Наталья Александровна Пушкина-Меренберг

Вера Петровна. Петербургский роман (Роман дочери Пушкина, написанный ею самой)

Предисловие

Во второй половине сороковых годов, еще до денежной реформы в Германии, мой отец граф Георг фон Меренберг получил из Аргентины пакет от своей тетки Ады де Элия, урожденной графини фон Меренберг, после ее кончины.

Вы можете себе представить ужасное разочарование при получении этого наследства. После Второй мировой войны, живя в одной квартире с соседями, мы надеялись получить от богатой тетки из Южной Америки что-то ценное — и вот тебе на! В пакете была рукопись — листы старой бумаги, исписанные готическим шрифтом. Читать это никому не пришло в голову. И это «наследство», такое незначительное, как мы тогда полагали, было закинуто в шкаф.

После смерти моего отца в 1965 году и после моего замужества этот пакет переехал со мной на новую квартиру. Но и там не обратил на себя внимание. Потом пакет переехал вместе с нами в наш собственный дом и снова оказался в шкафу.

В 1991 году я впервые приехала в Россию, в Петербург, и там стала изучать русский язык. И вот летом 2002 года случайно (а может, это была судьба?) я снова взяла этот пакет в руки, спокойно и внимательно рассмотрела. Я установила, что в пакете лежали набросок романа и его набело переписанная рукопись, выполненная мелкими готическими буквами. Между кусками немецкого текста попадались пассажи, написанные по-французски и по-русски латинскими буквами, так что было ясно — автор привык писать кириллицей.

В школе я училась писать и читать готический текст, и вот, вначале с большим трудом, я стала читать и диктовать этот роман. И чем больше я вчитывалась, тем больше узнавала в героине Вере автобиографические черты Натальи Александровны Пушкиной, после замужества графини фон Меренберг, моей прабабушки, в ее матери и хозяйке дома — Наталью Николаевну Пушкину и в хозяине дома — генерала Ланского, мужа вдовы Пушкина.

Генеалогия и история семьи:

Александр Сергеевич Пушкин, женатый на Наталье Николаевне Гончаровой, родился в 1799 г. и погиб вследствие злосчастной дуэли в 1837 году.

У них было четверо детей: Александр Александрович, Мария Александровна, Григорий Александрович и Наталья Александровна, которой к моменту трагической смерти отца исполнилось восемь месяцев и шесть дней.

Говорят, что поведением и характером она была похожа на отца. Юной девушкой она полюбила молодого графа Орлова (граф Островский в романе), но его родители не дали согласия на брак. Тогда против воли матери, из упрямства и отчаяния она вышла замуж за молодого Дубельта (Борис Беклешов в романе), позже ставшего генералом, сына шефа Тайной полиции, который при жизни Пушкина вел за ним строжайшее наблюдение (старший Беклешов в романе). Брак этот был несчастливым. Муж много пил, играл в карты и бил жену.

В хозяйке дома и матери можно узнать Наталью Николаевну, которая через семь с лишним лет после гибели А.С.Пушкина вышла замуж за Петра Петровича Ланского (Петр Модестович Громов в романе). П.П Ланской вскоре после женитьбы на Н.Н.Пушкиной был произведен в генералы. Он командовал лейб-гвардии конным полком в Стрельне, где находился дом, в котором жила семья. Там же находился и Свято-Сергиев монастырь, который существует и поныне (одна половина здания — монастырь, другая — школа милиции). Видимо, дом семьи был неподалеку от монастыря, так как в романе три молодые девушки отправляются туда пешком.

Замечание Владимира о том, что Веру с рождения знает царица, и поэтому, хотя она не представлена ко

двору, она может посетить бал в Петергофе, также соответствует фактам: после гибели Пушкина царь оплатил его долги из личных средств, позаботился об образовании детей (сыновей в Пажеском корпусе) и назначил вдове ежегодную пенсию.

Старшая сестра Мария (в романе Ольга) буквально голодала во время русской революции. Она послужила прообразом Анны Карениной в одноименном романе Толстого.

На коронационном балу Александра II Наталья Александровна познакомилась с принцем Николаем фон Нассау. Они танцевали друг с другом всю ночь — какой скандал! Она последовала за Николаем в Висбаден, ее трое детей от первого брака остались в России с ее матерью. Только после того как царь, как глава церкви, разрешил развод, Н.А.Пушкина морганатически вышла замуж за принца Нассау. Наталья и ее трое детей получили имена графа и графинь фон Меренберг, их герб сохранял цвета династии Нассау. Их сын Георг, граф фон Меренберг, — мой дедушка.

Как психиатр и психотерапевт я полагаю, что Наталья Александровна описала свою жизнь, переработав в романе мучительную историю своего первого брака.

Очевидно, влечение к перу она унаследовала от своего отца. А теперь читайте сами!

Графиня Клотильда фон Меренберг

Висбаден, сентябрь 2003 г.

ВЕРА ПЕТРОВНА. ПЕТЕРБУРГСКИЙ РОМАН

Иллюстрации

Героиня романа и его автор

Наталья Александровна Пушкина-Дубельт, конец 1850-х гг.,

с портрета И.К.Макарова

(в романе Вера Петровна Громова).

Наталья Николаевна, вдова Пушкина, 1842 г.,

с портрета В.И.Гау.

Пётр Петрович Ланской с портрета В.И.Гау

(в романе генерал Громов).

Наталья Николаевна Пушкина-Ланская, 1847 г.,

с портрета В.И.Гау (в романе г-жа Громова).

Мария Александровна Пушкина, середина 1850-х гг.,

с портрета И.К.Макарова

(в романе Ольга).

Наталья Александровна Пушкина,

младшая дочь поэта, конец 1851 г.,

рисунок Николая Ланского

(в романе Вера Петровна Громова).

Граф (князь с 1856года) Алексей Федорович Орлов, 1851 г.,

с картины Франсуа Крюгера

(в романе генерал Николай Михайлович Островский).

Граф (князь с 1856 года) Николай Алексеевич Орлов,

фото середины 60-х годов,

(в романе Владимир Островский).

Потерял глаз при осаде Силистрии в 1854 г.

Леонтий Васильевич Дубельт, 1827 г.,

с картины художника Доу

(в романе Иван Павлович Беклешов).

Михаил Леонтьевич Дубельт,

первый муж Н.А.Пушкиной,

(в романе Борис Иванович Беклешов).

Николай I и цесаревич Александр Николаевич

среди офицеров лейб-гвардии Конного полка.

Между ними командир полка Пётр Петрович Ланской,

художник Карл Пиратский, 1847 г.

Глава первая

Долгая петербургская зима пришла к концу. Льды и снега растаяли под гревшими все сильнее солнечными лучами. Все пробудилось к новой жизни. И эта метаморфоза произошла не постепенно, как в благословенных странах Средней Европы. На смену зимы неожиданно пришло лето. Природа изменилась на глазах со скоростью театральных декораций. Еще несколько дней назад она была мертва, а сегодня все окрасилось в свежие яркие краски.

И когда наступает этот благословенный момент пробуждения, жители столицы покидают стены, восемь месяцев защищавшие их от непогоды и сурового климата. Те, у кого есть средства, уходят из своих элегантных мест заточения, чтобы на вольной природе подышать свежим воздухом, набраться кислорода, которого так не хватало в их больших дворцах и роскошных гостиных.

Некоторые считают своим долгом в это прекрасное время года нанести визит близким, чтобы убедиться в их добром здравии. А те, у кого есть средства, предпочитают ехать за границу на воды, да не на один курорт, а, как принято у русских, сразу на несколько. Большинство жителей города, напротив, переезжают в окрестности Петербурга, в загородные дома, которые во множестве расположены вблизи летних царских резиденций. Дома эти разной величины, называемые дачами, возведены повсюду, причем во всех возможных и невозможных стилях. Чаще всего встречаются виллы в итальянском стиле, которые меньше всего подходят к суровому северному климату. В течение нескольких недель и месяцев, которые люди проводят за городом, они испытывают иллюзию, будто находятся в южной стране. Это приносит бедным северянам своего рода утешение, как бы возмещение за нескончаемую зиму.

Примерно в двадцати верстах от Петербурга на полпути к Петергофу, излюбленной летней резиденции царя Николая, в Стрельне, лет тридцать или сорок тому назад стояла одна из таких дач в итальянском стиле. От проезжей дороги ее отделял тенистый сад. В центре виллы — неизбежная обвитая зеленью веранда, с которой широкая лестница вела в сад. Между могучими деревьями мелькал простор моря, морская дорога в Кронштадт. В теплые летние вечера на веранде собиралась семья и ее многочисленные гости, друзья и знакомые.

Был полдень. Светило солнце. Его лучи, пронизывая зеленую крону, оставляли на земле яркие полосы. Между кустами замелькали юные фигуры, и через несколько минут из ворот сада вышли три молодые девушки, прелестная внешность которых сразу обратила бы на себя внимание.

— Ну, куда пойдем? — спросила Вера Петровна, самая юная из них. — Бесцельно бродить туда и сюда по дороге ужасно скучно.

— А я бы охотно прогулялась по шоссе, — сказала Любочка. — Дорога не пылит, как поздним летом. А солнцу я рада: мы так соскучились по нему.

— Ты надеешься встретить своего друга Бориса Ивановича Беклешова, — ответила Вера слегка раздраженным тоном. — А иначе откуда такая любовь к этому скучному шоссе.

— А я знаю, почему тебе гулять здесь не хочется, — ответила Любочка в том же тоне. — Ведь Владимир Николаевич все еще задерживается в городе.

— Почему вы не можете жить в мире и разговаривать, как друзья, не обижая друг друга? — пыталась успокоить их Ольга Петровна, третья девушка. — А я должна ждать, пока ваша дискуссия о Борисе и Владимире, наконец, закончится? Лучше уж мне было не выходить за ворота. Вот что, я предлагаю идти в монастырь.[1] Там сад сейчас весь в цвету.

— Да, да! Это отличная мысль, — сказала Вера, радостно хлопая в ладоши. — Там такие забавные монахи, толстые и добрые. И у них очень смешные лица, когда они разговаривают с дамами.

— Фу, Вера, как ты можешь говорить так о монахах! Ведь это же святые люди. Вообще лучше не говорить о том, чего не понимаешь.

Острое словцо готово было сорваться с языка Веры, и ей стоило усилий сдержаться и промолчать.

Предложение Ольги не встретило возражений, и неразлучная троица отправилась в монастырский сад.

Ольга и Вера были сестры. Первой было двадцать один, второй едва исполнилось шестнадцать. Любочка была средней, на год моложе Ольги. Обе сестры во всех отношениях так не походили друг на друга, что вряд ли посторонний мог принять их за сестер. Ольга, среднего роста, выглядела не как дитя холодного Севера, а как уроженка Андалузии: иссиня-черные волосы, бледное лицо, которое в редкие моменты волнения обретало знойный южный колорит. Он придавал ей большую привлекательность. Черные, глубоко посаженные глаза, правильные черты лица, небольшие белоснежные зубы завершали этот прелестный портрет. Ее характер казался вялым и апатичным. Она как бы не проявляла себя, не старалась выставить в выгодном свете природное обаяние. Поэтому, несмотря на свою красоту, Ольга не имела в свете большого успеха. И тем больше ее любили в семье, где ее доброта всех успокаивала и примиряла.

В полную противоположность сестре Вера была высокой и стройной и, несмотря на разницу в возрасте, выше Ольги почти на голову. Ее пышные волосы отливали матовым пепельно-серым оттенком, будто их присыпали пудрой. Над глазами, темными как у лани, — размах черных бровей, лицо имело милое плутовское выражение, и его кожа казалась еще белее от нежных пунцовых щек. Зубы были правильной формы, хоть и не такие мелкие, как у Ольги; красивый рот — больше, чем у сестры, имел слегка надменное выражение и, казалось, всегда был готов говорить или смеяться. От старшей сестры она отличалась не только наружностью, но и характером. Насколько Ольга была спокойной и большей частью молчаливой, настолько Вера — задорной, раскованной и полной жизни. Смелая наездница, она была решительной в ссоре и острой на язык, если дело касалось ее внешности или внезапная мысль приходила ей в голову. В свет она еще не выходила. Но среди многочисленных посетителей родительского дома у нее был большой круг друзей и поклонников, которых она умела занять. Она была всеобщая любимица и умела ладить со всеми. Вот только Любочка была исключением. Ее она не переносила, и это отношение к ней ни в малейшей степени не скрывала.

Любочка, или по батюшке Любовь Степановна, была симпатичной. Одного роста с Ольгой, хорошо сложена, рыжие волосы, отливающие золотым блеском. Ровные зубы и цвет лица, обычно встречающийся у рыжих девушек. И только вызывающе торчащий нос придавал ей нескромное выражение. У нее были светлосерые глаза, внимательно и холодно смотревшие из-под густых почти белых ресниц, и тонкие, резко очерченные губы. На балах, которые она посещала с Ольгой, несмотря ни на что, она имела успех. Она нравилась и умела быть любезной.

Сестер вырастил Громов. О прошлом их собственной семьи речи не заводилось. А об имени своего отца ни Ольге, ни Вере не приходило в голову говорить с Любочкой, которая воспитывалась с ними вместе. Хотя в семье к ней относились как к третьей сестре, Любочка чувствовала себя чужой. Она считала себя Золушкой, невинной жертвой судьбы. К сожалению, с годами это ложное чувство не ослабевало. Наоборот, усиливалось. Чувство благодарности за содеянное добро ей было незнакомо. Мастерица скрывать свои чувства, она похоронила их в себе самой, и никто не мог бы их обнаружить.

Понятно, что этот характер никак не гармонировал с характером Веры, прямым и открытым. В детстве их обоюдная антипатия проявлялась в размолвках, позднее — в словесных перепалках, еще более болезненных. Вера никогда не упускала возможности подшутить над Любочкой, а та часто воспринимала это как обиду и оскорбление. И только в редких случаях Любочка отвечала в том же тоне. Она копила в сердце против доброй Веры заряд ненависти и надеялась когда-нибудь с лихвой ей отплатить.

Сегодняшнюю прогулку Вера и Любочка, как обычно, начали со словесной пикировки. На этот раз предмет спора касался обеих девушек и был особенно чувствителен. И поэтому Любочка изменила своей обычной сдержанности и ответила на нападение Веры. И хоть стычка недолго продолжалась, она оставила неприятный привкус. И против обыкновения девушки шли молча. Ольга надеялась, что мир наступил надолго. Но Верин задорный характер не дал ей успокоиться.

Вскоре Вера обратилась к Ольге с вопросом:

— Как ты думаешь, Оленька, встретим ли мы, как назло, молодого Беклешова? Он мало симпатичен, и один его вид испортит мне настроение на целый день.

— Невелика потеря, — ответила Любочка с сарказмом, прежде чем Ольга успела слово вставить. — Вообще я не понимаю, что ты имеешь против бедного Бориса, который всегда так любезен с тобой. И потом твое замечание для меня вдвойне неприятно. Ты ведь знаешь, что я считаю Бориса Ивановича своим другом.

— То, что я сказала о Борисе, — только мое мнение. Ты с ним можешь не соглашаться, — ответила Вера. — Но хочу дать тебе хороший совет, Любочка. Выкинь ты Беклешова из головы, ведь он никогда на тебе не женится.

— А это почему? — спросила Любочка, накаляясь.

— А какой ему интерес жениться на никому неизвестной оставленной родителями девушке, которая не принесет ему ни карьеры, ни связей, — ответила Вера, глядя прямо Любочке в глаза. — А жениться по любви, да еще против воли отца, — он не из тех мужчин.

Ольга бросила на девушек неодобрительный взгляд. Столь обидные слова Любочка слышала впервые. От Вериных слов на ее лице выступили пятна, а тонкие губы мстительно сжались. И она ответила тихим дрожащим голосом:

— Тебе нет нужды давать мне советы, в которых я не нуждаюсь. К тому же я намного старше тебя. И с полным правом могу ответить тебе тем же и посоветовать меньше думать о Владимире Островском. Больше думай о своих уроках по чтению.

— К счастью, ты не моя гувернантка и мои уроки тебя не касаются, — упрямо ответила Вера. — Владимир Николаевич — мой друг, и я думаю о нем столько, сколько мне угодно.

— Это, конечно, твое дело, — отвечала Любочка, — но к свадьбе это не приведет. Все, что ты сказала о Борисе, можно сказать и о Владимире.

— Я не думаю о свадьбе так, как ты о ней думаешь, Любочка.

— А виноград-то зелен, — иронически засмеялась Любочка.

— Смеется тот, кто смеется последним, — ударом на удар ответила Вера.

— Ты можешь смеяться, — сказала Любочка, — но Владимир еще не скоро соберется на тебе жениться.

— А этого я совсем не понимаю.

— Уж не объяснился ли он тебе в любви? — недоверчиво спросила Любочка.

Вера промолчала. Любочка выдержала паузу и продолжала:

— Мне трудно поверить, что единственный сын могущественного графа Островского, любимец царя, отдаст тебе руку и сердце. Он может подыскать себе партию получше.

Словесная перепалка становилась все резче и угрожала принять рискованный оборот. Ольга, преодолев себя, наконец, вмешалась и, как старшая, своим авторитетом установила непрочный мир.

— Ну, хватит! Я сыта по горло вашими ссорами, — сказала она. — Больше ни слова о Борисе Ивановиче и Владимире Николаевиче. Ты, Вера, уже вышла из малолетнего возраста для подобных детских дразнилок. Время покажет, кто из вас прав. А теперь, ради Бога, давайте наслаждаться прекрасной природой и сменим тему разговора.

Между тем девушки подошли к воротам монастыря. Эти ворота, как и увещевания Ольги, дали их мыслям другое направление. Наступило перемирие, и остаток пути они провели за спокойной беседой. Монастырский сад в этот день им, видимо, очень понравился, так как прошло много времени, прежде чем они вернулись к воротам. Ольга посмотрела на часы.

— Уже поздно, — сказала она. — Мы можем опоздать к обеду, а маме мы не сказали, что пошли сюда, и она, конечно, беспокоится.

Обратно они шли быстрее. На последнем повороте дороги они увидели сад своей дачи, а на шоссе — высокую фигуру женщины. Она стояла неподвижно и, не сводя глаз, смотрела в их сторону.

— В самом деле, это мама, — засмеялась Вера. — Она испуганно ищет своих цыплят. Бежим ей навстречу!

И с разбега Вера упала в руки матери.

Мария Дмитриевна Громова хоть и была уже не первой молодости, но сохранила черты былой необыкновенной красоты. Добросердечная, умная, но немного слабохарактерная женщина, она с радостью жила жизнью детей, позволяя им себя тиранить.

Ее муж, Петр Модестович, один из многих царских генерал-адъютантов, занял этот пост по счастью и протекции. Человек добродушный, мухи не обидит, он ни в чем не отказывал ни жене, ни детям. Отдыхая от службы в кругу семьи, он проживал дни, похожие один на другой, куря табак из длинного чубука и выпуская

в воздух облака дыма. И этот образ жизни был пределом его желаний.

— Где вы пропадали, дети? — спросила госпожа Громова. — Я уже о вас беспокоилась.

— И напрасно, мама, — ответила Ольга. — Мы ходили в монастырский сад, и нам там очень понравилось.

— Я рада это слышать, но сейчас идемте быстрее переодеваться.

Дамы поднялись на веранду, направляясь во внутренние комнаты, но вдруг громкий стук копыт рысцой бежавшей лошади заставил их остановиться на лестнице. С чисто женским любопытством им хотелось разузнать, кто бы это мог быть. Вместо того чтобы проскакать вдоль дороги, всадник повернул коня к воротам дачи и въехал в сад. К удивлению дам, еще не узнавших его, он проскакал галопом через сад и у самой лестницы остановил вспененного коня. Красивый кавалерийский офицер соскочил с седла и, поклонившись, поцеловал руку хозяйке.

— Ах, Владимир Николаевич, — сказала госпожа Громова. — Какой приятный для нас сюрприз. Мы полагали, вы еще в городе. Что вас привело сегодня в Стрельню?

— Прекрасная погода и жаркое солнце убедили моих родителей не оставаться больше в пыльной столице, — ответил юный граф Островский. — Так как двор неожиданно быстро переселяется в Петергоф, то и мы переезжаем сегодня на дачу. И вот я снова здесь, на даче, чтобы передать вам привет.

Говоря это, граф Владимир по-братски поклонился юным дамам. Как старый друг, он многие годы ежедневно бывал в этом доме.

Две сестры приветствовали его, каждая по-своему, соответственно характеру и окрылявшим их чувствам. В то время как Ольга Петровна встретила юного друга спокойно и с достоинством, Вера одним прыжком соскочила с лестницы и сердечно пожала графу руку. Ее живое лицо светилось радостью.

— Вы как раз пришли вовремя, к обеду, Владимир Николаевич, — сказала хозяйка. — Я надеюсь, по меньшей мере, что вы не сразу нас покинете.

— С благодарностью принимаю приглашение. Я сказал родителям, что направляюсь к вам, чтобы они скоро меня не ждали.

Между тем прибежавший слуга отвел лошадь графа на конюшню, а дамы ушли в дом, чтобы переодеться к обеду.

В тот момент, когда Вера последней проходила в двери, она почувствовала, как кто-то тронул ее за платье. Удивленная, она остановилась и увидела, как ее друг незаметно пытается вложить в ее руку записку. Лишь секунду она колебалась, принять ли записку, переданную столь необычным путем. Любовь победила. Покраснев, она приняла письмо и с большой ловкостью спрятала его в складках платья. В отличие от Веры, граф соблюдал при этом полное хладнокровие.

Глава вторая

Со всех ног бросилась Вера в свою комнату, закрыла дверь и дрожащими руками вытащила письмо. Отгадала ли она заранее его содержание? Возможно, да, так как не торопилась сломать печать. Она смотрела на письмо, и глаза ее радовались неожиданному подарку. Со всех сторон Вера рассмотрела письмо, крутила его в руках, смотрела на просвет, тщетно пытаясь в него проникнуть. Потом поднесла к губам, быстро поцеловала и, прелестно улыбаясь, посмотрела на него, как будто хотела сказать: сейчас ты — мой, Владимир Николаевич!

Наконец, ждать стало невмоготу. Она судорожно вскрыла письмо. Волнуясь, узнала хорошо знакомый почерк. Затем начала читать:

«Моя горячо любимая Вера! Не сердитесь на меня за это обращение. Простите, что я вообще осмеливаюсь писать эти строчки, передать их в Ваши руки. Но мое сердце переполнено. Досель незнакомая мне сила любви, которую я к Вам испытываю, не дает мне более молчать. Да, Вера. Это — сладкая тайна, которую я долго хранил в себе, которую оберегал и прятал, как скупой прячет свое сокровище. Я не могу более хранить его в своей душе. Я должен шепнуть Вам, сказать Вашему сердцу, что я Вас люблю так, как никто еще не любил на свете. Понимаете ли Вы, что значат эти слова? В состоянии ли Вы проникнуть в их смысл? Человеческий язык выразить это не может, если только Ваше сердце не поймет. Потому что наш язык слишком холоден, слишком скуден, чтобы в звуке хоть в малой степени передать то, что переживает моя душа. Но я не боюсь быть непонятым Вами. Я знаю, мое небесное дитя, что Вы любите меня так же, как я люблю Вас, что нами движут, в нас живут одни мысли и чувства. Я уверен, что мы понимаем друг друга, что моя тайна принадлежит и Вам. Слишком часто и глубоко я заглядывал в Ваши прекрасные синие глаза, зеркало Вашей чистой души, в ее свет, чтобы не быть в этом убежден. Один, без Вас, я жить долее не могу. Лишь связанным с Вами навеки я чувствую себя в силах идти по жизни. Хотите ли Вы быть Моей? Доверить свое будущее счастье моей любви и защите? Скажите «да», Вера. Ответ «нет» я не перенесу. Он будет мне смертным приговором.

Более сегодня сказать я не могу, моя горячо любимая Вера. Моя судьба — в Ваших руках. В ожидании Вашего приговора, навсегда Вас искренне любящий и почитающий Владимир Островский».

Кончив читать, она бессильно опустила руки. В том, что произошло, не было сомнений. Ее глаза засияли, ее охватило небывалое блаженство. Дитя в ней умерло. Волшебное слово любви родило молодую женщину. Его соблазнительный звук нашел отзыв в ее сердце. И она сама удивилась этому неожиданному превращению и тому новому свету, в котором ей предстал Владимир. С раннего детства она знала юного Островского, они виделись почти ежедневно. Они выросли вместе, как брат и сестра. Он был ее помощником, ее доверенным другом. Рано развившись, Вера, подобно распустившейся почке, обещала превратиться в прекрасный цветок. Владимир не мог больше медлить с признанием. И Вера была счастлива, так как сейчас знала то, что раньше предчувствовала и на что надеялась.

Наконец, большой колокол предупредил всех о начале обеда. Без этого предупреждения Вера рисковала попасть в трудное положение, забыв все на свете, про время и про еду. С трудом вернувшись к действительности, она спрятала в платье письмо, предвестник своего счастья. Расстаться с ним она не решалась. После этого она поспешила в столовую.

Семья вместе с графом Островским уже собралась, но живая беседа еще не завязалась, и все заметили ее опоздание. Граф бросил на нее испытующий взгляд. Как все влюбленные, он боялся и не был в себе уверен. Но когда их взгляды встретились, он прочел в ее глазах ответ «да». И почувствовал себя на седьмом небе от счастья.

Обед шел своим чередом, ни быстрее, ни медленнее, чем обычно. К тому же Петр Модестович Громов был слишком педантичен, чтобы отступать от правил. Но влюбленным казалось, что обед никогда не кончится, что этой муке не будет конца. Им хотелось быть наедине, без свидетелей, и говорить о своей любви.

Любящее и заботливое материнское сердце Марии Дмитриевны почувствовало, что случилось что-то важное. Она, как и ее дети, знала Островского и нашла, что он, против своего обыкновения, выглядит озабоченным и рассеянным. Также и Вера была тиха и замкнута. Госпожа Громова украдкой бросала на них опасливые вопросительные взгляды. И все же терпеливо ждала разгадки, так как была уверена, что не пройдет и ночи, как дочь откроет ей тайну своего сердца.

После обеда все отправились в сад насладиться свежим воздухом и светлым вечером, какие лето дарит после бесконечных зимних ночей. К обществу присоединились знакомые из соседних дач, группами или парами гулявшие по саду. Среди присоединившихся оказался Борис Иванович Беклешов, служивший предметом разговора во время утренней прогулки юных дам. Черты его лица были не слишком правильны и красивы, но, высокий и стройный, он выглядел в мундире хорошо. Речь его была оживленной, замечания остры и комичны, и он умел занять большое общество любезным обращением и льстивым вниманием к отдельным дамам. Но от опытного наблюдателя не ускользало, что первое благоприятное впечатление, которое он, как правило, производил, потом ослабевало. Особенно неприятное впечатление производили его глаза, вызывавшие к нему антипатию. Его взгляд был изменчив и взволнован, иногда в нем было что-то подстерегающее, как у кошки. Он мог смотреть на дам дерзко, не скрывая желания, и те, невольно краснея, отворачивались.

Если он встречал в дискуссии несогласное с ним мнение, то мог в ярости вскочить. Впрочем, Борис Иванович редко обнаруживал свой характер. В свете за ним утвердилось мнение как о любезном и добродушном человеке. Госпожа Громова относилась к нему как к сыну, охотно его терпела и была ему даже рада. Его считали добропорядочным молодым человеком. Способности и возможная протекция обещали ему блестящую карьеру. Матери двух дочерей на выданье не гоже было пренебрегать им, и она обращалась с Борисом с внимательной предупредительностью.

Как и большинство мужчин, он питал особый интерес к юной Вере, которая все более вызывала его живую симпатию. Так как его чувства не встречали взаимности, он заключил, что сердце Веры не свободно. И это не только не отвратило его от мысли домогаться ее руки, но, наоборот, разожгло его желание. Его деспотичный вспыльчивый характер не переносил ни возражений, ни сопротивления. Когда он встречался с сопротивлением, первое, что он хотел сделать, — сломить его.

В этот вечер он, будучи в особенно хорошем настроении, был окружен дамами, которых беспрестанно веселил.

— А где же Вера Петровна? — спросил он ее старшую сестру. — Я ее видел только мельком, а потом она покинула наше общество.

— Почему вы все время интересуетесь моей сестрой, Борис Иванович? Это по меньшей мере прискорбно. Вместо того чтобы думать об отсутствующих, вы могли бы обратить внимание на присутствующих.

— Это я и делаю все время, Ольга Петровна, и изо всех сил занимаю вас. Но разве это преступление, спросить о вашей сестре?

— Это не преступление, и вы можете о ней спрашивать сколько вам угодно, но я нахожу ваше поведение негалантным.

Этим Ольга закончила разговор, а Беклешов вернулся к оставленным им дамам.

Вера и Владимир медленно бродили рука об руку по удаленным уголкам сада. Деревья и постепенно сгустившиеся сумерки скрывали их от любопытных взглядов. Они говорили о первой любви, вечной и всегда новой. Юные сердца переполняло счастье, которое каждому дается испытать один раз в жизни. Робко прижимаясь к любимому, Вера спросила:

— Сейчас я чувствую себя такой счастливой, что испытываю страх, когда думаю о будущем и спрашиваю себя, что скажут ваши родители, когда узнают о нашей любви, что они скажут о нашей помолвке? Ваш отец выглядит таким важным и ваша матушка так холодна и высокомерна, что я боюсь их. Конечно, они не захотят видеть меня своей невесткой.

