно. – Сегодня Клер показывала нам город.

– Я думаю, здесь не на что особенно смотреть.

– Я пытаюсь уговорить их остаться на субботний парад. – Клер вынула сигарету и поставила перед собой пепельницу.

– Да, это довольно интересный парад. Не такой, конечно, как устраивает Мейси в День Благодарения, но довольно интересный.

– Элис сама была участницей, – объяснила им Клер, и официантка зарделась.

– Это было сто лет назад. Вы уже готовы сделать заказ или вам еще нужно время?

– Более, чем готовы. – Клер сделала заказ на всех, и затем смотрела, как Элис поспешно уходила. – Посмотрите, как она движется. Мне действительно хочется уловить это движение, его ловкость. В глине, пожалуй.

– Удивляюсь, что ты не уговорила позировать твоего шерифа. – Жань-Поль вынул одну из своих тонких черных сигарет.

– Я как раз занимаюсь этим.

– Мне он понравился.

Она улыбнулась и тронула его за рукав. – Я знаю. Я рада.

– Он оказался не таким, как я ожидала. – Анжи решила, что если те двое мужчин в соседней кабинке станут глазеть на нее, она уставится на них в упор.—Мне представлялся этакий деревенщина с толстым животом, в темных очках и с важной осанкой.

– Послушай-ка, парень, – изобразила Клер протяжный леггорнский выговор. – Это очень похоже на прежнего шерифа. Кэм же совершенно другой. Я думаю, может быть… Она замолчала, заметив, что Анжи как-будто не слушала ее. Проследив за взглядом подруги, она приметила в соседней кабинке двух местных мужчин, они смотрели в упор, и в глазах была агрессивность, неприятно поразившая Клер. Надеясь успокоить Анжи, она прикрыла ее руку своей. – У нас здесь редко бывают люди из больших городов.

Анжи расслабилась, улыбнулась и сжала руку Клер. – Я это заметила. Я надеялась, что ты мне скажешь, что у вас здесь также редки и люди в балахонах Ку-клукс-клана.

– В этой части графства такое не случается.

– Верно. – Анжи стала постукивать пальцами по столу.

– В Эмиттсборо мало что случается. Но мы не такие уж отсталые. Собственно говоря, на прошлой неделе у нас произошло убийство.

– Только одно? – Жан-Поль, почувствовал, как его жене стало не по себе, положил под столом свою руку ей на ногу.

– Только одно, – согласилась Клер. – И единственное в Эммитсборо за то время, что я помню. Это было на самом деле довольно жутко. Отчим Кэма был избит до смерти и выброшен на дорогу за городом.

– Прости, – Анжи забыла о враждебных глазах. – Кэму должно быть трудно.

Нервничая, Клэр потушила сигарету быстрыми короткими движениями. – Действительно трудно, хотя их отношения никак нельзя было назвать хорошими.

– Он кого-нибудь подозревает? – спросил Жан-Поль.

– Я не знаю. Сомневаюсь. – Клер посмотрела в окно на медленно едущий автомобиль и неспешно идущих людей; – Трудно поверить, что это мог быть кто-либо из местных. – Затем она махнула головой и выразила мысль по-другому. – Никто не хочет верить, что. это мог быть кто-либо из местных.

Они вернулись домой после трех часов дня. Жань-Поль, пробежав по антикварным лавкам, приобрел целых три рамы красного дерева. Анжи к своему удивлению наткнулась на чудесную серебряную заколку в стиле Арт Деко и заплатила за нее лишь малую долю того, что стоила бы эта заколка на Мэнхэттене.

На углу улицы с хрипом и грохотом остановился школьный автобус, битком набитый детьми, и двери раскрылись. Школьники бросились к своим велосипедам, книжкам комиксов, бейсбольным перчаткам.

– Это Эрни. – Клер заметила его, стоявшего у края дороги, ведшей к ее домику. – Модель для руки, – объяснила она.

– Он кажется ждет тебя, – прокомментировал Жан-Поль.

– Он иногда бывает здесь. Он одинок. – Она улыбнулась и помахала ему рукой. – Думаю, он не очень ладит с родителями. Они даже не взяли себе за труд придти взглянуть на скульптуру.

Он наблюдал за ней, раздраженный тем, что она не одна. Он знал, что шериф занят разбирательством на ферме Доппера, где были зарезаны два молоденьких теленка. Эрни знал это, потому что сам зарезал их в надежде, что это приблизит его посвящение в таинство культа.

– Привет, Эрни. Ты сегодня не работаешь?

– У меня есть пара свободных минут.

– Отлично, а то я тебя не видела последние несколько дней.

– Был занят.

– Знаешь, я хотела бы показать тебе готовую скульптуру. Это мои друзья, мистер и миссис Ле Бо. Он буркнул что-то в ответ на их приветствие, но пожал руку Жан-Поля, когда тот ее протянул.

– Пойдем в гараж. Я хочу узнать твое мнение. – Клер пошла вперед.—Ты ведь не видел ее после того, как она была закончено и обоженна,—продолжала она. – Глина оказалась самым подходящим материалом, немного грубее и примитивнее, чем дерево. А так как мистер Ле Бо собирается вскоре отправить ее в Нью-Йорк, то это, возможно, твой единственный шанс. – Она жестом указала на скульптуру, а затем засунула большие пальцы в карманы.

– Итак, что ты думаешь?

Рассматривая скульптуру, Эрни почувствовал себя как-то странно, как бы потерявшим опору. Безотчетно он вытянул левую ладонь и прикрыл ею свою правую руку. Каким-то образом она завладела частью его самого, не только его рукой, ладонью и пальцами. Он не мог объяснить это, не находил нужных слов. А если бы нашел, то наверняка бы выбрал слово «суть», так как казалось, что она как будто украла саму его суть и создала ее заново в образе бросающей вызов, отделенной от остального тела, руки и кулака.

– Пожалуй, окей.

Клер рассмеялась и положила руку ему на плечо. – Ну и отлично. Я очень ценю твою помощь.

– Да неважно все это.

– Для нас это было очень важно, – поправил Жан-Поль. – Без тебя Клер не смогла бы это сделать. Если бы она не вылепила этого, мы не смогли бы выставить скульптуру в галерее на зависть другим галерейщикам. – Он усмехнулся юноше. – Так что, видишь, мы все у тебя в долгу.

Эрни только пожал плечами, отчего брелок закачался у него на шее. Жань-Поль взглянул на него. Сначала это его удивило, затем позабавило. «Подростки, – подумал он, – любят играть в то, чего не в состоянии понять». Он снова взглянул на Эрни, и улыбка сошла с его лица. Перед ним стоял подросток, да, еще мальчик, но у Жан-Поля возникло неприятное чувство, что этот мальчик мог слишком хорошо все понимать.

– Жан-Поль? – Анжи шагнула вперед, положив руку ему на плечо. – С тобой все в порядке?

– Да. – Он легко притянул жену к себе. – Я задумался. Интересный брелок, – сказал он Эрни.

– Мне он нравится.

– Должно быть, мы тебя задерживаем, – голос Жан-Поля оставался мягким, но он продолжал обнимать жену за плечо, как бы ограждая ее от чего-то.

– Да, – Эрни закусил губу. – У меня масса дел. – Легким намеренным движением он коснулся пальцами пентаграммы, сжал кулак и оттопырил указательный палец и мизинец, изображая знак козла. – Увидимся.

– Не зови его больше, – сказал Жань-Поль, глядя на уходящего Эрни.

Клер непонимающе подняла брови. – Что такое?

– Не приглашай его позировать. У него дурные глаза.

– Ну уж, действительно…

– Сделай мне такое одолжение. – Снова улыбаясь, он поцеловал Клер в щеку. – Говорят, моя бабушка была ясновидящей.

– Я бы сказала, что ты перегрелся на солнце, – решила Клер. – И тебе нужно выпить.

– Я бы не отказался. – Он долгим взглядом смотрел через плечо, идя на кухню вслед за Анжи и Клер. – У тебя найдутся вкусные булочки?

– Как всегда. – Она жестом указала ему на холодильник, направляясь к буфету за пачкой чипсов.

– Боже, только послушайте, как жужжат эти мухи. Как будто слетелись на съезд. – Удивленная, она подошла к сетчатой двери и выглянула наружу. Бутерброд, съеденный ею с таким аппетитом, готов был выскочить из ее желудка.

– Боже, о, Боже.

– Клер? – В один прыжок Анжи оказалась рядом с ней.

– Дорогая, что такое? – Затем она увидела это сама. Закрыв рот рукой, она отвернулась. – Жань-Поль.

Но он уже отталкивал их в сторону. На крыльце за сетчатой дверью кто-то швырнул дохлую кошку, молодую черную кошку.

Темная кровь вылилась и образовала лужу там, где должна была быть кошачья голова. Черные мухи пили из лужи и громко жужжали.

Он крепко выругался по-французски, прежде чем повернул побелевшее лицо к женщинам.

– Идите в другую комнату. Я займусь этим.

– Это ужасно. – Обхватив себя руками, Клер прислонилась к двери. – Столько крови. И ужасающе свежей, к тому же, – вспомнила она, и в горле у нее перехватило. – Должно быть, бродячая собака загрызла ее и притащила сюда

Жан-Поль вспомнил брелок на шее у Эрни и засомневался. – Это мог сделать тот паренек.

– Паренек? – Клер вся напряглась, передавая Жан-Полю мешок для мусора. – Эрни? Не говори глупостей. Это собака.

– Он носит пентаграмму. Символ сатанизма.

– Сатанизма? – Задрожав, Клер снова отвернулась. – Давайте не будем слишком далеко заходить.

– Сатанизм? – Анжи достала из холодильника вино. Она решила, что оно всем пойдет на пользу.

– Об этом читаешь время от времени. Либо слышишь, что в Центральном парке происходят обряды.

– Перестань. – Клер потянулась за сигаретой. – Возможно, у мальчишки и был какой-то оккультный знак на шее и его покоробило, что Жан-Поль это увидел. Бог мой, у моего отца был значок борца за мир, но он от этого не сделался коммунистом. – Она затянулась сигаретой и быстро выпустила дым. – Многие люди увлекаются оккультизмом, особенно подростки. Это своего рода вызов обществу.

– Это может быть опасным, – настаивал Жан-Поль.

– Этот парень не обезглавливал бродячую кошку и не подбрасывал ее на мое крыльцо. Я согласна, что это ужасно, но ты смотришь слишком много фильмов.

– Возможно. – Не было смысла продолжать расстраивать ее или Анжи, и он должен был напрячься, чтобы сделать то неприятное, что ему предостояло. – Но, дорогая, сделай мне одолжение и будь с ним поосторожней. Моя бабушка говорила, что надо остерегаться тех, кто выбрал тропу левой руки. Возьмите вино, – сказал он им, глубоко вздохнув. – Пройдите в другую комнату, пока я займусь здесь этим.

«Тропа левой руки», – подумала Клер и вспомнила о книге, найденной ею в кабинете отца над лестницей.

ГЛАВА 15

Что же, черт побери, происходило? Кэм уселся на складном стуле, поставив рядом литровую бутылку холодного пепси. Вернувшись с фермы Доппера, он разделся, принял душ и теперь, в одних джинсах наблюдал за закатом и размышлял.

Были жестоко зарезаны два молоденьких теленка.

Обезглавлены. Кастрированы. Ветеринар, осмотрев вместе с ним туши, сказал, что были вырезаны некоторые внутренние органы. И пропали.

Отвратительно. Кэм глотнул Пепси, чтобы вытравить неприятный вкус во рту. Тот, кто это сделал, хотел вызвать шок и отвращение – и это ему удалось. Даже лицо Мэтта Доппера покрылось нездоровой бледностью, несмотря на охвативший его гнев. Телятам было только два месяца, и они бы выросли в здоровенных быков.

«Потом бы их зарезали,—подумал Кэм,—но не истерзали». А Мэтт обвинял его, хотя бы отчасти. Если бы собаки не были посажены на цепь, никто бы не осмелился зайти в его владения, никто бы не пробрался к скоту, никто бы не зарезал его телят.

Кэм откинулся назад, наблюдая, как спускаются сумерки, ощущая обнаженной кожей легкий холодок. Вокруг был покой так завораживающий его, та особая чудесная тишина, когда жемчужный свет начинает тускнеть. В этой тишине, подобно молитве, прозвучал несущий надежду крик козодоя.

Что происходило с его городом, городом, который, как ему думалось, он так хорошо знал?

Разворошили могилу ребенка, жестоко убили мужчину, растерзали телят.

Все это произошло в течение нескольких недель в городке, где страсти разгорались лишь о том, пригласить ли на субботу в Легион рок-группу или ансамбль кантри.

Где находилось связующее звено? Должно ли оно вообще быть?

Кэм не был настолько наивен, чтобы полагать, что насилие и все беды, захватывающие большой город, не могли бы распространиться на весь штат и проникнуть в их городок. Эммитсборо не был каким-нибудь приграничным Бригдауном на Диком Западе, но уже чем-то очень близким к этому.

Наркотики. Он еще отпил из бутылки и посмотрел, как гаснет первая звезда. По его мнению тот, кто поднял нож на этих телят, должно быть, тронутый малый или просто псих. И этот человек должен был знать ферму Доппера и то, что немецкие овчарки посажены на цепь. Так что этот кто-то был из Эммитсборо.

Их городок был достаточно близко расположен от округа Колумбия, чтобы являться потенциальным пунктом сбыта наркотиков. Был случай, когда полиция штата провела обыск на ферме в десяти милях отсюда и конфисковала пару сотен фунтов кокаина, несколько автоматов и около двадцати тысяч наличными. На семидесятом штатном шоссе с почти смехотворной регулярностью останавливали упрямцев, которые были настолько глупы, что превышали скорость, имея в багажнике пакеты с наркотиками.

А не могло случиться так, что Бифф подзаработал левые деньги, прогулял порядочную сумму или пожадничал, и затем все это вышло наружу?

Его избил кто-то, обезумевший от ярости, либо тот, кто сознательно придавал этому особый смысл.

Но ни одно из этих происшествий, какими бы отвратительными они не являлись, казалось, не были связаны с ужасным случаем на кладбище.

Почему же инстинкт подсказывал ему искать здесь связь?

«Потому что он устал, – подумал он. – Потому что он вернулся сюда, чтобы убежать от зла и от чувства вины. И, – вынужден был он признаться самому себе, – от страхов, которые не покидали его с тех пор, как его партнер умер у него на руках».

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Так как ему хотелось выпить, просто ужасно хотелось, он решил не двигаться. Он начал представлять себе, как берет бутылку, подносит ее соблазнительное горлышко к губам и горячая жидкость, вливаясь в горло, обжигает внутренности и притупляет мозг. Один глоток, затем два. Какого черта, давай-ка выпей всю бутылку. Жизнь слишком коротка, чтобы жадничать. Давай-ка нагрузись до бровей. Пока весь не пропитаешься.

Затем, на следующее утро, отвратительное похмелье. Мутит, как собаку и только жаждешь умереть. «Старина Джек» подкатывает вверх, пока ты ползаешь по ванной и прижимаешься к мокрой раковине.

Чертовски славное время.

Это была просто одна из воображаемых игр, в которые он играл сам с собой с тех пор, как перестал водить дружбу со славным добрым «Джеком Дэниэлсом»[7].

Ему хотелось верить, что он сможет проснуться утром, не испытывая желания тянуть руку к бутылке. Это желание исчезнет. Ему хотелось думать, что он сможет вставать по утрам, затем проехаться по городку, оштрафовать пару нарушителей дорожного движения, поучить уму разуму нескольких подростков, заполнить несколько бланков.

Он вовсе не хотел заниматься расследованием убийства или обезумевшими от бед фермерами. Более же всего на свете он не хотел снова разговаривать с испуганными, полными горя родителями вроде Джеймисонов, которые звонили каждую неделю, как по расписанию.

– Ты думаешь, что знаешь этот город, но ты его не знаешь.

Снова у него в голове звучали эти злые слова Сары Хьюитт. Что она такое ему говорила? Что она знала о Паркере?

Кэму никак не удавалось связаться с прежним шерифом. Паркер год назад переехал из Форта Лодердейл, не оставив нового адреса. Итак, Кэм решил, что добавит еще одно дело к своему обычному распорядку дня – попытку разыскать Паркера. Ему хотелось понять, почему он чувствовал себя обязанным этим заниматься.

Он снова открыл глаза уже в полной темноте, и она его успокоила. Он поднял бутылку и удовольствовался глотком кофе с сахаром. Зажег сигарету, затем повернул телескоп. Рассматривание звезд всегда приносило ему покой. Он разглядывал Венеру, когда услышал шелест автомобильных шин по дорожке. И он знал, с уверенностью, удивившей его самого, что это была Клер. Больше того, он сознавал, что ждал ее.

Ей просто необходимо было выбраться из дома. Нет, сказала себе Клер, выскакивая из машины, она безумно хотела уйти из дома. Она знала, что Анжи и Жан-Поль прекрасно проведут без нее час, другой. Собственно говоря, она была уверена, что они только и ждали, когда останутся одни, чтобы поговорить о теориях Жан-Поля. Она не могла об этом думать. Не хотела.

– Привет, Худышка. – Кэм подошел к краю веранды и перегнулся через перила. – Заходи.

Клер через ступеньку вбежала на веранду, затем обхватила его руками. Еще прежде, чем он успел среагировать, она крепко прижалась губами к его рту.

– Ну, – смог он выговорить через какое-то время. – Я тоже рад тебя видеть. – Он начал гладить ее по спине, затем положил руки ей на бедра и стал рассматривать ее в узкой полосе света, струящегося из окна спальни. – Что случилось?

– Ничего. – Она знала, что на ее лице была бодрая улыбка. Она как будто приклеила ее туда. – Я просто не находила себе места. – Она взъерошила ему волосы и прижалаксь к нему. – Или, может быть, во мне заговорило желание.

Он мог почувствовать себя польщенным, даже развеселиться от этого, если бы он ей поверил. Он легко поцеловал ее в лоб. – Ты можешь мне все рассказать. Клер.

Она знала, что он выслушает ее. Что не останется равнодушен. Но она не могла рассказать ему о том ужасном, что она обнаружила на своем заднем крыльце или же о диких подозрениях Жан-Поля, или о книге, которую она взяла из кабинета отца, и спрятала под матрас, как подросток прячет порнографический журнал.

– Да ничего, правда. Думаю я просто нервничаю – заказы, контракты, большие ожидания. – Отчасти это было правдой, но у нее было ощущение, что он может догадаться о большем, если она не вытеснит это из головы.

– Так что же ты делаешь? – Она отстранилась от него и пошла по веранде к телескопу.

– Ничего особенного. – Он шел за ней с бутылкой пепси. – Хочешь пить?

– Да. – Она взяла бутылку, отпила из нее. – Я надеялась, что ты позвонишь, – сказала она, тотчас же рассердившись на себя. – Забудь, что я тебе это сказала. А что можно тут разглядеть?

Он положил руку ей на плечо прежде, чем она пристроилась к окуляру телескопа. – А я ведь звонил. У тебя было занято.

– Вот как. – Она не могла сдержать довольной улыбки. – Анжи звонила в Нью-Йорк. У тебя есть сигарета, Рафферти? Я, кажется, оставила свою сумочку в машине.

Он вынул одну сигарету. – Мне нравятся твои друзья, – сказал он, зажигая спичку.

– Они замечательные. Наверное, это было глупо, но я по-настоящему волновалась, как ты с ними встретишься. Я переживала, как будто показываю тебя своим родителям. О, Боже. – Она уселась на ручку его кресла.

– Не может быть, чтобы я это сказала. Не обращай на меня внимания – представь, что я только что вошла. – Она протяжно выдохнула. – Бог мой, я чувствую себя, как девчонка. Терпеть не могу этого.

– А мне нравится. – Кэм приподнял ее за подбородок. – Собственно, мне кажется, я без ума от этого. Десять минут назад я сидел здесь и очень жалел самого себя. Сейчас не могу понять, почему.

Она посмотрела на него. Его глаза казались почти черными при рассеянном свете звезд. На лице блуждала слабая, удовлетворенная улыбка. Влечение было таким сильным, что она с трудом сдержала себя.

– Рафферти, так что у нас с тобой происходит?

– А что бы ты хотела?

– Пожалуй, я еще не решила. Надеялась, что ты это сделал.

Он-то как раз решил, но ему не хотелось облегчать ей проблему.

– Почему бы тебе не поразмышлять над этим еще какое-то время?

Он сел в кресло рядом с ней. – Я направил телескоп на Венеру. Хочешь взглянуть?

Она пересела в другое кресло и запрокинула голову. – Мне нравится быть рядом с тобой, – сказала она, рассматривая яркую красную звезду, – Я хочу сказать, вот, как сейчас, не обязательно в постели.

– Хорошее начало.

– Но с сексом все было здорово.

Его губы задрожали. – Не могу не согласиться.

– Я хочу сказать, что хотя с сексом у нас великолепно, я не поэтому… «Люблю тебя, мечтаю о тебе, думаю о тебе», – произнесла она про себя. – Я здесь не поэтому.

– Окей. – Он взял ее руку, которой она постукивала по креслу, – Так почему ты здесь?

– Я хотела быть с тобой. – Она продолжала смотреть в телескоп, хотя ничего уже не видела. – Окей?

– Да. – Он поднес к своим губам ее руку и прикоснулся к ее пальцам таким романтическим поцелуем, что у нее на глазах навернулись слезы.

– Я не хочу испортить это, Кэм. Я всегда все порчу.

– У нас с тобой все отлично, Худышка. Просто отлично.

Они больше часа смотрели на звезды. Уходя, Клер почти забыла о спрятанной ею книжке.

Лайза Макдональд была вне себя. Она заблудилась в абсолютно незнакомом месте, насколько она могла понять, а ее машина совершенно определенно испустила дух. Надеясь на лучшее, она попробовала еще раз завести мотор. В конце концов, она проехала только сто шестьдесят две тысячи миль. Повернув ключ зажигания, прислушалась к шуму мотора. «Убийственный шум», – подумалось ей. Автомобиль завибрировал, но не сдвинулся с места.

В сердцах она хлопнула дверью своей «Вольво-72» и подняла капот. Так как ее специальностью был балет, а не автомеханика, она наперед знала, что это пустая трата времени.

Было почти полнолуние, и ярко сияли звезды. Но их свет лишь отбрасывал тени на длинную темную дорогу. Она слышала только однообразное кваканье лягушек и стрекот сверчков. Капот завизжал, когда она его поднимала, а затем возилась с металлическим стержнем. Чертыхаясь, она обошла машину с той стороны, где было место пассажира, и стала рыться в отделении для перчаток. Ее брат, этот зануда, сущее наказание и самый близкий ее друг, купил ей карманный фонарь и набор инструментов.

– Всякий, кто водит машину, должен уметь заменить шину и сделать самый простой ремонт, – пробормотала она, передразнивая Роя. – Ну-ка, давай, – добавила она, но увидев, как зажегся ровный луч фонаря, почувствовала облегчение. Рой настоял на покупке мощных батареек.

Если бы она не собралась к нему в гости, и если бы он не настаивал на том, чтобы она ехала поездом (а в этом случае она просто чувствовала себя обязанной проехать на автомобиле весь путь от Филадельфии, исключительно, чтобы досадить ему), то она бы не попала в такой переплет.

Поморщившись, она отбросила свои длинные, до талии, светлые волосы за спину и направила луч на мотор. На ее взгляд все было в порядке. Все было черным и в масле. Так почему же, черт побери, машина не трогалась с места?

Почему, черт возьми, она не отдала машину на техосмотр перед своей поездкой? Потому что ей понадобилась пара новых балетных туфель, а ее бюджет не позволял того и другого. У Лайзы был свой распорядок трат. Даже сейчас, стоя в одиночестве в темноте около заглохшей машины, она бы не поступила по-другому. Она бы сначала купила балетные туфли, а потом еду, и часто делала именно так.

Уставшая, раздраженная и потерявшая терпение, она сделала круг, освещая себе дорогу фонарем. Она увидела изгородь и поле, и разбросанные огоньки на расстоянии, как ей казалось, по крайней мере двух миль отсюда. Вокруг были леса, густые и темные, и черная дорога, исчезавшая за поворотом.

Где же были заправочные станции, телефонные будки? Где, черт побери, закусочная Макдональда? Как вообще люди могли жить вот так? Она хлопнула крышкой капота и уселась на нее.

Может быть ей, как это написано в руководстве для скаутов, оставаться на месте, пока кто-нибудь не найдет ее?

Она посмотрела на пустынную дорогу от начала до конца и продолжительно и глубоко вздохнула. При таких обстоятельствах она превратится в глубокую старуху, пока доберется до обитаемого места.

Она могла бы отправиться пешком. При весе в 100 фунтов и росте 5—4 она могла произвести впечатление хрупкого и субтильного существа, но нелегкий труд танцовщицы сделал ее тело крепким. Она была не менее, а возможно, и более вынослива, чем средний игрок в бейсбол. Но куда идти, и сколько времени это займет?

Смирившись с судьбой, она вернулась к машине, где были карта и подробные указания, оставленные ей Роем, и которые она каким-то образом умудрилась спутать. Она оставила дверь открытой и села сбоку на водительское место, пытаясь понять, где же она совершила ошибку.

Она проехала Хейгурстаун. В этом она была уверена, потому что съехала там с главного шоссе, чтобы заправиться и выпить диетической кока-колы. А также съесть плиточку шоколада, напомнила она себе с упреком. Затем она поехала по шоссе номер шестьдесят четыре, точно так, как велел Рой, и повернула направо.

Черт побери! Она опустила голову на руки. Она ведь повернула налево, теперь она была совершенно уверена в этом. Мысленно она вернулась к перекрестку, увидела на одной стороне магазинчик, на другой поле. Остановилась у светофора, жуя шоколад и напевая мелодию Шопена. Светофор дал зеленый свет. Она сделала поворот. Ее брови нахмурились от напряжения. Над неспособностью Лайзы различать, где правое, а где левое, смеялась вся их балетная труппа. Когда она танцевала, то одевала резиновый жгутик на правую кисть.

«О, да, – поняла она теперь. – Она-таки повернула налево».

Беда была в том, что она родилась левшой, а отец заставлял ее пользоваться правой рукой. Двадцать лет спустя она все еще путалась.

Было не очень-то справедливо обвинять ее дорогого старого папочку в том, что она сейчас сидела в заглохшей машине неизвестно где. Но это помогало.

Итак, она сделала неправильный поворот. Но это не так страшно. Все, что ей надо было решить, это идти ли вверх или вниз по дороге.

Она не принадлежала к числу женщин, легко впадающих в панику, напротив, к тем, кто тщательно, упрямо, искал выход из любой ситуации. Так она и поступала теперь, изучая заново весь путь по карте, определяя место, где она ошиблась, затем двигаясь по карте вперед к ближайшему городу.

«Эммитсборо», – решила она. Если уж она не совсем бестолковая, то сможет пройти по дороге около двух миль. Она доберется до города, или, если повезет, до ближайшего дома, откуда позвонит Рою и признается, что была глупа, неумела и безответственна. В данный момент такое признание казалось предпочтительней ночи в автомобиле.

Лайза сунула ключи в карман брюк, схватила сумочку и двинулась в путь.

В ее намерения вовсе не входило провести вечер подобным образом. Она представляла себе, как подъедет к дому Роя на добрых двенадцать часов раньше, чем он ждал ее. Она хотела сделать ему сюрприз, а потом открыть привезенную с собой бутылку шампанского.

Ведь не каждый день могла она похвастаться тем, что ей досталась партия Дульсинеи в «Дон-Кихоте», который ставили в ее труппе. Хотя она относилась к женщинам, умеющим заводить друзей и поддерживающим эту дружбу, больше всего ей хотелось поделиться новостью именно со своим братом.

Она легко представила себе, как засветится его лицо, когда она сообщит ему это, как он засмеется, схватит ее в охапку и начнет кружить. Это было заслугой ее матери, упорно, день за днем, водившей ее на занятия танцем. Но именно Рой понял ее тягу к танцу, поддерживал и верил в нее.

В кустах что-то зашелестело. Будучи с головы до пят городской жительницей, Лайза вздрогнула, завизжала и затем выругалась. «Где же было, в конце концов, уличное освещение», – подумала она и вдвойне порадовалась тому, что сжимала в руке фонарь.

Чтобы утешить себя, она стала рисовать в уме, насколько все могло бы быть хуже. Мог бы лить дождь. Могло быть холодно. Вдруг заухала сова, заставив ее ускорить шаг. На нее могла бы напасть банда сексуальных маньяков. Она могла бы сломать ногу. При мысли об этом она поежилась. Сломанная нога была гораздо хуже банды насильников.

Через неделю у нее должны были начаться репетиции. Лайза представила, как она раскрывает кружевной черный веер, грациозно вращаясь и делая дюжину фуэте.

Она уже видела в своем воображении свет сцены, слышала музыку, ощущала чудо. В ее жизни не было ничего, ничего важнее танца. Шестнадцать лет она ждала, трудилась, молила судьбу дать ей шанс доказать, что она может быть танцовщией-солисткой.

«Теперь она добилась этого», – подумалось ей, и обхватив себя руками, она сделала три пируэта посреди темной дороги. Это действительно стоило каждой судороги, каждой капельки пота и каждой ее слезы.

Она продолжала улыбаться, когда увидела автомобиль, появившийся за поворотом дороги и направляющийся в лес. Первой ее мыслью было: «спасена». Может быть там окажется симпатичный, толковый мужчина – она терпеть не могла пользоваться своим женским обаянием, но теперь было не до подобных рассуждений – который смог бы починить ее машину.

Но на краю дороги она остановилась, удивляясь, зачем машина углублялась в кусты, полускрывшись из вида. Она сделала несколько неуверенных шагов вперед и спросила:– Эй! Есть там кто-нибудь? – Взглянула на дорогу, этот бесконечный темный туннель, и сделала еще один шаг, осторожно обходя овраг. – Эй! Не могли бы вы мне помочь? – Она светила себе под ноги фонарем, опасаясь подвернуть ногу, и стала спускаться по пологому откосу. – Здесь есть кто-нибудь? – Услышав шорох кустарника, она посмотрела вверх. – Моя машина, – начала было она и запнулась.

Казалось, они возникли из деревьев. Две смутные фигуры в черном. Без лиц, без четких очертаний. Ее охватил страх, инстинктивный и острый. Луч света, который она направила на них, задрожал. Она шагнула назад, повернулась, чтобы бежать, но те двигались стремительно.

Она закричала от боли и ужаса, когда ее грубо схватили и дернули за волосы. Чья-то рука обхватила ее за талию и подняла вверх. В ее мозгу пронесся черный кошмар насилия, преследующий каждую женщину. Она лягнула изо всех сил своими длинными ногами, но они лишь попали в пустоту. Отбиваясь руками и ногами, она ударила фонарем по чьей-то голове. Раздалось ворчанье, ругань и хватка ослабла. Вырываясь на свободу, она почувствовала, как рвут на части ее блузку.

Что-то ударило ее по лицу, отчего она зашаталась, а зрение помутилось. Затем она бежала уже вслепую. Она понимала, что рыдает. Каждый вздох обжигал ей горло. Она попыталась остановить рыдания, соображая в своем паническом состоянии, что те могут ее услышать и поймать.

Она поняла, что углубилась в лес и потеряла всякую ориентацию. Упавшие стволы деревьев превратились в ловушки, буйная листва в преграды. Она была кроликом, быстрым, но обезумевшим от страха, за которым гналась безжалостная свора гончих. Полная дикого ужаса, она мчалась вперед. Ее сердце так громко билось, что она даже не слышала торопливых шагов своих преследователей.

Он схватил ее резким движением, сильно ударив ее коленом о камень. Она услышала хруст кости. Ее нога вывернулась, когда ее с такой силой бросили на землю. Боль пронзила все ее существо. Ее собственные зубы вонзились в губы, и она почувствовала на них вкус своей крови.

Он что-то распевал. «О, Боже», – вот все, что пронеслось у нее в голове. Он распевал. И она чувствовала запах крови.

По мере того, как он ее тащил, она стала различать и другие звуки. Шум тел, пробирающихся через кусты. Крики. Звуки приближались. Но ее похититель не окликал тех людей. Она могла видеть его глаза, одни лишь его глаза. И она знала, что ей предстоит бороться за свою жизнь.

Он решил, что запугал ее. Она это поняла. Она в самом деле ощущала запах собственного страха. Когда он попытался разорвать на ней одежду, она крепко впилась ногтями в его руку. Она сопротивлялась зубами, ногтями, каждой клеточкой своего тела.

Но он схватил ее руками за горло. «Он рычит, как зверь», – смутно подумалось ей. Она задыхалась, лицо ее серело, и силы покидали ее. Подошвы ее спортивных туфель бились о грязь.

Она не могла дышать – просто не могла дышать. Ее глаза расширились и стали вылезать из орбит, когда он улыбнулся ей сверху вниз. Ее вялые, болтающиеся, как тряпки руки, скользнули вниз вдоль его груботканого балахона и опустились на ковер из листьев.

Это была почти смерть. Она умирала, и ее руки хватали сухие листья.

Ее ищущие пальцы наткнулись на камень. Ее сердце и легкие готовы были разорваться, когда она подняла его и изо всех сил ударила им его по затылку. Раздалось рычанье, и его пальцы ослабли. Еще с трудом вдыхая первый глоток воздуха, она ударила его снова.

Задыхаясь, она выбралась из под него. Она никогда не испытывала такой ужасной боли, и ее единственным желанием было лечь и рыдать, пока боль не утихнет. Но она слышала голоса, крики, топот бегущих ног. Страх наполнил ее всю, заставив подняться. Она закусила губу, когда ее нога согнулась, и резкая боль от этого движения пронзила все ее внутренности. Хромая, они побежала через лес, зная, что другие преследователи были совсем близко.

Клер почувствовала себя лучше. «Просто невероятно, насколько лучше», – подумала она. Она почти напевала, возвращаясь на машине от Кэма. Она не представляла себе, что сидение на свежем воздухе, разглядывание звезд и просто болтовня ни о чем может так успокоить расшатанные нервы. Она сожалела, что не смогла остаться у него, забраться в постель рядом с ним, чтобы заняться любовью или просто поболтать перед сном.

«Анжи и Жан-Поль поняли бы это», – подумала она с улыбкой. Но ее мать слишком хорошо постаралась, вбивая в нее определенные правила поведения. В любом случае ей хотелось вернуться домой, запереться в комнате и погрузиться в книгу из отцовской библиотеки.

Утаивание этой книги ничего не решит. Это был еще один вывод, к которому она пришла, общаясь с Кэмом. Она обязательно прочтет ее, попытается все обдумать. Она даже просмотрит все остальные книги, которые были там сложены.

– Что вы на это скажете, доктор Яновски? – пробормотала она. – Мне не понадобилось раскошеливаться на 150 долларов для того, чтобы понять, что лучший способ – это взглянуть проблеме в лицо и решать ее.

Кроме того, никакой проблемы и не возникнет. Она качнула головой, когда ветер взметнул ее волосы вокруг лица. Все будет отлично. В Эммитсборо устроят парад, произнесут несколько речей, а затем вернуться к своей спокойной монотонной повседневности. Как раз то, что ей нравилось.

Она увидела, что какое-то существо метнулось из леса. «Олень», – подумала Клер, резко нажимая на тормоз. Машину занесло и повернуло, когда она рванула руль. Передние фары резко качнулись и выхватили из темноты фигуру – фигуру женщины, которую, как с паническим ужасом поняла Клер, чуть было не задело правым крылом автомобиля.

– О, Боже. О, Боже. – Клер в одно мгновение выскочила из машины, руки и ноги не слушались ее. В воздухе пахло паленой резиной. У машины лежала женщина. Кровь залила ей рейтузы, запачкала ее руки. О, пожалуйста. Господи, помоги, – бормотала в отчаянии Клер, опустившись вниз и дрожащими пальцами осторожно убирая с лица женщины копну светлых волос.

Лайза моргнула, но зрение не было отчетливым. Она чем-то сильно поранила глаза, пробираясь сквозь лес. – Помогите мне, – Она говорила скрипучим, едва слышным шепотом.

– Конечно. Простите, простите. Я увидела вас слишком поздно.

– Машина. – Лайза приподнялась, опираясь ладонью об асфальт и согнув локоть. Каждое слово горело огнем в ее горле, но ей необходимо было успеть все объяснить, пока не станет поздно. – Слава Богу. Помогите мне, пожалуйста. Кажется я не смогу подняться сама.

– Не думаю, что вам можно двигаться. – У этой Женщины наверняка травмирована шея или позвоночника. Боже, почему она так и не научилась приемам первой помощи?

– Они идут! Быстрей! Ради всего святого! – Лайза уже поднималась, опираясь на бампер. – Ради Бога, быстрее!

– Хорошо. Хорошо. – вряд ли можно было оставить женщину одну посреди шоссе и отправиться искать помощь. Как можно осторожнее Клер помогла Лайзе занять место рядом с водительским.

– Вот, разрешите мне…

– Поезжайте. – Лайза была в ужасе от мысли, что сейчас потеряет сознание. Сжав ручку двери, она всматривалась в лес. Ее здоровый глаз говорил о панике. – Поезжайте быстрей, пока они нас Не нашли.

– Я отвезу вас в больницу.

– Куда угодно. Лайза закрыла окровавленное лицо рукой. Когда Клер поехала, она упала на сиденье. Ее тело начало дрожать по мере того, как она впадала в забытье. – Его глаза, – пробормотала она прерывисто. – О, Боже, его глаза. Как у дьявола.

Рот Кэма был забит зубной пастой в ту минуту, когда зазвонил телефон. Он сплюнул, беззлобно выругался и даже не сполоснул рот. Только на третьем звонке он поднял трубку аппарата, стоявшего на ночном столике. – Алло!

– Кэм.

Ему достаточно был только одного этого слова, чтобы понять, что произошло что-то нехорошее.

– Клер, что случилось?

– Я в больнице. Я…

– Что случилось? – закричал он, хватая брошенные на стул джинсы. – Ты очень разбилась?

– Это не я. Со мной все в порядке.

Ее рука так дрожала, что кофе выплеснулось из чашки.

– Произошел несчастный случай – с женщиной. Она выбежала из леса. Я подумала, что это олень. Я пыталась остановиться. О, Боже, Кэм, я не знаю, как сильно я ее ударила. Они мне не говорят. Мне нужно…

– Я уже еду. Просто сядь и закрой глаза, Худышка.

– 0кей. – Она прижала руку к губам. – Спасибо. Казалось прошли часы. Она сидела в отделении скорой помощи, слушая стоны, шлепанье ног по кафельному полу, бормотание телевизора. Актер Лено произносил свой монолог и скорее всего насмешил всех до упаду. Клер продолжала тупо смотреть на пятна крови на своей блузке и джинсах, снова и снова переживая тот момент, когда она нажала на тормоза.

Может быть, она медленно среагировала? Может быть слишком быстро гнала машину? Она стала восстанавливать все в мозгу. Вот если бы она была внимательнее, эта женщина не оказалась бы в хирургической палате.

«Боже, – подумала она. – Я даже не знаю ее имени».

– Клер.

Она посмотрела вверх затуманенным взглядом, как раз когда Кэм подсел к ней.

– Я даже не знаю ее имени.

– Не волнуйся.

Он поднес ее руки к своим губам и держал их там, чтобы убедиться, что она жива и здорова. На ее блузке была кровь, но после первого всплеска паники он понял, что это не ее кровь.

– Ты можешь рассказать, что случилось?

– Она выбежала наперерез машине. Я сшибла ее. Он заметил, что ее лицо было бескровным, даже губы. Зрачки расширены. Когда он приложил тыльную сторону руки к ее щеке, она оказалась влажной и холодной. – Кто-нибудь осмотрел тебя?

Она взглянула непонимающими глазами.

– Я хочу знать, что происходит. Я должна знать. Тебе ведь они скажут. Пожалуйста, Кэм, я не вынесу этого.

– Хорошо. Оставайся здесь. Я скоро вернусь. Она видела, как он подошел к медсестре, вынул удостоверение. Спустя несколько секунд сестра повела его через вестибюль. Он вернулся с одеялом, которым укрыл ее прежде, чем сесть рядом.

– Она в хирургии. – Он взял ее руку, стараясь согреть. – Потребуется какое-то время. У нее сильно повреждено колено и один глаз. – Он сделал паузу, когда Клер сжала губы и кивнула. – Есть внутренние повреждения и масса синяков на шее. Клер, скажи мне, как сильно ты ее ударила? Как далеко ее отбросило?

– Они меня уже обо всем этом спрашивали.

– Расскажи мне.

– Машина будто на что-то наткнулась. Она почти остановилась. Я думала, что смогу затормозить вовремя. Клянусь, я была уверена, что смогу затормозить. Но когда я вышла из машины, она уже лежала там в крови.

Глаза Кэма сузились. – Она лежала прямо около машины?

– Да она была почти под этим проклятым колесом. – Она поднесла ко рту руку. – Я не знала, что делать. Она умоляла меня помочь ей.

– Она говорила с тобой?

Клер только кивнула головой и продолжала раскачиваться.

– Окей. Подожди минуту. – Он обнял ее за плечо, прижался губами к ее виску. Но мысли его работали быстро.

– Хочешь пить?

Она покачала головой. – Со мной все в порядке. Только я все время вижу ее перед собой, в тот самый момент, когда фары высветили ее.

Он хотел бы расспрашивать и дальше, но решил дать ей передохнуть. – Послушай. Практикант в отделении скорой помощи сказал, что у нее была порвана одежда. В одежде и волосах было полно листьев и прутьев. Синяки на шее говорят о попытке удушения.

– Но…

– Ты сказала, что она выбежала из леса. Ты сможешь показать мне это место?

– Я не скоро смогу забыть его.

– Окей. – Он улыбнулся, заметив, что ее щеки слегка порозовели. – Я бы хотел взглянуть на твой машину, прежде чем отвезу тебя домой.

– Я не могу уехать. Пока не узнаю, в каком она состоянии.

– Ты вся выжата, Худышка.

– Не уеду, пока не узнаю. – Она сделала глубокий вздох прежде, чем повернуться и посмотреть на него. – Она убегала от кого-то. Я не сообразила этого раньше. Я была напугана. Она была полна ужаса, Кэм. Наверняка она испытывала жуткую боль, но она пыталась буквально заползти в машину. Сказала, что нам необходимо уехать до того, как они найдут нас.

Он легко поцеловал ее в лоб. – Я поищу место, где ты сможешь прилечь.

– Нет, я не хочу.

– Это мое условие, или я сажаю тебя в машину и отвожу домой. Тебе надо отдохнуть. – Он вздохнул. – Клер, придется взять анализ крови. На алкоголь.

– Алкоголь? – Краска опять отхлынула от ее лица. – Боже мой, Кэм. Я не пила. Ты же знаешь. Я ведь только что уехала.

– Худышка, это для протокола. Он снова взял ее застывшую руку в свою. – Ради твоей же пользы.

– Хорошо. – Она посмотрела на экран телевизора, где Лено отпускал одну из своих замысловатых шуток.

– Делайте то, что обязаны делать, шериф.

– Ну тебя к черту. – Ему хотелось встряхнуть ее, но у нее был такой вид, как будто от прикосновения она сразу же рассыпется. «Наберись терпения», – сказал он себе. Он бы предпочел, чтобы это не давалось ему с таким трудом. – Клер, я здесь, чтобы помочь тебе. Существует процедура. Она обязательна. Я постараюсь облегчить это для тебя, насколько смогу.

– Я знаю. Прости. – Но она не смотрела на него. – Я не буду упираться. Просто скажи, что ты хочешь, чтобы я делала.

«Я хочу, чтобы ты снова положилась на меня», – подумал он. – Я хочу, чтобы ты сделала этот анализ. Попытайся расслабиться. Попытайся довериться мне. – Она не ответила, но теперь уже глядела на него.

– И я хочу, чтобы ты сделала мне официальное заявление.

– О, – она снова отвернулась. – Как другу или как шерифу?

– Я могу быть и тем и другим. – Он взял ее лицо в свои руки и приблизил его к себе. – Не отдаляйся от меня, Худышка. Я начинаю привыкать к тебе.

Она сжала губы, боясь, что разревется, и станет еще хуже…

– А после того, как ты получишь заявление, ты уйдешь?

Он внимательно посмотрел на нее, нежно поглаживая указательными пальцами ее скулы. – Я понимаю, что у тебя была трудная ночь, и поэтому ты имеешь право на один глупый вопрос. Но это будет последний такой вопрос.

Постепенно ощущая облегчение, она даже попробовала улыбнуться.

– Я пожалуй, не задам тебе больше ни одного такого вопроса, если ты просто подержишь меня за руку. Он накрыл ее руку своей. – Вот так?

– Да, так лучше. – Она склонила голову ему на плечо и закрыла глаза. – Гораздо лучше.

ГЛАВА 16

Должно быть она вздремнула. Когда Клер заставила себя проснуться, ее сердце учащенно билось. Пытаясь встать, она ощутила во рту сухой, едкий привкус страха. В какое-то мгновение сон боролся с реальностью, и в ее воспаленном мозгу жесткий стол, занавешенный марлей, представился вдруг гробом.

Потом она вспомнила, как Кэм привел ее назад через палату скорой помощи в маленькую кабинку, задернув занавеску так, что свет слегка пробивался. Она видела тени, двигающиеся за занавеской.

Он включил магнитофон, и с помощью его вопросов она коротко описала суть событий, произошедших после того, как она покинула его дом.

Отвечая на вопросы, она чувствовала одновременно грусть и неловкость. В тот момент на нем не было его звезды шерифа, но она знала, что этот знак разделял их.

Поле того, как он убрал магнитофон, пометив ленту и положив ее в карман, он принес ей чашку чая и оставался рядом, пока она не погрузилась в забытье.

Она почувствовала облегчение оттого, что его не было сейчас рядом и что она могла, пользуясь моментом, успокоиться. Сон, от которого она пробудилась, все еще крутился в ее мозгу, как кинопленка в нескончаемой петле.

Ее старый ночной кошмар слился с новым, в котором она сама мчалась сквозь лес, пробивалась через кустарник и выскакивала на дорогу. А позади нее все громче и громче звучало монотонное песнопение. Доносились запахи крови и дыма. Это ее лицо, бескровное и смертельно испуганное, было выхвачено светом автомобильных фар. За рулем, склонясь к ней, сидел мужчина с козлиной головой.

Она проснулась, как от удара, с чувством боли, отдававшей в висок.

Клер потерла руками лицо и ощутила, как сильно пульсирует кровь в кончиках пальцев.

«Я проснулась, – напомнила она себе, – целая и невредимая». Когда сердцебиение слегка успокоилось, она услышала шелест страниц, рядом раздался сухой кашель и чей-то стон.

«Кошмары исчезают»,—подумала она. – Реальность остается». Где-то там наверху лежала еще одна женщина. Женщина, за которую она была в ответе.

В тот момент, когда она начала спускать ноги со стола, обитого войлоком, занавеска отдернулась.

– Ты проснулась. – Кэм подошел и взял ее руку, внимательно изучая ее лицо.

– Долго я спала? Она еще в хирургии? Я хочу…—Она остановилась, увидя, что Кэм был не один. – Доктор Крэмптон.

Он ободряюще улыбнулся ей и похлопал по свободной руке. – Ну, юная леди, так что тут у нас? – щупая ее пульс, сказал он.

Точно с такими же словами он обращался к ней и пятнадцать лет назад, когда лечил от воспаления уха. Это вызвало тот же самый отклик. – Со мной все в порядке. Мне не нужен укол или что-либо подобное.

Он фыркнул, отчего его очки в металлической оправе сместились вверх на его выступающем носу.

– Очень неприятно, когда люди постоянно смотрят на тебя так, будто у тебя в кармане шприц для уколов. Чувствуете головокружение?

– Нет. Кэм, тебе вовсе незачем было приводить сюда доктора Крэмптона.

– Я решил, что тебе будет удобнее с доком Крэмптоном. Кроме того, – он ухмыльнулся ей, – дежурный практикант слишком молод и смазлив. – Он повернулся к доктору. – Я не хотел вас обидеть.

– Мне не нужен доктор. – «Как он мог шутить? Как он мог? – Скажи мне в каком состоянии она?

– Ее забрали из хирургии. – Кэм держал руку Клер в своей, пока Крэмптон светил ей в глаза. – Она еще не пришла в себя, но с ней все будет в порядке. – Он не мог заставить себя сообщить ей, что той женщине понадобится по крайней мере еще одна операция, чтобы восстановить колено.

– Слава Богу. – Она почувствовала такое облегчение, что не противилась, когда Крэмптон наложил ей на руку жгут для измерения давления.

– Могу я ее увидеть?

– Не раньше, чем завтра. – Он сжал ее руку прежде, чем она успела возразить. – Это распоряжение врача, не мое, Худышка.

– Вы находитесь в сильном стрессовом состоянии молодая леди, – сказал ей доктор Крэмптон. – Слишком сильном. Позвоните ко мне в приемную и запишитесь на прием на следующей неделе. И никаких возражений.

– Никаких, сэр.

Он улыбнулся ей. – Вам придется попытаться найти выход из всего этого.

Она улыбнулась ему в ответ. – Вы правы.

– Вы всегда были одной из моих худших пациенток. – Он похлопал пальцем по кончику ее носа. – Я хочу, чтобы вы отдохнули. Я сейчас дам вам кое-что, чтобы помочь уснуть. – Он уловил ее упрямый взгляд и ответил ей таким же. – Я сделал бы то же самое для собственной дочери.

Она вздохнула. Перед ней был человек, лечивший ее в детстве от ветрянки, человек, к которому она, ужасно стесняясь, пришла на первый в своей жизни гинекологический осмотр. Его голос по-прежнему был терпелив, а руки по-прежнему мягки. Только вокруг глаз появились новые, более глубокие морщины с тех пор, как Клер в последний раз лечилась у него. Волосы его поредели, талия расширилась. Но она очень хорошо помнила, как он вытаскивал воздушные шарики из фарфорового клоуна на своем столе и давал их послушным девочкам и мальчикам.

– А я получу приз?

Он снова усмехнулся и раскрыл саквояж. Вытащил из него длинный красный воздушный шар и набор таблеток. У тебя хорошая память.

Она взяла это, символ надежды и детства, и зажала в руке. – С вашей стороны было очень любезно придти сюда, доктор. Простите, что Кэм вытащил вас из постели.

– Это не первый и не последний раз. – Он подмигнул ей. – Ты пережила ужасный шок. Клер. Но я думаю, все дальнейшее поможет тебе придти в себя. Обязательно запишись на прием, а то я заберу этот шарик. – Он взял саквояж и обратился к Кэму. – Я могу поговорить с хирургом, если хочешь, чтобы он время от времени заглядывал к пациентке.

– Эть было бы здорово.

Он отмахнулся от выражений благодарности, и они смотрели, как он уходит усталым медленным шагом.

– Он не изменился, – сказала Клер. Кэм поднес ее руку к своей щеке и прижал. – Ты меня здорово напугала, Худышка.

– Прости.

– Все еще злишься на меня?

Она беспокойно задвигалась. – Не в этом дело. Просто немного странное чувство, когда тебя допрашивает человек, с которым ты спишь.

Он отпустил ее руку и отшагнул назад. – Я могу поручить Баду провести остальные протокольные дела, если тебе так будет удобнее.

«Я все опять порчу, – подумала Клер. – Как и следовало ожидать». – Не надо, я справлюсь. – Ей даже удалось, хотя и с трудом, улыбнуться. – Итак, что дальше?

– Я могу отвезти тебя домой, чтобы ты как следует выспалась.

Именно это ему и хотелось сделать.

– Или?

– Если ты в состоянии, то поедем вместе на место происшествия, восстановим, как все это было.

«Именно это полагалось ему сделать по долгу службы», – считал он. Она почувствовала внутренний приступ паники и сумела сразу подавить его.

– О'кей, тогда пройдем в дверь номер два.

– За рулем буду я. Твою машину мы заберем позднее. – Ему хотелось ее тщательно осмотреть, не только с помощью карманного фонаря, чтобы понять, каковы были последствия столкновения.

Она сползла со стола и дотронулась до его руки.– Мне кажется, я забыла ключи в машине.

Этой ночью залечивались и другие раны. Принимались и другие решения. Двенадцать оставшихся детей Сатаны сомкнули ряды. Их страхи на время отступили. В ночь полнолуния они встретятся в честь Esbat. Для празднества. Для посвящения. Для жертвоприношения.

Жертва, ниспосланная им, ускользнула. Им предстояло лишь выбрать другую.

– Это было здесь. – Клер закрыла глаза, когда Кэм приблизился к повороту дороги. – Я ехала с другой стороны, но именно здесь…– Скрежет тормозов, ее собственный крик. – Вот здесь я ее сбила.

– Хочешь остаться в машине, пока я осмотрю место?

– Нет. – Она распахнула дверь и выскочила из машины.

Зашла луна. Гасли звезды. Это был самый темный, холодный промежуток ночи. «Существовал ли еще час, – подумала она, – когда человек оказывался бы более уязвимм, чем в этот момент, принадлежавший существам, в дневное время скрывающимся или спящим». В кустах раздался шорох – крик охотника, вопль жертвы. Она увидела тень совы, уносящей в когтях истекающую кровью добычу. Сверчки продолжали свое нескончаемое верещание.

Клер плотно обхватила себя руками. Кэм уже освещал фонарем следы шин, оставленные от торможения, начинавшиеся посередине дороги, затем резко сдвинувшиеся налево.

По длине тормозного пути он определил, что Клер ехала со скоростью не более 40 км в час. А судя по углу поворота, она, совершенно очевидно, среагировала быстро, повернув машину в сторону. Судя по обнаруженным следам и объяснениям Клер, получалось, что женщина налетела на Клер, а не наоборот. Но на данный момент он держал этот вывод при себе.

– Так она выскочила из леса? – напомнил он.

– Вот здесь. – Она показала рукой, при этом в ее воображении художника отчетливо возникла снова вся картина. – Она бежала как-то быстро и спотыкаясь. На какую-то долю секунды я подумала, что это олень – из-за того, как она выскочила из кустов и продолжала бежать. Первой моей мыслью было: о, черт, сейчас я налечу и собью Бэмби. А Бэмби искорежит мою машину. Я помню, как Блейр сшиб оленя в первый же месяц, как мы получили водительские права, и ущерб был огромен.

Она разомкнула руки и засунула и в карманы. Там лежало несколько монет, которые она начала нервно перебирать пальцами. – Я резко нажала на тормоз и рванула руль. Она так быстро оказалась на дороге. Затем я увидела ее в свете фар.

– Расскажи мне, что ты увидела?

– Женщину, очень хрупкую, с массой белокурых волос. Ее лицо, рубашка, ее брюки были в крови. Как будто я уже ее сбила. – Когда она рассказывала это, у нее пересохло горло. – У тебя есть сигарета?

Он вынул и зажег две сигареты, протянув ей одну. – А потом что?

Негодование снова охватило ее, подобно сигаретному дыму, который она вдыхала, – Кэм, я ведь тебе уже рассказывала.

– Расскажи мне это здесь.

– Я сбила ее. – Она резко выговорила эти слова и сделала несколько шагов в сторону. – Раздался ужасный стук.

Он снова посветил на дорогу, разглядывая след крови, кончавшийся у левого колеса затормозившей машины Клер.

– Она была в сознании?

Она снова затянулась сигаретой, делая усилие, чтобы не возненавидеть его. – Да, она просила меня помочь ей. Она была напугана, по-настоящему напугана. То, от чего она бежала, было для нее страшнее ее ран.

– У нее были ключи.

– Что?

– У нее в кармане были ключи. Он вытащил маленький полиэтиленовый пакет с ключами.

– Один из них от машины. – Он внимательным взглядом окинул дорогу. – Давай проедемся.

Пока они ехали, он молча размышлял. У той женщины не было ни сумочки, ни рюкзака, ни удостоверения личности. Хорошенькие блондинки не могут остаться незамеченными в таком городке, как Эммитсборо, поэтому он был уверен, что она была не из местных. Поэтому, когда на повороте в миле от происшествия он увидел «Вольво», то нисколько не удивился.

Клер молча наблюдала, как он действует. Вынув платок и намотав его на пальцы, он открыл отделение для перчаток и стал разбираться в его содержимом.

– Лайза Макдональд. – Он прочел это в регистрационной карточке прежде, чем взглянуть на Клер. – Теперь мы знаем, как ее зовут.

– Лайза Макдональд, – повторила Клер. Теперь ей это имя не забыть.

Он также нашел карту с аккуратно впечатанными указателями дороги от Филадельфии до Уильямспор, городка в 15 милях от Эммитсборо. По-прежнему не убирая платка, он вынул ключи из пакета с вещественными доказательствами и сунул один из ключей в зажигание. Мотор зачихал.

– Похоже, у нее случилась поломка.

– Но зачем ей понадобилось идти в лес? «Возможно, кто-то затащил ее туда», – подумал Кэм и положил регистрационную карточку в карман. – Вот это мне и придется выяснить. – Он закрыл дверь автомобиля. На востоке над горами уже поднималось солнце. В этом прозрачном свете Клер выглядела бледной и измученной. – Я отвезу тебя домой.

– Кэм, я хочу помочь. Я хочу сделать что-нибудь.

– Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это принять таблетки, которые тебе дал доктор, и немного поспать. Меня позовут, когда она проснется. Я дам тебе знать.

В нем снова заговорил полицейский, и ей это не понравилось. – Что ты собираешься делать сейчас?

– Звонить по телефону. Заполнить рапорт. Поехали.

– Я пойду с тобой, – сказала она, когда он потянул ее к своей машине. – Я могу помочь.

– Клер, это моя работа. Это ведь не тот случай, когда ты даешь мне подержать твой сварочный аппарат.

– Но это ведь совсем другое дело. Я имею к этому отношение.

– Разница в том, что это официальное расследование. Он открыл дверь машины и подтолкнул ее внутрь.

– А ты свидетель.

– Свидетель чего?

– Я дам тебе знать. – Он хлопнул дверь.

Новость распространилась мгновенно. Доктор Крэмптон рассказал своей жене, добравшись, наконец, до постели. Его жена рассказала это Элис утром по телефону. Элис разыскала Бада и сообщила ему еще до конца утренней смены. К полудню, когда Кэм договорился с Джорджем Хоуардом, чтобы тот своим тягачом оттащил «Вольво» на задний двор автомагазина Джерри, новость распространялась по городу со скоростью вируса.

Мин Атертон, не теряя времени даром, помчалась к дому Кимболл со своим апельсиновым желе, получившим приз на местном кулинарном конкурсе, и приготовилась вынюхивать сплетни.

Когда бесстрастная Анжи дала ей от ворот поворот, сославшись на то, что Клер отдыхает и ее нельзя беспокоить, она потащилась в косметический салон Бетти жаловаться на эту высокомерную темнокожую женщину.

Ко второму перерыву на обед в местной школе уже распространился слух, что в лесу Доппера разгуливал псих.

Другие утверждали, что женщина наткнулась на призрак младшего Доппера, но большинство склонялось к версии о психе.

На рынке над горками салата обыватели размышляли, а не выгораживает ли шериф Рафферти эту Клер, учитывая, что они так отлично спелись.

В конце– концов, он не очень-то продвинулся и в деле с убийством Биффа Стоуки, хотя за это его было бы трудно упрекать.

А не безобразием ли было со стороны Джейн Стоуки продавать свою ферму с намерением переехать в Тенниси?

Земля Рафферти. Это было землей Рафферти почти сто лет и всегда будет землей Рафферти в представлении местных жителей, а теперь, наверняка, ее разделят на отдельные участки для строительства. Вот увидите. Боже, вы только посмотрите, сколько стоят эти помидоры. К тому же тепличные. В них никакого вкуса. А что там за история с телятами Мэтта Доппера? Должно быть это дело рук наркоманов из большого города. Тех самых, кто прикончил старину Биффа. Шериф просто обязан во всем этом разобраться.

Обмен новостями продолжался и в магазинах, и по телефону, и на детских площадках в парке, где на ярком майском солнце резвились малыши.

Кэму пришлось отвечать на десяток телефонных звонков, и время от времени он посылал Бада или Мика успокоить встревоженных горожан. Люди были в таком нервном состоянии, что запирали двери на засов и пристально всматривались в темноту за окнами, прежде чем лечь спать. Он уже представлял себе, как у дверей ставят смазанные и заряженные дробовики и охотничьи ружья, и только молился Богу, чтобы ему не пришлось иметь дело со стихийной случайной стрельбой.

И так уже хватало хлопот во время сезона охоты на оленей, когда все эти юристы, дантисты и прочие кабинетные парни из большого города заполняли леса, паля друг в друга чаще, чем в оленя и в основном промахиваясь. Но ведь обитатели-то Эммитсборо в оружии разбирались прекрасно.

Если в городке начнется паника, ему придется просить мэра назначить еще одного помощника шерифа, хотя бы временно, чтобы успокоить паникеров, которым будет мерещиться Чарльз Мэнсон всякий раз, когда ветка дерева стукнет в окно.

Он встал из-за рабочего стола и прошел в крошечную ванную комнату, расположенную за кабинетом. «В ней пахло – нет, воняло, – подумал Кэм – лизолем». Это было дело рук Бада. Такой вот борец с микробами, а не помощник шерифа.

Наклонившись над раковиной, он ополоснул лицо водой, пытаясь освежиться. Он не спал последние тридцать шесть часов, и его мозг был почти таким же вялым, как и тело.

Были времена, когда он вместе с напарником так же долго бодрствовали, сидя в холодном или душном автомобиле, ведя наружное наблюдение. Дремали по очереди, пили растворимый кофе, придумывали глупейшие игры в слова, лишь бы скрасить невыносимую монотонность.

Он поднял голову и взглянул в запачканное зеркало, с лица его капала воды. Он подумал, настанет ли когда-нибудь время, когда он перестанет вспоминать прошлое. Или по крайней мере, когда эти воспоминания потускнеют и ему станет легче их переносить.

Боже милостивый, как ему хотелось выпить. Вместо этого он насухо вытер лицо и вернулся в кабинет, чтобы еще глотнуть кофе. Он как раз обжег язык, когда вошла Клер. Она только кинула взгляд на тени вокруг его глаз и небритые щеки и покачала головой.

– Ты совсем не спал.

Он сделал еще глоток, обжигая и так уже горевший рот. – Что ты здесь делаешь?

– Я отослала Анжи приготовить чай и выскользнула из дома. Из нее и Жан-Поля получились бы отличные надзиратели. Я подумала, что если я просто позвоню тебе, то ты постараешься отделаться от меня. А так будет вернее.

– Она пришла в себя. Она не совсем хорошо помнит, что с ней произошло, но смогла назвать свое имя, возраст и свой адрес.

– Ты сказал, что позвонишь мне.

– Я думал, что ты еще спишь.

– Ну так я не сплю. – Клер прошла к его столу, затем к окну, пытаясь сдержать гнев. Но это ей не удалось. – Черт побери, Кэм, не важно официальное ли это расследование или нет, я имею право знать.

– А я тебе и рассказываю, – сказал он ровным голосом.

– Я иду к ней. – Она повернулась к двери.

– Остановись.

– К черту все это. – Она резко повернулась, готовая драться до конца. – Я не только имею право ее видеть. Я обязана это сделать.

– Ты не несешь ответственности. То, что с ней произошло, произошло в лесу.