— Будьте спокойны, моя милая Вера, и не думайте о плохом. Если бы Вы знали моих родителей, как я их знаю, вы бы не говорили так. Они — лучшие люди на земле, которые никогда мне ни в чем не отказывали.

— Не знаю почему, но ваши слова впервые в жизни меня не убеждают. Ваши родители, конечно, строят большие и честолюбивые планы насчет вашего будущего, и они согласятся женить своего единственного сына, по меньшей мере, только на княжеской дочери. Я не слишком знатна для них. Моя мать уже давно полюбила вас всем сердцем. Когда я сегодня вечером рассказала ей о вашем письме, она плакала от счастья, узнав, что мы объединим наши судьбы. Но с вашими родителями дело обстоит иначе. И от этого у меня тяжело на сердце.

— Вас преследуют воображаемые призраки, Вера. И то, чего вы боитесь, не случится. Мои родители никогда не говорили со мной о свадьбе, и их возможные планы на этот счет мне поэтому совсем неизвестны. Но я не сомневаюсь ни на мгновение, что если войду к матери и скажу ей, что обещал сердцем и что должен избрать Веру Петровну Громову женой, а иначе мне не жить, то получу ее благословение и, благодаря ей, согласие отца.

— Ах, вольно вам так говорить, мой любимый Владимир. Но чтобы положить конец мучительной неизвестности, обещайте мне поговорить с вашей матерью еще сегодня и дайте мне знать как можно быстрее об ее ответе.

— Я сделаю это обязательно. Я не могу более скрывать от отца и матери тайну, от которой зависит вся наша жизнь.

— Когда я вас снова увижу, Владимир, чтобы из ваших уст узнать решение моей судьбы?

— К сожалению, не скоро, так как завтра я возвращаюсь в полк, по меньшей мере на восемь дней. А в следующую неделю двор устраивает бал в Петергофе, и я должен присутствовать на нем. Но если Вы получите приглашение, и я на балу под звуки музыки прошепчу вам ответ моей матери?…

— Вы полагаете, Владимир? — ответила Вера, и при мысли о бале ее глаза радостно заблестели. — Вы знаете, что я не представлена ко двору, еще ни разу не была в свете и, конечно, не получу приглашение на этот праздник. Но как было бы хорошо попасть туда.

— Тогда предоставьте это мне. Но как отнесется к этому ваша мать?

— О, мама не скажет «нет», если я ее как следует попрошу и если царь даст свое согласие.

— Этого достаточно. Ведь этот бал — просто дачное увеселение и не приурочен к празднику. Поэтому никто не будет смотреть, представлены ли вы формально царице, которая знает вас с рождения. Так как Ольга и Любочка там будут, то я испытаю свой дипломатический талант и проведу вас с ними. А до той поры нам надо набраться терпения, моя дорогая Вера. Помните, что вы — всегда в моей душе.

Эта неожиданная возможность попасть на бал, первый в ее жизни, отогнала грустные мысли, охватившие Веру. При мысли о бале согласие родителей Владимира на их брак показалось не такой уж непреодолимой преградой, как ей думалось еще несколько минут назад. Живой и радостной Вере легче верилось в светлые стороны жизни.

В веселом настроении Вера и Владимир вернулись к обществу, которое постепенно собралось на террасе вокруг чайного стола. Петр Модестович сидел за столом в центре общества в расстегнутом сюртуке, как паша, с неизменным чубуком в руке и благоговейно наблюдал за синими клубами дыма, вылетавшими из трубки. Мария Дмитриевна, любезная и внимательная хозяйка, не покидала свое место за самоваром, всегда готовая предложить гостям чашку чая.

Лишь только Вера появилась в кругу света, отбрасываемого лампой, как Беклешов встал рядом с ней. Бросив на нее быстрый взгляд, он спросил:

— Вы нас надолго покинули, Вера Петровна. Могу я спросить, где вы были все это время?

— Вы, должно быть, чувствуете в себе способности к шпионской службе, Борис Иванович? — быстро последовал ответ в форме вопроса. — Но спрашивать вам нет нужды. Ваша проницательность подскажет вам ответ.

Слова юной дамы были тем более неприятны Бек-лешову, что его отец занимал высокий пост в секретной полиции. Сын в полной мере почувствовал яд направленной в него стрелы, но показал это лишь на мгновение. Оправившись, сказал со смехом:

— Я так страстно тоскую по вам, а слышу вместо благодарности одни неприятные слова.

— Если вы хотите избавиться от тоски, не обращайтесь за этим ко мне, я не смогу вам помочь, — ответила Вера с легкой усмешкой.

Она отошла от него и присоединилась к кругу своих подруг.

— Насмешкой хочешь отделаться от меня, — сказал Борис про себя вполголоса, и злая гримаса исказила его лицо. — Подожди, моя дорогая. Последнее слово между нами еще не сказано.

Разговор этот остался почти незамеченным, а вечер прошел приятно и весело, пока, наконец, Владимиру Островскому не вывели коня. Все провожали графа вниз по лестнице, а юные дамы, любившие графа, хотели взглянуть, как он прыгнет на коня и поскачет. Госпоже Громовой, также провожавшей его, он поцеловал на прощанье руку с какой-то необычной сердечностью. При этом он так заглянул ей в глаза, как будто хотел проникнуть ей в душу. Мария Дмитриевна ласково отвечала ему. Казалось, она заранее давала свое благословение. Бросив быстрый сердечный взгляд на любимую, он, как вихрь, промчался через ворота, и в тишине ночи еще долго слышался стук копыт.

Глава третья

Оживленная жизнь царила в Петергофе, роскошной летней резиденции, построенной Петром Великим. Придворное общество прибыло сюда частью из Петербурга, частью из соседних дач, в предвкушении танцев. Праздник устраивали в честь молодого великого князя.

Великолепные залы дворцов были ярко освещены многими тысячами свечей. По залам проходили очаровательные дамы, которыми славился тогда русский двор. Богатые туалеты и бесчисленные драгоценности соревновались с красотой самой природы. Молодые девушки под покровительством мам летали роем с бесчисленными лейтенантами и кавалерами в штатском. Распорядок вечера строго соблюдался, чтобы не допустить никаких изменений в последовательности танцев. Мужскую часть общества представляли в основном военные. Здесь были все мундиры Гвардии, чьи полки в Петербурге и его окрестностях прислали своих представителей. Толпились генералы, все в звездах и лентах всех цветов радуги. Некоторые из них сделали карьеру в царствование Александра I и приняли участие в великой войне начала века. Большинство же военных, не успев отряхнуть пыль, прибыли ко двору с маневренных полей из-под Красного Села. Прибыли ко двору, чьи мелкие интриги и интересы стали центром, вокруг которого вращалась их жизнь. Разговоры велись вполголоса. Атмосфера царского двора и мысль, что неосторожное слово может быть подслушано и передано наверх, наполняли всех страхом и трепетом. Масса тихих голосов в этих огромных залах сливалась в шум, напоминавший жужжание пчелиного улья.

Наконец, раздались три удара гофмаршальского жезла. И тут же слова замерли на устах и воцарилась такая мертвая тишина, что можно было услышать падение булавки. Появившиеся в сопровождении своей семьи царь и царица приветствовали собрание. Для близко стоявших знакомых у них всегда были наготове приветливое слово и добродушная шутка, стоящие же в отдалении довольствовались дружеским кивком. Было много оттенков царской милости. За нее в этой огромной плотной толпе велась тихая, тайная борьба. Все толклись и теснили друг друга, боролись за место в первых рядах, чтобы оказаться в возможной близости от всемогущего самодержца. От одного его взгляда, одного слова зависело счастье или несчастье человека, укрепление его в должности или отставка. Для всех жаждущих этого мгновения все остальные впечатления жизни отступали на задний план. Дружба умолкала, любовь к ближнему забывалась. Это была борьба за существование, война всех против всех в масках притворства, когда ни один жест не должен выдать истинных чувств. Как у римских гладиаторов, которые с улыбкой встречали смерть, воздавая хвалу тирану.

Представление высших сановников закончилось, и царь, проявляя нетерпение при виде неопытной молодежи, дал знак музыкантам играть. Первые звуки разделили общество по возрасту, и молодежь по праву заняла бальные залы. В этот момент в зал впорхнула и закружилась в танце прекрасная юная девушка со счастливой улыбкой на лице. Для двух влюбленных исчезли царь, двор, танцующие. Казалось, они плыли в море блаженства.

— Как мне отблагодарить вас, Владимир Николаевич, за приглашение? Какое божественное удовольствие танцевать с вами в большом зале под звуки пленительной музыки!

— Не стоит благодарности, моя обожаемая Вера. Я сделал это из эгоизма, чтобы самому испытать счастье увидеть вас снова. Я тоже наслаждаюсь, танцуя с вами. Мне кажется, что у нас выросли крылья и мы не касаемся земли. Я бы хотел кружиться без конца до потери рассудка.

Так шептались они, танцуя. Но незаметно наступил момент, когда им захотелось отдохнуть и набраться сил.

— Мама сказала, что сегодня вечером я не должна танцевать с вами больше одного раза, — сказала Вера. — И я нахожу, что это очень жестоко. А теперь скажите, пожалуйста, какого мнения ваша мать о нашем обручении. Ведь, возможно, нам не удастся скоро свободно поболтать.

— Мне трудно, лучше сказать, невозможно исполнить ваше желание, — отвечал Островский.

— Ее ответ настолько неблагоприятен?

— О нет, так сказать нельзя. Собственно, она ничего не ответила, когда я сказал ей, что собираюсь жениться.

— Как мне это понять? Неужели мать не удостоила вас ответом? Впрочем, как говорит поговорка, отсутствие ответа — это тоже ответ.

— Я не нахожу положение настолько плохим или даже трагическим. Вы только послушайте этот короткий разговор. Как я уже сказал, я разыскал мать в тот самый вечер, который провел у вас, положивший начало моему счастью. Хотя я вернулся домой очень поздно, в будуаре моей матери еще горел свет. Я знал, что она ложится в постель под утро. Но мое появление в столь поздний час удивило ее. Она удивилась еще больше, когда я, упав к ее ногам, с замиранием сердца рассказал ей о своей любви и попросил ее благословения. Она смотрела на меня изумленными глазами и ничего не ответила.

— Вот видите, — прервала его Вера. — Мое первое предчувствие было верным. Я еще тогда в саду вам сказала, что ваша мать не согласится.

— Не спешите с выводами, моя добрая Вера. Вы знаете, что в это я не верю. Но послушайте дальше. В первый момент молчание матери я воспринял мучительно… Приписал это неожиданности моего признания.

— И что же она сказала потом, когда соблаговолила говорить? — настоятельно спросила Вера у возлюбленного.

— Она считает, что дело не терпит спешки. Ведь вы так еще юны. В любом случае мы должны подождать со свадьбой еще год. Она считает, что нет необходимости в столь раннем обручении. Ведь из-за вашего юного возраста и не может быть другого претендента на вашу руку. Хотя эта причина, должен вам сказать, меньше всего меня успокаивает. Мужчины все больше интересуются вами. Я заметил, что Борис Иванович Беклешов ухаживает за вами.

— Вы очень ревнивы, Владимир Николаевич. И оказываете ему слишком большую честь. Он мне совершенно безразличен, а часто даже неприятен.

— Тем лучше, Вера Петровна, если это так. Но я люблю вас и ревную… должен признаться. И пусть вы равнодушны к Беклешову, но случается, что равнодушие переходит в свою противоположность.

Вера в ответ иронически засмеялась.

— То, что Борис Иванович строит вам куры, возможно, ничего не значит. Из-за этого моя мать и не считала бы опасным промедление с помолвкой. Она не сказала ни да, ни нет и повторила, что сейчас нет необходимости принимать решение. Ну, а что сказала Мария Дмитриевна? Я еще об этом ничего не знаю.

— Моя мать любит вас, как своего сына, вам это уже давно известно, Владимир. И она была очень счастлива, когда я сказала ей о вашем письме. Разумеется, я не дала ей его прочесть… Мне показалось это неприличным. К счастью, она этого и не требовала, и я лишь в нескольких словах передала ей содержание этих строк. О благословении моей матери мы можем не беспокоиться. Она боится только отрицательного отношения графа Островского.

— В этом вы обе ошибаетесь. Со стороны моей матери не будет трудностей. Она лишь откладывает свое «да». А в окончательном ответе я уверен.

— Можно ли мне еще сказать? — спросила Вера с глубоким вздохом. — Хоть вы и высмеиваете мои опасения, но сейчас они вернулись и стали сильнее вдвойне. Сейчас у меня нет никакого сомнения, что ваша мать не хочет видеть меня своей невесткой.

— Любите меня так, как я вас люблю, Вера Петровна, и никто на свете не сможет нас разлучить или лишить нас согласия моих родителей. Гоните черные мысли, отравляющие нашу радость, и идемте танцевать.

Вера не заставила себя приглашать дважды и закружилась в вихре танца, несмотря на черные мысли и страх перед будущим. Юность дается только один раз!

В то время как красивая молодая пара легко и блаженно неслась в танце, забыв о всех заботах и тревогах жизни, за ней внимательно наблюдали два пожилых господина в генеральском мундире.

— Послушайте, Беклешов, — сказал старший с орденом Андрея Первозванного на груди, — вы можете сделать мне большое одолжение, даже дружескую услугу, и я никогда ее не забуду. Стоить вам это ничего не будет. Зато доставит, по-видимому, большую радость.

И он вопросительно и дружески взглянул на собеседника. Собеседник, высокий худощавый мужчина с тонкими чертами умного лица и маленькими хитрыми глазками, столь острыми и проницательными, что видят сквозь стену, был польщен тем, что может сослужить службу могущественному графу Островскому, другу и фавориту царя. Про себя он уже рассчитывал пользу, которую может из этого извлечь. Ведь при дворе, как говорят, рука руку моет. Все требует своего вознаграждения, как за хорошее, так и за плохое.

— Вам стоит только приказать, Николай Михайлович, — ответил генерал Беклешов, — я к вашим услугам.

— Нет, нет, дорогой Иван Павлович, здесь о приказе и речи быть не может. Я не о государственных делах. Мы с вами многолетние друзья, — глубоким басом сказал Островский, понизил тон и добавил чистосердечно: — у меня нет от вас секретов, и вы знаете мои семейные дела. Речь здесь идет об одном деле, и вас, конечно, удивит моя просьба.

Беклешову после этого необычно длинного вступления захотелось узнать, что у графа на уме. Тем более что подобная витиеватость была для графа не характерна. Должно быть что-то важное, что побуждает влиятельного вельможу, да еще таким образом, сообщать ему о семейных обстоятельствах.

— Видите юную Веру Петровну Громову, танцующую с моим сыном? — продолжал граф Островский.

— Я смотрю на нее с большим удовольствием, — отвечал генерал. — Она — прелестное создание. Несмотря на свой юный возраст и первый выход в свет, кажется, что она рождена для него, а также для паркета этого дворца. Так велика уверенность и фация, с которой она танцует. Когда она танцевала с вашим сыном, я подумал: какая прелестная волшебная пара.

Граф сморщил лицо, дав понять, что он не разделяет это мнение.

— Я недавно слышал, что ваш старший сын Борис Иванович восхищен юной Верой Петровной и сильно за ней ухаживает. Не так ли?

— Насколько он прельщен этой девочкой-подростком, я на самом деле не знаю, — отвечал Беклешов, — но это точно, что мой сын часто посещает дом Громовых. Я даже вспоминаю, что он как-то говорил мне о своем увлечении младшей дочерью.

Но он все еще не понимал, к чему клонит граф, поэтому говорил сдержанно и с осторожностью, чтобы не ошибиться и не прогадать.

— Вам следует поощрять вашего сына в его увлечении юной девушкой, — заметил граф. — И, несмотря на ее юный возраст, как можно быстрее посвататься. Это была бы очень подходящая партия для обоих молодых людей.

С дружеской усмешкой он заглянул генералу в глаза, ожидая его ответа.

Старый Беклешов был продувная бестия и недаром поседел на высоком полицейском посту, чтобы тотчас понять, что граф Островский своим хорошим советом преследует какую-то другую цель. Не заботит же его в самом деле семейное будущее Веры и Бориса, до которых до сих пор ему и дела не было.

— И это как раз то поручение, выполнения которого вы от меня ждете, граф?

Он хотел понять до конца замысел графа и, чтобы соблюсти свою выгоду, побудить графа объясниться начистоту. И из этого извлечь наибольшую пользу. Граф ответил с некоторым смущением:

— Не скрою, Иван Павлович, это дело лежит камнем у меня на сердце.

— Для Бориса это отнюдь не неприятная необходимость. Если бы я был моложе на 30 лет, то охотно сам был бы на его месте. Но каким счастливым обстоятельствам обязан мой сын, что вы, Николай Михайлович, интересуетесь им в такой степени и хотите устроить счастье его жизни? Извините за этот нескромный вопрос, но вы так растрогали мое отцовское сердце…

И он тепло коснулся руки графа.

Островский почувствовал, что наступает решительный момент. Хитростью и лукавством он уже не мог достичь цели. Следовало в виде исключения сказать правду.

— Этим вопросом вы меня опередили, мой дорогой Беклешов, — отвечал граф. — У вас есть право узнать les dessous des cartes,[2] поскольку я прошу об услуге, — он выделил последнее слово, — которая очень важна для меня. И то, что я скажу вам, останется между нами…

— Вы же знаете, Николай Михайлович, умение держать язык за зубами — моя профессия.

— Только представьте себе, Иван Павлович, что мой сын Владимир смертельно влюбился в Веру Петровну, сделал ей предложение и несколько дней назад попросил мать дать благословение на этот брак. К счастью, со мной он еще не говорил, я бы едва сдержал свою ярость. В такие моменты это едва ли нужно, даже с моим сыном, спокойным и не обладающим сильным характером. Моя жена, напротив, не желая себя волновать, не сказала ни да, ни нет, не дала ему ответа. Но в ходе разговора Владимир сказал матери, что ваш сын тоже ухаживает за юной Громовой и он опасается соперника. Вот я и подумал, не переманит ли Борис Иванович девушку у моего сына? Это бы устроило обе стороны, так как мы этот брак Владимиру не разрешаем.

Только сейчас узнал Беклешов то, что хотел узнать. За время рассказа он взвесил все «за» и «против» сделанного ему предложения. Все сомнения были теперь устранены.

— Ваше желание для меня всегда приказ, Николай Михайлович, — отвечал генерал. — Я счастлив сослужить службу вам, самому могущественному после царя человеку России, и обязан это сделать. Сожалею только, что это выражение моей преданности не потребует ни жертвы, ни усилий. В этом деле наши намерения без сомнения совпадают, и я буду сверхсчастлив принять Веру Петровну в качестве невестки.

— Сердечное спасибо, мой дорогой Беклешов, — отвечал граф Островский. — Вы понимаете, что оказываете мне огромную услугу. Этого я никогда не забуду. При любых обстоятельствах рассчитывайте на мою благодарность. И сын ваш не останется без протекции. Для его карьеры вы сослужите хорошую службу.

Весьма довольный результатом разговора, граф уходя, шепнул генералу на ухо:

— Не забудьте, что причастные к этому делу, не должны знать о нашей договоренности.

Беклешов вместо ответа молча наклонил голову. Оставшись один, он некоторое время стоял, не сдвигаясь с места. Рассеянно смотрел на толпу, в беспорядке резвившуюся перед ним. Потом медленно пошел через залы, кланяясь налево и направо знакомым. К разговору ни с кем из них он не был расположен. Непроизвольно он повернул назад к танцевальному залу, желая взглянуть на прелестную девушку, назначенную ему в невестки. Вера выгодно отличалась от многих привлекательных и красивых девушек. Ее появление на празднике произвело настоящую сенсацию, и она чувствовала себя королевой среди окружавших ее поклонников.

Посмотрев по сторонам, генерал увидел Бориса, который, будучи страстным и усердным танцором, стоял, тем не менее, прислонившись к стене. Отец незаметно подошел к нему и хлопнул по плечу.

— Чем ты опечален, Борис, посреди музыки и танцев, окруженный красавицами? Уж не влюблен ли ты?

Молодой человек от неожиданности испугался, но, узнав отца, ответил:

— А если и так, тебя бы это очень удивило?

— Ни в малейшей мере. Это нормально для твоего возраста. Тебе пора думать о женитьбе, твои юные годы уже позади. Я надеюсь, твои чувства обращены к стоящему предмету?

Борис молчал, с сомнением и вопросительно глядя на отца. Перед ним он испытывал священный трепет и страх. Его, решительного и словоохотливого, как будто подменили.

— Позволь мне отгадать, — начал генерал, — о ком ты думаешь.

И, наклонясь к его уху, сказал тихо, но отчетливо:

— Вера Петровна!

Как ужаленный, Борис завертелся вокруг отца, который показался ему волшебником.

— Ну, и если ты угадал правильно, отец, что ты скажешь? Находишь ли, что предмет моих чувств достоин нас с тобой?

— На этот выбор я заранее даю свое согласие.

— Тогда я признаюсь тебе, что ты догадался правильно, что я несказанно влюблен в Веру Петровну и был бы самым счастливым человеком на земле, если бы женился на ней. Однако…

— Что значит однако?

— Боюсь, что я опоздал и что она уже любит другого.

— И как зовут этого счастливца?

— Владимир Островский!

— Ах, глупости! — живо заметил генерал. — Да знает ли вообще юное существо, что такое любовь? Может ли быть у нее избранник, кому она отдала сердце? Я не узнаю тебя, Борис. Как ты можешь сразу так оробеть и упасть духом раньше, чем попытаться найти свое счастье. Так ты ничего не добьешься в жизни, мой мальчик! Нельзя бросать игру, прежде чем бита последняя карта.

— Твои слова ободряют и вселяют надежду. Думаешь, я не безнадежен в этой любовной борьбе?

— Как раз напротив. Я убежден, ты победишь, если только захочешь. С каких это пор тебя пугают трудности? И почему ты думаешь, что тебе не удастся одолеть молодого Островского? Смелость города берет! Я тебя в этом деле не покину и помогу!

Глаза молодого человека оживились, и временное малодушие быстро уступило место энергии и жажде борьбы. Мысль о том, что Владимир Островский победит его, была непереносима. Отойдя от отца, он принял твердое решение.

Бал закончился поздним утром, когда солнце стояло уже высоко. Госпожа Громова радовалась успеху младшей дочки. Сам царь сказал ей по поводу Веры немало любезных комплиментов, и Вера была счастлива и переполнена радостью. Это не помешало ей, добравшись до дома, в глубокой и сладкой дремоте вспоминать о своих победах. Она думала о Владимире и своей любви, которые будут с ней вечно и неизменно! На этот раз она не предчувствовала беды, которая ждала ее у самого порога.

Глава четвертая

Борис Иванович, не теряя времени, стал добиваться руки Веры. Его поддерживал и им руководил опытный отец. Отец призывал его к мужественному и вместе с тем осторожному поведению. Он рассчитывал, что это со временем приведет к достижению цели.

Близкое соседство позволяло Борису как бы невзначай посещать дом Громовых почти ежедневно. Мария Дмитриевна с большой радостью отметила про себя старательность молодого человека, так как лелеяла тайную надежду на брак Беклешова со старшей дочерью. Чтобы укрепить свое положение в семье, он был наготове оказать услугу, и всегда кстати, госпоже Громовой. Он оказывал ей тысячу знаков внимания и смотрел на нее с симпатией и уважением. Генералом он также не пренебрегал. Он мог часами разговаривать с ним и терпеливо выслушивать истории из времен его молодости и скучные полковые анекдоты, которые уже знал наизусть. Как бы случайно, он подыгрывал ему в фанты, чем окончательно расположил к себе Петра Модестовича. Тот клялся, что Борис Иванович — приятнейший человек, который когда-либо ему встречался. И без его общества он не хотел жить ни дня.

Однако с Верой дела у Бориса обстояли хуже. Все его усилия сблизиться с ней, выразить ей свои чувства встречали с ее стороны полное равнодушие. С большим искусством она избегала оставаться в его обществе наедине. А если представлялась возможность сделать ему несколько мелких уколов, она редко упускала ее.

Но не было ни малейшего случая, когда бы Бекле-шов вспылил и потерял терпение. Часто он вот-вот готов был выйти из себя и совершить непродуманный поступок, и уже на горизонте сверкали молнии, предвестники грозы, но он умел себя сдержать.

По мере растущей интимности в отношениях с семейством Громовых Борис, сам того не ожидая, добился успеха, который в высшей степени поразил его, а именно — симпатии Любови Степановны, впрочем, давно питавшей к красивому офицеру пылкую любовь. От опытного глаза Бориса Ивановича не укрылись чувства, которые он пробудил в молодой девушке. А Любочка и не старалась их скрыть. Борис тотчас понял, как полезен ему такой союзник и какую важную службу могла бы сослужить ему Любочка при известных обстоятельствах. Пробуждая в ней надежду на ответное чувство, он старался воспламенить ее еще больше, чтобы сильнее привязать к себе.

Но об истинных отношениях Веры и Владимира, которые так мучили его, он доискивался тщетно.

Он так часто приходил в дом, но, к своей большой досаде, постоянно встречался там с Островским. Только это обстоятельство и давало ему право на беспокойство, но Владимир давно привык ежедневно бывать у Громовых. Да и близость Владимира с Верой не была удивительной и объяснялась тем, что они вместе выросли. Смотрит ли Вера на него как на друга, как на брата или ее связывают с ним сердечные отношения? Борис опасался последнего, о чем он уже сказал отцу на балу. Но наверняка он этого не знал. Вера и Владимир умели скрыть от чужих глаз истинный характер своих отношений. С большой осторожностью, чтобы не выдать себя, Борис много раз пытался выведать у своей новой подруги Любочки об отношениях Веры и Владимира. Он полагал, что женскому глазу легче проникнуть в эту тайну, если только она была. Но и этим способом он не добился цели. Вера в глазах Любочки, несмотря на участие в придворном балу, все еще была ребенком, и ее большая многолетняя дружба с Владимиром Николаевичем была хорошо известна и носила невинный характер. Она вообще не считалась с положением Веры в обществе и не понимала, в какой мере та могла быть предметом страсти или центром затеянной вокруг нее интриги. Борис считал преждевременным намекать об этом Любочке, и ему приходилось довольствоваться ее малозначительными сообщениями.

Долгое лето близилось к закату, а затеянному Борисом предприятию не видно было конца. Дни становились короче, и солнце светило все реже. Пикники и прогулки уступили место общению за чайным столом. С плохо скрываемым нетерпением видел Беклешов, что исчезает выгодное время для непринужденного дачного общения, с которым он главным образом связывал свои планы. Он часто бывал у Громовых, но также часто там был его тайный противник, который отвлекал на себя все внимание Веры: он умел окружить Веру непроницаемой атмосферой. Так долго не могло продолжаться. Борис хорошо осознал, что в присутствии юного графа он никак не добьется благосклонности Веры. Он пришел к выводу, что Островского следует удалить из этой опасной близости любой ценой. Быть может, тогда Вера изменит свои чувства или сентиментальное сердце Владимира в другом месте найдет предмет своей любви.

Эта мысль пришла несчастному влюбленному в один из вечеров, когда он, потеряв надежду, возвращался домой после обычного чаепития у Громовых. Речь шла о том, чтобы принять детальное решение. Это состояние неизвестности было для него невыносимо, даже смертельно. Момент прямого действия еще не наступил, это он хорошо понимал, — дело шло о непрямых путях продвижения и скрытном приближении к вражеской позиции. Долгая поездка дала Борису время все обдумать и созреть его планам, казавшимся ему тем более привлекательными, чем больше он их рассматривал со всех сторон. Приехав домой, он тотчас направился в кабинет отца, который, работая допоздна, проводил много часов ночью за своим письменным столом. Борис никогда не входил к нему так поздно. И поэтому генерал удивлен был появлению сына.

Их беседа затянулась надолго и была подчас очень оживленной и возбужденной. После ее окончания молодой человек с довольной миной отправился в спальню.

На следующее утро генерал запряг лошадь и поехал к старому графу Островскому, с кем имел беседу, прежде чем граф со своим ежедневным утренним рапортом являлся к царю. Когда Беклешов вернулся домой, он увидел сына стоящим у окна в ожидании его благополучного возвращения. Отец кивнул ему с довольной улыбкой. Ее особое значение Борис хорошо понял и принял как радостную весть.

После того ночного разговора между Беклешовыми прошло восемь дней. Борис по-прежнему посещал чаепития у Громовых. Как обычно, он сидел между Ольгой и Любочкой. Беседе с ними он придавал особый оттенок сердечности, незаметный для присутствующих. И только они чувствовали этот нюанс. Он кружил им голову, и их соблазняли самые смелые надежды.

К тому же обращало на себя внимание отсутствие Владимира Островского, и Вера часто украдкой бросала взгляды на дверь.

Наконец послышался звук быстрых колес, катившихся по гравию сада, и вскоре в комнату вошел Владимир.

— Почему вы так поздно, Владимир Николаевич? — спросила обеспокоенная госпожа Громова. — Мы уже давно ждем вас и потеряли надежду.

— Как вы понимаете, я задержался против воли, Мария Дмитриевна, — отвечал прибывший, — о своем опоздании я сожалею вдвойне, так как его причина для меня в высшей степени неприятна.

Вера, которая при его приходе подпрыгнула и ее щеки загорелись, при этих словах побледнела.

— Случилось несчастье? — спросила она быстро.

— Выходит так, — отвечал Владимир. — Многие видели бы в этом счастье, но для меня это несчастье, так как я должен вас всех покинуть.

— Пожалуйста, перестаньте говорить загадками, — сказала госпожа Громова, — и скажите, наконец, в чем дело.

— Я уже собирался вскочить в мою коляску, — рассказал Владимир, — чтобы ехать к вам, когда меня, к моему крайнему изумлению, позвал отец, который в это время редко бывает дома. В двух словах он сообщил мне, что царь в знак своей милости направляет меня на год в наше парижское посольство. «Ехать тебе через неделю. Ты должен быть курьером для важных дипломатических депеш». Теперь вы понимаете, почему я не очень весел.

Для Веры и ее матери все было более чем понятно. Для других дам недовольство Островского вызывало недоумение. Напротив, провести целый год в Париже, в этом, по представлению русских, земном раю… Они полагали, что ему можно только позавидовать.

Сообщение Владимира не оживило разговора. Предстоящему отъезду графа радовался только Борис. Забавные картины вставали перед его глазами, и он уже надеялся, что недалек от своей цели. Он не верил, что женское сердце выдержит долгую разлуку. При разлуке оно страдает, но в конце концов находит утешение.

Для юного сердца Веры это было первым тяжелым испытанием, которое казалось подтверждением ее мрачных предчувствий. Они устрашали ее больше, чем она это говорила своему возлюбленному. Она собрала все свои силы, чтобы ее печаль не была замечена другими, которые сочли бы ее беспричинной. Но, придя в свою комнату, где притворяться было не нужно, она облилась слезами, и слезы облегчили ее бедное сердце. Чтобы утешиться, она достала из потайного места письмо своего возлюбленного и углубилась в его чтение. Искренняя любовь, в каждой строчке обращавшаяся к ее сердцу, успокаивала ее. Не было сомнений в чувствах Владимира, и она с большей уверенностью смотрела вперед на предстоящую разлуку.

Немногие дни, подаренные графом сыну, пронеслись для влюбленных, как ветер, и, прежде чем они это осознали, наступил момент прощания.

Насколько возможно, Островский проводил все время у Громовых, совсем пренебрегая своими родителями. Последние не жаловались, так как жили в ожидании того, что долгое пребывание в Париже положит конец волокитству их сына, как они называли его сердечную привязанность.

Вечера за чаем у Громовых стали ужасно грустны. Хозяйка казалась взволнованной и огорченной, тяжесть тяготела над всеми. Ольга и Любочка находили всю эту печаль по поводу предстоящего отъезда Владимира неуместной. Они пытались с этим бороться и придать разговору веселый тон. Но это ответа не находило и оставалось незамеченным.

С потаенным страхом наблюдал Борис за происходящим. Ему казалось, что Владимир действительно более чем товарищ юности и друг дома. Поэтому Беклешов вдвойне радовался удавшейся интриге, которая освобождала его от соперника.

В день отъезда Островский зашел после полудня на час, так как наверняка знал, что в это время Вера одна в комнате для занятий. Она стала приютом их любви, после того как сырая осенняя погода прервала их свидания в саду и на природе. В этой комнате, предназначенной для научных занятий, они вновь и вновь поверяли друг другу свою любовь. Но сегодня в их любовном шепоте сливались печаль и отчаяние.

— Не смейтесь надо мной, Владимир Николаевич, — в конце сказала Вера, — когда я снова говорю о своих предчувствиях, но я невыразимо боюсь нашего расставания. Когда и как мы снова увидимся?

— У вас нет ни малейших оснований для опасений, — отвечал Владимир.

— Если бы только не Париж! Там вы меня быстро забудете и, в конце концов, полюбите другую, — сказала она, с упреком глядя на возлюбленного.

— Как можете вы говорить, что я вас забуду, любимая! Ваш образ — всегда передо мной и моя любовь, моя вечная, неизменная любовь — глубоко в моем сердце. Но скажите мне, Вера, а за вас я могу быть спокоен? Ваши чувства не изменятся? Вы не позволите другим ухаживать за вами? Эта мысль приводит меня в бешенство.

— О, Владимир, это — невозможно. Как может вас это пугать? — ответила Вера, бросившись ему на шею. — Вы — солнце, осветившее мою жизнь, все мои мысли — только о вас. Без вас нет для меня радости.

— А Беклешов… останется ли вам он безразличен? Он часто смотрит на вас совсем по-особенному. Это не дает мне покоя, не позволяет уехать спокойно. Ведь говорят, что те, кто отсутствует, всегда виноваты.

— Опять все та же ревность? Не говорите мне о нем, Владимир. Вам хорошо известно, что он мне совсем безразличен… — покончив с этой неприятной темой, она продолжала: — обещайте мне часто писать и, пожалуйста, очень длинные письма. В них вы расскажете мне, чем заполнен ваш день, чтобы душою и дальше жить вместе.

— Я все сделаю для вас, Вера, все, что вы пожелаете, все, что доставит вам радость. Буду и письма писать, хотя раньше этой привычки у меня не было. Говорить с вами, даже на бумаге, будет для меня счастливейшим событием дня.

Эти слова немного успокоили бедную Веру. Они еще о многом говорили, и время ушло незаметно, как это всегда бывает у влюбленных. Наконец пришел час разлуки.

— Сегодня я должна вас еще раз увидеть, Владимир, прежде чем вы меня оставите так надолго, — сказала Вера при прощании, — хоть на мгновение. Приезжайте этим вечером к нам по пути… Я последней хочу видеть ваши глаза. Быть может, это принесет мне счастье!

— Конечно, я не уеду, — отвечал юный граф, — не увидав вас еще раз хоть на мгновение. К чаю я не приду, нужно дома собраться в дорогу. Почтовые лошади заказаны к десяти часам. Я отъеду от дома родителей и проеду мимо вас, чтобы хоть на секунду попрощаться со всеми вами.

Между десятью и одиннадцатью к дому Громовых подъехала коляска. Это был Владимир. Скинув с себя меховое пальто (при поездке ночью без него было не обойтись), он вошел в комнату, где семья собралась в его ожидании. Присутствовал и Борис Иванович, так как с радостью хотел наблюдать отъезд своего столь опасного соперника.

— Присядьте на минутку, Владимир Николаевич, — сказала госпожа Громова, поздоровавшись с ним. — Вы, конечно, знаете русский обычай. Нельзя прощаться стоя, если хочешь вернуться.

— Нет нужды, Мария Дмитриевна, уверять вас в моем живейшем желании как можно быстрее снова прийти в ваш гостеприимный дом, — отвечал Островский.

Он заставил себя улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Сердце было полно печали. Через несколько минут он поднялся. Как сын, обнял Марию Дмитриевну и генерала. Молча поцеловал руку дамам. Говорить более не решался. Едва осмелился еще раз посмотреть на Веру и бросился из дома. Накинул пальто и вскочил в коляску. Все провожали его, стоя в дверях.

— Пошел! — крикнул он ямщику, послав рукой прощальный привет. — До свидания! — были последние слова, которые он прокричал. Лошади тронули и вскоре исчезли в сумраке ночи.

Завыл осенний ветер, холодный дождь, смешанный с градом, злобно застучал в окна. Старые деревья вокруг дома застонали и закряхтели, как будто почувствовали сердечную боль людей, которые совсем недавно беззаботно и радостно жили под своими зелеными крышами.

Как только утих последний звук удалявшейся коляски, Вера незаметно ушла к себе. И до поздней ночи ее матери слышались всхлипы и плач.

Глава пятая

Ранняя осень становилась все ненастнее и холоднее. Люди покидали дачи и переезжали либо в город, либо на юг, подальше от непогоды. Громовы также собирались переезжать с дачи на зимнюю квартиру. К тому же Мария Дмитриевна надеялась, что перемена обстановки развеет Верину печаль, которая усилилась после отъезда Владимира.

В конце сентября семья переехала в Петербург. Там их нашло первое письмо Владимира из Берлина. Ранее по пути нигде не было длинных остановок, и он не успел написать привет своей любимой. Для Веры был праздничный день. Она много раз перечитывала дорогие строки, пока не выучила их наизусть.

Она снова почувствовала себя связанной с любимым, и начавшийся обмен письмами, казалось, облегчил ей разлуку. Думая о своей любви и мечтая о скором возвращении любимого, когда она снова заключит его в свои объятия, Вера становилась настолько счастливой, что присущий ей веселый нрав, исчезнувший на время, вернулся, как по мановению волшебной палочки, и засветил всей семье, как солнечный луч.

Следующее письмо пришло из Брюсселя. В то время единственный поезд из Германии шел в Париж через Брюссель. В Брюсселе он должен был задержаться на несколько дней в местной миссии. И уже третье письмо сообщало, наконец, о его благополучном прибытии во французскую столицу.

И молодой человек, ранее ленившийся писать, стал ежедневно слать письма своей невесте. В том, что путешествующий сразу после разлуки с родиной особенно остро чувствует потребность в переписке, нет ничего особенного. Новые связи еще не возникли, и человек живет любовью к воспоминаниям. Но воспоминания отступают, когда собственная жизнь налаживается, когда новые дела и обязанности отнимают время. Через некоторое время Вера почувствовала начало этого периода, когда эпистолярная активность Владимира спала.

Когда Громовы переехали, в тот же день и Бекле-шов вернулся в город. Он по-прежнему посещал их чайные вечера, как еще недавно ежедневно в Стрель-не. Он считал важным, чтобы эта традиция сохранилась. Свое поведение по отношению к Вере он не изменил ни в малейшей степени. Вера снова принимала в разговоре живейшее участие, так как из-за отсутствия Владимира времени у нее хватало. Общество Бориса Ивановича казалось ей не таким уж неприятным или безразличным. Острые словечки, которые она ему отпускала при первой возможности, почти прекратились, и она чаще вступала с остроумным молодым человеком в долгие беседы. В конце концов он был полковым товарищем Владимира, и тот его очень ценил, за исключением тех редких моментов, когда ревновал ее к Борису Ивановичу. И потом этим летом он был непосвященным свидетелем их счастья, и сейчас его присутствие напоминало об этом прекрасном, но быстро пролетевшем времени.

Недели пролетали одна за другой, похожие одна на другую. Каждый вечер Мария Дмитриевна собирала у себя всех детей и ближайших знакомых, так как ее здоровье в это время года не позволяло ей участвовать в ночной светской жизни большого города. Поэтому и Вера должна была оставаться дома. Говорили часто об Островском, и так как его переписка с Верой не была секретом, то от нее узнавали о его здоровье.

Время ежедневных писем миновало. Теперь Владимир ограничивался еженедельными письмами. Этот переход произошел так постепенно и юный граф так много рассказывал о своей работе в посольской канцелярии, от которой он, впрочем, не мог уклониться, что Вера примирилась с этим и не сердилась. Но если случалось, что и неделя проходила без письма, а это случалось часто, она сильно сердилась и даже могла об

Островском неласково отозваться. Для Беклешова это была небесная музыка. Он надеялся на скорое и заслуженное вознаграждение за свое терпеливое ожидание, которое он заслужил, несмотря на свой неистовый, неугомонный характер.

Наступал новый год, и он решил, что в новом году он женится на избраннице своего сердца. Был он действительно влюблен в юную девушку или, по меньшей мере, серьезно это вообразил? Во всяком случае он был очень непостоянен в своих симпатиях и чувствах, чтобы посвятить их надолго одному предмету. Верность в любви была несвойственна его легкомысленному характеру. От преходящих чувств оставалось немного. Его больше возбуждало оказываемое ему сопротивление. Всякое сопротивление его желанию было для него непереносимо. И первой его мыслью было его преодолеть. Равнодушие Веры ранило его тщеславие. Его унижало сознание, что Владимир, чьи духовные силы он не слишком высоко ценил, может помешать достижению его целей. Его отец не упускал ни одной возможности подогреть эти чувства, так как связывал женитьбу на Вере Громовой с большими выгодами для сына.

В Новый год у Громовых собрался большой круг знакомых. Сначала гадали, бросая в воду расплавленные воск и свинец, чтобы по форме фигурок предсказать свое будущее. Потом в гостиной пили шампанское, разогревая веселое новогоднее настроение. Вера как раз получила письмо от Владимира и приняла искреннее участие в общем веселье. Она мечтала об исполнении в новом году ее желаний!

Наконец, часы пробили полночь, наступил Новый год. Все обнимались, целовались и желали счастья друг другу. Когда Беклешов подошел к госпоже Громовой, чтобы поцеловать ей руку и пожелать счастья, он прошептал ей:

— Могу я просить вас об одолжении: четверть часа поговорить с вами наедине? Мне необходимо обсудить с вами, Мария Дмитриевна, нечто важное, от чего зависит счастье моей будущей жизни.

— Приходите к нам, когда мы вернемся с заутрени, тогда мы сможем спокойно поговорить. Позже я ни на секунду не останусь одна, — отвечала госпожа Громова.

При этих словах сердце ее возликовало, так как она предположила, что речь идет о предложении Ольге, свадьбы которой она ждала с нетерпением еще до известия о помолвке Веры и графа Островского.

На следующий день Беклешов был в гостиной госпожи Громовой и, как ему было назначено, ко времени, когда она с дочерьми и Любочкой вернулась домой из церкви. Петр Модестович в это время представлялся в Зимнем дворце с поздравлениями.

Поздоровавшись с Борисом, госпожа Громова сказала девушкам:

— Отправляйтесь в свои комнаты, дети, и оставьте нас одних. Мне нужно поговорить с Борисом Ивановичем. Через полчаса приходите вниз к завтраку. Вы ведь позавтракаете с нами, Борис Иванович?

— К сожалению, не смогу, так как должен сегодня у многих быть с визитами.

Уходя, девушки сгорали от любопытства узнать, о чем будет разговор.

Если Вера не проявляла ни малейшего интереса, то Ольга и Любочка, напротив, очень покраснели, увидев Беклешова. Они полагали, что его приход в необычное время должен иметь особый повод, и каждая охотно думала, что это из-за нее.

Едва юные дамы вышли из гостиной, госпожа Громова села у камина и, указав на стоящее перед ней кресло, сказала:

— Садитесь, пожалуйста, Борис Иванович, и скажите, чем могу быть вам полезна.

— От вас зависит счастье моей жизни, Мария Дмитриевна. Одного вашего слова достаточно, чтобы сделать меня счастливейшим или несчастнейшим из людей.

— Как я должна вас понять, дорогой друг? — спросила госпожа Громова, у которой не было ни малейшего сомнения о цели этого визита. — Объяснитесь яснее. Вы знаете, что я с радостью сделаю для вас все, что в моих силах.

Борис от природы не был ни робким, ни застенчивым. Но сейчас, когда предстояло объявить о своем сватовстве, у него настолько захватило дух, что он сказал едва слышно:

— Я пришел, чтобы просить у вас руки Веры Петровны.

— Вы хотите сказать, Ольги Петровны?

— Простите, Мария Дмитриевна. Я еще не совсем потерял голову и отдаю себе отчет в том, что говорю. Я прошу руки Веры Петровны, вашей младшей дочери.

То, что любящая мать услышала, было горьким разочарованием. Рушились все ее планы. Тем не менее в последний момент она сделала отчаянную попытку, несмотря ни на что, сохранить Беклешова как будущего зятя.

— Вера еще почти ребенок, — сказала она. — Не подошла бы вам лучше Ольга?

— В глазах своей матери Вера — еще ребенок, — отвечал с достоинством Борис. — Но в моих глазах она прекраснейшая девушка, которую я когда-либо видел, и без нее я жить не могу. Вы поймите, Мария Дмитриевна, когда сердце так неумолимо стремится к цели, как у меня, невозможно свои чувства перенести с одной сестры на другую. Я жду вашего решения!

После этих решительных слов госпожа Громова убедилась, что ей не остается ничего, кроме того, чтобы сказать всю правду. Если Борис поймет твердо, что на Веру он не может рассчитывать, быть может, со временем он примет другое решение.

— Борис Иванович, — сказала она с известной торжественностью. — Я считаю вас своим старым добрым другом и поэтому в этот серьезный момент должна сказать вам всю правду. Вера не может выйти за вас, так как ее рука принадлежит другому. Моя дочь обручена с Владимиром Николаевичем.

Борис ожидал любого другого ответа, кроме этого. Эта новость превзошла его худшие опасения. К ней он не был подготовлен.

Не в состоянии произнести ни слова, он растерянно уставился на госпожу Громову. Злая улыбка искривила его губы. И он рассмеялся грубым и деланным смехом.

— Итак, Владимир Николаевич успел меня опередить!.. Откуда взялось у него столько хитрости и притворства?… Но я хочу вам кое-что сказать, Мария Дмитриевна, — и при этом его черные колючие глаза посмотрели на нее нагло и решительно. — Вера Петровна никогда не будет женой Владимира. Или я, или никто!

Госпожу Громову при этой угрозе охватил страх. Но потребовалось одно мгновение, чтобы Борис преодолел свою ярость. Как будто мрачное облако сползло с его лица, и он, как обычно, спокойно и вежливо сказал:

— Простите мои необдуманные слова, я не знаю, что говорю… Удар был слишком сильным и неожиданным. Забудьте, пожалуйста, что я сказал в аффекте… Ваше известие никак на мои чувства не повлияет. Я буду любить Веру Петровну и надеяться, пока бьется мое сердце. Ведь этому вы не можете помешать?

Он поднялся и взял фуражку.

— Вы разрешите мне, Мария Дмитриевна, как и ранее, бывать у вас в доме?

— Чем чаще вы будете приходить, тем мне будет приятнее. Между нами все остается по-прежнему.

— Благодарю вас от всего сердца. Было бы ужасной несправедливостью судьбы лишать меня одним ударом надежды моего сердца и второго родительского дома. И я обещаю вам, что у вас не будет повода сожалеть о своем разрешении, — добавил он, многозначительно взглянув на нее.

Эта последняя фраза была хитро рассчитана на заботливое материнское сердце, чтобы в матери обрести покровителя.

— Apropos, Борис Иванович, — сказала госпожа Громова ему вслед, когда он собирался уходить, — то, что я сказала вам об Островском и Вере, останется между нами, не так ли? Я полагаюсь на вашу скромность.

— На этот счет вы в любом случае можете быть спокойны и уверены, сударыня. Я умею страдать в одиночестве. К тому же я ценю ваше доверие так высоко, что не осмелюсь когда-нибудь им злоупотребить.

Глава шестая

Было уже поздно, когда Борис освободился. Все в нем так клокотало, что ему стоило большого труда довести свою роль до конца. Чтобы не взорваться подобно паровому котлу при высоком давлении, нужно было, оставив притворство, на время отвести душу. От мысли, что он побежден и, сверх того, побежден Владимиром, он кипел от бешенства.

В свете еще не знали эту сторону его характера. Он скрывал ее тщательно и большим усилием воли. Только немногие подозревали, какая буря бушует в этом человеке и как он может быть близок к безумию, если только прорвутся плотины, которые сдерживают неистовый приступ его ярости.

Выйдя на улицу, он отослал сани домой. Как можно было в том состоянии, в котором он находился, отдавать новогодние визиты и часами вести банальные разговоры! Только движение, сильное напряжение всего тела могло бы привести его в равновесие. Лучше всего было бы вскочить на необъезженную лошадь и поохотиться в бесконечной снежной пустыне, чтобы под ледяным ветром погасить сжигавшее его пламя. Но так как лошади у него не было, пошел он пешком, сам не зная куда. Прочь от обжитых улиц, от знакомых людей, которые могли бы с ним заговорить. Он часами бродил как сумасшедший по удаленным местам города, и бедные люди, встречавшиеся ему, с удивлением и тайной робостью глядели на него, не понимая, что этот элегантный офицер делает в их нищем квартале.

Наконец устав, он поплелся домой. Ему нужны были покой и Василий.

Василий был его камердинером и доверенным лицом. Как и его родители, он был крепостным. В то время слуг выбирали из своих же крестьян, находившихся в полной зависимости от господ. Его отец имел в поместье, где раньше жили Беклешовы, неплохое хозяйство, и, владея мельницей, которой он исправно управлял, постепенно нажил приличное состояние. Генерал выбрал его старостой. Дела его шли хорошо, и господа были им довольны. Так что, несмотря на хорошие средства, он и не думал о выкупе из крепостных себя и своей семьи. Позднее он горько сожалел о своей неосмотрительности.

Василий был его старший сын, хороший и способный парень, рано показавший усердие в учебе. В родной деревне не было образованных людей, способных оценить любознательность мальчика. От старого попа, у которого отец Василия попросил совета, толку не было. Сказал он общеизвестное. Дескать, рубль беречь надо, а сына учить, сколько возможно. Кто знает, что из него в будущем получится?

Василий отправился в губернский город, где поп устроил его у знакомой семьи. Начальную школу он необычно быстро закончил и поступил в частное учебно-воспитательное заведение, так как ему как крепостному доступ в гимназию был закрыт. Учился он неутомимо, особенно усердно осваивал иностранные языки.

До пятнадцати лет все шло хорошо, но потом случилось несчастье, похоронившее его надежды.

У отца после двух неурожаев сгорела мельница. Но несчастье редко приходит в одиночку. За большие проценты отец доверил свой добытый тяжелым трудом капитал купцу, который обманным путем объявил себя банкротом. Отец потерял весь капитал и стал чуть ли не нищим. О том, чтобы оставить еще на год Василия в городе и в школе, теперь не могло быть и речи. И не только потому, что нечем было за него платить. Отец нуждался в его руках для работы в поле, а потом и в строительстве мельницы.

С тяжелым сердцем Василий вернулся назад в отчий дом. Два года он прожил в деревне, пока в поместье не приехал генерал, чтобы проверить хозяйство и провести там часть лета.

И вот тогда он увидел Василия в первый раз и услышал о его необычном для молодого крестьянина образовании. Так как Беклешов как раз подыскивал для своего семилетнего сына Бориса молодого слугу, то он остановил свой выбор на Василии, чье приятное и смышленое лицо ему очень понравилось. Отец Василия хотел бы оставить сына при себе, но противиться господской воле не мог. Правда, его утешала мысль, что в городе Василию выпадет счастья больше, чем в деревне, где сын снова с трудом привыкал к тяжелой работе на земле. За потерю столь нужного работника в хозяйстве генерал дал старику отступного. И семнадцатилетний молодой человек поступил в услужение малолетнему Борису Ивановичу.

Новой службой Василий был не очень доволен, так как убедился в неосуществимости своих высоких планов на будущее, о которых мечтал. С присущим русским, как и вообще восточным людям, менталитетом он примирился со своей участью.

Зная, что он крепостной, он не видел ни малейшей возможности приобрести необходимые средства для своего освобождения. Он признал в юном Борисе своего барина и будущего повелителя, от которого зависят его радости и горести, привязался к нему всем сердцем и посвятил всего себя ухаживанию за ним и верному служению.

Русские люди из низших сословий обладают добродушным и общительным характером. Нет ничего удивительного, что Василий постепенно так привязался к мальчику, что интересы Бориса и его благополучие стали ему дороже, чем его собственные. Каждое слово, каждое приказание барина стали для него Евангелием. Не было жертвы, которую он с радостью не принес бы Борису Ивановичу. Даже крутой, трудно переносимый характер барина не влиял на его чувства.

Борис ценил немыслимую преданность и способности Василия, который со временем стал его правой рукой. Он даже сделал его своим секретарем, оценив его школьное образование и ловкое владение пером.

Борису пришла в голову удачная идея еще лучше использовать таланты своего слуги.

— Василий, — сказал он ему однажды, — ты так хорошо владеешь пером, что тебе нетрудно будет подделать мой почерк. Тогда ты сможешь писать за меня письма и другие бумаги, которые мне смертельно надоели.

— Слушаюсь, ваше благородие, — только и сказал Василий и немедленно приступил к заданию.

Он выполнил его с таким талантом, что через короткое время подделку от оригинала было не отличить.

Обнаруженный Василием талант был опасен, но его преданность и добросовестность не вызывали подозрения, что он воспользуется им с дурной целью. Борис был сверхсчастлив, что отныне его корреспонденцией займется Василий.

Такие доверительные отношения сложились между слугой и его барином, когда Борис в достопамятный для него день нового года добрался до дома, до смерти уставший. Пароксизм отчаяния, который до предела напряг его нервы, прошел. Без сил он опустился в кресло. Он страдал и оплакивал свой жалкий жребий. В своем несчастье он винил и Бога и людей, которые были к нему так несправедливы, только не себя самого. Василий ухаживал за ним и утешал, как ребенка. С огромным терпением слушал он этот «плач Иеремии» и смиренно сносил приступы отчаяния, когда едва затихавшие страсти, вспыхивали с новой силой. Обнаружить свое состояние при слуге Борис не стеснялся.

Медленно и постепенно выходил Беклешов из этого ужасного кризиса, который овладел им с такой силой. Когда он окончательно пришел в себя и наконец обрел внутреннее равновесие, он надолго задумался и наконец сказал слуге:

— Послушай, Василий, отец дома? Я хотел бы поговорить с ним.

— Его превосходительство уехали с час тому назад, но я сейчас узнаю, не вернулись ли.

Через несколько минут он сообщил, что генерал еще не вернулся, но его карету за ним послали. Он вернется к часу ночи.

— Старика никогда нет, когда он нужен, — сказал Борис с явным неудовольствием. — Подай шинель, — приказал он Василию. — Поеду в клуб. Не ждать же мне его здесь одному до часу ночи… Умираю от нетерпения. Приедет отец, скажи ему, что я должен ввиду крайних обстоятельств сегодня же поговорить с ним.

С глубоким вздохом верный раб надел на него меховую шинель. Он знал, чем это грозит, когда он отправляется в клуб, да еще в таком возбужденном состоянии.

Его опасения были небезосновательны. Когда Борис в позднее время вернулся, обнаружилось, что он проиграл не одну тысячу рублей. Это обстоятельство не улучшило его настроения. Вообще игра была его опасной страстью и обрела чрезмерную власть над ним.

— Его превосходительство ожидают вас, Борис Иванович, — сообщил Василий, как только он вошел. — Иван Павлович уже несколько раз вас спрашивали.

Из-за игры Борис забыл об этой встрече, как и о других событиях дня, так как поглощен был проигрышем, в котором должен был признаться отцу. Короткое время стоял он в нерешительности, раздумывая о чем-то, потом быстро направился к кабинету генерала. Без стука открыл дверь.

Глава седьмая

— Я неоднократно просил тебя, Борис, не врываться в мою комнату, — дружески и спокойно сказал генерал. — Тише едешь — дальше будешь. Ты хотел говорить со мной?

Эти слова отрезвляюще подействовали на молодого человека и мгновенно усмирили его страсти. Спокойные и взвешенные доводы, которые генерал хладнокровно приводил во всех случаях жизни, имели большое влияние на его сына, как раз лишенного этого качества.

Борис молча стоял посреди комнаты. Наконец, взяв себя в руки, сказал тихим голосом:

— Ах, отец! У меня был сегодня несчастливый день. Я проиграл пять тысяч рублей, а сегодня утром потерял свою невесту! К чему мне жить, если я лишен всех радостей жизни. Лучше пулю в лоб!

Действие этих слов он рассчитал неплохо. Потерю денег он хотел смягчить или даже совсем изгладить неудачей с планом женитьбы. Он понимал, что проигрышу отец придаст куда меньшее значение, чем он сам. И он надеялся, что большое несчастье заслонит собой малое.

— О пяти тысячах рублей ты на этот раз можешь не беспокоиться, — отвечал генерал, — завтра я заплачу за тебя, хотя ты хорошо знаешь, как ненавижу я твою страсть к картам. Когда-нибудь она доведет тебя до нищеты. Сейчас меня больше интересует то, что ты сказал о планах женитьбы.

— Это я могу объяснить в двух словах, отец. Так как дальнейшая неопределенность моей судьбы стала невыносима, я заключил, что настал момент внести ясность. Сегодня утром я просил у Марии Дмитриевны Громовой руки Веры Петровны… И как ты думаешь, что я услышал в ответ?

— Для полноты отчаяния ты получил поворот от ворот.

— Да, но почему мне отказали?

Генерал помолчал. Он не думал, что госпожа Громова назвала действительную причину своего «нет».

— Потому что Вера Петровна обручена с Владимиром Островским! — сказал Борис, сам отвечая на свой вопрос.

К крайнему удивлению Бориса, его сообщение не произвело на отца того впечатления, на которое он рассчитывал.

— И это все, Борис? — только и сказал генерал.

С легкой усмешкой (громкого смеха от него еще никто не слыхал) он смотрел некоторое время на ошеломленного сына и наслаждался его удивлением. И тогда добавил:

— Если ничего другого нет, то не трать слов зря. Я знаю об этом уже давно.

— Но откуда, отец? И зачем ты так долго позволил мне надеяться, стремиться к недостижимой цели? — спросил Борис повышенным тоном, снова накаляясь и превратно принимая поведение отца за бессердечность.

— Не волнуйся, мой друг, не распаляйся напрасно, — спокойно и хладнокровно ответил отец. — Во-первых, мне кажется, ты забыл, что я знаю все, что здесь происходит, особенно то, что люди скрывают.

При этом он бросил многозначительный взгляд на сына, которому совсем не нравилось его всеведение.