– Неважно, была ли она ранена до или после того, как я ее сбила, я оказалась там.

– Ты не сбила ее, – поправил он. – На твоей машине нет таких следов. Возможно она наткнулась на тебя, но не более того.

Она взвилась от негодования, несмотря на возникшее чувство облегчения. – Черт побери, я ведь была там. И давай условимся – продолжала она, не позволив ему вставить слова,—я не нуждаюсь и не хочу, чтобы меня убаюкивали, опекали или оберегали. Если я дала тебе повод так насчет меня думать, то что ж, очень жаль. Но я слишком долго сама распоряжалась своей жизнью, чтобы разрешать тебе указывать, что мне можно, а что нельзя делать.

Кэм остался сидеть, где сидел, считая, что так будет безопаснее для них обоих. – Ты так много успеваешь за короткое время, Худышка. – Он очень осторожно поставил стаканчик с кофе на стол. – Я думал, что тебе будет интересно узнать, что я связался с братом Лайзы. Он уже направляется в больницу, и когда Бад вернется и меня сменит, я тоже поеду туда.

– Прекрасно. – она почувствовала, что вела себя глупо и была виновата, это ее рассердило. Но она все равно не могла сдержаться.

– Увидимся там. – Выходя, она с силой хлопнула дверью. Не пройдя и двух шагов, она столкнулась с Жан-Полем. – О, Боже мой.

– Я думал, может быть, ты здесь.

– Послушай, я ценю твою заботу, но очень спешу. Я отправляюсь в больницу навестить Лайзу Макдональд.

Он слишком хорошо ее знал, чтобы спорить, и лишь взял ее за руку.

– Тогда мы сначала заглянем домой, чтобы успокоить Анжи, которая рвет яа себе свои прекрасные волосы, и я отведу тебя.

Вышагивание по коридору в течение почти целого часа снова подстегнуло в Клер чувство возмущения. В палату к Лайзе Макдональд допускались только близкие родственники и медицинский персонал. Так распорядился шериф. «Хорошо, она подождет, – решила Клер, – Если он рассчитывал, что она будет спокойно отсиживаться дома, то очевидно, не понимал, с кем имеет дело».

Возможно, в этом-то и была проблема. Они ведь действительно не знали друг друга.

– Я принес тебе чай. – Жан-Поль протянул ей пластмассовую чашку. – Успокоить нервы.

– Благодарю, но для этого потребуется больше, чем чашка чая.

– У них там не было водки в автомате. Она выдавила что-то вроде смеха и глотнула чая, чтобы Доставить ему удовольствие. – Почему он не разрешает мне войти и повидаться с ней? Что он такое себе позволяет, Жан-Поль?

– Это его работа, дорогая.

Она с трудом выдохнула. – Сейчас на меня никакая логика не подействует.

Она увидела Кэма, как только тот вышел из лифта. Рядом с ним шла женщина с папкой. Клер ткнула чашку в руку Жан-Поля и шагнула к Кэму.

– Что это, черт побери, за выдумки, Рафферти? Я имею право ее видеть.

Кэм только что двадцать минут ждал, пока лечащий врач разрешит ему расспросить Лайзу.

– У Лайзы Макдональд есть свои права, – бросил он коротко. – Если она захочет увидеться с тобой после того, как я поговорю с ней, то отлично. – Говоря на ходу, он подал знак медсестре, вошел в палату Лайзы и закрыл дверь.

Высокий человек со светлыми волосами, сидевший у постели Лайзы, немедленно поднялся. Рой Макдональд прошептал что-то, наклонившись к сестре, и затем подошел к Кэму. «На вид ему лет двадцать пять, – решил Кэм, – лицо серьезное, с тонкими чертами».

Его глаза и рот выдавали следы напряжения, а рука, протянутая Кэму, была холодной, но твердой.

– Вы шериф Рафферти?

– Да. Я только что говорил с доктором Сью, мистер Макдональд. – Он разрешил мне записать показания вашей сестры. Это миссис Ломаке, стенографистка.

– Я останусь.

– Я думаю, так будет лучше. – Кэм дал знак стенографистке приготовиться. – Наверняка это будет тяжело для нее. И для вас.

– Все что угодно, лишь бы узнать, кто сделал это с ней. – Рой Макдональд сжимал и разжимал кулаки. – Доктор сказал, что изнасилования не было.

– Нет, следов сексуального насилия не было.

– Слава Богу, хоть этого не случилось, – пробормотал Рой. – Ее нога. – Он глотнул от волнения и перешел на шепот. – Повреждена артерия и колено. Она ведь балерина. – В его взгляде на сестру боролись беспомощность и гнев. – Была балериной.

– Я хочу вам сказать, что ее очень быстро доставили в хириругию, а хирурги здесь не хуже, чем в любой другой больнице штата.

– Я полагаюсь на это. – Он на мгновение замолчал, боясь, как стал бояться сразу же после утреннего звонка шерифа, что сорвется и причинит Лайзе больше вреда, чем пользы. – Она еще не знает, что возможно, никогда больше не сможет танцевать. Как только она начнет задумываться…

– Я постараюсь облегчить ей все это.

Рой вернулся к сестре, взял ее за руку. Когда она заговорила, голос звучал хрипло и нетвердо:– Это мама и отец?

– Нет, их еще нет. Они скоро приедут, Лайза. Это шериф. Он хочет задать тебе несколько вопросов.

– Я не знаю. – Ее пальцы крепко обхватили его руку. – Не уходи.

– Я не ухожу. Ты не обязана говорить, если не хочешь. – Он подтянул стул поближе к ее кровати и сел. – Ты ничего не обязана делать.

– Неважно. – Она чувствовала, как слезы жгут ей горло, но не выходят наружу. – Неважно, – повторила она тем же хриплым шепотом.

– Мисс Макдональд. – Кэм встал с другой стороны кровати и подождал, пока она повернула голову и смогла разглядеть его здоровым глазом. – Я шериф Рафферти из Эммитсборо. Если вы в состоянии отвечать, я бы хотел задать вам несколько вопросов. Стенографистка все запишет. Мы будем продвигаться в удобном для вас темпе и остановимся, как только вы этого захотите.

В ноге ее была боль, режущая боль, попеременно то отступающая, то пересиливающая таблетки, которые ей давали. Она боялась, что боль будет продолжаться. Боялась, что она прекратится. Рой ошибался: она уже знала, что ей никогда не станцевать Дульсинею. – Хорошо.

Кэм взглянул на миссис Ломаке, та кивнула, приготовившись записывать. – Не начать ли вам с того, чтобы рассказать мне все, что вы помните о случившемся?

– Я не помню. – Ее пальцы, которые брат держал в руке, задрожали.

– У вас сломалась машина. – подсказал Кэм.

– Да. Я ехала из Филадельфии повидаться с Роем. Я хотела…– Но она не могла говорить о балете, о своей группе, о сбывавшихся мечтах. – Я заблудалась, повернула не там, где надо. – Она слабо улыбнулась Рою. – Теперь ничего уже не изменишь.

Боясь разрыдаться, он только крепче сжал ее руку, не говоря ни слова.

– Я посмотрела на карту и решила, что нахожусь всего в паре миль от Эммитс… Эммитс…

– Эммитсборо, – подсказал Кэм.

– Да. Эммитсборо. Я подумала, что если пойду пешком, то может быть дойду до какого-нибудь дома. Я отправилась…

– Что произошло потом, миссис Макдональд? Она покачала головой. Между ней и ее памятью опустился темный занавес. Тонкий, но непрозрачный. – Автомобиль. – Она закрыла глаза, покачала головой. – Автомобиль, – повторила она, но не могла как следует сосредоточиться. – Там была женщина. – В ее мозгу звучал голос, испуганный, прерывистый. Ощущение мягких пальцев, прикасащихся к лицу. – Мне надо было, чтобы она помогла мне.

– Почему?

–Я боялась.

– Чего?

Лайза снова покачала головой. – Я помню только, что мне было страшно. Она помогла мне сесть в машину. Нам надо было спешить. Нам надо было поскорее уехать.

– От чего?

Ее глаза наполнились слезами, и соленая влага жгла больной глаз. – Я не знаю. А там была женщина? Или мне все это почудилось?

– Нет, там была женщина.

Порой возникали моменты, когда ему надо было положиться на свою интуицию. – Подождите минуту, – сказал он и пошел к двери.

– Клер?

Клер быстро повернулась и двинулась ему навстречу.

– Ты разрешишь мне увидеть ее?

– Я хочу, чтобы ты была готова к двум вещам. Первое – она в плохом состоянии. Второе – все, что говорится в этой комнате, заносится в протокол.

– О'кей.

– Ты не обязана идти сюда. – Он продолжал загораживать ей дорогу. – Ты можешь пригласить адвоката, прежде чем говорить что-либо.

Она посмотрела на него долгим, испытывающим взглядом.

– Мне не нужен адвокат. – Полная нетерпения, она прошла мимо него и в нерешительности остановилась, когда мужчина, находившийся в палате Лайзы Макдональд, встал и жестко посмотрел на нее.

Рой Макдональд понял. Как только он увидел ее, он понял. Вот эта женщина сбила его сестру. Он быстро встал и подошел к двери.

– Что вы еще придумали, черт побери? Я не хочу, чтобы она даже приближалась к моей сестре.

– Мистер Макдональд…

– Я требую, чтобы она вышла. – Он бросил враждебный взгляд на Кэма. – Разве недостаточно того, что из-за нее моя сестра оказалась на больничной койке?

– Мистер Макдональд, ваша сестра уже была ранена, когда выбежала из леса, еще до всякой встречи с мисс Кимболл. Разве вы не хотите узнать, что там произошло?

Рой сдержал свою вспышку гнева, в которой на три четверти был страх, и мрачно кивнул в знак согласия, прежде чем взглянуть на Клер. – Только посмейте ей сказать что-нибудь такое, хоть что-нибудь, что расстроит ее, я вышвырну вас отсюда.

Почувствовав реакцию Кэма, Клер положила свою руку ему на плечо.

– Ваше право.

Она так хотела увидеть Лайзу, Так настаивала на этом. Но она не представляла себе, как трудно будет пересечь кафельный пол, чтобы подойти к постели больной. Что это будет так страшно. Лежащая на кровати женщина была так же лишена всякой краски, как бинты на ее лице и руках. Один ее глаз был прикрыт марлей, а нога помещена-в сложную металлическую конструкцию.

– Лайза. – Клер сжала губы и ухватилась за сетку кровати. – Я Клер Кимболл.

По мере того, как она смотрела на нее, дыхание Лайзы учащалось. Она зашевелилась, пытаясь сесть повыше. Брат поспешил успокоить ее и поудобнее устроить подушки.

– Не волнуйся, дорогая, никто тебя не тронет. Она сейчас уйдет.

– Нет.—Лайза ощупью дотянулась до руки Клер. – Я вас помню.

– Простите. Я так виновата.

В груди у Клер теснились слезы, когда она сделала беспомощный жест рукой. – Я знаю, что ничем не могу вам это возместить, как-то исправить. Но я хочу, чтобы вы знали, что все, что вы захотите, все, что угодно…

– Этим займутся юристы, – сказал Рой. – Сейчас не время очищать свою совесть.

– Не время. – Клер взяла себя в руки. – Лайза…

– Я помню вас,—повторила Лайза. – Вы спасли мне жизнь. – Так как ее рука начала дрожать, она крепче ухватилась за руку Клер. – Вы были там, на дороге. Они хотели убить меня, те мужчины. В лесу. Вы их видели?

Клер только покачала головой.

– Как вы попали в лес, Лайза? – тихо спросил Кэм.

– Я не помню. Я не помню. Я бежала. Я потеряла свой фонарь, карманный фонарь. – Ее рука дрогнула. – Я ударила его им и побежала. Я подумала, что они меня изнасилуют. Поэтому я убежала. В лесу было так темно. Я ничего не видела. Кто-то напал на меня сзади – я упала. Он повалил меня. О, Боже, моя нога. Мое колено. Было так больно. Рой…

– Я здесь, дорогая.

– Было больно. Я чувствовала запах крови. Моей крови. Я увидела его глаза. Он собирался убить меня. Он душил меня, и я не могла дышать. Я умирала. Но мне удалось вырваться. Там было еще много их, и я побежала. Моя нога так болела. Я знала, что не смогу далеко убежать, и они меня поймают. Найдут меня. Я увидела свет. Я должна была вырваться на свет. Кто-то закричал. Ваша машина. – Она посмотрела на Клер.

– Мои фары, – сказала Клер. – Мой автомобиль сшиб вас.

– Нет, я бросилась прямо к автомобилю. Я боялась, что вы уедете, а они меня поймают. Поэтому я выбежала перед машиной, чтобы остановить вас. Она меня сбила. Вы усадили меня в машину. Вы увезли меня.

– Лайза. – Кэм заговорила очень тихо.—Вы видели того, кто напал на вас?

– Черный.

– Чернокожий?

– Нет, не думаю. Он был одет в черное. В длинный черный балахон с капюшоном. Его глаза. Я видела его глаза.

– Что-нибудь еще? Цвет волос, черты лица, голос?

– Только его глаза. Мне показалось, что я вижу ад. – Она зарыдала, закрыв неповрежденный глаз.

– Остановимся на этом. – Кэм уже использовал больше времени, чем разрешил врач. – Я вернусь завтра. Если вы еще что-нибудь вспомните, хоть что-нибудь, просто позвоните мне.

– Пожалуйста. – Она крепче сжала руку Клер. – Я хочу поблагодарить вас. Я всегда буду помнить, как подняла голову и увидела ваше лицо. Это поможет мне. Вы еще придете?

– Конечно.

Когда Клер выходила, ноги ее были как ватные. Она остановилась с другой стороны двери и прижимала руки к лицу, чтобы успокоиться.

– Пойдем, Худышка, я раздобуду тебе стул.

– Со мной все в порядке. Ты можешь сказать мне, каково ее физическое состояние?

– У нее повреждена роговица. Врачи не считают, что это непоправимо, но пока еще слишком рано утверждать это. Повреждены два ребра и кроме того горло. Еще несколько дней ей будет трудно разговаривать.

– А ее нога? – Она заметила, что он старался уйти от этого вопроса. – Насколько это серьезно?

– Они не знают.

– Ты будешь мешать мне навещать ее?

– Это зависит от того, что скажет врач.

– Извините. – Рой закрыл за собой дверь. – Мисс Кимболл… я должен перед вами извиниться.

– Нет, не должны. У меня тоже есть брат. Я думаю, в подобных обстоятельствах он реагировал бы точно так же. Я хочу оставить свой телефон у медсестры. Вы можете позвонить, когда ей захочется меня видеть.

– Благодарю. – Он повернулся к Кэму. – Я хочу быть в курсе каждого вашего шага, шериф. Я хочу быть уверенным в том, что тот, кто сделал это с моей сестрой, заплатит за это. – Он шагнул назад в палату и закрыл за собой дверь.

– Мне надо кое-что выяснить. – Кэм с трудом удерживался от желания помассировать пульсирующий от головной боли висок. – Ты справишься?

– Справлюсь.

– Возможно, мне понадобится снова поговорить с тобой. Официально.

Она кивнула. – Ты знаешь, где найти меня, шериф. Она ушла, оставив его стоящим в одиночестве.

ГЛАВА 17

Салли Симмонс подъехала к автозаправочной станции «Амоко», но на самом-то деле ее не интересовали ни заправка машины, ни проверка масла. Ее интересовал Эрни Баттс. Этот интерес часто вызывал у нее стыд и смущение. И вместе с тем возбуждение.

За все те недели, что она гуляла с Джошем, она позволила ему дотронуться до себя лишь выше талии. Хотя она разрешила ему снять с нее бузку, даже прильнуть жарким, ищущим ртом к ее груди, она всякий раз обрывала его, когда его руки тянулись ниже молнии на ее джинсах.

Не то, чтобы она была занудой или чем-то в этом роде, ведь она знала, что многие другие девушки из группы поддержки уже проделали то самое. Но она была романтична, как книги, которые она читала, и всегда воображала, как безумно и безудержно влюбится в какого-нибудь потрясающего, мятежного и, вероятно, совершенно неподходящего парня.

Эрни соответствовал всем этим требованиям.

В своем роде он даже был страшновато красивым и задумчивым, таким, как Салли представляла себе Хитклиффа, своего любимого трагического героя. Червоточина, которую она в нем чувствовала, только добавляла ему таинственности. Было несложно убедить себя, что она влюблена в него. А он в нее.

Ее мать очень откровенно говорила с ней о сексе, противозачаточных средствах, ответственности, последствиях. Страхи перед СПИДом, нежелательной беременностью, абортом в сочетании с огромным желанием поступить в колледж и изучать журналистику оказались более чем достаточными, чтобы она не потеряла голову с Джошем.

Но с Эрни Баттсом было совсем по-другому. Когда он провел ее в свою комнату, все ее соображения об ответственности, о будущем, о предупреждениях матери словно испарились.

Он зажег черные свечи, включил музыку, от которой ее кровь забурлила. Он не просил. Не шутил и не возился неловко, как Джош. Он был груб, и это ее сначало испугало. А затем он стал проделывать такое, о чем ее мать никогда ей не говорила. Такое, что заставляло ее кричать, рыдать, визжать. И жаждать еще.

Даже сейчас, при одном воспоминании об этом она покрывалась потом и испытывала нервную дрожь.

Она приходила к нему снова и снова, каждый вечер, под предлогом подготовки задания по химии, до которого ей уже не было дела. К ее слепой, ужасной потребности в нем примешивался страх. Она сознавала, как это обычно бывает у женщин, что он охладевает к ней, что он иногда думает 6 ком-то другом в их самые интимные моменты. Она нуждалась в утешении. Жаждала этого утешения.

Она припарковалась у автозаправочной и вышла из машины, сознавая, что отлично выглядит в своих плотно облегающих шортах и свободной майке. Салли справедливо гордилась своими ногами – самыми длинными и красивыми в команде поддержки. Она погрузилась в косметические средства, специально хранимые ее матерью, и провела целый день, накручивая волосы на особые бигуди, чтобы они выглядели потоком закрученных спиралью локонов. Она чувствовала себя очень зрелой и опытной. Когда Эрни появился, она облокотилась о дверцу машины и улыбнулась. – Привет.

– Привет. Хочешь заправить, машину?

– Да. – Она постаралась подавить в себе разочарование оттого, что он не поцеловал ее. В конце концов он даже за руку никогда не брал ее в школе.

– Я очень рада, что сегодня пятница. – Она смотрела, как он вставляет шланг в бак своими длинными, костистыми пальцами, и вспоминала. – Еще одна неделя, и школа окончена.

– Да. – «Велика важность», – подумал про себя Эрни. Она вытерла повлажневшие руки о шорты. – Мэри Элис Уэсли устраивает большую вечеринку по случаю окончания школы. Она сказала, что я могу придти вдвоем. Ты хочешь пойти?

Он посмотрел на нее этим своим особенным, странным и пронзительным взглядом.

– Я не хожу на вечеринки. Сколько бензина тебе нужно?

– Можешь наполнить доверху. – Она облизнула губы. – А ты пойдешь завтра на парад?

– У меня есть занятия получше, чем стоять и глазеть, как кучка идиотов вышагивает по улице.

Она тоже должна была участвовать в параде, и ей стало обидно, что он этого не помнил. Из далекого Ричмонда собирался приехать ее дедушка и снять видеокамерой ее последнее выступление как главы группы поддержки школы Эммитсборо. Но сейчас ей не хотелось упоминать об этом. – После всего мы устраиваем вечеринку у меня дома. Просто гамбургеры и все такое. Может быть, ты смог бы придти?

Ему было все это настолько неинтересно, что сама мысль о том, чтобы рассиживать на заднем дворе у Салли, поедать гамбургеры и запивать их лимонадом, не вызвала у него даже усмешки. – Мне надо работать.

– О. Ну, пикник будет длиться весь день, так что если у тебя найдется время…

Ее голос сникал по мере того, как она в своем унижении пыталась найти какой-нибудь подход. – Сегодня вечером машина в моем распоряжении, так что, если ты хочешь покататься или еще что-нибудь после работы…

Он снова взглянул на нее, вытаскивая шланг из бака.

Похоже, что бак самой Салли тоже опустел. Он ухмыльнулся. Да, она по-настоящему разорячилась. Прикажи он, и она, наверняка, сделает для него что угодно прямо не сходя с места.

– Подъезжай примерно в половине десятого, может быть, я и надумаю.

– О'кей.

– С тебя пятнадцать пятьдесят за бензин.

– Сейчас достану кошелек.

В тот момент, когда она накопилась к окну автомобиля, подъехала Клер. Эрни тут же забыл о существовании Салли.

– Привет, Эрни.

– Заправить машину?

– Да. – Она улыбнулась, изо всех сил стараясь не смотреть на его брелок. – Последнее время тебя совсем не видно.

– Был занят.

– Надо думать. – Она оперлась локтем об окно машины и наклонила голову. Она только что еще раз навестила в больнице Лайзу Макдональд. Она чувствовала усталость, но ощущение вины исчезло. – У тебя, наверное, масса дел за неделю до окончания школы.

– Ваши друзья еще не уехали.

– Они останутся еще на парад. А ты пойдешь? Он только пожал плечами.

– Уж я то не пропущу такое событие, – продолжала Клер. – Говорят, что будут жареные пирожки. У меня настоящая слабость к ним.

– Эрни. Вот деньги. – Салли подошла и встала между ними. Она откинула назад свои длинные волосы и бросила холодный взгляд на Клер. – Ну, раз у тебя клиенты, я, пожалуй, заеду попозже.

– Конечно.

Клер посмотрела, как девушка садится в машину и заводит мотор. – Так кто это?

– Салли? Да никто.

– Салли Симмонс? – Смеясь, Клер вынула бумажник из сумочки. – Боже, я когда-то нянчила ее. Поеду-ка я домой и усядусь в кресло-качалку. – Она расплатилась с ним, чувствуя, большое облегчение. Но ведь действительно, что может быть нормальнее подростка с ревнивой подружкой. – Еще увидимся, Эрни.

– Да. Увидимся. – Когда она отъехала, он накрыл рукой пентаграмму.

Они отчаянно нуждались в сведениях. Что знала эта женщина Макдональд? Кого она видела? Вот какие вопросы горячим шепотом передавались от одного к другому. Страх нарастал, а тот, кто управлял ими, знал, что страх был проявлением слабости, могущей повлечь за собой ошибки.

Сведения будут добыты, как это всегда и происходило.

У некоторых из них больше ворчанья вызывала Клер Кимболл, чем ускользнувшая от них жертва. Та Клер, которая вмешалась, забрав у них женщину, предназначенную для жертвоприношения. Клер, которая не вняла или не смогла понять предупреждения, оставленного на ее крыльце. Клер, которая еще ребенком нарушила неприкосновенность их священного круга и увидела больше, чем мог выдержать и запомнить детский мозг.

И та Клер, которая из огня и металла создала идола по образу и подобию Господина.

Некоторые выступали за нее, другие против. Но исход был уже предрешен.

Время наблюдений и предупреждений почти закончилось. Наступало время действия.

Некоторые мужчины, возможно, попытались бы прибегнуть к помощи букета роз. Кэм же рассудил, что подобный стандартный подход не годится в случае с Клер. Ему понадобилось порядочное время, прежде чем он вообще решил что-либо предпринять. Это был вопрос гордости. Но ничего сильнее депрессии не способствовало тому, чтобы человек отбросил прочь гордость и признал поражение. Становилось все труднее и труднее убеждать самого себя в том, что все то дурное, что происходило в их городке, вызывалось внешними силами. Тем не менее, всякий раз, когда он проезжал ли по городу, шел ли пешком или стоял на углу, мысль о том, что среди жителей Эммитсборо скрывается убийца или нечто похуже, казалась ему абсурдной.

Но Лайза Макдональд была реальным фактом и его первой существенной зацепкой во всей этой ситуации. К тому же он располагал результатом лабораторного анализа. Не вся кровь на ее одежде принадлежала ей. У Лайзы была группа В. А на ее одежде были обнаружены также следы крови группы А. Под ногтями У нее оказались частицы кожи, принадлежащей, очевидно, мужчине белой расы, и кроме того, остатки хлопчатобумажной ткани черного цвета.

Вместе с Бадом и Миком он прочесал западную часть леса Доппера у того места, где Клер обнаружила Лайзу, и там их троица нашла следы крови и признаки борьбы и погони. Потребуются новые лабораторные исследования, а это означало, что ему придется просить мэра выделить полиции дополнительные средства в связи с чрезвычайностью событий.

Ему нужна была пара часов, когда бы он мог не думать о свидетельских показаниях и процедуре, мог не напоминать себе, что ему обязательно надо снова ехать в больницу и выуживать новые сведения из мучительных воспоминаний Лайзы Макдональд.

Клер работала. Он видел свет в ее гараже, хотя еще только начало смеркаться. За последние пару дней он несколько раз проезжал мимо и видел ее, склонившуюся над рабочим столиком. Но на этот раз он повернул на дорогу, ведущую к ее дому.

Он отметил, что с ней была Элис, и они оживленно болтали под песню Битлз «День в жизни».

– Пройдись и повернись. Когда ты двигаешься, работа идет лучше.

– Я думала, что когда позируют художнику, то надо стоять совершенно неподвижно. – Хотя Элис и была польщена, она бы предпочла, чтобы Клер попросила ее позировать в каком-нибудь другом наряде, а не в форменном платье официантки. – А не получится такая современная штуковина, когда никто не поймет, что это я?

– Я буду знать, что это ты. – Клер терпеливо лепила и сглаживала глину. – Я хочу, чтобы скульптура получилась как бы текучей. Потом я отолью ее в бронзе.

– Моя мама заказала отлить в бронзе наши с Люнет детские башмачки.—Она обернулась и заулыбалась. – Привет, Кэм.

– Хочешь обессмертить себя, Элис?

Она хихикнула. – Похоже, что так.

Клер отняла свои руки от глины, боясь, что они вдруг задрожат. – Могу быть вам чем-нибудь полезна, шериф?

ГЛАВА 18

К десяти часам Эммитсборо был переполнен. На тротуарах толпился народ: дети, убегавшие от своих раздраженных родителей, подростки, жаждавшие, чтобы их заметили другие подростки, уличные разносчики, предлагающие лимонад, сосиски с булкой и воздушные шары.

Люди постарше или посообразительнее, поставили складные стулья у кромки тротуара, а рядом с собой прохладительные напитки. Так как шоссе от Дог Ран до Маустауна было перекрыто, люди выходили из машин и шли пешком.

Те же, кому посчастливилось жить вдоль Главной улицы или иметь там знакомых, уселись на свежевыкрашенных крылечках под тентом. Они потягивали холодные напитки из жестяных банок, грызли чипсы и весело болтали о соседях или о парадах прошлых лет.

На задних дворах готовились к угощению:– расставлялись деревянные столы, накрытые цветными бумажными скатертями, шелестевшими на легком ветре. Начищены печи-грили, а пиво и дыни поставлены охлаждаться в холодильники.

В школе Эммитсборо появился новый молодбй руководитель оркестра. Старожилы приготовились 'заняться критикой. Это была маленькая, вполне человеческая слабость.

Вовсю сплетничали. Разговоры об убийстве Биффа Стоуки отошли на второе место, вытесненные обсуждением нападения на женщину из Пенсильвании. Для фермеров же главным событием было убийство телят у Доппера.

Но при общем вздохе облегчения, большинство жителей городка решили отложить заботы в сторону и перейти к празднествам.

Телестанция Хейгерстауна прислала свою команду. Когда камера панорамировала по толпе, мужчины втягивали животы, а женщины поправляли прически.

Их было двенадцать в этой толпе, прячущихся за пестрыми флагами, среди всеобщего веселья, пришедших отпраздновать свой собственный тайный обряд. Они могли невзначай переглядываться: им будет подан знак. Они могли кипеть от негодования, но на сегодня город принадлежал им, хотя город и не знал этого.

Их черные нарукавные повязки символизировали не дань уважения мертвым, а их союз с Князем Тьмы. Их День памяти павших начнется здесь, среди блеска меди и круговерти жезлов, и закончится в другую ночь, совсем скоро, в тайном круге в глубине леса.

Кто-то должен умереть, и тайна, которой владели лишь несколько избранных, останется погребенной в темноте.

На гостевых местах трибуны сияла от самодовольства Мин Атертон. Ей нравилось сидеть там, поглядывая сверху вниз на друзей и недругов. Она именно для этого события купила новое хлопчатобумажное платье и полагала, что крупные лиловые ирисы, разбросанные на груди и боках, придавали ей моложавость. Она немного жалела, что слишком туго затянула пояс на платье – особенно после двух тарелок всяких вкусных пирожков – но мать всегда учила ее, что красота требует жертв.

Ее волосы были только что вымыты, уложены и так налакированы, что не шелохнулись бы и при торнадо, не говоря уж о легком ветерке. Ее прическа походила на лакированный шлем, водруженный поверх ее широкого лица.

Рядом с ней ее муж по-свойски приветствовал членов местного муниципалитета. Мин была довольна тем, каким торжественным и красивым выглядел он в своем светло-желтом костюме. Он начал было спорить по поводу выбранного ею красного галстука, но она его убедила, что на телеэкране это будет выглядеть отлично. Как всегда, он уступил ей.

Мин считала себя безукоризненной женой политического деятеля. Женщина, поддерживающая мужчину. И ей нравилась власть, которую женщина могла тайно проявлять. Она снабжала его сведениями, собираемыми в косметическом салоне, на рынке, в разговорах с соседями через забор и во время благотворительных кулинарных базаров. Частенько, похлопав ее по руке, он говорил, что она лучше информирована, чем ЦРУ.

Она не нуждалась в подслушивающих устройствах или скрытой камере. У нее был нюх на сплетни, как у гончей нюх на кровь. Мин была способна целыми днями жевать сочный кусочек, прежде чем проглотить его.

В конце концов, это было ее право жены мэра – знать все, что следовало знать.

Жадными от любопытства глазами она обвела шумную толпу.

Вот Сью Энн Ридер – уже на шестом месяце беременности, а замужем всего четыре месяца. Этот брак продлится не дольше ее первого супружества.

Пеги Найт покупала своим трем отпрыскам воздушную кукурузу и сладкую вату. Наверняка у них испортятся зубы.

Мици Нобейкер, придерживая на бедре младшего ребенка, целовала своего мужа – «таким интимным поцелуем», – с отвращением подумала Мин – и прямо на улице.

Почувствовав раздражение, она отвернулась, чтобы не видеть не только прилюдное целование взасос, но детей тоже. Всех детей. Вид детей заставлял ее ощущать пустоту внутри себя, несмотря на две проглоченные порции булочек.

Было несправедливо – совершенно неправильно – что все эти молодые бабенки производили потомство, подобно кошкам, каждый год. А ее лоно было больным и бесплодным.

Она ненавидела их всех до одной за их беззаботную плодовитость.

– Хочешь выпить что-нибудь холодного, пока не начнут, Мин?

Атертон положил руку на плечо жены. Мин похлопала ее – большего знака привязнности жене не следует показывать на людях – и улыбнулась ему. – Не откажусь.

«Он любит меня», – подумала она, когда он поспешил за напитком. И кроме него ей не нужно было никого в семье.

С помощью одного из членов муниципалитета Глэдис Финч как президент исторического общества, взобралась на трибуну в своих практичных туфлях. – Отличный день сегодня для празднества. Помните, как лило в прошлом году?

– Слишком тепло.

Глэдис согласно кивнула, но себя чувствовала прекрасно в прохладном легком платье в голубую полоску. – У нашего оркестра есть все шансы победить в этом году.

– Уф. – Мин не одобряла затею нового дирижера разучить с оркестром и играть популярные мелодии вместо американского гимна. Она заметила чету Крэмптонов и помахала им, как ей думалось, царственным жестом. – Люси Крэмптон неважно выглядит.

– Новая диета, – сказала Глэдис, чем вызвала раздражение Мин, так как она должна была бы первой знать об этом.

– А вон и Сара Хьюитт. Вы только посмотрите. – Она поднесла руку в белой перчатке ко рту – не из-за негодования, а чтобы не были слышны слова. – На высоких каблуках и в юбке, едва прикрывающей задницу. Не представляю себе, как ее бедная мать со стыда не сгорит.

– Мэри старалась, как могла.

– Надо было пару раз дать ей хорошего ремня. Посмотри-ка, ведь это же Блейр Кимболл.

– Вот именно. Боже, какой красавчик.

– Думаю, что он приехал из-за того, что у сестры неприятности. Ну а это уж просто позор, – продолжила она, не дав Глэдис вставить слова.—Приводить этих людей прямо сюда.

– Каких людей? – Глэдис посмотрела и увидела чету Ле Бо, идущих с Клер.

– Да ну, Мин.

– А я говорю, что это ненормально. Ты можешь, что угодно говорить, Глэдис Финч, но если бы одному из твоих отпрысков взбрело в голову жениться на такой вот, то ты запела бы по-другому. Я ведь помню, какой был скандал, когда сын Поффенбергеров привез ту девицу из Вьетнама после войны.

– Их старшая дочка – отличная ученица, – сухо промолвила Глэдис.

– Уж, наверняка, ничего особенного. – Мин фыркнула и повернулась к мужу, снова появившемуся на трибуне, – Спасибо, Джеймс, а я как раз показывала Глэдис Блейра Кимболла. Неправда ли, приятно, что он специально приехал на парад?

– Конечно. Как чувствуете себя в такое утро, Глэдис?

– Лучше не бывает. Слышала, что в среду у вас будет большое совещание городского совета. Люди очень беспокоятся из-за того, что теперь за разрешение на вывоз мусора надо платить двадцать пять долларов. Наверняка фирма «Поффенбергер Рефыос» поднимет свои расценки, а из-за этого повысятся налоги.

– Совет и я ищем выход из этого положения. – он вынул очки а протер их. – Лучше покончить с речами, чтобы люди могли любоваться, наконец, своим парадом.

Подойдя к микрофону, он потрогал его, чтобы проверить, как тот работает, и откашлялся. Микрофон издал пронзительный звук, вызвавший всеобщий смех, затем все успокоились и приготовились слушать.

Он говорил о доблести павших, о бедствиях войны, о славе Господа и о славе страны. Среди толпы находились и те, кто про себя улыбался под шум приветственных возгласов и аплодисментов. Про себя они славили своего Господина, упивались мыслями о намеченных жертвах, о сладости мести.

Песнь власти звучала в воздухе. Скоро прольется новая кровь.

Эрни ничего этого не слушал. Он достаточно наслушался мистера Атертона в школе. Вместо этого он стал проталкиваться сквозь толпу, ища Клер.

За ним наблюдали – тщательно, неотрывно, как и все эти последние несколько дней. Так было условлено. И скреплено письменно. Его душа была готова к посвящению.

– Сначала пойдут младшие классы, – объясняла Клер своим друзьям. – Ты не представляешь, какая сейчас там суматоха. Малыши теряют свои перчатки или сапожки. А некоторых тошнит где-нибудь в кустах.

– Звучит увлекательно, – прокомментировала Анжи.

– Заткнись, пресыщенная жительница Нью-Йорка, – сказала Клер и обняла ее за плечо. – Говорят, что школьный оркестр вполне может претендовать на первое место в этом году.

– А как насчет девушек с жезлами? – спросил муж Анжи.

– Их будет множество, Жан-Поль, – уверил его Блейр.—Целый рой цветущих красоток, вышагивающих, высоко поднимая ноги. Будут и девушки с помпонами.

– Вот как.

– Клер чуть было не стала одной из них.

– Блейр, тебе что, жить надоело?

– В самом деле? – Жан-Поль изучающе посмотрел на нее заблестевшими глазами. – Но, та chere amie, ты никогда мне об этом не рассказывала.

– Все потому, что, когда она тренировалась, то поскользнулась о шнурок ботинка.

– Бетти Меснер развязала их, – надулась Клер, вспоминая. – Ты пренебрег ею, и она отыгралась на мне.

– Да. – Блейр усмехнулся. – Были денечки. Ба, привет Энни.

Психованная Энни ликовала. День парада был ее самым любимым днем в году, даже больше, чем Рождество или Пасха. Она уже съела рожок со сладкой виноградной ватой. От этого ее руки стали лиловыми и липкими.

– Я знаю тебя, – сказала она Блейру.

– Конечно. Я Блейр Кимболл.

– Я знаю тебя, – повторила она. – Ты раньше играл в бейсбол в поле. Я часто ходила смотреть. И тебя я тоже знаю, – сказала она Клер.

– Рада тебя видеть, Энни. А некоторые розы уже расцвели, – сказала Клер, вспоминая, что ее отец частенько дарил Энни цветок.

– Розы я больше всего люблю. – Она смотрела на Клер и видела в ее глазах и легкой улыбке Джека Кимболла. – Жаль, что ваш отец умер, – вежливо произнесла она, так как будто это произошло только что.

– Благодарю.

Энни улыбнулась, довольная, что не забыла, как надо правильно вести себя. Затем она взглянула на Анжи. – Вас я тоже знаю. Вы та черная женщина, которая живет у Клер.

– Это моя подруга Анжи и ее муж, Жан-Поль. Они из Нью-Йорка.

– Из Нью-Йорка? – Энни посмотрела на них с большим интересом. – А вы знаете Клиффа Хакстейбла? Он тоже черный и живет в Нью-Йорке. Я вижу его по телевизиру.

– Нет.—Губы Анжи скривились. – Я с ним не знакома.

– Вы можете увидеть его по телевизору. Он носит красивые свитера. Я люблю красивые вещи. – Она стала разглядывать золотое ожерелье Анжи с застежкой в виде головы пантеры. – Где вы это нашли?

– Я, а…– Чувствуя некоторую неловкость, Анжи поднесла руку к ожерелью. – В Нью-Йорке.

– А я нахожу красивые вещи прямо тут. – Она вытянула руку, бренча браслетами. Чтобы спасти подругу, Клер взяла липкую руку Энни и стала восхищаться ее украшениями.

– Они очень красивы. – Заинтригованная, она провела пальцем по серебряному браслету, на котором было выгравировано «К А Р Л И ».

– Вот этот мой любимый. – Она расплылась в улыбке.

«Э Н Н И». Я ношу его каждый день.

– Красивый. – Но лоб у Клер наморщился, когда она стала вспоминать что-то неясное и отдаленное.

– О'кей. Выше головы, – объявил Блейр. – Приближается Королева ферм.

– Я хочу посмотреть! – Энни начала проталкиваться сквозь толпу, чтобы увидеть все поближе, а у Клер все тут же выскочило из головы среди ободряющих криков, несущихся с тротуаров.

Они смотрели на медленно движущийся караван машин с открытым верхом. Слышали буйные возгласы приветствий. Толпа все время двигалась, вставала на носки, выгибалась. Маленьких детей сажали на плечи. Повсюду разносился запах жарящихся сосисок, сладких напитков, кондитерских изделий, детского талька.

Клер услышала в далеке первые звуки медных труб и барабанов. Ее глаза увлажнились.

Девушки в блестящих костюмах крутили сальто вперед и назад, высоко подбрасывая жезлы. Если даже какой-то жезл и падал на асфальт, толпа все равно подбадривала. А позади них и в самой их гуще через городскую площадь торжественным шагом двигались оркестры.

Медь сияла на солнце, в глазах слепило. Трубы, трубы, тромбоны. Сверкали серебром флейты и пикколо. Сквозь грохот музыки слышалось цоканье каблуков по мостовой. Ко всему этому добавлялась волшебная дробь барабанов.

Жан-Поль чуть не упал в обморок, когда трио девушек в коротких блестящих юбочках стремительно исполнило упражнение с белыми парадными ружьями.

Это шла полная надежд молодость перед взорами своих ровесников, родителей, дедушек и бабушек, учителей, как проходила она и раньше в течение многих поколений. Молодые были носителями жизненной энергии города.

Пожилые глядели на них, сознавая это.

Анжи обняла мужа за талию. Она предполагала, что ей это все наскучит и нисколько не тронет. Но она взволновалась. К ее собственному удивлению кровь стала биться под ритм рожков и барабанов. Когда она смотрела, как проходят самые младшие девочки из отряда «Серебряная Звезда», где некоторые были лишь чуть больше своих жезлов, у нее перехватило дыхание.

В этот миг не имело значения, что она здесь посторонняя. «Клер была права, – подумала она. – Хороший парад. Хороший городок». Она повернулась, чтобы заговорить с подругой, и запнулась, увидев Эрни, стоящего позади Клер.

Он поигрывал своим брелком. «И было в его глазах что-то такое, – подумалось Анжи, – что-то такое взрослое и вызывающее беспокойство».

Ей пришла в голову дикая и нелепая мысль, что он сейчас улыбнется и обнажит клыки перед тем, как вонзить их в шею Клер.

Анжи инстинктивно обняла Клер и потянула ее чуть-чуть вперед. Толпа завопила, когда появился оркестр школы Эммитсборо, во всю мощь наяривая мелодию из фильма об Индиане Джонсе. Эрни поднял глаза. Его взгляд нацелился на Анжи. И он улыбнулся. И хотя она видела только белые, ровные зубы, у нее осталось ощущение чего-то зловещего.

После парада Кэму и обоим его помощникам пришлось заняться уличной регулировкой. В южной части города Бад Хьюитт с энтузиазмом дул в полицейский свисток и подавал быстрые команды руками.

Когда уличное движение стало спокойней и больше не требовалась регулировка, Кэм покинул перекресток.

Только он успел ступить на тротуар, как услышал аплодисменты.

– Отличная работа, командир. – Ему ухмылялся Блейр. – Знаешь, мне как-то трудно связать парня, приковавшего машину Паркера цепью к телефонной будке, с этой жестяной звездой шерифа.

– А твои шефы из «Пост» знают, что в свое время ты запустил скунса в женскую раздевалку, а сам стоял снаружи с «Полароидом»?

– Конечно, я упомянул это в своей автобиографии. Не хочешь выпить чашечку кофе у «Марты»?

– Давай рискнем и выпьем отравы у меня в конторе. – Усмехаясь Блейру, он двинулся ему навстречу. – Ну так Клер что-нибудь говорила обо мне?

– Нет, если не считать того, что она спросила меня, не сказал ли ты чего-нибудь о ней?

– И что ты ей ответил?

– Боже, это уже совсем по-школьному. Кэм открыл дверь в полицейский участок. – Ты мне еще объясняешь. – Он прямиком отправился к кофеварке и, не сполоснув ее от осадка, повернул нагреватель.

Блейр с беспокойством наблюдал за этим. – Может, мне сначала сделать укол против столбняка?

– Неженка, – беззлобно сказал Кэм и поставил рядом Две кружки.

– Я слышал о Биффе, – Блейр подождал, пока Кэм закурит сигарету. – Грязное дело.

– Он вел грязную жизнь. – Когда Блейр с легким недоумением поднял бровь, Кэм пожал плечами. – Вовсе не обязательно любить его, чтобы искать убийцу. Это моя работа. Моя мать продала ферму, – добавил он. Кэм был не в состоянии признаться кому-нибудь, как сильно это его ранило. Но суть состояла в том, что ему и не надо было признаваться в этом Блейру.

Блейр и так все бы понял. – Она уедет на югд, как только завершится сделка. Я заходил к ней на днях. Она стояла в дверях. Она даже не позволила мне войти в этот чертов дом.

– Прости, Кэм.

– Знаешь, я уговоривал себя, что возвращаюсь сюда, назад в этот город, чтобы заботиться о ней. В этом была большая доля лжи, но не целиком же. Выходит, я зря потратил время.

– Если тебе здесь станет невмоготу, департамент полиции округа Колумбии немедленно переведет тебя обратно.

– Я не могу вернуться. – Он взглянул на кофейник. – Эта дерьмовая штуковина уже наверняка простерилизо-валась. Хочешь немного химикатов? – Он поднял банку порошкового молока.

– Да, давай, – Блейр подошел к доске объявлений, где фотографии уголовников висели впереМ жку с сообщениями о заседаниях муниципалитета и плакатами. – Что ты можешь мне рассказать о том инциденте с Клер?

– Этой Лайзе Макдональд чертовски повезло, что Худышка в тот момент как раз ехала по той дороге. – Он протянул Блейру кофе и сел. Кратко и четко, как это делают полицейские и журналисты, он изложил то, что знал.

К концу его рассказа Блейр выпил половину кофе, даже не распробовав его. – Боже правый, на Клер тоже могли бы напасть. Если бы она сразу же не усадила ту женщину в машину и не уехала, то их обеих могли бы…

– Я думал об этом. – Слишком часто и слишком отчетливо». – Я просто рад, что ей самой это не пришло в голову. В городе теперь запирают двери на засов и вооружаются. Больше всего я боюсь сейчас, как бы какой-нибудь осел не застрелил своего соседа, если тот сойдет с крыльца в кусты помочиться.

– А женщина не разглядела лица нападавшего?

– Она не может вспомнить.

– Ты не думаешь, что это кто-то из местных?

– Думаю, что это местный. – Он отпил немного кофе, вздрогнул, а затем ввел Блейра в курс всего, что случилось после того, как он месяц назад обнаружил развороченную могилу.

Теперь уже Блейр встал и сам налил себе кофе.

– Подобные вещи не случаются в городке вроде Эм-митсборо.

– Не случаются, если что-то не спровоцирует их. – Он медленно пил кофе, наблюдая за Блейром. – Когда я служил в полиции в Вашингтоне, у нас был случай с собаками. Три больших черных добермана. Они были изувечены почти таким же способом, как телята Доппера. Мы, кстати, обнаружили там и кое-что еще. Черные восковые свечи, пентаграммы, нарисованные на деревьях. И все в пределах круга в девять футов.

– Сатанизм? – Блейр было засмеялся, но Кэму было вовсе не до улыбки. Он медленно сел обратно на свое место. – Но не у нас же, Кэм. Это уж слишком.

– А ты знаешь, что в ритуалах сатанистов используется могильная земля? Я специально изучал это. Еще лучше, если эта земля из могилы ребенка. На том кладбище больше ничего не тронули. И кто-то стащил оттуда землю. Зачем?

– Подростки баловались. – Но в нем уже проснулся инстинкт репортера.

– Возможно. Но не балующиеся подростки забили до смерти Биффа. И не балующиеся подростки зарезали тех телят. У них были вырезаны сердца. Тот, кто это сделал, унес с собой их сердца.

– Боже милостивый. – Он отставил кружку в сторону. – Ты кому-нибудь рассказал об этой версии?

– Нет, я просто размышляю вслух. – Кэм наклонился вперед. – Но я должен принять во внимание, что, по словам Лайзы Макдональд, тот, кто на нее напал, что-то напевал. Сначала она сказала, что он пел, но когда я снова спросил ее об этом, она поправилась и сказала, что тот именно напевал. Она сказала, что это было похоже на латынь. У вашей газеты есть связи, Блейр, там есть люди, которые знают гораздо больше обо всем этом оккультизме, чем то, что я могу выудить в местной библиотеке.

– Посмотрю, что мне удастся раскопать. – Блейр поднялся и зашагал по комнате, пытаясь унять беспокойство. Если бы они были в любом другом месте, кроме Эм-митсборо, он бы тотчас же подхватил версию Кэма. Как репортер он знал, насколько широко распространились культы, особенно в больших городах и там, где находились колледжи. – Ты считаешь, что молодые ребята попробовали и слишком далеко зашли?

– Я не могу это утверждать. Мне, правда, известно, что наркотикам могут сопутствовать подобные вещи, но в этой части графства кроме нескольких случаев наркомании мы ни с чем таким не сталкивались. Когда мы учились в старших классах такое случалось чаще.

– Может быть, это какой-нибудь вероотступник. Человек, который спятил, начитавшись Кроули или наслушавшись группу «Черная суббота».

– Чтобы сделать то, что сделали с Биффом, нужен был не один человек. – Он размял сигарету. – Я ни секунды не верю, что пара подростков, просто слушая черный металл и подпевая, спятили бы настолько, чтобы натворить все это. В книгах их называют любителями, непосвященными. Но здесь уже не любительство.

– А я-то думал, что приехал домой на уик-энд спокойно отдохнуть.

– Извини. Послушай, я бы был очень признателен, если бы ты не рассказывал ничего этого Клер.

– Почему?

– Формально, она моя единственная свидетельница по делу Лайзы Макдональд, и я не хочу влиять на ее показания. А в личном плане, я не хочу, чтобы она еще больше расстраивалась.

Блейр задумчиво постучал пальцем по кофейной кружке.

– Сегодня утром она двадцать минут изучала во всех деталях этот кусок дерева.

Глаза Кэма засветились, он улыбнулся. – Правда?

– Подумать только, сколько денег я угрохал на цветы и драгоценности, ухаживая за женщинами.

– Ты никогда не обладал моим обаянием, Кимболл.

Может, замолвишь за меня словечко?

– Это новость для меня, что тебе нужен какой-то посредник.

– Никогда раньше это не было так важно для меня.

Так и не придумав в ответ шутки, Блейр встал, позванивая мелочью в кармане. – Ты действительно так серьезно к ней относишься?

– Чрезвычайно. – Он потер рукой там, где было сердце. – Бог мой, тут это так чувствуется.

– Знаешь, этот ее бывший муж был настоящий зануда. Он хотел, чтобы она давала шикарные приемы и научилась украшать интерьеры.

– Я уже его ненавижу. – Теперь он мог задать Блейру вопрос, который ему неловко было задавать Клер.—А зачем она за него вышла?

– Потому что убедила себя, что влюблена и что пора заводить семью. Выяснилось, правда, что он не очень-то и был заинтересован в семье. До того, как все кончилось, он убедил ее, что виноватой в том, что у них не получилось, была она. Она и на это купилась. И она все еще не совсем пришла в себя.

– Я так и понял. – Кэм почти улыбался. – Хочешь спросить, честные ли у меня намерения?

– Пошел ты к черту, Рафферти. – Он быстро поднял руку. – Только не говори, что предпочел бы сейчас оказаться в постели с моей сестрой.

– Сейчас бы я предпочел спокойно сесть и поговорить .с ней как с разумным человеком.

Блейр на секунду задумался. – Когда кончается твое дежурство?

– В таком маленьком городке дежурство никогда не кончается. Никогда не знаешь, когда потребуется прогнать мальчишку со скейтом с главной улицы или разнять драку игроков в шашки в парке.

– Старик Фогарти и Макграф все еще занимаются этим?

– Каждую неделю.

– От нашего дома ты точно так же доберешься до парка для своего третьего обхода. Почему бы тебе не подвезти меня домой, а там, может и жареный цыпленок подоспеет.

– Это очень по-добрососедски с твоей стороны, – сказал Кэм, усмехаясь.

Клер решила, что ее вовсе не огорчило его появление. Она обернулась на повторяющееся звяканье металла о металл и отметила, что Кэм только что промахнулся, бросая кольцо.

Она не сердилась на него. Вовсе нет. Она просто пыталась несколько отдалиться, иметь перед собой какую-то перспективу. Она слишком быстро потеряла контроль над всем, что было связано с Кэмом. Это проявилось в том, как они действовали друг другу на нервы после того несчастного случая.

Роб всегда говорил, что в ссоре она прибегает к нечестным приемам, приводя нелогичные доводы, вспоминая старые обиды или замыкаясь в холодном молчании. Конечно, ей-то ее доводы казались совершенно логичными и… «Я снова принялась за это», – подумала Клер, и яростно ткнула вилкой для жаркого в цыпленка на вертеле. Роб принадлежал прошлому, и если она не прекратит мусолить эти воспоминания, она снова станет пациенткой доктора Яновски.

Если этого было недостаточно, чтобы она взяла себя в руки, то ничего уже не поможет.

«Кэм был новой страницей», – решила она. Ей не понравилось, что он сначала допрашивал ее как полийейский, а затем пытался уберечь ее от неприятностей как заботливый любовник. Она так ему и скажет. Позже.

А пока ей просто нужно было время, чтобы все обдумать. И тут он появляется. Сначала с этим куском дерева, который, как он прекрасно знал, растрогает ее. А затем появился сегодня на заднем дворе вместе с Блейром. Демонстрируя свое великолепное тело в ловко сидящих джинсах и в рубашке с рукавами, закатанными на загорелых и мускулистых руках.

Она ткнула цыпленка, перевернула его и заставила себя не поднимать глаза, когда послышались крики, смех мужчин и звяканье подков.

– У него потрясающий зад, – заметила Анжи и предложила Клер только что наполненный ею бокал вина.

– А я всегда восхищалась задницей Жан-Поля.

– Ну уж нет. Хотя и у него неплохая. – Она принюхалась к шипящему цыпленку. – А ты ловко скрывала этот свой талант, дорогая.

– Трудно готовить на вертеле под крышей.

– И это говорит женщина, которая занимается сварочными работами прямо в своей гостиной. Так ты что, так и упустишь его?

– Ты сегодня делаешь массу ложных выводов, Анжи.

– Так как?

– Я просто хочу подумать. – Она подняла глаза и улыбнулась. – Послушай, бедняга Бад вздыхает по Элис, а та строит глазки Блейру.

– На кого же ты ставишь?

– На Бада. Он действует медленно, но верно. Блейр же всегда будет гостем в Эммитсборо.

– А ты?

Клер помолчала секунду, лишь поливая соусом зарумянившегося цыпленка. Она вдыхала аромат сирени, доносившийся от большого сучковатого куста, с цветков которого легкий ветерок срывал лепестки и разметывал подобно снежинкам. Во внутреннем дворике шла игра светотени. Из радиприемника лились старые мелодии тех милых и счастливых лет, когда ей еще не приходилось принимать решений или задумываться о будущем.

– Ты видела скульптуру, над которой я работала вчера вечером?

– Та, из меди? Она похожа на женщину, распростертую на алтаре, которую сейчас принесут в жертву.

– Даже страшно становится, как легко мне здесь работается. Я просто ощущаю потребность выплеснуть все, что у меня роится в голове. Я всегда считала, что создана для Нью-Йорка. – Она взглянула на подругу. – Теперь я в этом не уверена.

– Из-за своей работы или из-за той первоклассной задницы?

– Пожалуй мне придется поразмыслить над этим.

– Какой сукин сын. – Вбежал Блейр, чтобы вытащить из холодильника пиво. – Жан-Поль может подумать, что мы играем в шары. Когда, наконец, обед? Я уже устал оттого, что пара захолустных копов насмехается надо мной.

– Я дам вам знать, как только вы, мужчины, вышелушите эту кукурузу.

Они поныли, но сделали это. Когда все уселись за старым обеденным столом на террасе, и был подан жареный цыпленок с кукурузой, картофельный салат, приготовленный Анжи, и французское вино, атмосфера стала непринужденной. О расследовании убийства не заговаривали, зато заново обсуждали подробности игр с подковами.

Вдоль бордюрных камней распустились ранние розы, а перед ними петунии, посаженные Клер. Разносился запах сирени и острого соуса. Бад уселся рядом с Элис, не переставая смешить ее, так что она почти и не смотрела в сторону Блейра. День медленно перетекал в золотистый, ароматный, бесконечный вечер, какой бывает только весной.

– Следуя своей стратегии, Кэм поставил Элис вместо себя метать подковы и проскользнул в кухню поближе к Клер.

– Отличный цыпленок, Худышка.

– Благодарю. – Не отворачивая головы от холодильника, она продолжала расставлять там блюда с Оставшейся едой. Он взял ее за руку и потянул.

– Не скажу, что мне понравилось это зрелище, но я все-таки предпочитаю смотреть тебе в глаза, когда разговариваю с тобой.

– Картофельный салат быстро киснет.

– Ты ужасно хорошенькая в этом домашнем виде. Подожди.

Он хлопнул по холодильнику, поймав ее прежде, чем ей удалось увернуться от него.

– Послушай, Кэм, у меня гости.

– Они прекрасно развлекаются сами.

Жан-Поль издал победный клич, за которым последовал жаркий, но веселый спор. Сквозь окна кухни доносились громкие голоса.

– Вот видишь?

– Ты поймал меня в ловушку, Рафферти.

– Похоже на то. О'кей, я искренне готов извиниться, если ты мне хотя бы объяснишь, в чем я провинился.

– Ни в чем. – Она провела рукой по своим волосам. – Ни в чем абсолютно.

– Не отталкивай меня сейчас, Худышка.

– Я просто не хочу с тобой спорить.

– Ну ладно. – Он наклонил голову, но она толкнула его рукой в грудь, прежде чем он успел поцеловать ее.

– Это не ответ.

– Мне он показался чертовски правильным. – Он изо всех сил старался справиться со своим желанием и самолюбием. – А каков твой ответ?

– Ты вел себя как полицейский. – Она засунула большие пальцы в карманы. – Допрашивая меня, брал эти дурацкие анализы крови, заполнял протоколы. Затем ты повернулся на 180 градусов и повел себя как заботливый любовник, держал меня за руку, принес чая.

– Ну, я вижу, тут у нас с тобой действительно будет проблема, потому что я и то, и другое.

Он твердой рукой приподнял ее подбородок. – И я намереваюсь продолжать быть и тем, и другим.

Вместе с волнующей дрожью возникло раздражение. – Это уже другой вопрос. Что касается твоих намерений. Мне кажется, что все наши отношения разивались так, как хотелось тебе. Отойди-ка.

Он отодвинулся. Во всяком случае теперь она с ним говорила, и он думал, что она не остановится, пока не выплеснет все. – Мне придется в этом пункте признать себя виновным. Я хотел уложить тебя в постель, и я это сделал. Я хотел, чтобы ты захотела меня, и так и получилось.

Ей было трудно оспаривать очевидное. – Ну, а теперь, веди себя разумно.

Он улыбнулся, кончиками пальцев растрепав ей челку. – Я подумал, что ничего страшного не случится, если сделать еще одну попытку. Если я вскоре не заполучу тебя снова, я сойду с ума.

Она стала рыться в ящиках в поисках сигареты. – Мне не нравится, когда меня сбивают с ног. Это меня выводит из равновесия.

– Как это? А мне казалось, что совсем наоборот.

Тогда она взглянула на него и увидела что-то в его глазах. Ее руки застыли, а к горлу подкатывалась паника. – Не говори этого, – только и произнесла она. – Не говори. Я не готова это слышать.

Он качнулся на каблуках, пытаясь сдержаться. – Если из-за того, что я скажу, как я к тебе Отношусь, ты готова выскочить за дверь, я подожду.

Она не отстранилась, когда он приблизился к ней, взял ее руку и притянул к себе. Вздохнув, она дала себя обнять, прижавшись щекой к его щеке и закрыв глаза.

– Так гораздо лучше, – прошептал он.

– Да, именно так.

– Послушай, помнишь это?

Из приемника со двора доносилась медленная Танцевальная мелодия «Под дощатым настилом», группа «Дрифтере».

– Лето наступает. – Он качнулся с ней в танце и им обоим вспомнился тот день, когда они впервые занимались любовью вот в этой самой комнате. – Я скучаю по тебе, Худышка.

– И я тоже. – Подчиняясь в танце его движениям, она обвила руками его шею. Он легко щипнул ее за мочку уха, и она вздрогнула от этого прикосновения.

«Наверное, все могло бы быть просто, – подумала она. – Если только она даст этому случиться. – Я слышала, что вчера вечером ты играл в бильярд с Сарой Хьюитт, и я представила себе, каково будет, если я выколю ей глаза моими обрезками металла.

С удивлением подняв брови, он отступил, чтобы получше вглядеться в ее лицо. – Ты опасная женщина с ужасным воображением.

Она улыбнулась очень хитрой, очень довольной улыбкой.

– Вот именно. Я также представила себе, как я использую эти обрезки и в другом месте, на совершенно Другой части твоей анатомии. Тебе бы это не понравилось.

Он снова притянул ее к себе. – Ты знаешь, что полагается за угрозу полицейскому?

– Нет.

– Поедем ко мне домой, я покажу тебе.

ГЛАВА 19

Яркий лунный свет струился над постелью. Холодный и серебристый, он окутывал их разгоряченные тела. Они не бросились сразу же заниматься сексом, а исполнили еще один танец, медленно и в молчании скользя при свете луны. Ему нравилось, как она поднималась на цыпочки, чтобы их глаза и губы оказывались вровень. То, как она скользила своим телом рядом с ним и улыбалась. Или смеялась, когда он кружил ее в танце, то отталкивая, то притягивая, как бы дразня и возбуждая.

Тесно обнявшись, они перешли с террасы в спальню под продолжающую звучать музыку.

Они медленно раздевались, обменивались долгими поцелуями и нежными прикосновениями. Покой пришел к ним, ведь впереди у них была вся ночь. Их вздохи и шепоты звучали на фоне музыки.

Их любовь была продолжением танца.

Ритм, то ровный, то волнообразный.

Шаг вперед, шаг назад.

Резкий чувственный теми.

Повороты.

Дразнящие соединения, разъединения тел.

Замирание.

Переплетение рук.

Последние вздохи.

Теперь, хотя танец закончился, Клер прислушивалась к музыке, звенящей в воздухе и в ее крови.

– Мне давно надо было бы начать тебе угрожать.

– Вот именно.

– Мне было страшно.

– Я знаю. Мне тоже.

Когда она приподнялась, чтобы взглянуть на него, матрас слегка прогнулся, а простыни зашуршали. Она улыбнулась. – Сейчас я чувствую себя гораздо лучше.

– Да? – Он притянул ее за волосы и поцеловал. – Я тоже.

– Мне нравится твое лицо. – Сузив глаза, она кончиком пальца обвела линию его подбородка, скул, носа и рта. – Мне действительно хотелось бы вылепить твое лицо.

Он только засмеялся и легко куснул ее за палец.

– Я говорю серьезно. У тебя хорошее лицо. Прекрасно очерченное. Ну так, как?

Несколько смущенный, он пожал плечами. – Я не знаю.

– И твои руки, – сказала она скорее самой себе, поворачивая и изучая его ладони, образовавшиеся на них мозоли, длину его пальцев. – Никакого изящества, – задумчиво произнесла она. – Сплошная деловитость.

– Тебе видней.

Она прыснула, затем покачала головой. – Я говорю как художник, деревенщина! Кстати, у тебя прекрасное тело. Такая элегантная мужественность. Стройные бедра, широкие плечи, гармоничная грудная клетка, плоский живот, великолепные ляжки и икры.

Его смущение усилилось. – Да перестань ты, Клер.

– А я ведь всерьез думала просить тебя попозировать обнаженным еще до,.того, как мы стали так… близко знакомы.

– Обнаженным? – Готовый рассмеяться, он за плечи притянул ее к себе. Но смеха не получилось, он понял, что она говорила вполне. серьезно.—Ни за что не соглашусь позировать голым.

– Обнаженным,—поправила она. – Голые бывают в постели и под душем, а в искусстве – обнаженные.

– Я не собираюсь позировать ни голым, ни обнаженным.

– Почему же нет? – Загоревшись этой мыслью, она вскочила на него. «О, да, – подумала она, – действительно великолепный живот». – Я ведь уже видела тебя обнаженным, с разных точек зрения. Нагота совершенно безлична.

– Нагота совершенно неприкрыта.

– Ты бы отлично выглядел в меди, Кэм.

– Не соглашусь даже ради тебя.

Она улыбнулась. – 0'кей. Тогда я сделаю наброски по памяти. Может мне сразу и измерить…– Она просунула руку вниз, под простыни.

– Брось это.

Она зашлась в смехе. – Кто бы подумал, что Кэмерон Рафферти, этот хулиган, ставший шерифом, окажется таким стеснительным.

– Я не стеснительный. Просто осторожный.

– Пошел ты в задницу.