— Итак, я знал факт этой помолвки. Во-вторых, должен тебе сказать, что ты действительно много моложе, чем я думал. Иначе бы ты не выпалил, не подумав, свой вопрос. Я никогда не позволю тебе стремиться к недостижимой цели. Это было бы потерей времени в этой и без того короткой жизни. И в этом деле я придерживаюсь таких же правил.

— Но эта пара все-таки обручена! — прервал его Борис.

— Разве ты не понимаешь, что я говорил о «так называемом» обручении?

— Да, я понимаю… что ты хочешь этим сказать, отец?

— Сначала сядь, мой мальчик. Ты стоишь посреди комнаты, я нахожу это неудобным. А сейчас послушай, что я скажу.

Борис сел в кресло рядом с отцом и зажег сигарету.

— Вера Петровна и Владимир Островский могут любить друг друга и иметь намерение пожениться, — начал генерал свое поучение. — Они могут легко давать друг другу обещания. Но я не называю это обручением. По моему мнению, в этой стране для настоящего обручения, как и для свадьбы, необходимо согласие родителей с обеих сторон. Я не сомневаюсь ни на мгновение, что госпожа Громова с радостью дала согласие. А вот кто не даст согласие ни на обручение, ни тем более на свадьбу, так это граф и графиня Островские.

— Правда, отец? Ты в этом уверен?

— Так же уверен, как в том, что вижу тебя.

— Тогда ты снял тяжелый камень с моего сердца, и я снова могу надеяться.

— Ты никогда не должен терять надежду, Борис. Я часто повторял это важное жизненное правило, но, кажется, напрасно. Ну, как ты предполагаешь использовать мое сообщение?

— Это большой вопрос, который я себе сейчас задаю. Что ты посоветуешь мне?

— Прежде всего действовать без излишнего напора, как сегодня, — ответил генерал. — Начал ты очень хорошо. Но излишняя спешка может все дело испортить. Вот что надо делать. Ты должен стремиться к тому, чтобы заронить в Вере подозрение к ее возлюбленному, сомнение в его верности и преданности. Я полагаю, что достичь этого во время его пребывания в Париже не невозможно. Если тебе это удастся, считай, что главную трудность ты преодолел. Потом нужно умело и постепенно это недоверие усилить, и размолвка между влюбленными будет неизбежной. Это было бы лучше всего. Как только это случится, ты сможешь умело воспользоваться этой размолвкой, разрыв между Beрой и Владимиром станет неизбежным… Но пойми меня правильно: разрыв должен произойти между самими влюбленными. Не раньше, чем наступит момент, когда Вера почувствует себя несчастной и покинутой, не раньше этого говорю я, можно начинать со сватовством.

Генерал остановился. С миной высокомерного светского человека глядя на восхищенного Бориса, он любовался произведенным им впечатлением. Потом продолжил:

— Более сказать я не могу, Борис. Детали, оценка конкретных обстоятельств и выбор подходящих моментов, необходимых для дела, — это уж ты выработаешь сам. Ты сам кузнец своего счастья.

— Твоя идея просто замечательна, — отвечал Борис. — Когда я пойму, как ее осуществить, нас ждет победа. Теперь надо обдумать план военных действий… Спокойной ночи, папочка. Спасибо за добрый совет!

Он еще много часов лежал в постели, размышляя о том, как найти дорогу в темном лабиринте. Нельзя было довериться случаю и сделать неправильный шаг. Были все шансы на успех, если только следовать его расчетам. Его голова работала безостановочно. Разговаривая сам с собой, он говорил вполголоса отрывочными фразами:

— Отец прав… Вызвать недоверие… Прервать всякую связь между ними… Но как?… Один я не смогу…

Вдруг он радостно вскочил.

— Да! Я знаю план! Влюбленная в меня Любочка мне поможет… Она — мой союзник…

Утро дало о себе знать шумом в доме и на улице. Борис вдруг заснул. Но это был не освежающий сон. Он видел дикие сцены. Образы его чрезмерно раздраженной фантазии летали вокруг него. Это были фантастические образы Веры, Любочки и других знакомых. Вдруг он увидел, как открылась дверь и поток писем, гонимый невидимой силой, закружил по комнате. Напрасно он пытался закрыть дверь. Напрасно искал защиты от все нарастающей массы писем. Все выше и выше росла гора бумаги. Работая руками и ногами, он много раз пытался вылезти из этой кучи… Все было напрасно. Вот уже эта масса покрыла его целиком, все тяжелее и тяжелее сдавливала ему грудь… Он едва мог дышать. С каждой секундой росла опасность… Он боялся, что бумага похоронит его живого. Тогда его охватило отчаяние. Собрав последние силы, он соскочил с кровати с пронзительным криком о помощи.

Открыв глаза, он увидел Василия, стоявшего перед ним.

— Вы беспокойно спали, Борис Иванович, и даже позвали на помощь, — сказал он своему барину. — Не желаете ли чего?

— Нет, слава Богу, ничего. То, что меня испугало, был только сон, ужасный сон. Мне казалось, что я умираю. Быть может, это было предостережение свыше?… — добавил он тихо.

Глава восьмая

В следующий вечер нетерпение Беклешова привело его к Громовым ранее, чем обычно. Ему не терпелось начать плести сеть, в которую он рассчитывал поймать ценную добычу. Долго ждать он не умел, это было противно его натуре. Он должен был действовать, пока ясно видел фарватер.

Ему пришлось звонить дважды, пока открыли дверь. Не задерживаясь, он начал подниматься по хорошо знакомой лестнице.

— Борис Иванович, — крикнул ему швейцар, — что вам угодно?

— Глупый вопрос, — ответил Беклешов раздраженным тоном.

— Мария Дмитриевна с молодыми дамами уехали в театр и еще не вернулись, — сообщил швейцар.

Борис топнул от злости ногой. Но, когда он собрался спуститься, швейцар сказал с хитрой ухмылкой:

— В гостиной одна Любовь Степановна. Я слышал, они несколько минут назад на фортепьяно играли.

Дважды Борис не заставил повторять эту новость. Он поспешил наверх. Старый слуга усмехнулся ему в спину.

Борис подумал, что этот счастливый случай — сам знак судьбы, так как уже много месяцев он не мог наедине поговорить с барышней. Сейчас это было очень важно, так как в его плане ей отводилась главная роль. Оставались считаные минуты побыть с ней наедине. Нужно было ими воспользоваться, чтобы успеть сделать как можно больше.

Он бесшумно открыл дверь гостиной. Но Любочка услышала шорох. Она быстро повернулась к нему. При виде любимого человека лицо ее осветилось. Покраснев, она пошла ему навстречу и подала руку.

— Почему вы дома одна, Любочка? — спросил он доверительно и тепло пожал ей руку.

Согласно русскому этикету, он должен был бы обращаться к ней «Любовь Степановна». Она покраснела еще больше, но не от смущения, а от радости, поняв, что это знак расположения.

— Я весь день чувствовала себя неважно, — отвечала она, — и решила спокойно остаться дома до чая и не ехать со всеми в театр. Мы определенно надеялись вас сегодня видеть, Борис Иванович.

Она не могла отказать себе в том, чтобы сделать ему этот тонкий намек, так как кто знает, когда еще придется с ним говорить наедине.

— Я вдвойне счастлив, — отвечал Борис, — что пришел раньше обычного. Добрый гений подал мне эту мысль. Целую вечность я мечтал поболтать с вами наедине, моя дорогая Любочка…

Сказав это, он нежно взглянул на нее.

Любочке стало не по себе. Она почувствовала себя беспомощной от соблазняющей близости возлюбленного. Ею овладело любовное опьянение и затемнило ее сознание. Но сердце ликовало от блаженства, и она готова была слушать каждое его слово. Его речь звучала в ее ушах как ангельский голос. В первый раз она поверила во взаимность их чувств. Однако, сохраняя самообладание, она спросила с мнимой непринужденностью:

— Борис Иванович, что же это за тайна, которую вы мне можете сообщить только наедине? Если бы вы не были давним другом дома, я бы испугалась ваших слов и убежала.

— Не говорит ли вам внутренний голос о том, что я хочу сказать?

Он пододвинул свой стул ближе к ней, взял ее за руку, и его глаза пламенно зажглись.

Тут и наступил момент, о котором она говорила. Тут бы ей испугаться и убежать. Но она этого не сделала… Борис вовсе не испугал ее. Она осталась тихо сидеть и позволила ему, не сопротивляясь, взять ее руку. Но открыть ему свое сердце она не решалась и молчала.

— Вы молчите, — продолжал Борис, сделав паузу. — Ваше молчание красноречивее слов… Это говорит мне, что вы понимаете меня, моя дорогая Любочка.

Большие часы на камине пробили половину одиннадцатого.

— О, Боже! — воскликнул Борис. — Уже так поздно, а я еще ничего не сказал вам, что лежит у меня на сердце, что составляет мое счастье и одновременно несчастье. Мария Дмитриевна может в любой момент вернуться… Можем ли мы где-нибудь встретиться подальше от чужих глаз и поверить друг другу наши мысли и чувства?

— Как охотно я бы это сделала, но здесь в доме невозможно, а одна я выйти не могу. Вы можете мне писать.

— А как мне передать вам мои письма? — спросил Борис.

— Нет ничего легче. Вы знаете мою горничную, не так ли, Борис Иванович? Ей я доверяю как самой себе. Каждое утро в шесть часов она идет к заутрене в соседнюю церковь. Там вы можете подсунуть ей письмо или получить записку от меня.

— Ваша идея отлична, — отвечал Борис, — и я ею, конечно, воспользуюсь… Но написанное слово так холодно… оно не может целиком выразить чувства, переполняющие сердце… Нет, лицом к лицу, рука об руку, я прошепчу вам мои слова.

— Но как это сделать, Борис Иванович? Летом мы могли бы встретиться в саду… Сейчас, зимой и в городе, это невозможно. Боюсь, что ничего не получится, а как жаль!

На мгновение Борис, казалось, погрузился в глубокое раздумье, будто бы размышляя о том, как им встретиться. Потом хлопнул себя по лбу и радостно воскликнул:

— Я знаю! Я знаю! Как мы не подумали об этом раньше?

Любочка взглянула на него вопросительно и с любопытством.

— Завтра в опере большой маскарадный бал. Там можем мы встретиться и наедине поговорить, и никто не заметит.

Он остановился, чтобы увидеть произведенное впечатление. На этот раз Любочка испугалась не на шутку. Этот план ей казался чересчур смелым и совершенно невыполнимым.

— Что вы, Борис Иванович! — воскликнула она с ужасом. — Я, да еще одна с вами на маскарадном балу! Нет, это невозможно!

— В действительности все не так трудно, как кажется, — возразил Борис. — Вам совершенно нечего бояться, хотя вам испуг к лицу, — добавил он, нежно глядя на нее. — Ни один человек не узнает вас на балу, так хорошо я вас замаскирую. Да никому и в голову не придет вас там встретить.

— Но совсем одна… Подумайте сами… Мне так страшно!

— Меня ведь вы не боитесь, Любочка? — при этом лицо его приняло такое добродушное, вызывающее доверие выражение, что Любочка преодолела свой страх и нашла его даже смешным.

— Если вам недостаточно моей защиты, возьмите с собой Дуняшу. Ведь вы ей доверяете.

У него наготове было все: и увертки, и добрый совет. Любочка медлила с ответом. Наконец сказала:

— Хорошо, я поеду с вами и Дуняшей на бал, хоть и не представляю, — добавила с хитрым видом маленькая притворщица, — как я выйду из дома? Где я найду до завтра «домино»?

— Ничего нет легче этого, — ответил готовый ко всем возражениям Борис. — Вашей Дуняше, которая мне кажется проворной девушкой, нетрудно раздобыть ключ от задней двери. В полночь, когда весь дом спит, выходите со своей горничной. Наденьте темное, желательно черное платье, тихо спуститесь по задней лестнице и через двор проскользните на улицу. У следующего угла, в десяти шагах, я со своей коляской буду ждать вас. Как только сядете в коляску, можете ничего не бояться, вы надежно спрятаны. Я захвачу два «домино», которые вы с Дуняшей наденете в коляске. Через час или два тем же путем я доставлю вас назад. Мы замечательно повеселимся! Ну, что скажете о нашем плане, мой ангел?

Любочке очень хотелось поехать с Борисом на маскарадный бал, которого она никогда не видела и который обещал необыкновенное развлечение. Попытка — не пытка. Но сейчас, поставленная перед альтернативой сказать да или нет, она побоялась сделать что-то запретное, поступить против совести. И все лучшее в ней на этот раз одержало победу.

— Нет, Борис Иванович, — сказала она дрожащим голосом. — Я не должна и не могу ехать с вами на маскарадный бал, даже с Дуняшей. То, что вы мне предложили, — неправильно. Мария Дмитриевна никогда мне этого не простит!

В этот момент они услышали, как открылись ворота и коляска с глухим шумом проехала во двор. Это были дамы, возвращавшиеся из театра. Для свидания в гостиной осталось несколько минут. Внутри Бориса все закипело от ярости. Говорить больше не было времени. И тогда он предпринял отчаянную попытку вырвать у нее обещание поехать на маскарадный бал. Нужно было смело сделать все возможное, и Борис, отважный игрок, не был человеком, который пугается и отступает перед таким делом.

Когда коляска въехала во двор дома, Любочка и Борис поднялись, чтобы встретить приехавших. Не долго думая, Борис принял решение.

Он обнял Любочку и крепко к себе прижал. Она испуганно взглянула на него, но тотчас опустила глаза. Его пылающий взгляд проник ей в самое сердце. Его горячее дыхание обжигало ей лицо. Она чуть не потеряла сознание… Сейчас у нее не было ни сил, ни воли сопротивляться.

— Любочка, — шептал он ей на ухо, — я люблю тебя, как никто тебя не полюбит. Я не могу больше это скрывать и должен открыть тебе свое сердце. Ты должна знать правду. Даже если твоя любовь не так сильна, как моя, обещай мне поехать завтра на маскарадный бал.

Признание в любви сбило ее с толку, обольстило и ослепило ее. Могла ли она отказать ему в этот момент?

Только бы ее не узнали на маскараде! Она готова была обещать ему еще больше, все, что бы он ни попросил.

Тем не менее она медлила с ответом. Она страстно отдавалась восторгу этого объятия и боялась прервать это волшебство.

Дрожа от внутреннего возбуждения и с усилием сдерживая нетерпение, Борис требовал ответа.

Наконец, слегка раздвинув губы, она шепнула едва слышно:

— Я поеду!

— И этому можно верить?

— Порукой моя любовь!

Они замолкли, потому что услышали оживленные голоса, приближавшиеся к комнате. Несмотря на бурную сцену, Борис сохранил присутствие духа. Он быстро усадил Любочку на стул у клавира, спиной к входящим, и прошептал:

— Возьми себя в руки, Любочка, чтобы нас не застали врасплох. Играй любую вещь.

Насколько своевременен был этот совет, Любочка и сама понимала. Она собралась с силами, и ее пальцы заскользили по клавишам. Борис остался стоять рядом.

Дверь отворилась, и в гостиную вошла Мария Дмитриевна с обеими дочерями.

— Здесь tete-a-tete, мама. Мы мешаем, — сказала Вера. — Как жаль, что театр так быстро закончился.

Но самообладание вернулось к Любочке не раньше, чем был услышан ироничный голос Веры. Младшая дочь осуждающе взглянула на мать.

— Добро пожаловать, Борис Иванович, — обратилась к Борису госпожа Громова. — Я сожалею, что мы заставили вас ждать. Надеюсь, Любочка свой долг исполнила, и вы хорошо провели время.

— А где вы были вчера вечером? — спросила Ольга, не давая ему ответить. — Вас нам очень не хватало.

— К моему большому сожалению, вчера я не смог прийти, в последний момент отец дал мне поручение, которое я должен был тотчас исполнить. Чтобы извиниться, я пришел сегодня пораньше, но, к сожалению, не нашел вас, только Любовь Степановну, которая сыграла мне прелестные вещи.

Вскоре подали чай, и Любочка, наконец, оставила фортепьяно, у которого сидела как привязанная, и общество стало выглядеть как обычно.

Непринужденная веселость и любезность Беклешо-ва очень радовали госпожу Громову. Она боялась, что отказ, который она дала ему накануне, подействует на него так угнетающе, что он прервет общение с семьей. Общество засиделось за чаем допоздна.

Глава девятая

В полночь на следующий день закрытая коляска медленно проехала мимо дома Громовых и остановилась неподалеку, у следующего угла улицы. Никто из коляски не вышел и, казалось, ее не ждал.

Улица была пустынна и плохо освещена. В этот час на улице не было никого, кто мог бы увидеть эту одинокую коляску. И сам дежурный полицейский спал в своей теплой будке. Ночь была очень холодной, и сильная метель кружила в воздухе крупные хлопья снега. Кучер и лошади стояли, закутанные плотным снежным одеялом.

Когда пробило четверть первого, окно коляски приоткрылось и два черных колючих глаза вперились в темноту ночи. Через несколько секунд бесполезного ожидания окно снова закрылось, и досадное восклицание сидевшего внутри коляски засвидетельствовало его нетерпение. Наконец, после того как окно еще дважды открывалось, сидевший внутри неожиданно открыл дверь и спрыгнул на землю. Он заметил две темные фигуры, которые осторожно вышли из дома и, пугливо озираясь, оглядывали улицу.

— Сюда, Любочка… Это я, Борис! Уже поздно, я думал, ты уже не придешь, — тихо сказал хозяин коляски.

Два плотно закутанных существа молча вошли в коляску. Разбудили кучера, который из-за метели и холода уснул на козлах, и коляска покатилась.

— Слава Богу, мы в безопасности, — сказала, едва отдышавшись, Любочка, а это была она со своей Ду-няшей, пустившаяся в рискованное предприятие. — Я смертельно боялась и думала, что ни за что не выберусь из дома.

Она дрожала как осиновый лист, пока Борис помог ей и горничной надеть домино и маски.

Дуняшу эта ночная поездка ни в малейшей степени не смутила. Ей было не впервые участвовать в рискованных приключениях. Она спокойно сказала своей госпоже:

— Вам нечего бояться, барышня. В доме все спят. Тихо, как на кладбище. Никто не видел и не слышал, как мы сели в коляску.

Приключение казалось ей делом обычным и совершенно естественным. А Любочка освоилась не так быстро. Ей потребовалось присутствие Бориса и его живое общение, чтобы заглушить угрызения совести.

Петербургские балы в Опере подражали парижским. Северная столица полагала, что во многом она должна следовать примеру города на Сене. Если в Париже внешний глянец и помпезность обеспечивались мощью денег, то императорский театр не испытывал никаких трудностей в этом отношении и даже превосходил тогдашнюю парижскую Оперу по богатству декораций и оформления. Нельзя не заметить, однако, французский esprit,[3] живость парижан, падких до развлечений, которые умели предать какую-то особенную пышность этим ночным праздникам. В нем принимали участие с одинаковым удовольствием и настоящим галльским весельем все слои населения, от самых высоких до самых низких. Праздник уравнивал всех. Это была республика свободного духа, в которой царили только юмор и смех.

В Петербурге было намного тише и манернее, и в оперных балах могли принимать участие только высшие слои общества. Однако и здесь не исключалось некоторое присутствие театрального мира и Demie monde,[4] видных представителей которого Париж шлет щедрым жителям Севера. Несмотря на это, в Петербурге сохранялся степенный и приличный тон, и знатные дамы, любившие маскарад ради маленьких интриг, не стеснялись там появляться. Полиция строго следила за порядком и слишком большие вольности пресекала в зародыше.

Сам царь со своими взрослыми сыновьями не пропускал оперных балов, с относительной свободой общался с масками и находил в этом развлечение. В свете поговаривали, что он не такой уж безупречный супруг, каким хочет казаться, и что многие из красивых верноподданных дам не были к нему жестоки. Они находили, что маскарадный бал очень удобен для завязывания новых связей.

Когда Беклешов со своими двумя «домино» вышел из кареты, а кучеру было приказано ждать в определенном месте, к Борису приблизился человек в маске и что-то сказал ему на ухо.

— Дуняша, — обратился Беклешов к горничной, — здесь мой друг, который готов тебе служить. Я советую тебе принять его предложение, ты хорошо проведешь с ним время.

Два раза повторять это горничной не пришлось. Она тут же повисла на руке неизвестного и исчезла с ним в толпе.

— Кто этот незнакомец, с которым ты отослал Дуняшу? — спросила беспокойно Любочка. — Она будет болтать без толку с ним, а если тот предложит ей еще и выпить, то она выдаст нашу тайну.

— Не беспокойся, дорогая. Это — Василий, мой слуга, мой раб. Ему Дуняша может сказать, что захочет, он не выдаст. Он молчалив как могила.

Сказав это, Борис стал пробираться через толпу масок.

Время между двенадцатью и часом ночи было лучшим временем праздника, когда бал привлекал наибольшее число посетителей. Городские театры и частные клубы закрывались, и элегантные молодые люди приходили на бал после выполнения своих общественных обязанностей. Борис предусмотрительно выбрал этот час, когда он рассчитывал быть менее заметным.

Убранство зала в высшей степени поражало своим великолепием. Море света слепило глаза. Экзотические деревья и цветы из царской зимней оранжереи создавали атмосферу тропического сада. Журчащие фонтаны распространяли свежесть и прохладу, а небольшие рощицы, расположившиеся в затемненных укромных местах, соблазнительно манили к доверительному диалогу. Сцена соединялась с театральным залом, отчего пространство зала казалось огромным, и Любочка, которая с Громовыми часто посещала Оперу, не ориентировалась в новой обстановке.

Музыка двух военных оркестров, многие тысячи человеческих голосов, шум водопадов и необычное зрелище мелькающих вокруг людей в масках привели Любочку в такое замешательство, что она от страха судорожно прижалась к руке своего спутника.

Бориса тотчас окружило много знакомых, возбужденных любопытством к его даме в маске. Они чуяли здесь что-то особенное, некую интригу, возможно, великосветскую, которая здесь ждала своего продолжения. Неудивительно поэтому, что его закидали вопросами в надежде получить ответ и открыть тайну его дамы в маске. Сама Любочка боялась выдать себя голосом. Ей было душно в этой толпе масок, и она благоразумно хранила молчание.

Говорил один Борис. Язык у него был проворный, и с помощью анекдотов и остроумных ответов ему удалось в конце концов отбиться от любопытных. Лишь только он собрался с Любочкой скрыться в пестром потоке масок, как встретил своего отца. Увидев его, Любочка испугалась. Это был первый знакомый, которого она встретила.

— А, Борис! — сказал генерал. — Я рад видеть, что ты хорошо проводишь время. Могу я в качестве третьего присоединиться к вам?

— Ты позволишь мне сегодня остаться наедине с моей спутницей, отец, — ответил Борис. — Она хочет побыть со мной наедине. Не правда ли, красивые маски? — обратился он к ней.

Любочка молча кивнула головой.

— О, это выглядит довольно загадочно, — ответил генерал. — Боишься раскрыть инкогнито. Тогда я, конечно, не буду мешать.

Он отошел от них, мигнув черному домино с желтым бантом на плече, стоявшему рядом с ним. Тот подошел к нему, и он прошептал ему несколько слов на ухо, указав на Бориса.

— Слушаюсь, — сказала маска и отошла от генерала.

Любочке вовсе не нужна была свобода, которую предоставляла ей маска, и она больше всего боялась быть узнанной.

После прогулки по залу ей захотелось вернуться с Борисом в маленькую рощицу, чтобы пошептаться с любимым. Там их окружали цветущие кусты камелий, гиацинты и фиалки наполняли воздух одуряющим ароматом. Кусты заглушали звуки музыки. В тот самый момент, когда они присели, черное домино с желтым бантом прошмыгнуло рядом. Оно незаметно следовало за ними за зеленой изгородью, отделявшей их укромное местечко от любопытных глаз.

Утомленная шумом и жарой, Любочка сняла маску, чтобы освежиться. Здесь она чувствовала себя в безопасности от нежелательных встреч и в первый раз за вечер в полной мере испытала блаженство быть наедине с Борисом. Без всякого стыда и отбросив предрассудки, она дала волю так долго скрываемым чувствам. Лицом к лицу, рука об руку с любимым она забыла об окружении и с бесконечным наслаждением слушала уверения в его любви. Она жадно впитывала каждое его слово, подобно тому, как раскаленная от засухи земля впитывает струи дождя. Для дела Борис не скупился на обещания и клятвы в вечной любви. У Любочки не должно было остаться ни малейшего сомнения в том, что их чувства взаимны.

О своих настоящих планах и намерениях он еще не сказал ни слова. Тайный визит на бал так легко и хорошо удался, что он предвидел его неоднократное повторение. Так как весь карнавал был еще впереди, он верил, что убедит Любочку в полной безопасности и лишь после этого сделает ее соучастницей своих планов.

Целый час пролетел за любовными разговорами. Борис посмотрел на часы.

— Дольше мы не можем задерживаться, дорогая Любочка, — сказал он. — Время идет, а мы должны вернуться домой, не подвергая себя опасности.

— Мы уже должны расстаться, мой ангел? — печально сказала Любочка. — Я неописуемо счастлива!

Вместо ответа Борис поцеловал ее. Потом он сказал:

— Мы встретимся снова на следующем балу, если ты не боишься. Ты видишь, однако, что никакой опасности нет.

Эти слова перед расставанием утешили Любочку. Она снова надела маску и об руку с Борисом пошла к выходу. Вряд ли они слышали шаги за собой. Скрытое оградой рощицы, черное домино с желтым бантом шло за ними и проводило их до самой кареты.

Без затруднений Любочка добралась до дома, где, не встретив ни одной живой души, пробралась в свою комнату.

Глава десятая

Теперь Любочка с Борисом посещали маскарадный бал каждую неделю. В большом танцевальном зале они не задерживались и тотчас направлялись в свою рощицу, где при первом посещении пережили такие счастливые часы. Любочка не уставала говорить о своей любви и выражала свое чувство по-разному, в разных тонах и формах. Подчас она высказывала надежду, что ей не придется долго скрывать свою любовь и скоро супружество навсегда соединит ее с любимым. Когда она заговаривала о свадьбе, Борис становился сдержан и молчалив. Он говорил ей тогда о терпении, о трудностях с отцом, которые он должен преодолеть, так как находится в зависимости от него, и о том, что чрезмерная спешка опасна для их будущего.

Не матримониальный, а совсем другой план был у него задуман. Он ломал голову над тем, как найти повод, как найти путь, чтобы, не возбуждая недоверия Любочки, открыть ей этот план. Но его всегда ловкая находчивость отказывала ему служить в этом деле.

Он хотел подготовить Любочку к будущему и часто говорил о Владимире Островском, подчеркивал антипатию, которую тот ему внушает, и все же никак не понимал, как произнести последнее, решающее слово. Ему было страшно посвятить Любочку в свою тайну, оказаться по доброй воле в ее руках.

Он размышлял над трудностями, а между тем пришел конец карнавала. Любочка и Борис находились на последнем балу сезона. Эту последнюю возможность нельзя было упустить, выгодная обстановка больше бы не повторилась. Он понимал, что время не терпит.

Что лучше, сказал он наконец самому себе, искать средства и уловки, чтобы незаметно к ней подступиться, или сказать ей прямо, что мне от нее нужно (и как она будет этим ошеломлена), и тем увереннее достичь

своей цели? Женщины любят, когда их ошеломляют. Отважусь прыгнуть в неизвестность!

Они снова сидели в своем любимом садике. Любочка нежно прижалась к Борису. Тот был рассеян и сидел, наполовину отвернувшись от любимой. Вдруг, решившись, он повернулся лицом к ней. Он заглянул в ее глаза глубоким, сердечным, почти умоляющим взглядом и сказал деланно робким голосом:

— Дитя мое, можешь ли ты мне сделать одолжение? Очень большое одолжение.

Она удивленно посмотрела на него. Этот неожиданный вопрос никак не вытекал из их разговора, и сам его тон, казалось, готовил ее к какой-то неожиданности. Но удивление длилось недолго, и ее светившееся радостью лицо сказало ему без слов, как будет она счастлива дать ему доказательство своей любви.

— Не обещай так уж быстро, моя любимая, исполнить мою просьбу, — сказал он после ее безмолвного ответа. — То, о чем я прошу, не пустяк. Быть может, это связано даже с опасностью.

— Тем лучше, Борис, если это связано с опасностью, — живо ответила Любочка. — Тогда у меня будет возможность дать первое доказательство моей безграничной любви к тебе. Приказывай, я слушаю.

— Ты — ангел, Любочка, но я боюсь объяснить тебе. У тебя может сложиться плохое мнение обо мне, и ты меня, в конце концов, разлюбишь.

И его лицо приняло печальное выражение, как будто это уже случилось.

— Нет, Борис, это невозможно. Я люблю тебя всем сердцем. Я — твоя и навсегда. Ты — мой идеал. Что бы ты ни сказал, что бы ни сделал, я больше не представляю свою жизнь без тебя.

После этих слов можно ли было ждать лучшего для осуществления его планов?

— Собственно, я не знаю, почему захотел говорить об этом. Ведь это ни к балу, ни к разговору двух влюбленных не имеет отношения. Я был слишком счастлив, и коварная судьба хочет меня за это наказать, и меня снова ждет мрачная полоса жизни. Счастье не для меня!

Он опустил голову на грудь, а глаза его смотрели так печально, как будто он видел перед собой эту мрачную полосу. Потом, не поднимая головы, добавил:

— Лучше оставим это. Мужчина должен страдать в одиночку!