– А мне казалось, мы как раз это и обсуждали. Хмыкнув, она снова заерзала, подкладывая под голову подушку. И откуда только бралась вся эта энергия? Еще десять минут назад ей казалось, что она не сможет пошевелиться. Теперь же ей хотелось… ну, пожалуй, танцевать.

– Я думаю, можно будет использовать набедренную повязку. Ты сможешь приколоть к ней свою звезду, если тебя это больше устроит. Тогда я назову скульптуру «Власть закона».

– Я сейчас тебе наподдам.

Издав долгий, удовлетворительный вздох, она повернулась и взглянула на него. – Я должна тебе сказать, что там, где дело касается моей работы, я могу быть очень настойчивой. Однажды я две недели следила за старьевщицей только, чтобы зарисовать ее руки. Чему ты улыбаешься?

– Ты хорошенькая.

– Ты пытаешься сменить тему.

– Да. Но ты действительно хорошенькая. У тебя такие симпатичные веснушки на носу. Почти такого же цвета, как и глаза.

– 0'кей, ты можешь, если хочешь, лепить мой портрет, но сначала я сделаю твой.

Он толкнул ей в лицо подушку. Она подложила ее под голову вместе с остальными. – Знаешь, если бы мы были в Нью-Йорке, я бы заставила тебя сейчас одеться, и мы бы отправились куда-нибудь. В клуб, например. – Она закрыла глаза, улыбаясь. – Возбуждающая музыка, толчея, слишком дорогая выпивка, грубые официантки.

Он взял ее руку и стал перебирать пальцы. – Ты скучаешь по всему этому?

– Хмммм. – Она пожала плечами. – Я не очень задумывалась над этим. Конечно, жаль, что поблизости нет булочной, но на рынке продают очень вкусные пирожки.

Теперь он нахмурился, перестав играть ее пальцами и внимательно их рассматривая. Пальцы были длинные, узкие и артистичные, как она сама, – Где ты там живешь?

– У меня мансарда в Сохо.

Мансарда в Сохо. Это тоже было в ее стиле. Экзотично и шикарно.

– А ты бывал в Нью-Йорке?

– Пару раз. – Он перевел взгляд с руки на ее лицо. Она совершенно расслабилась, глаза закрыты, губы приоткрыты, кожа, слегка порозовевшая после любовных утех. Она не взяла себе за труд прикрыться простыней, как это сделала бы другая женщина, а лежала поверх нее, не стесняясь наготы. Он провел рукой по ее груди, затем по ребрам, скорее, чтобы еще раз убедиться, что она рядом, нежели для возбуждения.

– Тебе понравилось?

– Понравилось что?

Она снова улыбнулась. – Нью-Йорк.

– Неплохо. Похоже на быструю езду по переполненному и сверхдорогому увесилительному парку. Это описание вызвало у нее еще большую улыбку. – Совсем непохоже на ежегодный карнавал в Эммитсборо?

– Да. Совсем непохоже. Как занятно все оборачивается – то, что ты и я вернулись сюда и сблизились. – Он стал гладить ее по щеке. – Я не хочу, чтобы ты возвращалась в Нью-Йорк, Клер. – Она снова открыла глаза и в них мелькнула настороженность. – Только не говори, что я слишком подгоняю события, потому что я чувствую, что от этого зависит моя жизнь.

– Я и не собираюсь этого говорить. Я не знаю, что сказать.

– Я не хочу терять тебя, а если ты вернешься в Нью-Йорк, я не смогу поехать к тебе. Я не могу вернуться туда на службу в полицию.

– Ты выполняешь эту работу здесь.

– Да. – Он сел и потянулся за сигаретой. «Она не согласится на полуправду или ультиматум. Да и почему она должна это делать», – подумал он. Он приготовился рассказать ей все. – Симпатичный, спокойный, маленький городок. По крайней мере, он был таким, и именно это и было мне нужно. – Он зажег спичку. Та тоже была бесшумная, почти безопасная, легко загоралась. Он смотрел, как разгорался огонек, прежде чем задуть его. – То, что мне подходило. Я вернулся сюда, потому что не мог работать полицейским в большом городе. Я больше не мог полагаться на себя, если бы мне снова пришлось с кем-нибудь вместе войти в дверь.

– Войти в дверь?

– С напарником, – сказал он. – Я больше не был уверен, что смогу подстраховать напарника.

– Почему? – Она положила на его руку свою.

– У меня был напарник. Мы работали вместе более трех лет. Он был хороший полицейский. И хороший друг.

– Был? – сказала она и поднесла его руку к своим губам. – Прости. Что случилось?

– Я сплоховал, и он погиб.

– Это слишком простое объяснение. – Внезапно ощутив холод, она взяла его рубашку и просунула в нее руки. Она то уж знала, каково это прятать в себе скрытую боль, сжиться с ней, лелеять ее внутри себя подобно тому, как скупец лелеет в темноте свое сокровище. – Ты можешь мне рассказать?

– Скорее, я должен это сделать.

На мгновение он замолчал, когда жалобный козодой запел свою песню в унисон музыке Джонни Рея. – Мы патрулировали улицу, когда пришел вызов отправиться на разборку правонарушения. – У него в ушах раздался свист рации, добродушная ругань Джейка.

– Похоже, что это наш с тобой вызов.

– Какой-то вооруженный человек затеял неприцельную стрельбу по стоявшим автомобилям и окнам квартир в районе Саут-Ист. Мы находились всего в паре кварталов от того места, поэтому и приняли вызов. Когда мы добрались туда, парень захватил заложницей женщину и приставил ей к горлу револьвер 45 калибра. Она кричала.

Он замолчал и затянулся сигаретой. Лунное свечение преобразилось в яркий солнечный свет. Дымка августовской жары. Мусорная вонь.

Он видел все это отчетливо, слишком отчетливо. Цвет блузки на женщине, дикие глаза убийцы, блеск осколков стекла на асфальте.

– Он наглотался наркотиков, совершенно спятил. Он втащил ее в то здание. Оно пустовало, предназначалось на слом. Мы запросили подкрепление и вошли внутрь. Обратно Джейк не вышел.

– О, Кэм.

– Тот парень тащил ее вверх по лестнице. Она потеряла туфлю, – тихо сказал он. – Странные вещи запоминаются. Она потеряла туфлю и стукалась о ступени пятками, пока он тащил ее вверх. – Она взглянула ему прямо в глаза, в его темные, темные глаза, полные ужаса, надежды и мольбы. – Она больше не кричала, только плакала. Умоляла. Кричал он:

«Я есть истинный путь и свет! Я есть спасение. Если твой глаз оскорбит тебя, вырви его к черту!»

– Мы поднялись на первую лестничную площадку. – Он слышал вопли и рыдания, разносящиеся эхом от разбитых и облупленных стен. Ощущая запах пыли, зловонный потный смрад ужаса. – Это случилось на втором этаже. Обломилась ступенька. Я провалился вниз до колена. – Неожиданное нападение, мгновенная боль и отчаяние. И страх. – Джейк был на три ступени впереди меня. Три ступени. Я выбрался из этой чертовой дыры.

«ВАВИЛОНСКАЯ БЛУДНИЦА. КТО БРОСИТ ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ? У КОГО ХВАТИТ СМЕЛОСТИ? КТО ДОБЬЕТСЯ СЛАВЫ?

– Ненормальный подонок выстрелил в женщину. Я еще только лезу вверх на четвереньках, а он уже выстрелил в нее. Она отскочила от стены как кукла, и еще до того, как она упала, он послал три пули в Джейка. Я убил его.

Вопль, раздавшийся, когда пули вошли в человеческую плоть. Кровь, растекающаяся по разорванной майке.

– Я убил его, – повторил Кэм. – Опоздал лишь на пару секунд. Я все еще не встал с колен, а Джейк уже падал по ступеням вниз, когда я сделал это. Если бы я не оказался на три ступени позади, он остался бы жив.

– Ты не мелеешь знать наверняка.

– Я это знаю. Он был моим напарником и погиб, потому что меня не было рядом, чтоб подстраховать его.

– Он погиб, потому что маньяк убил его и ту безвинную женщину. – Она обвила его руками, прижавшись к его одеревеневшему телу. – Возможно, если бы ступени не прогнили, возможно, если бы твой напарник, а не ты, провалился сквозь них, если бы тот псих оказался в другой части города – возможно, тогда ничего бы этого не случилось.

Ты никак не мог ничего здесь изменить.

– Я сотни, тысячи раз проигрывал все это в голове. – Он прижался губами к ее шее, успокаиваясь от ощущения вкуса и аромата ее кожи. – И я всегда опаздываю. После всего этого я запил. – Он снова отстранился, так как хотел, чтобы она смотрела на него. – Сильно запил. Я бы так и продолжал, если бы это хоть сколько-нибудь помогло. Я сдал свой значок полицейского, пистолет и вернулся сюда, потому что рассудил, что здесь мне не придется делать ничего другого, кроме как выписывать квитанции на штрафы и разнимать драки в баре.

– Ты здесь отлично справляешься. – Она приподнялась и взяла его руки в свои. – Твое место здесь. Независимо от причины твоего возвращения, это правда. – Утешая его, она прижала его пальцы к своим губам. – Я знаю, каково это – терять близкого человека, постоянно думать, а можно ли было предотвратить случившееся. Я бы хотела успокоить тебя, сказав, что такое состояние проходит, но я сама не уверена в этом. Единственное, что я знаю, это то, что ты должен простить себя и продолжать жить.

– Может, я и начал уже это делать. Может быть. Но в последние несколько недель, когда все это стало случаться в нашем городе, я задумался, а гожусь ли я для того, чтобы заниматься этим. Нет, не так, скорее я задумался, а смогу ли я справиться с этим.

Она слабо улыбнулась, пытаясь ободрить его. – Когда ты допрашивал меня, ты вел себя как настоящий полицейский.

– Я не хотел быть грубым с тобой.

– Ты и не был. Скорее – дотошным. – Она взлохматила его волосы. «Да, – подумала она, – мне нравится его лицо». Еще больше нравится после того, как она увидела на нем печать ранимости. – Я понимаю, Рафферти, как лет десять-двенадцать назад ты расхаживал по Эммитсборо с дубинкой на плече размером с секвойю. Никто не хотел связываться с тобой. Я также помню, как ты катал Энни на своем велосипеде. Разговаривал с ней. Был к ней добр. Это было чертовски необычайное сочетание достоинств, и так оно есть и теперь. Этот городок нуждается в тебе, и что бы плохое тут ни происходило, никто лучше тебя с этим не справится.

Он погладил ее руку. – Ты хорошо на меня действуешь.

– Да. – Она нагнулась и поцеловала его. – Так оно и есть. – Она снова поцеловала его. – Наверное, я люблю тебя.

– Подожди-ка. – Он крепче сжал ее руки и притянул к себе. – Повтори это еще раз.

– Наверное…

– Нет, эту часть опусти.

Она взглянула на него, увидела, что хотела и протяжно вздохнула. – О'кей. Я люблю тебя.

– Это здорово. – Губы его задрожали, когда он коснулся ее губ. – Действительно здорово, Худышка. Я тоже тебя люблю.

Она взяла его лицо в свои ладони и отодвинулась, чтобы лучше видеть его глаза. – Я знаю. Мне хочется верить, что у нас с тобой есть шанс, Кэм.

– Больше, чем просто шанс. – Он привлек ее к своему плечу. Она приладилась тут, как прилаживались теперь все частицы его жизни после того, как появилась она. – Я теперь думаю, что некоторые события происходят потому, что они не могли не произойти. Десять лет спустя мы оказываемся там, где начинали. Ты вернулась сюда, так как тебе необходимо было найти ответы на некоторые вопросы. А я бежал из большого города.

Она закрыла глаза и улыбнулась. – Не так важны причины, как результат.

– Я тоже так считаю.

– Но я все же думаю, что в одном ты неправ. Ты не убегал от чего-то, ты возвращался к чему-то. – Она резко открыла глаза. – О, Боже мой.

– В чем дело? – спросил он, когда она стала высвобождаться из его объятий.

– Убегать из дома. Девочка, которую ты разыскивал, когда я только приехала сюда. Беглянка из…

– Хэррисберга?

– Да, из Хэррисберга. Как ее звали? – Джеймисон. Карли Джеймисон. А что? – Боже. – Она снова закрыла глаза. Это не могло быть простым совпадением. – Как это пишется?

– К-а-р-л-и. Клер, в чем дело?

– Энни. Я видела Энни утром на параде, она показывала свои украшения. У нее на руке был браслет, серебряный браслет с выгравированным на нем именем. Это имя было Карли. До этой минуты я не могла понять, почему меня это так беспокоило.

Он ощутил внутри себя ужас. Взглянул на часы, было начало второго. – Завтра утром я первым делом отправлюсь поговорить с Энни.

– Разреши мне пойти с тобой. Я вовсе не хочу вмешиваться, – быстро добавила она. – Я думаю, что смогу помочь. Она сказала, что это ее любимый браслет, так как на нем ее имя. Она неправильно прочитала буквы. Если ты дашь мне час, я смогу сделать ей другой браслет и уговорить поменяться.

– Хорошо. Хочется надеяться, что она нашла его на развилке Пятнадцатого шоссе, и что та девушка уронила его, голосуя у обочины.

– Возможно так оно и случилось. – Ей вдруг стало зябко. – Подростки так беззаботны. Наверное, она и не заметила пропажи, пока не оказалась на полпути к Фло-Риде.

– Да. – Но что-то внутри него мешало ему в это поверить.

– Это вовсе не должно быть твоим лучшим произведением, – говорил Кэм, торопя ее.

– Каждая вещь должна быть моим лучшим произведением. – С необычайной тщательностью Клер скрепила звенья браслета. Она была довольна дизайном – узкая серебряная лента, переходящая в овал. Крупно и рельефно она выгравирует на нем имя Энни. Если только Кэм перестанет отвлекать ее, постоянно подгоняя.

Он расхаживал по гаражу, то поднимая, то опуская инструменты. – Я хочу добраться до ее трейлера, пока она не отправилась куда-нибудь на весь день.

– Хорошо, хорошо. – Он начнет беситься, если она потратит время на отделку замка браслета. Клер внимательно посмотрела на вещицу и решила, что пусть бесится. Из ее рук могло выходить только совершенное творение. – Не играй с моими циркулями.

– Что здесь происходит? – В дверях появился Блейр в трусах для бега трусцой и со следами похмелья.

– Клер делает браслет.

– Делает браслет? – Он взметнул вверх руку, но постарался не хмуриться. Когда он хмурился, голова болела сильнее. – Сейчас семь утра. Воскресного утра.

Кэм взглянул на часы. – Уже десять минут восьмого. . – О, ну тогда…—Блейр развел руками, но тут же пожалел об этом.

– Я выполняю поручение полиции, – объяснила она ему, отбирая нужные ей гравировальные инструменты.

– Делать браслет – это поручение полиции?

– Да. Если ты просто собираешься стоять здесь, почему бы тебе не сварить нам кофе?

– У нас нет на это времени, – бросил Кэм.

– Мы можем захватить кофе с собой.

– Я куплю тебе целый чертов галлон кофе, когда закончим все дела.

– Тебе он нужен сейчас, – сказала она, выбирая инструменты. – Ты уже на пределе.

– Я уже не просто на пределе, а скоро совсем свихнусь.

– Вот видишь.

– Послушайте, – начал было Блейр и обеими руками сжал голову. – Почему бы вам не разобраться между собой, а я пока пойду еще посплю?

Никто из них даже не обернулся.

– Сколько еще времени тебе нужно?

– Пара минут. – Острый конец инструмента врезался в серебро. – Если бы у меня было больше времени, я могла бы…

– Клер, вещица блестит. Она ей понравится.

– Я – художник, – сказала она, выводя последние аккуратные завитушки граверным инструментом. – Моя работа – это моя душа.

– О, Боже.

Она закусила губу, чтобы не рассмеяться и, отложив инструмент, взяла кусок ткани, чтобы заняться полировкой. – Вот так. Немного примитивно, но изящно.

– Вынимай побыстрей свою душу из верстака и пойдем.

Вместо этого она взяла в руку напильник. – Еще пять минут. Мне надо отполировать замочек.

– Сделаешь это в машине. – Он сам развинтил верстак.

– Напомни, чтобы я не забыла твое пренебрежение к процессу творчества. – Она говорила на бегу, когда Кэм тянул ее из гаража. – Возьмем мою машину. Это будет менее официально, больше похоже на приезд в гости.

– Хорошо. Поведу я.

– Будь моим гостем. Ключи в машине. – Она уселась рядом с водительским местом, взяла браслет и стала шлифовать его.

– А что ты сделаешь, когда получишь тот браслет? Он свернул с подъездной дороги. – Надеюсь, она вспомнит, где нашла его. Тогда позвоню Джеймисонам. Им придется приехать для опознания.

– Для них это будет ужасно. Не знать, где она, что с ней.

«И жива ли она», – подумал Кэм.

Трейлер Энни стоял на краю городка, на маленьком заросшем участке земли, известном как Грязный Кряж. Никто не знал, откуда взялось такое название, так как слой почвы здесь был такой тонкий, а камней такое множество, что никакой заметной грязи здесь и не было с семьдесят второго года, когда налетел ураган Агнес.

Но тем не менее уголок назывался Грязным Кряжем, и жители разбросанных по нему прицепов приняли это название даже с некоторой гордостью.

В этот воскресный час единственными его обитателями, вышедшими наружу была пара отощавших собак, справлявших нужду у колес пикапа. Из одного прицепа доносился вкрадчивый и приторный голос радиопроповедника, рекламировавшего Господа Бога.

Трейлер Энни узнать было легко. Она покрасила одну из сторону яркой лиловой краской, найденной в куче мусора за скобяной лавкой. Остальная часть была цвета выцветшей зелени, за исключением ступенек, починенных недавно Дэви Ридером и покрашенных самой Энни в резкий желтый цвет. Все это вместе вызывало мысли о несварении желудка, но Энни была в восторге.

– Помню, как я в последний раз была здесь, – сказала Клер. – Как раз перед Днем Благодарения, когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет, мы поехали вместе с матерью отвезти пирожков с тыквой. – Она положила напильник на подлокотник сиденья. – Знаешь, что мне правится в этом городке, Кэм? То, что люди здесь заботятся о таких, как Энни, даже не задумываясь над этим. Просто заботятся.

Клер опустила браслет в карман. Они слышали, как Энни пела псалом «Удивительная благодать», сидя в своем прицепе. Ее голос, разносившийся в этом неподвижном утреннем воздухе, звучал гораздо проникновеннее, искренней и чище, чем натренированные интонации профессионального проповедника.

– Подожди, – Клер движением руки остановила Кэ-ма, когда тот уже собрался постучать. – Пусть она допоет.

«Когда-то я сбилась с пути, но теперь нашла его, Когда-то была слепа, но теперь прозрела».

Кэм постучал в металлическую дверь. Он заметил, что местами она была повреждена, и подумал про себя, что до лета ее следует починить. Послышалось шарканье и бормотанье прежде, чем Энни открыла дверь, поморгала и расплылась в улыбке.

– Привет, привет. – На ней были две блузки, одна на другой, и несколько пуговиц нижней блузы были продеты в петли верхней. Шнурки на ее теннисных туфлях были аккуратно завязаны, а на руках и груди позванивали украшения. – Входите. Входите и усаживайтесь.

– Спасибо, Энни. – Кэм вошел в дверь. Трейлер был забит коробками и сумками. Белый прилавок, отделяющий кухню от жилой части, был заставлен сокровищами – блестящими камешками, пластмассовыми призами из коробок «Крекер Джек», пустыми флаконами из-под духов и листерина.

На стенах висели фотографии, вырезанные из журналов. Рок-музыкант Спрингстин рядом с приветливой Бар-борой Буш. Кристи Бринкли с ее победной улыбкой по соседству с выцветшей фотографией группы «Сьюпримс» с их завитыми волосами и бледной губной помадой.

Они все были ее друзьями, ее спутниками, от принцессы Ди до безымянной фотомодели, рекламирующей шампунь.

– Вы можете сесть, – сказала им Энни. – Садитесь, где хотите. У меня есть немного вишневого напитка и печенье.

– Очень приятно. – Клер выбрала выцветшую цветастую подушку, а Кэм уселся под картинку с Микки Мау-сом. – Но не стоит беспокоиться.

– Я люблю, когда приходят гости. – Энни разложила печенье кружком на оббитой тарелке, а затем разлила сладкий вишневый напиток в три пластмассовые чашки. – Приходила миссис Негли и принесла мне книжки. Я люблю смотреть картинки. – С привычной любезностью она задвигалась среди коробок, чтобы подать напиток. – Угощайтесь.

– Замечательно, – сказал ей Кэм. – А почему ты не сядешь с нами?

– Сначала я должна достать печенье. Гостям всегда надо предложить угощенье. Моя мама так учила. – Поставив тарелку на коробку, она, наконец, уселась. – Вам понравился вчера парад?

– Да. – Клер улыбнулась ей. – Мне он очень понравился.

– Музыка была хорошая. Хорошая и громкая. Жаль, что каждый день не бывает парада. А потом я пошла в гости к его преподобию мистеру Баркли. Там подавали гамбургеры и мороженое.

– Ты видела Клер на параде, Энни?

– Конечно. Я познакомилась с ее друзьями. У тебя есть черная подруга и белый друг. Правда?

– Да, и ты показывала нам свои браслеты. Кэм тоже хочет посмотреть на них.

Она с готовностью протянула руку. – Я люблю красивые вещи.

– Они действительно красивые. – Он отодвинул в сторону пластмассовые, золоченые и крашеные металлические браслеты и принялся рассматривать серебряный. – Где ты нашла вот этот?

– Просто нашла.

– Когда ты его нашла?

– О, когда-то. – Она улыбалась, вертя кистью так, чтобы браслеты звенели. – Раньше, чем вчера.

Кэм с трудом сдерживал нетерпение. – А он был уже у тебя в тот день, когда я тебя подвез домой на машине? Ты помнишь тот день, когда мы слушали по радио Билли Джоэла?

Глаза Энни затуманились, затем снова просветлели.

– Для меня лучше всего рок-н-ролл. Мне нравится эта песня. Я знаю все слова.

– В тот день у тебя уже был этот браслет?

– Да, да, конечно. – Она любовно провела пальцами по буквам, выгравированным на браслете. – Я нашла его задолго до того дня. До того, как расцвели розы, и после того, как появились листочки.

– О'кей. Ты можешь мне сказать, где ты его нашла?

– На земле.

– Здесь, в городе?

Она нахмурилась. – Нет. – Она помнила, но не могла рассказать ему о тайном месте. Никто не должен был знать об этом. Она неловко убрала руку и потянулась за печеньем. – Просто на земле. Когда идешь, то находишь. Я много чего нахожу. Налить еще?

– Нет, спасибо. – Клер наклонилась и взяла ее руку. – Энни, очень важно, чтобы ты вспомнила, где ты нашла этот браслет. Я подумала, что раз он так тебе нравится, ты вспомнишь, где именно. Ты, наверное, очень обрадовалась, когда нашла его.

Энни заерзала на стуле и начала немного заикаться, как ребенок, вызванный читать стихотворение перед всем классом. От вишневого напитка у нее вокруг рта образовался красноватый кружок. – Я просто нашла его в каком-то месте. Там или здесь. Что находишь, то хранишь. Я нахожу много вещей. Ничего плохого нет, если я их подбираю, потому что люди просто роняют их и оставляют прямо на земле.

– Хорошо. – Клер поняла, что их вопросы только вызовут у нее возбуждение. – Мне нравятся твои картинки.

Руки Энни перестали дергаться. – Я их повесила на стенку, теперь у меня всегда гости. Но только такие, которые улыбаются. Нет, сэр, не надо грустных лиц. Я специально сделала себе книжку с картинками, чтобы рассматривать их на ночь.

– Я кое-что сделала сегодня. Не хочешь взглянуть?

– Да. – Энни вежливо сложила руки, хотя ей больше хотелось поговорить о картинках. – Ты делаешь статуи.

– Иногда.

– Миссис Атертон говорит, что ты делаешь статуи голых людей. – Энни покраснела и хихикнула. – Какая смешная миссис Атертон.

– Это просто несносно, – пробормотал Кэм. – Клер еще делает и браслеты.

– Неужели? – Глаза Энни расширились. – Это правда? Клер сунула руку в карман. – Вот какой я сделала сегодня.

– О. – Энни протяжно вздохнула, нежно проводя пальцем по металлу. – Он красивый. Самый красивый.

– Спасибо. Ты видишь буквы? Энни наклонилась поближе и прохихикала. – Э-Н-Н-И. Энни.

– Правильно. А теперь посмотри на это. – Она снова взяла руку Энни и держала так, чтобы браслеты оказались рядом. – Вот этот совсем другой. На нем написано совершенно другое.

Наморщив лоб, Энни усиленно изучала оба браслета. – Я не знаю.

– На том не стоит имя Энни, а вот на этом оно есть. Первый – не твой.

– Я его не крала. Мама говорила, что красть нехорошо.

– Мы знаем, что ты его не украла, – сказал Кэм.—Но я, пожалуй, знаю, чей это браслет.

– Вы хотите, чтобы я отдала его. – Рот ее задрожал. – Он мой/ Я его нашла.

– Ты можешь взять тот, что сделала я. Она сразу же успокоилась, как младенец, получивший погремушку. – Это будет подарок?

– Да, это подарок, но нам бы очень хотелось, чтобы ты нам отдала другой.

Энни завертела головой из стороны в сторону, напевая что-то про себя и обдумывая. – Твой красивее.

– Он твой. – Клер надела браслет ей на руку. – Видишь?

Энни подняла руку, чтобы полюбоваться, как металл поблескивает на солнце. – Для меня никто еще никогда не делал браслета. Ни разу. – Она слегка вздохнула, снимая с запястья браслет с именем Карли. – Вот, возьми его.

– Энни. – Клер взяла ее руку, чтобы привлечь внимание. – Если ты вспомнишь, где ты его нашла, сразу приди и скажи мне. Это важно.

– Я нахожу много всяких вещей. Я все время их нахожу. – В ее старых простодушных глазах мелькнула улыбка. – Хотите еще печенья?

– Что ты теперь собираешься делать? – спросила Клер, когда они отъехали от трейлера Энни.

– Позвонить Джеймисонам.

Она потянулась, чтобы дотронуться до его руки, и уронила на пол напильник. – Жаль, что она не помнит, где нашла браслет.

– Никогда не знаешь, что именно она помнит. Ты очень помогла мне, Клер. Мне это дорого.

– Я бы предпочла, чтобы мы нашли девочку, а не этот браслет.

– Я тоже.

Клер отвернулась и стала смотреть в окно. – Ты не рассчитываешь найти ее.

– Нет никаких доказательств.

– Я имею в виду не доказательства. – Она снова посмотрела на него. – Я говорю об интуиции. Я видела это в твоих глазах, когда ты клал браслет в карман.

– Да, я не надеюсь найти ее. Не думаю, чтобы кто-нибудь вообще нашел ее.

Остальную часть пути они ехали молча. На подъездной дорожке они вышли из машины через разные двери. Она подошла к нему, обняла за талию и положила голову ему на плечо.

– Может быть, зайдешь, а я приготовлю тебе кофе и яичницу?

– Мне приятна мысль, что ты готовишь для меня.

– Мне она тоже приятна, пожалуй.

– У меня работа, Худышка. – Он поцеловал ее в макушку и освободился от ее объятий. – Мне придется довольствоваться готовой едой от «Марты».

– Я буду дома, когда ты освободишься.

– Я рассчитываю на это.

Прежде чем войти в дом, Клер помахала ему рукой на прощанье. Она услышала голоса, доносившиеся из кухни.

– Мне это не нравится, – настаивала Анжи. – Когда это происходит так часто, то это делается специально.

– Что такое? – Клер вошла, толкнув дверь, и стала рассматривать троицу, сидящую за кухонным столом. – Что происходит?

– Где Кэм? – в свою очередь спросила Анжи.

– Он вернулся к себе в полицейский участок. А почему ты спрашиваешь?

– Анжи немного испугана. – Блейр жадно глотнул кофе, пытаясь прояснить мысли. Похмелье все еще сказывалось тупой болью в голове. – Вчера вечером был звонок по телефону.

– Вчера вечером звонили три раза, – поправила Анжи. – И каждый раз, когда я брала трубку, там ее опускали.

– Какие-нибудь подростки, – решила Клер и направилась к кофеварке.

– Скорее всего один определенный подросток. – Анжи возбужденно постукивала ногой об пол. – Тот, который живет напротив.

– Эрни? – Вздохнув, Клер облокотилась о стойку и отпила кофе. – Почему ты так думаешь?

– Когда звонили второй раз, подошла я. В верхнем окне того дома горел свет.

– Ради Бога, Анжи.

– Вчера на параде он смотрел на тебя, не отрываясь.

– Ах вот оно что. Ну, тогда нам придется выволочь его на улицу и застрелить.

– Не относись к этому так легкомысленно, – сказал Жан-Поль. – От этого мальчишки можно ждать неприятностей.

– Мальчишка, он и есть мальчишка.

– Он развлекался сатанизмом, – упрямо продолжил Жан-Поль, и Блейр в этот момент поперхнулся кофе.

– Что?

– Эрни носит пентаграмму, – сказала Клер. – А Жан-Полю из-за этого видятся демоны.

– Мне видится беспокойный и, возможно, опасный юноша, – строго произнес француз.

– Подожди-ка, – Блейр поднял руку. – Что это за пентаграмма?

– Пентаграмма лицом внутрь. – Лицо Жан-Поля нахмурилось. – Мальчишка щеголяет ею. И он следит за Клер.

Блейр отставил свою чашку и встал. – Клер, мне кажется, ты должна рассказать об этом Кэму.

– Не говори глупостей. Тут нечего рассказывать. И Бог свидетель, у Кэма и так достаточно забот, чтоб прибавлять сюда еще и этот демонизм. Я хочу работать. – Дверь за ней с треском захлопнулась.

– Что ты знаешь о сатанизме? – спросил Блейр Жан-Поля.

– Только то, что читаю в газетах – но вполне достаточно, чтобы остерегаться этого мальчишку.

– Расскажи-ка ему про кошку, – настойчиво сказала Анжи, глядя в сторону гаража.

– Про какую кошку?

Она наклонилась вперед, торопясь все выложить раньше, чем это успел бы сделать Жан-Поль. – Кто-то подбросил мертвую кошку – безголовую кошку – на заднее крыльцо. Клер утверждает, что ее притащила туда какая-нибудь бродячая собака, но я так не думаю – она не была истрепана. – Она бросила на мужа тревожный взгляд. – Жан-Поль осмотрел ее, когда он… когда он убирал ее.

– Она была обезглавлена, – сказал он Блейру. – Не истерзана, как это могло бы сделать животное. Обезглавлена.

Мрачно кивнув головой, Блейр поднялся. – Присматривайте за ней. Мне надо будет кое-куда позвонить.

ГЛАВА 20

– Какого черта она не рассказала об этом мне? – спросил Кэм, когда Блейр уселся напротив него в конторе шерифа.

– Не знаю. Сам бы хотел знать. – Губы Блейра сузились от напряжения.—Я бы тоже хотел взглянуть на этого парнишку. Хорошенько взглянуть.

– С Энри разберусь я.

– Возможно тебе захочется заняться этим. – Блейр постучал пальцем по пухлой папке, принесенной им с собой. – Я побывал в газете Хейгерстауна, попросил их выслать мне по факсу кое-какие статьи о сатанизме. Думаю, тебе будет интересно прочитать все это.

Кэм раскрыл папку и присвистнул. – Но мы ведь находимся далеко от Вашингтона.

– Многие находятся далеко от него. Но это не мешает распространению этой гадости.

Искалеченный скот, домашние животные с вырванными внутренностями. Кэм перелистывал скользящие страницы факсов, и в нем поднималось отвращение. – Когда я служил там в полиции, мы время от времени сталкивались с такими вещами. Ритуальные круги где-нибудь в лесистой местности, символы, вырезанные на деревьях. Но здесь. – Он посмотрел на Блейра. – Бог мой, мы ведь здесь выросли. Как же мы могли этого не заметить?

– Чаще всего такая группа очень осторожна. – Он встал и подошел к кофеварке. – Хочешь еще этих радиоактивных осадков?

– Да. – Как только он взглянул тогда на разрытую детскую могилку, его внутреннее чутье сразу подсказало ему ответ. – Но история с Биффом, – сказал он. – Это как раз было неосторожно. Нет. – Его глаза блеснули, когда он взглянул на Блейра. – Нет, не то слово. Нагло.

– Я тебе объясню, как я это понимаю. – Блейр еще подлил кофе Кэму. – Они думают не так, как другие люди. Они чувствуют не так, как другие люди. – Он нервно сел, и стул заскрипел от его резких движений.

Кэм придвинул к себе пепельницу. – Объясни мне как репортер.

– О'кей. – Блейр откинулся назад, сцепив руки. – Мне кажется, слово «нагло» очень подходит сюда. Неправильно считать их тупицами. В культовых группах собираются не только наркоманы, психопаты и мятежные подростки. Кое-какие факты говорят об участии в них врачей, юристов, университетских профессоров, подчас и важных шишек тоже.

Кэм и сам это понял, но ему хотелось услышать логическое объяснение. – Как их втягивают туда?

– Эти группы хорошо организованы. Их целая сеть, вовлекаются новички. Отчасти их притягательность заключается в самой тайне, в тщательном удовольствии принадлежать к группе, находящейся за пределами общественной нормы.

По мере того как он говорил, Блейр сознавал, что слишком хорошо понимает этот соблазн. – Они живут ради удовольствия, ради массы нездорового удовольствия. Разделываются с животными. Боже мой, с детьми. И, кроме того, власть. Во многом это объясняется тягой к власти. – Он разложил перед собой листки. – Некоторые не верят в то, что могут вызывать демонов, но они присоединяются, потворствуя своим порокам. Секс. Наркотики. Опьянение убийством. – Он взглянул на Кэма. – Из пары этих статей ясно, что не всегда речь идет лишь об убийстве овец и собак. Иногда они заходят дальше. Беглецы из дома – хорошая мишень.

Подумав о Карли Джеймисон, Кэм с самым горьким чувством согласился с этим рассуждением. Затем он вспомнил о Биффе. – А своих они убивают?

– Почему бы и нет? Это ведь не рядовой клуб для мужчин, Кэм, и некоторые из них действительно верят, глубоко, яростно, что сатана даст им все, что они пожелают, если они выберут этот путь. У меня здесь всякого рода материалы, от описания тех, кого там называют любителями, до самых крупных фигур. Но начиная с пары подростков, зажигающих черную свечу, и до Ля Вей – всех их объединяет чувство власти. Все это сводится к власти.

– Я тоже прочитал кое-что, – сказал Кэм. – Я понял, что существуют разного рода культы. У самых крупных главное место занимает потворствование своим слабостям и церемониал, но они начисто отвергают ритуальные жертвоприношения.

– Конечно, – Блейр согласно кивнул головой и с трудом сдержал нервный смешок. Вот сидят они вдвоем, старые добрые приятели, и обсуждают дьяволопоклонниче-ство и ритуальные убийства за чашкой дрянного кофе. – Но есть и другие культы. Мне нужно еще кое-что проверить, но из того, что я уже обнаружил, это самая опасная разновидность. Они берут то, что им нужно из старых книг, из традиций и создают собственные. Они обращаются назад к предкам, когда кровь была единственным способом умилостивить и задобрить богов. Они возникают, где хотят. Они не стремятся к известности, напротив, скрываются от нее. Но друг друга они находят.

– А как мы их найдем?

– Боюсь, – сказал Блейр уже без всякого смеха, – что нам не придется далеко ходить. – Он нервно провел рукой по волосам. – Но я ведь политический репортер, Кэм. Я не знаю, преимущество ли это или препятствие.

– Думаю, что в этих культах полным-полно политических интриг.

– Возможно. – Блейр глубоко выдохнул. «Интересно, а устраивается ли кампания по выборам верховного жреца, – подумал он. – Собирает ли он голоса, целуя младенцев и пожимая всем руки? Боже правый». – Я многого не знаю. Я связался с некоторыми людьми из Вашингтона, которые готовы побеседовать со мной. А ты знаешь, что есть полицейские, специализирующиеся в такого рода делах?

– Нам не нужна статья в газете.

– У тебя она уже есть, – огрызнулся Блейр. – Но если ты думаешь, что я ввязался в это дело из-за какого-то дерьмового побочного интереса…

– Извини меня. – Кэм протянул руку ладонью вверх, затем помассировал ею голову, надеясь унять боль в затылке. – Коленный рефлекс. Это ведь мой город, черт побери.

– И мой тоже. – Блейр попытался изобразить улыбку. – До сих пор я и не представлял, насколько это все еще и мой город. Кэм, я хочу поговорить с Лайзой Макдо-нальд. Потом я сделаю, что смогу, здесь на месте. Но очень скоро мне придется вернуться в Вашингтон, поискать, нет ли там чего-либо, связанного с этим.

– Хорошо. – Ему нужен был человек, кому бы он мог довериться. Он боялся, что в городе, который, как он считал, ему так хорошо знаком, он больше не мог довериться никому другому. – Я позвоню и договорюсь с ней. Но будь с ней помягче. Она все еще очень слаба.

– Если бы не Клер, она была бы мертва. – Осторожным, даже слишком осторожным движением он поставил на стол свою чашку кофе. – Я боюсь за нее, действительно боюсь, Кэм. Если этот тип, Эрни, втянут в культ и помешан на Клер…

– Он и близко к ней не подойдет. – Это тихое, сдержанное заявление совершенно не соответствовало ярости, горевшей в глазах Кэма. – Можешь быть в этом уверен.

– Я надеюсь на это. – Отстранив кружку с кофе, он придвинулся ближе. – Она самый дорогой для меня человек в жизни, и я доверяю ее тебе, после того, как я уеду. Клянусь Богом, ты должен как следует позаботиться о ней.

Пальцы Эрни дрожали, когда он взял тот клочок бумаги. Он нашел его под козырьком своего грузовичка к исходу рабочего дня на автозаправке. Наконец-то все сходилось.

Риск, на который он шел там, в лесу Доппера, ужасная тошнотворность и отвращение, испытываемое им после того, как он зарезал черных телят – все это теперь оправдывалось. Вскоре он станет одним из них.

31 мая, 10.00. Южный край леса Доппера. Приходи один.

Его единственной мыслью было – сегодня вечером. Сегодня вечером он увидит, узнает и приобщится. Он сложил записку и опустил ее в задний карман джинсов. Когда он заводил грузовик, его руки все еще тряслись. Когда нажал на сцепление, его нога задрожала.

По дороге домой его нервозность перешла в холодное, осознанное возбуждение. «Он перестанет быть наблюдателем, – думалось ему, – он больше не будет довольствоваться подсматриванием в телескоп и станет посвященным».

Салли увидела, как он подъезжал, и вышла из машины еще до того, как Эрни притормозил перед своим домом. Но как только он взглянул на нее, улыбка сползла с ее лица. Его глаза были темны и холодны.

– Привет… Я как раз проезжала мимо и решила заехать.

– У меня полно дел.

– Ну что ж. Я бы все равно не смогла остаться. Мне надо поехать к бабушке. Воскресный обед, ну ты понимаешь.

– Ну так поезжай. – Он направился к двери.

– Эрни. – С чувством обиды Салли поспешила за ним. – Я просто снова хотела у тебя спросить насчет вечеринки. Джош уговаривает меня пойти с ним, но я…

– Ну так иди с ним. – Он отбросил ее руку. – Перестань бегать за мной.

– Почему ты так поступаешь? – Ее глаза уже наполнились влагой. Он увидел как упала первая слезинка, и почувствовал некоторое угрызение совести, которое тут же и подавил.

– Как поступаю?

– Ты так груб со мной. Я думала, что нравлюсь тебе. Больше, чем нравлюсь. Ты говорил…

– Я никогда ничего не говорил. – И это было правдой. – Я просто делал то, что ты хотела, чтобы я делал.

– Я бы не позволила тебе… Я бы никогда не стала делать всего того с тобой, если бы не думала, что ты любишь меня.

– Люблю тебя? На кой черт мне это нужно? Ты просто еще одна потаскушка. – Он увидел, как ее лицо мертвенно побледнело, а затем она опустилась на лужайку и зарыдала. Какая-то часть его сознания была смущена. Какая-то чувствовала сожаление. Но та часть, на которой он сосредоточился, наблюдала за девушкой с расчетливым равнодушием. – Убирайся отсюда, слышишь?

Вновь что-то зашевелилось в нем, и он вновь подавил это. Он нагнулся, чтобы заставить ее встать, и в этот момент подъехал Кэм. Эрни опустил руки и застыл в ожидании.

– Какие-нибудь проблемы?

– У меня никаких, – сказал Эрни. Бросив взгляд на юношу, Кэм наклонился к Салли. – Эй, малышка. Он обидел тебя?

– Он сказал, что не любит меня. Совсем не любит.

– Не стоит из-за этого плакать. – Он легко подал ей руку, – Ну, пойдем. Хочешь, я отвезу тебя домой?

– Я не хочу домой. Я хочу умереть.

Кэм поднял глаза и с облегчением увидел, как через улицу переходила Клер. – Ты слишком молодая и хорошенькая, чтобы хотеть умереть. – Он похлопал ее по плечу.

– Что здесь происходит? – Клер переводила взгляд с одного лица на другое. – Я видела, как ты проезжал, – сказала она Кэму.

– Салли очень расстроена. Почему бы тебе не пригласить ее в дом и…—Он сделал неопределенный жест рукой.

– Конечно. Пойдем, Салли. – Клер обхватила девушку за талию, чтобы помочь той встать. – Пойдем ко мне и наплюем на мужчин. – Она бросила последний взгляд на Кэма и повела плачущую девушку через улицу.

– Ну ты и молодец, просто чемпион, – сказал Кэм. К их обоюдному удивлению, Эрни покраснел. – Послушайте, я ничего такого не делал. Она сама прилипла ко мне. Я вовсе не просил ее сюда приезжать. Нет никакого нарушения закона, когда скажешь какой-то глупой девчонке, чтоб она убиралась.

– Тут ты прав. Твои родители дома?

– А что?

– Я хочу тебе задать пару вопросов. Тебе может захотеться, чтобы они были рядом, когда я буду тебя спрашивать.

– Мне они не нужны.

– Как хочешь, – небрежно сказал Кэм. – Предпочитаешь говорить в доме или здесь?

Он вызывающе дернул головой, отчего его волосы отлетели назад. – Здесь.

– Интересное украшение, – Кэм протянул руку, желая дотронуться до пентаграммы, но Эрни прикрыл ее рукой.

– Ну и что?

– Это сатанистский символ.

Губы Эрни скривились в усмешке. – Неужели?

– Поклоняешься дьяволу, Эрни?

Эрни продолжал улыбаться, поглаживая пентаграмму. – Разве человек не свободен в выборе религии, как это говорится в Билле о правах?

– Да. Конечно, да. До тех пор, пока человек, исповедующий религию, не нарушает закона.

– Носить пентаграмму – это не нарушение закона. У соседнего дома кто-то завел газонокосилку. Мотор дважды чихал и глох, прежде чем начал ровно мурлыкать.

– Где ты был в прошлый понедельник между часом и четырьмя часами ночи?

Внутри у него все сжалось, но он не отвел глаз. – Спал, как и все остальные в этом дерьмовом городе.

– Когда-нибудь пробовал устраивать жертвоприношения животных, Эрни?

– Не скажу, чтоб я этим занимался.

– А скажи-ка мне, где ты был в прошлый вторник около десяти тридцати-одиннадцати вечера?

– Что ж. – Эрни с ухмылкой взглянул на верхнее окно в доме. – Я был как раз там, трахал Салли Симмонс. Мы кончили что-то около одиннадцати. Через несколько минут она ушла, а мои родители вернулись из пиццерии почти в одиннадцать. Так что, как раз так оно и получается.

– Ты гнусный маленький сукин сын.

– Это тоже не является нарушением закона.

– Нет, не является. – Кэм сделал шаг вперед, так что их глаза были вровень. На лбу у парня появилась легкая испарина. Кэм с удовлетворением отметил это. – Больше всего я люблю разделываться вот с такими гнидами, как ты, и я еще не разучился этого делать. Только один твой неверный шаг, маленький стервец, и я вопьюсь в тебя как пиявка, не отпущу.

– Это угроза?

– Это констатация факта. Если твое алиби не подтверждается даже на пять минут, дело будет в официальном порядке передано в полицию. Ты лучше придумай себе что-нибудь и на ночь в понедельник. – Он закрыл рукой пентаграмму Эрни. – От Клер держись подальше, как можно дальше. Если не послушаешься, никто, ни бог, ни дьявол, не спасут тебя от меня.

Со сжатыми кулаками Эрни смотрел, как Кэм уходил. «У него будет не только Клер, – думал он. – После сегодняшней ночи он получит все, что пожелает».

– Я думала, он любит меня. – Салли икнула, отпивая прохладительный напиток, поданный ей Клер. – Но он совсем не любил. Вовсе не любил, он только… Он такие ужасные вещи мне говорил.

– Иногда люди в ссоре говорят такие ужасные вещи, о которых потом жалеют.

– Это было по-другому. – Салли взяла еще одну салфетку и высморкала нос. – Мы не ссорились. Он не был разозлен, просто холоден. Он смотрел на меня так, будто я выползла из норы. Он сказал… он сказал, что я потаскушка.

– О, детка. – Она прикрыла ладонью руку Салли ц представила себе, что она скажет Эрни при первой же возможности. – Я знаю, как это больно.

–Наверное, я такая и есть, раз занималась этим с ним. – Она закрыла лицо измятой салфеткой. – Он был первый. Самый первый.

– Прости. – Готовая сама расплакаться. Клер обняла девочку. – Я бы хотела убедить тебя в том, что его слова не имеют значения, но для тебя они имеют значение. И еще долго будут иметь. Но твоя близость с Эрни вовсе не делает тебя потаскушкой. Она просто доказывает, что ты живой человек.

– Я любила его.

«Она говорит уже в прошедшем времени», – подумала Клер, радуясь приспособляемости сердца подростка. – Я знаю, что ты так думала. Когда ты по-настоящему полюбишь, ты почувствуешь разницу.

Салли покачала головой, разметав волосы. – Я не хочу больше никогда влюбляться ни в какого парня. Я не хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь меня снова так обидел.

– Я знаю, что ты хочешь этим сказать.—«Каждая женщина знала бы», – подумала Клер. – Но дело в том, что ты полюбишь. – Она обняла Салли и притянула к себе. От слез лицо девочки покрылось пятнами. Глаза были распухшими и покрасневшими. «И такими юными», – подумала Клер. Она взяла свежую салфетку и мягко вытерла слезы. – Тем не менее я бы хотела сказать тебе кое-что. То, что каждая женщина должна знать о мужчинах.

Салли фыркнула. – Что?

– Все они задницы.

Слабо хихикнув, Салли вытерла глаза.

– Именно так,—настойчиво произнесла Клер. – С годами они становятся более старыми задницами. Хитрость в том, чтобы избежать контакта с парнем, который заставит тебя влюбиться в него несмотря на это. Иначе же ты окажешься замужем и лишь через 50—60 лет брака поймешь, что тебя одурачили.

Салли рассмеялась как раз в тот момент, когда в кухню вошла Анжи. – О, извините. – Заметив заплаканное лицо девушки, Анжи направилась было обратно.

– Нет, нет, все в порядке. – Клер жестом вернула ее. – Анжи, это Салли, и мы с ней как раз обсуждали, почему без мужчин мир был бы только лучше.

– Это само собой разумеется. За исключением секса и ловли тараканов, они ни на что больше не годятся.

– Для параллельной парковки, – вставила Клер, довольная, что Салли снова засмеялась.

– Для ремонта автомобилей. – Салли насухо вытерла лицо руками. – Мой отец очень здорово это умеет.

– Верно. – Клер поразмышляла секунду. – Но ведь женщина всегда может обзавестись учебником.

Салли вздохнула и провела пальцем по стакану. – Я чувствую себя ужасно глупой, от того как я себя вела.

– Нет никаких причин для этого, дорогая. Она сглотнула и уставилась на стол. – Я не могу рассказать маме о том, чем мы с Эрни занимались.

– Думаешь, она рассердится? – спросила Клер. Салли покачала головой. – Не знаю. С ней очень здорово разговаривать. Мы обсуждали очень многое. Ну, вы знаете… Не то, чтобы она ожидала, что я вечно буду девственницей, но… Я не могу рассказать ей, что я делала вместе с Эрни.

– Я думаю, решать тебе. – Она услышала, как подъехал Кэм. – А вот и шериф Рафферти.

– О. – Салли закрыла лицо. – Ужасно, что он увидит меня в таком виде. Я выгляжу отвратительно.

– Давай, я покажу тебе, где можно умыться, – предложила Анжи. – Немного губной помады и глазных капель, и все будет в порядке.

– Спасибо. – Девушка порывисто обняла Клер, – Огромное спасибо вам обеим.

Она поспешила выйти, как раз когда вошел Кэм. – Где Салли?

– Приводит себя в порядок, чтобы ты не увидел ее красные глаза и сопливый нос. Ты говорил с Эрни?

– Да, я поговорил с ним.

– Не знаю, какая муха его укусила, когда он так отвратительно разговаривал с Салли, но я твердо решила хорошенько сама с ним побеседовать.

– Держись от него подальше. – Он взял ее за подбородок. – Я говорю серьезно.

– Подожди-ка минуту…

– Нет. Я не прошу тебя. Я требую. Пока я не буду уверен, что он чист, держись от него подальше.

– Чист? О чем ты говоришь?

– Почему, черт побери, ты не рассказала мне о кошке?

– О кошке? – Она слегка отодвинулась назад. – Какое вообще это имеет отношение ко всему?

– Это может иметь чертовски большое отношение. Не отдаляйся от меня. Худышка.

– Я и не думала. – Но на самом деле она как раз это и делала. – Я вовсе не хочу этого, – поправилась она. – Просто мне надо обдумать некоторые вещи. О'кей?

– Нет, не 0'кей. – Он вновь взял ее за подбородок, внимательно посмотрел и опустил руку. – Но пока пусть так и будет. Мне надо поговорить с Салли. – Он выругался про себя, понимая, что, чем сильнее он нажимал, тем отчаяннее будет сопротивляться Клер. Он уже видел признаки этого на ее лице, видел незаметную упрямую складку меж бровей, напряженный рот. – Худышка, – он сел, взяв обе ее руки в свои. – Это очень важно. Иначе я бы тебя об этом не просил.

– Ты сказал, что не просишь, а требуешь.

– О'кей. – Он чуть улыбнулся. – Я бы не требовал, если бы это не было так важно.

– А мне, возможно, меньше бы хотелось послать тебя к черту, если бы ты все объяснил.

Кэм ущипнул себя за переносицу. – Я объясню, как только смогу. – Он взглянул на вошедшую в кухню Салли.

– Наверное, вы хотите поговорить со мной, – сказала она и скрестила руки.

Кэм встал и предложил ей стул. – Как ты себя чувствуешь?

Она посмотрела себе под ноги, затем на стол. – Сбитой с толку.

– Не стоит. – Он так ласково посмотрел на нее, что ей пришлось закусить губы, чтобы не расплакаться. – Когда-то я подрался с Сьюзи Негли прямо у стойки заведения «У Марты».

– Сьюзи Негли? – непонимающе спросила Салли.

– Теперь она Сью Найт.

– Миссис Найт? – Салли отвела глаза от стола и уперлась взглядом в Кэма, пытаясь представить себе их прямую, как палка, учительницу английского языка рядом с шерифом. – Вы когда-то… с миссис Найт?

– Когда она была в нежном шестнадцатилетнем возрасте. И она ударила меня, почти снесла со стула. Вот тогда, действительно, я, что называется, был сбит с толку.

Она усмехнулась и накатившие было слезы высохли. – Миссис Найт ударила вас? В самом деле?

– Не стоит этого распространять. Мне кажется, все уже забыли об этом.

– Нет, не забыли, – сказала Клер, вставая. – Просто так он лучше себя чувствует. Пожалуй, я оставлю вас вдвоем.

– А вы не могли бы…– Салли снова закусила губу. – А она не может остаться? Я уже рассказала ей и… можно ей остаться?

– Конечно. – Кэм взглянул на Клер и кивнул в знак согласия. – Мне надо задать тебе несколько вопросов. Ты давно знаешь Эрни?

– Со средних классов.

– Он хорошо ладит с другими ребятами? Она не ожидала такого рода вопроса и нахмурилась. – Ну, в общем-то не дерется или что-то там такое. А сейчас…– Она взглянула на Клер. – А сейчас я сама была виновата, на самом деле. Устроила там сцену, потому что, наверное, я хотела, чтобы он относился ко мне так, как я к нему относилась. Вернее, думала, что отношусь, – поправилась она. – Я не хочу чтобы у него были неприятности, шериф. Он не стоит того.

– Хорошее начало, – пробормотала Клер и, подняв бокал с диетической «Пепси», выпила его за здоровье Салли.

– У него нет неприятностей. Пока. С кем он водит компанию?

– Да, собственно, ни с кем.

– Он не садится с какой-нибудь определенной компанией в столовой?

– Нет, он как-то сам по себе.

– Он ведь ездит в школу на машине, верно?

– Да.

– Он подвозит кого-нибудь на своем грузовичке?

– Никогда не замечала, чтоб он кого-нибудь подвозил.—«А ведь это было странно, – сообразила она. – Ребята всегда набивались друг к другу в машины. Но никто никогда не ездил пассажиром с Эрни».

Это было не то, что хотел услышать Кэм. Если Эрни был втянут в события, происходившие в Эммитсборо, то он не мог действовать в одиночку. – В последние несколько недель ты много времени проводила с ним.

Шея ее зарделась, а затем и щеки стали медленно заливаться краской. – Мистер Атертон разбил всех на пары, чтобы готовиться к заданию по химии. Эрни и я вместе готовились.

– О чем он разговаривал?

Она пожала плечами. – Он не очень разговорчив. – Тут до нее дошло, что Эрни никогда не болтал, как Джош о школе, о родителях, других ребятах, спорте, фильмах. Он предоставлял ей возможность говорить, а затем отводил ее наверх в свою комнату.

– Вам приходилось обсуждать события, которые здесь происходят, убийство Биффа Стоуки, например?

– Да, пожалуй, немного. Я помню, как Эрни сказал, что Бифф был просто задницей. – Она еще сильней покраснела. – Простите.

– Все в порядке. Он еще что-нибудь говорил? – Жутко смущенная, она покачала головой. – Он когда-нибудь расспрашивал тебя о том вечере, когда вы с Джошем оказались на кладбище?

– В общем-то, нет. Но Джош сам всем рассказал и продолжал рассказывать, пока это уже всем не надоело. Джош просто не может остановиться, понимаете? – Она надеялась про себя, что тот все еще был готов пойти с ней на вечеринку.

– Салли, в прошлый понедельник вечером ты была с Эрни?

– В прошлый понедельник? – Она с благодарностью посмотрела на Клер, снова наполнившую ее стакан «Пепси». – Нет. По понедельникам я сижу с ребенком Джен-кинсов.

– И Эрни не заходил за тобой? Вы не отправились к нему домой после того, как ты освободилась?

– Нет, Дженкинсы живут с нами по соседству, и если бы ко мне зашел парень, моя мама бы рассердилась. Обычно Дженкинсы раньше одиннадцати домой не возвращаются.

– А во вторник?

– Во вторник? – Она отвела глаза и взяла стакан.

– Во вторник вечером ты была с Эрни? Она кивнула, затем поставила стакан на стол, не отпив из него. – Я должна была быть дома у Луизы и заниматься, но вместо этого пошла к Эрни. Его родители работают по вечерам.

– Я знаю. Ты можешь мне сказать, когда ты к нему пришла и когда ушла?

– Я ушла от Луизы около десяти и через несколько минут была у него. Ушла после одиннадцати.

– Ты точно помнишь?

– Да, потому что я должна была быть дома в одиннадцать, а когда вернулась, было уже половина двенадцатого, и мой отец был вне себя.

– О'кей. «Маленький стервец не мог быть одновременно в двух местах», – подумал Кэм. Но он еще не собирался так легко отказываться от своих предположений. – Ты видела эту пентаграмму, которую носит Эрни?

– Конечно. Обычно он носит ее под рубашкой, но…– Она слишком поздно спохватилась, что это могло означать, и снова уставилась на стол.

– Кто-нибудь еще из ребят носит такую же?

– Нет, не думаю. Больше никто, собственно, этим не интересуется.

– Чем этим?

– Ну, вы знаете, сатанизмом и всем таким. Кэм почувствовал, как стоящая рядом Клер напряглась, но все его внимание было обращено на Салли. – А Эрни интересовался?

– Пожалуй, да. Он носил пентаграмму. У него в комнате были черные свечи. Он любил зажигать их и слушать черный металл.

– Ты его когда-нибудь об этом спрашивала?

– Однажды я его спросила, почему он всем этим увлекается, а он только улыбнулся и сказал, что это игра… Я не думаю, что для него это было игрой. Я сказала, что видела по телевидению, как в этих культах убивали людей, даже младенцев, а он сказал, что я легковерная и что таким способом общество отвергает то, чего не может понять.

– Он еще что-нибудь говорил об этом?

– Не могу вспомнить.

– Если вспомнишь, то приходи и расскажи мне.

– Хорошо.

– Хочешь, чтобы я довез тебя до дому?

– Нет, со мной все в порядке. Она крепко сжала губы. – Вы собираетесь говорить с моими родителями?

– Если мне понадобится поговорить с ними на эту тему, первым делом я сообщу тебе.

– Спасибо. – Она слабо улыбнулась ему и затем обратилась к Клер. – Вы с Анжи здорово мне помогли.

– Мы должны держаться вместе. Салли кивнула, вставая со стула.

– Я, да… У Эрни в комнате есть телескоп, – вырвалось у нее. – Я один раз поглядела в него, когда он оставил меня одну на минутку. Я могла смотреть прямо в окно вашей спальни. – Она снова покраснела. – Я думаю, вы должны это знать.

Клер с трудом удалось сохранить непроницаемое выражение лица. – Спасибо.

– Мы еще увидимся.

– Заходи в любое время, когда захочешь. Когда Салли ушла, Клер тихо и протяжно выдохнула. – Пожалуй, теперь я стану опускать жалюзи.

– Маленький сукин сын.

Клер схватила Кэма за руку, прежде, чем тот успел встать. – Что ты сейчас собираешься делать, избить его? Ты не только вдвое старше его и в полтора раза тяжелее, но но у тебя еще и значок, запрещающий тебе это делать.

– Я сниму его.

– Нет, не снимешь. К тому же, бомбочка, которую подбросила Салли, как ничто другое, поможет тебе добиться своего. Я действительно стану держаться от него подальше. – Она наклонилась вперед, обвила руками его лицо и поцеловала. – Но я ценю саму мысль.

– Запирай теперь двери.

– Он не посмеет, – она замолкла, увидев в его глазах бешенство. – Хорошо. А теперь, не хочешь объяснить мне, чем вызваны именно эти твои вопросы к Салли?

– Земля, взятая из разрытой могилы и, похоже, использованная для ритуального убийства. Нападение на Лайзу Макдональд. Обезглавленная кошка на твоем заднем крыльце.

– Неужели ты серьезно думаешь, что один несчастливый подросток буйствует во имя Сатаны?

– Нет, не думаю. Но надо с чего-то начать.

В волнении она подошла к окну. Черт побери, ведь цвела сирень. Скворцы устроили себе гнездо на карнизе, а газон надо было постричь. Так оно всегда и должно происходить. Так оно всегда и происходило. Она не хотела примириться с мыслью, что под этим внешним спокойствием таилось что-то тревожное.

Но она вспомнила о книгах в ящике ее ночного столика. На какой-то миг она словно снова увидела своего отца, распростертого на террасе, разбитого, кровоточащего, без всякой надежды.

Она потерла руками глаза, как бы стирая это видение…– Это абсурд. В следующий раз ты мне скажешь, что Женский клуб Эммитсборо на самом деле – шабаш ведьм, собирающийся каждое полнолуние.

Положив руки ей на плечи, он повернул ее к себе лицом. – Я говорю тебе, в этом городе завелось что-то нездоровое. Я найду это и вырву с корнем. А пока, Эрни Баттс – моя единственная зацепка.

Вновь она подумала о книгах, книгах, принадлежащих ее отцу. Боже, ее отцу. Она не могла зставить себя рассказать об этом. Но было еще кое-что, то, что, возможно, и не значило ничего, и поэтому не выглядело бы уж полным предательством.

– Тогда я не придала этому значения, – начала было она и вынуждена была остановиться из-за дрожи в голосе. – В тот день, когда ты нашел Биффа, и мы пошли к твоей матери…

Его пальцы сжали ее плечо. – Так что же?

– Я осталась рядом с ней после того, как доктор дал ей успокоительное. Я стала расхаживать по дому. Там были книги, ну в том помещении, которое можно назвать берлогой Биффа. Я… я хотела что-нибудь почитать. Большей частью это были лишь приключения и порнография. Но…

– Но?

– Я нашла там экземпляр «Сатанинской библии».

ГЛАВА 21

Джейн Стоуки каждый день занималась уборкой и сборами. После того, как были собраны яйца и покормлен скот, она устраивалась в одной из комнат просторного дома. Большая часть вещей будет продана на аукционе. Она уже пригласила Боба Миза, чтобы тот оценил ее столовый мебельный гарнитур красного дерева. Большой и маленький серванты, буфет для посуды, раздвижной стол для большой семьи, побитые и любимые стулья. Все эти предметы когда-то были полны для нее значения. С годами лак потемнел и перестал блестеть, но сама столовая мебель оставалась предметом ее гордости и радости. И яблоком раздора между нею и Биффом.

Он хотел продать ее. Это было одним из немногих дел, где ей хватило силы воли ему противостоять.

Теперь же его желание исполнилось.

В Теннеси у нее не будет места для тяжелой старой мебели. Ее сестре она была не нужна. У Кэма была своя. У Джейн не было дочери, чтобы передать эту традицию по наследству. Все так и закончится на ней.

Она об этом не размышляла. Не позволяла себе. Слишком дорого будет стоить перевозка этой мебели на юг, хранение ее. Главной же причиной было то, что теперь, оставшись одна, она была просто не в силах сохранять все это.

Джейн пересмотрела ящики, раскладывая скатерти по двум коробкам, на продажу и для себя. Вот скатерть ее матери из дамаскина с пятном от клюквенного соуса, оставшегося неотстиранным после какого-то Дня Благодарения много лет тому назад. Вот кружевная накидка, свадебный подарок от Лоретты, тетки Майка. Когда-то она с такой любовью крахмалила и гладила ее, а теперь вещь стала мятой и бесформенной от многолетнего лежания без пользы. Были там и салфетки с затейливой буквой Р в уголке, вышитой ею самой.

Она потихоньку, как бы тайно, сложила их в коробку, которую намеревалась взять с собой.

От скатертей она перешла к стеклу, заворачивая подсвечники, блюда для десерта, единственный уцелевший за тридцать лет бокал для шампанского.

Наполнив одну коробку, она приступала к другой, думая о том, как много набирается всяких вещей за тридцать с лишним лет. Она умело заворачивала в газету частицы собственной жизни, чтобы другие люди рылись среди них, выбирая нужное. А вот блюдо, которое мама купила у заезжего торговца с ярко-рыжими волосами и белозубой ухмылкой. Он тогда сказал, что блюдо будет служить всю жизнь, но мама купила его из-за красивых розовых цветочков по краям.