— Скажи, мой любимый, скажи! Мы будем страдать вместе, а если смогу, я облегчу твои страдания. Я не успокоюсь, пока ты не объяснишь, что я могу для тебя сделать.

— Пусть будет так, Любочка! От тебя у меня не может быть секретов.

Он медленно поднял голову. Казалось, он принял трудное решение. Его лицо приняло трагическое выражение, рот горько искривился. Глаза дико сверкнули. Инсценировка была превосходной.

— Знаешь ли ты, дитя, что значит ненавидеть? — спросил он сдавленным голосом.

— Я знаю это чувство, — ответила Любочка.

— Ты, невинная голубка, уже можешь ненавидеть? — удивился Борис и продолжал: — Тем лучше. Если это чувство тебе известно, ты поймешь то, что я тебе доверю. Так послушай. Я ненавижу Владимира Островского…

— Ты ненавидишь Владимира Николаевича? — переспросила Любочка, крайне удивленная.

Этого она не ожидала.

— Да, я ненавижу Владимира, — настойчиво повторил Борис, — и хочу, и должен ему отомстить. Я ненавижу его всеми фибрами души. Я ненавижу его как ночь ненавидит день, как смерть — жизнь. Моя ненависть безгранична, вплоть до желания оскорбить все самое святое для него, самое любимое…

— Меня ужасает столь страшное проявление твоей ненависти, Борис. Но скажи, почему ты его ненавидишь? Почему ты хочешь оскорбить все самое любимое им? — спросила Любочка.

— Однажды он тяжко оскорбил меня… Не требуй от меня больше объяснений. Я свято поклялся молчать. Хочешь ли ты помочь мой мести, Любочка?

Он остановился. Она испуганно слушала это драматическое признание, ее пугал накал его чувств.

— И как я, слабая девушка, могу тебе помочь? — робко спросила она.

— Ты знаешь, что Владимир часто пишет Вере Петровне, а она ему почти ежедневно отвечает. Эту переписку нужно прервать, а письма должны попасть мне в руки.

Любочка согласно кивнула. С большой радостью она осознала возможность отомстить ненавидимой Вере за все насмешки и унижения, которых она от нее натерпелась.

Но неожиданно лицо ее потемнело. По нему пробежала тень недоверия. Женский инстинкт остро и тонко чувствует там, где любовь встречается с ревностью. Он, казалось, подсказал ей, что дело не в перехвате писем Владимира и Веры. Сейчас она как бы совсем забыла о том, что Борис сказал о ненависти к Владимиру, и думала только о Вере, почувствовав в ней соперницу.

Логики в этом подозрении не было никакой, но следует ли логике любящее человеческое и, в особенности, женское сердце? Имеет ли догадка сердца что-нибудь общее с логикой?

— Какие у тебя с Верой отношения, Борис? — вспыхнув, спросила Любочка. — Она перед тобой в чем-то виновата? Если ты меня обманываешь…

Больше говорить она не могла. Слезы душили ее, и она закрыла лицо руками.

Борис видел ее испуг. Плут понял, что его могут раскусить. Как могла эта мысль прийти ей в голову? И все же нет, невозможно! Истинное положение дел ей неизвестно. Это было только подозрение, которое нужно отпугнуть и не дать ей почувствовать измены.

Он убрал ее руки и заставил ее взглянуть на себя. Сочувственная улыбка заиграла на его губах, и мягким грустным голосом он сказал ей:

— Ты — настоящий ребенок, Любочка! Ты забыла, что я сказал о моих чувствах к Владимиру? И если бы ты слушала меня спокойно, то не случилось бы этого непонятного страха и волнения. И где то доверие ко мне, в котором ты клялась? И что же, малейший намек, случайная мысль могут его подорвать?

Ее глаза выразили раскаяние.

— Прости, любимый… Я такая безрассудная, я это знаю. Но я люблю тебя безгранично… Скажи только одно слово, чтобы успокоить мои страшные предчувствия.

— Вера обручена с Владимиром! Какие я могу иметь на нее виды? — сказал Борис медленно и с ударением на слове «обручена».

К этому сообщению Любочка была еще менее готова. Она не переставала удивляться. Слезы быстро высохли, и она улыбнулась соблазнителю.

— Вера обручена, — сказал Борис еще раз. Он не хотел дать ей времени на размышления. — Поэтому родители Владимира в отчаянии. Старый граф Николай Михайлович ни за что не хочет этого союза. Для этого он обратился за помощью к моему отцу, своему подчиненному и многолетнему другу, который не отказывал ему ни в одной просьбе. Мой отец, зная, как я ненавижу Владимира, поручил мне найти подходящее и надежное средство выполнить поручение графа. И в этом все дело. Теперь ты, наконец, поняла, моя родная? Сумеешь ли ты помочь мне в этом деле?

— Приказывай, что я должна делать! Твоя любовь — это моя любовь, а твоя ненависть — это моя ненависть, — ответила она. И ее переполнило раскаяние в своей нерешительности.

Этими словами Борис остался доволен.

— Как я уже тебе сказал, — и он потянул ту же ниточку, — очень важно прервать их переписку, то есть письма обрученных должны быть перехвачены и доставлены ко мне. Справишься с этим, Любочка? Кроме того, у меня нет никого, кому бы я доверял и кто бы смог выполнить это поручение.

— Я сделаю это с радостью, — отвечала Любочка. — Думаю, что дело это нетрудное и не опасное, как ты предположил.

— Тогда сделан главный шаг в достижении нашей цели, — сказал Борис, удовлетворенный безусловной готовностью Любочки.

— А что будет потом, когда письма окажутся у тебя?

— Не торопись, моя любимая, — отвечал, усмехаясь, Борис. — Ты все узнаешь в свое время. Ты должна мне верить, быть послушной и действовать только по моим инструкциям. Все нити интриги у меня в руках, и только я один могу правильно оценить любую ситуацию. В заключение — совет. Эти письма частенько будут содержать важные подробности, не предназначенные для чужих глаз. И еще. Сожги мои письма, а я сожгу твои, чтобы они не выдали нас. Обещаешь мне это сделать?

— Обещаю, любимый. Я сделаю все, что ты хочешь.

Еще некоторое время они обсуждали различные детали плана, в которые он посвятил Любочку. Бориса особенно интересовало ее враждебное отношение к Вере, и он хотел укрепить в ней готовность Вере отомстить. Насколько страшной была эта месть по сравнению с ее обидами, которые она терпела, об этом Любочка, конечно, не думала. Она вся была во власти любовной страсти.

Большего от этого вечера Борис и не ожидал. Он достиг своей цели, во что вряд ли и сам верил.

— Время домой возвращаться, Любочка, — сказал он наконец. — Бал уже кончается.

Любочка надела маску, и пара, нежно взяв друг друга под руку, направилась к выходу. И на этот раз они не услышали шаги за собой. Это черное домино с желтым бантом вышло из-под тени садика, где они сидели, и удалилось в противоположную сторону.

Василий и Дуняша уже ждали господ на том же месте. Им, видимо, времени тоже не хватило. Они продолжали живо разговаривать, когда подошедший Борис приказал Василию готовить коляску. Беклешов с двумя женскими домино остановился на том же месте, где в полночь его гости сели в коляску. Как и раньше, улица была пустынна, и ни одна душа не видела, как две темные фигуры исчезли в доме Громовых.

Довольный началом предприятия и погруженный в раздумья, Борис возвращался домой. Нельзя сказать, что он оставался совсем нечувствителен к Любочки-ной страсти. Ему не требовалось никаких усилий продолжать эту любовную интригу более серьезно, не ограничиваясь одной лишь видимостью. Поэтому он полагал, что в будущем Любочкина страстная любовь может и не остаться без ответа.

В настоящий момент она могла сослужить хорошую службу. Но при всех ли обстоятельствах он сможет ею руководить? Как она воспримет и перенесет, что он использовал ее для своей помолвки с Верой, когда это однажды откроется? Просто уйдет в сторону или раскроет заговор и сорвет его планы? «Но зачем сейчас думать об этом? Со временем видно будет», — сказал он самому себе.

Этими словами он отогнал мрачные мысли. Он верил в свою ловкость и в свое счастье и был уверен, что преодолеет опасности. Ведь однажды он уже оказался хозяином Вериной судьбы.

Глава одиннадцатая

Однако для Беклешова еще не наступил момент прервать обмен писем, которые Вера так регулярно и прилежно посылала в Париж. Прежде чем сделать это, надо было подготовить соответствующую почву, чтобы задуманное предприятие было надежным.

В это время в петербургском обществе начали много болтать о веселой жизни, которую Владимир Островский будто бы ведет в Париже. Поговаривали о большом его успехе и победах в дамском обществе. Шепотом и под печатью секретности называли имена известных дам, питавших к нему особую благосклонность, а в клубах рассказывали анекдоты об его экстравагантных денежных расходах. Почти каждый день появлялись новые истории, которые в салонах столицы быстро переходили от одного к другому и были у всех на устах.

При большой популярности, которой Владимир пользовался в Петербурге, было неудивительно, что пикантные детали, относившиеся к его персоне, вызывали интерес у многих его знакомых. Страсть к сплетням и скандалам, бытующая как в больших городах, так и в маленьких, на сей раз избрала своим объектом Владимира.

Через короткое время эти истории дошли до Парижа, где они не миновали ушей Островского. Он посмеялся над этими досужими разговорами и посчитал ниже своего достоинства на них реагировать. Он-то знал об их беспочвенности и чувствовал себя свободным от упреков, которые ему могли бы предъявить.

В полную противоположность тому, что о нем говорили в Петербурге, он вел в Париже серьезную и спокойную жизнь, столь не характерную в этом городе для его молодых соотечественников. Большую часть дня он работал в посольстве. Вечерами исполнял свои общественные обязанности или посещал театры, которые страстно любил. Если время позволяло, отдавал его искусству, посещая музеи.

Все эти факты были неизвестны его друзьям на родине или они их игнорировали, предпочитая больше верить сплетням. Сплетни проникли и к Громовым.

Долгое время сердце Веры сопротивлялось им, не принимая за правду. Она не допускала перемены в чувствах Владимира. Он не мог за такое короткое время забыть свою любовь. Но эти истории повторялись с такой настойчивостью, с такими подробностями, что ее вера в конце концов пошатнулась, и она перестала сомневаться в том, в чем другие уже давно не сомневались.

Ее доброе чистое сердце неописуемо страдало! Ее худшие опасения, которые овладели ею при разлуке с Владимиром, стали реальностью. Она бессильна была что-либо предотвратить. С терпением и покорностью она должна была страдать и ждать, что принесет будущее. Некому было излить душу, не у кого искать утешения, чтобы облегчить свое горе.

Об ее помолвке не знал никто, кроме ее родителей. Ее мать была единственной, кто мог бы дать совет, оказать помощь. Но характер Марии Дмитриевны не подходил для этого. В такое время утешить и поддержать дочь она не могла. Она сама мучительно переживала то, что рассказывали о Владимире, и чувствовала себя такой несчастной, что, скорее, сама нуждалась в утешении и была не в состоянии помочь дочери. Вере даже не приходило в голову поверять матери свою сердечную боль.

Как раз в это время письма от Владимира стали приходить редко и нерегулярно, что еще более усилило ее сомнения в его верности и любви. Владимир по своей натуре писать не любил, ему не хватало таланта выразить свои чувства пером. Он любил Веру по-прежнему, часто говорил ей об этом и устно и письменно. Зачем еще писать письма? Чтобы только повторять уже известное?

Конечно, он должен был бы лучше знать женский характер. Например, необходимость повторять до бесконечности фразу «я люблю тебя». Вера была бы счастлива получать ежедневно письма от Владимира, в которых были бы только эти три слова. Но отсутствие уже налаженной переписки вместе с беспокойными слухами, которые она беспрестанно получала об его образе жизни, поколебали, наконец, ее прежнее доверие. Как и прежде, она писала Владимиру, но ничего с собой поделать не могла: фразы получались холодные и сдержанные. Она была слишком горда и целомудренна, чтобы позволить себе порицающие намеки о его поведении или упрекать его за редкие письма.

В это тяжкое время испытаний к ней пришло утешение со стороны, с которой она менее всего ожидала. Любочка, казалось, забыла прежние перебранки и ссоры, чтобы помочь молодой подруге. Она почти насильно втерлась в Верино доверие. Говорила о любви Владимира, как будто ей это давно известно, и об ответном чувстве Веры как о само собой разумеющемся. Она порицала пренебрежительное отношение Владимира и его долгое молчание и с лицемерным участием говорила о том, как рассказывают в Петербурге о веселой жизни Островского в Париже.

Вера испытывала такое сильное желание доверить сочувствующему сердцу свое горе и была так благодарна за неожиданное понимание, которое Любочка проявила к состоянию ее души, что сделала ее своей конфиденткой. Вера искренне просила у нее прощения за горе, которое она без злого умысла ей причинила. Маленькой Любочке удалось выстроить и укрепить это новое доверие с таким талантом, что ей стала известна каждая мысль в Верином добром сердце, и она рассчитывала при случае это использовать.

Раньше Борису Беклешову как раз не хватало всего этого, чтобы быть точно осведомленным. Поэтому не раз он жаждал найти такую союзницу. Ее деятельная и умная поддержка, в которой он сейчас убедился, необычайно облегчала все дело.

Роль, которую он играл в доме Громовых, не претерпела изменений. Нужно было лишь всемерно использовать ту близость к семье, которой он достиг. Вне дома, у друзей и знакомых, он не упускал возможности говорить о привилегированном положении, которое он занимает в семье Громовых и о своем восхищении Верой Петровной. Он не забывал осторожно намекнуть о своих надеждах на будущее и не возражал, когда его поздравляли с победой. Не потребовалось много времени, чтобы во всех салонах стали болтать о предстоящей помолвке Бориса Ивановича и Веры Петровны и делать это общим достоянием.

В это время в один из вечеров в фойе театра очень кстати встретились старый граф Островский и генерал Беклешов.

— Очень рад вас сегодня встретить, Иван Павлович, — сказал Островский, — чтобы и от меня передать вам поздравления.

— Поздравления? С чем вы меня поздравляете, Николай Михайлович? — спросил удивленный генерал.

— Ну, по поводу вашего сына!

— По поводу моего сына? — переспросил Беклешов, казалось, все менее понимая Островского. — Уж не царская ли милость?…

— Произведен во флигель-адъютанты, — сказал граф. — Это еще пустяки. Я думаю, что обручение с прелестной девушкой стоило бы большего. Пусть это назначение будет моим свадебным подарком вашему сыну, — тихо сказал он генералу.

— Если вы имеете в виду обручение с Верой Петровной Громовой, Николай Михайлович, — возразил Беклешов, — то, к сожалению, должен вам признаться, что Ваше поздравление преждевременно.

— Но все еще может случиться, — живо вставил слово Островский.

— Я очень надеюсь, — сказал генерал. — Entre nous soit dit,[5] я полагаю, что не потребует много времени огласить это радостное событие в свете.

— И тем лучше, Иван Павлович! Ваши слова радуют меня безмерно. Но если дело еще не сделано, то как определенно объявить о нем? Подумайте, мой сын Владимир даже в Париже мог бы об этом услышать.

— Ваше замечание очень существенно, — ответил Беклешов с хорошо разыгранным восхищением, — а как относится к этому делу сам Владимир Николаевич?

— Он не в восторге от этого, как вы понимаете, — отвечал Островский. — Я получил сегодня утром от него длинное письмо, где он пишет о своем отчаянии. Впервые он говорит мне о своей любви с того самого дня, когда попросил у нас согласие на обручение.

— Я бы охотно прочитал это письмо, — сказал Беклешов, — чтобы яснее представить себе настроение вашего сына и соответственно этому дать свой совет.

— К сожалению, письмо не со мной, так как я не ожидал вас встретить. Но могу в нескольких словах воссоздать картину. Кажется, Владимир уже давно знает о здешних салонных разговорах, которые вызвали его ревность и побудили его потребовать от Веры Петровны объяснений, а она, почувствовав унижение своего достоинства, вероятно, ответила на его ревность и упреки благородным молчанием. Подобный ход событий довольно ясно читается между строк. Чтобы положить конец своим мучительным сомнениям и внести ясность, он обратился ко мне с просьбой сказать ему открыто, есть ли правда в слухах, которые постоянно приходят из Петербурга.

— И что вы хотите ему ответить, Николай Михайлович? — спросил Беклешов.

— Чистую правду… что скоро последует обручение Веры с вашим сыном, — ответил старый вельможа, не моргнув глазом.

Он уже давно забыл, как краснеют от бесстыдной лжи.

— С этим ответом я совершенно согласен, — отвечал Беклешов. — Но только ответьте быстрее. Ваш сын, как мне кажется, раздражен Верой Петровной, и это настроение нужно использовать. Из этого можно бы извлечь большую пользу.

— Я думаю то же, что и вы, Иван Павлович. Мы в самом деле созданы, чтобы понимать друг друга! Я тотчас поспешу домой, чтобы отправить письмо сыну. Bon soir, mon cher ami![6]

И, наклонясь к уху Беклешова, он добавил:

— Помните о премии за победу, если только она будет.

С этими словами он поспешил уйти. Данный ему совет не задерживать ответ Владимиру показался графу настолько важным, что он, вопреки своему обычаю, сразу поехал домой, чтобы написать письмо. После того как он подробно рассказал Владимиру о всех петербургских новостях, он в конце письма заговорил о помолвке Веры с Борисом. Граф писал, что мог бы и не задерживать внимание Владимира на этом, так как полагает, что любовь к Вере Петровне Громовой им давно уже забыта. Как отец он никогда не считал это чем-то серьезным. Так как он, к сожалению, ошибся, то должен сообщить своему сыну, что беспокоившие его слухи имеют под собой реальную почву. Борис Иванович все время проводит в доме Громовых и не только ухаживает за Верой, но, что еще важнее, юная дама охотно отвечает на эти ухаживания. Свое письмо граф закончил словами: «В этих обстоятельствах я хочу сказать прямо, что Вера никогда не имела о тебе хорошего мнения, всегда была поверхностной кокеткой и не принесла бы тебе счастья. Как отец я чувствую долг дать тебе серьезный, прямой и доброжелательный совет: этой девушке нужно отказать. Ведь перед тобой большой выбор, лучшие партии России».

Владимир не поверил своим глазам, когда прочел это письмо, которое ожидал с лихорадочным нетерпением. Прежде чем убедиться, что глаза его не обманывают, и поверить в то, о чем в письме написано, он перечитал его много раз. Удар, который постиг его, был тем сильнее, что от отца он надеялся получить подтверждение неосновательности своих опасений. Теперь сомнений быть не могло, так как еще ни разу в жизни сын не мог позволить себе усомниться в правде отцовских слов.

Теперь, как ему казалось, он узнал, наконец, истинную причину того, почему Вера ни одним словом не реагировала на его намеки в отношении Бориса, почему она постоянно так легко и беспечно от них уходила; почему в последнее время так изменился тон ее писем.

И все-таки возможно ли, что Вера, его первая и единственная любовь, искренне им уважаемая, оказалась неверной? Была ли она в состоянии так быстро забыть прошлое и, с глаз долой — из сердца вон, полюбить другого? У Владимира голова шла кругом. Его сердце разрывали противоречивые чувства. В нем боролись вера, ненависть и любовь. Страдания были готовы довести его до точки кипения. Его последние надежды были подорваны словами старого графа, которые для сына были так же непреложны, как Евангелие.

У Владимира не оставалось сомнения в ее вине. Жить дальше в этом ложном положении он не мог. Наступил момент с Верой объясниться. Он считал себя обиженным, смертельно оскорбленным в самых святых чувствах. Он имел право предъявить обвинение и потребовать объяснений. Владимир написал Вере.

Глава двенадцатая

Сегодня Громовы раньше, чем обычно, пообедали, так как Мария Дмитриевна с Ольгой и Любочкой ехали в Оперу и после нее на званый вечер. Петр Модестович был по служебным делам у царя.

Вера еще не выходила в большой свет и нашла, что ей лучше остаться одной дома. Побыть одной несколько спокойных часов в своей уютно обставленной комнате было для ее нынешнего состояния тем приятнее, чем реже выпадало это одиночество. Поэтому, лишь только все уехали, она вернулась в свою комнату. Села у весело потрескивающего камина, чтобы за приятным чтением по возможности забыть печальные мысли, омрачавшие ей в последнее время душу.

Книга, которая привлекла ее внимание, должно быть, была действительно интересной, так как она читала ее с большим усердием. По временам она ее опускала и смотрела, задумавшись, на пылающий огонь. Но эти перерывы были коротки. Она снова бралась за книгу и углублялась в чтение, как будто боялась, что исчезнет очарование вызванных книгой образов. Храбрая девочка вела отважную борьбу.

Размышлениям Веры помешал приход горничной, которая передала своей госпоже письмо и тут же тихо удалилась.

Был час, когда доставлялась почта из-за границы, и Вера обычно получала письма от Владимира. Но уже долгое время письма от него не приходили. Поэтому в первый момент она не смела поверить в счастье исполненного желания. Она преодолела страх и, быстро оглядев почерк на конверте, убедилась, что письмо действительно от Владимира. Сердце ее ликовало. Она сломала печать и стремительно пробежала строчки, чтобы как можно быстрее утешиться в постигшем ее горе. Океан любви несла она навстречу своему нареченному. Вне себя от счастья чувствовала от этого так долго ожидавшегося письма подтверждения его памяти.

Но лишь начала она читать, как лицо ее побледнело и вся она задрожала как в лихорадке. Строчки прыгали перед глазами, будто в бешеном хороводе, и она с большим трудом закончила чтение. Письмо выпало из ее рук. Немой ужас застыл на бескровном лице.

Вот что написал Владимир после получения совета от отца:

«Дорогая Вера! Уже долгое время ко мне приходят разными путями достоверные известия о новом особом положении, которое Борис Иванович Беклешов занимает в Вашей семье, о вашем кокетстве с ним, которое приняло такие формы, что стало известно и посторонним людям, и, наконец, о предстоящем вашем обручении с ним, что уже стало предметом разговоров в городе. Вы пренебрегли моими частыми замечаниями по этому поводу, сделанными в мягкой и деликатной форме, и игнорировали их с холодным пренебрежением. Но разве так поступают обрученные? Имеете ли вы право своим молчанием возбуждать в моем сердце подозрение? Тот, кто действительно любит и чувствует себя невиновным, не пожалеет усилий и слов, чтобы успокоить любимого человека и убедить его в неосновательности его подозрений. Я должен, к сожалению, верить моим родителям, которые сказали мне: Вере Петровне неизвестно чувство любви, вместо любви у нее одно кокетство. Если бы вы действительно любили меня, пылко и сердечно, любили бы меня так, как я представлю себе любовь, вы бы никогда не дали повода для малейших подозрений, вы бы не оставили меня так долго без единого слова успокоения, без единого слова любви и не подвергли мукам ревности. Но вы не знаете, что такое любовь, вы меня никогда не любили!

Прежде чем мы продолжим обмен письмами, я ожидаю от вас объяснений в оправдание Вашего поведения. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись, как над ребенком, и не собираюсь жертвовать для кокетки своим счастьем и сердечным покоем. Ваш несчастный Владимир».

Много времени прошло, прежде чем Вера могла собраться с мыслями и ясно понять смысл жестоких слов. Они, проникнув в ее доверчивое сердце, оглушили ее и лишили самообладания. Был ли это тот самый Владимир, которому она поклонялась, которого уважала? Как он мог написать такое письмо? Неужели его доверие к ее любви было построено на зыбком песке и злые сплетни могли его поколебать? Какое право он имел упрекать ее, в то время как его собственная жизнь (как она ошибочно предполагала) заслуживает не меньше упреков.

Она не знала за собой никакой вины. И поэтому вдвойне мучительно сознавала всю несправедливость обвинений. И она, больно раненная этими несправедливыми упреками, должна еще извиняться, оправдываться?

Ее женская гордость была возмущена, нравственное достоинство оскорблено. И все это уступило место отчаянию. В юном сердце смешались ужасные, сбивающие с толку чувства. В этот момент она его и любила и ненавидела. Как он мог, как смел бросить ей такие обвинения?

Неподвижно сидела она у камина и пристально смотрела на гаснущий огонь. Время от времени он еще вспыхивал. А потом потух. И только слабое тление еще напоминало о нем. Не было ли это символом ее любви, ее счастья?

Ничто не нарушало окружавшей ее тишины. Только монотонное тиканье больших стенных часов из Шварцвальда. Но она его не слышала. Не слышала и кукушку, не устававшую отсчитывать часы. Сколько времени она просидела так, как во сне, она не знала. Она потеряла счет времени. Боль и отчаяние перешли в летаргический сон, и у нее не было ни воли, ни сил пробудиться. Она боялась пробуждения.

Но вот при входе послышались шаги. Она узнала голос Ольги, говорившей у самой ее двери:

— Уже поздно. Вера, конечно, спит. Не будем ее будить. Спокойной ночи, Любочка!

— Спи спокойно, Ольга.

Две двери открылись и так же тихо закрылись. Снова наступила тишина.

Вера опасалась, что Ольга может все-таки зайти. Любой ценой она хотела скрыть от сестры свою ужасную тайну и опасалась, что у нее не хватит для этого сил.

Слова Ольги Вера слышала, будто сквозь сон. Слышала, как она ушла к себе и, слава Богу, избежала с ней встречи.

Но долго быть одной она не могла. Вскоре она услышала, как дверь ее комнаты отворилась. В дверях стояла Любочка в ночном платье. То, что увидела Любочка, заставило ее остаться стоять на пороге комнаты. Верный инстинкт, что происходит что-то важное, привел сюда мнимую подругу в этот ночной час.

Вера поднялась при ее появлении. Обеими руками провела по лицу, как будто хотела стереть ужасное воспоминание. Ее взгляд, как притянутый магнитом, упал на несчастное письмо, лежавшее у ее ног, и этот взгляд воскресил в ее сознании все, что случилось.

— Ах, Любочка! Я ужасно несчастна!

И это был первый стон ее измученного сердца. Обессиленная, подавленная, Вера упала обратно в кресло.

— Почему ты так несчастна, моя дорогая? — спросила Любочка участливым голосом и ласково обняла отчаявшуюся девушку. — Скажи только одно слово. Я помогу тебе, утешу.

Вместо ответа Вера подняла письмо Владимира и протянула его Любочке. Как только Любочка узнала почерк, она сразу все поняла и села, чтобы прочесть важное письмо.

Верино летаргическое состояние сменилось лихорадочным беспокойством, и она начала ходить по комнате взад и вперед большими шагами. Любочка не спешила с письмом. Два, три раза она прочла его медленно и вдумчиво, запоминая каждое слово, чтобы в точности повторить Борису. Подумала и над тем, какой совет следует дать Вере. Наконец, она отдала письмо и сказала вполголоса:

— Как мог Владимир написать такое бессердечное, оскорбительное письмо? Оболгать и обмануть невинную! Он мне кажется просто жалким!

Казалось, Любочка говорит сама с собой, так как эти фразы были обращены не к Вере, а отрывисто вырывались, как размышление вслух. Но Вера слышала эти фразы хорошо, и они, подобно искре для пороховой бочки, накаляли ее чувства и вели к взрыву. Вдруг она остановилась перед Любочкой и почти угрожающе посмотрела на нее.

— Ты осмеливаешься его оправдывать?

— По моему мнению, он больше заслуживает жалости, чем осуждения, — отвечала Любочка тем спокойнее, чем все возбужденнее казалась Вера. — Он дал себя обмануть.

— Он не дал себя обмануть! Он должен был с возмущением прогнать клеветника и меньше всего имел право обвинять меня и требовать от меня оправдания, в то время как я с большим правом могла бы это сделать в отношении его самого, — отвечала Вера, все более возбуждаясь.

— И все-таки он любит тебя.

— Невозможно! Этому я никогда больше не поверю. Любовь исключает недоверие.

— Ты судишь слишком строго, Вера, — сказала Любочка успокаивающим тоном.

— Слишком строго судить я не могу, так как он оскорбил мою любовь и мое доверие. Его поведение по отношению ко мне мерзко! Я этого никогда ему не прощу.

Лицо Любочки ничем не выдало крайнюю радость при виде того враждебного настроения, в которое втянулась Вера по отношению к своему некогда так любимому Владимиру.

Любочка продолжала под видом защиты Островского еще сильнее настраивать Веру против него. Но постепенно создала впечатление, будто Вера убедила ее в своей правоте. И вдруг спросила ее:

— Что ты собираешься с этим письмом делать, моя дорогая?

— А что мне остается кроме как забыть недостойного! — отвечала Вера с новым взрывом отчаяния.

— Это наказание злодей действительно заслуживает, — отвечала Любочка. — Но я думаю, ты должна бы сначала еще раз ему написать. Последнее слово не должно быть за ним. Своим молчанием ты лишь признаешь свою вину.

— Этой возможности его надо в любом случае лишить, — отвечала Вера. — Спасибо за совет, Любочка, я ему напишу. Сомнения в моих убеждениях у него не должно остаться.

И она опять начала мерить комнату шагами, но через несколько минут остановилась перед Любочкой. Та молчала.

— Одной мне письмо не написать, — сказала Вера. — Скажу слишком много или слишком мало, потому что голова моя идет кругом. Помоги мне, Любочка. Ты ведь точно знаешь, что и как мне написать.

— Охотно, моя дорогая Верочка, я как раз и думала об этом письме. Садись за свой письменный стол, я попытаюсь продиктовать тебе несколько строк. Если ты будешь согласна с содержанием письма, то мы его тут же и отправим в Париж.