Слеза упала на газетную бумагу, когда Джейн заворачивала его.

Она не могла все это взять с собой. Не могла. Да и зачем одинокой женщине столько всего? Ведь каждый раз, при мытье или вытирая с них пыль, она будет осознавать, что рядом нет никого, кто бы всему этому был рад.

Она купит себе немного новой посуды, какую она видела в каталоге Пенни. Бессмысленно было бы заполнять буфеты и стенные шкафы ненужными ей вещами. Теперь она далее не могла понять, зачем столько лет все это хранила. Бифф говорил ей, что все эти вещи только пыль собирают. Он был прав и тут. Сколько часов она потратила, вытирая с них пыль.

Она завернула маленькую фарфоровую кошку и, чувствуя себя виноватой, сунула ее в коробку, приготовленную к отъезду.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Джейн отряхнула фартук и пригладила волосы, прежде чем пошла открывать. Она искренне надеялась, что это не была опять Мин Атертон, пришедшая разнюхать все в доме под видом заботливой подруги и соседки.

Джейн чуть было не рассмеялась при одной этой мысли. Мин с первых лет своей жизни была хлопотуньей, совавшей во все свой нос. Если бы она не подцепила Джеймса, никто на свете не смог бы ее вынести. Но Джейн тут же ощутила сожаление и зависть. Возможно, Мин и вызывала раздражение, как соринка в глазу, от которой никак не избавишься, но муж-то у нее был. Когда Джейн открыла дверь, на пороге стоял ее сын.

– Мама. – Он не мог припомнить в своей жизни ничего, что бы вызывало у него большее сожаление, чем то, что он собирался сделать сейчас. – Мне надо поговорить с тобой.

– Я занята, Кэмерон. – Она боялась, что он пришел говорить о ферме. Она ждала, что он явится выражать недовольство из-за того, что она затеяла продажу фермы. Но он не упрекал ее. Он не сказал об этом ни слова. – Аукцион через три недели, и я должна упаковать все вещи в доме.

– Спешишь от него избавиться? – Он поднял руку, ругая себя. – Это твое дело. Но мне надо поговорить с тобой о Биффе.

– О Биффе? – Ее пальцы потянулись к пуговицам на блузе и начали их крутить. – Ты что-нибудь обнаружил? Ты знаешь, кто убил его?

– Мне надо поговорить с тобой, – повторил он. – Ты впустишь меня?

…Джейн отступила назад. Кэм заметил, что она уже занялась гостиной. Там ничего не осталось, кроме дивана, телевизора и столика с лампой. На выцветших обоях виднелись темные квадраты, оставшиеся от висевших там картин; на полу, там, где лежал ковер, угадывался слабый след от него.

Ему хотелось закричать на нее, потрясти, заставить опомниться. Она ведь упаковывала частицы и его жизни. Но он пришел сюда не как ее сын. Она не хотела, чтобы он был им. – Почему ты не присядешь? – Он показал на диван и подождал немного. – Я должен задать тебе несколько вопросов.

– Я уже рассказала тебе, все, что знаю.

– Та ли это? – Он не садился, а изучающе смотрел на нее. – Почему бы тебе не рассказать мне об увлечениях Биффа?

– Увлечениях? – Ее лицо побледнело. – Я не понимаю.

– Чем он еще занимался кроме выпивки? Ее рот сжался в тонкую прямую линию. – Я не позволю тебе дурно говорить о нем в его собственном доме.

– Этот дом никогда не был его собственным, но оставим это в стороне. На что он тратил свое время?

– Он занимался фермой.

«Какого черта занимался», – подумал Кэм про себя, но и это решил оставить в стороне. – Свободное время.

– Он любил смотреть телевизор. – Она пыталась на-ощупь найти, что определенного могла бы сказать о человеке, с которым прожила более двадцати лет. – Он любил охотиться. Сезона не проходило, чтобы он не подстрелил оленя.

«Или двух», – подумал Кэм, Он незаконно выделывал кожу в лесу, обманывал контролеров на рынке и продавал мясо.

– Он читал что-нибудь?

Она удивленно заморгала. – Иногда.

– Что именно он читал?

Она вспомнила о журналах, которые нашла и сожгла в сарае. – То, что обычно читают мужчины, мне кажется.

– А как насчет религии?

– Религия? У него ее не было. Я думаю, он вырос в методистской семье, но всегда говорил, что в церкви лишь зря тратишь час каждую неделю.

– Сколько раз в неделю он уходил из дома?

– Я не знаю. – Она стала раздражаться. – Не понимаю, какое это имеет отношение к его убийству?

– Он уходил в какие-то определенные вечера?

– Я не следила за ним. Это меня не касалось.

– Кого же это тогда касалось? С кем он уходил?

– С разными людьми. – Ее сердце забилось слишком сильно, но она сама не могла понять, чего именно боялась. – Чаще всего он уходил один и встречался с Лессом Глэдхиллом или Сканком Хэггерти, или еще с кем-то. Иногда они играли в покер или просто шли в заведение Клайда. «А иногда он отправлялся во Фредерик к проституткам». Но вслух она об этом не сказала.

– Мужчина имее право расслабиться.

– А он когда-нибудь расслаблялся с помощью наркотиков?

Ее лицо побелело, порозовело, затем снова побелело. – Я бы не потерпела этой гадости у себя дома.

– Мне нужно осмотреть его берлогу.

Цвет ее лица снова изменился, став тускло-красным. – Я не позволю этого. Не позволю. Ты являешься сюда, когда человек уже мертв и не может защитить себя сам, и пытаешься сказать, что он был кем-то вроде наркомана. Почему ты не ищешь его убийцу, а приходишь сюда, чтобы облить его. грязью?

– Я ищу его убийцу. А теперь мне надо посмотреть его вещи. Я могу сделать это вот так или же получить ордер на обыск. Решать тебе.

Она медленно поднялась. – Ты это сделаешь?

– Да.

– Ты не тот сын, которого я воспитала. – Голос ее дрожал.

– Да, наверное, не тот. Лучше, чтобы ты пошла вместе со мной. Если я найду что-нибудь, я хочу, чтобы ты видела, где и как это обнаружено.

– Делай то, что ты должен делать. Но после этого я не хочу, чтобы ты еще раз сюда возвращался.

– Сюда больше незачем возвращаться.

Он поднялся вверх по лестнице, видя перед собой ее одеревеневшую спину. Он с облегчением увидел, что она не начала разбираться в берлоге Биффа. Все выглядело так, как описала Клер. Замусоренная, покрытая пылью, источающая затхлый запах пива.

– Как я понимаю, ты не очень-то часто сюда заходила.

– Это была комната Биффа. Человек имеет право на уединение. – Но пыль поразила ее почти так же, как и журналы, сложенные стопкой на полу.

Он начал с одного угла, работая молча и последовательно. В ящике с патронами, спичками он обнаружил пачку «Драма», в которой находилась примерно унция травы.

Он взглянул на нее.

– Это просто табак.

– Нет. – Он протянул ей пачку, чтобы она посмотрела как следует. – Это марихуана.

Она ощутила мимолетную тупую боль в животе. – Это табак «Драм», – упрямо повторила она. – Так написано на на обертке.

– Можешь мне не верить. Я пошлю на экспертизу в лабораторию.

– Это ничего не докажет. – Она стала заворачивать и разглаживать подол фартука. – Кто-то дал это ему в шутку. Он, наверное, даже не знал, что это такое. Откуда ему было знать?

Он отложил пачку в сторону и продолжил поиски. Внутри подставки для чучела белки оказались два пузырька с кокаином.

– Что? – Джейн поднесла ко рту пальцы. – Что это? Кэм открыл пузырек, коснулся влажным пальцем порошка и попробовал на язык. – Кокаин.

– О, нет. Боже мой, нет. Это ошибка.

– Сядь. Ну сядь же, мама. – Он подвел ее к стулу. Какая-то часть его существа хотела обнять ее и сказать, чтобы она все это забыла, немедленно выбросила это из головы. Но другой его половине хотелось трясти ее и злорадствовать. Я ведь говорил тебе, кто он такой. Я говорил тебе. Он разъединил эти две части, две половины, составлявшие ее сына.

– Я хочу, чтобы ты вспомнила и сказала мне, кто обычно приходил сюда? Кто поднимался сюда наверх вместе с Биффом?

– Никого. – Она посмотрела на пузырьки в руках у Кэма и затем в ужасе отвернулась. Она ничего не понимала в лекарственных таблетках, за исключением тех, какие доктор Крэмптон прописывал от несварения желудка или приступов артрита. Но она боялась их. – Он никому не разрешал сюда входить. Если он собирался играть в покер, то сначала обычно закрывал дверь. Говорил, что не хочет, чтобы его приятели рылись в его вещах. Обычно он сидел здесь в одиночестве.

– О'кей. – Он попробовал сжать ее руку, но никакого ответного движения не было. – Я должен продолжить поиски.

– Какая теперь разница? – пробормотала она. Ее муж изменял ей. Не просто изменял с другой женщиной. Это она могла бы понять, особенно, если речь шла о женщине, берущей деньги. Но он изменял ей с этими маленькими пакетиками порошка. А вот этого она никогда бы понять не смогла.

Он нашел еще несколько пакетиков. Все в небольших количествах, совершенно явно для собственного употребления. Если бы он занимался торговлей наркотиками, решил Кэм, он бы не держал товара здесь. – Ты когда-нибудь видела, чтоб у Биффа была порядочная сумма наличными?

– У нас никогда не было денег, – устало ответила она. – Ты это знаешь.

– Как ему удалось выплачивать взносы за «Кадиллак»?

– Я не знаю. Я никогда не спрашивала. Он посмотрел лежащие на полках книжки в мягких обложках и нашел среди них пачку книжонок о сатанизме, культовом поклонении и ритуальных жертвоприношениях. Две из них были чистой воды порнографией, с явно срежессированными фотографиями обнаженных женщин, истязаемых мужчинами в масках. Другие же представляли собой основательные писания о поклонении дьяволу. Отложив в сторону самые вопиющие, он принес остальные к стулу, где сидела Джейн. – Что ты знаешь об этом? Джейн смотрела на заголовки остекленевшими от ужаса глазами. Ее католическое воспитание всколыхнулось в ней и сжало ей горло. – Что это? Почему они здесь? Как они сюда попали?

– Это книги Биффа. Скажи мне, ты знала о них что-нибудь.

– Нет. – Она сложила руки на груди, боясь дотронуться до книг. Это было еще гораздо хуже наркотиков. – Я никогда их не видела. Я не хочу их видеть. Убери это.

– Посмотри. – Он указал на пентаграмму на обложке. – У Биффа была такая?

– Что это?

– У него была такая?

– Я не знаю. – Но она вспомнила о предметах, найденных ею в сарае. – Что это означает?

– Это означает, что Бифф был замешан в чем-то. Возможно, поэтому его и убили.

Она вытянула руки, чтобы отстранить его, но сил подняться у нее не было. – Он был хороший человек, – упрямо сказала она. – Он не ходил в церковь, но он не стал бы вот так кощунствовать. Ты пытаешься сделать из него какое-то чудовище.

– Черт побери, открой же глаза. – Он почти ткнул ей в лицо книги. – Вот как он представлял себе хорошее времяпрепровождение. И вот. – Он схватил одну из отложенных книг и резко раскрыл ее на большой цветной фотографии. – И я не думаю, что он просто читал обо всем этом. Ты понимаешь? Я не думаю, что он просто сидел здесь, посасывал кока-колу и разглядывал грязные картинки. Я думаю, он шел и занимался этим на практике.

– Прекрати! Прекрати! Я не хочу этого слышать! Теперь он действительно схватил ее и начал трясти. Но не в его натуре было злорадствовать. – Почему ты его защищаешь? Ты не была с ним счастлива, ни одного дня в своей жизни. Он был сукиным сыном с садистскими наклонностями. Он разрушил эту ферму, разрушил тебя и делал все, чтобы разрушить меня.

– Он заботился обо мне.

– Он превратил тебя в старуху. Испуганную, побитую старуху. Если бы не было других причин для ненависти, я бы за одно это возненавидел его.

Она прекратила попытки смотреть прямо перед собой. Хотя губы ее шевелились, слова не получались.

– Раньше ты смеялась. – В его полном отчаянии и гнева тоне слышались ноты мольбы. – Черт возьми, раньше ты проявляла интерес к разным вещам, к себе. А за последние двадцать лет ты ничего не видела, кроме работы и постоянных забот. А когда вечером ты шла спать, слишком усталая, чтобы еще о чем-нибудь думать, он уходил зажигать черные свечи и резать жертвенных козлов. Или что-нибудь похуже. Боже упаси. Что-нибудь еще хуже.

– Я не знаю, что делать. – Раскачиваясь взад и вперед, она начала тихо и нараспев повторять. – Я не знаю, что делать. – Джейн глубоко, суеверно верила в существование дьявола. Он представлялся ей то змеем, заползшим в райский сад, то ангелом тьмы, дразнящим и искушающим Христа, то владыкой огненной пропасти. Ее сердце сковало леденящим ужасом оттого, что тот нашел прибежище в ее доме.

Кэм снова взял ее руки в свои. На этот раз она их не отдернула. – Ты расскажешь мне все, что знаешь.

– Но я не знаю. – Слезы покатились у нее из глаз. – Кэм, я не знаю. А он… а он продал свою душу?

– Начнем с того, была ли она у него.

– Как я могла прожить с ним двадцать лет и не знать этого?

– Теперь, когда ты знаешь, может быть, ты вспомнишь какие-то вещи. То, на что раньше не обращала внимания. То, на что не хотела обращать внимания.

Крепко сжав губы, она смотрела на книжку, упавшую на пол в раскрытом виде. Она увидела обнаженную женщину с окровавленной грудью. Между ее ног была свеча.

Ее хорошо вышколили, приучили быть верной, смотреть на многое сквозь пальцы, находить оправдания. Но еще раньше она получила и другое воспитание, прорвавшееся сейчас наружу и вызвавшее у нее страх перед Божьим гневом и наказанием.

– Сарай, – слабым голосом произнесла она. – В сарае.

– Что в сарае?

– Я нашла там вещи. Я сожгла их.

– О, Боже.

– Я должна была это сделать. – Ее голос дрожал. – Я должна была это сжечь. Я не могла допустить, чтобы кто-нибудь увидел…

– Увидел что?

– Журналы. Такие, как эти. – Она показала рукой на пол и отвернулась.

– Это все, что ты сожгла? Она покачала головой.

– Что еще?

Тошнотворный стыд охватил ее всю. – Свечи. Такие, как на картинке. Черные свечи. И ряса с капюшоном. Она пахла, – желчь подкатила ей к горлу, – кровью. И там были фотографии.

Кэм сжал ее руки. – Что за фотографии?

– Девушки. Две молодые девушки. Одна темноволосая, другая – блондинка. Раздетые и связанные, там на матрасе в сарае. Я порвала и сожгла их.

Его желудок налился свинцовой тяжестью. – Ты сожгла фотографии?

– Я должна была. – В ее голосе послышалась истерика. – Я должна была. Я не знала, что еще с ними делать. Это было так отвратительно. Я не могла, чтобы люди узнали, что он приводил сюда женщин и платил им за то, что они позировали для этих грязных снимков.

– Если бы ты снова увидела этих девушек или другие их фотографии, ты бы вспомнила?

– Я не забуду. Я никогда не забуду, как они выглядели.

– Хорошо. Я вызову Бада. Потом ты проводишь меня во двор и покажешь.

– Люди узнают.

– Да. – Он отпустил ее руки, чтобы она могла закрыть ими лицо и выплакаться. – Люди узнают.

– Так что тут у нас, шериф?

– Я еще не знаю. – Кэм взглянул на дом, на пороге которого, ломая руки, стояла его мать. – Ты все принес?

– Как было сказано.

– Давай наденем перчатки и приступим. Натянув тонкие хирургические перчатки, они вошли в сарай. «Она сожгла даже этот чертов матрас», – подумал Кэм, хмуро глядя на железную раму для матраса. В сарае мало что осталось, кроме нескольких инструментов, скопища пыли и разбитых пивных бутылок. Нагнувшись, Кэм стал исследовать внутреннюю поверхность верстака.

– А мы знаем, что ищем? – спросил Бад.

– Я дам тебе знать, когда мы найдем это.

– Ну и воскресный денек выдался, черт побери. – Бад присвистнул сквозь зубы. – У меня вечером свидание с Элис.

– Вот как?

– Я поведу ее в мексиканский ресторанчик, а потом в кино.

– Стараешься изо всех сил?

– Ну…– Бад немного покраснел, проводя пальцами сверху и снизу по металлическим полкам. – Она стоит того. Может, тебе тоже сводить как-нибудь Клер в мексиканское заведение. Там такая приятная обстановка. Знаешь, бумажные цветы и все такое. Женщинам это нравится.

– Буду иметь в виду.

– Как ты думаешь, «Маргарита»– это женский напиток?

– По Джимми Баффету – нет.

– Кому-кому?

– Неважно. Попробуй «Дос Эквис» и придерживайся его.

– «Дос Эквис». – Бад повторил название, стараясь запомнить. – Интересно, о, черт.

– Что такое?

– Здесь что-то острое, чуть перчатку не прокололо. Да это такая сережка с острым замком. – С чувством некоторой неловкости Бад поднял ее. Все знали, что Бифф гулял налево, но совсем другое дело, когда именно ты нашел женскую серьгу в его сарае. – Мне, наверное, надо положить ее в мешочек с вещдоками.

– Да. И вот это тоже. – Кэм отлепил пакетик с кокаином, приклеенный к внутренней стороне верстака.

– Черт возьми, неужели это оно и есть? У Бада вылезли глаза на лоб. Если бы Кэм вытащил пятиголовую жабу, то и это поразило бы его меньше. – Боже мой, Кэм, что же ты скажешь своей матушке?

– Нацепи ярлычок на это, Бад.

– Конечно. Хорошо. – Он взял пакетик, сложив горстью руки так, словно это был извивающийся младенец.

С помощью карманного фонаря Кэм исследовал каждый сантиметр пола, ползая по нему на четвереньках.

Среди разбитых пивных бутылок он наткнулся на тонкую пластинку дымчатого стекла. Поднял и посмотрел сквозь нее. Стекло с диоптрией. Карли Джеймисон была близорука. Порывшись среди осколков, он нашел еще два таких же.

Когда они закончили обыск, он вышел во двор на солнце. – Ты привез фотографию дочки Джеймисонов?

– Конечно, как ты сказал. Она в машине.

– Иди и займись отпечатками пальцев.

– Конечно. – Бад мгновенно оживился. К этому действию он относился с религиозным благоговением, но ему редко приходилось применять это на практике. – Немедленно займусь этим.

Кэм вынул фотографию из машины и пошел к дому, где мать стояла в ожидании. Она выглядела старой, подумалось ему, старее даже, чем два часа тому назад, когда открыла ему дверь.

Он протянул фотографию. – Эта девушка была на снимке, который ты нашла в сарае?

Облизав пересохшие губы, Джейн заставила себя взглянуть. Личико было хорошенькое, юное и хорошенькое. Она вынуждена была отвести глаза. – Да.

– Попробуй вспомнить, что было примерно во время Пасхи. Ты видела эту девушку где-нибудь поблизости?

– Я никогда ее не видела. – Джейн посмотрела поверх его головы в сторону полей. – Она мертва?

– Боюсь, что это вполне вероятно.

– Ты считаешь, что ее убил Бифф? – Он имел отношение к тому, что с ней случилось. Она была в этом сарае. Ее связали и держали там.

Она думала, что выплакала все слезы, но они снова полились ручьем из ее обоженных от рыданий глаз. – Я Не знала. Клянусь жизнью, я не знала.

– Кто болтался здесь в то время? Кто приходил тогда к Биффу?

– Кэм, это ведь было много недель тому назад. Перед Пасхой я лежала с гриппом. Помнишь, ты принес мне цветы?

– Помню.

– Бифф приходил и уходил. Может быть, они и собирались на покер, а может, это уже было после Пасхи. – Она нервно провела рукой по неприбранным волосам. – Я никогда не обращала внимания на такие вещи. Он этого не хотел. Да и какая сейчас разница? Теперь он в аду. Он продал свою душу и попал за это в ад.

– Ладно. – Он бил лежачего и понимал это. – Если ты что-нибудь вспомнишь, позвони мне. Я не хочу, чтобы ты говорила об этом с кем-нибудь.

– С кем я буду говорить? – тупо спросила она. – И без этого все всё узнают. Так ведь обычно и бывает.

Он вздохнул. – А ты не хочешь пожить пока у меня… какое-то время?

Первым ее чувством было удивление. Потом стыд.—Нет, здесь мне будет лучше, но с твоей стороныэто очень любезно.

– Черт побери, ты моя мать. Это никакая не любезность. Я люблю тебя.

Слезы мешали ей как следует рассмотреть его. Но он выглядел таким, каким она помнила его еще подростком. Высокий, прямой, непослушный. Рассерженный, подумалось ей. Казалось, он был рассержен на нее с того самого дня, когда умер его отец.

– Я все равно останусь здесь. Пусть этот дом еще немного побудет моим. – Она направилась к дому, затем остановилась. Ей потребовался весь остаток ее мужества, чтобы просто повернуться и взглянуть в лицо своего сына. – Когда тебе было пять лет, ты взял мой красный лак для ногтей и большими печатными буквами написал на кафеле в ванной: «Я люблю тебя, мамочка». Ничто ни до, ни после этого не значило для меня так много. – В ее взгляде на него была лишь беспомощность и безнадежность. – Жаль, что я не сказала тебе этого раньше.

В одиночестве она вошла в дом и тихо закрыла за собой дверь.

Когда он вернулся домой, там его ждала Клер. Встретив его у дверей, она только один раз взглянула и обвила его руками.

– Не будем говорить об этом. – Она лишь крепче обняла его, когда он прильнул щекой к ее волосам. – Я принесла пиццу. Если тебе хочется побыть одному, я отправлюсь домой. Просто подогрей ее, когда надумаешь.

Он наклонился и коснулся губами ее губ. – Останься.

– Хорошо. Анжи и Жан-Поль уехали примерно час назад. Им пора было возвращаться в свою галлерею, они просили передать тебе привет.

– А Блейр?

– Он решил поболтаться здесь еще пару дней. – Она отстранилась, чтобы получше рассмотреть его. – Раф-ферти, ты выглядишь ужасно. Тебе не мешало бы подняться наверх и как следует вымокнуть в твоей великолепной ванне. А я пока подогрею пиццу и достану пиво.

– Худышка, – он сжал ее руку в кулак и поднес к губам, – тебе придется выйти за меня замуж.

– Что, что придется?

Он вовсе не был огорчен, увидев в ее глазах замешательство. – Мне нравится сама мысль о том, как ты встречаешь меня у дверей и подогреваешь пиццу.

Она улыбнулась, слегка отступила. – Подумать только, сделаешь одно доброе-дело, а мужчина уже посягает на всю твою жизнь.

– В данный момент я бы удовольствовался общением в ванне.

Ее улыбка стала еще более беззаботной. – Полагаю, для того, чтобы я потерла тебе спину.

– Ты потрешь спину мне, а я тебе.

– Договорились. – Она приподнялась и обвила ноги вокруг его талии. – А что ты скажешь, если мы разогреем пиццу попозже?

– Скажу, что это отличная мысль. Когда солнце начало садиться, они поднялись наверх. Ждали заката и другие люди, но тех мучило беспокойство.

ГЛАВА 22

В половине десятого в пиццерии «Рокко» было полным полно посетителей. Джолин Баттс отказался от намерения закрыть заведение пораньше, когда туда вошло семейство Хоббсов в полном составе, все семеро. Самый младший, с бутылочкой во рту, что-то гудел, а остальные четверо детей выстроились в ряд для своих игр, держа наготове двадцатипятицентовики. Джолин приняла заказ на три больших пиццы с приправой и снова принялась посыпать блюда нарезанными грибными кубиками под музыку «Супер Донки Конга».

Теперь уже все четыре кабинки были наполнены людьми и пиццей на разной стадии поедания. На столах валялись скомканные бумажные салфетки. Работавший у них неполный день мальчишка-посыльный уже отнес четыре пиццы с сыром и перцем в пожарное депо. Она заметила, что самый младший из Хоббсов, оставшись без присмотра, прижимал липкие пальчики к стеклянной витрине, рассматривая выставленные там прохладительные напитки и конфеты.

«Больше уже не придется закрывать в десять вечера», – подумала она.

Через пару недель, когда начнутся летние каникулы, их заведение будет открыто до двенадцати часов ночи. Подросткам нравилось тусоваться здесь, лакомиться пиццей, сидя в деревянных кабинках и бросая монеты в музыкальный автомат. «Всем, кроме ее сына», – подумала она и засунула очередную пиццу в духовку.

Ее же сын предпочитал сидеть в одиночестве дома и слушать там свою музыку.

Она улыбнулась мужу, несущему две картонные коробки к кассе. – Многолюдно сегодня, – бросил он и подмигнул ей.

«Так почти каждый вечер», – подумала она и начала готовить многослойный сэндвич. Они сделали свое заведение процветающим, как и мечтали. Они шли к этой цели еще с того времени, когда они с Уиллом были подростками. Собственное дело в симпатичном маленьком городке, где их дети будут в безопасности и счастливы. Их ребенок, поправилась она. Два выкидаша, и вопрос о большой семье был закрыт с появлением Эрни.

Но все остальное у них было. Сама она иногда беспокоилась, но Уилл, наверное, был прав. У Эрни просто переходный возраст. Семнадцатилетним и не должны нравиться собственные родители, и им не должно хотеться проводить с ними время. Когда ей было семнадцать, главной ее целью в жизни было вырваться из дома. Ей повезло, что рядом оказался Уилл, жаждавший того же и дожидавшийся ее.

Она понимала, что они были исключением. Ранние браки почти всегда оказывались ошибкой. Но в свои тридцать шесть лет с восемнадцатью годами брака за плечами, Джолин чувствовала себя довольной жизнью и уверенной.

Скорее она была рада тому, что у Эрни как будто не было постоянной подружки. Наверное, они с Уиллом уже в юности были готовы к серьезному шагу, а Эрни к этому готов не был. В чем-то он был еще ребенком, но в другом…

Джолин откинула назад свою длинную каштановую косу. В этом другом она совсем не понимала его. Он казался старше своего отца и гораздо жестче. Ему еще надо было найти себя, прежде чем всерьез начать относиться к девушке или к чему-либо другому в жизни.

Хотя Салли Симмонс ей нравилась. Свеженькое личико, воспитанные манеры, аккуратная одежда. Салли могла бы хорошо влиять на Эрни, немного вывести его из замкнутости. Это все, что ему требовалось.

В общем-то он был хороший мальчик. Она завернула сэндвич и, прибавив еще шесть пачек сигарет «Маунтин Дью», пробила в кассе чек для Моргана, помощника шерифа. – Работаете вечером?

– Нет.—Мик Морган ухмыльнулся, ей.—Просто голоден. Никто не готовит таких сэндвичей, как вы, миссис Баттс.

– Я положила двойную порцию лука.

– В этом все и дело. «На нее приятно посмотреть», – подумал он, – в этом ее белом передничке поверх джинсов и рубашки и с таким раскрасневшимся от плиты лицом». Непохоже было, что у нее уже взрослый сын, но Мик сообразил, что она, должно быть, забеременела в юном возрасте и твердо нацелилась на семью. – Как ваш мальчик? – спросил он, убирая сдачу. – На следующей неделе кончает школу?

Она кивнула. – Трудно в это поверить.

– Не волнуйтесь.

– И вы тоже.

«Кончает школу, – подумала она и глубоко вздохнула, вобрав в себя воздух, в котором смешались ароматы специй, соуса и острых сыров. – Ее маленький мальчик. Как часто она жаждала вернуться назад на пять, десять лет и уловить момент, когда она сделала неверный шаг».

«Но это же несправедливо, – уверяла она себя. – Эрни был самостоятельной личностью, и так оно и должно быть». С некоторой завистью она стала наблюдать за тем, как малышка Тереза Хоббс цеплялась за колени отца и хихикала. Может быть, Эрни внешне не проявлял привязанности или особой жизнерадостности, но он и не попадал в неприятные истории. Отметки у него всегда были вплоне сносные. Он никогда не приходил домой напившись или наглотавшись наркотиков, как это частенько случалось с ней до замужества.

«Он был просто, скажем так, погружен в себя, – полагала она. – Постоянно думал о чем-то».

Она сожалела, что не знает, о чем именно он думал.

Он ждал. Эрни знал, что пришел слишком рано, но Чересчур нервничал, чтобы сидеть дома. Адреналин в его крови так бушевал, что ему казалось, он вот-вот взорвется. Но страха своего он не осознавал, потому что тот леденящий страх гнездился в самой глубине его существа.

Взошла полная луна. Ее свет посеребрил деревья и поля. Вдали он различил ферму Доппера. Поблизости мычал скот.

Он всмомнил, как приходил сюда в прошлый раз. Тогда он перелез через забор, прихватив веревку и ножи в пакете для прачечной. Тогда не было такой полной луны, а ветер приносил прохладу.

Он без труда загнал двух телят и связал им ноги, точно так как в фильмах, которые он смотрел в девятом классе на уроках по сельскому хозяйству. Он ненавидел каждую минуту этих занятий, но запомнил фильмы, где показывалось, как клеймят и режут скот, как тот рождается.

Однако он не знал, просто не представлял себе, что будет столько крови. Не представлял тех звуков, что издавали животные. Или того, как они будут закатывать глаза.

Сначала его начало тошнить, и пока его внутренности разрывало на части, животные даже убежали в лес. Но он все равно это сделал.

Вернулся и довел все до конца. Он доказал, чего он стоит.

Убивать было не таким легким делом, как об этом читать. Держать кровь в пузырьке в ящике – это совсем не то, когда она теплой струёй льется тебе прямо на руки.

В следующий раз будет легче.

Тыльной строной ладони он потер лоб. Должно быть легче в следующий раз.

Услышав шорох листьев, он обернулся, не сознавая, что в глазах его был страх – тот же самый смертный страх, который он видел в глазах животных. Его рука сжала ключ зажигания. На какой-то момент, всего на один момент его мозг яростно скомандовал ему включить мотор, повернуть машину и уехать как можно быстрее. Бежать, пока еще есть время.

Но они уже вышли из леса. Как духи или сновидения. Или дьяволы.

Их было четверо, в длинных одеяниях и масках. У Эрни перехватило горло, когда один из них протянул руку и открыл дверь грузовика.

– Я приехал, – сказал он.

– Ты был послан, – последовал ответ. Назад дороги не будет.

Эрни затряс головой. – Я хочу научиться. Я хочу быть одним из вас.

– Выпей это.

Ему подали чашу. Шатаясь, он вылез из грузовика, чтобы принять ее, и, поднеся к губам, выпить, глядя в глаза тому, чье лицо скрывалось за маской Бафомета.

– Пойдем.

Один из мужчин влез в грузовик и так загнал его вверх по лесной дороге, чтобы машину не было видно со стороны шоссе. Они повернулись и снова углубились в лес. Эрни шел между ними.

Они двигались в молчании. У Эрни в голове была лишь мысль о том, какими великолепными и сильными выглядели они в своих длинных одеяниях, шествуя в затененном лесу, и опавшие листья шуршали у них под ногами. «Это как музыка, – подумал он и улыбнулся. По мере того, как наркотик растворялся в его крови, ему начало казаться, что он парит в воздухе. Они все парили среди деревьев, даже проникли сквозь них. Воздух стал подобен воде. вода уподобилась воздуху.

Лунный свет стал малиновый, и сквозь его дымку ему виделись сверкающие краски, волшебные предметы. Хруст листвы под ногами отдавался барабанной дробью у него в крови. Он шел навстречу своей судьбе.

Бафомет повернулся, лицо его было огромно, больше и ярче, чем сама луна. Эрни улыбнулся и подумал, что и его лицо изменилось. Превратилось в волчье. Да, он стал волком, молодым, алчным, красивым и проницательным.

Он не знал, сколько времени они шли. Ему было все равно. С ними он пошел бы и в адский огонь. Пламя не коснулось бы его. Он был одним из них. Он чувствовал, как сила и величие распирали его.

Когда они подошли к кругу, другие уже ждали. Бафомет повернулся к нему. – Веришь ли ты в могущество Князя Тьмы?

– Да. – Остекленевшие от наркотиков глаза Эрни смотрели беспомощно. Черты его лица стали бесформенными и вялыми, в них не было никакой алчной красоты и проницательности. – Я поклонялся ему. Я принес ему жертву. Я ждал его.

– Сегодня ночью ты увидишь его. Сними одежду. Подчиняясь, Эрни снял свои кроссовки и джинсы. Стянул с себя майку с надписью «Черная Суббота», и на нем осталась лишь пентаграмма. На него надели балахон. – Ты будешь без маски. Позже, когда ты станешь одним из избранных, ты сам выберешь себе маску.

Голос в ушах Эрни звучал низко и торжественно, как похоронный марш или пластинка, поставленная не на ту скорость. – Я учился, – промолвил он. – Я понимаю.

– Тебе придется еще многому учиться.

Бафомет вошел в круг. Другие же стали по его периметру. Когда Эрни занял свое место, он увидел женщину. Она была прекрасна в своем красном плаще, с распущенными блестящими волосами. Она улыбалась ему. Даже несмотря на состояние напряженности, которое он испытывал, он узнал ее.

Сара Хьюитт и раньше принимала участие в подобных церемониях. За сумму в двести долларов все, что от нее требовалось, это улечься голой на деревянной доске и ждать, пока несколько психов не исполнят свой дурацкий ритуал. В нем было много песнопений и взываний к дьяволу. К дьяволу, как бы не так. Все это лишь предлог, чтобы ее трахать. За две сотни ей было наплевать на то, что им нравилось носить маски и трясти друг перед другом своими голыми задницами. Конечно, когда устраивали козлиные жертвоприношения, это было довольно-таки противно, но жертвоприношения, это было довольно таки противно, но парни есть парни. Во всяком случае, сегодняшняя церемония выглядела особенной. Она узнала Эрни и догадалась, что его присутствие добавит кое-что к ночному развлечению.

«Парнишку накачали наркотиками, – подумала она, – и он, наверняка, слетит с катушек раньше, чем дело дойдет до самого интересного». Но тогда она снова приведет его в форму. Она хорошо умела это делать.

К тому же она чувствовала облегчение оттого, что ее позвали сегодня вечером. Она совершила ошибку, болтая с Кэмом. Сара прекрасно знала, что за ошибки расплачиваются.

Прозвонили в колокольчик, зажгли свечи, развели огонь в яме. Сара расстегнула застежку в середине балахона, и он медленно сполз с ее плеч. Секунду она выдерживала позу под взглядами знакомых глаз. Освещенная луной, она подошла к доске и улеглась на нее.

Верховный жрец вознес руки. – Во имя Сатаны, владыки и господина, я призываю силы Тьмы наделить меня их адской властью. Раскройте шире врата Ада и дайте мне все, чего я жажду. Наша радость – это жизнь плоти. Мы стремимся к ней и требуем ее. Слушайте меня!

Эрни содрогнулся, услышав произносимые имена. Он знал их, изучал их. Молился им. Но впервые он был не один. И кровь его закипела, растворяя оставшийся внутри него страх, пока он повторял вместе со всеми эти имена.

По кругу пошла чаша. Эрни смочил пересохший рот вином, в котором был разбавлен наркотик. Казалось, что пламя, жадно рвавшееся ввысь из ямы, стало живым. Плоть его горела.

Он смотрел на верховного жреца. Скульптурный образ, созданный Клер, вторгся в репльность. «Она знала, – подумал он и возжаждал ее. – Она знала».

Был поднят меч, чтобы вызвать четырех принцев ада.

Власть ледяным кинжалом вонзилась в него. Жар и холод чередовались, как в сексуальном танце. Его затрясло, когда он присоединился к песнопению.

– Повелитель, мы приводим к Тебе этой ночью нашего нового брата. Мы предлагаем тебе его сердце, его душу, его чресла. Молодость благословенна. Молодость сильна. Его кровь смешается с нашей кровью ради твоей славы.

– Ave, Сатана.

Он вытянул руку, повелевая Эрни войти в круг. – Пришел ли ты сюда по собственной воле?

– Да.

– Признаешь ли ты Князя Тьмы своим Повелителем и Господином?

– Да.

– Готов ли ты поклясться сейчас, что будешь хранить священную тайну этого места? Что отдаешь себя в руки Закона?

– Клянусь.

Эрни почти не почувствовал укола в указательный палец левой руки. Как во сне он приложил палец к поднесенному пергаменту. И кровью начертал свое имя.

– Теперь ты дал клятву. Теперь ты присоединил свое имя к немногим избранным. Если ты заговоришь о том, что ты увидел этой ночью, язык твой почернеет и отвалится. Сердце в твоей груди превратится в камень, и дыхание твое остановится. Сегодня ночью ты примешь Его гнев и Его наслаждение.

– Я принимаю их.

Жрец положил руки на плечи Эрни и откинул назад голову. – Мы несемся на быстром ветре туда, где ярок свет наших желаний. Нам принадлежат все радости жизни. Жизнь в похоти – наш удел. Мы мужи.

– Да будут благословенны.

– Я – ствол пронзающий с наконечником из железа. Женщины жаждут меня.

– Мы мужи.

– Плотский восторг наполняет меня. Кровь моя кипит. Мой детородный орган в огне.

– Мы мужи.

– Все демоны вселились в меня. – Он опустил голову и впился взглядом в Эрни. – Я пантеон плоти.

– Ave, Сатана.

Вперед вышла фигура, поднесшая жрецу маленькую кость. Тот взял ее и двинулся к алтарю, оставив шатающегося Эрни. Кость была водружена меж бедер той, что изображала алтарь. Он взял чашу, стоявшую меж ее грудей и наклонил ее так, чтобы вино пролилось на ее тело.

– Земля есть моя мать, влажная и плодовитая блуд-ница. – Он провел руками по алтарю, сдавливая и царапая его. – Услышь нас теперь, Великий Сатана, ибо мы взываем к твоему благословению через радости плоти.

– Поддержи нас, Повелитель.

– Нас, жаждущих всего на свете.

– Поддержи нас, Повелитель.

– Нас, берущих то, что пожелаем.

– Ave, Сатана.

Был принесен козел, вынут нож. С кружащейся от наркотиков и гипнотических песнопений головой, Эрни упал на колени. Он молился только что отринутому им Богу, чтобы ему не стало плохо.

Его поставили на ноги и стащили с него балахон. Жрец вытянул руку, с которой капала кровь, и обмазал ею грудь Эрни.

– Теперь ты отмечен жертвенной кровью. Назови имя. Эрни закачался, загипнотизированный взглядом горящих глаз. – Сабатан.

– Сабатан.

Жрец вернулся к алтарю, повторяя восклицание. Он поднял кость и повернулся так, чтобы остальные участники ритуала могли пройти перед женщиной.

– Плоть безгрешна, – сказал он.

Были сброшены одеяния и песнопения зазвучали громче. Эрни слышал лишь их, когда его повлекли к алтарю. Он потряс головой, пытаясь прояснить мысли. Она взяла в руки его одеревеневший член и стала грубо манипулировать им, пока Эрни не задрожал. Под завывание молитв он услышал ее тихий и дразнящий смех.

– Ну, давай, мальчуган. Разве ты не хочешь показать этим старым козлам, на что ты способен?

Его охватила ярость, отвращение и вожделение. Он вонзился в нее, со всей силой овладевая ею, пока не увидел, как ее насмешка сходит с ее лица, уступая место выражению удовольствия.

Он знал, что они наблюдают за ним, но ему было все равно. Ее жаркое дыхание овевало ему лицо. Мускулы его дрожали. В глазах у него выступили слезы, когда звуки песнопений окутали его. Теперь он был одним из посвященных.

Закончив акт, он смотрел, как предавались сладострастию другие, и снова вожделел. Они занимались этим с ней по очереди, жадно совокупляясь, насыщаясь ее плотью. Они уже не выглядели могущественными, а напротив жалкими, пользуясь для своей похоти одним и тем же сосудом, демонстрируя при лунном свете свою дряблость и слабость.

Некоторые из них совсем старики, понял он. Жирные старики, сопящие во время совокупления. Его взгляд становился все более циничным по мере того, как наркотик выветривался и возбуждение спадало. От нетерпения некоторые мастурбировали прямо на землю. Они выли, опьяненные сексом и кровью.

Глаза Эрни насмешливо скользили по ним и встретились с глазами другого. На нем была маска, изображающая Мендеса. Его обнаженное тело было бледно и правильных пропорций, на груди покоился тяжелый серебряный брелок. Он не плясал вокруг костра, не взывал к луне, не падал сладострастно на женщину. Он просто стоял и наблюдал.

«Вот где была власть», – догадался Эрни. Сосредоточенная в этом человеке. Теперь он это знал, понимал. Когда тот двинулся к Эрни, юноша задрожал от догадки, мелькнувшей у него в голове.

– Ты вступил.

– Да. Но ритуал – он отличается от того, что я читал и изучал.

– Мы берем то, что нам надо. Добавляем то, что нам нравится. Ты против этого?

Эрни взглянул на женщину-алтарь, на который взбирались мужчины. – Нет. – Именно этого он и жаждал: свободы, славы. – Но похоть лишь один из путей.

Лицо, скрытое маской, улыбнулось. – У тебя будут и другие. Но эта ночь специально для тебя.

– Но я хочу…

– Тебя отведут назад и ты будешь ждать нового вызова. Если хоть слово о том, что ты здесь видел и делал, проникнет за пределы этого круга, ты умрешь. И твоя семья умрет. – Он повернулся и пошел к голове алтаря.

Эрни отдали одежду и велели одеться. Сопровождаемый шедшими по бокам двумя мужчинами в балахонах, Эрни вернулся к грузовику. Он проехал затем примерно полмили, остановился, выключил зажигание и побежал назад.

«Он возьмет то, что ему хочется», – сказал он себе. Ритуал еще не закончился. Если он вступил в их круг, то имел право видеть все до конца.

Он стал одним из них.

Голова его раскалывалась, рот пересох. «Это от наркотика», – решил он. В следующий раз он постарается не пить, а только сделает вид. Ему нужно было ясное, а яе затуманенное сознание. Наркотики только для тупиц и трусов.

Хотя он несколько раз с испугом думал, что сбился с пути, он продолжал идти. Он был уверен, что узнал кое-кого этой ночью и намеревался распознать и остальных. Его лицо они видели. Он имел право видеть их лица. Он не допустит, чтобы здесь с ним снова обращались как с ребенком. Он станет полноправным участником и когда-нибудь будет стоять в центре круга, держа в руках голову жертвенного козла. Именно он будет призывать Силы Тьмы.

Он почувствовал запах дыма, смешанный с запахом козлиного мяса. Быстро перешел ручей, где много лет назад молодой Доппер встретил своего собственного дьявола. Из-за деревьев доносился низкий гул песнопений. Эрни замедлил шаг и, крадучись, двинулся вперед. Оттуда, с того самого места, где когда-то пряталась маленькая девочка, хотя он и не догадывался об этом, он стал наблюдать за продолжением церемонии.

Они не облачились в балахоны, продолжая стоять обнаженными. Женщина-алтарь лежала, сонливо-расслабленная, удовлетворенная, и ее кожа отливала серебром под лунным светом.

– Наша похоть насыщена. Наши тела чисты. Наши головы ясны. Наши тайные помысли выражены в движениях нашей плоти. Мы едины с нашим Повелителем.

– Ave, Сатана.

Жрец встал, расставив ноги, простирая руки к центру круга. Откинув назад голову, он выкрикнул заклинание. «Наверное, на латыни», – подумал Эрни, облизывая губы. Какой бы то ни был, этот язык звучал гораздо более страстно и мощно, чем английский.

– Вельзевул, приди и наполни меня Твоим гневом. Горе земле, так как ее преступление огромно. – Он повернулся к алтарю. Сара лениво приподнялся на локтях.

Она знала его, знала его аппетиты и тайны.

– Ты еще не использовал свое время, – сказала она и откинула назад взлохмаченные волосы. – Лучше приступай-ка сейчас. Ваши два часа скоро закончатся.

Он сильно ударил ее рукой по лицу. Ее голова ударилась о доску. – Не смей говорить.

Она пальцами стерла кровь, выступившую на губах. Глаза ее наполнились ненавистью, но она поняла, что, если ослушается, он ударит ее снова. Вместо этого она молча лежала и ждала. «Она отомстит», – думала она. – Бог свидетель, она отомстит. А за этот удар он заплатит гораздо больше, чем две сотни».

– Остерегайтесь блудницы, – произнес он. – Подобно Еве она соблазнит и предаст. Ее лоно несет нам радость. Но Закон стоит прежде сладострастия. Я толкователь Закона. Никто не избегнет его.

– Никто не избегнет.

– Жестоко наказание Закона. Никто не избегнет его.

– Никто не избегнет.

– Да падет проклятье на слабых. Та, кто выдает тайны, обречена. Таков Закон.

– Ave, Сатана.

Даже когда они окружили ее, Сара умудрилась приподняться. Ее руки и ноги были тут же прижаты к доске.

– Я ничего не рассказывала. Ничего. Я никогда… Второй удар заставил ее замолчать.

– Боги Ада требуют отмщения. – Они жаждут. Их мощные голоса разрывают тишину. – Повернувшись, он бросил что-то в яму, отчего огонь вспыхнул с новой силой.

А хоровое песнопение продолжалось, как аккомпанемент выкрикиваемым им словам.

– Я орудие уничтожения. Я посланник рока. Агония предателя насытит меня. Кровь ее утолит мою жажду.

– Умоляю. – В ужасе извиваясь, Сара смотрела на окружавших ее мужчин. Этого быть не могло. Она знала их всех, продавала им пиво и саму себя. – Я сделаю все, что вы хотите. Все, что угодно. Ради Бога.

– Нет бога, кроме Сатаны.

Когда ее руки и ноги были связаны, сборище отступило назад. Сидя в своем укрытии, Эрни обливался потом.

– Вот месть Повелителя.

Жрец взял в руки жертвенный нож, на котором еще не высохла кровь. Шагнул вперед.

Сара начала визжать.

Кричала она долго. Эрни стиснул уши, чтобы не слышать этого звука, но тот источался в воздухе подобно запаху. Даже с закрытыми глазами он видел, что с ней делали.

Это было не жертвоприношение. Не подношение божеству. А изувечивание.

Закрыв рот руками, он мчался вслепую сквозь лес, а ее крики преследовали его.

Но был еще один, кто не бежал. Был тот, кто присел на четвереньки как животное, и в глазах его блестело безумие. Этот наблюдал, ждал, с бьющимся сердцем, с пылом проклятого Богом существа.

Даже затихнув, крики продолжали отдаваться эхом в лесной тиши. И был тот, кто раскачивался взад и вперед, взад и вперед в непристойной пародии на половой акт, а слезы лились из глаз и содрогалось все тело. Как хорошо, как прекрасно было увидеть работу Повелителя.

Тот, кто наблюдал, жадно понюхал воздух, как волк, чующий кровь. Скоро поляна снова опустеет, но кровь останется. На время в лесу будут царить звериные запахи смерти, дыма и совокуплений. И скрюченная фигура исчезла в тени кустов. Темные божества скрыли от людских глаз эту маленькую поляну, несущую смерть и проклятья.

– Клер, детка, проснись. – Кэм привлек ее к себе и погладил по волосам. Она сильно дрожала. В растерянности он завозился, пытаясь укрыть ее простыней.

– Все в порядке. – Она задышала глубоко и протяжно. – Все в порядке. Это был просто сон.

– Это как будто моя привилегия. – Он повернул ее лицо к лунному свету и внимательно посмотрел. В нем не было ни кровинки. – Должно быть очень дурной сон.

– Да. – Дрожащими руками она провела по волосам.

– Не хочешь рассказать мне о нем? Как она могла рассказать? Как она вообще могла кому-нибудь рассказать? – Нет, нет, все в порядке.

– Похоже, тебе не помешал бы глоток бренди. – Он коснулся губами ее лба. – Жаль, что у меня нет.

– Лучше обними меня. – Она прильнула к нему. – Который час?

– Около двух.

– Прости, что разбудила.

– Не переживай из-за этого. У меня было много ночей с кошмарами. – Он оперся о подушки, баюкая ее как ребенка. – Принести воды?

– Нет.

– Теплого молока?

– Фу.

– Горячего секса?

Она слабо рассмеялась и взглянула на него. – Может быть, чуть позже. Мне нравится просыпаться и видеть тебя рядом. – Она вздохнула и прислонилась к его плечу. Ночной кошмар был лишь зазубриной в ее мозгу, а реальностью был Кэм.

– Чудесная ночь, – пробормотала она.

Он тоже, как Клер, смотрел в окно на лунный свет. – Было бы здорово провести такую ночь на природе. Может, в следующее полнолуние нам с тобой разбить палатку.

– Палатку?

– Ну да. Можно опуститься к реке, заночевать в палатке и заняться любовью при свете звезд.

– Можно просто вытащить матрас на твою террасу.

– Где же твой авантюрный дух?

– Он накрепко привязан к таким вещам, как водопровод. – Она прижалась к нему. – И пружинный матрас. – Куснула его нижнюю губу. – Перкалевые простыни.

– Когда-нибудь приходилось заниматься любовью в спальном мешке?

– Нет.

– Позволь мне продемонстрировать. – Он перекатил ее на себя и плотно подоткнул вокруг них простыни. – Вот при таком способе мне даже не надо двигаться, чтобы… о, черт.

Раздавшийся телефонный звонок раздосадовал их обоих. Клер ахнула, когда Кэм потянулся к трубке.

– Извини.

– Пожалуйста, ради Бога.

– Рафферти, – произнес он в трубку. Затем:– ЧТО?

– Они ее убивают, – повторил Эрни отчаянным шепотом.

– Кто?—Включив свет, Кэм выпутывался из простыни.

– Она кричит. Все время кричит.

– Успокойся. Скажи мне, кто это.

Он выругался, когда телефон разъединили. Встал, грохнув трубкой.

– Что это?

– Черт побери, если бы я знал. Может быть, псих. – Но он распознал в голосе неподдельный ужас. – Заявил, что кого-то убивают, но не сказал, кого и где.

– Что ты собираешься делать? Кэм уже натягивал брюки.—Сейчас я мало что могу сделать. Поеду в город, осмотрюсь.

– Я поеду с тобой.

Он начал было протестовать, потом перестал. А что, если этот звонок был всего лишь уловкой, чтобы выманить его из дома? И застать Клер одну? Рафферти, ты сходишь с ума, пронеслось у него в голове. Но лучше было не рисковать.

– О'кей. Но скорее всего, это пустая потеря времени.

Он потратил целый час, прежде чем повернул обратно. Город был безмолвен как кладбище.

– Прости, что вытащил тебя.

– Ничего страшного. В такую ночь приятно прокатиться. – Она повернулась к нему. – Жаль, что тебе приходится так волноваться.

– У меня такое ощущение, будто я потерял контроль. – Он слишком хорошо помнил это ощущение еще с тех времен, когда увлекался «Джеком Дэниелем», и это ощущение ему не нравилось. – Здесь что-то происходит и мне нужно…– Он не успел договорить, так как заметил автомобиль, съехавший с дороги и стоявший за деревьями. – Оставайся в машине, – тихо сказал он. – Закрой двери, подними окна.

– Но я…

– Пересядь на водительское место. Если почувствуешь опасность, уезжай. Зови Бада или Мика.

– Что ты собираешься делать? Перегнувшись, он открыл отделение для перчаток и вынул оттуда револьвер.

– О? Боже мой.

– Не выходи из машины.

Он оставил ее и двинулся вперед, быстро и бесшумно. Теперь она поняла, что означало выражение «сердце ушло в пятки». Перехватило горло, и она с трудом дышала, глядя, как он приближается к темной машине.

Он взглянул на номерной знак и запомнил его. Внутри автомобиля можно было различить какое-то движение. Как раз, когда он подошел к двери, в машине раздался пронзительный женский крик. Он резко рванул дверь и тут же понял, что целится своим 38 калибром прямо в голый мужской зад.

Почему он там так долго, забеспокоилась Клер. Почему он просто стоит там? Что бы он там ей ни приказывал, она уже взялась за ручку двери, готовая броситься ему на помощь. Но он отвернулся от стоявшей машины и как будто стал разговаривать с деревом. Когда, наконец, Кэм двинулся назад, у нее гора упала с плеч.

– Что случилось? Что ты там делал?

Кэм опустил голову на руль. – Только что я прервал, угрожая пистолетом, любовное занятие Арни Найта и Бонни Сью Миз.

– О, Боже ивой. – Клер начала смеяться. – О, Боже, Боже.

– Вот именно. – Пытаясь сохранить невозмутимость, Кэм завел мотор и двинулся к дому.

– А они только дурачились или действительно, ну, ты знаешь?

– Скорее второе, – пробормотал Кэм. – То, что называется, полицейский помешал.

– Coppus. Мне это нравится. – Она откинула голову назад, затем снова выпрямилась. – Ты назвал Бонни Сью Миз? Но ведь она замужем за Бобом!

– Ты шутишь?

– Нет, это так и есть,

– Ну и дела.

– Это отвратительно, Рафферти. Боб не заслужил, чтобы его жена оказывалась в два часа ночи в машине другого мужчины.

– Адьюлтер не преступление. Это их дела, Худышка.

– Сожалею, что вообще узнала об этом.

– Поверь мне, видеть это собственными глазами гораздо хуже, чем просто услышать об этом. Теперь я никогда не смогу посмотреть Арни в лицо, не видя перед собой…– Он быстро рассмеялся, но увидев выражение лица Клер, оборвал смех. – Прости.

– А мне думается, что все это очень печально. Только позавчера я говорила с Бонни, и она показывала мне фотографии своих детей и обсуждала ткань для обивки. Неприятно думать, что все это семейное счастье было лишь притворством ради того, чтобы она могла потихоньку бегать к Арни и развлекаться с ним. Мне казалось, я знаю ее.

– Люди не всегда такие, какими кажутся. Вот именно этим мне и приходится сейчас заниматься. Но может быть, я так напугал Бонни Сью, что она снова станет верной супругой.

– Единожды солгав, кто тебе поверит? – Она закатила глаза. – Боже, я уже произношу проповеди. Еще несколько недель в этом городке и я начну думать, что все в жизни должно быть, как на картинах Нормана Рокуэлла. Пожалуй, мне действительно хотелось бы этого.

– Мне тоже. – Он обнял ее. – Может быть, если нам повезет, мы станем одинаково смотреть на вещи

ГЛАВА 23

Клер ездила в больницу по крайней мере трижды в неделю. Обычно около Лайзы сидел ее брат, кто-то из родителей или друзья. Но кого она меньше всего ожидала увидеть, так это Мин Атертон, прочно усевшуюся в кресло около постели больной.

– Клер, – Лайза улыбнулась. С ее поврежденного глаза уже сняли повязку, и хотя он был распухшим и красным, опасность миновала. Ее нога все еще была заключена в механическую конструкцию, а на вторую неделю июня назначена вторая операция.

– Привет, Лайза. Здравствуйте, миссис Атертон.

– Рада тебя видеть, Клер. – Но Мин неодобрительно посмотрела на ее джинсы, сочтя их неподобающей одеждой для посещения больной.

– Миссис Атертон принесла цветы от Женского клуба. – Лайза показала на медную, вазу с весенними цветами. – Правда, красивые?

– Да.

– Женский клуб Эммитсборо хотел показать Лайзе, что наш город не остался равнодушным. – Мин приосанилась. – Возможно, идея с цветами пришла в голову не ей, но она изо всех сил добивалась права отнести их в больницу. – Мы все тут просто в ужасе от того, что произошло. Клер может объяснить вам, что у нас спокойный городок с традиционными ценностями и уважением к морали. Мы хотим, чтобы он таким и оставался.

– Все были так добры ко мне. – Лайза шевельнулась и вздрогнула, Клер тут же подошла к ней и поправила подушки. – Ваш доктор Крэмптон заходит справиться, как я себя чувствую, и просто поговорить. Одна из медсестер сама из Эммитсборо, она приходит каждый день, даже в свой выходной.

– Это Труди Уилсон, – кивнула головой Мин.

– Да, Труди. И, конечно, Клер. – Она дотронулась до руки Клер. – С рынка мне прислали корзину фруктов, и шериф бывал очень часто. Просто не верится, что все это вообще случилось.

– Мы потрясены, – произнесла Мин со вздохом. – Уверяю вас, что каждый житель нашего города потрясен и возмущен тем, что случилось с вами. Нас это взволновало не меньше, чем, если бы это произошло с кем-нибудь из наших девушек. Несомненно, это какой-нибудь сумасшедший не из наших мест. – Она внимательно обследовала открытую коробку шоколадных конфет, принесенных Лайзе, и выбрала одну.—Возможно, тот же самый, кто убил Биффа Стоуки.

– Убил?

Клер с удовольствием бы ткнула Мин лицом в шоколад. – Это случилось много недель тому назад, – быстро вставила Клер. – Тебе не о чем беспокоиться.

– Совершенно верно, – согласилась Мин и съела еще одну шоколадную конфету. – Здесь вы в полной безопасности. В полнейшей. А я вам не говорила, что мы с мужем пожертвовали порядочную сумму этой больнице несколько лет тому назад? Очень порядочную, – добавила она, поедая конфету с кокосовой начинкой. – Они повесили специальную табличку с нашими именами. Это одна из лучших больниц штата. Пока вы здесь, вам не о чем беспокоиться. Некоторые, правда, говорят, что Бифф Стоуки получил по заслугам, но я не придерживаюсь этого мнения. Как христианка. Забить до смерти,—произнесла она со смаком, и было трудно сказать, чем именно была вызвана такая интонация, самой информацией или вкусом шоколада. – Это было ужасно и отвратительно. – Она слизала с пальца каплю вишневого сиропа. – Первое убийство в Эммитсборо почти за двадцать лет. Мой муж очень обеспокоен этим. Очень обеспокоен. При том, что он мэр и все такое.

– Вы думаете, это мог быть тот же человек, который напал на меня?

– Дело шерифа выяснить это. – Клер бросила на Мин предупреждающий взгляд, но та лишь улыбнулась.

– Ну, конечно. Мы очень рады, что Кэмеров Раффер-ти вернулся. Правда, в юном возрасте он был настоящий сорви-голова. Вечно носился повсюду на своем мотоцикле и нарывался на неприятности. – Она рассмеялась и цапнула еще одну конфету. – У него частенько бывали неприятности. Я знаю, что некоторые даже думали, что, в конце концов, он окажется за решеткой. Не могу сказать, что у меня поначалу не было сомнений, но мне кажется, что уж если разыскивается нарушитель, то имеет смысл пустить по его следу другого такого же.

– У Кэма десятилетний опыт работы в полиции, – объяснила Клер Лайзе. – Он не…

– Верно, – перебила Мин. – Работал в Вашингтоне. Полагаю, там у него случились неприятности, но мы рады, что он вернулся. Эммитсборо не Вашингтон. Я каждый вечер смотрю новости по Четвертому каналу и только прихожу в ужас. Там ведь каждый божий день совершается убийство, а у нас здесь только одно за целых двадцать лет. Нельзя, правда, сказать, что все беды нас миновали. Ее постоянно работающий рот проглатил очередную конфету, на этот раз со сливочной начинкой.

– Не думаю, что Лайзе интересно…

– Я уверена, что деточке не могут не быть интересны наши горести, – перебила Мин. – Да, Клер и сама знает о них, ведь ее отец так страшно упал и разбился несколько лет тому назад. А в прошлом году маленький сын Мейерсов выпил химический очиститель. А пять лет назад пятеро здешних подростков погибли в автомобильной аварии по своей собственной вине, а старый Джим Поффенбергер упал с лестницы в подвале и, конечно, сломал себе шею. И все из-за банки солений. Да, и у нас бывают свои трагедии. Но не преступления.

– Очень любезно было с вашей стороны приехать сюда из такой дали, – твердо сказала Клер. – Но я знаю, как много у вас дел.

– О, я просто выполняю свой долг. – Она похлопала Лайзу по руке липкими пальцами. – Мы, женщины, должны поддерживать друг друга. Когда подвергается нападению одна из нас, подвергаемся нападению мы все. Наш Женский клуб занимается не только кулинарными базарами и потерями.

– Пожалуйста, поблагодарите всех членов вашего клуба за цветы.

– Я непременно это сделаю. Пожалуй, мне пора возвращаться и подогревать ужин. Мужчины любят поесть горячее в конце дня.

– Передайте от меня привет мэру, – сказала ей Клер.

– Обязательно. – Она взяла свою белую сумочку. – Я собиралась зайти к тебе. Клер.

– Да? – Клер изобразила на своем лице улыбку.

– Теперь, раз твои… друзья уехали в Нью-Йорк. Я не хотела мешать, когда у тебя были гости.

– Очень деликатно с вашей стороны.

– Должна признаться, я была рада, что они не задержались подольше. Ты знаешь, что болтают люди.

– О чем?

– В конце концов, дорогая, ведь эта женщина черная.

Клер непонимающе посмотрела на Мин. – В самом деле?

Сарказм отскочил от Мин, как мячик. – Что до меня, то во мне нет и капли предрассудков. Мой девиз: живи и давай жить другим. В прошлом году я даже наняла черную девушку из Шепердстауна убирать у меня в доме раз в неделю. Конечно, пришлось уволить ее за лень, но это к делу не относится.

– Вы настоящий альтруист, миссис Атертон, – с ехидцей сказала Клер.

От мнимого комплимента Мин расплылась в улыбке. – Ну, в конце концов, все мы созданья Божьи.

– Спой аллилуйя, – тихо сказала Клер, и Лайза с трудом сдержала смех.

– Но как я уже говорила, я собиралась зайти и поговорить с тобой. Женский клуб хотел бы, чтобы ты выступила на нашем ежемесячном обеде.

– Выступила?

– С лекцией об искусстве, культуре и всем таком прочем. Мы подумали, что смогли бы даже пригласить репортера из Хейгерстауна.

– Н, ну…

– Если ты годишься для «Нью-Йорк Тайме», то ты хороша и для «Морнинг Хералд». – Мин потрепала ее по щеке. – Я знаю, как важна реклама, ведь я сама жена политического деятеля. Ты просто все это предоставь мне. Ни о чем не беспокойся, только надень нарядное платье. Не мешало бы тебе сходить в салон к Бетти, чтобы она привела в порядок твои волосы.

– Мои волосы? – Клер запустила в них руку.

– Я знаю, что вы, художники, настоящая богема, но это Эммитсборо. Нарядись и расскажи немного об искусстве. Может быть, захватишь с собой для показа пару своих вещей. Газета, возможно, напечатает их снимки. Приходи к нам в клуб в субботу, примерно в полдень.

– В эту субботу?

– Ну же. Клер, ты ведь должна помнить, что Женский клуб собирается каждую первую субботу каждого месяца. Всегда так было, и всегда так будет. Твоя мама сама была председательницей три года подряд. И не опаздывай.

– Да… но…

– Все будет отлично. Будь здорова, Лайза. Я скоро еще загляну.

– Спасибо. – Когда Мин вышла, Лайза усмехнулась. – Может быть, позвать медсестру?