Вера испугалась такой спешки, но Любочка не дала ей времени опомниться: дескать, куй железо, пока горячо. Она подвела нерешительную Веру к письменному столу, вложила ей в руки перо и продиктовала следующее письмо:

«Владимир Николаевич! Ваше последнее письмо я получила сегодня вечером. Сказать, какое оно произвело на меня впечатление, было бы делом напрасным, так как в вашем нынешнем настроении вы меня не поймете. На клеветнические обвинения, которые вы мне швырнули в лицо, я считаю для себя достойным ответить одной фразой. Я ожидала, что вы поспешите их взять назад и попросить меня о прощении. Теперь же, к моей большой скорби, должна допустить, что вы не чувствовали любви ко мне, в которой меня постоянно уверяли. Поэтому, приняв все это во внимание, сообщаю, что, не ожидая более письма от вас с извинениями, я прекращаю с вами переписку. Вера».

Когда Любочка закончила диктовать, она, взяв письмо в руки, прочла его громко еще раз.

— Ты с этим согласна? — спросила она. Вера разрыдалась.

— Кто мог бы подумать, — сказала она, плача навзрыд, — что я могла Владимиру написать такое письмо.

— Не плачь так громко, мой ангел, — сказала Любочка. — Не теряй сразу надежду.

— Но, Любочка, он меня больше не любит! Я чувствую это, иначе он не прислал бы такое оскорбительное письмо.

— Ты — дурочка, Вера, и не знаешь мужчин. Я тебе говорю, что еще ничего не потеряно, и ты увидишь, какое чудесное действие окажет твое письмо. Раньше, чем через 14 дней, ты получишь ответ, в котором он будет умолять тебя о прощении.

— А если он не ответит? Если он из-за сурового тона моего письма почувствует себя обиженным?

— Не беспокойся об этом, — отвечала Любочка. — Он ответит без сомнения… Конечно, — добавила она, медля после короткой паузы, — если вопреки всем предположениям от Владимира не придет письмо с извинениями, то это будет ясным доказательством, что он только искал предлог разорвать с тобой. Но в эту возможность верить мы не хотим. Пиши быстрее адрес, и утром я сама отнесу на почту.

Вера сделала то, что ей приказали. Она слушалась безропотно, как ребенок. У нее, психически истощенной и морально раздавленной всем тем, что на нее обрушилось, не было никаких собственных желаний. Любочка, с трудом добившаяся решения поставленной перед ней задачи, уложила ее в кровать, предоставив самой себе. Последнее, что сказала ей Вера, была просьба ничего не говорить о пережитом родителям и сестре. Любочка охотно это обещала. Скрыть все, что произошло, было в ее интересах.

Глава тринадцатая

Для Любочки, однако, время ночного покоя еще не пришло. Прежде чем отправить письмо Веры, она переписала его, записала по памяти письмо Владимира и только тогда взялась за письмо Борису Беклешову:

«Мой горячо любимый! Наконец могу сообщить тебе важную и хорошую новость. Мы сделали большой шаг вперед, и, надеюсь, ты будешь доволен своей маленькой Любочкой. С этим письмом ты получишь содержание письма Владимира, пришедшего сегодня. Сообщения, которые ты ему отсюда доставляешь, кажется, произвели свое действие. Вера буквально уничтожена, и, представь, эта дура нуждалась в моем утешении и совете. Умрешь со смеху! Я продиктовала ей ответ возлюбленному. Его я тоже посылаю с этим письмом. Оно ужасно рассердит Владимира и теперь будет не трудно их совсем рассорить. Должна ли я начать перехватывать письма? Думаю, что момент уже наступил, но я ожидаю для этого решительного шага твоих указаний. Я тебя сердечно обнимаю, мой горячо любимый Борис, и хочу, чтобы ты думал обо мне. Любящая тебя, моего кумира, Любочка».

Потом она пробралась с большой осторожностью к Дуняше, которая по обыкновению спала сладко и безмятежно. Любочка разбудила ее и приказала на следующее утро отнести на почту письмо, а другое, предназначенное для Бориса, отнести на кухню и там переправить Василию.

Со времени маскарада эта переписка через Василия функционировала регулярно. Для Любочки это был единственный путь свободно и беспрепятственно выражать возлюбленному свои бьющие через край чувства. Она писала ему исправно и редко пропускала один-единственный день.

Известно, что женщины, выражая свою страсть в письмах, часто себя компрометируют. В данном случае главная опасность этой корреспонденции угрожала Беклешову. И на этот счет он никаких иллюзий не строил.

Поздно утром (Беклешов рано не вставал) его разбудил Василий с письмом от Любочки. Судя по толщине письма, в нем содержалось нечто важное. Беклешов быстро протер глаза и прочел письмо. Со времени маскарада в Любочкиных письмах были одни и те же любовные излияния, из которых он мало извлекал того, что его больше всего интересовало. На этот раз при чтении писем его лицо изобразило довольную улыбку, и он не мог удержаться громко сказать:

— Что за маленькая ведьма! Я и не предполагал, что она так смышлена и ловка. Лучше не сделаешь!

Идею Любочки прервать переписку он нашел очень своевременной и поэтому ни на мгновение не колебался ей тотчас ответить. Разумеется, присовокупив уверения в своей неизменной любви. Если он хотел избежать неудовольствия Любочки, то должен был делать это в каждом письме. Он заключил свое письмо такими словами: «Сейчас ты должна, не теряя времени, начать перехватывать все письма Веры Петровны и Владимира Николаевича. Удача нашего плана мести зависит только от твоей внимательности и проворности».

Для Любочки эта задача была очень нетрудной, так как обычно все письма семьи Громовых лежали на столе в прихожей, рядом со швейцарской. Отправляемые письма швейцар брал со стола и относил на почту. Приходящие письма в то же время забирал методичный камердинер Петра Модестовича, чтобы вручить кому надо. Этот обычай был твердо установлен, и никто из обитателей дома не осмеливался его нарушать. Любочке требовалось только вовремя и под каким-нибудь предлогом появиться в прихожей, чтобы захватить интересующие письма раньше, чем они попадут в нужные руки. Ее частое появление в прихожей не должно было привлечь внимания, так как вот уже много недель как она завела большую дружбу со швейцаром, его женой и детьми. Об этой дружбе она нарочито часто рассказывала госпоже Громовой и Ольге. Она неоднократно заглядывала в швейцарскую, делала маленькие подарки, играла с детьми, поддерживала их разговоры и в самом деле заслужила любовь этой семьи. Для их посещения она как раз выбрала время отправления и получения приходящей почты, которая, таким образом, оказалась под ее полным контролем.

14 дней протекли спокойно и монотонно. Ничто не нарушало покоя и распорядка двух главных условий, необходимых для полного счастья Петра Модестовича. С важным постоянством он дымил чубуком и не замечал, что его младшая дочка бледнеет, худеет и становится все печальнее. Мать со страхом наблюдала за Верой, но говорить с ней о причине ее печали не решалась. Она видела, что дочь замкнулась в себе и ее сердце ей не открыто и не ищет утешения. Вера еще больше привязалась к Любочке, своей новой подруге. Каждый вечер они собирались друг у друга и до позднего часа обсуждали одну и ту же тему, которая занимала обеих.

Вера находила облегчение, говоря о своих тревогах и видя участие в душе молодой подруги. Она не могла прийти в себя и успокоиться. Ежедневно в обществе циркулировали новые слухи о Владимире Островском, и все делалось для того, чтобы они как можно быстрее дошли до ушей Веры. Этот яд клеветы вливался в ее доверчивое сердце непрерывно, не давая ей забыть о неверности Владимира.

За Вериной корреспонденцией следили постоянно и тщательно. Но тщетно: ответа из Парижа не было. Терпение Любочки подверглось суровому испытанию. Наконец, однажды вечером (в начале третьей недели) она обнаружила в прихожей среди поступившей корреспонденции письмо Владимира к Вере. При виде этого письма у Любочки сильно забилось сердце: наступал решительный момент. Некоторое время она колебалась. Внутренний голос сопротивлялся, говорил, что так поступать нельзя. Но искушение быстро взяло верх, нашептав ей: ты обещала Борису! Эта мысль пересилила все остальное. Осторожно оглядевшись и убедившись, что одна, она быстро схватила письмо. Но тут ею овладел безотчетный страх, и она, подобно преследуемой лани, добежала до своей комнаты и закрылась в ней, трясясь и дрожа от страха.

Постепенно, преодолев страх, она стала радоваться добыче. Достав свой Corpus delicti,[7] она рассмотрела письмо со всех сторон и спросила себя, не лучше ли отослать его Борису в закрытом виде. Любопытство, однако, взяло верх, и она, не откладывая, вскрыла письмо.

Владимир писал о своем полном раскаянии и отчаянии от того, что он назвал в письме немотивированным недоверием. Он проклинал свою ревность, которую объяснял безграничной любовью. Он торжественно клялся, что не верил ни одному слову из рассказов о Вере, которые доходили до него. В заключение он коленопреклоненно просил прощения.

На следующее утро письмо было у Бориса.

После этого за короткое время от Владимира поступило много писем. Видимо, частыми письмами он хотел дать понять, что осознал свою вину. Содержание писем было более или менее тем же, но письма были короткими. Его пугало упорное молчание Веры. Он хотел бы получить от нее хоть одно слово прощения и любви. В ее злопамятство он не верил. Это не было в ее характере.

Так как молчание Веры можно было объяснить только ее болезнью, не позволяющей ей писать, то он решил узнать непосредственно у Марии Дмитриевны о самочувствии своей невесты. В своем письме он указал на ненадежность русской почты и просил госпожу Громову сказать Вере, что в дальнейшем он будет отсылать письма с курьером. Но и это письмо не попало по адресу, как и многочисленные письма, адресованные Вере.

Сообщение Владимира о его намерении отныне посылать почту с курьером имело для Бориса неоценимую важность. Это была дыра в той сети, которой осмотрительный Беклешов опутал Веру. Ее необходимо было быстро залатать, чтобы жертва не ускользнула. Но для этого он нуждался в помощи своего всесильного отца.

Он навестил его в тот же день. Хотя отец и сын жили под одной крышей, их комнаты разделяло большое пространство, и они редко видели друг друга. Кроме того, у них был различный образ жизни и разные привычки, а для привычек — разное время. Обычно Борис посещал отца в случае денежной надобности. Поэтому, когда он вошел в комнату генерала, отец сказал, будучи в очень хорошем настроении:

— А, Борис! Ты оказываешь мне честь своим посещением? Чем могу служить? Может быть, несколько тысяч рублей?

— Нет, папочка. Денег мне сегодня, слава Богу, не нужно. Нужна помощь иного рода. Это касается Веры Петровны, которая меня еще занимает.

— Очень рад это слышать, — ответил Беклешов ироническим тоном. Он знал своего сына слишком хорошо, чтобы придавать значение его дерзости. — Это терпение доказывает, что ты действительно любишь девушку. Ну, скажи, чем могу помочь.

Борис немного медлил с ответом. Он боялся рассказать о своем плане, посредством которого собирался сорвать обручение Веры и Владимира, не зная, как сам отец к этому отнесется.

— Я неофициально узнал… Совсем случайно… — начал он, запинаясь, — что Вера Петровна ожидает в следующие дни письмо от Владимира Николаевича… которое будет послано с курьером. Если бы мы могли его получить, то…

— A propos, дорогой юноша, — перебил его генерал, чье лицо просветлело из-за всей этой лжи, к тому же преподнесенной с большой неуверенностью. — Так как ты говоришь о письмах, хочу тебе прежде дать хороший совет. Когда в следующий раз ты снова составишь заговор, но только с условием, чтобы не мой сын, а кто-нибудь другой отправился в Сибирь, не выбирай в качестве места для обсуждения садик на маскараде. Деревья и кусты часто имеют уши. А сейчас давай говори, что тебе нужно.

Борис побледнел от испуга, поняв, что отцу уже известны его махинации.

— Так ты уже знаешь, папочка, — только и сказал он.

— Мне кажется, ты забыл то, что я тебе сказал однажды. Что мне известно все. Впрочем, должен сделать комплимент по поводу твоей изобретательности. Твой план ловок. И что, он уже приведен в исполнение?

Так как Борис понял, что скрывать от генерала нечего и он на него не только не сердится, но даже хвалит, то и рассказал ему все, что до сих пор произошло.

— Островский написал госпоже Громовой, — продолжал он, — что он свое следующее письмо хочет послать с курьером, что, как ты понимаешь, сорвет нам все дело. В официальных сферах я беспомощен. Можешь ли ты, папочка, использовать свое влияние, чтобы это письмо как-нибудь попало нам в руки?

Генерал немного подумал.

— Можешь быть спокоен, — сказал он наконец. — Для Веры Петровны будет закрыт и этот путь. Она не получит письма от Владимира.

Очень довольный, Борис покинул комнату, в которую входил с таким страхом.

Итак, Верина связь с Владимиром была полностью прервана. В первое время после отсылки своего последнего письма Вера стала спокойнее. Она терпеливо ждала ответа Владимира, который положит конец возникшей между ними размолвке. Но когда прошло много времени, больше, чем требуется для письма из Парижа, ее нетерпение достигло предела. Ее душевные муки были непереносимы, страдание безмерно. Она думала, что Владимир отверг ее и забыл. Она потеряла всякую надежду на его любовь. Такое состояние не могло долго продолжаться, оно угрожало ее здоровью и даже жизни. Борис понял, что наступил момент пустить в ход последнюю козырную карту. До сих пор он вел свою игру с терпением и упорством, чтобы довести свой тщательно подготовленный план до конца. Сейчас настало время действовать.

— Василий, — сказал он однажды своему преданному слуге во время утреннего туалета, — ты и твои способности мне нужны для выполнения исключительно важного дела, от которого зависит мое будущее счастье. Могу я на тебя положиться?

— Только прикажите, барин. Все сделаю, что пожелаете.

— Хорошо, мой дорогой Василий. Такие слова мне по душе. Сможешь ли ты так же хорошо подделать чужой почерк, как, например, мой. Да так, чтобы его нельзя было отличить от оригинала?

— Дайте мне три дня, Борис Иванович. Сделаю в лучшем виде. Ни один человек не скажет, что это подделка.

— Ты — молодчина, Василий. Я не ожидал от тебя такого проворства. Но советую осторожно обходиться со своим талантом, иначе не избежать тебе отправиться при случае в вынужденную поездку в Сибирь.

С этими словами он передал Василию пачку писем и добавил:

— Здесь, Василий, оригиналы, которыми ты воспользуешься, чтобы испытать свое искусство. Если будешь уверен, что получается, напиши что-нибудь на пробу и дай мне посмотреть, чтобы сначала я убедился.

Василий не появлялся три дня. На четвертый день утром слуга пришел и протянул ему лист бумаги.

— Это моя проба, Борис Иванович. Вы хотели посмотреть.

— Давай посмотрим.

Борис взял исписанный лист, положил его рядом с оригиналом и сравнил букву за буквой, слово за словом. Он не мог отличить копию от оригинала, найти хоть одну ошибку, которая выдала бы обман.

— Превосходно! Замечательно! — бормотал он под нос. — Это достигнет цели, и она ничего не заметит.

Потом добавил громко:

— Ты свое дело сделал очень хорошо, Василий. Я тобой доволен.

— Спасибо, барин.

И Василий благоговейно поцеловал барину руку. Потом Борис подошел к письменному столу, открыл секретный ящик и дал Василию исписанный лист.

— Перепиши это письмо почерком, который ты научился подделывать, и обрати внимание на все особенности оригинала. Мое счастье зависит от твоей ловкости… И от твоего умения молчать, — добавил он значительно. — Даю тебе время до завтрашнего утра.

— Слушаюсь, Борис Иванович, — ответил Василий и, взяв бумаги, молча ушел.

Когда Борис остался один, он долго в большом возбуждении ходил взад и вперед. Его губы продолжали что-то беззвучно говорить, руки отчаянно жестикулировали.

— Да! — сказал он наконец громким голосом и остановился. — Риск — благородное дело. Но большой опасности тут нет. Василий молчалив, а Любочка обещала сжечь все мои письма. Итак, никто ничего не докажет. Я доиграю игру до конца.

Глава четырнадцатая

Сегодня за чайным столом Марии Дмитриевны не было никого, кроме семьи. Даже Беклешов, к большому огорчению Любочки, отсутствовал. Настроение было угнетенным и все вели себя необычно тихо. Верин всегда радостный юмор исчез, ее беспечный смех не слышали уже давно. Говорить о пустяках у нее не было охоты. Тихая и углубленная в себя, она целиком ушла в свое рукоделие. Другие дамы следовали ее примеру. Даже Петр Модестович был не в настроении. Он привык видеть вокруг себя веселье, в котором, впрочем, сам принимал пассивное участие. Гнетущая атмосфера за чайным столом была для него тем более неприятна, что он не умел занять себя сам, своими мыслями. Уже два раза фидибус[8] выпадал из его рук, что не случалось с ним уже 20 лет, с тех пор как его любимая скаковая лошадь неожиданно погибла из-за апоплексического удара.

Незадолго до 11 часов вечера Беклешов удивил общество своим неожиданным появлением. Так поздно приходить он не имел привычки. При его появлении хозяин дома, его большой друг и покровитель, вздохнул с облегчением. Он надеялся, что гость оживит разговор и расскажет городские новости.

— Добрый вечер, мой дорогой Борис Иванович! — воскликнул генерал. — Позвольте, несмотря на поздний час, приветствовать вас. Сегодня у нас ужасно скучно. Надеюсь, вы принесли изрядный запас новостей и немного повеселите нас перед сном.

— После столь любезного приема, — отвечал Беклешов, кланяясь дамам, — я могу более не извиняться за позднее появление.

— Mieux tard, que jamais,[9] — отвечала ему госпожа Громова.

Это мнение, конечно, разделяла и Любочка.

— Хотя я избалован вашей добротой, — продолжал Борис, обращаясь к Марии Дмитриевне, — я бы считал нескромным заходить к вам так поздно, если бы не поручение…

— Поручение? К кому поручение? — удивленно спросила госпожа Громова.

Руки молодых дам, усердно работавших над шитьем, вдруг остановились. Все глаза с любопытством обратились к Беклешову.

— У меня поручение к Вере Петровне.

— Ко мне? — спросила Вера испуганным голосом. Она смотрела на Бориса в напряженном ожидании, не спуская глаз. Он правильно рассчитал эффект, возбудив крайнее любопытство слушателей. Не отвечая на вопрос Веры, он продолжал:

— Я было уже собирался к вам, как раз к девяти, когда встретился в дверях с графом Островским, который шел к моему отцу. Граф попросил меня не уезжать, так как хотел поговорить со мной. Ничего не объясняя, он пошел к моему отцу и проговорил с ним целых два часа. Это время мне показалось вечностью, я умирал от нетерпения. Наконец меня впустили, и граф Островский передал мне письмо своего сына, заметив, что оно попало ему в руки через курьера. Я должен был как можно быстрее передать его Вере Петровне Громовой. Я поскакал к вам и этим исполнил данное мне поручение.

И, вынув письмо, он передал его Вере.

За несколько недель это был первый признак жизни, поданный Владимиром. Кровь прилила к ее щекам, и сердце забилось так сильно, что вот-вот выскочит из груди. Выразить, что она чувствовала, она не могла бы, как не могла поддержать обычный разговор. Молча принимая письмо, она лишь благодарно наклонила голову. Не глядя на письмо, положила его на коробку с шитьем.

Наступило молчание. Невольно каждый чувствовал, что с письмом связано нечто особое. Если раньше все смотрели на Бориса, то теперь взгляды обратились к Вере, которая снова углубилась в свою работу. Любочкины глаза перебегали от Веры к Борису и обратно. Она стремилась понять связь событий, которые поразили ее, как и других. Она ничего не могла угадать по лицу Беклешова, и это возбуждало ее не меньше, чем Веру. Но ей нетрудно было справиться со своим любопытством, так как она была уверена, что скоро сама Вера расскажет ей о содержании письма. Госпожа Громова первая прервала затянувшееся молчание:

— Прочти же свое письмо, Вера. Из-за нас тебе не стоит задерживаться.

— Я лучше прочту его потом в своей комнате, — спокойно ответила Вера, не поднимая глаз от работы так, как будто ничего особенного не произошло.

Говорили еще долго о каких-то пустяках. Потом Мария Дмитриевна подала знак к уходу. Она понимала Веру, желавшую в одиночестве прочесть письмо Владимира, и, испытывая сочувствие к бедной дочери, не хотела подвергать ее пытке долгого ожидания. Каждая секунда должна была казаться Вере вечностью.

Придя в свою комнату, Любочка и не думала ложиться в постель, так как знала, что ей предстоит узнать секрет события, которое разыгралось на ее глазах. Она взяла модный английский роман, недавно полученный в Петербурге, прилегла на кушетку, спокойно ожидая Веру, в чьем приходе была уверена. Она быстро пробегала глазами строчку за строчкой, страницу за страницей, мало вникая в содержание, так как ее мысли были далеко. Постоянно прислушивалась, не раздаются ли Верины шаги, ожидая их услышать каждую минуту.

Вдруг Любочка вскочила со своего ложа. Раздался тихий шорох, и через мгновение Вера в нерешительности вошла в комнату. Но это была тень Веры, той Веры, что час назад покинула чайный стол. Ее едва можно было узнать. Любочка испуганно кинулась ей навстречу с распростертыми руками, и Вера бессильно упала в ее объятия. Любочка уложила ее на кушетку, где только что лежала сама.

— Ради Бога, Вера, — сказала Любочка, когда та через несколько минут открыла глаза. — Скажи мне, что случилось? Ты меня ужасно испугала.

— Все кончено. Я хотела бы умереть, — едва прошептала Вера.

— Не говори так, — отвечала ошеломленная Любочка. — Почему умереть?

— Прочти это письмо и ты поймешь почему. Любочка тотчас узнала почерк Владимира. С растущим удивлением она прочла следующие строки:

«Вера Петровна! Ваше последнее письмо, как и Ваше последующее упорное молчание, являются печальным доказательством справедливости моего ранее высказанного утверждения, что я обманулся в Вашей любви ко мне. Вы предоставили мне время подумать о Вас и наших отношениях. Вот в двух словах результат моих размышлений. Мы не подходим друг к другу, и Вы не дадите мне счастья, которое я вправе ожидать от моей будущей жены. Кроме того, мои родители, о чем я Вам еще не говорил, решительно возражают против нашего союза, и я никогда не смогу преодолеть их сопротивление. Итак, я смогу добиться Вас только ценой любви моего отца и моей матери, и нам предстоит сомнительное счастье. При таких обстоятельствах я считаю необходимым прекратить наши отношения, которые ни к чему хорошему не приведут. Я возвращаю Вам слово, данное Вами, и со своей стороны считаю себя с этого момента свободным от каких-либо обязательств по отношению к Вам. Так как наше обручение было тайным и было известно только нашим родителям, то его расторжение не будет иметь для вас неприятных последствий. На мою безусловную скромность в этом отношении Вы во всяком случае можете рассчитывать. Желая вам счастья и осуществления всех Ваших надежд, остаюсь всегда преданный вам Владимир Островский».

Любочка была поражена. Она не понимала, какое событие побудило Владимира Николаевича в таком тоне говорить с Верой и с ней распрощаться. Ей было также непонятно, как Борис узнал о содержании письма. Не зная содержания письма, он не стал бы передавать его Вере. На мгновение она подумала о колоссальном обмане, так как знала об опасном таланте Василия. Она вертела и рассматривала письмо со всех сторон, но не могла найти подтверждения своей догадки. Возможно, что письмо было подделкой, но Вера не сомневалась в его подлинности. Поэтому Любочка хотела от нее что-нибудь услышать.

— Бедная Вера, — наконец сказала Любочка участливым тоном, — мне так тебя жаль, словами этого не выразишь. Удар ужасен и рушит прекрасную мечту о будущем.

— Будущего у меня нет, — ответила тихо Вера и повторила еще раз: — Мне хотелось бы умереть, чтобы все миновало…

Любочка не была настолько злой, чтобы желать Вере смерти. После того как цель была достигнута и счастье ушло от Веры, ей стало даже жаль ее. Она не жалела ни слов, ни ласк, чтобы несчастную утешить, уговорить не смотреть на жизнь с таким отчаянием. Несмотря на сочувствие, Любочка упустила из вида главную вещь. Стараясь помешать влюбленным соединиться, она подавляла мягкое, умиротворенное настроение, которое пришло к Вере.

— Владимир так постыдно повел себя по отношению к тебе, — повторяла Любочка снова и снова, — что он не стоит и не заслуживает того, чтобы жалеть о нем. Это безответственное письмо ясно доказывает, что он тебя недостоин. Твои страдания слишком большая честь для него. Изгони его из своего сердца. Развлекись, позволь другим ухаживать за тобой. Будь весела и непринужденна — это лучший способ отомстить Владимиру.

Однако эти доводы Верой не воспринимались. Первая любовь пустила в ее сердце глубокие корни. Девочки проговорили почти полночи. Ни один довод не остался без внимания. Любочка хорошо знала характер Веры. Сопротивление Веры советам подруги становилось все слабее, все тише. И Вера вернулась в свою комнату, приняв совет Любочки.

— Не забудь, — сказала Любочка, прощаясь, — показать утром письмо Владимира матери. Она обязательно должна знать о письме и расторжении твоего обручения.

Вера была так измучена всем, что произошло этим вечером, что заснуть не могла. Без сна и отдыха ворочалась она в своей постели. Ее продолжали преследовать мысли, шедшие все по тому же кругу. Эта ночная работа ее измученного сознания сделала ее мягче по отношению к бывшему возлюбленному. Наутро, когда она очнулась от беспокойной, полной кошмаров дремоты, она была более чем убеждена следовать Любиным советам.

Глава пятнадцатая

На следующий день, сразу после завтрака, Вера уединилась с матерью в ее кабинете.

— Я принесла тебе письмо Владимира, которое получила вчера, — сказала Вера. — Пожалуйста, прочти его.

Впервые она дала матери прочесть письмо Островского. Мария Дмитриевна и не подозревала о катастрофе, так неожиданно обрушившейся на семью.

— Бедное дитя, — сказала она наконец, преодолев боль. — И ты должна такое пережить! Но что такое случилось между вами, что добрый и мягкий Владимир позволил себе написать такое письмо?

— К прошлому это событие не имеет отношения. Обвинять Владимира или защищать меня — это больше ни к чему. Ты видишь из этого письма, милая мама, что между нами все кончено. Я должна его забыть, и я его забуду!

Но страдающее материнское сердце так просто не успокоишь. Госпожа Громова забросала свою дочь вопросами, чтобы понять ход событий, приведших к несчастью. Вера не хотела ничего объяснять. Она постоянно повторяла одно и то же: очевидно, она и Владимир не подходят друг к другу. Лучше, что это произошло сейчас, чем позже. После того, что случилось, ее любовь угасла. Она просила мать только об одном — не сочувствовать ей, а имя Владимира ей больше не напоминать. Во время этого разговора Вера была спокойна и холодна, как статуя. Она выглядела бледной и измученной, но ее лицо выражало упрямую решительность и красноречивее всех слов говорило, что с прошлым покончено. Мать слишком хорошо знала свое дитя, чтобы понять, что Вере достанет силы поступить так, как она решила.

После того как Вера ушла, госпожа Громова глубоко погрузилась в раздумья. И все равно не поняла, что произошло. Но Мария Дмитриевна не была женщиной, которая сверх меры теряется в бесполезных умозрительных рассуждениях. Не будучи женщиной особенно острого ума, она руководствовалась практической философией, которая до сих пор всегда ей помогала в жизни. Она больше смотрела в будущее, нежели в прошлое, и замечательно понимала в разных ситуациях жизни, как извлечь их полезные стороны. Изменить отношения ее дочери и Островского она уже не могла. Поэтому она вдвойне радовалась тому спокойному настроению, в котором видела Веру. Хладнокровие, с которым Вера, как ей казалось, переносит крушение ее надежд, давало повод думать, что она скоро забудет свое первое разочарование… И Мария Дмитриевна уже думала о другом претенденте на руку Веры.

Вера, казалось, за последние недели стряхнула с себя грусть и отбросила печальные воспоминания. Она была снова радостной и веселой, даже шаловливой… Но вспышки ее хорошего настроения были слишком громки и деланны, чтобы казаться натуральными. Она хотела обмануть саму себя. Ее интеллект и эмоциональные силы опьяняли ее, и она боялась остаться наедине с собой, боялась пережить вновь опасное столкновение противоречивых чувств. За этой маской сдержанности она скрывалась от семьи и внешнего мира.

К Борису Беклешову Вера проявляла сейчас любезность и предупредительность, которыми раньше его не баловала. И не оттого, что в ней возникла новая привязанность. Но Борис был самым умным и общительным в домашнем обществе и развлекал ее. Вследствие чего Борис не пропускал представившуюся возможность играть при ней роль молодого влюбленного и оказывать Вере знаки своей преданности и неизменных чувств. Все это, конечно, ей было так безразлично, что она могла слушать его только с усмешкой. И все же он был очень рад тому, что она на этом пути не останавливает его решительным «нет».

Госпожа Громова считала недопустимым, что Вера одна справляется со своим кризисом. Это грозило ответной реакцией, которую было бы трудно преодолеть, если начнется приступ меланхолии. Нужно было позаботиться о развлечении, чтобы дать мыслям ее дочери новое направление, а ее чувствам новую пищу. Время для этого было удачным, так как на Масленицу, перед долгим постом, петербургское общество устраивало серию балов и праздников, и они уже начались. Вере следовало принять в них участие.

Как раз на следующей неделе должен был состояться большой бал у княгини Комаровой, который обещал быть особенно блестящим, и танцующая молодежь ждала его с нетерпением. Княгиня была близкой подругой Марии Дмитриевны, и поэтому никаких трудностей в получении приглашения не было. И приглашение также и для юной дочери было немедленно и с большой радостью послано.

Вера светилась от восторга, когда мать сообщила об этом, и ее мысль снова поехать на бал и танцевать привела ее в восторг. Когда Борис попросил оставить для него мазурку, воспоминание о бале в Петергофе, где она была так счастлива с Владимиром, омрачило предстоящее удовольствие… Но прошлое нужно забыть… Она не хотела больше вспоминать о нем… Без колебаний она приняла приглашение Беклешова и находилась в радостном предвкушении праздника.

Вечером в день бала дворец Комаровых, расточительно освещенный, сиял подобно солнцу в ночном небе. На улице было светло, почти как днем. По ней тянулся необозримый ряд экипажей, доставивших сюда аристократическое общество Петербурга. В просторном вестибюле слуги в шубах дремали в ожидании разъезда гостей или рассказывали анекдоты о своих хозяевах.

На большой парадной лестнице на одинаковом расстоянии друг от друга стояли лакеи в нарядных обшитых галунами ливреях, неподвижные как статуи. В их живом обрамлении двигался поток прибывающих на бал и покидающих его гостей. Последние, раскланявшись с хозяйкой, предпочитали празднику ночной домашний покой. Свет был ярким, и при входе во дворец в его слепящих потоках колыхалась масса дам и господ.

Пожилые гости расселись за бесчисленными игорными столами, где они до званого ужина играли в ералаш и преферанс. В большом числе в этом кругу были представлены и дамы. Пожилые генералы, погруженные в тонкости преферанса, часто в отчаянии клали карты на стол, когда рядом возникал ярый диспут о том, почему кто-то играет бубнами, когда объявлены трефы.

— Я поняла, дорогая Надя, — сказала одна из дам, — поглядев на твое лицо, что тебе больше подходят бубны.

— Прошу тебя, Евдокия, играй по выражению моего лица, но играй по правилам, — ответила строгая дама, очень рассерженная тем, что потеряла много взяток из-за ошибок партнерши.

И снова на короткое время наступила тишина. Как тихий шепот, слышалось шелестение карт. Вдруг князь Суворов, трубный голос которого пугал слабонервных дам, воскликнул подобно триумфатору:

— Браво, брависсимо! Это мы хорошо сыграли! Ваше превосходительство сохранили четыре взятки при полном мизере. Это будет стоить вам тысячу четыреста сорок пунктов штрафа!..

Его превосходительство радости не выразил.

Часть гостей, которые для карт были слишком молоды, но для танцев уже настолько стары, что были бы смешны, заполняли другие гостиные. Большие группы гостей и доверительные tete-a-tete сидели в уютных уголках и проводили время за остроумными и злоязычными замечаниями в адрес соседей.

Но центром праздника был огромный танцевальный зал. Вся самая красивая и элегантная женская половина молодежного Петербурга собралась здесь и кружилась в веселье и радости. Вид был прекрасен и соблазнителен и пленял многих уже не молодо выглядевших гостей.

Одной из достойных восхищения в этом богатом красивом венке была Вера Петровна Громова. Она выглядела прелестно в свои 16 лет, чему многие вокруг напрасно завидовали. Всей душой отдалась она радости танца. Неудержимо летела по зеркальному паркету, и чем бешенее, тем с большим удовольствием. Несмотря на увещевания матери, она не отдыхала. Вера была неистощима. Когда к ней приблизился Борис Бекле-шов, чтобы пригласить на мазурку, тень воспоминания, быстрая, как сама мысль, пробежала по ее милому лицу. Она вспомнила другую мазурку, при звуках которой другой однажды прошептал ей сладкие слова, наполнившие душу восторгом… Только на мгновение явилось это воспоминание… С новым пылом ринулась она в вихрь танца.

Мазурку, очень любимую и веселую, вел сын княгини. Для нее придумали много неожиданностей и забав, которые развлекали не только танцующих, но и многочисленных наблюдателей. В одной из дверей зала стоял генерал Беклешов, глубоко погруженный в наблюдение танца. Но если бы кто-нибудь проследил направление его взгляда, то убедился, что он следит только за одной парой, вызывавшей у него живейший интерес. Он не расслышал, как рядом с ним знакомый голос сказал:

— Смотрите-ка, Иван Павлович разыскал новую красавицу, которая поглотила все его внимание.

И только повернув голову, Беклешов увидел графа Островского, стоявшего рядом.

— Извините, Николай Михайлович, что я вас не сразу заметил. Но я был занят в высшей степени интересным наблюдением!

— Так, так. И на что указывают эти наблюдения, позвольте спросить?

— Они весьма касаются как меня, так и вас. Оставайтесь стоять на своем месте, чтобы ваша фигура не была заметна. Если вы нагнетесь, то увидите в углу зала парочку, усердно занятую разговором. Это вас заинтересует.

— Вы вызываете у меня любопытство, Иван Павлович, — и граф, наклонившись, посмотрел в указанном ему направлении.

То, что увидел граф Островский, настолько привлекло его внимание, что он надолго оставался в согнутом положении.

— Ваш сын и Вера Петровна, кажется, стали хорошими друзьями, хотя она в этом разговоре ведет себя несколько пассивно, — заметил граф, распрямившись. — Полагаете, Иван Павлович, что мы близки к исполнению нашего желания?

— Насколько мне известно конфиденциально, вопрос будет решаться этой ночью. Утром я надеюсь сообщить вам благоприятное известие.

— В самом деле? А я уж чуть не перестал надеяться, — радостно ответил Островский. — Вы, Беклешов, — волшебник. Для вас, кажется, нет ничего невозможного. Впрочем, этому результату мы оба можем порадоваться, и вы, может быть, еще больше, чем я, так как вы обретаете молодую прелестную невестку и мою вечную благодарность.

К концу этого разговора Борис и Вера прошли мимо них, и, возможно, они слышали, как Борис сказал своей партнерше:

— Своим «да» вы делаете меня счастливейшим человеком под солнцем. Я буду всегда любить вас и поклоняться вам!

Итак, кажется, Борис своим упорством добился цели. В головокружении танца Вера отдала свою свободу, и этот шаг решил ее судьбу. Но что стоила эта свобода, когда избранник ее сердца был для нее навсегда потерян? Жизнь представлялась ей безнадежной. Годилось любое средство, чтобы заглушить ее боль, чтобы положить конец нынешнему существованию. И разве Борис не годился для этого не хуже, чем любой другой?

Между тем сразу исчезло волшебство бала. Она протрезвела… Душным, тяжким казался ей воздух, которым она дышала… У нее появилось ощущение огромной, выпавшей на ее долю несправедливости… Но жребий брошен. Пути назад она не видела и не хотела видеть. Она пришла на праздник свободной, чтобы вернуться домой плененной. Таков был неумолимый жребий судьбы.

С этого момента время на балу тянулось угнетающе медленно. Свет и шум стали невыносимы, и она едва дождалась минуты избавления. Наконец, вернулись домой. Вера проводила мать, к ее большому удивлению, в спальню.

— Мама, — сказала она без предисловий и с ледяным спокойствием, — на балу я обручилась с Борисом Ивановичем.

— Ты обручилась, мое дитя? — спросила мать после долгой паузы, потеряв от удивления дар речи. — Почему так быстро, так неожиданно?

— С Владимиром все покончено. — Это были всегда одни и те же слова, которые она повторяла. Она слегка вздрогнула, и это выдало ее возбуждение. — И тогда я себе сказала: «Ты возьмешь первого лучшего, который тебя захочет…» Борис Иванович сегодня был этим первым лучшим… и я сказала «да». Ты ведь против него не возражаешь?

— Конечно, нет. Он Мне даже очень приятен. Но эта торопливость…

— Никакой торопливости, мама. Я лишь сделала то, что решила. Только не думала, что так быстро представится возможность. Сейчас я себя связала и, по меньшей мере, не нарушу своего обещания.

Она остановилась. Потом сказала после короткой паузы:

— Сейчас поздно. Если ты не возражаешь, я пойду спать. Я смертельно устала. Завтра в час Борис придет просить твоего и папиного благословения.

Она обняла мать и, не сказав больше ни слова, ушла.

У нее хватило энергии и решительности держаться прямо. Но сейчас энергия иссякла. С трудом дотащилась она до своей комнаты. Там силы оставили ее, она упала в кресло. И снова губы ее прошептали:

— О, если бы я сейчас умерла… Все бы тогда миновало.

И снова тяжелое сомнение поднялось в ней: «Неужели это правда, что он меня больше не любит?… Не поспешила ли я, как сказала мама?… А если он все же любит меня?»

Мучительные мысли шли по кругу, выхода из него она не видела. В отчаянии она упала на колени и долго и страстно молила Бога, чтобы дал ей силы примириться со своей судьбой.

Глава шестнадцатая

На следующее утро Мария Дмитриевна с огромным нетерпением ожидала назначенного прихода Бориса Ивановича. Ее муж также хотел быть при этом, чтобы своим присутствием придать сватовству праздничный характер.

Ровно в час во двор въехала коляска. Но вместо ожидавшегося Бориса прибыл генерал Беклешов, за которым слуга следовал чуть ли не до самой гостиной.

— Вы очень удивлены, — начал он, обращаясь к супругам Громовым, — видеть меня вместо моего сына. Он рассказал мне сразу после бала о неслыханном счастье, выпавшем на его долю: о согласии вашей дочери Веры Петровны на его сватовство. Но его самое искреннее желание предстать перед вами не может быть исполнено. Как отец я считал необходимым из уважения к вам самому сосватать своего сына. От имени моего сына я прошу вас, прекрасных родителей очаровательной дочери, дать благословение на этот брак. Я сам от всей души даю согласие и с огромной радостью надеюсь, что вы благословите этот брак и соединение навеки двух любящих сердец.

Эту складную речь произнес он тихим торжественным голосом, в любезной форме и с неизменным ироническим выражением лица. Себе самому он хотел казаться могучим Сатиром, когда говорил о счастье двух любящих сердец. Ему было хорошо известно, какая цель достигалась при этом.

— Ваши слова, Иван Павлович, очень радуют нас, — отвечала явно тронутая госпожа Громова, — так как они говорят о том, что Борис Иванович находится со своим отцом в том же добром согласии, что и Вера со своими родителями. Пусть на этом будет основано земное счастье влюбленных, которым мы даем наше благословение.

Петр Модестович поспешил выразить свое согласие с этим мнением жены, расчувствовался и украдкой прослезился. После нескольких общих фраз, подходящих к случаю, Беклешов завершил свой визит словами:

— Если позволите, мой сын в качестве официального жениха приедет сегодня между семью и восемью вечера.

— Скажите ему, Иван Павлович, что лучше в шесть, чтобы пообедать с нами, — отвечала госпожа Громова. — Мы все горим от нетерпения обнять его.

— Это, конечно, и его желание, Мария Дмитриевна, но долг службы не позволяет, и раньше прибыть к вам он не сможет.

— Но пусть приходит не позже, — крикнул вдогонку Петр Модестович.

Об этом неожиданном приходе старого Беклешова юные дамы не знали. Уставшие после бала Ольга и Любочка допоздна отдыхали. Вера, напротив, была к часу уже одета, ожидая предстоящего прихода Бориса. Послеполуденные часы просидела она у камина. Не в состоянии себя ничем занять, она рассеянно смотрела на огонь. Слишком много боли досталось в последнее время молодой душе. Чувства ее притупились, и все стало безразлично. Она примирилась со своей неизбежной участью.

Когда она встала незадолго до обеда, чтобы идти к матери, Мария Дмитриевна сама пришла в ее комнату и сообщила, что после официального сватовства генерала Беклешова его сын предстанет впервые как жених только вечером. Апатию и безразличие, которые Вера не могла скрыть, мать тяжело переживала. Она догадывалась, что лежит на сердце у ее ребенка, но не знала, как помочь. Надежда была только на то, что после свадьбы Веры ее сердечная рана успокоится.

После окончания обеда родители тотчас удалились в небольшую гостиную госпожи Громовой. Они намеренно не сказали об обручении Веры другим двум дочерям, надеясь их удивить, когда брачная пара появится перед ними.

— Идем с нами, Вера, — сказала мать, — мы хотим с тобой поговорить.

Ольга и Любочка были сбиты с толку необычным и таинственным событием, нарушившим все традиции дома. Как неоправданное вмешательство в ее доверительную дружбу с Верой, Любочка переживала, что в тайне от нее предпринято какое-то важное дело. Она опасалась непредвиденного инцидента, который, казалось бы, был исключен ее столь успешными усилиями. Ольга задавала бесчисленные вопросы о самых невозможных комбинациях, на которые Любочка, погруженная в глубокое раздумье, не могла ответить. Несмотря на все размышления и вопросы, никто из них не мог разрешить этой загадки.

Борис Иванович появился точно в назначенное время, как и положено жениху. Согласно данным ему указаниям, он прошел прямо к госпоже Громовой, не встречаясь с другими членами семьи. Родители невесты встретили его как любимого сына с раскрытыми объятиями и поцелуями и благословили юную пару.

Хотя все удалось, как он хотел, Борис еще не мог праздновать победу. Между собой и своей невестой он видел Любочку, которая угрожающе смотрела на него. С ней он еще должен был выдержать тяжелый бой раньше, чем ему удастся достичь брачной гавани. Но он был не из тех, кто падает духом, пока есть возможность выйти из боя победителем!

Вериной холодности и сдержанности Борис не имел права удивляться. Об ее чувствах он не мог не знать. Впрочем, к чувствам ее он был довольно равнодушен. Он сам уже давно не думал о любви. Его больше привлекали получение награды за Островского и протекция для дальнейшей карьеры. А для бедной девочки никаких перспектив не было. Ее предали и продали как жертву мерзкой интриги. Но какое дело было могущественному Островскому до счастья юного создания? Какое дело было честолюбивому эгоисту Беклешову, счастливы ли молодые, если они не подходят друг к другу? Важно, что его светские интересы будут быстрее и успешнее соблюдены.

Разговор в малой гостиной тянулся медленно, несмотря на все усилия его оживить. Невольно Борис искал повода выйти, чтобы встретиться с Любочкой, так как он еще не представлял себе меру опасности, которой он шел навстречу. Но когда-нибудь она должна была узнать правду… Поэтому в конце концов он предложил отправиться в другие комнаты, чтобы всем сообщить радостную весть об обручении. Он надеялся, что Любочка не потеряет самообладания, по крайней мере до той поры, что они останутся наедине. А пока пройдет время, она смирится с фактом.

Между тем вокруг Ольги и Любочки, которые временно играли роль хозяек, собрался большой круг знакомых. Ольга как раз хотела сообщить гостям о таинственном поведении родителей, которое, по ее мнению, обещает некое чрезвычайное событие. Шутя, делались самые невероятные и поразительные догадки, и разговор был громким и оживленным, когда двери отворились и рука об руку вошли жених и невеста, а за ними родители.

Тотчас все смолкли. Наступила торжественная тишина, и все удивленные взгляды обратились к вошедшим. Чтобы снять напряжение и успокоить любопытство, Мария Дмитриевна сказала:

— Я представляю вам нашу юную брачную пару. Вера вчера обручилась с Борисом Ивановичем.

Удивление, которое еще до того царило среди присутствующих, после этого объявления никак не уменьшилось. Все были поражены. Ольга бросилась на шею сестры.

— Вера, ты обручилась с Борисом Ивановичем?

Она не могла удержаться высказать удивление и разочарование. Не ожидая ответа, она расцеловала Веру, чуть не потеряв самообладания. Все по очереди проходили вперед, чтобы принести поздравления родителям и молодым. А что Любочка в это время?… К счастью, все взгляды были обращены в одну сторону и никому не приходило в голову взглянуть на нее. Нервные срывы и обмороки при сильных переживаниях были ей несвойственны. С давних времен она была приучена не выходить из себя, владеть своими чувствами и уметь их скрывать. Но то, что произошло сегодня, было выше ее сил. Как удар дубиной восприняла она объявление Марии Дмитриевны. Кровь прилила к голове…

Ее обескровленное лицо делало ее похожей на призрак. Дыхание грозило вот-вот остановиться. Она думала, что умирает. Кризис, однако, длился недолго. И тут у нее словно пелена спала с глаз. Она поняла, что над ней издевались, что Борис использовал ее как инструмент для достижения своей цели. Она помогла разрушить счастье Веры и этим похоронила свои надежды, потеряла их навеки. Ее охватили ярость, отчаяние, желание отомстить. Она была уже готова крикнуть Вере: «Остановись! Это все ложь и обман. Не связывай себя с недостойным человеком, пока не поздно, чтобы потом не пришлось снимать с себя оковы!» Но тут заново проснулась ее несчастная любовь к Борису, и она взяла верх над всеми чувствами. Вернулся рассудок, и эти слова произнесены не были, остались в ней. «Разве это поможет? — сказал ей внутренний голос-искуситель. — Заклеймить Бориса как вора и обманщика? Соперницу у него ты вырвешь, но и с ним навсегда расстанешься. Никогда его отец не даст согласие на твой брак с Борисом… Никогда не простит твоего предательства!» Она укротила в себе бурю. Тихо приблизившись к Вере, обняла ее и сказала:

— Я желаю тебе счастья. Поздравляю со столь быстрой помолвкой.

— Ты не одобряешь, — прошептала Вера, — что я так быстро приняла твой совет?

Не отвечая ни слова, Любочка повернулась и тихо оттолкнула поданную ей Борисом правую руку. Только взгляд, брошенный на него, выдал ее состояние. Но прежде чем уйти, она сказала ему быстро и еле слышно:

— Завтра рано утром в шесть часов в известной тебе церкви я должна поговорить с тобой.

Это прозвучало как приказ, исключающий возражение. Незаметным кивком Борис дал понять, что он согласен.

До сих пор все шло гладко, и он больше не сомневался, что ему удастся убедить любящую его Любочку в своей невиновности. Разрыв с ней, из-за ее участия в деле, должен быть предотвращен любой ценой. Ему и на самом деле было жаль девушку из-за ее сегодняшних переживаний. Он был готов выполнить любое ее требование. Вот только жениться на ней он не хотел и не мог. Если она удовлетворится его любовью, то за этим дело, конечно, не станет.

За этот день в доме перебывало много друзей и знакомых, поздно вечером получивших известие о семейном торжестве. Старый Беклешов постарался эту новость распространить как можно шире.

Только поздно вечером Борис вернулся домой. Но ему еще предстояло важное дело. Нужно было как можно быстрее известить Владимира Островского о состоявшемся обручении. Тогда он будет избегать попытки сближения с Верой. Это должно оттолкнуть его от таких шагов и убедить в их бесполезности.

Борис сам написал побежденному сопернику. Поступить так было естественно. Ведь он был полковым товарищем Островского. Отсутствие такого письма бросилось бы в глаза. В своем письме Борис хотел изобразить дело так, чтобы Владимир еще больше поверил в Верину фальшивую игру. Дескать, Вера уже давно с ним, с Борисом, заодно. Только из-за некоторых препятствий это обручение не было раньше объявлено в свете.

Владимир очень раскаивался в отсылке того гибельного письма, которое он по глупой опрометчивости написал Вере. Каждый день он надеялся получить от нее ответ с долго ожидаемым прощением. Но напрасным было ожидание. Длительное и непонятное ему молчание Веры говорило о надвигающейся катастрофе. Однако он почти отчаялся, когда получил письмо от Бориса. Его самые дорогие надежды были похоронены одним ударом. Он был обманут в любви к подруге своей юности, наперснице своих детских игр. Он должен был теперь верить этому. Но чем больше он убеждался, что никогда не изменит своего отношения к Вере, тем глубже ранила постигшая его несправедливость. Оскорбленный в своих самых благородных чувствах, он полагал, что обязан молча уступить поле битвы. Он хотел не думать о Вере, забыть ее. Это решение он сообщил отцу после того, как смог спокойно подумать. В письме он согласился с его оценкой Вериного предполагаемого характера и только сожалел, что еще раньше не последовал его совету.

Теперь Борису с этой стороны ничто не угрожало. Большего от своего письма он и не ждал.

Глава семнадцатая

Борис встал необычно рано, чтобы встретиться с Любочкой в церкви. Служба в церкви в это раннее время велась только для церковного причета и прихожан из низов. Чтобы избежать посторонних взглядов, обращенных на офицера, он переоделся: сдвинул на лоб шляпу с широкими полями и надел старую шубу Василия. Согласно царскому приказу офицеры должны были появляться на улице не иначе как в мундире, но на этот раз у Бориса не было выбора. Он полагал, что ранним утром в этой одежде его никто не узнает.

Он подошел к церкви, когда еще не было шести, и внимательно огляделся по сторонам. Любочки не было. Он был рад, что пришел первым, так как женщины ждать не любят и требуют точности при rendez-vous.[10]

Борис встал в углу, близко от дверей. Он надеялся первым увидеть Любочку и по ее лицу понять, что его ожидает. Это позволит ему подготовиться и перехватить инициативу в разговоре. Все это имело только тактические преимущества, но он находил свое положение таким тяжелым и даже критическим, что ими не следовало пренебрегать.

Когда часы пробили шесть, Любочка вошла в церковь. Она также остановилась у дверей, чтобы не показываться на глаза. Едва служба началась, Борис подошел к ней.

— Мое дорогое бедное дитя! Что ты теперь должна обо мне думать? — спросил он тихим печальным голосом.

Любочка испугалась от неожиданности, но быстро собралась и ответила, строго посмотрев на него:

— Я думаю о тебе, что ты бесчестный фальшивый человек, который бесстыдно меня обманул, что ты недостоин не только моей любви, но и моего взгляда, — это я думаю о тебе, Борис Иванович.

— Вместо того чтобы обвинять меня, тебе бы меня пожалеть. Потому что я самый несчастный человек под солнцем! О, как ужасно жениться против воли, когда человек пламенно любит другую, как я люблю!

— Я не верю больше ни одному твоему слову. Ты недостойно обманул мою любовь, мою чистую верную любовь. Ты лицемерно уверял меня в своей любви, в то время как любил другую, уговорил меня стать преступницей, участвуя в бесчестном деле, в угоду своей страсти. Но расплаты за все это ты не избежишь. О моей мести всю жизнь будешь помнить!

Все это Любочка высказала быстро, на одном дыхании. Борис слушал ее спокойно, ни словом, ни движением не прерывая поток ее речи. С поникшей головой, смиренно стоял он перед ней, давая выход ее ярости. Он был очень способным актером! Наконец, когда она сделала паузу, не меняя позы, он поднял на нее глаза и сказал:

— Любочка! Твои слова причиняют мне боль, большую боль! Ты еще попросишь у меня прощения, когда узнаешь, какая вынужденная необходимость привела ко всему этому.

— Мои обвинения несправедливы? Да как ты можешь… — продолжала она с новой силой. — Я еще должна слушать твои оправдания!.. С самого начала у меня было правильное предчувствие, что ты любишь Веру и хочешь на ней жениться. Помнишь, как я сказала тебе об этом прямо в лицо на том роковом маскарадном балу, который был началом моего несчастья? Мое сердце тогда предчувствовало! Но потом я дала себя обмануть и поверила твоим лживым словам. И вот результат, вот благодарность мне, бедной обманутой девушке!

Она подняла к лицу платок, чтобы скрыть свои рыдания. Борис молча наблюдал этот взрыв отчаяния. Ему ничего другого не оставалось. Пока Любочка не выскажет все, что лежит на сердце, было бы бесполезно стараться ее вразумить. С мнимым смирением и покорностью слушал он ее жалобы. Конечно, для его горячей натуры было бы лучше дать себе волю и подавить Любочку силой своей власти. Но он понимал, что на этот раз таким путем не достигнет цели. И обрадовался ее слезам, надеясь, что они смягчат ее и успокоят. После того как Любочка немного успокоилась, Борис снова пустил в ход свое искусство убеждения и уговоров.

— И все же, Любочка, я невиновен, что бы ты ни говорила, ни думала. Я переживаю не меньше тебя. Хочешь ли и можешь ли меня терпеливо выслушать несколько минут?

— Ну, говори.

То, что она готова была выслушать его оправдания, было уже немалой уступкой, так как женщина в ярости никогда не позволит втянуть себя в дискуссию или спор.

— Ты вспомнила тот самый маскарадный бал, — начал Борис, — на котором мне впервые посчастливилось признаться тебе в любви и где мы обсуждали план, который нынче привел к печальным результатам…

— Почему ты называешь результат печальным, — перебила с горечью Любочка, — после того как ты любишь Веру, всегда ее любил и сейчас соединяешься с ней? Какой я была дурой, что помогла тебе в этом!

Не обращая внимания, он продолжал:

— На том балу ты спросила меня, какой интерес для меня и моего отца в том, чтобы помешать обручению Владимира Николаевича с Верой Петровной, на что я ответил: граф Островский, Николай Михайлович, хочет любой ценой помешать свадьбе своего сына, так как ищет для него более знатной невесты. Эту задачу он поручил моему отцу, а отец — мне. И хотя моя ненависть к Владимиру была в интересах этого дела, независимо от этого я обязан был выполнить поручение отца, которое полностью подчинило меня ему. Я был выбран в качестве инструмента для выполнения этой задачи. Я неоднократно заявлял отцу, что имею сердечную привязанность и хочу жениться. На это он говорил только, что я должен занять место Владимира. Еще он сказал, что если дело будет сделано, он окажет мне большое благодеяние. Я был спокоен, думая только о нашей свадьбе.

— И это все правда, Борис, что ты мне рассказываешь? — спросила Любочка сомневающимся тоном.

— Это истинная правда! — воскликнул торжественно Борис. — Но выслушай до конца. Прошли недели, наш план счастливо осуществился, и, благодаря твоей помощи, я смог несколько дней назад сообщить отцу, что его поручение выполнено: обручение Владимира и Веры расстроено окончательно. Тут я хотел спросить его о нас, но он прикрыл мне рот рукой и сказал: «Хорошо, мой мальчик, ты прекрасно поработал. Я тобою доволен. Тебе будет приятно узнать, что поработал ты на самого себя!..» Меня кольнуло подозрение, огонь пробежал по жилам. Я боялся понять его… Впрочем, я никогда его не пойму. «Почему, отец?» — спросил я, заикаясь. Меня и сейчас охватывает ужас, и я не в состоянии продолжать…

Он остановился. Казалось, воспоминание об этой сцене лишило его самообладания.

— Успокойся, мой дорогой, — сказала Любочка ласково, — и доскажи все до конца. Я хочу знать всю эту историю.

Борис торжествовал. Он продолжал:

— Спокойно, как будто говорит о пустяковом деле, отец сказал: «Ты — счастливец, так как сейчас займешь место Владимира! Это мое обещанное тебе благодеяние. Оно принесет тебе счастье в жизни. Твое обручение состоится не позже, чем через восемь дней». Он сказал это так, что возражать было невозможно. Представь мое положение, я чуть с ума не сошел! Но отчаяние придало мне силы и решительности. Я бросился отцу в ноги, говоря о любви к тебе, о том, что у нас с тобой отношения как у обрученных, что я умоляю его о милости, о милости для меня, для нас обоих! Все напрасно!

С большим напряжением выслушала Любочка этот рассказ. Слишком глубоко и мучительно любила она Бориса, чтобы совсем не поверить ему. Сейчас она уже не была так уверена в его вине.

— Итак, через несколько дней решится твоя судьба? — колеблясь, спросила Любочка. — И это не был заранее известный тебе план? Можешь поклясться, что ты говоришь правду?

— Клянусь тебе нашей любовью, всем, что мне свято и дорого, моим счастьем, что говорю чистую правду! — патетически воскликнул Борис.

— Не верить тебе сейчас, значит, допустить возможность клятвопреступления, а это ужасно, — и чувство облегчения коснулось ее угнетенного сердца. — Но почему ты не сопротивлялся отцу?

— Я пытался, но он был неумолим, — и Борис тихо добавил: — Я более чем в его власти. На днях я проиграл в клубе невероятную сумму. Если я не уплачу до конца недели, то я потерян, обесчещен, и мне остается только пустить себе пулю в лоб. И мой отец — единственный, кто меня может спасти!

— Нет, ты не умрешь, мой дорогой. Я была неправа, когда обвиняла тебя, я сейчас это вижу. Слава Богу… Прости меня… но я так несчастна! Что нам делать? Без тебя я не хочу и не могу жить.

Борис выиграл битву, Любочка снова была в его власти.

— Мое положение много хуже твоего, мое дитя, — сказал он с наигранной печалью в голосе, — так как я осужден на вечный союз без любви с Верой Петровной. И все это, — сказал он, будто про себя, — на всю жизнь.

Оба замолчали. Чуткое ухо Бориса улавливало Лю-бочкино короткое, тяжелое дыхание.

— И ты перестанешь любить меня, Борис? — спросила Любочка, в отчаянии заглянув ему в глаза.

— Никогда! Эта жертва выше моих сил, и никто не вправе этого от меня требовать, даже мой отец!

Словно солнечный луч упал на Любочкино лицо. Она охотно бы обняла любимого, если бы не святость места, где они находились.