Клер заморгала. – Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, но зато у тебя такой вид, как будто тебя переехал грузовик.

– Подумать только, нарядное платье, – Клер с раз маху плюхнулась в кресло. – Ненавижу эти дамские обеды. Лайза засмеялась, – Но в газете появятся твои фотографии.

– А, ну раз так.

– Она женщина, каких поискать, – сказала Лайза.

– Первая леди Эммитсборо, и к тому же сидит в печенках у всех местных жителей. Надеюсь, она не расстроила тебя?

– Нет, нисколько. Ей просто хотелось посплетничать. Но тот случай с убийством…– Лайза взглянула на свою ногу. – Пожалуй, мне следует теперь считать, что я еще легко отделалась.

– Доктор Сью – самый лучший хирург. – Увидев удивленно поднятые брови Лайзы, она продолжила. – Я навела о нем справки. Если кто и сможет поставить тебя на пуанты, то это только он.

– То же самое говорит Роб и родители, – произнесла Лайза, разглаживая простыню. – Но я не могу так далеко загадывать, Клер.

– Ну и не надо.

– Я – трусиха. – Она слабо улыбнулась. – Я не хочу думать о завтрашнем дне и пытаюсь забыть вчерашний. Перед приходом миссис Атертон у меня в голове все время звучало это песнопение. Я пыталась вытеснить его из головы, хотя понимала, что оно может что-то означать.

– Песнопение? – Клер дотронулась до ее руки. – Ты можешь припомнить точнее?

– Одо сисале са. Зодо… что-то вроде этого. Тарабарщина. Но она не выходит у меня из головы. Мне уже начинает казаться, что в моем мозгу что-то сдвинулось, а врачи не могут определить, где.

– Думаю, это оттого, что ты начала вспоминать какие-то отдельные куски. Ты рассказала об этом Кэму?

– Нет, я еще никому не рассказывала.

– Не возражаешь, если я ему расскажу?

– Нет. – Лайза пожала плечами. – Если это сколько-нибудь пригодится.

– Эта Макдональд начинает припоминать кое-что. – Мэр Атертон аккуратно погрузил вилку в горячий яблочный пай. – Возможно, придется что-то предпринять.

– Предпринять? – Боб Миз дернул воротник своей рубашки. Он был слишком тесен. Все казалось ему слишком тесным. Даже его боксерские трусы жали ему. – Было темно. Она ничего толком не видела. А еще этот шериф, он все время стережет ее. Не отходит.

Атертон промолчал и ласково улыбнулся Элис, когда та подошла налить ему еще кофе. – Пай, как всегда, превосходный.

– Я передам ваши слова. Обязательно скажите миссис Атертон, что цветы, которые Женский клуб высадил в парке, очень красивы. Такой чудесный оттенок.

– Она будет рада, что тебе они понравились. – Он подцепил вилкой еще один кусок пая, дожидаясь, пока Элис отойдет к другому столику. Рассеянно стал постукивать ногой в такт номера, исполняемого Уилли Нельсоном. – Мы еще не знаем точно, что она видела, – продолжил она. – А о шерифе вряд ли стоит беспокоиться.

Боб отхлебнул кофе и с трудом проглотил его. – Я думаю, то есть некоторые из нас, которые думают, что дела немного пошли не туда…– Он запнулся и онемел под взглядом Атертона, в глазах которого сверкнул холодный огонь гнева.

– Некоторые из нас? – мягко спросил Атертон.

– Просто дело в том, что… раньше это было…– Весело, видимо, хотел сказать Боб, но это словао показалось ему совершенно неподходящим. – Я имел в виду, что раньше были животные, так ведь. И не было никаких неприятностей. Никогда не было никаких неприятностей.

– Ты, наверное, слишком молод, чтобы помнить случай с Джеком Кимболлом.

– Нет. Вернее, я хочу сказать, что это было до меня. Но за последний год – два многое стало меняться. – Взгляд Боба заметался по комнате. – Эти жертвоприношения… и Бифф. Некоторые из нас беспокоятся.

– Твоя судьба в руках Повелителя, – ровным тоном напомнил ему Атертон, точно так же, как он бы напомнил нерадивому школьнику доделать задание. – Ты подвергаешь сомнению его? Или меня?

– Нет-нет. Просто я… просто некоторые из нас подумывают, а не стоит ли нам на время немного затихнуть, пока все не успокоится. Да и этот Блейр Кимболл проводил расспросы.

– Репортерская болезнь, – сказал Атерторн, слабо отмахнувшись рукой. – Он не долго здесь пробудет.

– Но Рафферти останется, – упрямо произнес Боб. – А когда выяснится насчет Сары…

– Шлюха получила по заслугам, – Атертон наклонился вперед с добродушным выражением на лице. – Что это еще за проявление слабости? Оно меня беспокоит. – Я просто не хочу никаких неприятностей. Я должен думать о жене и детях.

– Да, по поводу твоей жены. – Атертон снова откинулся назад, слегка вытер губы бумажной салфеткой. – Может быть, тебе интересно будет узнать, что твоя Бонни Сью спит с другим мужчиной.

Сначала Боб мертвенно побледнел, затем побагровел. – Это ложь! Грязная ложь!

– Поосторожней. – Выражение лица Атертона нисколько не изменилось, но Боб снова побледнел. – Женщины – потаскухи, – спокойно произнес он. – Такова их суть. А теперь я хочу напомнить тебе, что нет пути назад с дороги, которую ты выбрал. Ты отмечен. Были другие, кто пытался свернуть с нее, но заплатили за это.

– Я не хочу никаких неприятностей, – промямлил Боб.

– Разумеется, не хочешь. У нас их и не будет, кроме тех, которые мы сами навлечем на себя. Мальчик будет следить за Лайзой Макдональд. А что касается тебя…– Тут он снова улыбнулся. – Для тебя у меня два задания. Первое – передать всем недовольным, что есть только один верховный жрец. И второе – вынести одну определенную статую из гаража Кимболл и доставить ее на наше место в лесу.

– Вы хотите, чтобы я украл эту металлическую штуку прямо из-под носа Клер?

– Прояви изобретательность. – Атертон похлопал Боба по руке. – Я знаю, что могу рассчитывать на твою преданность. И твой страх.

Кэм еще раз позвонил во Флориду. Потратив массу времени и проявив максимум настойчивости, он сумел проследить путь бывшего шерифа из Форта Лодердейла в Неаполь, из Неаполя в Аркадию, из Аркадии в Майами, а оттуда до маленького городка на берегу озера Окичоби. Паркер сменил все эти города за шесть месяцев. На взгляд Кэма, это скорее походило на бегство. Но от чего он бежал?

– Шериф Арнет слушает.

– Шериф Арнет, это шериф Рафферти, Эммитсборо, Мэриленд.

– Мэриленд, вот как. Какая у вас там погода? Кэм выглянул в окно. – Похоже, собирается дождь.

– А у нас жара и солнце, – довольно заметил Арнет. – Чем могу быть полезен, шериф?

– Я пытаюсь разыскать человека, занимавшего раньше мой пост. Его имя Паркер. Гэррет Паркер. Он и его жена Беатрис год назад переехали на вашу территорию.

– Я припоминаю Паркеров. – Сказал Арнет. – Они арендовали участок у озера. Купили себе трейлер. Сказали, что собирались попутешествовать.

Кэм потер начавший болеть затылок. – Когда они уехали?

– Так они и не уехали. Оба вот уже десять месяцев как на кладбище.

– Они умерли? Оба?

– Их дом сгорел дотла. Там не было дымоуловителя. Сгорели в своих постелях.

– Причина пожара?

– Курение в постели, – сказал он. – Дом был весь из дерева. Сгорел как спичка. Говорите, он до вас был там шерифом?

– Верно.

– Странно. Здесь он всем говорил, что раньше работал в страховой компании и ушел на пенсию, и что они из Атланты. Есть какое-нибудь соображение, почему он так говорил?

– Вполне возможно. Шериф, я бы хотел посмотреть копии полицейских рапортов.

– Я бы мог в этом помочь, если скажете, что там у вас назревает?

– Есть вероятность того, что смерть четы Паркеров связана с убийством, которое я сейчас расследую.

– Вот как? – Арнет помолчал, соображая. – Может, мне стоит самому еще раз все это просмотреть?

– К ним приезжал кто-нибудь?

– Никто. Держались очень замкнуто. Такое впечатление, что жене хотелось осесть, а Паркеру не терпелось сорваться с места. Похоже, он не успел вовремя это сделать.

– Да, похоже, что не успел.

Спустя пятнадцать минут Кэм обнаружил Бада, на-клетивающего штрафную квитанцию на «Бьюик», припаркованный в неположенном месте перед библиотекой. – Не знаю, почему миссис Атертон все время паркуется здесь, – начал он. – Боюсь, она заявится и спустит с меня три шкуры.

– Мэр заплатит штраф. Бад, мне надо поговорить с Сарой. Я хочу, чтобы, ты пошел со мной.

– Конечно. – Он положил в карман квитанционную книжку. – У нее неприятности?

– Не знаю. Давай пройдемся пешком.

Бад пригладил торчащий вихор. – Шериф, мне не хотелось бы… Я просто хочу сказать, что у Сары сейчас сложности. Она и моя мамаша последнее время много ссорятся.

– Извини, Бад, мне просто надо задать ей пару вопросов.

– Если она что-то натворила…– Он подумал о всех тех мужчинах, поднимавшихся к ней в комнату по черной лестнице. – Может, она послушает меня. Я бы попытался как-то научить ее уму-разуму.

– Мы просто поговорим с ней. – Они прошли вдоль парка, где Митци Нобейкр раскачивала на качелях своего младшего ребенка, а мистер Финч прогуливал собак. – Женский клуб посадил в этом году очень красивые цветы.

Бад взглянул на петунии. Он понимал, что Кэм старался как-то смягчить неприятную ситуацию. Но ничего из этого не выходило. – Сара просто запуталась. Она никогда не получала того, что ей хотелось. Парни всегда бегали за ней, но толку от них не было. – Он посмотрел на Кэма, отвернулся и откашлялся.

– Это все было давно, Бад. И от меня тогда не было толку.

Они дошли до заведения Клайда и обошли его сзади. – Ее машины здесь нет.

– Я вижу, – пробормотал Кэм. – Узнаем, когда начинается ее смена.

Он заколотил по задней двери бара.

– Черт побери, закрыто. Откроемся только в пять.

– Это Рафферти.

– А мне плевать, даже если сам Христос Всемогущий придет за пивом. Мы закрыты.

– Я пришел не за выпивкой, Клайд. Я ищу Сару.

– Ты и еще половина мужчин в городе. – Клайд распахнул дверь, вид у него был угрюмый. Из его крошечной конторы доносился музыкальный лейтмотив очередной мыльной оперы. – Разве человек не имеет права посидеть спокойно хоть пять минут?

– Когда должна придти Сара?

– Эта дрянная…– он осекся, так как Бад вызывал у него симпатию. – Должна быть здесь в половине пятого. Точно так же, как должна была придти в половине пятого и вчера, позавчера. Но она не удосужилась появиться на этой неделе.

– Она не приходила на работу?

– Нет, не приходила. Разве я не сказал этого только что? С субботы не показывала здесь своей задницы.—Он выставил палец перед Бадом. – Увидишь ее, скажешь, что она уволена. Теперь вместо нее работает Дженкинс.

– Она поднималась к себе наверх? – спросил Кэм.

– Откуда, черт возьми, мне знать? Я один из немногих в городе, кто не лазает к ней туда наверх. – Он отвернулся, огорченный выражением лица Бада. Но, черт побери, они помешали смотреть его любимую передачу.

– Ты не против, если мы поднимемся и посмотрим?

– А мне-то что. Ты представитель закона, а он ее брат.

– Как насчет ключа, Клайд?

– Боже милостивый. – Он повернулся и стал рыться в ящике. – Передай ей, что, если она в конце недели не заплатит за жилье, я выставлю ее отсюда. У меня здесь не постоялый двор. – Он ткнул Кэму в руку ключи и хлопнул за собой дверью.

– Вот за что я люблю его, – сказал Кэм. – За его веселую улыбку и яркую индивидуальность.

– Это непохоже на Сару пропускать работу, – сказал Бад, когда они поднимались по лестнице. Она ведь хотела накопить денег и уехать в большой город.

– Она ссорилась с матерью, – подчеркнул Кэм. – Может, решила взять несколько дней, чтобы успокоиться. – Постучав сначала в дверь и подождав, он затем сунул ключ в замок.

Комната была почти пуста. Овальный ковер с бахромой, потертый по краям, лежал на месте. Кровать с мятыми красными простынями из полиестера была не убрана. Была еще лампа, комод без одного ящика и туалетный столик. На поверхности его осела пыль, и Кэм мог видеть светлые пятна на месте стоящих там бутылочек и банок. Он открыл шкаф, тот оказался пуст.

– Похоже, что она смоталась.

– Она бы просто так не уехала. Я знаю, она разозли-ласть на мамашу, но мне бы она сказала. Кэм открыл ящик. – Ее одежда исчезла.

– Да… но…– Бад почесал в затылке. – Кэм, она бы просто так не уехала. Не уехала бы, не сказав мне.

– О'кей, мы все здесь осмотрим. Займись-ка ванной комнатой.

Кэм выдвинул остальные ящики, вытащил их и оглядел сверху донизу. Он старался не думать о Саре, как о конкретном человеке, не вспоминать, какой она была когда-то. Или о том, как она выглядела, когда он встретил ее последний раз. Был небольшой шанс надеяться, что она сорвалась с места, так как ей здесь все осточертело. И что она вернется, когда кончатся деньги.

Но обследуя пустые ящики туалетного столика, он не мог отделаться от мысли о телефонном звонке воскресной ночью.

ОНИ УБИВАЮТ ЕЕ.

При осмотре нижнего ящика он обнаружил приклеенную к его задней стенке пачку денег, завернутую в пластиковый пакет. Пересчитав их, он почувствовал усиливавшуюся резь в желудке.

– Она оставила полбутылки крема для лица и немного…– Бад застыл в дверях ванной. – Что это?

– Это было приклеено к ящику. Бад, здесь четыреста тридцать семь долларов.

– Четыре сотни? – Широко раскрытыми глазами Бад растерянно уставился на банкноты. – Она копила. Копила, чтобы уехать. Кэм, она бы ни за что не уехала без этих денег. – Опустившись на краешек постели, он вопрошающе смотрел на Кэма. – О, Боже. Что нам теперь делать?

– Вызовем федеральную полицию и объявим розыск. И поговорим с твоей матерью. – Он сунул пакет с деньгами в карман. – Бад, а у Сары было что-нибудь с Паркером до того, как он уехал отсюда?

– С Паркером? – Бад непонимающе посмотрел на него, затем покраснел. – Может, и было. Ради Бога, Кэм, неужели ты думаешь, что она отправилась во Флориду к Паркеру. Она часто смеялась над ним. Ничего у нее к нему не было. Просто он… Она копила деньги…– пробормотал он.

– Она когда-нибудь тебе что-нибудь о нем рассказывала? Например, что он был членом какого-то клуба?

– Клуба? Что-нибудь вроде клуба охотников?

– Что-то вроде.

– Он часто болтался в «Легионе». Ты сам это знаешь. Уверяю тебя, она бы не уехала к Паркеру. Она его с трудом выносила. Она бы не уехала отсюда ради Паркера, оставив деньги и близких родственников.

– Да, согласен. – Он положил руку на плечо Бада. – Бад, а с кем она еще спала?

– Боже мой, Кэм.

– Прости. Но нам надо с чего-то начать. А был у нее кто-нибудь более постоянный?

– Дэви Ридер все время просил ее выйти за него замуж, но она только смеялась над этим. Оскар Руди делал вид, что сильно неравнодушен, но я никогда не слыхал, чтобы он поднимался сюда. Сара говорила, что он боится своей жены. Думаю, как и многие другие. Она говорила, что здесь перебывало большинство взрослого населения Эммитсборо и треть штата. Но то, что она так болтает, еще ничего не значит.

– О'кей. Пойдем звонить.

– Кэм, ты думаешь, с ней что-то случилось? Что-то нехорошее?

Иногда ложь бывает предпочтительнее. – Я думаю, что она, наверное, разозлилась и удрала. Сара всегда сначала делает что-то, а потом думает.

– Да. – Бад ухватился за эту мысль как за последнюю соломинку. – Когда немного остынет, она вернется и уговорит Клайда снова взять ее на работу.

Но покидая маленькую комнатку, никто из них не верил в это.

Джолин Баттс сидела за кухонным столом и спешно составляла списки гостей. Она первый раз за многие недели взяла свободные полдня. Правда, в середине недели после обеда в пиццерии было не так уж много работы, и она рассчитывала, что Уилл справится и без нее.

Ведь не каждый день твой сын кончает школу.

Ее огорчало то, что Эрни не проявлял интереса к колледжу, Но она старалась не придавать этому большого значения. В конце концов, она и сама не училась в колледже, а все вот как хорошо обернулось. Уилл же уже видел Эрни с дипломом колледжа и был страшно разочарован. Но ведь он, собственно, так и не примирился и с тем, что Эрни отказался работать в пиццерии после школьных занятий.

«Оба они с Уиллом и подготовили это», – решила она. Они так усердно трудились, чтобы добиться успеха и ввести Эрни в процветающее дело. А он предпочел качать бензин.

Что ж, мальчику почти восемнадцать. В этом возрасте она-то уж. точно принесла родителям массу разочарований. Но ей все-таки хотелось… Джолин отложила в сторону ручку. Ей все-таки хотелось, чтобы ее сын почаще улыбался.

Она услышала, как он вошел в переднюю дверь и сразу же повеселела. Они уже так давно не садились поговорить на кухне. Как когда-то, когда он возвращался из школы и они ели что-нибудь вкусное, а затем вместе решали длинные примеры.

– Эрни. – Она слышала, как он остановился на лестнице. «Мальчик слишком много времени проводит у себя в комнате, – подумала она. – Слишком часто сидит один». – Эрни. Я на кухне. Иди сюда.

Он вошел в дверь, сунув руки в карманы джинсов. Ей показалось, что он был немного бледен, но она тут же вспомнила, что в воскресенье он плохо себя чувствовал. «Просто волнуется перед выпуском», – решила она и улыбнулась ему.

– Что ты здесь делаешь?

Это звучало как обвинение, но она сдержалась. – Я освободилась на несколько часов. Я никак не могу запомнить твое расписание. Ты работаешь сегодня?

– Только с пяти часов.

– Хорошо, значит у нас есть немного времени. – Она встала и сняла крышку с широкой керамической посудины для сладких блюд. Я приготовила шоколадный пудинг.

– Я не голоден.

– Ты почти не ешь вот уже два дня. Ты все еще плохое себя чувствуешь? – Она протянула руку, чтобы пощупать ему лоб, но он отдернулся.

– Не хочу никаких пудингов, слышишь?

– Хорошо. – Ей казалось, что она смотрит на незнакомца, у которого глаза были слишком темны, а кожа слишком бледна. Он то и дело вынимал и засовывал руки в карманы. – Удачный был день в школе?

– Мы там ничего не делаем, только тянем время.

– Ну…– Она почувствовала, как улыбка сходит с ее лица и снова заставила себя взбодриться. – Я знаю, как это бывает. Последняя неделя до выпуска это все равно, что последняя неделя до истечения кредита. Я прогладила твою выпускную мантию.

– Хорошо. У меня полно дел.

– Я хотела поговорить с тобой. – Она стала собирать списки. – Насчет приема гостей.

– Каких гостей?

– Ты знаешь, мы ведь обсуждали это. В воскресенье после окончания школы. Приедут бабушка и Поп, тетя Марси, а также Нана и Фрэнк из Кливленда. Я, правда, не знаю, где все они будут спать, но…

– Зачем им приезжать?

– Как зачем? Ради тебя. Я знаю, что ты получил только два билета на само торжество, так как школа небольшая, но это не значит, что мы не можем собраться все вместе и устроить вечеринку.

– Я же сказал, что не хочу никаких гостей.

– Нет, ты сказал, что тебе все равно. – Она положила списки на стол, изо всех сил стараясь сдержаться.

– Так вот, мне не все равно, и я не хочу никаких вечеринок. Я не хочу видеть никого из этих людей. Я вообще не хочу никого видеть.

– Боюсь, что тебе придется это сделать. – Она слышала интонацию собственного голоса, ровную, холодную, неуступчивую, и поняла, что она звучит точно так же, как у ее матери. «Круг замкнулся», – устало подумала она. – Эрни, уже все предусмотрено. Мать и отчим твоего отца приедут уже в субботу вечером вместе с несколькими твоими кузенами. Остальные приедут утром в воскресенье. – Она подняла руку, как бы отталкивая его несогласие, подобно дорожному полицейскому, отгоняющему назад машины. «Еще одна манера ее матери», – подумалось ей. – Что ж, ты можешь не хотеть их видеть, но они все хотят видеть тебя. Они гордятся тобой и хотят присутствовать при этом событии в твоей жизни.

– Я заканчиваю школу. Почему, черт побери, из-за этого такой шум?

– Не смей говорить со мной таким тоном! – Она приблизилась к нему. Он был намного ее выше, но на ее стороне была власть материнства. – Мне все равно, сколько тебе лет, семнадцать или сто семь, но никогда больше не смей говорить со мной подобным образом.

– Я не хочу, чтобы здесь болталась куча идиотских родственников. – Он начал заикаться и испугался, что не сможет это преодолеть. – Мне не нужно никакого торжества. Ведь это я кончаю школу, не так ли? Разве я не имею права выбора.

Ее сердце переполнилось нежностью к нему. Она помнила, что это такое, быть связанным родительскими ограничениями. Она тоже не понимала в свое время их смысла. – Прости, но боюсь, что этого права у тебя нет. Эрни, ведь это всего только пара дней из твоей жизни.

– Вот именно. Моей жизни. – Он поддел ногой стул. – Это моя жизнь. Когда мы переезжали сюда, ты тоже меня не спрашивала. Потому что это должно было быть «полезным» для меня.

– Мы с твоим отцом считали. Мы думали, что это будет хорошо для всех нас.

– Точно. Здорово получается. Увозите меня от всех моих друзей и засовываете в какое-то захолустье, где у всех ребят только и разговору, что об охоте на оленей и выращивании свиней. А мужики занимаются тем, что убивают женщин.

– О чем ты говоришь? – Она положила ему руку на плечо, но он резко отстранился. – Эрни, я знаю, что напали на женщину, и это ужасно. Но ее не убили. Такое здесь не случается.

– Ты ничего не знаешь. – Его лицо покрылось мертвенной бледностью, в озлобленных глазах стояли слезы. – Ты ничего не знаешь об этом городе. Ты ничего не знаешь обо мне.

– Я знаю, что люблю тебя и беспокоюсь. Может быть, я слишком много времени отдавала ресторану и слишком мало тебе, мы так редко просто разговаривали друг с другом. Присядь. Сядь рядом со мной и давай обсудим все это.

– Слишком поздно. – Он закрыл лицо руками и зарыдал так, как она давно не слышала.

– О, детка. Дорогой, иди сюда. Скажи мне, чем я могу помочь?

Но когда она обняла его, он вырвался. Глаза его стали уже не озлобленными, а дикими. – Слишком поздно. Я сделал свой выбор. Я его уже сделал, и дороги назад нет. Просто оставь меня в покое. Оставь меня в покое, это лучшее, что ты можешь сделать.

Спотыкаясь, он выскочил из дома и побежал. Чем громче она его звала, тем быстрее он мчался

ГЛАВА 24

Клер заканчивала скульптурный портрет Элис. Это будет первой работой для отдела в музее Бетадайн, посвященного творчеству женщин. В скульптуре были изящество, мысль, ум, сила и спокойная уверенность. Она не представляла себе лучших качеств в женщине.

Услышав визг колес грузовика Эрни, несущегося по улице, она резко подняла голову. Нахмурилась, услышав, как мать Эрни зовет его. Если бы Салли не рассказала ей о телескопе, у Клер могло бы возникнуть желание помчаться самой вслед за ним, попробовать его успокоить.

«Не вмешивайся», – сказала она себе, возвращаясь к своей скульптуре. Если бы она с самого начала не вмешивалась, то не чувствовала бы сейчас никакой неловкости и беспокойства, когда опускала жалюзи в спальне.

А кроме того, у нее хватало и своих собственных проблем. Контракты и заказы, отношения с мужчиной, вышедшие из-под контроля, и это чертово выступление на обеде. Сдув волосы с глаз, она посмотрела на часы. И ко всему прочему, она должна была сказать Кэму о той фразе, которую вспомнила Лайза.

Куда он, черт побери, подевался?

По дороге из больницы она прямиком отправилась в контору шерифа, но его там не было. Позвонила ему домой, но никто не ответил. «Наверное, ездит по городу и присматривает за порядком», – предположила она и улыбнулась. Через несколько часов они все равно увидятся, когда оба закончат свою работу.

Клер выключила свою лампу и отступила назад. «Неплохо», – подумала она, прищурившись. Волнение охватило ее, когда она подняла защитные очки. Нет, совсем неплохо. Возможно, это не совсем то, что представляла себе Элис, ведь форма женской скульптуры была удлиненной, преувеличенной, а черты лица неконкретны. Это была Женщина Вообще, именно так хотелось бы Клер назвать свою скульптуру. Наличие четырех рук может несколько озадачить Элис, но для Клер они символизировали способность женщины одновременно выполнять свои разнообразные обязанности, и при этом, одинаково уверенно.

– И что это должно означать? – раздался сзади голос Блейра, и Клер вздрогнула. – Тощий вариант богини Кали?

– Нет. У Кали, по-моему, было шесть рук. – Клер сняла защитные очки и шлем. – Это Элис.

Блейр приподнял брови. – Несомненно, это она. Я так сразу и понял.

– Невежда.

– Чудила. – Но улыбка сразу же сошла с его лица, когда он вошел в гараж с пачкой книг в руках. – Клер, что это?

Одного взгляда на книги было достаточно, чтобы ее щеки залились краской. – Ты рылся в моей комнате. Мне казалось, что мы договорились о праве на личное еще в десятилетнем возрасте.

– Когда я был наверху, как раз зазвонил телефон. Аппарат в твоей спальне был ближе всего.

– А я и не догадывалась, что поставила телефон в ящик ночного столика.

– Я искал блокнот. Я собирал кое-какой материал для Кэма, и мне нужно было кое-что записать. Но ведь дело не в этом, не так ли?

Она забрала у него книги и бросила их на верстак. – То, что я читаю, мое личное дело.

Он положил руки ей на плечи. – Это не ответ.

– Это мой ответ.

–Клер, ведь речь не идет о заглядывании в твой дневник и выяснении, что ты втрескалась в капитана футбольной команды.

– Все это не так просто. – Она попыталась отстраниться, но он не отпускал ее. – Блейр, у меня работа.

Он встряхнул ее, и в этом движении были и любовь, и нетерпение.

– Послушай, я думал, что ты так нервничаешь и расстраиваешься из-за ваших отношений с Кэмом.

– Просто нервничаю, – поправила она. – Не расстраиваюсь.

– Да, я вижу. Но как только я приехал сюда, я сразу же понял, что тебя что-то беспокоит. Как ты думаешь, почему я остался?

– Потому что тебе нравится, как я готовлю гамбургеры.

– Ненавижу, как ты готовишь гамбургеры.

– А вчера вечером ты съел целых два.

– Чтобы показать тебе, как сильно я тебя люблю. Ну, так где ты взяла эти книги?

В ней уже не было гнева. Он это видел по ее глазам, постепенно темневшим и влажнеющим. – Это книги отца.

– Отца? – Его пальцы, лежавшие на плечах Клер, стали ватными. Какие бы страхи и подозрения у него не возникали, ничего подобного ему и в голову не приходило. – То есть, как это, отца?

– Я нашла их на чердаке, в коробках, которые убрала мама. Она сохранила большую часть его книг и некоторые Другие вещи. Его рубаху для работы в саду и его… его сломанный компас. Камни, которые он собрал во время поездки на большой Каньон. Блейр, я считала, что она все выбросила.

– Я тоже так думал. – Он снова ощутил себя ребенком, сбитым с толку, ранимым, грустным. – Давай сядем.

Они сели на ступеньке между кухней и гаражом. – Мне всегда казалось, что после его смерти она просто оставилавсе это позади. Ты понимаешь. – Клер сцепила руки, зажав их между колен. – Я осуждала то, как она отряхнулась и двинулась дальше. Логически я понимала, что у нее масса забот. Разваливающийся бизнес, страшный скандал с торговым центром. То, что все думали, что он выбросился и покончил жизнь самоубийством, хотя официально это сочли несчастным случаем. Она так замечательно со всем справилась. В глубине души я ненавидела ее за это.

Он обнял ее за плечи. – Ей также приходилось и о нас беспокоиться.

– Я знаю. Я это знаю. Просто было такое впечатление, что ее ничто не могло сбить с пути. Она ни разу не дрогнула, не потеряла самообладания, поэтому что-то во мне вообще заставляло сомневаться, а любила ли она его когда-нибудь. Потом я обнаружила все эти вещи, то, как она их тщательно сложила, сохранив все эти маленькие памятные предметы, так много для него значившие. И я поняла, думаю, что поняла, что именно она при этом чувствовала. Жаль, что она не позвала меня помочь ей.

– Ты была не в том состоянии, чтобы помогать. Для тебя все это обернулось намного тяжелее, Клер. Ты нашла его. Я же так и не видел…– Он на мгновение закрыл глази и прижал свою голову к ней. – И мама тоже не видела. Все мы потеряли его, но тебе единственной пришлось это увидеть. В первую неделю мама сидела около тебя каждую ночь.

Клер взглянула на него, затем уставилась себе под ноги. – Я этого не знала.

– Доктор Крэмптон дал тебе успокоительного, но ты продолжала кричать во сне. И плакать. – Блейр крепко схватил ее за руку. – Она всю ночь сидела у твоей постели. После этого все происходило так быстро. Похороны, затем эта всплывшая история со взятками.

– Жаль, что я ничего этого не поняла. Жаль, что не поняла.

Они помолчали немного, сидя бок о бок. – Расскажи мне о книгах.

– Я нашла их наверху. Ты знаешь, как отец читал все подряд. – Она заговорила слишком быстро и встала, желая немного успокоиться. – Его наваждением была религия. То, как его воспитали…

– Я знаю. Наваждения. Бунтарство. Власть, Праведный Бог.

– Ведь он буквально глотал подобную литературу. От Мартина Лютера до Будды и все то, что между ними. Думаю, он пытался определить что же было истинным. Если вообще, что-либо было истинным. Так что эти книги ничего не значат.

Он тоже поднялся и взял ее дрожащие руки в свои. – Ты рассказала Кэму?

– А зачем? – В ее голосе послышались панические нотки. – Это к нему не имеет никакого отношения.

– Чего ты боишься?

– Ничего. Я ничего не боюсь. Я вообще не понимаю, почему мы об этом говорим. Я как раз собиралась отнести эти книги обратно на чердак.

– Кэм разрабатывает версию, по которой смерть Биффа и нападение на Лайзу Макдональд могут быть связаны с неким культом.

– Это просто смешно. Но даже если здесь есть доля смысла, хотя и этого нет, то уж с отцом это никак не связано. Он умер более десяти лет тому назад.

– Клер, попробуй рассуждать логически. Это маленький город, где все друг друга знают. Если здесь практикуется какой-то культ, и ты находишь в чьем-то доме целую библиотеку о сатанизме, то какой вывод ты делаешь?

– Я не знаю. – Она отдернула руки. – Я не вижу здесь никакой связи.

– Мы оба знаем, что такая связь есть, – тихо сказал рн. – Отец умер, Клер. Он не нуждается в твоей защите.

– Он бы и не стал участвовать ни в чем подобном. Бог мой, Блейр, я тоже читаю книги. Но я ведь не стану заниматься принесением в жертву девственниц.

– Ты послала Кэма на ферму, потому что увидела в комнате Биффа одну книгу.

Она метнула на него быстрый взгляд. – Я вижу ты хорошо информирован о том, что здесь происходит.

– Я же сказал тебе, я помогаю ему в расследовании. Мой аргумент таков: ты сочла, что одной единственной книги было достаточно, чтобы оправдать розыски на ферме. И ты оказалась права. Знаешь, что он там обнаружил?

– Нет. – Она облизала пересохшие губы. – Я не спрашивала. Я не хочу этого знать.

– Он обнаружил улики, свидетельствующие о том, что Карли Джеймисон насильно держали там.

– О, Боже.

– Он также нашел и наркотики. А его мать рассказала ему, что сожгла черный плащ, черные свечи и несколько порнографических журналов с сатанистским уклоном. Безусловно, Бифф был вовлечен в какой-то культ. А для существования культа одного человека мало.

– Отец умер, – повторила она. – А при жизни он едва выносил Биффа Стоуки. Ты же не можешь искренне верить в то, что наш отец мог бы иметь хоть малейшее отношение к похищению молоденьких девушек.

– Я бы не поверил и в то, что он способен совершить что-либо противозаконное в деловых отношениях, но я ошибся. Нам нужно посмотреть правде в глаза, Клер. И справиться с ней.

– Не указывай мне, с чем я должна справляться. – Она отвернулась.

– Если ты не пойдешь к Кэму с этим, то пойду я. Она плотно зажмурила глаза. – Он был и твоим отцом.

– И я любил его не меньше, чем ты. – Он схватил и резко повернул ее. – Черт возьми, Клер, неужели ты думаешь, что это так легко принять. Мне невыносима мысль о том, что есть хоть один шанс, хоть доля шанса, что он мог быть замешан в чем-либо подобном. Но сейчас нам приходится разбираться с этим. Невозможно вернуться назад и все исправить. Но есть хотя бы вероятность того, что если мы все выясним, то будем чувствовать себя по-другому.

– Хорошо. – Она закрыла лицо руками. Когда она отняла их, глаза ее были холодны и сухи. – Хорошо. Но к Кэму пойду я.

– Думаю, она просто слиняла. – Мик Морган отпил кофе и кивнул Кэму. – Ты ведь ее знаешь. У Сары шило в одном месте, она может выкинуть, что угодно.

– Возможно. – Кэм продолжал отстукивать на машинке донесение. – Хотя странно, что она оставила деньги. По словам ее матери они здорово ругались из-за этого ее маленького приработка. Но Сара сказала ей, что не собирается долго зарабатывать таким способом. Утверждала, что у нее наклевывается стоящая работа, и она вскоре встанет на ноги.

– Может, просто болтала, – предположил Мик. Ему не нравилось, как Кэм подбирается к этому делу. Он и подумать не мог, что кто-нибудь забеспокоится из-за того, что Сара Хьюитт исчезла из города.

– А может, вбила себе что-то в голову и сорвалась с места. Бьюсь об заклад, через пару дней она вернется. – Он поставил кружку на стол и вздохнул. – Женщины для меня загадка, Кэм, это точно уж. Моя жена как-то целую неделю проторчала у своей матери, и все из-за того, что я разругал ее мясной рулет. Их не поймешь.

– Согласен. – Он вытащил лист из машинки. – Но вернее будет объявить на нее розыск. Бад здорово расстроен. Возможно, понадобится, чтоб ты пару дней поработал за него.

– О чем речь. Он отличный парень, этот Бад. Никак не могу взять в толк, как это получилось, что его сестрица покаталась по такой дорожке. Так мне проехаться по маршруту Бада?

– Будет здорово. Он сейчас у своей матери. Но допей сначала кофе. Есть еще время.

– Не важно, если и не допью. – Он отвалился назад, и стул под ним заскрипел. – А занятно, что ты нашел всю эту муру там на ферме. Кого-кого, а уж Биффа Стоуки я меньше всего заподозрил бы в делишках с наркотиками. Он, конечно, здорово любил пивко, но никак не могу представить его сующим себе под нос этот порошок.

– Вот и задумаешься, так ли хорошо мы знаем друг друга. Ты ведь играл с ним в покер, верно?

– Ну, иногда. – Мик ностальгически улыбнулся. – Обычно мы собирались компанией, напивались, ели сэндвичи с салями и играли на ставку не выше четверти доллара. Строго говоря, не совсем законная игра, но никто ведь не жалуется на всякие штучки в игорных домах, скажем Лас-Вегаса.

– Наркотики?

Этот простой вопрос вызвал у Мика недоумение. – Да брось, Кэм. Неужели ты думаешь, что кто-то из этих ребят занимался бы таким делом, сидя рядом со мной? Не могу представить себе, чтоб Руди вдруг затянулся сигаретой с травой, а ты?

Кэм ухмыльнулся, пытаясь вообразить себе это. – Нет, не могу. Но дело в том, что в наших краях трудно себе представить и наркотики и убийство. Однако, мы имеем дело и с тем, и с другим.

– Я бы сказал, что оба эти дела связаны. Похоже, Бифф запутался, а какой-то торговец наркотой из Вашингтона разделался с ним.

Кэм неопределенно хмыкнул. – Сегодня я узнал еще одну странную вещь. Паркер и его жена мертвы.

– Шериф Паркер? – Мик выпрямился. Внутри у него все затряслось. – Бог мой, как это случилось?

– Дом загорелся. Они жили на озере во Флориде.

– В Лодердейле.

– Нет.—Кэм сцепил руки.—Из Лодердейла они уехали. Дело в том, что в последний год они часто переезжали. Кружили по всему штату.

– Зуд в ногах.

– В каком-то месте точно зуд. Я жду рапорта из их полиции и пожарного отдела.

В своем воображении на месте Кэма Мик увидел Паркера с выпирающим из-под пояса пузом, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы очнуться. – Для чего?

– Разберусь, когда увижу их. – Он поднял глаза на входящую Клер. Прикрыв бумагами только что отпечатанное им донесение, он улыбнулся ей. – Привет.

– Привет. – Она с трудом выдавила из себя улыбку. – Добрый день, мистер Морган.

– Привет. Слышал, ты выполняешь какой-то важный заказ для модного музея?

– Похоже, что так. – Она поставила на конторку сумку с книгами. – Я помешала?

– Нет. – Мик снова отставил кружку. По одному только взгляду Кэма он понял, что о деле Паркеров не стоит распространяться вслух. – Мы просто нагуливаем Жирок.

– Я бы хотела поговорить с тобой, – сказала она Кэму. – Если у тебя найдется минутка.

– Найдется даже несколько. – Он видел ее озабоченность и взглянул на Мика.

– Пожалуй, мне пора отправляться. – Помощник встал. – В семь я вернусь отметиться.

– Благодарю.

– Рад был тебя видеть, Клер. – Проходя мимо, он похлопал ее по плечу.

– Взаимно. – Она подождала, пока Мик закрыл дверь и сразу же взяла быка за рога. – Я не думаю, что это имеет какое-то значение. Более того, не считаю, что это как-то затрагивает тебя. Но…

– Уф. – Он поднял ладонь, затем взял ее руку. – Мне что, сдаваться?

– Прости, – сказала она уже более спокойным тоном. – Дело в том, что я поцапался с Блейром и недовольна тем, что из этого вышло.

– Хочешь, чтоб я его вздул за то, что он тебя обидел?

– Нет. – Тут она чуть улыбнулась. – Я сама могу постоять за себя. Кэм, не хочу, чтобы ты думал, что я скрывала это от тебя. Я воспринимала это – и продолжаю воспринимать – как сугубо семейное дело.

– Ты не хочешь просто рассказать мне все? Не говоря ни слова, она выложила книги из сумки прямо на стол. Он начал рассматривать их, одну за другой. Он уже видел пару таких книжек у Биффа или же в библиотеке. Пока он разглядывал книги, Клер закурила.

Книги были старые, явно зачитанные. На некоторых страницах виднелись следы от кофе или спиртного. Некоторые абзацы были подчеркнуты, уголки загнуты.

– Где ты их взяла?

Она выдохнула сигаретный дым. – Это книги моего отца.

Не отводя от нее взгляда, он отложил их в сторону. – Лучше сядь и объясни.

– Лучше я постою и объясню. – Она еще раз нервно затянулась и выдохнула. – Я нашла их в коробке на чердаке. В бывшей конторе моего отца. Не знаю, был ли ты в курсе, но он страшно увлекался религией. Вообще всеми религиями. У него были книги и по исламу, индуизму, целые полки книг о католицизме– вообще о любом возможном «изме». Блейр как будто считает, что мне следовало принести тебе именно эти.

– Тебе следовало так сделать.

– Я так не считаю. – Она затушила сигарету, разломав ее пополам. – Но так как Блейр упорно настаивал, я сказала, что принесу их. Вот я и принесла.

– Присядь, Худышка.

– У меня нет настроения подвергаться допросу. Я принесла их тебе, и теперь ты можешь с ними все что угодно делать.

Он молча изучал выражение ее лица. Глаза ее слишком блестели, а рот начинал дрожать. Кэм встал со стула и обошел конторку. Она так и стояла в напряженной позе, когда он обнял ее.

– Я знаю, что это нелегко.

– Нет, не знаешь. Не можешь знать.

– Если бы у меня был выбор, я бы велел тебе убрать книги и уйти, чтобы мы могли сделать вид, что этого никогда не было. – Он отстранился. – Но у меня нет выбора.

– Он был хорошим человеком. Мне пришлось выслушивать ужасные вещи о нем от других людей. Не думаю, что смогу это во второй раз.

– Я сделаю все, что в моих силах. Это все, что я могу обещать.

– Я хочу, чтобы ты попытался поверить в него. Хочу, чтобы ты понял, что то, что он владел этими книгами, читал их, изучал, даже отчасти верил написанному в них, еще не означает, что он был дурным человеком.

– Так позволь мне попробовать доказать это. Пожалуйста, сядь.

Она села, скованная, сцепив руки на коленях.

– Клер, когда-нибудь он говорил с тобой об этих книгах или о том, что в них?

– Нет. Никогда. Он говорил о религиях вообще. Это было важнейшей темой, особенно после того… после того, как он начал пить. Он вернулся в лоно церкви. Он получил католическое воспитание, но у него был особый взгляд на религиозное устройство, именно из-за его воспитания.

– Когда он вернулся к церкви?

– Когда мне было семь-восемь. Для него это стало очень важным. Кончилось тем, что мы с Блейром стали посещать уроки закона Божьего и прошли Первое причастие. Ну и все, что полагается.

– Это было примерно двадцать лет тому назад?

– Да. – Она едва заметно улыбнулась. – Время бежит. Он сделал себе пометку, размышляя, как это могло быть связано с остальным. – Ты задумывалась, почему он это сделал?

– Конечно. Но тогда я была слишком мала, чтобы об этом задумываться. Кроме того, мне нравилась сама служба, музыка, одежда священника. Словом, весь ритуал. – Она внезапно замолкла, ощутив неловкость от ею же самой употребленных слов. – Позже, пожалуй, мне стало казаться, что с годами он как бы поставил барьер между самим собой и тем, против чего он бунтовал в юные годы. Наверное, ему не хватало ощущения безопасности и привычности. Тогда ему было примерно столько, сколько мне сейчас, – пробормотала она, – около тридцати. И он уже начинал задумываться, как пройдет оставшаяся часть жизни. К тому же он беспокоился и о нас с Блейром. Из-за того, что мы не получили религиозного воспитания. Ему казалось, что он как бы слишком перестарался в этом отношении, стремясь стать прямой противоположностью своим родителям.

– Он говорил об этом?

– Да. Я помню, как он почти эти же слова говорил моей матери. Отец был одним из тех, кого моя мать называла вечно озабоченным. Его постоянно волновало, правильно он что-то сделал или нет, а если правильно, то насколькохорошо он это сделал. Он отчаянно старался не воспитывать нас насильно в религиозном духе. Кэм.он не был фанатиком. Просто он был человеком, изо всех сил стремящимся к самосовершенствованию.

– Когда она запил. Клер?

– Собственно говоря, я не знаю. – Она стала нервно сплетать пальцы, лежавшие на коленях. – Это произошло не вдруг, а постепенно. Поначалу никто из нас не замечал этого. Я помню, как после обеда он выпивал порцию виски с содовой. Затем стал выпивать две порции. А потом уже и вовсе без содовой.

Горечь, звучавшая в ее голосе, заставила его взять ее беспокойные руки в свои. – Клер, я сам шел этой дорогой. Я не могу его осуждать.

– Я чувствую, что предала его. Разве ты не понимаешь этого? Я чувствую, что предаю, обсуждая его пороки и недостатки.

– Он был цельным человеком. У цельных людей всегда есть недостатки. Тебе не кажется, что он бы предпочел, чтобы ты признала их и все равно бы любила его?

– Ты говоришь, как мой психоаналитик. – Она встала и подошла к окну. – Мне было тринадцать, когда я впервые увидела его напившимся. Я пришла домой из школы. Блейр был на репетиции оркестра, а моя мать на собрании «Патриотов Эммитсборо» или что-то в этом роде. Отец сидел за кухонным столом и плакал над бутылкой виски. Меня напугал его вид, его пьяное рыдание, красные глаза. Он все время повторял, что просит прощения. Его слова было трудно разобрать, он с трудом пытался подняться. Затем упал. Он просто лежал на кухонном полу, рыдая и пытаясь извиняться. – Она нетерпеливо смахнула слезу. – Прости, детка. Мне очень жаль. Я не знаю, что делать. Я не могу исправить этого. Я не могу вернуться и изменить это.

– Изменить что?

– Его пьянство, надо полагать. Он не мог сдержать себя. Он считал, что не в силах ничего здесь изменить. Он сказал мне, что ни за что на свете не хотел, чтобы я видела его таким. Он просто обезумел от этого. Он не хотел, чтобы я увидела, узнала.

– Это случилось примерно в то время, когда он заключал сделку о строительстве торгового центра?

– Да. И чем ближе это шло к осуществлению, тем сильнее он пил.

Мой отец совершенно не годился в нарушители. Возможно, его амбиции и зашли слишком далеко, но за них он расплачивался угрызениями совести.

– Я хочу, чтобы ты попыталась вспомнить. Уходил ли он из дому по вечерам сколько-нибудь регулярно? Уходил ли с кем-то одним или с определенной компанией?

Она вздохнула и отвернулась. – Он был членом множества всяких обществ, Кэм. «Клуб оптимистов», «Рыцари Колумба» и все такое. Он часто уходил из дома на всякого рода собрания, ужины или показывал клиентам дома после конца рабочего дня. Я часто просила его взять меня с собой, но он обычно укладывал меня спать и говорил, чтобы я подождала, когда вырасту, и тогда он возьмет меня в партнеры. Однажды я потихоньку забралась в его машину…– Она запнулась, в глазах промелькнула паника, щеки побелели.

– Так ты забралась в его машину? – подсказал ей Кэм.

– Нет, нет, не так. Мне только приснилось, что я это сделала. Ты можешь оставить книги у себя, если считаешь, что они в чем-то помогут. Мне пора возвращаться.

Он взял ее руку раньше, чем она успела выскочить за дверь. – Что тебе приснилось, Клер?

– Ради Бога, Кэм. Мои сны – уж точно мое личное дело.

У нее было точно такое же выражение лица, как тогда, когда он пробудил ее от мучившего ее кошмара. – Куда он отправился в ту ночь?

– Я не знаю. Мне все это приснилось.

– Куда он пошел в этом твоем сне?

Ее тело стало безвольным, она как бы замкнулась в самой себе, когда он снова усадил ее в кресло. – Я не знаю. Это был сон. Мне было тогда всего пять или шесть лет.

– Но ты помнишь этот сон. Он тебе по-прежнему снится.

Она уставилась на книги на конторке Кэма. – Иногда.

– Расскажи мне, что ты помнишь.

– Этого на самом деле не было. Я проснулась в своей кровати.

– Что было до того, как ты проснулась?

– Мне приснилось, что я спряталась на заднем сиденье машины. Я знала, что он собирается куда-то из дома и хотела удивить его, показать, что я уже достаточно взрослая, чтобы стать его компаньоном. Но мы не поехали к какому-либо дому. Мы прибыли на открытое место. Там собрались и другие люди. Я подумала, что это что-то вроде собрания охотников из клуба, потому что все они были в длинных черных балахонах с капюшонаки.

«О, Боже, Худышка, – пронеслось у него в голове. – Что же ты там видела?»– Продолжай.

– Они были в масках, и мне показалось это странным, потому что ведь это не был праздник Хэллоуин. Дело было весной. Я спряталась в кустах и стала смотреть»

– Там были и другие мужчины. Кто именно?

– Я не знаю. Я не обращала на них внимания. Они образовали круг и позвонили в колокольчик. Там были и женщины. Две женщины в красных плащах. Одна из них сняла плащ и улеглась на что-то. Все это меня одновременно и завораживало, и смущало. Раздавалось песнопение, горел костер. Огромный костер. Мне хотелось спать, и я плохо понимала то, что видела. У человека в большой маске был меч. Он блестел под лунным светом. Тот человек произносил что-то, затем другие это повторяли.

– Что произносил?

– Я не могла этого понять. – Но она прочитала те книги и помнила. – Это были неизвестные мне имена.

– Имена?

– О, Боже, Кэм, имена, что в тех книгах. Вызывание демонов.

– О'кей. Успокойся.

Она провела по щеке тыльной стороной ладони. – Я замерзла и устала. Захотела, чтобы папочка отвез меня домой. Но я боялась, хотя и не знала, почему. Человек в маске дотронулся до женщины, стал ласкать ее. Принесли козленка, и он вынул нож. Я хотела убежать, но не смогла. Ноги не слушались меня. Мужчины сбросили свои балахоны, но остались в масках и начали танцевать вокруг костра. Я увидела своего отца. Увидела кровь на его руках. И я проснулась с криком в своей постели.

Он потянул ее со стула и мягко обнял, но глаза его, смотревшие поверх ее плеча, горели холодной яростью.

– Этого на самом деле не было, – повторяла она. – Ничего этого не было. Я проснулась в постели, как это обычно и бывает, когда мне снится этот сон. Рядом были отец и мать.

– Ты рассказала им о своем сне?

– Сначала не могла. Наверное, у меня случилась истерика. Я помню, как отец укачивал меня, гладил мне волосы и укачивал. Он все время повторял, что это сон, просто страшный сон, и что он не допустит, чтобы со мной случилось что-нибудь плохое.

Притянув ее к себе, Кэм долго смотрел ей в глаза. – Это не был сон. Клео.

– Нет, это был сон. – Руки ее тряслись, – Это, конечно же, был сон. Я лежала в постели. Рядом сидел мой отец. Я знаю, ты сейчас думаешь об этих книгах. Я тоже о них думала. Он, наверное, купил их позже. Он беспокоился из-за меня, из-за того, что мне приснился тот сон, и он все время повторялся. Он хотел во всем разобраться. Он беспокоился обо мне. После того случая он многие недели приходил перед сном в мою комнату и рассказывал всякие забавные истории, пел песни, просто сидел рядом.

– Я знаю, что он беспокоился о тебе. Знаю, что он любил тебя. Но мне кажется, он был втянут во что-то такое, чего сам не мог контролировать. Как это было с выпивкой, Клер.

Она с упрямой яростью затрясла головой. – Я не верю этому.

– Клер, он, наверное, места себе не находил при мысли, что ты видела его и все, что там происходило. И спустя годы тебе по-прежнему снятся эти кошмары, и он видит, что это не прекращается. Тогда он пытается выйти из игры. Возвращается к религии своего детства.

– Ты не знал его так, как я.

– Нет, не знал.

– Он никому никогда бы не причинил вреда. Он не был способен на это.

– Возможно, он никому кроме себя и не причинил вреда. Клер, мне ужасно не хочется задевать твои чувства, но мне придется копнуть поглубже. Понадобится вся возможная информация о той земельной сделке под торговый центр. И о смерти твоего отца тоже.

– Зачем? Какое значение это имеет теперь?

– Потому что, то, что ты видела в ту ночь, все еще продолжается. Ты еще кому-нибудь рассказывала об этом сне?

– Нет.

– И не рассказывай.

Она кивнула. – Так мы закончили?

– Нет. – Он снова притянул ее к себе, не обращая внимания на ее неподатливость. – Я все равно тебя выслежу, Худышка, – пробормотал он. – Ты можешь отступить, построить стену, убежать и замести следы. Но я все равно тебя выслежу.

– Сейчас я просто не в состоянии думать о наших отношениях.

– Нет, можешь. – Он приподнял ее за подбородок, и их глаза встретились. – Потому что, когда все закончится, останется только это. Я люблю тебя. – Он сжал ее крепче, когда она уже была готова отвернуться. – Черт возьми, это тебе придется проглотить раз и навсегда. Я люблю тебя, и я никогда не думал, что буду к кому-нибудь испытывать такое чувство. Но это факт.

– Я знаю. Если бы это случилось без того, остального.

– Но это случилось. Это самое главное. Я хочу знать, что ты собираешься с этим делать?

Она прижала руку к его щеке. – Наверное, отвечу тебе взаимностью. Вот, пожалуй, все, что я могу сейчас сделать.

– Отлично. – Он поцеловал ее. – Я бы хотел облегчить тебе все это.

– Я достаточно взрослая, чтобы устраивать свои дела сама. Я бы предпочла иметь друга, а не белого рыцаря.

– А как насчет друга и черной овцы?

– Приятное сочетание. Я не скрывала от тебя того, о чем только что рассказала. Нет, скрывала, – поправилась она раньше, чем он успел заговорить. – Прежде всего я скрывала это от самой себя. Мне нужно пойти домой и все обдумать. Ты хочешь подержать эти книги у себя?

– Да, Клер…– Он смахнул волосы с ее щек. – Нам придется снова обо всем этом поговорить, обсудить подробности, которые ты, может быть, вспомнишь.

– Я как раз боялась, что ты заговоришь об этом.

– Давай пойдем поужинаем куда-нибудь сегодня вечером. Что ты скажешь о мексиканском ресторанчике? У них там бумажные цветы в горшках.

– Отличная мысль. А давай поедем на твоем мотоцикле.

– Вот такая женщина мне по душе.

– Я буду готова в семь. – Она подошла к двери, затем остановилась. – Рафферти, ты просто невероятно мне облегчил все это. Я тебе очень признательна.

Оставшись один, он уселся за стол и стал изучать свои записи. По мере их изучения у него возникло убеждение, что в дальнейшем он уже не сможет ничего облегчить.

ГЛАВА 25

Мин Атертон была из тех женщин, которые выставляли для украшения стола свечи, так и не сняв с них целлофановой обертки. Почти все, чем она владела, предназначалось для показа, а не для практического употребления.

Она могла купить розовые или лиловые свечи – ее любимые цвета – и поставить их в настоящие медные или хрустальные подсвечники, где те и стояли в чистеньких обертках, не будучи никогда зажженными.

Она обожала покупать вещи. Более того, ей нравилось то, что она могла позволить себе покупать вещи, в особенности те, что были недоступны ее соседям. Она часто оставляла этикетки с ценами, надеясь, что кто-нибудь из гостей взглянет на оборотную сторону вазы или статуэтки. На их месте она бы так и поступила. И поступала.

Мин считала жизнь напоказ своей обязанностью. В конце концов, она жена мэра и ей надо поддерживать свой статус. Она знала, что они самая состоятельная пара в городе, и что ее муж предан ей. Разве он не подарил ей на прошлое Рождество пару настоящих бриллиантовых сережек? По полкарата каждая вместе с оправой. Мин каждое воскресенье демонстрировала их в местной церкви.

Во время пения псалмов она специально убирала волосы за уши и вертела головой из стороны в сторону, чтобы камни блистали на свету на зависть прихожанам.

Ее дом был забит мебелью. Она не увлекалась антиквариатом, каким бы дорогим и редким он ни был. Мин любила новые вещи, совершенно новехонькие, чтобы воспользоваться ими первой. Она покупала только у известных фирм. И она могла непринужденно болтать о своих Ля-Зет-Бой, Этане Аллене или о Сили Постюрепедик как о своих близких родственниках.

Некоторые из менее доброжелательных соседей говорили, что было бы лучше, если б у нее было поменьше денег и побольше вкуса.

Но Мин сразу же распознавала проявления зеленой зависти и воспринимала их как заслуженную награду.

Она любила свой большой кирпичный дом на Л орел Лейн, и сама украсила каждый сантиметр его, от гостиной, где стоял диван с розами и лавандой на обивке и такими же портьерами, до туалетной комнаты, выложенной керамической плиткой дикого розового цвета и обями цвета гиацинта. Ей нравились огромные статуи танцующих дам в бальных платьях и мужчин в камзолах. Все цветы в доме были искусственные, но помещены в дорогие вазы в форме мохнатых овечек или кроликов с ватными хвостиками.

Творческий пыл Мин не ограничивался интерьером. Ни в коем случае. Ведь далеко не все жители Эммитсборо удостаивались чести переступить порог замка Атертонов.

Мин считала, что они заслуживали права взглянуть на эту роскошь хотя бы снаружи.

Во дворике она поставила большой стол под полосатым зонтом и в тон ему стулья и шезлонг. Так как настоящие животные доставляли одни только хлопоты, она заменила их пластмассовыми и пластиковыми, так что во дворе водилось множество уток, белок и опять же, естественно, овечек.

Перед домом, напротив лунного шара, лежащего у его порога, расположился предмет ее гордости и радости, чугунный конюший, чернолицый, в красной ливрее, с застывшей глуповатой улыбкой.

Однажды Дэви Ридер, выполняя у них какую-то плотницкую работу, повесил на вытянутую руку статуи свой термос с обедом. Но Мин так и не поняла юмора ситуации.

И внутри, и снаружи дом Мин был чист как стеклышко. Ради сегодняшнего торжества, ежемесячного обеда Женского клуба, она даже отправилась в цветочный магазин и купила украшение для стола из лилий и зеленых веточек. Из своего собственного кармана. Конечно, она проследит за тем, чтобы их педантичная дама-бухгалтер нашла способ оплатить этот счет из средств клуба.

Побольше сэкономишь, побольше сможешь потратить.

– Джеймс. Джеймс. Иди сюда и взгляни. Ты ведь знаешь, как я ценю твое мнение.

Атертон вошел в гостиную из кухни, прихлебывая кофе и улыбаясь. Он внимательно посмотрел на жену в ее' новом розовом платье с цветастым жакетом – болеро. Она надела свои бриллианты, а Бетти взбила ей невероятно пышную прическу. Она сделала себе маникюр и педикюр, и ее розовые ногти выглядывали из туфель почти сорокового размера. Атертон поцеловал ее в кончик носа.

– Ты выглядишь великолепно, Мин. Как всегда. Она хихикнула и игриво ткнула его в грудь. – Не я, глупышка. Стол.

Повинуясь, он стал рассматривать стол. Он был раздвинут во всю длину, чтобы можно было усадить восемнадцать гостей. На дамаскиной скатерти расставлено нужное число обеденных тарелок от Коррела с узором из крохотных розочек. Она поставила и маленькие чаши с лимонной водой, точь-в-точь как на картинке из журнала. В центре красовались лилии, а по бокам свечи в целлофановой обертке.

– Ты превзошла самое себя.

– Ты ведь знаешь, я люблю, когда все выглядит красиво. – Острым взглядом узрев непорядок, она подошла и выдернула висевшую нитку из розовой портьеры. – Подумать только, когда в прошлом месяце была очередь Эдны, она подала пластмассовые тарелки. Я просто чуть не сгорела со стыда за нее.

– Уверен, что Эдна старалась изо всех сил.

– Конечно. Конечно. – Она могла бы и еще кое-что порассказать об Эдне. Но знала, что Джеймс был способен проявлять нетерпение. – Я хотела, чтобы сегодняшний обед был особенный. Некоторые дамы просто обезумели, Джеймс. Представляешь, поговаривают даже о занятиях по курсу самообороны, что, как я и сказала предложившей это Глэдис Финч, совершенно неженское дело. Меня ужасно беспокоит, что они еще такое придумают.

– Ну, Мин, каждый из нас делает то, что должен. – Он подмигнул ей. – Ты ведь доверяешь мне, Мин?

Она бодро подмигнула в ответ. – Джеймс, ты ведь знаешь, что да.

– Тогда предоставь все мне.

– Я так всегда и делаю. Но этот Кэмерон Рафферти.

– Кэмерон выполняет свою работу.

Она хмыкнула. – Ты хочешь сказать, когда он не волочится за Клер. Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь. – Она махнула в его сторону своей пухлой ручкой, вновь вызвав его улыбку. – Что человек имеет право на личную жизнь. Но ведь есть очередность. – Она улыбнулась ему. – Разве ты сам не говоришь всегда об этом? У человека должны быть приоритеты.

– Ты знаешь меня прекрасно.

– Еще бы не знать после стольких лет. – Она стала поправлять ему галстук. – Я знаю, что тебе хочется удрать еще до прихода наших дам, но прошу тебя задержаться еще пару минут. Прибудут люди из газет и телевидения. Ты ведь не захочешь упустить такую возможность. Учитывая, что ты собираешься баллотироваться в губернаторы.

– Мин, ты ведь знаешь, ничего еще не решено. И, – он ущипнул ее за подбородок,, – это строго между нами.

– Я знаю, и меня просто убивает, что я не могу похвастаться этим. Тем, что партия рассматривает тебя как возможного кандидата. Ты это вполне заслужил. – Она любовно погладила лацканы. – Столько лет посвятил этому городу.

– Ты мой самый любимый избиратель. Я еще побуду какое-то время кандидатом, – сказал он. – Но не очень-то рассчитывай на губернаторский дом, Мин. Выборы еще совсем не скоро, – напомнил он ей, увидев, как она помрачнела. – Пусть все идет, как идет. Вот дверь. Лучше я сейчас уйду, чтобы ты сама смогла торжественно встретить своих гостей.

Клер опоздала. Но это было лучше, чем вовсе не придти, что непременно и случилось бы, не позвони ей Глэдис Финч, спросившая, не нужно ли ее подвезти. Неудивительно, что она совсем забыла об этом обеде, после того, как обнаружила исчезновение скульптуры из гаража.

«Подростки», – сказала она себе. Ей хотелось верить, что это подростки устроили такую шутку. Но в глубине души таилось опасение, что это означало нечто гораздо более страшное.

Она могла только сообщить о краже, что и собиралась сделать, как только закончится этот чертов званый обед.

«Но почему именно эта скульптура, – удивлялась она. – Почему именно этот образ из ее ночного кошмара?»

Отмахиваясь от этих неприятных мыслей, она пыталась сосредоточиться на том, что же ей следовало делать дальше. К сожалению, Глэдис Финч позвонила лишь к полудню, и когда Клер вспомнила, куда ее предлагали подвезти, она кинулась из гаража в спальню, чтобы в спешке набросить на себя костюм.

Она не совсем была уверена в том, что короткая голубая юбка и армейского стиля жакет – самый подходящий туалет для званого обеда в Женском клубе, но ничего другого она просто не могла придумать. Даже необходимость застегнуть замочек серег потребовала огромных усилий.

Завидев фургон телестанции Хейгерстауна, она застонала. Подъехав к нему, опустила голову на руль.

Она терпеть не могла выступать перед публикой. Ненавидела интервью, нацеленные на нее камеры. Со взмокшими ладонями она собралась выходить из машины.

Одним из последних ее дел в Нью-Йорке было навязанное ей выступление в артклубе Тины Йонгер. Критикесса надавила, точно так же, как Мин. И Клер поддалась. Как это обычно и бывало с ней.

Никакой твердости. Никакой уверенности. Размазня, трусиха. Она повернула зеркальце в автомобиле и стала разглядывать себя. Вот здорово. Под глазом растеклась тушь. Не найдя ничего более подходящего, она просто поплевала на палец и стерла ее.

– Ты же взрослая женщина, – наставляла она себя. – Вполне взрослая. Мастер в своем деле. Тебе придется перебороть в себе это. И тебя не должно там стошнить.

Она знала, что это чувство сидело в ней очень глубоко. Этот страх, это паническое состояние. Все началось с тех самых пор, с первых недель после смерти ее отца. Все эти вопросы, которыми ее забросали, все эти любопытствующие глаза, направленные на нее. Все эти съемочные камеры во время похорон.

Но сейчас уже другое время. Черт возьми, это уже сегодняшний день. А ну-ка, вытаскивай свой испытывающий тошноту желудок и ватные ноги из машины. Весь этот внутренний монолог должен был отогнать прочь мысль о краже и о перспективе услышать недоуменный вопрос Кэма, почему, черт побери, она перво-наперво не заперла гараж.

Первое, что она увидела, выбравшись из машины, был лунный шар, затем мальчик-конюший. У нее вырвался нервный смешок, когда она ступила на дорожку, ведущую к дому.

Затем она увидела львов. Тут уж она встала как вкопанная и, совершенно пораженная, уставилась на них. По обе стороны лестницы стояло по паре белых гипсовых львов с ожерельями из искуственных бриллиантов.

– Извините, ребята, – пробормотала она, стучась в дверь.

Пока Клер была занята в Женском клубе, Джолин Баттс сидела не складном стуле рядом со своим мужем в школьном спортивном зале. Вступительное слово затянулось, и кое-кто уже начинал ерзать на своих стульях, но Джолин сидела прямо и неподвижно, с глазами, полными слез.

Она не рассказала Уиллу о своем споре с сыном. Да и как она могла? Он сидел рядом с ней, такой бодрый, с таким гордым выражением лица. Она также не рассказала ему о том, как бросилась в комнату Эрни с безумной мыслью найти там наркотики, когда тот выскочил из дома. Она даже надеялась обнаружить их там, чтобы иметь хотя бы что-то осязаемое, чем можно было бы объяснить перепады настроения сына.

Она не нашла там наркотиков, но то, что она обнаружила, напугало ее гораздо больше.

Книги, брошюры, огрызки черных свечек. Записная книжка, заполненная символическими рисунками, странными именами, числом 666, написанным крупными цифрами сотню раз. Дневник, описывающий поминутно совершенные им ритуалы. Совершенные в этой вот комнате, пока она спала. Дневник, который ей пришлось тут же захлопнуть, так как она просто не могла читать дальше.

С того дня она почти не сомкнула глаз, беспокойно думая, хватит ли ей мужества и мудрости, чтобы найти к нему подход. Теперь же, когда стали называть имена выпускников, и молодые девушки и юноши торжественным шагом вступили на сцену, она стала смотреть на своего сына.

– Эрнест Уильям Баттс.

На плече Уилла была видеокамера, другой свободной рукой он нащупал руку жены. Джолин взяла ее в свою. И зарыдала.

Как в тумане Эрни вернулся на свое место. Некоторые девушки плакали. Он сам чуть не заплакал, хотя и не понимал причины. В руках у него был билет на свободу. Целых двенадцать лет он трудился ради этого клочка бумаги, чтобы иметь возможность уехать, куда захочет. Делать то, что захочет.

Странно, но отъезд в Лос-Анджелес уже не казался сейчас столь важным. Он больше не был уверен, что поедет и будет искать там себе подобных. Ему показалось, что он нашел подобных себе здесь. Возможно, так оно и было.

ТЫ ОТМЕЧЕН ЖЕРТВЕННОЙ КРОВЬЮ.

Но то был козел. Просто тупой козел. А не человеческое существо. В его ушах по-прежнему звучал ее душераздирающий крик.

По мере того, как на сцену продолжали выходить выпускники, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы, зажав уши руками, не выскочить из зала.

Но он не мог, не смел привлекать к себе внимания. Он весь вспотел от страха в своем торжественном одеянии выпускника. Вокруг него ровесники лучились от радости или едва сдерживали слезы. Эрни же сидел не двигаясь, глядя прямо перед собой. Он не мог позволить себе сделать неверный шаг. Если он его сделает, они его убьют. Стоит им только узнать, что он все видел. Стоит им только заподозрить, что он на какой-то миг струсил и позвонил шерифу.

Больше он такой ошибки не повторит. Чтобы как-то успокоиться, Эрни медленно и глубоко задышал. Шериф не сумел сделать ничего толкового. Никто не мог остановить их. Они были слишком могущественны. К его страху примешалось мимолетное мрачное ликование. Он был одним из них. И их могущество принадлежало и ему.

Он написал свое имя кровью. Он произнес клятву. Он стал посвященным.

Вот что надлежало ему помнить. Он стал одним из них.

С Сарой Хьют все было кончено. Но его жизнь только начиналась.

– Пока никаких сведений о ней. Сожалею, Бад.

– Вот уже больше недели, как ее видели в последний раз. – Бад стоял около своей машины, посматривая вдоль дороги так, будто ждал, что его сестрица вдруг выскочит из какой-нибудь двери, хохоча над ним. – Мамаша думает, что она смылась в Нью-Йорк, но я… Нам надо еще что-нибудь предпринять, – сказал он с тоской. – Мы должны сделать еще что-то.

– Мы делаем все возможное, – ответил Кэм. – И она, и её машина объявлены в розыске. Подан рапорт об исчезновении. И мы трое переговорили со всеми жителями нашего города.

– Её могли похитить.

– Бад. – Кэм облокотился о капот. – Я знаю, как ты переживаешь. Но дело в том, что там не было обнаружено никаких следов взлома или какой-то борьбы. Её личные вещи и одежда исчезли. Саре тридцать лет, и она имеет право приходить и уходить, как ей вздумается. Если бы я вызвал федеральную полицию в связи с похищением, они бы и с места не сдвинулись.

Бад упрямо сжал рот. – Она бы связалась со мной.

– Готов с тобой согласиться. То же самое подска-жывает мне моя интуиция. Но факты говорят о другом. А мы имеем дело только с фактами. Но мы не прекратим поисков. Почему бы тебе не пойти в кафе к «Марте», и пусть Элис приготовит чашку хорошего крепкого кофе.

Бад покачал головой. – Лучше я поработаю. Я видел рапорт, который ты готовишь. Тот самый, насчет культов, которые Блейр Кимболл помогает тебе расследовать.

– Это всего лишь теория. У нас нет ничего достаточно основательного. – Ему совсем не хотелось, чтобы Бад или кто-либо другой заглядывал ему через плечо, пока он изучал все возможные варианты.

– Понимаю, но если у нас здесь творится что-то странное, я бы мог проследить. Вся та гадость, которую мы нашли в сарае у Биффа, и то, как был убит сам Бифф. Мы ведь говорим, что эти вещи связаны между собой. Может, то, что Сара вдруг исчезла, тоже связано со всем этим.

– Не сходи с ума. – Кэм положил руку на плечо Бада.

Невероятно усталые глаза Бада смотрели на него. – Ты ведь и сам думаешь, что все это связано.

Изворачиваться он не умел. – Это то, что я думаю. Но думать и доказывать – это разные вещи.

Когда Бад кивнул, его лицо уже не казалось таким молодым. – Что мы будем делать теперь?

– Начнем все с начала.

– С Биффа?

– Нет. С кладбища.

Иногда мужчины собираются вместе не ради покера, футбола или субботней выпивки. Иногда они встречаются не для того, чтобы обсудить дела или урожай, или женщин, на которых они женились.

Иногда они собираются вместе, гонимые страхом.

В комнате было темно и сыро, здесь и раньше они делились своими секретами. По стенам ползали пауки, плетя замысловатые сети, чтобы улавливать жертвы. Здесь их никто бы не потревожил.

Только трое их пришло. Те, кто были старейшими членами. Когда-то их было четверо, но четвертый сгорел в огне, на тихом берегу, среди пальм. Они позаботились об этом.

– Это не может продолжаться. Хотя голоса звучали приглушенно, нервы их были напряжены до предела.

– Это будет продолжаться. – Голос звучал уверенно и властно. Говорил верховный жрец.

– Мы сделали не более того, что было необходимо. – Этот голос успокаивал, утешал. Но за ним скрывалась жажда власти, горячее желание занять место на самом верху. – Нам нужно только не терять головы. Хотя некоторые изменения придется сделать.

– Все рушится вокруг нас. – Беспокойные пальцы потянулись к сигарете и спичкам несмотря на неодобрение остальных. – Рафферти копает глубоко. Он оказался куда толковее, чем можно было ожидать.

Это было сущей правдой, и признание такого просчета вызвало раздражение. Однако, ничего катастрофического в этом не было. – Он ничего не найдет.

– Он уже знает о Паркере. Он заставил того идиота шерифа пересмотреть дело.

– Очень жаль, что Гэррет так много выболтал потаскухе. И очено жаль, что эта потаскуха насторожила нашего бравого шерифа.

Недовольным жестом Джеймс Атертон отвел от себя сигаретный дым. Не буква закона беспокоила его. Теперь он был выше закона. Его беспокоил сидящий рядом тихий, рассудительный человек, заговоривший о переменах. – Но сейчас, когда они поплатились за все это, нет улик, которые бы вывели шерифа на нас. Нет ничего, кроме нашей собственной глупости.

– Я не считаю себя глупцом. – Горящая сигарета осветила перепуганные глаза Мика Моргана. – Черт возьми, у меня другое мнение. Я достаточно долго работаю в полиции, чтобы понять, когда другой коп идет по следу. Мы ошиблись, когда считали, что он и пальцем не пошевельнет из-за Биффа. Он всех в городе проверяет.

– Вряд ли это важно, раз у всех имеющих значение людей, есть хорошее алиби.

– Может, и не было бы важно, если бы он не обнаружил всю эту дрянь на ферме. – Мик ударил кулаком по шаткому столику. – Черт побери, Бифф делал снимки. Этот сукин сын, должно быть, совсем спятил, раз фотографировал их.

С этим согласились, но паники это не вызвало. Главный среди них обладал слишком большой властью, чтобы впасть в панику. – Снимки были уничтожены.

– Но Джейн Стоуки видела их. Она уже узнала одну девчонку. Говорю вам, Рафферти этого так не оставит. Черт бы побрал этого Биффа.

– Бифф оказался болваном, поэтому он и мертв. Если мы в чем и ошиблись, так это в том, что слишком поздно поняли это.

– Это все из-за выпивки, – грустно произнес другой. То совестливое, что в нем еще осталось, скорбело о погибшем брате. – Просто он не мог справиться с алкоголем.

– Оправдания годятся для слабых. – Слова прозвучали очень резко, и оба собеседника Атертона умолкли. – Тем не менее, улики, найденные там шерифом и связывающие девчонку с Биффом, связывают её только с Биффом. Все кончится тем, что именно мертвый будет обвинен в похищении и убийстве. Я уже предпринял шаг в этом направлении. Вы сомневаетесь во мне?

– Нет. – Мик научился не делать этого. Он перевел взгляд с одного мужчины на другого, понимая, что он, как и все остальные, были втянуты в борьбу за власть между этими двумя. – Понимаете, как это тяжело? Я должен каждый день работать рядом с Бадом. Парень мне симпатичен, а он просто с ума сходит из-за своей сестры.

– Мы все сочувствуем семье, – сказал второй. – Но это необходимо было сделать, хотя вполне можно было обойтись и без демонстрации такого уж наслаждения этим. – Тут он жестко посмотрел на Атертона. – Она должна быть последней. Нам нужно вернуться туда, где мы были раньше. Когда мы начинали более двадцати лет назад, это был способ обретения нового знания, изучения других возможных путей, снятия с себя ограничений. Теперь же мы сворачиваем с этого пути.

– То, чем мы были, это то, чем мы стали, – заключил Атертон, сцепив свои длинные пальцы. Про себя он улыбался. Он был достаточно опытным политиком, чтобы распознать предвыборную речь соперника. Но в отличие от своего оппонента он понимал, что их группу скрепляют секс и кровь. И всегда будут скреплять. – Повелитель требует крови.

– Но не человеческой.

– Посмотрим.

Тыльной стороной ладони Мик вытер рот. – Ведь до Биффа мы не убивали никого из своих.

Атертон снова сцепил руки. – Ты забываешь Джека Кимболла.

– С Джеком Кимболлом произошел несчастный случай. – Мик зажигал одну сигарету от другой. – Мы с Паркером зашли поговорить с ним, ну, может припугнуть немного, чтобы он не очень-то болтал об этой сделке с торговым центром. Ничего дурного не хотели ему сделать. Это был несчастный случай.

– Ничто не случайно. Повелитель наказывает слабых. Мик только кивнул в знак согласия. Сам он глубоко в это верил. – Джеку надо было бы встряхнуться. Мы все понимали это. Я-то считал, что после его смерти мы избавились от слабого звена в цепи. Но у нас еще могут быть из-за него проблемы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вот поэтому-то я и настоял на нашей встрече. Кэм взялся за документы по земельной сделке.

Воцарилось внезапное, страшное молчание, нарушаемое лишь неровным дыханием Мика и непрерывной грызней полевой мыши в подполе. – Почему?

– Думаю, из-за Клер. На днях она пришла в контору вся натянутая как струна. А потом я узнаю, что он звонит в суд округа и просит дать ему возможность ознакомиться с документами.

Секундное молчание. Слабое постукивание пальцами по дереву. – Он ничего не найдет.

– Ну, я знаю, что мы здорово замели все следы, но посчитал, что вы должны быть в курсе. Если он свяжет то дело с нами…

– Не свяжет. А ты, будучи помощником шерифа, должен направить его по другому следу. Пожалуй, нам понадобятся кое-какие новые улики.

– Улики?

– Предоставь это мне.

– Я как раз думал…– Мик очень тщательно подбирал слова. – Раз Кэм сует теперь во все свой нос, и город так возбужден, может, мы отложим пару церемоний. Хотя бы до первого августа. Праздника урожая. К тому времени…

– Отложим? – На этот раз голос Атертона уже не звучал приглушенно, а был резок, как скальпель. – Отложим наши ритуалы из-за глупцов и слабовольных? Мы ничего не откладываем. Мы ничем не поступаемся. Мы ничего не боимся. – Он грациозно встал, и его фигура возвышалась теперь над остальными. – Мы проведем нашу черную мессу, как было намечено. И мы призовем Его гнев на головы наших преследователей.

Клер дотащилась до дома только после четырех часов. Сразу направилась к холодильнику, открыла банку пива и проглотила половину её содержимого. Пиво помогло отбить привкус сладкого клюквенного десерта, поданного на обед. Проходя из кухни в гостиную, она на ходу сбросила туфли.

– Блейр, Блейр, ты дома? Наверное, нет, – пробормотала она себе под нос, не услышав никакого ответа и продолжая держать банку с пивом. Скинув жакет, она небрежно бросила его на стул. Поднимаясь наверх, она одной рукой запрокидывала в рот пиво, а другой расстегивала пуговицы блузки.

Шум, доносящийся сверху, заставил её сделать медленный и осторожный глоток. Какой-то скрип, звук тяжелого передвигаемого предмета. Оставшись в чулках, она неслышно поднялась на верхнюю ступень лестницы.

Дверь на чердак была открыта. У неё даже чуть-чуть упало сердце при мысли о том, что сейчас Блейр, как и она до него роется в старых коробках, воскрешая прошлое.

Но встав в дверном проеме, она увидела Кэма, а не своего брата.

– Что ты здесь делаешь? Кэм, вываливавший содержимое из очередной коробки, поднял глаза. – Я не слышал, как ты вошла.

– Это очевидно. – Она вошла в комнату. Вещи её отца, предметы, составлявшие его жизнь, лежали на полу, разворошенные. – Я спросила, что ты здесь делаешь?

– Ищу что-нибудь, что могло бы помочь. – Он уселся на корточки. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы он понял, что ему надо очень осторожно выбирать слова. – Возможно, у твоего отца еще что-то было. Записная книжка. Какие-нибудь бумаги.

– Вот как. – Отставив недопитую банку с пивом, она взяла в руки отцовскую рубашку для работы в саду. – А у вас есть ордер на обыск, шериф?

Изо всех сил стараясь быть терпеливым, Кэм как будто нашел у неё понимание. – Нет. Блейр разрешил. Клер, мы что, снова примемся за старое?

Она покачала головой и отвернулась. Медленно, с необычной тщательностью, сложила рубашку и положила её на пол.-^– Нет. Нет, можешь перетряхнуть каждый клочок, если это поможет раз и навсегда покончить со всем этим.

– Я могу забрать коробки домой, если тебе так удобней.

– Лучше делай это здесь. – Она отвернулась. – Прости, что я опять вела себя по-свински. – Но на коробки она не смотрела. – Так будет лучше всего, и как-то намного легче, что этим занимаешься именно ты. Помочь тебе?

Ему было приятно сознавать, что она могла вызывать у него не только любовь, но и чувство восхищения. – Пожалуй. Пока я ничего не нашел. – Он встал и подошел к ней. – Что ты сделала со своими волосами.

Она машинально дотронулась до головы. – Я немного укоротила их.

– Мне нравится.

– Спасибо. Так где Блейр?

– Сначала мы были вместе. Нам встретилась Труди Уилсон. На ней была её форма медсестры.

– Да?

– Ну, Блейр тут же залился соловьем. Видимо он неравнодушен к девушкам в туфлях на каучуке, так что я оставил его в надежных руках Труди. – Кэм взглянул на распахнутую блузку Клер. – У тебя там что-нибудь надето?

Она посмотрела вниз. – Возможно, что и нет. Я одевалась в такой спешке.

– Бог мой, Худышка, я просто с ума схожу, постоянно гадая, есть на тебе белье или нет.

Она улыбнулась, поигрывая двумя все еще застегнутыми пуговицами.

– А почему бы тебе самому не проверить это? Он поднял её и почти опустился с ней вниз по лестнице, как на площадке их встретил Блэйр.

– Оп-ля.

Сузив глаза, Кэм посмотрел на него. – Опять эти твои словечки.

– Извини. Я, ну, я просто зашел сказать, что у меня свидание.

– Тебе повезло. – Клер смахнула с лица волосы. – Ждать тебя вечером?

– Нет. Пойду сейчас приму душ.—^ Он сделал было несколько шагов. – Кстати, примерно через пятнадцать минут тебя будут показывать.

– Показывать где?

– По ТВ. Элис мне сказала. А если вы подождете разыгрывать Ретта и Скарлетт до моего ухода, я буду вам очень признателен. – Он закрыл за собой дверь в ванную.

– ТВ?

– О, ну это ерунда. – Клер снова уткнулась в шею Кэму. – Та встреча в Женском клубе.

– Я совсем забыл. Ну и как все прошло?

– Нормально прошло. Я сразу перестала чувствовать тошноту, как только увидела тех разлегшихся белых гипсовых львов.

– Не понял.

– Разлегшиеся белые гипсовые львы. Куда мы идем?

– Вниз, к телевизору.

– Тебе совсем не нужно это смотреть. Это чистая глупость.

– Но я хочу посмотреть. Так расскажи мне про львов.

– Это те невероятно уродливые статуи перед домом Атертонов.

– Перед домом Атертонов полно невероятно уродливых статуй.

– Ты мне еще объясняешь. Я говорю о тех львах – часовых, так привольно там лежащих. Я все время представляла себе, как они вскочат с постамента и сожрут всех пластиковых уток и деревянных овечек и загонят бедного парнишку-конюшего на дерево. После этого трудно было всерьез воспринимать все мероприятие. Кэм, я действительно терпеть не могу смотреть на себя по телевидению.

– Окей. – Он спустил её на пол. – Тогда я буду смотреть, а ты принеси мне что-нибудь выпить. Ты была там в этой блузке?

– Да.

– Вот в таком виде?

Наморщив нос, она начала застегивать пуговицы. – Конечно, нет. Я совсем расстегнула её для ТВ.

– Хорошо придумала. Так почему тебя тошнило до того, как ты увидела львов?

– Терпеть не могу выступать перед публикой.

– Тогда зачем ты это делала?

– Потому что я безвольная размазня.

– Нет, воля у тебя есть. Я это знаю, потому что ты просто бесишься, когда я задеваю её. Принеси коку или что-то в этом роде, хорошо? Я ведь на дежурстве.

– Конечно. Всегда рада обслужить гостей. – Она проскользнула на кухню, а он стал искать нужную программу по ТВ. Когда она вернулась, он сидел на диване, положив ноги на кофейный столик. – Извини, но я не приготовила поп-корн.

– Неважно. – Он притянул её к себе.

– Я действительно не хочу смотреть.

– Тогда закрой глаза. Бьюсь об заклад, ты их сразила наповал. Худышка.

– Они вежливо поаплодировали. – Она вытянула ноги рядом с ним. – Миссис Атертон заставила меня вернуться и захватить какую-нибудь вещь, над которой я сейчас работаю. О, черт, я совсем забыла. Я так и оставила её там.

– Что это за вещь?

– Резьба по дереву. Руки и плечи. Твои, кстати.

– О, Боже.

– Его совершенно искреннее огорчение вызвало у неё усмешку. – Пожалуй, кое-кто из дам тоже тебя узнали. Я совершенно определенно слышала, как они захихикали. Но в основном им хотелось узнать, вырезала ли я когда-нибудь из дерева цветочки или детишек. Мне кажется, что показанные мной руки и плечи вызвали у них чувство неловкости, потому что отсутствие головы наводило, их на мысль об обезглавливании, в то время как я пыталась изобразить мужественную силу и элегантность.

– Сейчас кажется стошнит меня.

– Ты еще и не видел этой вещи. – На секунду она заколебалась, представляя себе, как он будет огорчен, затем все-таки решилась признаться. – Кэм, кто-то украл одну из моих скульптур. Ту, из ночного кошмара.

Он не шелохнулся, но она почувствовала, как он весь напрягся. – Когда?

– Должно быть вчера ночью. Наверное, подростки…

– Чушь.

– Ладно, я не знаю, что и думать. Единственное, что я знаю, так это то, что она пропала.

– Они взломали дверь?

– Нет. – Она выставила вперед подбородок. – Можешь орать, если хочешь. Я забыла запереть гараж.

– Черт побери, Клер, раз я не могу положиться на то, что ты будешь запирать дверь, мне придется поместить тебя в камеру.

– Ну хорошо, я буду запирать эту чертову дверь. – Гораздо легче было сердиться на него, чем размышлять о пропаже скульптуры. О том, что совсем рядом находится тот, кто украл её. – Я установлю сигнализацию, если от этого зависит твое счастье.

– Переезжай ко мне. – Он нежно дотронулся до её щеки.—Мое счастье зависит от этого.

Она почувствовала, как что-то словно толкнуло её изнутри и отвернулась. – Я не нуждаюсь в подобных мерах безопасности.

– Я говорю совсем о другом, Худышка.

– Я знаю. – Она с трудом выдохнула. – Рафферти, прояви себя здесь как полицейский. Найди мою статую. – Секунду спустя она заставила себя взглянуть на него. – Не торопи меня, пожалуйста. И не злись.

– Я не злюсь. Я беспокоюсь.

– Все будет в порядке. – Уютно устроившись около него, она действительно так думала. – Давай немного отвлечемся и посмотрим, как я глупо выгляжу перед всей этой публикой. О, Боже, начинается. Кэм, почему бы нам…

Он закрыл ей рот рукой.

– Звезда из мира искусства в нашем округе, – объявила дикторша. – Клер Кимболл, знаменитая скульпторша…

– Фу. Скульпторша! – У неё вырвался негодующий возглас, хотя Кэм и зажимал ей рот.

– Замолчи.

–……сегодня в доме мэра Эммитсборо. Мисс Кимболл, уроженка Эммитсборо, добившаяся известности в Нью-Йорке.

– Всякое искусство есть выражение чувств. – Когда лицо Клер заполнило экран, она переместила ладонь Кэма к своим глазам. – Искусство скульптора очень часто носит более личный характер, так как здесь художник непосредственно связан со своим произведением через материал, который он обрабатывает своими собственными руками.

– Ты потрясающе выглядишь.

– Я говорю как настоящая зануда.

– Нет, ты и говоришь потрясающе. Я просто поражен. А это я?

Она взглянула на экран сквозь его пальцы и увидела деревянную скульптуру. – Да.

– Не так плохо, – сказал он довольным тоном.

– Это великолепно. – Она раздвинула его пальцы, чтобы лучше видеть.

– Скульптура, – продолжал объяснять её телевизионный двойник, – часто представляет собой осязаемое воплощение чувств, воспоминаний, надежд, разочарований и сновидений художника. Таким способом художник с помощью модели или своего воображения как бы освобождает реальность, расширяет и воспроизводит её.

– Может, выключим звук?

– Тише!

– Характер скульптуры, будь то страстный, романтический или, напротив, холодный, зависит от настроения художника и выбранного им материала. Мои произведения – это часть меня самой, иногда лучшая часть, иногда самая мрачная. Но они всегда отражают то, что я вижу, чувствую и то, во что верю.

На экране снова появился диктор в студии.

– Теперь ты доволен? Я говорила так ужасно напыщенно.

– Нет, ты говорила искренне. Худышка, ты лепишь образы из своих снов?

– Иногда, конечно. Послушай-ка, одно интервью сегодня я уже дала. – Она обняла его и стала легонько водить пальцами по его затылку. – Я думала, мы во всем разобрались.

– Минутку. А украденная скульптура, она тоже навеяна тем твоим сном об отце?

– Возможно. Не знаю.

– Ты ведь смогла бы нарисовать то, что видела той ночью, не так ли?

– Ради Бога, Кэм.

– Ведь смогла бы.

Она закрыла глаза.

– Да, смогла бы.

ГЛАВА 26

Чип Доппер скорее предпочел бы возиться под трактором, чем сидеть в его кабине. Он никогда не любил заниматься сенокосом даже на своем собственном поле. И вот сейчас в эту чертову рань, в половине седьмого утра, ему приходилось косить траву на поле миссис Стоуки. Но его мамаша придерживалась правила, ну того, насчет добрых соседей и самаритян, а когда его мамаша соблюдала какое-нибудь правило, то всем приходилось этому подчиняться.

Хуже всего, на взгляд Чипа, то, что работа была невероятно занудной. Акр за акром, только коси и скирдуй, да еще с этим недоумком Джули Крэмптоном, едущим сзади на огромном скирдоуборочном комбайне.

Джули был каким-то троюродным или четвероюродным братом Элис, продуктом чьей-то лихорадочной любовной горячки. Около тридцати, жутко, на взгляд Чипа, действующий на нервы, но безвредный, крепкий, хотя и некрупный, с вялым, постоянно загорелым лицом. И вот сейчас он был прямо-таки на верху блаженства, разъезжая по полю, убирая скирды и распевая песни. Он пел глупейшие песни, популярные в пятидесятых годах, когда их обоих еще не было на свете. Чип подумал, что работа пошла бы лучше, если бы Джули спел что-нибудь из репертуара Роя Кларка, но вместо этого тот со своей дурацкой ухмылкой, распевал какую-то чепуху.

Боже милостивый.

– Ради Бога, Джули, что это, черт побери, за песня?

– Якети Як, – пропел Джули, скаля зубы.

– Ты всегда был придурком, – пробормотал про себя Чип.

Хотя не так уж и плохо все могло бы обстоять, подумал Чип, двигаясь по полю с жужжащим под ним скирдоубо-рочным комбайном, если бы мотор немного не барахлил. День был теплый и солнечный, а сено так приятно пахло. Возможно, Джули и полный недотепа, но ведь это ему приходится делать грязную работу, скирдовать и складывать копны. Это у него будут руки в занозах.

Эта мысль доставила Чипу некоторое удовлетворение.

Нет, все могло бы быть не так уж плохо, возвращался он к прерванной мысли, если бы он сообразил принести с собой радио. Тогда бы он наверняка заглушил женоподобный голос Джули.

Во всяком случае, он немного подзаработает. Правда, совсем немного, подумал он с сожалением. Мамаша разрешила ему брать с миссис Стоуки не больше половины обычной цены. Но даже и при этом он сможет иметь немного свободных денег. Его маленькому ребенку нужны были эти чертовы ортопедические туфельки. Бог ты мой, детям нужно было черт знает сколько всего. Но думая о своей крохотной дочурке с вьющимися, как у матери, волосами и его глазами, он улыбался.

В общем-то, здорово было быть отцом. Пробыв в этом качестве одиннадцать с половиной месяцев. Чип уже чувствовал себя ветераном. Он уже пережил бессонные ночи, краснуху, прорезывание первых зубов, мокрые пеленки и прививки. А теперь его дочка уже ходила. Он расплывался от радости и гордости, когда она, растопырив ручки, ковыляла ему навстречу. Даже несмотря на то, что она немного косолапила.

Его слегка глуповатая улыбка внезапно сменилась миной удивления, затем отвращения.

– Что это еще за дерьмовый запах?

– А я подумал, что это ты испортил воздух, – сказал Джули и хихикнул.

– Боже мой! – Чип задышал ртом. – У меня уже слезятся глаза!

– Какая-то мертвечина. – Джули вытащил повязку и прикрыл ею рот. – Ого-го. Действительно, какая-то мертвечина.

– Черт побери. Должно быть, бродячая собака забралась в сухую траву и подохла. – Он остановил сенокопнитель. Меньше всего ему хотелось искать эту дохлую собаку, но он точно так же не мог бы просто переехать ее копнителем. – Пошли, Джули, разыщем эту чертову гадость и вытащим ее.

– Может, это лошадь. Воняет, как от дохлой лошади… Стоит вызвать фургон по перевозке трупов.

– Пока не отыщем, не будем ничего вызывать. Они спрыгнули с копнителя. Чип вырвал страничку из книжки Джули и сделал себе повязку на нос и рот. От земли вонь шла сильнее, и это ему напомнило тот день, когда он ребенком играл около железнодорожных путей и наткнулся на останки несчастной собаки, попавшей под поезд, идущий в Брунсвик. Он чертыхнулся и задержал дыхание под повязкой. Ему очень не хотелось, чтобы повторилось то ощущение.

– Должно быть, где-то здесь, – сказал он и двинулся вглубь нескошенной травы. Было неприятно, но совсем не сложно идти вслед за запахом, изо всех сил бьющим в нос. В конце концов Чип буквально споткнулся об это.

– Боже милостивый. – Он зажал рот рукой поверх повязки и взглянул на Джули.

У того глаза уже вылезали из орбит. – Черт, о черт, о черт. Это никакая не собака. – Сначала он отвернулся, кашляя и задыхаясь, а затем неуклюже бросился вслед за Чипом, который уже несся стремглав по скошенному полю.

Спустя полчаса Кэм уже стоял на этом самом месте, с трудом дыша сквозь зубы. Прослужив десять лет в полиции, он считал, что повидал все. Но ничего столь ужасного ему не приходилось видеть.

Она была нагой. Смерть, лишив её всего, не лишила её признаков пола. Он предположил, что она была примерно среднего телосложения или того меньше. Определить её возраст оказалось невозможно. Теперь у неё не было возраста.

Но он решил, что знал, сколько ей было лет. Еще вытаскивая из машины привезенное с собой одеяло, он понимал, что Карли Джеймисон уже никогда не придется повеселиться в Форте Лодердейл во Флориде.

Лицо его побледнело, но руки не дрожали, и лишь на секунду мелькнула мысль о том, что сейчас не помешал бы хороший глоток доброго старого «Джека». Через поле, которое он когда-то в юности вспахивал, он пошел туда, где его уже ждали Чип и Джули.

– Это чье-то тело, как мы вам и сказали, – произнес Джули, прыгая с ноги на ногу. – Я никогда не видел покойника, кроме дядюшки Клема, а он лежал в гробу в покойницкой у Гриффитса в своем воскресном костюме. Мы с Чипом косили на поле вашей матушки, как мы вам и сказали, когда вдруг учаяли этот запах.

– Да заткнись ты, Джули. – Чип стер пот с лица. – Так что нам сейчас делать, шериф?

– Будет здорово, если вы отправитесь в полицейский участок и сделаете заявление о происшедшем. – Он взял сигарету, надеясь, что та отобьет отвратительный привкус во рту. – Кто-нибудь из вас касался её?

– Нет, сэр. – Джули снова запрыгал. – Черт побери, она выглядела ужасно. Вы видели эту тучу мух?

– Да заткнись же, Джули, – ровным тоном сказал Кэм. – Я позвоню, чтобы Мик был на месте и записал ваши показания. Нам, возможно, понадобится еще раз поговорить с вами. – Он посмотрел в сторону дома. – Вы говорили что-нибудь моей матери?

– Извините нас, шериф, – сказал Чип, немного помявшись. – Наверное мы с Джули плохо соображали, когда ворвались в дом.

– Ладно. Лучше отправляйтесь-ка немедленно давать показания.

– Мы сейчас едем.

Кивнув, Кэм поднялся по ступеням в дом, где ждала его мать.

Она почти набросилась на него. – Я же говорила им, что это просто собака или какой-нибудь олененок, – начала она, перебирая руками фартук. Под глазами у неё были круги. – У этих ребят нет ни капли разума.

– У тебя есть кофе?

– На кухне.

Он прошел мимо неё, а она следом, испытывая чувство тошноты. – Это ведь была собака, правда?

– Нет. – Налив себе горячего кофе без молока, он выпил и затем поднял телефонную трубку. На секунду помедлил, держа в руке холодную трубку и видя в своем воображении то, что предстало перед его глазами в поле. – Это была не собака. Подожди лучше в другой комнате.

Она попыталась что-то сказать, но слова не получались. Сжав губы, она покачала головой и села, дожидаясь пока он вызывал следователя.

Клер дожевывала за завтраком печенье с кремом, рассматривая свои наброски для Музея Бетадайн. Ей хотелось немедленно взяться за заказанную скульптуру, которую должны были установить на открытом воздухе. Она уже представила себе завершенной эту абстрактную женскую фигуру из блестящей меди, с поднятыми руками, ввысь и планетами, вращающимися поверх её пальцев.

Когда зазвонил телефон, она прошла на кухню и ответила с набитым ртом. – Алло?

– Клер? Это ты?

– Да. Привет, Анжи. Я как раз завтракаю.

– Какие еще новости.

– Лучше ты расскажи мне.

– Я продала вчера твое «Изумление Номер Три».

– Серьезно? Ну, это надо отметить. – Открыв холодильник, она вытащила пепси.— А как поживает Жан-Поль?

– Превосходно, – не моргнув глазом, солгала Анжи.

На самом-то деле никто из них не чувствовал себя так уж превосходно, поскольку Блейр постоянно держал их в курсе всего происходящего в Эммитсборо. – Ну как там у вас дела?

– Урожай обещает быть хорошим.

– Что ж, тогда мы можем спать спокойно. Клер, когда ты возвращаешься домой?

– Откровенно говоря, Анжи, я теперь начинаю думать, что я уже дома. – Пора было, наконец, бросить бомбу. – Я подумываю о том, чтобы продать мансарду.

– Продать ее? Ты, наверное шутишь?

– Нет, я говорю вполне серьезно. Ты ведь не можешь сказать, что мои работы стали хуже из-за того, что изменился угол зрения.

– Нет, нет, конечно. – Но Анжи беспокоили не работы Клер, а она сама. – Но я не хочу, чтобы ты что-нибудь решала сгоряча. Может, тебе стоит приехать сюда на пару недель и все обдумать.

– Я могу думать и здесь. Анжи, не беспокойся обо мне. Со мной в самом деле все в порядке.

Анжи прикусила язык и задала вопрос, на который ответ уже был дан. – А Кэм кого-нибудь подозревает в нападении на ту женщину?

– Он разрабатывает одну версию. – Она нарочно отвернулась от террасы. – Но только, пожалуйста, не говори, что мне безопасней жить в Нью-Йорке, чем здесь.

– Как раз это я и собираюсь сказать.

– Я сплю с полицейским, так что успокойся. Я это серьезно, – сказала она, предупреждая возможные возражения. – Анжи, впервые за многие годы я начинаю думать, что у меня что-то получится – настоящие отношения, ощущение своего дома и цели. Мне наплевать, что это звучит банально, но я не хочу этого терять.

– Тогда переезжай к нему.

– Что?

– Переезжай к нему. И тогда ты не будешь одна в этом доме. Собери вещи и живи с ним одним домом.

– Я не ослышалась?

– Зачем вам жить в разных местах? Вы ведь уже спите в одной постели. И черт возьми, и мне будет лучше спаться по ночам.

Клер улыбнулась. – Знаешь, а я подумаю над этим.

– Подумай. – Анжи вздохнула с некоторым облегчением. Я встречалась с представителем музея.

– И что?

– Они одобрили твои эскизы, так что приступай к работе.

– Это здорово. Анжи, если бы вы были здесь, я бы расцеловала Жан-Поля.

– Я это сделаю за тебя. Принимайся-ка за работу.

Она не теряла даром времени. Уже к полудню она значительно продвинулась в подготовке общей композиции. Правда, были некоторые неудобства. Гараж оказался слишком мал для размещения в нем двадцатипятифунтовой скульптуры, поэтому ей пришлось расширить рабочую площадку до поъездной дорожки и благодарить Бога за хорошую погоду. Стоя на стремянке, она сваривала и клепала металл. Временами возле нее собирались прохожие. Немного понаблюдав за ее работой и посудачив, они шли дальше по своим делам. Дети, оставив на обочине свои велосипеды, располагались вокруг на траве и задавали ей всякие вопросы.

Присутствие зрителей ей вовсе не мешало. Но один неприятный момент она все-таки пережила, когда увидела Эрни, стоящего перед своим домом и наблюдающего за ней.

Как-то она дала одному из этих юных поклонников искусства пять долларов, чтобы тот купил всем содовой. Когда он умчался на своем велосипеде. Клер взялась показывать своим новым ученикам, как правильно держать паяльную лампу.

– Мы видели вас по ТВ. – Одна из девчушек благоговейно и восхищенно уставилась на нее. – Вы были такая красивая, прямо как кинозвезда.

– Спасибо. – Клер поправила лямку комбинезона и усмехнулась. «Вот в чем прелесть маленьких городков, – подумала она. – Здесь так легко стать звездой».

– А дом миссис Атертон действительно весь розового цвета?

– Почти. – А зачем вы носите такую смешную шапочку?

– Это чтобы волосы не вспыхнули.

– Это мужские ботинки, – вставил один из мальчиков.

– Это мои ботинки, – поправила его Клер. – В них безопасней, хотя мне они кажутся вполне модными.

– Мой папа говорит, что женщины сейчас стараются во всем быть как мужчины. Даже идут на мужскую работу вместо того, чтобы сидеть дома, как это им положено.

– Так вот что он говорил! – Клер хотелось спросить, перестал ли ее папочка ходить на четвереньках, но она передумала. – Очень интересная точка зрения, учитывая, что скоро наступит третье тысячелетие. – Закатав рукава рубашки, она сняла защитный шлем и уселась на стремянку.

– Сегодня слишком чудесный день, чтобы обсуждать социальные и сексуальные теории. Кроме того, скоро вы сами столкнетесь с реальностью. У кого-нибудь есть конфеты?

Один из мальчуганов тут же вскочил. – Я могу пойти купить. Если вы мне дадите денег.

– Обойдемся печеньем «Твинки». Там на столе на кухне есть коробка. Пройди через гараж.

– Хорошо, мэм. – Он стремглав убежал.

– Что же все-таки это сооружение означает. Клер? Клер посмотрела вниз и помахала рукой доктору Крэм-птону. Он нес свой черный саквояж, очевидно или направляясь, или возвращаясь от больного где-то по соседству.

– Назовем это скелетом. – Усмехнувшись, она спустилась с лестницы, подошла и поцеловала его в щеку.

– Кто же заболел?

– У маленькой дочки Уэверли ветрянка. – Все еще с некоторым изумлением он стал рассматривать нагромождение металла. – А я-то считал, что ты занимаешься резьбой по дереву или гончарным делом.

– Иногда и этим тоже.

Он повернулся и посмотрел на нее строго как доктор. – А ты так и не пришла на прием, как мы условились.

– Я прекрасно себя чувствую. Уверяю вас. Просто в ту ночь я была не совсем в форме.

– Для тебя это был настоящий шок. Лайза говорит, что ты часто навещаешь ее.

– То же самое могу сказать и о вас. Вы не меняетесь, Док.

– Слишком стар, чтобы меняться. – Он чуть вздохнул, не желая признаться, что возраст как-то сказывается на нем. – То, как ты ухаживаешь за цветами Джека делает тебе честь.

– Я становлюсь как-то ближе к нему, когда вожусь в саду. – Она проследила за его взглядом, обращенным к лужайке, где среди зелени цвели однолетние и многолетние цветы. – Тогда вы были правы, говоря, что я должна простить его. Когда я здесь, я все ближе и ближе к этому. Она на секунду запнулась.

– В чем дело. Клер?

Она посмотрела на своих зрителей и отметила, что мальчишки увлеклись стычками и поеданием сдобного печенья. – Мне бы очень хотелось поговорить с вами об этом, о том, что я обнаружила. Но не здесь, – сказала она. Не здесь, среди посаженных ее отцом дельфиниумов. – Когда я хорошенько все обдумаю, могу я навестить вас?

– Ты всегда можешь придти ко мне.

– Благодарю. – Сама мысль о такой возможности приносила облегчение. – Послушайте, я знаю, что вы, наверняка, спешите к больному, чтобы сделать укол. Я позвоню вам.

– Непременно позвони. – Он поднял саквояж. – Джек гордился бы тобой.

– Надеюсь. – Она подошла к стремянке. – Всего хорошего. Передайте Элис, что я жду – не дождусь, когда снова угощусь ее пиццей. – Взмахнув на прощанье рукой, она вновь принялась за работу.

Клер как раз зажигала сигарету, когда мальчишка, уехавший на велосипеде – Тим, Том, нет Тодд, припомнила она – промчался по улице с коробкой бутылок содовой, привязанной к заднему сиденью.

– Ты не очень-то торопился, – заметила она, спускаясь со стремянки.

– Я слышал об этом в магазине. – Тодд задыхался от возбуждения и быстрой езды. – Туда пришел Джули Крэмптон. Просто вошел и рассказал нам.

– Рассказал о чем?

– О найденном теле. Они с Чипом Доппером нашли мертвеца на поле у Стоуки. Они косили траву, понимаете? Косили для миссис Стоуки, потому что она вдова и все такое. Джули Крэмптон сказал, что они чуть не переехали это.

Все другие ребятишки окружили его, забрасывая вопросами и прибавляя ему чувство собственной значимости. А Клер так и села на траву.

Полчаса спустя она все еще сидела на земле, когда подъехал Блейр. Выйдя из машины, он подошел и сел рядом с ней.

– Наверняка, ты все слышала.

– Из уличной сводки новостей. – Она выдернула стебелек. – Они опознали тело?

– Нет. Ведь она уже какое-то время была мертва. Стебелек в ее руке согнулся. – Она?

– Да. Кэм как-будто считает, что это тело той юной беглянки, которая была здесь в апреле.

Клер закрыла глаза. – Карли Джеймисон.

– Он не называл имени. Следователь сейчас проводит вскрытие. Кэм уже послал Мика Моргана в Хэррисберг за стоматологическими данными.

Клер следила взглядом за тенью от кружившей вверху птицы. – Это никак не прекращается, так ведь? Только что я работала у себя во дворе и вокруг крутились ребятишки. На улице парень мыл свою машину и включил радио. Я даю мальчугану пару долларов, чтобы он съездил и купил содовой, а он возвращается и рассказывает, что в поле у Стоуки нашли мертвое тело. – Она смотрела, как пчела уселась на ее цветы. – Как будто ты смотришь на две картинки, и одна накладывается на другую. Эффект темной комнаты.

– Клер, я понимаю, что это ужасно. Похоже, что Бифф подобрал эту девушку, убил ее и зарыл тело в поле. Может быть, он собирался потом вывезти его, а может, просто совсем спятил.

– В любом случае, он тоже мертв.

– Да, он тоже мертв. Но это второе убийство, похоже, произошло прямо у его порога. Это своего рода удача. Какая-то птица уселась на вишню и запела. – Как это?

– Потому что, если так, то это значит, что он действовал в одиночку. Если бы здесь действовала целая группа, культ, как думает Кэм, они бы не оставили вот так тело на чьей-то земле. Они так не поступают. Подобные группы заметают свои следы.

Это казалось логичным. Ей очень хотелось на этом и остановиться. – Но это не объясняет, кто убил Биффа.

– Совершенно ясно, что он был связан с наркотиками. Возможно, он не заплатил поставщику, пожадничал. В этом деле не знают жалости. – Вздохнув, он оперся на локти и откинулся назад. – Я не очень-то силен в криминальных делах. Как журналист всегда предпочитаю заниматься взятками и коррупцией, чем убийством.

– Когда ты возвращаешься?

– Скоро. Мой редактор хочет, чтобы я написал о том, что здесь происходит, поскольку я сам местный. Но как только тело опознают, и я смогу закончить статью, я отсюда уеду. – Ему надо было поговорить кое с кем, наедине. Пока была вероятность существования культа, с которым, возможно, был связан его отец, он будет продолжать расследование. Но так как из-за этого приходилось оставлять Клер, то все свои надежды он возлагал на Кэма. – Уверена, что с тобой все будет в порядке?

– Конечно.

Он внимательно посмотрел на сооруженную ею металлическую раму. – Это изображение Статуи Свободы.

– Нет. Изображение возможностей.

Она окинула взглядом конструкцию, ощущая успокоение. – Я хочу показать, что иногда не следует стремиться к недостижимому, а посмотреть вокруг себя.

– Похоже, ты рассчитываешь на долгое путешествие. Опустив подбородок на колени, она рассматривала оранжевые ноготки в саду напротив. Громко и монотонно лаяла собака. Единственный звук, нарушавший полдневный покой, напоенный ароматами.

– В конце концов, путешествие из Нью-Йорка сюда не такое уж и долгое.

– А как насчет поездки отсюда туда? ' Она передернула плечами. – Пока подожди искать новых жильцов.

Секунду он помолчал. – Кэм с ума сходит по тебе.

– Вот как? – Она оглянулась через плечо.

– Я бы никогда и представить себе не мог вас обоих вместе. Но… короче, я хочу сказать, что, по-моему, это здорово.

Она откинулась на локтях, наблюдая за пушистыми облаками, плывущими по небу. – По-моему, тоже.

Кэм вышагивал взад и вперед по выкрашенному в бледно-зеленый цвет коридору перед помещением, где производилось вскрытие. Ему хотелось войти туда. Нет, поправил он сам себя, ему вовсе не хотелось входить туда. Но он считал, что должен это сделать. Доктор Лумис вежливо, но твердо потребовал, чтобы он подождал снаружи. И не мешал.

Ожидание было самым невыносимым. В особенности, оттого, что в глубине души он был уверен, что ему придется звонить в Хэррисберг Джеймисонам еще до конца этого дня.

Ему ужасно хотелось закурить, на что он и решился, несмотря на таблички, призывающие этого не делать. Он не совсем понимал, как это может помешать местным обитателям.

В моргах было тихо, даже по-деловому спокойно. «Это был именно бизнес, – подумал он. – Бизнес, связанный с жизнью, продолжаемый бизнесом, связанным со смертью».

Почему-то морги не вызывали у него такого беспокойства, как кладбища.

Так или иначе, люди здесь еще оставались людьми. Он не сказал бы, что ему очень уж нравились местные запахи, эти ароматы хвойного дезодоранта и густых антисептиков, не до конца забивавшие некие более неприятные запахи. Но все это воспринималось им как работа. Кто-то умер, и ему надо было выяснить причину смерти.

Из вертящейся двери вышел Лумис, вытирая покрасневшие руки. На нем был медицинский халат с именной табличкой и хирургическая маска, свисавшая на тесемках с ушей. Недоставало только стетоскопа, подумал Кэм. Но выслушивание сердца не входило в обязанности Лумиса.

– Шериф, – Доктор Лумис аккуратно засунул бумажное полотенце в мусорную корзину. Он лишь с мягким неодобрением посмотрел на сигарету Кэма, но этого" было достаточно, чтобы тот затушил ее в пластиковой чашке с остатками кофе.

– Что вы можете мне сказать?

– Ваша незнакомка была белая, от пятнадцати до восемнадцати лет. По моим подсчетам она мертва уже от двух до одного месяца.

После первого мая прошло уже шесть недель, пронеслось в голове у Кэма. Шесть недель после кануна праздника. – Причина смерти?

– Смерть была вызвана перерезанием горла.

– Вызвана. – Кэм бросил чашку в мусорную корзину. – Ну и словечко.

Лумис лишь кивнул головой. – До своей смерти жертва подвергалась сексуальному насилию. По всем признакам жестоко и неоднократно. На ее запястьях и лодыжках следы веревок. Сейчас мы проверяем группу крови. Пока не могу вам сказать, была ли она накачена наркотиками.

– Выясните это поскорее.

– Мы делаем, что можем. Вы уже послали за стоматологическими данными?

– Скоро их привезут. У меня есть сведения об исчезновении человека, но пока я не беспокою семью.

– Да, думаю, при существующих обстоятельствах, это лучше всего. Хотите еще кофе?

– Да. Благодарю.

Лумис повел его по коридору. Тщательно отсчитав мелочь, он опустил монеты в автомат. – С молоком?

– Нет, в последнее время я пью только черный.

Лумис подал Кэму чашку с кофе и опустил в щель еще несколько монет. – Шериф, это очень трудное и вопиющее дело, и насколько я понимаю, оно имеет к вам и какое-то личное отношение.

– Ребенком я играл на этих полях. Я скирдовал сено с моим отцом там, где нашли эту девушку. И мой отец погиб там, раздавленный собственным трактором в один прекрасный летний день. Да, это действительно достаточно личное дело.

– Извините.

– Не стоит беспокоиться. – Недовольный самим собой, Кэм потер переносицу. – У меня есть доказательства, что муж моей матери насильно держал эту девушку в сарае. Эту и, возможно, других тоже. Похоже, что он изнасиловал ее, убил и зарыл труп в поле.

Мягкие глаза Лумиса не выдавали его мыслей. – Ваша обязанность состоит в том, чтобы доказать это, а моя в том, чтобы сказать вам, что труп вовсе не был на этом поле в течение стольких недель.

Кэм так и не донес чашку ко рту. – Что вы хотите этим сказать?

– Совершенно очевидно, что труп нашли в поле, но его зарыли там совсем недавно.

– Подождите-ка. Вы только что сказали, что она уже пару месяцев была мертва.

– Мертва и похоронена, шериф. Это тело находилось в земле несколько недель. По моему мнению, его эксгумировали и зарыли на этом поле не позднее двух или трех дней тому назад. Возможно, еще меньше.

Ему хотелось переварить это помедленнее. – Вы хотите сказать, что кто-то убил эту девушку, похоронил ее, а затем снова выкопал?

– Безусловно.

– Дайте подумать. Отвернувшись, он уставился на зеленые стены. Это было еще хуже. То, что над ней было совершено насилие уже после ее смерти, воспринималось им как нечто еще более отвратительное, чем ее похищение, изнасилование и убийство. – Сукин сын.

– Возможно, ваш отчим убил ее, шериф, но так как он сам вот уже несколько недель как мертв, то не он зарыл ее там в поле.

Глаза Кэма сузились. Он быстро выпил кофе, так и не ощутив его вкуса. Он весь напрягся, когда снова повернулся лицом к следователю. – Тот, кто это сделал, хотел, чтобы труп обнаружили и обнаружили именно там.

– Вынужден согласиться. С моей точки зрения это было сделано весьма неуклюже. Но ведь обычный человек не в курсе возможностей, которыми располагает судебная медицина. – Лумис аккуратно прихлебнул кофе из чашки. – Вполне может быть, что кто-то предполагал, что улики будут приняты на веру без всяких сомнений.

– Вашу профессию недооценивают, доктор Лумис. Лумис слабо улыбнулся. – К сожалению, это так. Когда Кэм вышел из больницы, солнце уже садилось. Прошло почти четырнадцать часов с тех пор, как ему позвонил Чип Доппер. Он не просто устал, он был весь выжат. Увидев Клер, сидяющую на капоте его машины, он остановился, дожидаясь, пока она встанет.

– Привет, Рафферти. – Подойдя к нему, она обняла его за талию и прижалась. – Я решила, что тебе не повредит взглянуть на дружеское лицо.

– Точно. А твое самое лучшее. Ты давно здесь?

– Некоторое время. Я навещала Лайзу. Я ездила с Блейром. – Она отодвинулась, чтобы получше рассмотреть его лицо. – Он хотел взять интервью у следователя. – Десятки вопросов роились у нее в голове, но она не могла их задавать сейчас. – Ты ужасно выглядишь. Хочешь, чтобы я отвезла тебя домой?

– Почему ж не хотеть? – Он вынул ключи из кармана и сжал так, что металл расцарапал ему ладонь. В какую-то долю секунды усталое выражение лица сменилось на яростное. – Знаешь, чего я хочу? Мне хочется из кого-нибудь вытрясти душу. Избить кого-нибудь как следует.

– Можем подождать, пока не появится Блейр. Ты мог бы затеять драку с ним.

Чуть было не рассмеявшись, он повернулся к ней. – Мне надо пройтись, Худышка.

– 0'кей. Давай пройдемся.

– Но не здесь. Я хочу убраться отсюда подальше.

– Поехали. – Она взяла ключи. – Я знаю место. Пока они молча ехали, Кэм сидел, откинув назад голову и закрыв глаза. Клер напрягала память, чтобы вспомнить, в каком направлении ехать и надеялась, что он уснул.

Остановив машину, она продолжала сидеть, не произнося ни слова.

– Я давно здесь не был.

Она повернулась к нему, рассматривая его лицо в мягком вечернем свете. – Я всегда любила приходить в городской парк. Обычно мы приносили с собой пакет соленого печенья и кормили уток. У тебя найдутся крекеры?

– Ничего не осталось.

Она порылась в сумочке. – Пусть поедят кекс, – сказала она, доставая остатки «Твинки».

В центре парка был пруд. Клер помнила, как они бывало под Рождество запускали туда бревно из затора, и оно так таинственно мерцало над водой. Она приходила сюда с родителями, со школьными экскурсиями или же на свидания. Однажды она пришла одна посидеть на скамейке, полная восторга, оттого что ее скульптуру выставили в ближайшем художественном музее.

Они шли рука об руку, а огромные деревья своей листвой защищали их от городского шума.

– В воздухе пахнет дождем, – прошептала она.

– Завтра непременно пойдет дождь.

– Думаю, он не помешал бы.

– Лето было очень сухое.

Она взглянула на него. Они улыбнулись, прекрасно понимая друг друга, как это обычно бывает у влюбленных. – Хочешь теперь поговорить о политике?

Он покачал головой, и обняв ее за плечи, притянул к себе.

– Рад, что ты оказалась там, когда я вышел из того места.

– Я тоже.

– Смешно, но мне вовсе не захотелось отправиться в ближайший бар. Первое, что мне пришло в голову, это сесть в машину и помчаться на большой скорости, и может быть, врезаться в кого-то. – Он то сжимал, то разжимал кулак на ее плече, затем как будто успокоился. – Раньше это помогало.

– А что теперь помогает?

– Твое присутствие. – Они сели на выбранную им скамейку, и он крепко обнял ее, устремив взгляд на воду. К берегу с шумным кряканьем подплыли утки. Клер развернула кекс и стала бросать им крошки. Небо становилось багряным.

– Это была Карли Джеймисон?

– Да. К концу дня доставили стоматологические данные. Ее родители…. я мало что смог для них сделать.

Она наблюдала, как утки дрались за крошки печенья. – Так значит они здесь?

– Они приехали около часа назад. Мне не сидится. Она поднялась вместе с ним и пошла, ожидая, что он снова заговорит.

– Я найду того, кто убил эту девочку. Клер.

– Но, Бифф…

– Он имел к этому отношение. Но не только он один. – Кэм остановился и взглянул на нее. Она видела в его глазах гнев, а за этим боль, которая мучительно отзывалась в ее сердце. – Кто-то подбросил ее тело на то поле. Мое поле. Как будто она была вещью. Я обязательно найду того, кто это сделал. В моем городе никто не посмеет больше так поступать с молодыми девушками.

Глядя на воду, она вытерла липкие пальцы о джинсы. – Ты по-прежнему считаешь, что все это имеет отношение к некоему культу?

Он положил руки ей на плечи. – Я хочу, чтобы ты сделала те наброски. Клер. Я понимаю, что означает эта просьба, но мне необходимо, чтобы ты вспомнила буквально все, каждую деталь того сна, и нарисовала бы это. – Он крепче сжал ее. – Клер, ее убили где-то в другом месте. Точно так же, как Биффа. Убили в другом месте, а затем нарочно подбросили сюда, чтобы мы ее нашли. Может быть, ты поможешь мне найти место убийства.

– Хорошо. Вдруг это окажется полезным.

– Спасибо. – Он поцеловал ее. – Поедем домой.

ГЛАВА 27

Она не хотела вспоминать. Клер понимала, что вела себя малодушно, но ни за что не хотела вызывать в памяти прошлое. Более двадцати лет она пыталась вытеснить эти воспоминания – то усилием воли, то каким-нибудь транквилизатором или же целыми часами, проведенными у психоаналитика. И ни разу она сознательно не восстанавливала ту картину в своем мозгу. Теперь же ее попросили воспроизвести это на бумаге.

Она всячески медлила с этим, находя всевозможные предлоги для Кэма и самой себя. По ночам она изо всех сил боролась со сном, боясь, что во сне ее подсознание вдруг прорвется и выполнит то, чему она так отчаянно сопротивлялась.

Он не торопил ее, во всяком случае, вслух. Но ведь он был настолько занят расследованием, что почти не имел возможности находиться с ней.

Как Кэм и предсказывал, пошел дождь. Он лил, не переставая, двое суток. Тем не менее, на рынке, на почте, в кафе «У Марты» люди говорили об уровне воды и новом возможном ее рационировании этим летом. Если же они обсуждали не шансы местной футбольной команды, то говорили об убийстве.

Скульптура, сделанная Клер, была укреплена на открытом пространстве. Клер пробовала понемногу делать какие-то другие вещи в гараже, но не могла ни на чем сосредоточиться, чего с ней давно не бывало. Рассеянно переходила от одного замысла к другому, изучала, наброски, делала новые. Но внутри ее беспрерывно мучило то, что она обещала сделать для Кэма.

Все из-за того, что дом казался таким опустевшим. По крайней мере, так убеждала она саму себя.

После того, как Блейр уехал, а дождь все лил и лил, не переставая, она ощущала себя такой заброшенной. Такой одинокой.

Почему раньше это никогда ее не беспокоило?

Потому что раньше она никогда не пугалась теней. Никогда не проверяла, защелкнуты ли замки, и не прислушивалась к каждому скрипу половиц.

Поймав себя в который раз стоящей у окна и разглядывающей остов своей скульптуры, она чертыхнулась и схватилась за блокнот, кинутый ею на диван.

Она сделает это и сделает немедленно. Выбросит это из головы.

Взяв в руки карандаш и положив на колени блокнот, она закрыла глаза и попыталась перенестись в прошлое.

Она увидела отца, возившегося со своими розами. Он втыкал в мягкую землю колышки, подпорки для цветов.

Затем она увидела его лежащим на террасе, буквально распоротым этими колышками.

Клер затрясла головой, скрипнула зубами и попыталась продолжить воспоминания.

Теперь она видела себя на качелях в теплую летнюю ночь. Раскачиваясь, она положила голову ему на плечо. Аромат сладких стручков, травы и приправ.

– Что тебе хотелось бы получить на день рождения, детка? Когда девочке исполняется тринадцать лет, она заслуживает особенного подарка.

– Я хочу проколоть себе уши.

– Зачем тебе дырки в ушах?

– Все девочки уже прокололи уши, ну же, папочка, пожалуйста.

Нет, нет, дальше, ей надо углубиться еще дальше. Осень. Высаживают луковицы тюльпанов. Густой, пахучий дым от сжигаемой листвы. На крыльце тыква, которую скоро разрежут.

– Клер Кимболл. – Голос ее матери. – Почему ты вышла во двор без свитера? Бог мой, тебе уже восемь лет. Пора соображать получше.

Отец подмигивает ей и проводит кончиком пальца по ее замерзшему носу. – Беги надень свитер. И смотри, не натопчи грязи в доме, а то твоя мама запрет нас обоих в собачьей конуре.

Еще дальше. Она почти слышала, как доктор Яновски просил ее расслабиться, дышать глубже и высвободить подсознание.

– Но я хочу поехать с тобой. Ты никогда не берешь меня с собой. Папа, я обещаю, я буду хорошо себя вести.

– Ты всегда хорошо себя ведешь, детка. В своем воображении она видит, как он нагибается и целует ее в шею. Иногда он подхватывал ее на руки и кружил. Ей нравилось это чувство головокружения. Этот страх и возбуждение. Не разрешай мне идти. Не разрешай.

– Это очень скучные дела, для взрослых. Но я хочу пойти. Мне нравится осматривать дома. – Ее губы дрожат. Она вот-вот расплачется. Иногда это помогало.

– В следующее воскресенье я буду показывать большой дом, и ты сможешь поехать со мной. Ты и Блейр, если он захочет.

– Почему я не могу поехать сейчас?

– Потому, что маленьким девочкам уже пора спать. Скоро совсем будет темно. Посмотри на себя. Ты ведь уже в ночной рубашке. – Относит ее в детскую. Там полно кукол и цветных карандашей. – Ну же, будь послушной девочкой и поцелуй меня перед сном. Когда вырастешь, станешь моим партнером. У нас будет фирма «Кимболл и Кимболл».

– Обедаешь?

– Обещаю. Сладких тебе снов, Клер.

Дверь закрывается. Горит ночник. Она встает и прислушивается. Папа говорит с мамой. Тихо, очень тихо она кладет в постель куклу и крадется вниз по лестнице. Через боковую дверь прямо в гараж.

Разве он не удивится, поняв, какая она уже большая? Какая умница? Она прячется на заднем сиденье и зажимает рот рукой, сдерживая хихиканье.

Заводится мотор, и машина выезжает со двора. Они едут и едут, и становится совсем темно. Свернувшись на полу у заднего сиденья, она видит, как на небе зажигаются звезды. Папочка едет быстро, как он всегда делает, когда боится опоздать.

Машина замедляет ход, тормозит. Останавливается. Отец выходит, открывает багажник.

Она старается задержать дыхание. Осторожно поворачивает ручку дверцы. Выглядывает в щель. Отец уходит. Должно быть, дом где-то там, среди деревьев. Она неслышно спешит за ним в своих мягких ночных тапочках.

В лесу темно, и он не оборачивается. Но там нет никакого дома. Просто открытое место. Место, где нет деревьев и стоят люди в черных балахонах. Ее отец снимает одежду – тут она хихикает – надевает такой же балахон, как и у других. Они в масках, так что, может быть, это карнавал. Но это не был какой-то веселый праздник. Маски были страшные – быки, козлы и злые собаки. Но мама говорила ей, что маски – это понарошку, поэтому она не боялась.

Они становятся в круг, как в игре. Она улыбается– Ей смешно. Кажется что эти мужчины сейчас начнут танцевать, а затем упадут ничком. Но они стоят очень тихо, не говоря ни слова.

Звонит колокольчик.

Клер вскочила. С бьющимся сердцем стала озираться вокруг. Блокнот и карандаш валялись на полу, куда она их уронила. «Может быть, она слишком увлеклась воспоминаниями», – подумала Клер, прижимая ладонь ко лбу. Когда звонок зазвонил вновь, она слетела с дивана раньше, чем поняла, что за дверьми кто-то находился.

Перед тем, как открыть дверь, она сделала глубокий выдох. Раскрыв дверь, она увидела женщину, спускающуюся вниз по ступенькам крыльца. – Здравствуйте.

– О! – Под дождем с неуверенным видом стояла темноволосая женщина.

– Я думала, вас нет дома. Я только… я вас разбудила?

– Нет. – Клер внимательно посмотрела на лицо под намокшей шляпкой. Тридцати с лишним лет, предположила она, миловидная, с большими темными глазами. – Вы ведь хозяйка «Рокко», не так ли?

– Да. Я Джолин Баттс.

Обе женщины были бледны, но по разным причинам, и обе пытались улыбаться. – Не хотите войти?

– Не хочу вас беспокоить. Я только… Да, да, я хотела войти…

Вступив в дом, Джолин оглянулась вокруг. Прихожую Клер уже начала обставлять. Там теснились столы, на них вазы с цветами, на стенах эстампы и плакаты, купленные на распродажах домашнего скарба и блошиных рынках. Пол же, где стояла промокшая Джолин, был голым.

– Дайте мне ваше пальто.

– Извините, что беспокою вас в самый разгар дня. Вы, наверное, заняты работой.

– Этот дождь совсем меня выбил из колеи. – Взяв у Джолин пальто и шляпу, она повесила их на лестничный столбик. – Не хотите кофе или чая?

– Нет, нет, не беспокойтесь. – Джолин стала перебирать длинную нить разноцветных бус. – Я заметила, что вы работаете во дворе.

– Сейчас это кажется довольно странным занятием. – С ощущением, будто она ведет за собой ребенка, Клер провела женщину в гостиную. – Шум ведь вас не беспокоит?

– О нет, нет. Очень интересно посмотреть, что вы делаете. Боюсь, я мало что понимаю в искусстве.

– Ничего страшного, а я мало что понимаю в приго-тбвлении пиццы. У вас она здорово получается.

– Спасибо. – Джолин оглядела комнату, всей душой сожалея о том, что вообще пришла сюда. – Это старый семейный рецепт. Моя девичья фамилия Гримальди. – Так вот откуда у Эрни итальянские глаза. Садитесь, пожалуйста.

Джолин медленно опустилась на стул. – Так, вы, значит, знаете Эрни?

– Да, мы познакомились, когда он позировал для меня.

– Позировал? Позировал для вас?

– А он разве вам не говорил? – Клер почувствовала неловкость под пристальным молчаливым взглядом Джолин. Она взяла сигарету, зажгла ее и лишь затем продолжила. – Я вылепила его руку в глине.

– Его руку?

Клер выдохнула дым. – Да, мне понравилось выражение юности и энергии. Получилось хорошо.

– Я… Понимаю.

– Жаль, что он вам не сказал. Собственно, я даже удивлялась, почему вы не пришли взглянуть. У меня есть фотографии. Я всегда делаю снимки своих работ для архива, но это не совсем то, что смотреть на саму скульптуру.

– Мисс Кимболл, вы затеяли связь с моим сыном?

Задохнувшись, Клер закашлялась от дыма. – Что? – С расширившимися глазами она прижала руки к груди. – Что?

– Понимаю, что вы можете посчитать это не моим делом, но Эрни только семнадцать. В ноябре ему будет восемнадцать, но пока он не стал совершеннолетним, я считаю, что имею, право знать…

– Постойте, постойте. – Клер подняла руку. – Миссис Баттс, Джолин, я лепила руку Эрни, разговаривала с ним, пару раз угощала его содовой. Вот и все. Больше ничего абсолютно. Не понимаю, откуда вы взяли, что…

– От Эрни, – перебила Джолин.

Уставившись на нее, Клер откинулась на диван. – Это просто безумие. Вы говорите, что Эрни сказал вам, что он и…. что мы… о, Боже.

– Он не говорил мне этого. – Джолин потерла заледеневшие руки. – Он это написал. Я убирала его комнату. – Отвернувшись, Джолин крепко сжала губы. Она не умела лгать. – И я нашла кое-какие его записи. Про вас.

– Я даже не знаю, что сказать. Действительно, не знаю. Кроме того, что я никогда… Она запустила руку в волосы, раздумывая, как бы пояснее выразиться. – Я понимаю, что вы меня совсем не знаете и, как мать Эрни, скорее поверите ему, чем мне. Но клянусь вам, никогда между мной и вашим сыном не было физической, романтической или сексуальной связи.

– Я вам верю. – Джолин уставилась на свои нервно дергающиеся руки. Она не могла управлять ими точно так же, и это ей стало теперь ясно, как не могла справиться со своим сыном.

– Я ведь знала это. Я говорила себе, что иду сюда, чтобы защитить своего сына, но я…. – Она подняла жалкие глаза, снова готовая расплакаться. – Мисс Кимболл.

– Клер, – слабым голосом проговорила она. – Зовите меня Клер.

– Я хочу извиниться.

– Нет. – Клер растерянно терла висок. – Пожалуйста, не делайте этого. Могу только представить себе, что вы должны были чувствовать, думая, что я…. Удивляюсь, как это вы не сломали дверь и не выцарапали мне глаза.

– Я не очень-то гожусь в бойцы. – Джолин вытерла мокрые щеки. – Боюсь, что и как мать, я не очень-то хороша.

– Нет, не говорите так. – Не зная, чем утешить ее, она погладила ее по плечу. – Эрни просто запутался.

– Могу я взять вашу сигарету? Я бросила курить, но…

– Конечно. – Клер вытащила сигарету и сама зажгла ее. При первой же затяжке Джолин вздрогнула. – Пять лет, как бросила курить. – Она снова с жадностью затянулась. – Клер, я вовсе не убиралась в комнате Эрни. Я обыскивала ее. – Она закрыла глаза. От сигареты у нее немного закружилась голова, но это помогло ей немного расслабиться. – Я давала себе клятву никогда не лезть в личную жизнь моего ребенка. Моя мать постоянно рылась в моем шкафу, под матрасом. Считала это своей обязанностью. Хотела убедиться, что я не затеваю чего-то недозволенного. Я поклялась, что, когда у меня самой появятся дети, я буду им доверять, дам им свободу. Тем не менее, на прошлой неделе я дважды ходила в его комнату и как вор рылась в его вещах. Я искала наркотики.

– О.

– Я их не нашла. – Джолин глубоко и жадно затянулась, – Я обнаружила другие вещи. – Вещи, о которых она не могла говорить. – То, что он писал о вас… Думаю, вы имеете право знать. Все было написано очень ясно.

Внутри у Клер все похолодело. – Думаю, что для юноши это обычное дело – воображать себе всякие фантазии по поводу более взрослой женщины.

– Возможно. Но если бы вы это прочитали, вам бы это не очень понравилось.

– Джолин, а вы не думали обратиться к семейному психологу?

– Да. Сегодня вечером я поговорю с Уиллом, моим мужем. Как только мы найдем подходящего врача, мы все пройдем курс у психолога. Если с Эрни или с нашей семьей что-то не так, все вместе мы это сможем исправить. Моя семья – это для меня все.

– А та пентаграмма, что носит Эрни? Вы знаете, что она означает?

Джолин сначала отвела глаза, затем посмотрела прямо на нее.

– Да. Мы займемся и этим тоже. Клер, я ни за что не допущу, чтобы он отдалился от меня. Как бы он ни старался.

Кэм с трудом дотащился до дома, когда уже стемнело. Он достаточно долго служил в полиции, чтобы понимать, что всякого рода однообразная, монотонная возня с бумагами зачастую была основной частью работы полицейского. Но ему очень трудно было сдерживать нетерпение, чувствуя, что он вот-вот узнает истину.

Он обрадовался, увидев у своего дома машину Клер и свет в окне.

Она прикорнула на его диване с книжкой на коленях и слишком громко включенной музыкой в радиоприемнике. Кэм коснулся губами ее волос и подумал, как было бы хорошо пристроиться рядом с ней и на час отключиться от всего.

Когда он сделал звук потише, она уселась прямо и огляделась вокруг с видом совы, разбуженной солнечным светом.

– Наверное, я сделал слишком тихо, – сказал он.

– Который час?

– Начало десятого.

– Мммм. – Она потерла глаза. – Ты ел?

– Такой вопрос задают жены. – Он сел рядом с ней, затем передумал и вытянулся, положив голову ей на плечо. – Кажется, съел сэндвич. Глубоко вздохнув, он закрыл глаза. – Боже мой, как приятно ты пахнешь. Как прошел твой день?

– Сначала расскажи ты.

– Долго рассказывать. Пришли остальные анализы крови Карли Джеймисон. Она приняла, вернее, ей насильно дали барбитураты. Лумис передал ее тело родителям.

Зная, что иногда самое малое может утешить лучше всего, она стала гладить его волосы. – Жаль, что я не могу ничем помочь.

– Я снова повидался с Энни. Ничего нового. – Он переплел свои пальцы с пальцами Клер. – Не могу найти никого, кто бы видел эту девочку у нас в городе, точно так же, как не могу найти никого, кто видел бы Биффа в ночь убийства.

– Может быть, на сегодняшний вечер лучше оставить эти поиски. Начнешь завтра со свежей головой.

– Чем больше проходит времени, тем меньше остается улик. – Он открыл глаза. – Клер, знаешь, я разбирался с той земельной сделкой, которой занимался твой отец. Обнаружилось кое-что странное. Большая часть документов пропала.

– Что ты хочешь сказать?

Сев, он потер лицо руками. – Я хочу сказать, что они исчезли. Остался только документ с печатью «Корпорации Трэпизоид» на имя страховой компании И. Л. Фаин. Анлимитед.

– Я не понимаю.

– «Трэпизоид» была той компанией, которая первоначально купила тот участок земли при посредничестве твоего отца. Затем через месяц они снова его продали строительным подрядчикам. Потом «Трэпизоид» прекращает свою деятельность. Я не могу найти никаких имен. – Что известно о той компании, которая владеет этой землей сейчас?

– Очень солидная. Владеет недвижимостью по всему Восточному побережью, специализируется на увеселительных парках и торговых центрах. Сделка производилась по телефону и письменно. Почти сразу же после торжественного открытия торгового центра, выяснилось, что твой отец дал взятки инспекторам и двум членам планировочной комиссии. И что он сфальсифицировал данные о сделке, заявив своему клиенту, что земля была продана по 700 долларов за акр, в то время как на самом деле ее продали по 1 200 долларов. После того, как корпорация «Трэпизоид» прекратила свое существование, отвечать за все пришлось фирме по продаже недвижимости «Кимболл Риэлти». Но твой отец уже не мог ничего ни подтвердить, ни отрицать.

– Что такое ты говоришь?

– Говорю, что очень странно, что исчезли все документы по компании «Трэпизоид». И что нет никаких данных о том, кто работал с твоим отцом в качестве другого участника сделки. Все бумаги фирмы «Кимболл Риэлти» были конфискованы при расследовании, но ни одного сотрудника «Трэпизоид» они даже не затронули. Тебе не кажется это странным?

– Мне тогда уже казалось странным, что мой отец оказался замешанным в незаконной махинации.

– Мне трудно поверить, что он был замешан один. Клер, культовые группы создаются из-за нескольких основных побуждений. Главное – это власть. Власть требует денег. Получив по пять сотен за акр, кто-то здорово нагрел руки на этой сделке. У вас в семье возникли финансовые затруднения, когда отец запил?

– Нет, его дела шли хорошо. Мы собирались всей семьей отправиться на каникулы в Европу. Для Блейра и меня были отложены значительные суммы на обучение в колледже. Нет. – Она покачала головой. – Дети знают, когда их родители переживают из-за денег. У моих этого не было.

– Тем не менее твой отец этой сделкой поставил на кон свое дело, свою репутацию, благополучие своей семьи. Раньше он не совершал ничего противозаконного. Почему он тогда так поступал?

Она поднялась. – А ты не думаешь, что я многие годы задавала себе этот же вопрос? Его поступок не поддавался никакому объяснению. Абсолютно никакому.

– Возможно, он сделал это вовсе не из личной выгоды. Возможно, на него давили. Возможно, у него не было выбора.

– Я признательна тебе за то, что ты делаешь и говоришь. Но стал бы ты делать подобные выводы, если бы речь шла не о моем отце?

Этот вопрос он уже задал себе и ответил на него. – Да. Потому что иначе концы с концами не сходятся. – Он следил взглядом за ее движением. – Я объясню тебе, как я себе это представляю. Он втянулся во что-то. Возможно, то был вызов его воспитанию, возможно, из любопытства. Что бы там ни было, это захватило его целиком. По какой-то причине он решил от этого освободиться и настолько сильно было это его желание, что он даже вернулся к церкви, в которой был воспитан. Но нельзя просто уйти, ведь тебе известны имена, лица, секреты. Поэтому человек продалжает делать то, что ему приказывают и начинает пить.

– Ты снова возвращаешься к версии о культе.

– Это лежит в основе всего. Клер, двадцать лет тому назад ты видишь то, что тебе не полагается видеть. Спустя несколько лет твой отец затевает махинацию, чего никто из знавших твоего отца не смог и предположить. А после его смерти на него указывают как на единственного виновника. И делает это шериф Паркер, что оказывается очень кстати.

– Паркер? Ты думаешь, Паркер был в этом замешан?

– Думаю, что был, по самую свою жирную шею. Вероятно, потом его заела совесть, или он уже плохо соображал, когда у него свербило в одном месте, но он рассказал Саре Хьюитт такие вещи, какие лучше бы держать при себе. Он теряет голову, собирает вещи, бросает выгодную работу, дом, все блага. А несколько месяцев спустя его находят мертвым.

– Мертвым? Ты не говорил мне, что он умер.

– Так говорю сейчас. А что происходит потом? Девчонка-подросток голосует на дороге в паре миль отсюда, и ее убивают. Кто-то убивает Биффа и закапывает ее тело на его поле, так чтобы это выглядело, будто Бифф сделал это один. А он уже не может ничего сказать. Нападают на Лайзу Макдональд. Исчезает Сара Хьюит после того, как она кое-что намекнула мне насчет Паркера.

– И еще книги, – тихо проговорила она.

– Да, книги. Не могу представить, чтобы у твоего отца и у Биффа беспричинно оказались бы одинаковые вкусы в том, что касается чтения.

– Да, – сказала она слабым голосом. – Я тоже не могу.

– А если они оба были вовлечены, то и другие тоже. Клер, Карли Джеймисон убили. Не думаю, что она была первой жертвой, и до смерти боюсь, что она не будет последней.

Не говоря ни слова, она встала, подошла к своей дорожной сумке и вынула из нее альбом для эскизов. Вернулась к дивану и протянула альбом ему. – Я набросала это сегодня днем.

Кэм открыл альбом. На первой странице были нарисованы одетые в балахоны фигуры, образующие круг. Рисунок был исполнен почти благоговейно. «Интересно, сознавала ли она это», – подумал Кэм. Он молча переворачивал страницы, внимательно изучая каждую. Женщина, распростертая на деревянном настиле с чашей меж обнаженных грудей. Одиноко стоящая фигура в балахоне и маске, которая, как он понял после своих изысканий, изображала Козла Мендеса.

– Это твой отец?

– Нет. На нем была другая маска. Маска волка.

Он стал рассматривать следующий рисунок. Тут был изображен человек, стоящий с поднятыми руками, а остальные были обращены лицом к нему и к женщине. Рядом из земли вырывалось пламя костра. Иа следующем рисунке маленький козлик с поднесенным к горлу ножом.

Клер отвернулась.

Бросив на нее быстрый взгляд, он продолжал листать альбом. Она нарисовала обнаженных мужчин в масках, движущихся по кругу вокруг костра в то время, как один из них совокуплялся с женщиной. Кэм задержался на человеке в маске волка: кровь капала с его пальцев.

Она ведь была совсем ребенком, пронеслось у него в голове, и ему пришлось сделать усилие, чтобы не разорвать все наброски в клочья.

– Ты знаешь где находится это место?

– Нет. – Она сидела лицом к окну, глядя в дождливую тоскливую ночь.

– По твоим рисункам это похоже на какую-то поляну.

– Там были деревья. Много деревьев, по-моему. Затем они как бы расступились. Казалось, что это очень большое пространство, но может быть, из-за того, что я была маленькой.

– Что произошло после той последней сцены, которую ты нарисовала?

– Не знаю. Я проснулась в своей кровати.

– 0'кей. – Он снова стал внимательно рассматривать наброски, ища подробности, которые она бессознательно подчеркнула. Один из нарисованных ею мужчин был коренастый, плотный, с толстой шеей. Это вполне мог быть Паркер. Возможно, ему просто хотелось, чтобы это был Паркер.

– Клер, когда ты делала эти наброски, ты полагалась на свои впечатления, или видела все это отчетливо?

– И то, и другое. Некоторые вещи так и стоят перед глазами. Ясная ночь, звездное небо. Я чувствовала запах дыма. Кожа у женщины была очень белой. У некоторых мужчин загар, какой бывает у фермеров.

Он резко поднял голову. – Что?

– Загар, как у фермеров. Ну знаешь, коричневые лица, шеи и руки. – Она отвернулась. – До сегодняшнего дня я не вспомнила этого Некоторые из них были совершенно незагорелыми, но ведь еще была весна.

– Тот главный, в козлиной маске, был очень худ, с кожей молочной белизны. Так бывает, когда человек совершенно лишен солнца.

– А голоса?

– У главного он был очень повелительный, властный, гипнотический. Остальные почти все время говорили хором.

– Ты нарисовала тринадцать фигур. Так оно и было?

– Разве тринадцать? – Она подошла и взглянула через плечо. – Не знаю. Я об этом не задумывалась. Просто само собой получилось.

– Если это так и было, и наша теория правильна, то по крайней мере трое из них мертвы. Шериф Паркер, Бифф и твой отец. Из этого следует, что для сохранения нужного числа, они должны были привлечь еще троих. Где же это место? – пробормотал он едва слышно.

– Где-то в глубине леса. Лайза выскочила из леса.

– Мы обследовали каждый сантиметр в лесу Доппера. Бад, Мик и я, и другие привлеченные для этого горожане. Мы разбились на три группы и целых два дня прочесывали местность. Ничего.

– Чтобы прочесать все леса в этой части округа, понадобилось бы вдесятеро больше людей.

– Поверь мне, я и об этом думал. Она снова взглянула на рисунки через его плечо. – Боюсь, что они помогли тебе меньше, чем ты рассчитывал.

– Нет, нет. Они очень помогли. Отложив блокнот в сторону, он взял ее руку. – Понимаю, как тяжело тебе было этим заниматься.

– Это было чем-то очистительным. Теперь, когда дело сделано, мне не придется больше думать об этом. Я могу вернуться к своей работе.

– Когда все закончится, я не стану дома заниматься служебными делами и втягивать тебя в них. – Он поднес ее руку к губам. – Обещаю.

– Ты вовсе не втягиваешь меня в это. Теперь получается так, будто я давным-давно связана с этим делом. Я хочу выяснить, что совершил или чего не совершал мой отец, и поставить на этом точку. Может быть, это одна из причин, почему я вернулась.

– Какие бы ни были причины, я рад, что ты здесь.

– Я тоже. – Усилием воли она стряхнула с себя мрачное настроение. Положив руки ему на плечи, она стала массировать их, стараясь снять усталость, и улыбнулась, услышав его довольный вздох. – На самом-то деле я очень расстроюсь, если ты перестанешь обсуждать дома служебные дела. Как иначе я смогу первой быть в курсе всех сплетен?

– Вот именно. Что ж, сегодня днем дочка Лесса Глэдхилла, поворачивая на Главную улицу с Дог Ран, сшибла бьюик Мин Атертон.

– Вот как?

– За каждой из них образовалась огромная пробка от одного конца города до другого. А Мин в дождевике и галошах стояла на перекрестке и регулировала движение.

– Жаль, что я пропустила такую сцену. Когда ты выйдешь за меня, то будешь держать руку на пульсе Эммитсборо.

– Сначала тебе придется построить гараж.

– Что?

– Гараж, – сказала она, нагибаясь, чтобы куснуть его в мочку уха. – Мне ведь нужно место для работы, и я уже подумала, что тебе может не понравиться, если я устроюсь в гостиной.

Он отвел руку назад, обнял ее и привлек к себе. – Так значит «да»?

– Сначала я посмотрю проект гаража.

– Уф. Значит «да».

– Это условное «может быть», – только и успела она сказать до того, как он закрыл ей рот поцелуем. Его руки уже вовсю действовали. Рассмеявшись, она придвинулась ближе. – Скорее, это было «вероятно».

– Я обязательно захочу завести детей. Она резко вскинула голову. – Прямо сейчас? Он снова притянул ее к себе. – Сейчас мы просто потренируемся.

Она снова засмеялась, когда они скатились с дивана на пол.

ЧАСТЬ III

«Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое».

Откровение, гл. 13, §18

ГЛАВА 28

Проституткой Мона Шерман была первоклассной. С четырнадцати лет она зарабатывала себе на жизнь, торгуя собственным телом. Ей нравилось думать, что она таким образом выполняет полезное для общества дело. И выполняет его хорошо. Она гордилась своей работой и всегда руководствовалась правилом, что клиент всегда прав. Как хороший запасной игрок в бейсболе, Мона умела и была готова исполнять все, что от нее требовалось. За двадцать пять баксов в час Мона с полной гарантией удовлетворяла любые вкусы того, кто ей за это платил.

Она считала себя своего рода феминисткой. В конце концов, она ведь была деловой женщиной, которая сама составляла себе рабочее расписание и выбирала клиентуру. Она пришла к выводу, что ее уличный опыт несомненно заслуживал ученой степени по экономике.

У Моны было свое постоянное место на углу и постоянный приток устойчивой клиентуры. Она была миловидной женщиной, дружелюбной до, во время и после деловых взаимоотношений. Со своим десятилетним опытом она понимала важность отношений с потребителем.

Скорее ей даже нравились мужчины, независимо от их телосложения, индивидуальности или потенции. За исключением копов. Их она ненавидела из принципа – из того принципа, что они вмешивались в ее неотъемлемое право зарабатывать себе на жизнь. Раз уж она решила зарабатывать, торгуя своим телом, это ее личное дело. А копы под настроение норовили затолкать ее в каталажку. Однажды она из-за них побывала там.

Поэтому, когда ей предложили в сто раз больше ее обычной таксы только за то, чтобы сообщить одному копу некую смесь правды и лжи, Мона, с готовностью согласилась.

Половину суммы она получила наличными сразу. Ей переслали деньги по почте. Будучи деловой женщиной, она положила их в банк на шестимесячный депозит, чтобы получить порядочные проценты. На эти деньги и оставшуюся половину Мона собиралась провести следующую зиму в Майами. Устроить себе каникулы.

Она не знала, от кого именно эти деньги, но знала, откуда они. Благодаря своей профессиональной связи с Биффом Стоуки, Мона как-то заработала пару лишних монет участием в групповой оргии с кучкой психов в масках. Она знала, что мужчины любили играть в разного рода чудные игры и ничему не удивлялась.

Как и было условлено, она связалась с шерифом Раф-ферти и сказала ему, что владеет информацией, которая может его заинтересовать. Договорилась встретиться с ним на живописной смотровой площадке у семидесятой автострады. Она не хотела принимать полицейского у себя в комнате. Ей надо было заботиться о своей репутации.

Когда она подъехала на своем разбитом «Шеветте», он уже был там.

Неплохо выглядит для полицейского, подумала Мона и повторила про себя заученные фразы. Она отлично их помнила. Мона улыбнулась. Может ей стоит попробовать себя в Голливуде вместо Майами.

– Вы Рафферти?

Кэм обвел ее взглядом. Длинноногая и худая в своем будничном одеянии, состоящем из шорт и узкой майки. Короткая стрижка, концы волос высветлены. Если бы не морщины вокруг глаз и рта, ей нельзя было бы дать ее лет.

– Да, я Рафферти.

– А я Мона. – Улыбнувшись, она сунула руку в красный кошелек, болтавшийся у нее на груди, и вынула сигарету «Вирджиния Слим». – Огонек найдется?

Кэм вытащил спички и зажег одну. Подождал, пока не пройдет мимо семейство из четверых человек, которые в поисках туалета пререкались между собой. – Что ты хочешь мне рассказать, Мона?

– А Бифф в самом деле был твоим отцом?

– Он был моим отчимом.

Она прищурилась сквозь сигаретный дым. – Ага. Действительно, никакого семейного сходства. Я хорошо знала Биффа. У нас с ним было то, что можно назвать тесным деловым сотрудничеством.

– Вот как это называется?

Без всяких сомнений он был настоящий коп. Мона отставила сигарету и аккуратно стряхнула пепел на землю. – Время от времени он наезжал в город и тогда мы отлично развлекались. Мне действительно жаль, что он умер.

– Если бы я знал, что вы с ним были так близки, я бы позвал тебя на похороны. Но давай ближе к делу. Ты ведь не для того вызвала меня сюда, чтобы рассказывать, что Бифф был твой постоянный клиент.

– Я просто выражаю свое соболезнование. – Он уже вызывал у нее нервную дрожь, как будто она была актрисой в день премьеры. – Я бы выпила чего-нибудь прохладительного. Там внизу есть автоматы. – Она уселась на каменную стену спиной к горам и равнине. Склонив голову набок и зазывно глядя на него, она произнесла:– Почему бы тебе не купить мне чего-нибудь выпить, Рафферти? Только, смотри, чтобы это был диетический напиток. Мне ведь надо следить за фигурой.

– Я сюда не в игры играть пришел.

– Мне будет легче говорить, если я смочу горло.

Он бесился от нетерпения. Из двух линий поведения он мог выбрать одну. Либо вести себя совершенно твердолобо, сунуть ей в нос жетон шерифа и пригрозить забрать в участок на допрос. Или же пойти купить ей этот чертов напиток и убедить, что ей удалось провести его.

Постукивая сигаретой по зубам, Мона смотрела, как он уходит. У него глаза полицейского, подумала она. Из тех, кто сразу способен вычислить потаскуху, даже если та наденет монашеское одеяние и станет читать молитву. Ей придется быть осторожной, очень осторожной, если она рассчитывает на остальные 1250 долларов.

Когда он вернулся с диетической кока-колой, Мона сделала медленный затяжной глоток. – Сначала я не знала, звонить тебе или нет, начала она. – Я не люблю копов. – Говоря чистую правду, она почувствовала себя увереннее. – В моем деле девушка прежде всего должна заботиться о себе.

– Но ты все-таки мне позвонила.

– Да, потому что это мне не давало покоя. Из-за этого я и клиентам своим уделяла мало внимания. – Сделав глубокую затяжку, она выпустила дым через ноздри. – Я прочитала в газетах о том, что случилось с Биффом. На меня жутко подействовало то, что его забили до смерти. Со мной он был всегда щедр.

– Надо думать. Так что дальше?

Она снова стряхнула пепел с сигареты. Мимо проследовало то самое семейство, устало забралось в свой домик на колесах и отправилось в сторону севера. – Ну, я просто никак не могла выбросить это из головы. Все время думала, как ужасно досталось бедняге Биффу. Но это ведь было несправедливо. А ты знаешь, что он был замешан в темных делишках?

– Каких именно?

– Наркотики. – Она медленно затянулась, наблюдая за ним. – Вот что я тебе скажу, сама я не употребляю этой гадости. Ну, может, иногда немного травки, но никаких сильных наркотиков. На моих глазах масса девчонок сгорела от этого. А я ценю свое тело.

– Конечно, это святое. Так к чему ты клонишь, Мона?

– Бифф часто хвастал своим побочным занятием, особенно после того, как он удовлетворял свои желания. Похоже, у него был контакт в Вашингтоне с одним гаитянином. Бифф был перевозчиком наркотиков.

– Как зовут того гаитянина?

– Бифф звал его Ренё и говорил, что это по-настоящему крутой парень. Большой дом, дорогие машины, множество женщин. – Она поставила банку колы на стенку и с удовольствием продолжала. – Биффу ужасно хотелось всего этого. Он сказал, что если бы ему удалось крупно заработать, он бы уже не нуждался в Ренё. В последний раз, когда я его видела, он сказал, что начал действовать самостоятельно, что у него есть партия товара и он сам ею распорядится без Ренё. Он болтал, что, может, мы даже слетаем на Гавайи, – закончила она, решив немного приукрасить свой рассказ. Ей всегда хотелось побывать на Гавайях. – А через пару дней я читаю, что он скончался. Бифф, то есть.

– Ага. – Он изучающе посмотрел на нее. – А как так вышло, что ты столько времени ждала, прежде чем связалась со мной?

– Я ведь уже сказала тебе, терпеть не могу полицейских. Но Бифф был таким хорошим парнем. – Для пущего эффекта Мона попыталась выдавить слезу, но этого у нее не получилось. – Я прочитала, что он якобы изнасиловал и убил какую-то девчонку. Но я этому не верю. Зачем ему насиловать подростка, когда он знал, что за плату получит женщину? Поэтому, я теперь думаю, а не Рене ли пришил их обоих? Ну, а так как Бифф был такой хороший клиент я решила, что должна кому-то рассказать все это.

Все звучало очень складно. – Бифф когда-нибудь заговаривал с тобой о религии?

– Религии? – Она с трудом сдержала улыбку. Ее предупреждали, что такой вопрос обязательно прозвучит, и научили, как на него ответить. – А забавно, что ты это спрашиваешь. Этот Рене увлекался какой-то чертовщиной.

Дьяволопоклонством, Санта, Сантер…

– Сантерией?

– Ага. Вот-вот. Сантерия. Что-то гаитянское, кажется. Бифф считал, что это очень здорово. Тут и мандраж и секс. Пару раз он приносил в комнату черные свечи, а я изображала девственницу. – Она ухмыльнулась. – Кто платит, тот и заказывает музыку.

– Верно. А он когда-нибудь говорил о совокуплении с настоящей девственницей?

– Ценность девственниц преувеличена, шериф. Когда мужчина платит наличными, он рассчитывает на опытную женщину. Бифф, конечно, любил кое-какие необычные вещи, ну, в атлетическом плане, понимаешь? А девственница просто будет лежать с закрытыми глазами. На твоем месте я бы занялась этим Ренё.

– Я так и сделаю. Будь поблизости, Мона.

– Ну, пока. – Она провела рукой по бедру. – Я всегда поблизости.

Кэму все это не понравилось. Совершенно не понравилось. Полиция округа Колумбия подняла для него досье на этого гаитянина Ренё Кассаньоль, он же Ренё Кастель, он же Роберт Касл имел такой длинный список правонарушений, что хватило бы дотянуться до Карибского моря. Он однажды отсидел за хранение наркотиков, но другие обвинения отпали. Его арестовывали или допрашивали по десяткам разных обвинений, от распространения зелья до контрабанды оружия, но ему всегда удавалось вывернуться. Сейчас он как раз проводил время в Диснейленде, и для того, чтобы его передали из того штата, понадобилось бы нечто более серьезное, чем слова проститутки.

Зачем же крупному наркодельцу похищать и убивать какую-то беглянку? Из-за его религиозных отклонений? Это возможно, допускал Кэм. Он не мог игнорировать очевидного. Но станет ли человек с гаитянским опытом совершать такую неуклюжую ошибку, как эксгумирование трупа, чтобы указать пальцем на кого-то другого? Тут что-то не сходилось. Человек, подобный Ренё, хорошо осведомлен о полицейской процедуре.

Во всяком случае Кэм почувствовал во всем этом какое-то надувательство. Теперь он хотел побольше выяснить о связи Моны с убийцей Карли Джеймисон.

Он снова взял то досье и перечитал его. Была уже середина июля, недели летели чертовски быстро. Когда вошел Боб Миз, он закрыл папку. – Привет, Кэм.

– Привет, Боб. Что у тебя за дело?

– Тут у меня одна штуковина. – Он почесал указательным пальцем лысину. – Ты ведь знаешь, я довольно много всего купил у твоей мамаши – мебель, несколько ламп, стекло. Кстати, она нормально добралась до Теннесси?

– Уехала поездом вчера вечером. Какая-нибудь проблема с вещами, которые ты купил?

– Я бы не назвал это проблемой. Просто я чистил комод – уже нашелся и покупатель. Отличная вещь из дуба. Сделан примерно в 1860 г.

– Семейная реликвия.

– Над ним надо было немного поработать. – Боб неловко задвигался. Он знал, как болезненно переживают люди продажу семейных реликвий. Ему надо было по ряду причин проявить тут особую осторожность. – Ну так вот, я вытаскивал ящики, чтобы их немного пошлифовать, и наткнулся на вот это. – Он вытащил из кармана книжечку. – Была приклеена лентой к нижнему ящику. Не знал, что и подумать, вот и принес сюда.

Кэм взял ее и понял, что это была банковская расчетная книжка. Счет в банке штата Виргиния.

Джек Кимболл или И. Б. Стоуки. Первый вклад, огромная сумма в пятьдесят долларов, был сделан за год до смерти Кимболла. В год, мрачно припомнил Кэм, когда тот участок земли был продан под торговый центр. Были еще вклады и изъятия со счета, продолжающиеся и после смерти Кимболла вплоть до месяца, предшествующего смерти Биффа.

Боб откашлялся. – А я и не знал, что у Джека и Биффа был, ну, общий бизнес.

– А ведь похоже, что так, верно?

Счет в свое вермя доходил до ста тысяч, а после того, как с него снимали деньги в последний раз, на нем осталось менее пяти.

– Ценю, что ты принес это сюда, Боб.

– Решил, что так будет лучше. – Он боком двинулся к двери. – Думаю, что если бы Бифф был жив, у него была бы масса неприятностей, – торопливо проговорил он.

– Похоже на то. – С задумчивым видом Кэм разглядывал торговца стариной. – Думаю, что излишне предупреждать тебя о том, чтобы ты помалкивал обо всем этом.

У этого Боба хватило совести покраснеть. – Кэм, ты же знаешь, что я умею молчать, но когда я наткнулся на это, Бонни Сью как раз оказалась рядом. Откуда мне знать, кому она уже рассказала.

– Вот именно, – пробормотал Кэм. – Еще раз благодарю.

Он откинулся в кресле, похлопывая по ладони книжкой и раздумывая, как лучше показать ее Клер.

Клер вернулась домой уже в сумерках, злая и подавленная. Больше часа она разговаривала с хирургом Лайзы. Вторая операция была позади, и ногу Лайзы поместили в обычный белый гипс, на котором уже расписались родственники, друзья и почти весь медперсонал третьего этажа.

Не пройдет и недели, как она вернется в Филадельфию.

Но на балетную сцену ей уже никогда не вернуться.

Никакие споры или уговоры не заставили доктора Сью изменить свой прогноз. При тщательном уходе и лечении Лайза сможет нормально ходить, даже немного танцевать. Но ее колено никогда не сможет выдержать балетную нагрузку.

Клер сидела в машине у обочины перед своим домом, уставившись в скульптуру на дорожке, постепенно обретающую форму. Женщина, стремящаяся к звездам и достигающая их.

О, черт.

Она посмотрела на свои руки, медленно сжимая и разжимая ладони, поворачивая их. Что бы чувствовала она, если бы больше не смогла заниматься скульптурой? Никогда бы не могла взять в руку молоток, паяльную лампу или резец?

Пустоту, смерть, гибель. Лайза лежала в постели, в глазах ее была боль, но голос звучал твердо.

– Мне кажется, я давно это поняла, – сказала она. – Все-таки лучше знать наверняка, чем гадать, надеяться.

Нет, нет, думала Клер, с треском захлопывая дверцу машины. Терять надежду всегда нелегко. Она остановилась перед скульптурой, разглядывая ее в угасающем свете. Форма лишь намечалась, удлиненная, тонкая, с поднятыми вверх изящными руками, расставленными пальцами. Стремящаяся ввысь. Но в своем воображении она уже видела ее завершенной с чертами лица как у Лайзы.

«Она могла сделать это», – подумала Клер. Она могла придать лицу статуи черты Лайзы, ее изящество и мужество. Может быть, это станет чем-то значительным. Глядя себе под ноги, она прошла в дом.

Звонил телефон, но она не взяла трубку. Ей все еще не хотелось ни с кем разговаривать. Не включая света, она прошла через кухню в гостиную, мечтая заснуть и забыться.

– Я ждал тебя.

Эрни поднялся, тень среди теней, и стоял, выжидая. От неожиданности она вздрогнула, но затем успокоилась и уже посмотрела на него как взрослый на ребенка.

– Обычно люди ждут на улице, пока их не пригласят войти. – Она потянулась включить лампу.

– Не надо. – Он быстро подошел, накрыв ее руку своей ладонью. Та была холодной и потной. – Нам не нужен свет.

К ее раздражению теперь добавилось что-то вроде страха. Она подсказала себе, что окна открыты, и закричав, она сможет позвать на помощь соседей. И что он всего лишь мальчик. Она высвободила свою руку. Запутавшийся в своих сексуальных переживаниях, но всего лишь мальчик.

Но не убийца. В это она не могла поверить. Не осмеливалась.

– Ладно, Эрни. – Она непринужденно отошла и подвинула кушетку между ними. – В чем дело?

– Ты должна была стать той самой. Ты так смотрела на меня.

– Я смотрела на тебя по-дружески. Вот и все.

– Ты должна была стать той, – упрямо повторил он. Она была его надеждой. Возможно, последней. – Но ты пошла с Рафферти. Позволила ему обладать тобой.

Жалость, сначала охватившая ее сердце, тут же испарилась. – Мои отношения с Кэмом не подлежат обсуждению. Это мое личное дело.

– Нет. Ты должна была быть моей.

– Эрни. – Терпение, сказала она себе. Терпение и логика. – Я на десять лет старше тебя, и мы знакомы лишь пару месяцев. Мы оба знаем, что я никогда не делала ничего такого, позволяющего тебе думать, что я предлагаю что-либо помимо дружбы.

Он несколько раз медленно покачал головой, устремив на нее пристальный взгляд темных глаз. – Ты была послана. – В голосе послышались плачущие нотки, так свойственные юности. Это смягчило ее.

– Послана? Эрни, ты ведь знаешь, что это неправда. Ты создал в своем воображении что-то совершенно несуществующее.

– Я видел статую, которую ты сделала. Ту, верховного жреца.

Потрясенная, она отступила на шаг. – Что такое ты говоришь? Ты украл ее?

– Нет, это сделали другие. Другим известно, что ты знаешь. Ты видела. И я тоже.

– Видела что?

– Я принадлежу к ним. Теперь я ничего не могу поделать. Я один из них, разве ты не понимаешь? Не можешь понять?

– Нет. – Она положила руку на спинку кушетки. – Не могу. Но хотела бы. Я хотела бы тебе помочь.

– Предполагалось, что от этого мне станет лучше. Что я получу все, что пожелаю.

Его ноющий тон перешел в слезы, но у Нее не хватило духу подойти поближе и успокоить его. – Эрни, давай я лучше твоих родителей позову.

– Какого черта? – Слезы сменились вспышкой ярости. – Что они знают? О чем беспокоятся? Они думают, что смогут все исправить, если заставят меня пойти к психиатру. Может, им это и поможет. Ненавижу их. Ненавижу обоих.

– Ты так не думаешь.

Он зажал уши руками, как будто желая заглушить слова, ее и свои собственные. – Они не понимают. Никто не понимает, кроме…

– Кроме? – Она шагнула к нему. Белки его глаз блестели в темноте. Она видела капельки пота над верхней, еще безусой губой. – Эрни, сядь. Сядь и расскажи мне. Я попытаюсь понять.

– Дороги назад уже нет. Я знаю, что я должен делать. Я знаю, с кем я. – Повернувшись, он бросился бежать.

– Эрни! – Она выбежала за ним, помедлив посреди двора, когда он вскочил в свой грузовик. – Эрни, подожди. – Когда он промчался мимо, она в отчаянии оглядела улицу. Его дом не был освещен. Клер чертыхнулась и бросилась к своей машине. Ей не удалось предотвратить то, что случилось с Лайзой. Может быть, ей удастся помочь Эрни.

Он повернул на Главную улицу, и она потеряла его из вида. Нетерпеливо крутя руль, она кружила, обследуя боковые улочки в поисках его грузовика. Через десять минут она уже была готова бросить эти поиски, решив, что самое правильное будет поехать в пиццерию «Рокко» и рассказать обо всем его родителям.

Тут она вдруг заметила его грузовичок, припаркованный на заднем дворе «Похоронного бюро Гриффитса». Клер подъехала к нему. Здорово, – подумала она. – Что он там делал? Взламывал покойницкую?

Она не задумывалась о последствиях. Она войдет и вытащит его оттуда, тихо и быстро. А затем передаст его родителям.

Задняя дверь не была заперта, и она открыла ее, пересиливая возникшее неприятное чувство оттого, что ей предстояло войти туда, где смерть была обыденным явлением. Мысленно быстро помолилась о том, чтобы там не оказалось покойника, и проскользнула внутрь.

– Эрни? – прошептала она. Ее приглушенный, приличествующий месту шепот отдавался где-то внизу. Должно быть, там дверь для выноса тел, подумала она, глядя вниз на железные ступени. – Черт возьми, Эрни, почему здесь?

Внезапно ей пришло в голову, что все это имеет символический смысл. Гробы и свечи. Клер была хорошо знакома со статистикой подростковых самоубийств. Эрни был тут первым и верным кандидатом. В отчаянии она остановилась на верхней ступеньке. Она не врач. У нее нет специальной подготовки. А если она не сможет его остановить…

«Лучше всего пойти разыскать Кэма», – решила она, правда, почувствовав себя при этом чуть ли не доносчицей. – А еще лучше – доктора Крэмптона. Она двинулась было к двери, но услышав внизу шум, заколебалась. Почему вдруг мальчик послушается полицейского – особенно того, которого возненавидел? И уж, конечно, он не отзовется на слова какого-то там провинциального докторишки. Если это просто проявление подростковой депрессии, то как тяжело воспримет Эрни то, что за ним приедет полицейский? Она вспомнила его слезы, его отчаяние и вздохнула.

Она просто спустится вниз и постарается сначала его там найти. Неважно, было ли у нее профессиональное умение, она все-таки поговорит с ним, и если удастся, успокоит. В темноте она стала медленно спускаться по ступенькам.

Голоса. «С кем, черт побери, мог там разговаривать Эрни», – удивилась она. Скорее всего, Чарли был занят своей работой, а Эрни наткнулся на него. Она постарается все объяснить, смягчить, успокоить, а за тем вернуть Эрни его родителям до того, как случится непоправимое.

«Нет, не голоса», – поняла она. Музыка. Органная музыка Баха. Она подумала, что для создания соответствующей обстановки Чарли предпочитал торжественную музыку.

Она повернула в узкий коридор. Мерцанье настенных светильников с трудом пробивалось сквозь густоту теней. Вновь послышалось какое-то движение и бормотанье под музыку. Клер неуверенно протянула руку к длинному черному занавесу и раздвинула его.

В этот момент прозвучал гонг.

На помосте лежала женщина. Сначала Клер решила, что та мертва, настолько бледной казалась ее кожа при свете свеч. Но голова женщины шевельнулась и, охваченная самым настоящим первобытным ужасом, Клер поняла, что та жива.

Руки ее были скрещены на обнаженной груди, в каждой руке по черной свече. Меж раздвинутых бедер стояла чаша, прикрытая тонким металлическим кружком-диском, на котором лежал маленький круглый черный хлебец.

Там стояли мужчины, целая дюжина, в длинных балахонах с капюшонами. Трое приблизились к алтарю, изображаемому женщиной, и низко поклонились.

Послышался громкий голос, нараспев произносящий что-то на латыни. Узнав голос. Клер задрожала. Но это не может быть, пронеслось у нее в голове, слегка закружившейся от первого потрясения. Тогда там были деревья, костер и запах дыма и сосен. Суставы ее пальцев, вцепившихся в черную ткань занавеса, побелели, она неотрывно смотрела сквозь его щель. Голос, тот, что звучал в ее снах, заполнил маленькое холодное помещение.

– Пред лицом Владыки Ада и демонов бездны, пред вами, братья мои, провозглашаю я законы Сатаны. Пред этим сообществом вновь клянусь быть верным Ему и чтить Его. В ответ ожидаю Его помощи в исполнении всех моих желаний. Призываю вас, братья, совершить то же самое.

Стоящие по обе стороны от него люди в унисон повторили за ним эту клятву.

«Так ведь все и было на самом деле, – в ужасе подумала Клер, в то время как священник и его дьяконы продолжали распевать по латыни. – Так ведь все и было. Ее сон, ее отец. Боже милостивый, отец. И все остальное».

– Сатана Повелитель, Владыка Ада, Всемогущий император.

Священник поднял дискос, поднес его к груди, где покоилась тяжелая серебряная пентаграмма, и нараспев произнес эти кощунственные слова на мертвом языке. Положил дискос на место, повторил ту же процедуру с чашей, поставив ее обратно меж худых белокожих бедер женщины.

– Всемогущий Владыка Тьмы, прими с благосклонностью жертву, приготовленную нами тебе.

Сладковатый и густой запах ладана напомнил ей длинные, торжественные мессы ее детства. Это тоже была месса, подумалось ей. Черная месса.

– С тобой и с нами Владыка Ада.

Чувствуя, что буквально леденеет, она попыталась заставить себя двинуться, отступить назад, бежать, но не смогла даже оторвать от занавеса окоченевшей руки. Как во сне продолжала звучать музыка. Запах ладана окутывал ее голову. Священник поднял руки ладонями вниз. Он снова возвысил голос, звучавший громко, властно, гипнотически. И она узнала его. Хотя разум и противился, она узнала этот голос и лицо человека, которому он принадлежал.

– Salve! Salve! Salve!

Трижды прозвучал гонг.

И тут она побежала.

Она не думала об осторожности. Паника, охватившая ее, побуждала ее бежать, скрыться. Спастись. То же самое было и в ту ночь много лет назад, когда она как заяц пробиралась сквозь чащу назад к отцовской машине. Она так и лежала там, трясясь от шока, пока отец не обнаружил ее.

Молчаливо и таинственно мерцал вокруг нее свет в коридоре, отбрасывая глубокие тени на лестничные ступени. На секунду ей показалось, что она видит своего отца, стоящего внизу, с грустными глазами и руками, запачканными кровью.

– Я же не разрешил тебе приходить, детка. Это не место для маленьких девочек. – Его руки протянулись к ней. – Это только сон, дурной сон. Ты все забудешь.

Она бросилась к нему, но видение исчезло. С рыданиями она метнулась сквозь него вверх по лестнице. Толкая дверь, ведущую к выходу, она уже почувствовала начинающийся приступ истерики, перехвативший ей горло и не дававший дышать.

Она попала в ловушку. Пот грядом лил с нее, когда она яростно пыталась открыть дверь. Она мысленно молилась о спасении. Они доберутся и до нее. Они найдут ее. И она погибнет, как погибла Карли Джеймисон.

Они возьмут нож и зарежут ее, как маленького испуганного козлика.

Она чуть было не закричала в ужасе, но тут нащупала, наконец, щеколду и спотыкаясь, выбралась наружу. От страха плохо соображая, пересекла темную стоянку машин. Тяжело дыша, мокрой щекой прислонилась к дереву.

«Думай же, черт побери, думай», – приказала она себе. Нужно позвать на помощь. Нужно разыскать Кэма. Можно было бы добежать до полицейского участка, но ноги явно не слушались ее. Кроме того, он мог и не оказаться там. Лучше она отправится к нему домой. Там будет безопасно. Вдвоем они справятся со всем этим.

Обернувшись, она увидела свою белую машину, мерцающую в темноте рядом с грузовиком Эрни. Она не могла оставить ее здесь. Не осмеливалась. Она сделала шаг назад, и ее охватил приступ отвращения. Сжав зубы, Клер поспешила дальше. Она сядет в автомобиль, поедет к Кэму и расскажет ему о том, что увидела.

Когда ее осветили фары, она застыла, как кролик.

– Клер? – Доктор Крэмптон высунул голову из машины. – Клер, что ты здесь делаешь? Что случилось?

– Док? – У нее отлегло от сердца, и она метнулась к автомобилю. Теперь она уже не была одна. – Слава Богу. О, слава Богу.

– В чем дело? – Он поднял вверх очки и внимательно посмотрел на нее, отметив, что зрачки у нее расширились. – Ты больна, ушиблась?

– Нет, нет, нам надо быстрее отсюда уехать. – Она бросила быстрый, отчаянный взгляд назад, на дверь похоронной конторы. – Не знаю, сколько времени они еще пробудут там;»,.

– Они? – Его глаза за сверкающими стеклами очков смотрели сочувственно.

– Там, у Гриффитса. В подвале. Я видела их Балахоны, маски. Раньше я думала, что это только сон, но это не так. – Она вытянула руку, пытаясь остановить поток слов. – Я говорю бессвязно. Мне нужно добраться до Кэма. Поедете со мной?

– По-моему ты сейчас не в состоянии вести машину. Давай я довезу тебя домой.

– Я в полном порядке, – сказала она ему, когда он вышел из машины. – Нам нельзя здесь оставаться. Они уже убили дочку Джеймисонов и, скорее всего, и Биффа тоже. Это очень опасно. – Она с трудом выдохнула, почувствовав, как игла вонзилась ей в руку.

– Да, это так. – В его голосе, когда он вводил ей прямо в кровь наркотик, звучало сожаление. – Мне очень жаль, Клер. Я всячески старался оградить тебя от этого.

– Нет. – Она попыталась было вырваться, но зрение ее уже затуманилось. – О, Боже, нет!

ГЛАВА 29

Это был сон. Во сне ведь ты ничего не чувствуешь, и голоса просто плывут вокруг и над тобой. Заставив себя открыть глаза, она проснулась и обнаружила, что лежит калачиком на диване с тяжелой от позднего сна головой.

Но когда ей удалось поднять отяжелевшие веки, она увидела маленькую комнатку, обтянутую черным. Изображение Бафомета подмигивало ей. В панике она пыталась пошевелить своими ставшими пудовыми конечностями, борясь с воздействием наркотика. Запястья и лодыжки оказались связанными. Крик, раздавшийся у нее в голове, вырвался изо рта лишь слабым стоном. Никто не смог бы ее услышать, и ей оставалось лишь слушать самой.

– Она не может здесь оставаться.

Чарли Гриффитс расхаживал взад и вперед с другой стороны помоста. Капюшон на нем был откинут, открывая голову с мягкими каштановыми волосами и озабоченными глазами. – Черт побери, пока она здесь, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности.

– Предоставь мне заботиться о безопасности, как я всегда и делал. – Своими длинными, костлявыми пальцами мэр провел по пентаграмме. Он слабо, даже чуть насмешливо улыбнулся, но Чарли был слишком возбужден, чтобы это заметить.

– Если бы Док не опоздал и не столкнулся с ней на улице…

– Но он столкнулся, – подчеркнул Атертон. – Мы защищены. Как ты можешь в этом сомневаться?

– Я не сомневаюсь, просто…

– Твой отец помогал создавать наше братство. – Атертон положил руку на плечо Чарли, скорее, чтобы остановить его жалобы, чем утешить. – Ты был первым из нового поколения. И я полагаюсь на твой разум, твою осторожность и верность.

– Конечно, конечно. Но проводить здесь службу это одно, а держать женщину здесь – совсем другое. Я должен думать о своей семье.

– Мы все думаем о своих семьях и о семьях друг Друга. Ее отсюда увезут.

– Когда?

– Сегодня вечером. Я сам займусь этим.

– Джеймс…– Чарли заколебался, боясь, что его слова обнаружат не только страх, но и сомнения. – Ты можешь Рассчитывать на мою преданность, как во все десять лет с тех пор, как мой отец привел меня для посвящения, но Клер… я ведь вырос рядом с ней.

Как бы благословляя, Атертон сжал плечо Чарли. – Уничтожь раньше, чем уничтожат тебя. Разве не таков Закон?

– Да, но… если бы существовал другой путь.

– Существует только один путь. Его путь. Я верю в то, что она была послана. Чарльз, мы знаем, что случайностей не бывает, и вот она явилась сюда этой ночью. Я верю, что ее кровь очистит, смоет всю ту грязь, которой ее отец пытался замазать нас когда-то. Она явится той жертвой, которая умилостивит Его и искупит предательство одного из наших рядов. – Глаза Атертона восторженно и алчно заблестели в притушенном свете. – Недалек тот день, когда и твой сын присоединится к нам.

Чарльз облизал пересохшие губы. – Да.

– Утешься мыслью о том, что следующее поколение добьется успеха и будет процветать благодаря Его всемогуществу. Я хочу, чтобы ты связался с остальными и велел им вести себя тихо и спокойно. Мы встретимся в ночь солнцестояния, принесем Ему жертву и станем сильнее.

– Хорошо. – Другого пути нет, И закон не оставляет места для сомнений и угрызений совести. – Вам понадобится какая-нибудь помощь?

Атертон улыбнулся, сознавая, что он в который раз подавил более слабого. Его высшим наслаждением было повелевать. – Мне поможет Мик.

Атертон подождал, пока Чарльз скрылся за черным занавесом, и повернулся к Клер. Он знал, что она пришла в себя и слушала. Это доставляло ему удовольствие. – Тебе следовало оставить юношу в покое, – сказал он. – Он уже принадлежит мне. – Склонившись, он взял в руки ее лицо, поворачивая его из стороны в сторону. – Глаза еще немного тусклые, – отметил он, – но ты вполне все понимаешь.

– Я понимаю. – Ее собственный голос донесся до нее как-будто из туннеля. – Это были вы, все эти годы. Вы убили ту бедную девочку.

– Ее и других. Повелитель требует жертв.

– Вы не верите в это. Не можете.

Он сжал губы, как он делал всегда, готовясь объяснить классу урок.

– Ты вскоре узнаешь, что важно не то, во что верю я, а то, во что верят они. Они не задумываясь прольют твою кровь, если я им прикажу.

– Зачем?

– Я получаю от этого удовольствие.

Он снял с себя балахон и засмеялся, увидев в ее глазах ужас. – О, нет. Я не собираюсь насиловать тебя. У меня для этого нет ни времени, ни желания. Но мэру не подобает появляться в чем-либо ином, кроме соответствующего костюма. – Как ни в чем ни бывало, он начал одеваться, продевая сквозь трусы тощие ноги.

– Ничего у вас больше не получится. – Она резко дернула запястья, но лишь сильно поранила их о веревку. – Вы сделали слишком много ошибок.

– Ошибки, конечно, совершались и исправлялись. – Он встряхнул свою дорогую белую рубашку, рассматривая, нет ли на ней складок. – Первой ошибкой был твой отец. Он меня очень разочаровал, Клер.

– Мой отец никогда никого не убивал. Он не мог быть участником этого.

– Однако, он был. – Атертон аккуратно застегнул все пуговицы снизу доверху. – И, при этом, очень важным, Такой способный, честолюбивый человек, так жаждавший знаний. Когда он стал одним из нас, в нем так сильно горел этот огонь, он стал мне как брат. – Он уселся на треножник, чтобы натянуть черные носки с подвязками. – Меня глубоко ранил его уход от нас. А для него возвращение к какой-то бессмысленной религии с ее бестелесным богом…– Он со вздохом покачал головой. – И куда же это его привело? Я спрашиваю, куда? К бутылке и ложному чувству праведности. А все из-за того, что он не был готов идти дальше в поисках высшей власти.

Положив руки на волосатые ляжки и наклонившись к ней, он продолжил с учительской интонацией. – Дорогая, человеческие жертвоприношения – вряд ли мое изобретение. Это существует с незапамятных времен. По одной простой причине, что человек не только испытывает потребность проливать чью-то кровь, но еще и получает от этого удовольствие. – Он посмотрел на нее. – Да, я вижу, что это приводит тебя в ужас, как и Джека. Но задай себе честный вопрос, не является ли твое отвращение просто рефлекторным?

Она только покачала головой. – Скольких? Скольких людей вы убили?

– Тебе не кажется, что цифры здесь не играют роли. Первая жертва явилась испытанием, которое выдержали все, кроме твоего отца. А женщина, в конце концов, была всего лишь шлюхой. Ее убийство было символично. Возможно, если бы я сначала обсудил это с Джеком, привел бы аргументы, он бы не реагировал так резко и отрицательно. Что ж, это моя вина.

Он протянул руку и взял свои черные брюки с наутюженными складками. – Можно сказать; что Джек оставил меня ради женщины, хотя наши отношения всегда были духовными, а не плотскими. Он оставил меня, вернувшись к своему розарию и холодному, бесплотному богу. И я простил его. – Встав, Атертон застегнул молнию на брюках и потянулся за поясом. – Он не мог себе позволить предать меня и рискнуть семьей. Мы дали клятву, скрепив ее кровью. Джек исполнял то, что ему было велено, пока мог.

– Вы угрожали ему.

– Он знал правила игры еще до того, как стал посвященным. Впечатление, что именно земельная сделка подтокнула его к крайности. Не могу понять, почему. Он сказал мне, что больше не желает в этом участвовать. А ведь речь шла лишь о деньгах. Сделка гарантировала нам еще больше богатства и могущества. Но Джек пил все сильнее и сильнее и уже потерял ясность мысли.

Полная отчаяния она вдруг ощутила искорку надежды.

– Он собирался рассказать о вас, обо всем этом.

– О, да. Думаю, что собирался. Или, по крайней мере, надеялся, что у него хватит решимости сделать это. – Атертон протянул под воротничок свой серо-красный полосатый галстук. – Паркер и Мик отправились к нему, чтобы убедить его в безрассудности его возможного шага, но, как я понял, Джек и слышать ничего не хотел. Он совсем взбесился. Началась драка, ну, а дальнейшее тебе известно.

– Они убили его, – прошептала она. – Боже мой, они убили его.

– Ну, ты вряд ли можешь обвинять Паркера и Мика в том, что твой отец оставил на террасе те подпорки для цветов. Знаешь, он ведь вполне мог и выжить после падения. Мне больше нравится думать, что это была справедливая рука судьбы. – Завязав узел на галстуке, он разгладил его. – Я все еще скучаю по нему. – Вздохнув, он взял свой пиджак. – Теперь же я воспринимаю твой приход сюда, как завершение некоего круга. С Джеком я допустил ошибки. Моя привязанность к нему помешала мне отнестись к нему, как к обычному предателю. Мне придется исправить это в деле с тобой.

– Вы убили моего отца.

– Нет, дорогая, меня даже не было рядом.

– Вы убили моего отца, —повторила она, пытаясь разорвать веревки, опутавшие ее. Ей хотелось кусаться, царапаться, вонзить в него когти. Совершенно невозмутимо Атертон взял кусок ткани и свернул его в кляп.

– Боюсь, тебе придется вести себя тихо, пока мы будем перевозить тебя.

– Пошел к черту в преисподнюю.

– Никакой преисподней не существует. – Затыкая ей рот кляпом, он улыбался. – Кроме той, которую создаем мы сами.

Со стоическим терпением Мик понес ее наверх по лестнице и затем к ее же машине. Клер билась и извивалась, но все было впустую. Когда он ткнул ее на сидение ее собственного автомобиля, ей удалось развернуться и ударить его связанными руками в плечо. Он молча принял удар, а затем стянул ее ремнем.

– С твоей стороны было неосторожно оставлять ключи в машине, – произнес Атертор, забираясь на водительское место. – У нас здесь, конечно, маленький провинциальный городок, но молодым людям трудно удержаться от соблазна при виде такой машины. Японская модель, не так ли? – продолжал он как ни в чем ни бывало, пристегивая ремни. – Я же твердо придерживаюсь мнения, по крайней мере, публично, что следует покупать только американские марки. – Атертон повернул ключ зажигания. – Но мне нравится это ощущение мощности. Поездка будет недолгой, Клер, но все равно устраивайся поудобнее.

Выехав со стоянки, он повернул влево от Главной улицы и двинулся прочь из города. К своему изумлению, он стал забавляться поиском радиограмм и остановился, лишь найдя классическую музыку.

– Отличная машина, – сказал он. – Прекрасно управляется. Завидую тебе. Конечно, мне непозволительно было бы появляться за рулем дорогого автомобиля. Из политических целей я должен продолжать вести более скромный образ жизни.

Он представил себя в губернаторском доме. – Свои деньги я перевожу на счет в швейцарские банки и, конечно, вкладываю в покупку земли. Это Джек научил меня ценности землевладения. А это такое приятное чувство – просто владеть землей. Естественно, я, по возможности, потворствую желаниям Мин. На самом-то деле, ее вкусы очень просты.

Лучшей жены – помощницы мужчине – и не найти. В сексуальном плане, если можно так выразиться, она несколько скованна. Но оплата шлюхи небольшая цена за прочный, удачный брак. Ты ведь с этим согласишься? Ах да, ты ведь не можешь говорить.

Он протянул руку и вытащил у нее изо рта кляп. – Хочешь кричать – кричи. Тебя никто не услышит.

Ей было все равно. С руками, привязанными к ее телу автомобильными ремнями, ей невозможно было даже пытаться ухватиться за руль. В автокатастрофе ей не выжить. А она твердо решила выжить, во что бы то ни стало. Единственное, что ей оставалось, это продолжать вызывать его на разговоры и внимательно следить за направлением, в котором они ехали.

– А ваша жена, она знает?

– Мин? – При мысли о ней он улыбнулся терпеливой, любящей улыбкой. – Ну, мы не станем обсуждать мою Мин. Одно из наших главных правил состоит в том, чтобы не вовлекать наших жен и дочерей. Можно сказать, что у нас исключительно мужской клуб. Ты можешь посчитать это одновременно дискриминационным и неконституционным. Мы же предпочитаем видеть в этом принцип элитарности.

– А док Крэмптон? Не могу поверить, что он участник всего этого.

– Он один из наших отцов-основателей. Вряд ли тебе известно, что в медицинском колледже у него были проблемы с наркотиками. – Он бросил на нее быстрый взгляд. – Тебе стоит знать, что люди не всегда таковы, какими кажутся. Хотя в последнее время наш добрый доктор и доставил мне некоторые хлопоты, я вполне могу с ним справиться. Всему свое время. – Ему доставит огромное удовольствие разделаться с Крэмптоном в том же духе, как он разделался с Биффом. После этого не останется уже никого, кто бы посмел оспаривать его действия. – Не так уж трудно найти мужчин, жаждущих обновить свой образ жизни, – продолжил он. – В особенности, когда этот, другой образ жизни предлагает секс, деньги, наркотики и чувство власти.

Теперь они поднимались по крутой, петляющей дороге, прорезающей необработанные участки земли. С обеих сторон дорогу окаймляли леса. Атертон нажал на акселератор и прибавил скорость до пятидесяти километров.

– Замечательный автомобиль. Жаль будет его уничтожить.

– Уничтожить?

– Для нас это делает Джордж из «Автомагазина Джерри». Сначала мы, конечно, снимем с него все запчасти. Это будет компенсацией за бесполезность старого побитого «Шевроле» Сары Хыоитт.

– Сары? Вы…

– Боюсь, что это было неизбежно. Она знала больше, чем ей полагалось.

– И Бифф.

– Казнен. – Он улыбнулся. В возможности вот так безнаказанно говорить о совершенных преступлениях он ощутил какую-то новую грань своей власти.

– Все очень просто, он ведь уже не мог контролировать себя ни в отношении алкоголя, ни наркотиков. Он нарушил Закон, напав на одного из наших, а затем публично вступив в драку с шерифом. Какая жалость. Он ведь был одним из первых, кто принял величие настоящего жертвоприношения. Я восхищался его незамутненным эгоизмом. Ему хотелось заполучить Джейн Рафферти, но на его пути стоял Майк Рафферти. Он убил его.

– Бифф убил отца Кэма?

– Блестящий и смелый ход. Думаю, что сначала он ударил Майка так, что тот потерял сознание, а потом с помощью цепей и домкрата навалил на него трактор. Рискованно, безусловно. Но что наша жизнь без риска. И вот он уже рядом, утешает скорбящую вдову.

Охваченная отвращением, она задвигалась. Ее нога наткнулась на металлический напильник, забытый на полу автомобиля со дня поездки к жилищу Энни. С бьющимся сердцем Клер зажала его ногами.

– Ваш культ всего лишь предлог для убийства. – Вовсе не предлог. – Он повернул на покрытую грязью дорогу и вынужден был замедлить ход, объезжая кочки. – А образ жизни. Способ брать и владеть. Каждый член нашей группы имеет то, что хочет, то, что ему нужно и даже сверх того. Наши ряды постоянно растут. В маленьких селениях и больших городах. Тридцать лет назад я был жалким призывником в армии. В Калифорнии, где я считал дни, оставшиеся до конца службы, после которой я был обречен продолжать свою скучную безрадостную жизнь. Меня привлекли в секту, поразительную, но совершенно неорганизованную группу людей. Я начал думать над тем, как с должной осторожностью и упорством превратить их религию в процветающее и доходное дело. В конце концов, стоит только взглянуть на богатство и мощь католической церкви. От них и от других подобных им групп я взял то, что мне было нужно, а когда вернулся домой, стал искать сторонников. Тебя не удивляет, с какой легкостью можно завлечь солидных граждан?

– У меня это вызывает отвращение.

Атертон хихикнул. – Впрочем, это касается не всех. Я очень рассчитывал на Кэмерона, но он меня разочаровал. Боюсь, что придется от него избавиться.

Увидев выражение ужаса на ее лице, он рассмеялся. – О, не беспокойся. Сомневаюсь, что здесь нам потребуется насилие. Достаточно будет политического давления, чтобы вытолкнуть его отсюда. Я уже предпринял некоторые шаги, которые уведут его в другом направлении в поисках убийцы Биффа. Мне нечего бояться со стороны Кэмерона. И пока это так, он в достаточной безопасности. Ну вот мы и приехали.

Дорога теперь поднималась в гору, примерно на милю вверх. Они остановились перед высокими воротами. Атертон мурлыкал под музыку Шопена, пока Мик вылезал из передней машины и, подойдя к воротам, раскрыл их настежь.

– Вот о чем я как раз подумал, – сказал Атертон, проезжая через ворота. – Тебе уже не придется заняться тем копом. Какая жалость. Мне так хотелось увидеть, что же ты из него сделаешь.

Клер бесшумно подняла напильник к лодыжкам. – Вы меня здесь убьете?

– Зачем, конечно же нет. Как дочь Джека, ты имеешь право на особую церемонию. Я даже решил исключить ритуал с сексом. В честь его памяти. – Он остановился перед маленьким приземистым домиком. – До дня солце-стояния мы постараемся устроить тебя здесь как можно удобнее.

– Мне сейчас будет плохо. – Она неуклюже упала, крепко зажав напильник между играми ног. Когда Мик открыл дверь машины, ее голова вывалилась наружу. – Прошу вас, сейчас меня стошнит.

– Наклони ей голову между ее колен, – сказал Атертон, открывая автомобильную дверь со своей стороны.

– Спокойно, Клер. – Мик отстегнул ремень, связывающий ее. – Мне очень жаль, что так получилось. Но мы не можем сделать ничего другого. – Он наклонил ей голову вниз.

Схватив напильник в руки, она резко вскинула его вверх. Из его груди хлестнула кровь. Он отступил назад, так что ее второй удар лишь слегка задел ему бедро. – Подонок. Ты убил моего отца.

Когда он, тяжело дыша, упал на колени, она изо всех сил пыталась выбраться из машины. Ее голова раскалывалась от боли, и она свалилась без чувств прямо под ноги Атертона.

Куда, черт возьми, она подевалась? Кэм уже второй раз за эти полдня обшагал насквозь дом Клер. Ему не хотелось впадать в панику. Может быть, она поехала покататься или навестить знакомых. А может, ей вдруг захотелось отправиться порыться на блошином рынке, как это с ней иногда бывало.

Но почему она не позвонила?

Записка, которую он оставил на кухонном столе, заезжая накануне вечером и прождав два часа, так и осталась лежать там. Кровать ее, как и всегда, была смята. Невозможно было понять, спала ли она на ней. Ее сумочка лежала на месте. Но она часто оставляла ее дома, засовывая деньги в карман и мчась к машине, когда спешила.

Может быть, он был слишком настойчив с ней, когда просил сделать те рисунки, и теперь ей требовалось какое-то время, чтобы побыть в одиночестве?

Но, черт побери, когда они в последний раз были вместе, все шло отлично. Сидя за кухонным столом, он старался отогнать черные мысли и вспоминал прошлую ночь, проведенную вместе с ней.

Вот они лежат на ковре в гостиной, их руки и ноги переплетены. Слушают игру Бонни Райта по стерео. Сквозь окна доносится дуновение легкого, почти летнего, ветерка и крик козодоя.

– Почему ты изменила свое решение? – спросил он ее.

– Какое решение? – О том чтобы выйти за меня замуж.

– Я не меняла его. – Перекатившись, она положила руки ему на грудь и оперлась о них подбородком. – Я приняла решение. – Он вспомнил ее улыбку в тот момент. Ее глаза были темно-золотистого цвета, как на старинных портретах. – Мой первый брак был полным провалом. Из-за этого у меня возникло чувство страха. Нет…– Она вздохнула поглубже, как бы собираясь выразиться как можно точнее. – Возникло чувство неуверенности. Я считала, что делаю все правильно, а оказалось, что нет.

– В таких вещах не бывает виноват только один человек.

– Да, мы оба совершали ошибки. Самой большой моей ошибкой было то, что я не принимала этого слишком близко к сердцу. Когда все стало рушиться, я просто махнула на все рукой. Замкнулась в себе. После смерти отца это уже стало моей привычкой. Такое, по-существу, элементарное уравнение. Не принимать близко к сердцу—означает не переживать. Но с тобой это не годится.

– Значит, ты выходишь за меня потому, что я запутал это твое уравнение.

– Слишком простое объяснение. – Она поцеловала его в шею. – Я так люблю тебя, Кэм. – Он чувствовал прикосновение ее губ к своей коже. – Тебе пора начать заниматься гаражом.

С тех пор он ее не видел.

Полный беспокойства, он встал и пошел в ее гараж. Ее инструменты лежали на месте. На верстаке стопки эскизов. На полу повсюду деревянные стружки.

Если бы она вдруг сейчас подъехала к дому, она бы посмеялась над его беспокойством. И была бы права. Не будь он в таком нервном состоянии, он бы не придал никакого значения тому, что ее не было дома. Но беседа с Моной Шерман не выходила у него из головы. Он был совершенно уверен, что его водили за нос.

Мона Шерман лгала. Или же, по крайней мере, ложь и правда в ее словах были настолько переплетены, что ему было очень трудно отделить одно от другого. Прежде всего ему надо было доказать, что она лжет, а потом уже выяснить почему.

Но все это не имело никакого отношения к Клер, убеждал он себя. Клер это не касалось. Он постарается, чтобы это так и оставалось.

Эрни наблюдал, как Рафферти вернулся к своей машине и уехал. Подобно маленькому ребенку, каким ему сейчас очень хотелось стать, он забрался в постель и накрылся с головой одеялом.

Когда Клер проснулась, было уже темно. Ей трудно было определить, был ли то день или ночь, так как на всех окнах были плотные ставни. Тупая, ноющая боль отдавалась в голове. Пытаясь пошевелиться, она обнаружила, что ее руки и ноги привязаны к железным прутьям кровати.

С пересохшим ртом и ничего не видящими от ужаса глазами, она стала изо всех сил рваться из этих пут, пока резкая боль не оказалась невыносимее страха, и она с рыданием уткнулась в пахнущую плесенью подушку.

Она не знала, сколько времени ей потребовалось, чтобы как-то прийти в себя. Теперь это было неважно. Она ведь была одна. По крайней мере, Атертон не получит удовольствия при виде ее отчаяния.

Атертон. Исполненный чувства долга мэр Эммитсборо. Друг ее отца. Любящий свою профессию учитель естествознания и верный муж. Именно его голос слышала она много лет назад, голос, выкликавший имена демонов. Именно его руку видела она с занесенным над жертвой ножом.

«Все эти годы, – думала она. – Все эти годы он тихо исполнял свои обязанности перед городом. И так же тихо разрушал его».

Доктор Крэмптон. Лучший друг ее отца, заменивший ей его. В полном отчаянии она подумала об Элис. Как Элис сможет пережить это? Как она вообще сможет примириться с этим? Никто, пронеслось у Клер в голове, лучше нее не понимал, что значит потерять отца.

Чак Гриффитс, Мик Морган, Бифф Стоуки. Сколько их еще?

Эрни. При мысли о его матери она в тоске закрыла глаза.

Но у Эрни еще был шанс. Он боялся, и его страх был нормальным, естественным чувством. Может быть, ей все-таки удастся убедить его помочь ей.

Интересно, убила ли она Мика. Она молилась, чтоы это так и было. Поднявшаяся в ней острая, злобная ненависть как бы прояснила ее сознание. Да, она молила Бога, чтобы ей удалось убить Мика. Атертону непросто будет объяснить смерть помощника шерифа.

Рыдания прекратились, и вместе с ними, к ее радости, и паника. Она осторожно повернула голову, чтобы осмотреть комнату.

Она была не больше, чем десять на двенадцать метров и пахла сырой плесенью. Время от времени из углов доносились легкие шорохи, и она старалась не думать, чем они могли быть вызваны.

Там стоял стол и четыре стула. Вокруг них на полу валялись окурки. Почувствовав непреодолимое желание взять один из окурков и затянуться, она поняла, что ей стало лучше.

«Отвратительная мысль, но вполне нормальная», – подумала она.

Как же ей, черт возьми, выбраться отсюда? Извиваясь то в одну сторону, то в другую и постанывая от боли, она обнаружила, что они связали ее так, что у нее даже не было возможности сесть. Запястья у нее уже кровоточили. Ей надо было сделать пи-пи.

Клер чуть было не разразилась истерическим смехом и заставила себя лежать спокойно и глубоко дышать, чтобы прошел позыв.

Звук автомобильного мотора снова лишил ее самообладания. Когда открылась дверь и вошел доктор Крэмптон, она изо всех сил звала на помощь.

– Ты только поранила себя, Клер. – Он подпер дверь камнем, так чтобы впустить в комнату немного солнца и свежего воздуха. Она заморгала от солнечного света. В одной руке у него был медицинский саквояж, а в другой пакет от Макдональда. – Я принес тебе поесть.

– Как вы можете так поступать? Доктор Крэмптон, вы знаете меня всю жизнь. Я росла вместе с Элис. Вы понимаете, что с ней будет, когда она узнает, что вы наделали? Кто вы есть на самом деле?

– Моя семья – это моя забота. – Поставив обе сумки на стул, он подтащил его к кровати. Он ненавидел это, презирал. Как только он лишит власти Атертона, они снова вернуться к чистой дороге. Больше не будет ошибок. Не будет непоправимых шагов. – Ты поранилась. – Обследуя ее запястья, он прищелкнул языком. – Так ты получишь инфекцию.

Это вызвало у нее смех. – Так значит, вы ходите на вызовы в дома к своим жертвам. Поддерживаете наше здоровье для будущих жертвоприношений. Вы настоящий человеколюб.

– Я врач, – холодно сказал он.

– Вы убийца.

Поставив сумки на пол, он сел. – Мои религиозные верования не мешают моей преданности профессии врача.

– Это не имеет никакого отношения к религии. Вы больной человек, садист. Насилуете, убиваете и получаете от этого удовольствие.

– Не думаю, что ты поймешь. – Умелым движением он открыл свой саквояж и вынул свежий шприц. – Если бы я был убийцей, я бы убил тебя сейчас, дав слишком большую дозу. – Взгляд его оставался терпеливым, даже добрым. – Ты знаешь, что я не смог бы этого сделать.

– Я ничего не знаю о вас.

– Я тот, кем был всегда. – Он взял кусочек ваты, чтобы протереть кожу антисептиком. – Подобно другим я принял путь новых возможностей и отринул так называемую христианскую церковь, основанную на лицемерии и самообмане. – Сняв очки, он поднял шприц, пробуя каплю наркотической жидкости.

– Не надо. – Ее взгляд уставился на иглу. – Пожалуйста, не надо.

– Я видел нечто потрясающее, Клер. Верь мне, я знаю, что спасение человека не может основываться на самоотрицании, а, напротив, на поощрении желаний и жизненной энергии. – Он улыбнулся ей, но в его глазах блестел жар, смысл которого она не хотела понимать.

– После этого ты почувствуешь себя лучше. Поверь мне. А когда ты успокоишься, я перевяжу твои раны и помогу поесть. Я не хочу, чтобы ты испытывала боль или волновалась. Скоро все кончится.

С криком она стала извиваться, но он взял ее руку и мягко ввел иглу под кожу.

Время тянулось медленно, как во сне. Ставшая послушной после укола наркотика, она спокойно сидела, пока Крэмптон промывал и перевязывал ей запястья и лодыжки. Когда он накормил ее гамбургером, она даже поблагодарила его, тупо и вежливо улыбнувшись.

В своем воображении она снова представила себя ребенком, заболевшим гриппом, в своей ночной рубашке с узором из танцующих котят. С кружащейся головой она пошла за ним во двор, куда он вывел ее помочиться. Затем он снова уложил ее в постель и велел уснуть. Клер покорно закрыла глаза. Она не почувствовала, как он снова ее связал.

Во сне она увидела своего отца. Тот плакал. Сидел за кухонным столом и плакал. И она ничем не могла успокоить его.

Ей приснился Кэм, то как она занималась с ним любовью на полу кухни, возбужденная желанием и ощущая острую радость. Ее влажное обнаженное тело прильнуло к нему.

Затем она увидела себя привязанной к доске, ощущающей вместо пылкого чувственного желания лишь холодный страх. И Эрни овладевал ею.

Она проснулась в холодном поту. Чувствуя подступающую из-за наркотика тошноту, она уткнулась лицом в подушку. Но у нее не было сил даже помолиться.

– Ее не видели со вчерашнего утра. – Звоня в отделение полиции штата, Кэм растирал лицо рукой. – Ее дом не был заперт, ничего не пропало. Одежда, драгоценности, инструменты, все ее документы на месте. – Он сделал паузу, чтобы затянуться сигаретой, хотя горло и так уже саднило. – Я связался с ее братом и ее друзьями. Никто не получал о ней никаких известий. – Преодолевая чувство тошноты, он начал давать ее описание. – Белая женщина, двадцати восьми лет. Рост сто пятьдесят, вес около ста пятнадцати фунтов. Короткие рыжие волосы, челка. Янтарные глаза. Нет, не карие, янтарные. Шрамов на теле нет. Возможно была за рулем новой модели «Ниссан-300», белого цвета. Нью-йоркский номер ББА-4451.

Он заставил полицейского на том конце провода повторить все. Когда он повесил трубку, Бад Хьюит уже стоял в дверях. – Полгорода уже занялось поисками. – Чувствуя неловкость, Бад взглянул на кофеварку. – Хочешь кофе?

Кэм понимал, что его кровь уже и так на девяносто процентов состояла из кофеина. – Нет, спасибо.

– Позвонил в газеты?

– Да. Они поместят ее фотографию. – Он снова потер лицо руками. – Чертовщина.

– Тебе надо немного поспать. Ты занимаешься этим уже больше суток. – Бад засунул руки в карманы. – Я понимаю, что ты чувствуешь.

Кэм взглянул на него. – Знаю, что понимаешь. Я еще проедусь по округе. Ты посидишь здесь?

– Конечно. Чертовски неудачно, что Мик заболел. Он бы нам сейчас помог.

В ответ Кэм лишь кивнул. – Я буду держать связь по радио. – Зазвонил телефон, и он бросился к трубке. Разговор был недолгим. – Пришел ордер на проверку счетов Моны Шерман.

– Хочешь чтобы я этим занялся?

– Нет. Мне надо кое-что предпринять. Я позвоню через полчаса.

Через час он уже колотил в дверь квартиры Моны.

– Ладно… О, Боже. Да, подожди же минутку. – Полусонная, кутающаяся в тонкий, цветастый халат, она открыла дверь. Она не успела сказать и слова, как Кэм рывком распахнул дверь и с треском закрыл ее за собой.

– Вот сейчас мы поговорим.

– Я уже рассказала тебе, что знала. – Она провела рукой по спутанным волосам. – Ты не имеешь права вот так врываться.

– К черту мои права. – Он толкнул ее в кресло.

– Послушай-ка. Один звонок моему адвокату, парень, и ты потеряешь эту свою жестяную звезду.

– Ну давай, звони. Можешь также упомянуть и о своем пособничестве убийству.

Настороженно гляда на него, она натянула халат на плечи. – Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты когда-нибудь по-настоящему сидела в кутузке? – Положив руки на подлокотники кресла, он наклонился к ней. – Я не имею в виду одну-две ночи в окружном изоляторе. Я говорю о настоящем сроке. От десяти до двадцати лет, как минимум.

– Я ничего такого не сделала.

– Ты сделала пару порядочных вкладов на счета в банке. Ловко придумано – положить их на срочный депозит. Ты настоящий финансовый гений.

– Ну и что? – Она облизнула губы. – Просто дела шли хорошо.

– Первый вклад был сделан за день до того, как ты говорила со мной. А второй – через день после разговора. Чертовски странное совпадение.

– Ага. – Она потянулась к лежащей рядом пачке сигарет. – Ну и что?

– Откуда у тебя деньги?

– Я же тебе сказала…– Не договорив, она задохнулась, так как рука Кэма сжала ей горло.

– Мона, я очень занятой человек, так что не будем зря тратить время. Хочешь, я расскажу тебе, как все было на самом деле? Кто-то заплатил тебе, чтобы отвлечь меня якобы новыми уликами. Все эти дерьмовые россказни о каком-то гаитянине, который будто бы пришил Биффа из-за того, что тот надул его, толкнув партию наркоты.

– Бифф был перевозчиком наркотиков, это точно.

– Допускаю, что он занимался переправкой. Ни на что большее он не был способен. Все остальное полная липа. А теперь скажи мне, кто тебе заплатил за то, чтобы ты поговорила со мной.

– Я сама пришла к тебе. Просто хотела помочь.

– Вот как, хотела помочь. – Отступив, он поддел стол ногой. Лампа с грохотом упала на пол. – Хотела помочь, – повторил он, толкая ее назад в кресло, когда она попыталась встать. – Они ведь тебе не рассказали обо мне всего, верно? О моих проблемах. Я долгое время работал полицейским в округе Колумбия. Пришлось все бросить и поступить на службу в тихом маленьком городке. А знаешь почему?

Она покачала головой. Теперь он не был похож на копа. Теперь вид у него был совершенно гнусным.

– Ну так, моя проблема в том, что я не могу сдерживать себя. Когда мне кто-то лжет, я просто бешеным становлюсь. – Он взял почти пустую бутылку виски «Джим Бим» и запустил ее в стену. Стекло разбилось и повсюду разлился запах крепкого напитка. – Я просто начинаю все крушить. А если мне продолжают лгать, я полностью теряю контроль над собой. Однажды я выкинул подозреваемого из окна. – Он взглянул на окно, расположенное над ее тахтой. – Мы ведь на третьем этаже, так?

– Враки все это. Я сейчас же звоню своему адвокату. – Она попыталась дотянуться до телефона. – Ты просто сумасшедший. – Я не обязана верить во всю эту чушь.

– Это так и не так. – Он схватил ее за запястье. – Я сумасшедший, это точно. Но тебе придется примириться с этим. Посмотрим, как далеко ты улетишь. – Когда он потащил ее к окну, она изо всех сил извивалась и кричала. Ей удалось схватиться за подоконник и упасть на колени. – Я не знаю, кто это был. Не знаю.

– Еще не совсем то, что надо. – Он схватил ее за талию.

– Не знаю. Клянусь. Он просто позвонил. Сказал, что я должна сделать и переслал деньги по почте. Наличные. Кэм сел на корточки рядом с ней. – Мне нужно имя.

– Я знаю только имя Биффа. Он был моим клиентом, как я уже говорила. Отодвинувшись назад, она прислонилась спиной к стене. – Пару лет назад он рассказал мне об этом, ну, о чем-то вроде клуба. Сказал, что они мне заплатят пару сотен за одну ночь. Ну, я и пошла.

– Куда?

– Не знаю. – С широко открытыми глазами она оперлась о локоть. – Клянусь, я не знаю. Мне завязали глаза. Все было очень странно, понимаешь? Бифф заехал за мной, и мы поехали за город. Там он остановился, завязал мне глаза и мы поехали дальше. Потом немного прошли пешком. Куда-то в лес. Он не снимал с меня повязки, пока мы не пришли на место. Там они совершали всякие свои ритуалы. Ну знаешь, сатанизм и все такое. Но в основном, просто собралась компания мужиков для секса и чтоб немного пощекотать нервы.

– Как они выглядели?

– Они были в масках. Все время. Кроме Биффа, я никого не знала. Все было как-то странно, но они здорово платили. Я ездила туда каждые два месяца.

– Ладно, Мона. – Он помог ей встать, хотя она и отшатнулась. – Давай присядем. Сейчас ты мне все об этом расскажешь.

ГЛАВА 30

Не зная, чем себя занять, Элис прибралась на кухне. Позади нее взад и вперед вышагивал Блейр. «Каждому, – подумалось ей, – эта неделя показалась такой длинной». Никто не верил, что Клер просто сбежала. Так могла поступить какая-нибудь Сара Хьюитт, но не Клер. Это представлялось нелепым.

Огромная скульптура, над которой она работала, так и стояла на дорожке. Как знак. Проходя мимо, люди задерживались и делились сегодняшними новостями. Мин Атертон даже сфотографировала скульптуру Полароидом и показывала снимки в парикмахерской у Бетти.

Мэр специально созвал собрание горожан и объявил о награде. И какую же волнующую речь он произнес, вспомнилось Элис. О том, что надо беречь близких и помогать соседям. Мэр мог говорить не хуже странствующего проповедника. Из собравшихся в ратуше вряд ли кто-нибудь мог сдержать слезы.

За исключением шерифа. Глаза его были сухими. И измученными, как ей теперь показалось. Было очевидно, что он почти не спал и не ел за те шесть дней, что Клер пропала. Под конец собрания он встал, чтобы ответить на вопросы горожан и репортеров, заполнивших небольшой зал. Там были не только местные журналисты, отметила Элис, а и репортеры из больших городов, Вашингтона, Нью-Йорка, Филадельфии.

Намочив тряпку под краном, она выжала ее, чтобы протереть стойку. Погода стояла жаркая и безветреная, температура воздуха больше подходила для августа, чем для июня. Но никто и не подумал о том, чтобы включить кондиционер. В доме остановились мать Клер с ее новым мужем и супруги Ле Бо. Никто не жаловался на жару.

Она взглянула на Блейра и ощутила к нему какие-то родственные чувствва, вытеснившие давнишнюю влюбленность.

– Я могу приготовить тебе что-нибудь поесть, – предложила она. – Может, сэндвич или немного супа.

– Спасибо. Может быть, позже. Я думал, что Анжи и Жан-Поль уже должны бы вернуться.

– Они скоро будут. – Она повесила тряпку на край раковины. Она чувствовала полную беспомощность оттого, что не могла ничем помочь, кроме как предложить Сэндвич или готового цыпленка с рисом. – Не годится ничего не есть. Я могла бы что-нибудь приготовить. Когда вернутся остальные, все будут так голодны.

Он было огрызнулся, но во время остановился. Она была такая же возбужденная и измученная, как и все они. – Отлично. Это будет отлично. – При звуке мотоцикла они оба бросились к гаражу. Не успел Кэм слезть с мотоцикла, как Блейр уже стоял рядом с ним.

– Есть новости?

– Нет. – Кэм потер утомленные глаза и перекинул ногу через сиденье. Он провел в разъездах почти весь день, осматривая закоулки, старые лесные тропы, снова и снова объезжая уже обследованные участки.

– Я сейчас приготовлю сэндвичи, – сказала Элис. – Ты должен зайти и съесть хотя бы один перед тем, как снова поедешь. Я серьезно говорю, Кэм. Тебе нужно заправиться точно так же, как и твоему мотоциклу.

Кэм снова уселся на мотоцикл, а Элис поспешила в дом.

– Как твоя мать? – спросил Кэм Блейра.

– Волнуется до смерти. Они с Джерри ездят по округе. – Он бросил беспомощный взгляд на скульптуру, возвышающуюся над ними. – Как и все мы. Бог мой, Кэм, уже прошла почти неделя.

Он прекрасно, до минуты, знал, сколько времени прошло. – Мы обследуем каждый дом, переговорим со всеми жильцами. Теперь, когда Мик снова на ногах, дело пойдет быстрее.

– Неужели ты всерьез думаешь, что кто-то держит ее здесь в городе?

– Я допускаю что угодно. – Он взглянул через улицу на дом Баттсов. – Этот дом он обыщет сам лично.

– А вдруг она уже…

– Нет. – Кэм резко повернул голову. Взгляд его уставших, замутненных глаз вновь стал острым. – Нет, этого не может быть. Мы начем отсюда, двинемся дальше и обследуем каждый сантиметр этих холмов. – Он опустил глаза. – Я плохо заботился о ней.

Когда Блейр не ответил, Кэм понял, что его друг был того же мнения.

Пока Кэм зажигал сигарету, Блейр стоял рядом, стараясь выглядеть спокойным. Его собственное расследование было успешным. Даже слишком успешным. Он слишком хорошо знал, что может случиться с его сестрой. Что уже могло случиться. Но он не мог сейчас позволить себе потерять самообладание. – Я бы хотел участвовать в поисках. Я знаю, что у вас есть опытные люди, но я ведь знаю местные леса.

– Мы используем всех. Приходится использовать, – поправился Кэм. – Просто я не знаю, кому можно доверять. – Он взглянул на солнце. Был ровно полдень. – Знаешь, что сегодня за день? – Он снова посмотрел на Блейра. – День летнего солнцестояния. Я не сообразил этого, пока не услышал по радио.

– Я знаю.

– Они соберутся сегодня, – тихо проговорил он, – Где-то.

– Неужели они рискнут на это, когда ведутся поиски, и пресса бьет тревогу?

– Да. Потому что хотят этого. Возможно, им необходимо это. – Он снова вскочил на мотоцикл. – Я должен кое-кого повидать.

– Я поеду с тобой.

– Будет лучше, если я поеду один. Это далекий путь. – Он завел мотор. – Я дам тебе знать.

– Это возмутительно! Просто возмутительно!

– Простите, миссис Атертон. – Сняв с головы фуражку, Бад нервно мял ее в руках. – Это просто формальность.

– Это настоящее оскорбление, вот что это такое. Подумать только, прийти в дом с обыском, как будто я какая-нибудь преступница. – Она твердо встала в дверном проеме, ее грудь, обтянутая цветастой тканью, бурно вздымалась. – Вы что, думаете, что я держу Клер Кимболл связанной где-нибудь в подвале?

– Нет, мэм. Нет, мэм. Прошу извинить за беспокойство. Просто мы осматриваем все дома в городе. – Когда в прихожей появился мэр, Бад вздохнул с облегчением.

– В чем дело?

– Настоящее безобразие. Джеймс, ты просто не поверишь, что этот парень собирается сделать.

– Мы обыскиваем каждый дом. – Он покраснел. – Мистер Атертон, сэр. У меня есть ордера на это.

– Ордера! – Мин всплеснула руками, похожая сейчас на курицу-несушку.

– Ты слышал это, Джеймс? Ордера. Подумать только!

– Успокойся, Мин. – Он положил руку на ее плечо. – Это ведь связано с исчезновением Клер Кимболл не так ли, помощник Хьюитт?

– Да, сэр, мэр. – Бад всегда подтягивался, когда Атертон называл его помощником Хьюиттом. – В этом нет ничего личного, и я через пару минут все закончу. Просто должен осмотреть все вокруг и задать вам несколько вопросов.

– Только посмей войти в этот дом, и я хорошенько дам тебе метлой под зад, Бад Хыоитт.

– Мин. – Атертон слегка сжал ее плечо. – Этот человек просто выполняет свою работу. Если мы не будем подчиняться закону, то кто же тогда будет? Входите, помощник, и осмотрите все, от чердака до подвала. Никто в городе больше, чем мы с женой, не стремимся узнать, что же случилось с Клер.

Он жестом пригласил Бада войти, и тот выбрал стратегическую позицию, состоявшую в том, чтобы мэр оказался между ним и Мин. – Признателен вам, мистер Атертон.

– Это наш гражданский долг. – Его взгляд и голос выражали сугубую серьезность. – Можете сказать мне, как идут дела?

– Не нашли и следа. Должен сказать вам, мистер Атертон, шериф жутко волнуется. Думаю, он и часа не поспал с тех пор, как все это началось.

– Должно быть, он испытывает ужасное напряжение.

– Не знаю, что он будет делать, если мы не найдем ее. Вы знаете, они ведь собирались пожениться. Он даже приглашал архитектора по поводу постройки студии для Клер рядом с его домом.

– Вот как? – Мин так и навострила уши. – А может, девица струсила и сбежала.

– Мин…

– В конце концов, Джеймс, один раз ее брак уже кончился неудачей. Она не первая женщина, которая сбегает, когда напряжение становится слишком сильным.

– Нет…– Атертон раздумчиво провел по нижней губе. – Пожалуй, ты права, Мин. – Он как бы отмахнулся от этой мысли, рассчитывая, что она уже внедрилась в голову Бада. – Мы задерживаем помощника Хьюитта. Начинайте с чего угодно. Нам нечего скрывать.

Энни не было в ее трейлере. Кэм также не мог найти ее нигде из тех мест, которые она обычно посещала в городе. Лучшее, что он мог сделать, это попросить соседа удержать ее дома, когда она вернется. «Бег по кругу, вот что это такое», – подумал он, возвращаясь в город. Он гонялся за собственным хвостом, как они того и хотели. Он знал больше, чем они думали. Он знал, что история с банковской книжкой на имя Кимболла и Биффа была подстроена. Он только не знал, нашел ли ее Боб Миз или же просто выполнял приказания.

Он знал, что ритуалы совершались регулярно. Из слов Моны выходило, что по крайней мере, раз в месяц. Но он не знал, где именно.

Из рисунка Клер и слов Моны он понял, что в этом деле участвуют тринадцать человек. Но он не знал, кто они.

Так что, если сложить все вместе, размышлял он, притормаживая перед домом Эрни, получался все равно ноль.

Хуже всего было то, что он не мог позволить себе поделиться информацией с кем бы то ни было, даже с Бадом или Миком. Тринадцать человек легко могли спрятаться даже в таком маленьком городке, как Эммитсборо.

Он надеялся, что дверь откроет Эрни. Он был готов буквально силой вырвать у парня кое-какие ответы на свои вопросы. Но открыла дверь Джолин Баттс.

– Миссис Баттс.

– Шериф? – В глазах ее была тревога. – Что-нибудь случилось?

– Мы обыскиваем все дома.

– О, да. Я слышала об этом. – Она стала нервно перебирать бусы. – Пожалуйста, приступайте. Извините за беспорядок. Я еще не успела убраться.

– Не беспокойтесь об этом. Ваш муж очень нам помог своим участием в поисках.

– Когда нужны добровольцы, Уилл всегда приходит первым и уходит последним. Наверное, вы захотите начать с верхнего этажа. – Она было двинулась наверх, но вдруг остановилась. – Шериф, я знаю, что у вас сейчас голова и так занята, и не хочу выглядеть как сверхбеспокойная мать но Эрни… вчера он не приходил ночевать. Врач уверяет, что это обычное поведение при том, как Эрни воспринимает сейчас самого себя, своего отца и меня. Но я боюсь. Я боюсь, что с ним могло что-нибудь случиться. Как с Клер. – Она оперлась рукой о перила. – Что мне делать?

По дороге из города Кэм нагнал автомобиль Бада. Просигналив, он остановился, не слезая с седла мотоцикла, а Бад, притормозив, высунул голову из окна.

– Где Мик?

– Руководит поисками на другой стороне Госсард Крик. – Бад вытер платком пот со лба– Около двадцати минут назад я связывался с ним по радио.

– Ты закончил осмотр домов?

– Да. Я сожалею, Кэм.

Кэм посмотрел вдаль на поле, над которым подобно туману поднималась дымка от летней жары. Небо было совершенно бесцветным.

– Ты знаешь того парня, Эрни Баттса?

– Конечно.

– И его грузовик тоже?

– Красный пикап марки «Тойота». А почему ты спрашиваешь?

Кэм пристально посмотрел на Бада. Ему надо было кому-то довериться. – Хочу, чтобы ты продолжал свой объезд и разыскал бы его.

– Он что-нибудь натворил?

– Не знаю. Если разыщешь, не останавливай его. Наблюдай, что он собирается делать, но не останавливай. Сразу свяжись со мной. Только со мной, Бад.

– Будет сделано, шериф.

– Мне надо еще кое-куда заехать. – Он снова взглянул на небо. Сегодняшний день был самый длинный в году, но и он не мог длиться бесконечно.

В то время когда Кэм притормаживал у трейлера Энни, Клер отчаянно пыталась выбраться из того густого дурмана, которым наркотик окутал ее голову. Она про себя читала стихи, старые песни Битлз, детские считалки. В комнате было ужасно жарко и душно. Как в гробу. Но в гробу холодно, напомнила она себе. А тут она уже насквозь вспотела, лежа на этих простынях.

Она не знала, сколько еще сможет выдержать такого лежанья в темноте. Сколько времени уже прошло? День, неделя, месяц?

Почему никто не приходил?

Ее станут искать. Кэм, ее друзья, родственники. Они не забудут ее. С той ночи, когда ее сюда привезли, она не видела никого, кроме дока Кэмптона. Но и при том она не могла точно определить, сколько раз он садился у ее постели и вводил ей в вену наркотик.

Она испытывала страх, страх не только за свою жизнь, но и за свой рассудок. Она поняла, что слишком слаба, чтобы сопротивляться им, что бы они с ней ни делали. Но она отчаянно боялась, что сначала сойдет с ума.

Одна. В темноте.

Когда голова немного прояснялась, она начинала придумывать планы побега. Но проходили часы, заполненные лишь этой ужасной, черной тишиной, и все ее планы превращались в бессвязную мольбу о том, чтобы кто-нибудь, кто угодно пришел бы и спас ее.

Кончилось тем, что явился Атертон. Когда она подняла глаза и увидела его, она поняла, что следующую ночь ей уже не придется провести здесь, лежа в темноте. Это была самая короткая ночь в году, для всех.

– Пора, – мягким тоном сказал он. – Нам надо сделать кое-какие приготовления.

«Это было его последней надеждой», – думал Кэм, стоя около пустого трейлера. Его последняя надежда была связана с тем, что психованная Энни вдруг могла что-то знать. А если знала, то вспомнила бы обязательно.

Шанс был невелик, как в игре в кости, а если она в этот вечер вообще не появится дома, то и того меньше.

Все теперь зависело от них двоих, от него и этой шестидесятилетней женщины с разумом восьмилетней девочки. Со стороны им мало кто мог помочь. Он не смог доказать существования заговора или ритуальных убийств. Он доказал только то, что Карли Джеймисон насильно держали в сарае, убили, закопали, а затем труп эксгуми-ровали и подбросили в неглубокую могилу в поле. То, что у мертвого мог быть помощник, еще не доказывало ритуального убийства – по крайней мере, этого было недостаточно для штатной или федеральной полиции. В поисках Клер они помогали и людьми, и вертолетами. Но и с их помощью он ничего не нашел.

Времени оставалось все меньше и меньше. Он знал это. Чем ниже опускалось солнце, тем больше холодело у него все внутри, и он задавал себе вопрос, а не застынет ли у него в буквальном смысле кровь в жилах с наступлением ночи.

Он не мог потерять ее. Он испытывал страх, так как сама мысль об этом была столь ужасной, что, разыскивая ее, он спешил и метался, и допустил одну маленькую оплошность, которая могла стоить Клер жизни.

Отстать лишь на три ступеньки, вспомнил он, и провалиться в дыру.

Он не забыл, как надо молиться, но уделял этому очен» мало времени с тех пор, как ему исполнилось десять лет, и в школе были уроки Закона божьего, воскресные мессы и ежемесячные исповеди для ощищения от грехов его юной души.

Теперь же, когда предзакатное небо на западе начало багроветь, он стал молиться, безыскусно и отчаянно.

– О, блаженное утро, – безмятежно пела Энни, взбираясь на холм. – Наш Спаситель на небесах. Окончены муки земные. О, блаженный рассвет.

Она тащила за собой свою сумку и в испуге подняла голову, когда Кэм в несколько прыжков преодолел последние ярды, разделявшие их. – Энни, я ждал тебя.

– Я просто гуляла. Боже Всемогущий, какой жаркий день. Самый жаркий, какой я помню. – На всем ее клетчатом платье от выреза на шее до подола видны были следы пота. – Я нашла две монетки по пять центов и четверть доллара, и еще зеленую бутылочку. Хочешь посмотреть?

– Не сейчас. Я хочу тебе кое-что показать. Давай присядем.

– Мы можем зайти в дом. Я угощу тебя печеньем. Он улыбнулся, изо всех сил стараясь не выказывать нетерпения. – Я сейчас не голоден. Давай присядем здесь на ступеньках и я покажу тебе это.

– Я не против. Я очень много ходила. Мои ноженьки устали. При этих словах она хихикнула, а затем ее лицо вдруг оживилось. – Ты приехал на своем мотоцикле. Могу я покататься на нем?

– Знаешь что, если ты поможешь мне, я скоро тебя покатаю, хоть весь день, если захочешь.

– В самом деле? – Она погладила ручку мотоцикла. – Обещаешь?

– Истинный крест. Садись же, Энни. – Он вынул рисунки из мотоциклетной сумки. – Хочу показать тебе картинки.

Она плотно уселась на желтые ступеньки. – Я люблю смотреть картинки.

– Я хочу, чтобы ты очень внимательно на них посмотрела. – Он сел рядом. – Сделаешь это?

– Конечно.

– И я хочу, чтобы ты сказала мне, узнаешь ли ты это место. 0'кей?

0'кей. – С широкой улыбкой она приготовилась разглядывать рисунки. Но эта улыбка мгновенно улетучилась. – Мне не нравятся эти картинки.

– Они очень важные.

– Я не хочу на них смотреть. У меня там в доме есть лучше картинки. Я могу показать тебе.

Он постарался не обращать внимания ни свой резко убыстрившийся пульс и желание схватить ее за жалкое сморщенное горло и хорошенько потрясти. Она знала. По ее глазам он понял, что она одновременно и знает, и боится. – Энни, мне нужно, чтобы ты взглянула на них. И мне нужно, чтобы ты сказала мне правду. Ты видела это место?

Плотно сжав губы, она покачала головой. – Нет, ты видела. Ты была там. Ты знаешь, где это.

– Это плохое место. Я не хожу туда.

Он не дотронулся до нее, боясь, что, как бы ни старался, вцепился бы в нее со всей своей силой. – Почему это место плохое?

– Просто плохое. Я не хочу говорить об этом. Я хочу войти в дом.

– Энни. Энни, посмотри сейчас на меня. Посмотри же. – Когда она послушалась, он заставил себя улыбнуться. – Я ведь твой друг, верно?

– Ты мой друг. Ты катаешь меня и покупаешь мороженое. Сейчас так жарко. – В ее улыбке промелькнула надежда. – Хорошо бы сейчас мороженого.

– Друзья заботятся друг о друге. И доверяют друг другу. Мне необходимо знать, где это место. Ты должна мне сказать.

Она мучилась в нерешительности. Обычно выбор для нее всегда был прост. Вставать или ложиться спать. Отправиться в сторону запада или востока. Поесть сейчас или позже. Но в данной ситуации у нее разболелась голова и стало мутить. – Ты никому не скажешь? – прошептала она.

– Нет. Доверяй мне.

– Там живут чудовища. – Она продолжала шептать своими сморщенными губами. Постаревший ребенок, раскрывающий секрет. – Они ходят туда по ночам и делают всякие вещи. Плохие вещи.

– Кто?

– Чудовища в черных одеждах. У них звериные головы. Они делают всякие вещи с женщинами, на которых нет одежды. И убивают собак и козлов.

– Это там ты нашла тот браслет. Тот, что ты отдала Клер.

Она кивнула.—Я думала, что не следует об этом рассказывать. Ведь в чудовищ не полагается верить. Их показывают только по телевизору. Если говорить о чудовищах, то люди подумают, что ты сумасшедшая и запрут в сумасшедший дом.

– Я не думаю, что ты сумасшедшая. И никто не собирается запирать тебя в психушке. – Теперь он дотронулся до нее, поглаживая волосы. – Мне нужно, чтобы ты мне сказала, где это место.

– В лесу.

– Где именно?

– Вон там. – Она сделала неопределенный жест рукой. – Там за камнями, среди деревьев.

Акры, покрытые камнями и деревьями. Он глубоко вздохнул, стараясь говорить ровным тоном. – Энни, мне необходимо, чтобы ты показала мне это место. Ты отведешь меня туда?

– О, нет. – Она вскочила в панике. – Нет, ни за что. Я не пойду туда сейчас. Скоро будет темно. Туда нельзя ходить ночью, когда вылезают чудовища.

Он взял ее руку, на которой мелко дрожали браслеты, стараясь успокоить. – Ты помнишь Клер Кимболл?

– Она ушла. Никто не знаешь, куда.

– Я думаю, ее украли, Энни. Она не хотела уходить. Они могут отвести ее сегодня ночью на то место, Они причинят ей боль.

– Она хорошенькая. – У Энни начали дрожать губы. – Она приходила ко мне в гости.

– Да. Она сделала для тебя вот это. – Он повернул браслет на ее запястье. – Помоги мне, Энни. Помоги Клер, и тогда, клянусь тебе, я прогоню этих чудовищ.

Эрни ехал уже несколько часов. Прочь из города, делая круги, выезжая на шоссе и затем снова петляя по проселочным дорогам. Он знал, что его родители будут вне себя от беспокойства, и впервые за много лет подумал о них с искренним сожалением и даже привязанностью.

Он знал, что означала сегодняшняя ночь. Это было испытанием, последним для него испытанием. Они хотели ввести его в свой круг быстро и окончательно, так чтобы он был связан с ними кровью, огнем и смертью. Он подумал было о бегстве, но ему некуда было бежать. Для него оставался один путь. Путь, ведущий на ту поляну в лесу.

Он был виноват в том, что Клер предстояло в эту ночь умереть. Он знал это и мучился от этого. Но учение, которое он выбрал, не оставляло места для сожалений или угрызений советси. Это учение смоет с него всю вину. Он жаждал этого и думал лишь об этом, поворачивая грузовик и направляясь навстречу своей судьбе.

Проезжая мимо его «Тойоты», Бад рассеянно взглянул на нее и вдруг вспомнил. Чертыхаясь, он потянулся к рации.

– Номер один, говорит Номер три. Слышите меня? – Ответа не было и он дважды повторил свой вызов. – Ну же, Кэм. Отвечай. Это Бад.

«Черт побери, – подумал он, – шерифа не было на связи, а ему тут приходилось гнаться за каким-то парнем на грузовике». Бог его знает, куда. Бог знает, зачем». Но несмотря на свое раздражение, Бад, выполняя инструкции, держался от грузовика на безопасном расстоянии.

Наступили сумерки, и задние фары пикапа отсвечивали слабым красноватым светом.

Когда грузовичок съехал с дороги, Бад подъехал поближе и остановился. «Куда же, черт возьми, этот парень направлялся», – подумал он. Старая дорога, по которой когда-то вывозили лес, вела прямиком в чащу, а ведь его «Тойота» не была вездеходом. Черт, шериф велел наблюдать за тем, что этот мальчишка собирается делать, так что придется наблюдать.

Он решил дальше идти пешком. Только одна тропа вела в лес и одна из леса. Схватив карманный фонарик, он заколебался. Возможно, шериф посчитает это мальчишеской игрой в ковбоев, подумал Бад, пристегивая кобуру. Но раз дела складывались таким образом, он не собирался входить в лес безоружным.

Добравшись до того места, где начиналась эта старая лесная дорога, он увидел грузовик. Эрни стоял рядом, как бы ожидая кого-то. Понимая, что это вероятно будет его первым настоящим наблюдением из засады, Бад отполз назад и притаился в овраге.

Они с Эрни одновременно услышали шаги. Юноша сделал шаг вперед навстречу двум мужчинам, вышедшим из леса. Бад чуть не выдал себя возгласом, когда узнал в них дока Крэмптона и Мика.

«Они не дали себе труда надеть маски», – подумал Эрни, и это обрадовало его. Он отрицательно покачал головой, когда ему поднесли чашу с наркотическим питьем.

– Мне это не нужно. Я дал клятву.

Поколебавшись секунду, Крэмптон согласно кивнул и сам отпил из чаши. – Я же предпочитаю повышенный уровень восприятия. – Он протянул чашу Мику. – Это облегчит боль. Рана на груди заживает хорошо, но она достаточно глубокая.

– Этот чертов укол от столбняка был тоже очень болезненный. – Мик отпил зелья. – Остальные ждут. Уже пора.

Бад так и лежал плашмя, пока они не скрылись в лесу. Он не совсем ясно понимал то, что только что видел. Он не хотел верить своим глазам. Он взглянул назад на дорогу, понимая, сколько времени ему понадобится для того, чтобы вернуться и попытаться вновь связаться по рации с Кэмом. Даже если он и сможет с ним связаться, то потеряет их из виду.

Вылезя из оврага, он последовал за ними.

Они сняли с нее одежду. Клер уже не ощущала неловкости. Ее не накачали наркотиками. Атертон признался ей, что специально хочет, чтобы она полностью осознавала, что происходит. Она станет кричать, умолять, просить Нощады. Это только возбудит их.

Когда ее тащили к алтарю, она сопротивлялась. Хотя ее руки и ноги были очень слабы от долгой неподвижности, она боролась отчаянно, полная не меньшего ужаса при виде знакомых лиц, окружавших ее, чем при мысли о предстоящем.

Лесс Глэдхилл и Боб Миз связали ей руки, а Сканк Хэггерти и Джордж Хоуард ноги. Она узнала местного фермера, управляющего банком, двух членов муниципалитета. Все они спокойно стояли и ждали.

Ей удалось вывернуть запястье и схватить пальцами руку Боба Миза.

– Ты не можешь так поступать. Он собирается убить меня. Боб, ты не можешь допустить этого. Мы вместе росли.

Не сказав ни слова, он отступил назад.

Они не имели права разговаривать с ней. Думать о ней, как о женщине, о знакомом им человеке. Она была жертвой. Ничем больше.

Каждый из них по очереди снял маску. И стал ее кошмаром.

Она не кричала. Некому было услышать ее, некому волноваться из-за нее. Не плакала. Она уже столько рыдала до того, что слез больше не было. Она представила себе, что когда они вонзят в ее тело нож, то не увидят там крови. Только пыль.

Вокруг нее поставили свечи, потом зажгли их. В яме развели костер. Его отсветы заплясали в воздухе. Она смотрела на все это с какой-то мрачной отстраненностью. Всякое подобие надежды, которое у нее еще теплилось в те дни и ночи, проведенные в той темной комнате, улетучилось.

Так она думала, пока не увидела Эрни.

Из ее иссушенных глаз полились слезы. Она снова стала рваться из веревок, которые, впиваясь в бинты, больше не обдирали ее рук и ног.

– Эрни, ряди Бога. Умоляю.

Он взглянул на нее. Он думал, что почувствует острое желание, что внутри него заполыхает жар. Она лежала обнаженной, какой он когда-то и представлял ее в своем воображении. Ее тело было тонким и белокожим, таким оно и мелькало в окне ее спальни, когда он подсматривал за ней.

Но желания не возникло, и он не осмеливался разбираться в чувстве, медленно охватывавшем его. Отвернувшись, он выбрал себе маску орла. Сегодня ночью он будет летать.

Хотя разум Энни был детским, тело ее было далеко немолодым. Она не могла двигаться быстро несмотря ни на какие уговоры и помощь Кэма. От страха ноги плохо слушались ее, и она с трудом их волочила.

Быстро темнело.

– Далеко еще, Энни?

– Еще немного в ту сторону. Я не ужинала, – напомнила она ему.

– Скоро. Скоро ты сможешь поужинать. Вздохнув, она инстинктивно повернулась, как олень или заяц, попавший в густые заросли.

– Надо поосторожнее обходить эти колючие кусты, а то они дотянутся и схватят тебя. – Ее взгляд беспокойно метался по сторонам вслед за удлиняющимися тенями. – Как те чудовища.

– Я не позволю, чтобы они причинили тебе вред. – Он обнял ее, чтобы и поддержать, и поторопить.

Успокоенная, она заковыляла вперед. – Ты женишься на Клер?

– Да. – Боже милостивый. – Да, непременно.

– Она хорошенькая. Когда она улыбается, у нее такие славные белые зубки. Как у ее папочки. Она похожа на своего папочку. Он дарил мне розы. Но он умер. – Ей стало нехватать воздуха, и она начала тяжело сопеть, как старый, отработавший мотор. – Чудовища не добрались до него.

– Нет.

– Он выпал из окна после того, как те мужчины пришли и накричали на него.

Он посмотрел на нее, не ослабляя шага, – Какие мужчины?

– А может это было в другой раз? Он оставил свет на чердаке.

– Какие мужчины, Энни?

– О, шериф и его молодой помощник. Они поднялись наверх и затем снова вышли. А он умер.

Он вытер со лба пот. – Какой именно молодой помощник? Бад?

– Нет, другой. Может быть, они пошли к нему покупать дом. Мистер Кимболл ведь продавал дома.

– Да. – Несмотря на выступивший пот он почувствовал, что леденеет. – Энни, нам надо спешить.

Укрывшись за деревьями, Бад стоял и смотрел. Он понимал, что все происходящее реально, но его разум отказывался верить в это. Отец Элис? Как это было возможно? Его приятель и напарник, Мик?

Но он видел все своими собственными глазами. Они встали в круг, спиной к нему. Он не мог видеть, что было в середине круга, но боялся подойти поближе. Лучше всего было продолжать наблюдать и ждать. Именно это и поручил ему шериф.

Когда началось песнопение, он вытер рот рукой.

Все было как во сне. С закрытыми глазами Клер словно плыла между прошлым и настоящим. Дым, голоса, мужчины. Все повторялось.

Она пряталась в кустах, наблюдая сама за собой. На этот раз ей не удастся убежать.

Она открыла глаза и уставилась на беззвездное черное небо, по которому медленно плыл полумесяц. Самый длинный день года завершился.

Увидев блеск кинжала, она вся напряглась. Но ее время еще не пришло. Атертон стал вызывать черных принцев Ада. От всего сердца он пожелала, чтобы те, если они вообще существовали, явились бы и пожрали его.

Не в силах смотреть и слушать, она отвернула голову. Она подумала о Кэме, о годах, которые им уже не провести вместе, о неродившихся у них детях. Он любил ее, а теперь у них уже не будет возможности понять, достаточно ли одной любви. Или сделать так, чтобы ее было достаточно.

Он найдет их. Остановит. В этом она была уверена, иначе сошла бы с ума. Но для нее уже будет слишком поздно. Она уже не успеет поговорить со своей матерью, изгнать ту холодность и отчужденность возникшую между ними по ее вине. Не успеет сказать близким ей людям, что ее отец совершал ошибки, шел по ложному пути, но никогда не был ни вором, ни убийцей.

Она столько всего еще хотела сделать. Столько еще оставалось всего, что она хотела бы увидеть, к чему прикоснуться. Но ей суждено вот так умереть из-за тщеславия одного и слепой жестокости других.

В ней поднялась ярость. Они лишили ее одежды, достоинства, надежды. И жизни. Ее руки сжались в кулаки. Когда она закричала, ее тело изогнулось дугой.

Рука Бада потянулась к револьверу и застыла на нем, дрожа.

Кэм вскинул голову и ощутил внутри горячий и пульсирующий страх.

– Оставайся здесь. – Стряхнул с себя цепляющиеся за него руки Энни. – Оставайся здесь. Не двигайся. – Мчась сквозь деревья, он уже вынимал из кобуры свой пистолет.

Атертон вознес к небу свой нож. Он жаждал, чтобы она закричала. Эта неотступная жажда была сродни жажде сексуального удовлетворения. Его привело в бешенство то, что она лежала неподвижно, как сломанная кукла. Теперь же она извивалась на алтаре, ее повлажневшая кожа блестела, в глазах – страх и гнев.

И чувство могущества переполнило его.

– Я – меч уничтожающий, – восклицал он. – Я сама месть. Я призываю Повелителя наполнить меня Его гневом, так чтобы я мог нанести удар Его жертве с ощущением восторга. Да продлится ее агония.

Его слова гулом отдавались в ушах Эрни. Он с трудом слышал их, не воспринимая больше их смысла. Другие же, словно загипнотизированные, раскачивались вокруг него, жаждавшие того, что предстояло. Не жажду крови ощутил Эрни, а жуткую тошноту.

Все это должно было принести ему удовлетворение, напомнил себе Эрни. Вызвать чувство общности с остальными.

Но он видел ее, полную ужаса, пытавшуюся освободиться. Не перестающую кричать, как кричала тогда Сара Хьюитт. От чувства жалости к ней ему стало плохо. Как мог он с такими чувствами принадлежать к их кругу? Как мог он быть одним из них, если то, что они собирались сделать, вызывало у него отвращение? Пугало его?

Она не должна была умереть.

Это его вина. Его вина.

Ее глаза, полные мольбы, встретились с его взглядом. В них ему увиделась его последняя надежда на свое спасение. И с криком, в котором звучала и горечь, и торжество, он бросился вперед как раз в тот момент, когда Атертон опустил нож.

Клер почувствовала, как на нее упало чье-то тело. Ощутила запах крови. Но боли не было. Увидела, как Атертон, спотыкаясь отступает, а Эрни со стоном сползает с нее и опускается на землю.

Ревя от бешенства, Атертон вновь занес нож. Прозвучало два выстрела. Одним его ранило в руку, другим прямо в грудь.

– Не двигаться. – Твердой рукой Кэм держал свой пистолет, но пальцы на курке дрожали. – Или я отправлю в преисподнюю любого из вашего отродья.

– Шериф? Это Бад. – С трясущимися руками Бад шагнул вперед. – Я шел за парнишкой. Я видел… Боже, Кэм, я убил человека.

– Второй раз легче. – Кэм выстрелил в воздух, когда кто-то попытался было бежать. – Еще один шаг, и я покажу своему помощнику, насколько легче сделать это во второй раз. Всем лечь плашмя! Руки за голову. Бад, стреляй в первого же, кто шелохнется.

Бад ни одной минуты не думал, что во второй раз будет легче. Но в знак согласия кивнул. – Да, сэр, шериф.

В три прыжка Кэм очутился рядом с Клер, ощупывая ее лицо, ее волосы. – О, Боже, Худышка. Я уже думал, что потерял тебя.

– Я знаю. Твое лицо. – Забыв о веревках, она попыталась дотянуться до него. – На нем кровь.

– Это все шиповник. – Он вынул из кармана нож, чтобы перерезать веревки. Он еще не мог позволить себе расслабиться. Ему хотелось лишь обнять ее и зарыться лицом в ее волосах.

– Успокойся, – сказал он ей, снимая с себя рубашку. – Надень это. – Дрожащей рукой погладил ее. – Я отправлю тебя отсюда как можно скорее.

– Со мной все в порядке. Сейчас в порядке. Это Эрни. Он спас мне жизнь. – Это его кровь была на ней. – Он жив?

Наклонившись, Кэм пощупал у того пульс и сдернул распоротый ножом балахон. – Да, он жив. Удар пришелся в плечо.

– Кэм, если бы он не прыгнул и не заслонил меня…

– С ним все будет в порядке. Бад, свяжи этих мертвецов.

– Один из них Мик, – пробормотал его помощник, стыдясь набегавших слез.

– Да. Я знаю. – Он бросил ему веревку, которой была связана Клер. – Сделай это, а затем отведи Клер назад и вызови полицию штата. Привезти их сюда.

– Я хочу остаться с тобой.—Она взяла его руку в свою. – Мне нужно быть рядом с тобой. Прошу тебя.

– 0'кей. Тогда пойди и присядь.

– Не здесь. – Она отвела взгляд от алтаря. – Здесь еще остались веревки. – Там, где они сорвали с нее одежду. – Я помогу тебе связать их. – Она подняла заблестевшие глаза, – Я хочу это сделать.

Связанные, без масок, они выглядели жалкими. Это все, что приходило в голову Клер, когда она опустилась на колени около Эрни, держа его руку и ожидая, когда возвратится Бад с отрядом полиции штата и каретой скорой помощи. Просто не верится, что Энни привела тебя сюда.

– Она вела себя потрясающе. Она получит большое удовольствие от поездки с Бадом на машине с включенной сиреной. – Он взглянул на Эрни. – Как он?

– Кажется, я остановила кровотечение. Ему понадобится помощь, но все будет хорошо. Я имею в виду, по-настоящему хорошо.

– Надеюсь, ты права. – Он наклонился, чтобы коснуться ее волос. Просто коснуться. – Клер, мне нужно проверить того, другого.

Она кивнула. – Это Атертон, – безжизненным тоном сказала она. – Это он все начал.

– Сегодня ночью все кончилось.

Он подошел к алтарю. Атертон лежал ничком. Не испытывая никакого чувства жалости, Кэм перевернул его. Рана на груди была смертельной, в этом не было сомнений. Но из отверстия в маске все еще доносилось свистящее дыхание. Когда Клер подошла, Кэм встал и постарался загородить ее от тела лежащего.

– Не надо меня оберегать, Кэм.

– Ты не так сильна, как тебе кажется. – Подняв ее руку, он дотронулся до перебинтованного запястья. – Они причинили тебе боль.

– Да. – Она подумала о том, что узнала теперь о том, как умер ее отец. – Они всем нам причинили боль. Больше этого не случится.

– Думаете, что все кончено? – Сквозь маску Козла Мендеса бесстыдно донесся этот вопрос – Вам ничего не удалось. Вы ничего не сможете прекратить. Если не вы, то ваши дети. Если не они, то их дети. Вы не добрались до самого главного. И никогда не доберетесь. – Со скрюченными, как когти, пальцами он попытался ухватиться за Клер, затем с резким смехом упал и скончался.

– Он был само зло, – прошептала Клер. – Не безумец, не больной человек, а просто воплощение зла. Я не знала, что такое возможно.

– Он не сможет нам навредить. – Он притянул ее к себе и крепко обнял.

– Нет, не сможет. – Вдали она услышала рев сирен. – Бад быстро обернулся.

Кэм слегка отстранил ее, чтобы взглянуть ей прямо в лицо. – Я так много должен сказать тебе. Столько всего накопилось. Если начать, то не знаю, смогу ли остановиться. Но давай подождем, пока не закончим со всем этим.

Она накрыла его руку своей. Костер, горевший позади них, затухал. – У нас масса времени.

Две недели спустя Мин Атертон, облаченная в черный траур, села в поезд, идущий на запад. Никто не пришел проводить ее, и она была этому рада. Они думали, что она покидает город тайком, полная стыда за своего мужа и ужаса от содеянного им.

Но она никогда не будет стыдиться своего Джеймса или ужасаться его делам.

Пробираясь в купе с одной единственной огромной сумкой, она смахнула слезы. Ее дорогой, дорогой Джеймс. Придет день, и она найдет способ отомстить за него.

Усевшись на широкое сиденье и пристроив сумку рядом, она сложила руки на своих полных коленях, собираясь бросить прощальный взгляд на Мэриленд.

Она не вернется. Когда-нибудь, она, возможно, пошлет сюда кого-нибудь, но сама не вернется.

Все же у нее вырвался вздох. Расставанье с домом было трудным делом. Правда, большую часть ее красивых вещей пришлют багажом, но это уже будет не то. Без Джеймса будет не то.

Он был ей отличной парой. Переполненный жаждой, упивающийся злом, столь страстно желавший изображать собой истинного властителя. Вынимая веер, чтобы слегка охладить свою разгоряченную плоть, она улыбнулась про себя. Ее глаза блестели. Она не имела ничего против того, чтобы внешне быть на вторых ролях после мужа. Она чувствовала огромное удовлетворение от того, что управляла всеми ими, при том, что никто из них, даже сам Джеймс, не понимал, кто был главным на самом деле.

Когда она вовлекла его, он был простым дилетантом. Полный заинтересованности и злобы, но без ясного понимания, как использовать этот интерес и злобу ради более важных целей.

А она знала. Женщине и следовало это знать. А мужчины, в конце концов, были всего лишь марионетками, ведомыми женщиной туда, куда она считала нужным, на поводке из секса, крови и обещания власти.

Жаль, что под конец он стал таким самонадеянным и неосторожным. Вздыхая, она стала быстрее обмахиваться веером. Должно быть, это она виновата, что не остановила его. Но до чего захватывающим было наблюдать за тем, как он вырвался из-под контроля, ставил на карту все ради еще большего. Почти таким же захватывающим, как и в ту ночь много лет назад, когда она ввела его в круг посвященных. Она, богиня Повелителя, и Джеймс, служитель ее.

Конечно, начало всему положила именно она. Это она заглядывала туда, за грань дозволенного, и обеими руками хваталась за то темное, что влекло и манило. Именно она приказала принести первое человеческое жертвоприношение. И наблюдала, да, наблюдала из-за деревьев, как брызжет кровь.

Именно она почувствовала власть этой крови и возжелала еще.

Повелитель так и не выполнил ее самого сокровенного желания – иметь детей – но Он наградил ее иным заменителем. Он открыл ей чувство алчности, самое восхитительное из всех смертных грехов.

«Будут другие города, – подумала она, услышав свисток поезда. – Другие мужчины. Другие жертвы. Другие плодовитые шлюхи. О, да, их всегда будет много».

Когда их женщины начнут исчезать, кто же заподозрит бедную вдову Атертон?

Возможно, на этот раз она выберет юношу. Потерянного, злого мальчишку вроде Эрни Баттса, так разочаровавшего ее. «Нет, – размышляла она не спеша, – она станет искать не нового Джеймса, а юношу. Такого, которого она могла бы выпестовать, направить и подготовить для преклонения перед ней и Князем Тьмы».

Когда поезд медленно отходил от станции, она просунула руку под корсаж и сжала пальцами пентаграмму.

– Повелитель, – еле слышно произнесла она. – Мы начнем сначала.

Примечания

1

Дорогуша (фр.)

2

Я в унынии (фр.)

3

Дорогая (фр.)

4

Именем Нашего Бога, величайшего Сатаны Люцифера! (лат.)

5

Сканк – скунс, американская вонючка.

6

Это невероятно (фр.).

7

Это невероятно (фр.).

Content

Нора Робертс
Обожествлённое зло

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ЧАСТЬ III

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

Примечания