Но это была мимолетная радость, и вскоре ее лицо омрачилось.

— Что нам теперь делать? — едва прошептали ее губы.

— Встретить неизбежное с терпением и выдержкой, — ответил Борис серьезно и со значением. — Мы скроем от мира нашу любовь, как драгоценное сокровище, как талисман нашего счастья. Это наша святыня, в которую не проникнет посторонний взгляд и которая придаст нам силы вынести наш ужасный жребий.

— Но будем ли мы видеться и смогу ли я говорить, как безгранично тебя я люблю? Я хочу от тебя слышать, что и ты меня любишь, как раньше. Иначе я жить не смогу.

При этих словах в глазах Любочки вспыхнул огонь, и Борис подумал, что при ее решительном характере она способна на крайнее.

— Конечно, мы будем видеться, — успокоил ее Борис. — И будем говорить о любви друг к другу. К сожалению, это единственное оставшееся нам утешение.

Казалось, он погрузился в тяжелое раздумье.

— Впрочем, нам не трудно так часто видеться, как мы хотим, так как Вера считает себя твоей подругой и доверяет тебе.

— Не говори мне о Вериной дружбе, Борис. Одна мысль о ней приводит меня в бешенство. Я никогда ее не любила. А сейчас я ее страшно ненавижу, так как она похитила моего любимого и обрекла меня на несчастье.

— Не надо слишком предаваться ненависти. Тебе нужно все твое самообладание. Я знаю, Любочка, что ты умная девушка с сильным характером. И ты понимаешь, что если Вера узнает о нашей любви, то наша разлука неминуема.

— Ты прав, Борис. Я буду осторожна, и ни одна живая душа не узнает, что происходит во мне.

— Вот это ты правильно сказала. Поддерживай в себе это настроение, и, возможно, когда-нибудь нам будет намного лучше, чем мы сейчас предполагаем. Жизнь преподносит удивительные сюрпризы. Но уже поздно, пора прощаться, — сказал Борис, оглядевшись. — Церковь опустела, на нас могут обратить внимание.

Любочка испуганно огляделась. Служба тем временем незаметно окончилась… Она примирилась с возлюбленным, чего ей, несмотря ни на что, так хотелось. Она молча попрощалась с Борисом, закуталась в пальто и поспешила домой, чтобы незаметно пробраться в свою комнату до того, как все встанут.

Оставшись один, Борис глубоко вздохнул и удовлетворенно посмотрел вслед удалявшейся Любочке. «На такую победу я и надеяться не мог, — подумал он. — Что делает любовь! Бедная девушка! Ты заслуживаешь лучшего. И зачем ты только связалась со мной?… Но я должен любой ценой, чего бы это ни стоило, достичь моей цели!.. Но кто знает…»

Он оборвал себя. Приятные мысли о будущем подняли его настроение. Бодрый, он зашагал по дороге к дому.

Глава восемнадцатая

Ярославль — столица одноименной губернии, резиденция губернатора и властей. В описываемое время там в составе гарнизона стоял кавалерийский полк.

Построенный на правом берегу Волги возле впадающей в нее речки Которосль, город находится в глубокой низине болотистой местности. В нескольких верстах от города высится цепь холмов, придающих окрестностям приятное разнообразие. Земля здесь плодородна и, благодаря обилию влаги, приносит прекрасные, богатые урожаи.

Напротив Ярославля — холмы, подступающие к самой реке и заслоняющие даль. За холмами расстилается равнина: пашни, пересекаемые широкими полосами леса. Волга в этих местах очень широка. Маленькие островки, поросшие лесом, разбросаны по реке выше и ниже города.

Так как в те времена железной дороги в губернии еще не было, то немногие проселочные дороги были единственным средством коммуникации, обеспечивающим вывоз из губернии богатого урожая и продуктов.

Город ничем не выделялся среди других губернских городов, если бы не обсаженная деревьями набережная вдоль реки, гордость горожан и место их прогулки.

Дома, почти все одноэтажные, были деревянными, как и большая часть из сорока четырех церквей города. Исключение составляли только каменные больницы, на строительство которых не скупились. Для 24000 жителей города улицы, большей частью прямые, были слишком широки, и это придавало городу необжитой вид. Но в России пространства хватает и его не экономят.

Несоразмерно большой была и главная площадь Ярославля, которую здесь называли «большой площадью». Одну ее сторону занимал дворец губернатора, огромное казарменного вида и выкрашенное в белый цвет здание с зелеными ставнями, не отвечавшее ни одному архитектурному стилю. Два флигеля, выходившие на площадь, центральное здание и двор были окружены металлической решеткой. За дворцом — большой сад, простиравшийся до набережной Волги. Напротив губернаторского дома, по другую сторону площади, — кафедральный собор и дом архиепископа.

На площади располагалась и гимназия Демидова. В начале и в конце занятий толпы учеников, входивших и выходивших из гимназии, несколько оживляли эту мертвую площадь.

Пять часов вечера.

Из серых свинцовых облаков сыпется на землю мелкий упорный дождь. Под дождем и сильным южным ветром быстро тает снег. Бугорки снега среди талой грязной воды, как острова в океане, покрывают всю площадь. К счастью для пешеходов, площадь вымощена камнем. Отдельные большие камни выступают из моря грязи, и способный эквилибрист прыгает по ним, чтобы не обмочить колени в снежной жиже.

Одинокий извозчик стоит у дверей губернаторского дома в ожидании случайного пассажира и в надежде заработать несколько копеек. Кучер, выпив водки, дремлет во хмелю на козлах, и лошадь такая тощая, что на ее выпирающих костях можно развесить белье, печально свесив голову, размышляет о своей тяжкой доле. Вокруг — ни живой души.

В одном из флигелей открывается дверь, и тощий человечек появляется на верхней ступеньке лестницы. На нем — огромные тяжелые калоши, больше похожие на боты, чем на обычную обувь. Черные узкие панталоны, потертое пальто того же цвета и шляпа, видавшая лучшие времена, довершают костюм чиновника, который, как и другие его собратья, влачит жалкое существование в этом присутственном месте. Остановившись на мгновение, он с ужасом смотрит на затопленную водой и мокрым снегом широкую площадь. Но как человек, решившийся на все, энергичным движением поднимает воротник выше ушей, раскрывает зонт и начинает свой путь.

То, как он перескакивал с камня на камень, уверенность, с которой он определял, в какую лужу можно вступить, а в какую нет, из-за опасности набрать в калоши воду, говорило о большом опыте в преодолении этих препятствий. Когда он уже почти пересек площадь, на пути случилась неожиданная встреча. Его зонт столкнулся с зонтом господина, шедшего ему навстречу. Оба зонта одновременно приподнялись, и два пешехода с удивлением посмотрели друг другу в глаза.

Чиновник первым узнал стоящего перед ним господина. С большим почтением, не обращая внимания на сильный дождь, он снял шляпу.

— Редкая честь, господин Дьяков, — сказал он, отвешивая подобострастные поклоны, — которую вы оказываете Ярославлю своим посещением, а для меня особенная радость лицезреть вас.

— Я сразу не узнал вас, Семен Степанович, — отвечал Дьяков, — так как давно уже не бывал в городе. Знаете ли, управление хозяйством отнимает у меня все время. Впрочем, удачно, что я вас встретил. Хотелось бы узнать у вас, могу ли я сейчас поговорить с губернатором.

— Они, конечно, дома. Но я возьму на себя смелость дать вам совет. Если у вас дела к их превосходительству, то лучше к ним сегодня не ходить.

При этих торопливо сказанных словах Семен Степанович Чебышев понизил голос до шепота и боязливо огляделся по сторонам.

— Итак, чиновный люд от страха трясется. Что же испортило настроение нашему всемогущему губернатору? Уж не фельдъегерь ли из Петербурга или…

— Да нет, Илья Гаврилович, от этого Бог уберег… Как вы есть мой благодетель и покровитель, могу вам сказать. В эту ночь в губернаторском доме большая игра была, до восьми утра.

Семен Степанович снова пугливо огляделся.

— Превосходительство проиграли большую сумму, мне мой друг Василий, камердинер, сказал. Губернатор встали с постели час тому назад и уж очень в свирепом настроении.

— Так, так. Все старые дела, — сказал, ухмыляясь Илья Гаврилович. — Я вам за сообщение очень благодарен. Да, конечно, у меня дела, которые надо обсудить с его превосходительством. Лучше пойду к нему завтра… Я ведь в Ярославль на несколько дней.

Чиновник отвесил низкий поклон и издал вежливый смешок, будучи доволен своим сообщением.

— Но не скажете ли мне, Семен Степанович, — продолжал Дьяков, — куда это вы в этот час путь держите. Ведь вы еще должны сидеть за бумагами… Уж не любовное ли свидание?

Эта покровительственная шутка вызвала ухмылку на тощем лице Чебышева.

— Я приглашен на небольшое чаепитие у Федора Васильевича и…

— У Федора Васильевича Карцова? — с удивлением перебил его Дьяков.

— У него самого.

— Здесь и в самом деле многое изменилось с тех пор, как был я в Ярославле в последний раз… Скажите, дорогой Семен Степанович, с каких это пор Федор Васильевич устраивает чаепития? Раньше его средства не позволяли этого излишества.

— Федор Васильевич пользуется особой благосклонностью губернатора, — отвечал Чебышев, характерно подмигивая глазами. — Уж год как назначен директором канцелярии. Превосходительство и финансовые дела его поправили, так что живет он хорошо. И его прекрасная супруга Дарья Алексеевна завела отличный гардероб!

— Приятно слышать, — сказал Дьяков. — Карцов — тоже мой старый знакомый, и я сейчас с вами отправлюсь к нему. Он будет очень удивлен моим неожиданным визитом.

— Ваш визит, несомненно, будет ему очень приятен. Могу ли иметь честь показать вам дорогу, Илья Гаврилович?

— Сделайте одолжение, Чебышев, так как я подозреваю, что Карцов свою прежнюю маленькую квартиру сменил на лучшую. Впрочем, что же это мы стоим на площади? При такой ужасной погоде — занятие не из приятных.

Они свернули с площади на широкую улицу и пошли вдоль нее. Идти было недалеко, и вскоре они остановились перед двухэтажным домом. На фоне одноэтажных домов улицы дом выглядел импозантно.

— Не соизволите ли войти, Илья Гаврилович. Здесь и живет Федор Васильевич, в первом этаже, — сказал Чебышев, делая удаление на последнем слове и открыв дверь.

Глава девятнадцатая

Дьяков оказался в темной прихожей, пахнувшей разнообразными и противоречивыми запахами. Ощупью отыскал узкую крутую лестницу, которая вела в квартиру директора канцелярии.

В ответ на звук колокольчика послышались быстрые шаги. Слуга-мальчишка открыл дверь. В конце коридора служанка, увидев посторонних у дверей гостиной, поспешно затолкала двух галдящих ребят в соседнюю комнату. Слуга (его звали Ванька) поспешил настежь открыть гостям дверь. В парадной комнате, освещенной двумя лампами, за чайным столом сидели хозяева и их гости.

При входе незнакомых оживленный разговор тут же смолк. Хозяин, видимо, не узнал гостя, так как медля и со смущением поднялся, и Дьяков сделал шаг ему навстречу.

— Не узнаете старого знакомого Дьякова, — сказал он, представляясь, и протянул Карцову руку.

— Извините, Илья Гаврилович. Забывчив стал на лица, — отвечал хозяин. — Не могу поверить в честь, которую вы мне оказали посещением моего скромного жилища.

Взгляд, которым он при этих словах оглядел гостиную, говорил о том, что на самом деле он не считает свое жилище таким уж скромным.

— Дарья, ты что, не узнаешь Илью Гавриловича? Уж почти два года как мы не виделись, но старых друзей не забывают, — сказал он, очевидно, гордясь перед гостями тем, что такого вот господина он называет своим другом.

Дьяков подошел к хозяйке, которая вместе с гостями продолжала стоять, и поздоровался с ней, как хороший знакомый, попросив прощение за неожиданное вторжение.

Карцов представил ему двух присутствующих гостей, один из которых был командиром кавалерийского полка в составе ярославского гарнизона, а другой — шеф жандармов, старый майор, не ожидавший более повышения по службе.

Дарья Алексеевна подозвала молодую восемнадцатилетнюю девушку, которая незаметно сидела за самоваром, и сказала одновременно высокомерно и с напускной скромностью:

— Позвольте, Илья Гаврилович, представить вам Анну Павловну, бедную кузину моего мужа, которую из милости я взяла в дом… — и тут же приказала ей: — а сейчас иди на место и предложи Илье Гавриловичу большую чашку чая.

Бедная девушка, сильно покрасневшая при этом представлении, была счастлива снова скрыться за самоваром.

В этот момент хозяйка заметила Чебышева, который в смущении стоял у дверей.

— Семен Степанович, что же вы так поздно сегодня? — сказала она чиновнику, полусердясь, полушутя, в то время как Дьяков сел за чайный стол, — у меня к вам куча дел. Я надеялась, что вы детей к моей тетке отведете, так как все слуги заняты, а сейчас они шумят в соседней комнате, и комиссионные не готовы…

— Извините, Дарья Алексеевна, но в этом опоздании не виноват. Высокая служба задержала меня необычно долго в присутствии и…

— Ладно, Семен Степанович, можете не оправдываться. Я всегда заранее прощаю… а сейчас сделайте мне удовольствие — сходите к буфету, вот вам ключ, и достаньте еще сахару, я вижу, что его не хватает. Но пусть его Ванька принесет. Это будет приличнее.

Чебышев поспешно последовал приказу, радуясь, что его извинили за опоздание.

Через несколько минут в гостиной появился Ванька с сахаром в руке. Внешность этого пятнадцатилетнего мальчика не отвечала требованиям приличия и элегантности, которые хозяева, казалось, хотели ему придать. Он выглядел худым и голодным. Бросались в глаза обтянутые скулы его доброго и глупого калмыцкого лица. Для сегодняшнего праздника он, видимо в порядке исключения, причесал волосы набок. Они блестели, смазанные жиром. Его ливрея, видимо, была сшита давно, и он из нее вырос. Брюки едва доходили до щиколоток, рукава были коротки, сюртук едва застегнут, а галстука вообще не было. Возможно, Ванька считал его излишеством. На месте галстука был воротник рубахи весьма неопределенного цвета.

Появление этого создания было в высшей степени гротескным, и хотя Дьяков ко всему был привычен, при виде Ваньки не мог удержаться от удивления. Но будучи вежлив и предупредителен, скрыл удивление и только слегка усмехнулся.

— У вас сейчас еще и мужская прислуга, Дарья Алексеевна, — обратился он к хозяйке, которая, пересев, сидела рядом с ним.

— Это небольшая роскошь совершенно необходима, — отвечала она, довольная тем, какое Ванька произвел впечатление, и таким тоном, как будто всю свою жизнь не обходилась без мужской прислуги. — Не хотите ли к чаю еще сахару? — И не ожидая ответа, крикнула: — Ванька, Ванька! Быстро принеси сахар для Ильи Гавриловича.

— Я рад видеть, — сказал Дьяков, обращаясь к хозяйке, — что со времени моего последнего посещения вы и обстановку обновили…

Он оглядел мебель и стены гостиной, которая была обставлена с претензией, но без вкуса.

— И вы стали так элегантны, Дарья Алексеевна. Впрочем, такая красивая дама, как вы, и без этого обратит на себя внимание, — добавил он галантно.

Госпожа Карцова действительно считалась в Ярославле первой красавицей, за исключением жены губернатора, с которой никто здесь не мог сравниться.

Красотой и тонкостью черт Дарья Алексеевна, конечно, не слишком отличалась. Она была настоящей русской красавицей из средних слоев общества. Немного за тридцать, довольно высокая, с пышными формами и стройной фигурой, с прекрасного цвета кожей, краснощекая, с чувственными губами, охотно смеявшимися, демонстрировавшими прекрасные зубы, с глазами, выражавшими живость характера и самоуверенность, — такой жена директора представилась Дьякову, смотревшему на нее с удовольствием.

— Вы, как всегда, любезны, Илья Гаврилович, — отвечала она, скромно смеясь, будучи приятно тронута комплиментом. — Слава Богу, все у нас благополучно, с тех пор как наконец признали заслуги моего мужа и он получил заслуженное повышение.

— Этим вы обязаны вашему новому губернатору, который показал хорошее знание людей, — добавил к этому Дьяков.

— Вы правильно угадали, — чистосердечно сказала госпожа Карцова. — Нашему нынешнему счастью мы обязаны только Борису Ивановичу Беклешову.

При имени всемогущего самодержца Ярославля гости, тихо беседовавшие друг с другом, замолчали. Они сочли непочтительным говорить о своих обычных делах, когда речь шла о губернаторе.

— Его превосходительство — превосходный человек, вся моя семья его любит и уважает, — вмешался в разговор Карцов. — Не так ли, Дарья?

— Что за глупый вопрос, Федор? Само собой разумеется, что мы все его любим и уважаем.

Чебышев, сидевший в углу за другим столом и незаметно поглощавший свой пирог с чаем, снова смешно заморгал глазами. Но как только его повелительница взглянула на него, тотчас придал своему лицу обычное выражение покорности.

— Вы еще не знакомы с нашим высоким шефом, Илья Гаврилович? — спросил жандармский майор.

— Я познакомился с ним два года назад, когда он только что занял здешний пост. С тех пор с ним не встречался.

— Пожалуй, вы не знаете его дам? — спросил полковник. — Два прелестных создания, которые могут вскружить голову любому мужчине. На этот раз ни в коем случае не возвращайтесь домой, не повидав их и не полюбовавшись… — и вспомнив о красавицах, он с удовольствием погладил свои пышные усы.

— Ну, уж настолько они не опасны, расхваленные вами красавицы, — живо откликнулась госпожа Карцова, — я убеждена, что Илья Гаврилович не потеряет ни голову, ни сердце. Конечно, Вера Петровна, супруга Бориса Ивановича, красивая женщина. Но она грустна, невыразительна и холодна как лед. А что находят в этой насмешливой маленькой Любочке, как ее все тут называют, я до сих пор не понимаю.

— Извините, но я не разделяю вашего мнения, — сказал полковник, — Вера Петровна — в высшей степени интересная особа, несмотря на холодное выражение лица. Но что причиной тому, спросил бы я со всей почтительностью? Поговаривают о всяких супружеских ссорах, а это не самая приятная обстановка для семьи.

— Эти разговоры — только злоязычная болтовня в этом маленьком захолустье, — ответила возбужденно Дарья Алексеевна. — Борис Иванович — лучший и добрейший человек в мире, и его жена должна быть счастлива, имея такого мужа…

— Но, милостивая государыня, — перебил ее Дьяков, — мне кажется, вы необъективны в этом споре. Причинила ли вам Вера Петровна какой-нибудь вред, что вы судите о ней без снисхождения? Или вы защищаете губернатора из чувства безграничной благодарности за его благодеяния? — спросил он с иронией.

Но на этот вопрос никто не осмелился ответить, и Дарья почувствовала, что в своем рвении зашла слишком далеко. Полковник и майор украдкой обменялись взглядами.

— Госпожа Беклешова, конечно, с некоторого времени не очень любезна с Дарьей, — вступил в разговор Карцов, стараясь прервать неудобное молчание, — в то время как его превосходительство беспрестанно осыпал нас милостями. Я лично не имею ничего против госпожи губернаторши, но Любовь Степановна мне приятнее Веры Петровны.

— Я полностью разделяю ваше мнение, — сказал майор. — Она в высшей степени пикантная девушка.

— И как утверждают, — добавил полковник, бросив со стороны лукавый взгляд на госпожу Карпову, — губернатор того же мнения, что и Федор Васильевич.

— Кажется, высокопоставленное лицо имеет разносторонние вкусы, — заметил Дьяков. — Что вы думаете об этих упреках вашему другу и благодетелю, Дарья Алексеевна?

При упоминании имени Любочки Дарья Алексеевна сильно покраснела, и ей, очевидно, был неприятен тот оборот, который принял разговор. А Дьякову это было как раз интересно.

— Я нашла, что эта девушка очень насмешлива и мне в высшей степени несимпатична.

— Вы к мужскому полу более снисходительны, чем к женскому, — сказал Дьяков, — за что мы, впрочем, должны быть вам благодарны. Но не скажете ли мне, Дарья Алексеевна, кто такая эта бедная Любочка, которая имеет несчастье вызвать ваше неудовольствие?

— Точно никто не знает, — отвечала госпожа Карцева пренебрежительным тоном. — Говорят, будто она бедная родственница, которую Борис Иванович из милости взял в свой дом, чтобы спасти от голодной смерти. Точно так же, как мы поступили с Анной Павловной.

— Это было бы прекрасной чертой характера и говорило бы в пользу Бориса Ивановича, которого вы хвалите за его доброту, — сказал Дьяков. — Но так как я в городе чужой, не соблаговолите ли ответить еще на один вопрос. Не подозреваете ли вы, что Беклешов влюблен в свою юную подзащитную?

При этом прямо поставленном вопросе в глазах прекрасной дамы загорелось пламя. И она ответила, с трудом сдерживая себя:

— Я принципиально не верю толкам, которые может изобрести только злая клевета людей. Впрочем, я доверяю хорошему вкусу его превосходительства и не допускаю, чтобы он мог ухаживать за такой девушкой.

Она умолкла, вызывающе посмотрев на присутствующих.

Теперь Дьяков знал довольно. Но хозяина очень занимала тема разговора. Быстро в него включившись, он сказал:

— Илья Гаврилович сможет сам составить мнение о красоте дам, если завтра почтит своим присутствием вечер у губернатора.

— Буду очень рад. А что, нам предстоит танцевать?

— О, нет! Как вы могли подумать? Сейчас пост, и вдруг танцы! — сказала Дарья Алексеевна со священным ужасом. — Мы все же в Ярославле не язычники! Будет любительский театр с благотворительными целями.

— Это намного интереснее танцев, — сказал Дьяков. — Будем ли мы иметь счастье восхищаться вами на театральных подмостках?

— Я, конечно, должна выступить в небольшой французской пьесе, — слово «французской» она произнесла с особым ударением, — но сомневаюсь, что смогу…

— Почему, мое дитя? — спросил Карцов с тревогой в голосе.

— Я за вечер так утомилась, что, боюсь, завтра разыграется моя мигрень.

— Этого нельзя допустить, Дарья. Ты же знаешь, что во всем Ярославле не найдется дамы, которой можно поручить твою роль на французском языке. Здесь так мало образованных.

— Я боюсь, что у вас засиделся, дорогая хозяйка, тем более что вы не совсем хорошо себя чувствуете, — сказал Дьяков. — Наша дискуссия вас, конечно, утомила… Я поспешу откланяться и желаю вам спокойно отдохнуть, чтобы завтра вы восхитили нас своим французским.

Он поднялся, сердечно пожал хозяевам руки и поклонился двум другим господам. У дверей он остановился и сказал:

— Семен Степанович, не проводите ли меня?

Чиновник не знал, что делать. Оставаться ли дальше из уважения к начальнику и, в особенности, к его супруге или принять любезное приглашение богатого помещика. Будучи в затруднительном положении, он вопросительно взглянул на хозяйку. Та коротким кивком и милостивой усмешкой дала ему разрешение удалиться. Подобострастно кланяясь, он побрел к двери. В коридоре ждал Ванька с капающей сальной свечкой в руке, чтобы проводить гостей по темной лестнице вниз до входных дверей.

Пройдя со своим спутником минуту молча, Дьяков обратился к нему:

— А у вас тут и впрямь весело. Губернатор прямо-таки оживил Ярославль.

— Вы это уже заметили, Илья Гаврилович? Женщины все же неосторожны и не могут хранить секрет, если их ревность обуяла.

И он робко вздохнул.

— Не бойтесь, мой дорогой Чебышев, я молчалив как могила и никому не проболтаюсь. Но вот и моя дверь… Будьте здоровы… Завтра увидимся снова у вас в присутствии, так как кое-какие дела исполнить надо.

Глава двадцатая

На следующее утро между одиннадцатью и двенадцатью Вера Петровна по обыкновению лежала на диване вблизи окна в своем небольшом будуаре. Будуар располагался в угловой комнате у задней стены дома. Это было ее любимое занятие. Здесь было тихо и уединенно, вдали от шума большого русского домашнего обихода. В этой комнате, обставленной просто и со вкусом, проводила она большую часть дня, предаваясь любимым воспоминаниям.

Насколько безутешнее и печальнее был вид из окон другой стороны дома, выходящей на «большую площадь», настолько приятнее был вид из окна Вериного будуара на парк и широкое зеркало Волги. Долгие часы смотрела она в печальных раздумьях на волны, провожая их взглядом в широкую даль реки.

Так было и в это утро. На коленях лежала книга, которую она небрежно перелистывала пальцами, в то время как мысли ее неизменно возвращались в прошлое. Ни улыбки, ни радости не было на ее прекрасном лице. На сердце было так же мрачно, как мрачно было небо в то утро.

Вдруг среди тяжелых облаков выглянуло солнце и брызнуло в комнату ярким светом. На мгновение лицо ее просияло. Не проблеск ли надежды на лучшие дни?… Но нет… Это невозможно! Надежды на будущее не было, и она снова погрузилась в меланхолию. Контраст между печальными мыслями и ярким солнечным светом оскорбил ее, принес новую боль. Только тогда, когда земля и небо смешались в один безысходный серый цвет, она почувствовала гармонию души и природы.

Это была уже не та полная юмора Вера, в которой жизнь била ключом, чей радостный голос с утра до вечера наполнял и веселил родительский дом. Ее красота не изменилась, а для многих, возможно, стала еще ярче. Формы ее юной фигуры развились и округлились, и краски лица, всегда живые, стали мягче, нежнее. Но выражение глубокой печали пролегло между бровями и наложило отпечаток на все лицо. Редко кому удавалось остроумным, живым разговором на короткое время заставить ее забыть настоящее и вызвать воспоминание о солнечном свете, который раньше всегда озарял ее лицо.

В общественной жизни она вела себя с достоинством и спокойно, даже апатично, а свои светские обязанности исполняла по привычке. Только живительная сила молодости помогала ей переносить эту жизнь, и она думала, что эта сила скоро иссякнет…

Быстро приближающиеся шаги вывели Веру из мечтательной дремоты. Она торопливо подняла книгу с колен и начала читать. Ее лицо потемнело и застыло при звуке хорошо знакомых шагов.

Открылась с шумом дверь, и, придерживая ее рукой, в комнату заглянул Борис Беклешов. Это была их первая встреча в то утро. Вера не оторвалась от чтения. Вместо того чтобы поздороваться, Беклешов грубо спросил:

— Где же Любочка? Я рассчитывал найти ее здесь!

— Мне кажется, что ты лучше знаешь, где ее искать, — ответила Вера с легкой иронией.

Борис нетерпеливо передернул плечами и хлопнул дверью так, что задрожали петли. И удалился.

Вера в своей семейной жизни вдоволь насмотрелась таких сцен. И эта была не из худших. Ее нельзя было вывести из себя, и она не пугалась резкого хлопанья дверьми. Едва Борис исчез, она снова отложила книгу и снова взглянула на реку. Как и прежде, стала думать о своем.

Борис вышел в очень плохом настроении, не найдя Любочку у жены. Идя по длинному коридору, он размышлял, куда она могла подеваться, как вдруг одна из дверей отворилась и девушка вышла ему навстречу. При виде его радость озарила ее лицо. Она быстро посмотрела в оба конца коридора. Никого не было. Одним прыжком она бросилась Борису на шею, обняла его и сказала:

— А я только что думала о тебе, мой милый.

— А я тебя искал, Любочка.

— То, что мы думали друг о друге и встретились, предвещает хороший день, — сказала Любочка и снова его обняла.

— Будь осторожна, Любочка, — сказал Борис, освобождаясь из ее объятий, — нас могут увидеть.

— Ты стал холодным и благоразумным, Борис… Раньше был другим! Ты мне испортил все удовольствие от встречи… или ты больше меня не любишь?

Сказав это, она не стала ни печальной, ни подавленной. Рассерженно смотрела на лицо Бориса, стараясь отгадать его мысли.

— Голубка моя, откуда у тебя это скверное настроение? Что, опять овладел тобой дьявол ревности?

Он заставил себя рассмеяться. А Любочка не могла так быстро измениться и продолжала испытующе смотреть на него.

— Ах, Борис, — сказала она в наплыве чувств мягким и покаянным тоном, — ты знаешь, как безгранично я люблю тебя. Эта любовь — мое сокровище. Можешь ты понять, что я дрожу из-за него. Я постоянно боюсь его потерять. Любишь ли ты меня, как прежде?

— А ты сомневаешься, Любочка?

— Вопрос это не ответ. Скажи, что ты по-прежнему любишь меня.

— Так оно и есть. Эх ты, Фома неверующий!

— Этим ты успокаиваешь мое сердце. Но, прошу тебя, не будь так любезен с дамами, особенно с Дарьей Алексеевной. Мне кажется, что ты к ней неравнодушен.

При этом имени глаза Любочки снова заметали молнии. Ее миролюбивое настроение, которого добился Борис, снова было расстроено подозрением. Терпение Бориса готово было лопнуть.

— Не пугай себя призраками, моя радость, — сказал он ласково. — Как ты можешь допустить, что я обращаю внимание на жену чиновника? Если я и уделяю ей внимание, то только для того, чтобы отвести подозрение от тебя. Из-за твоей неосторожности здесь уже ходят слухи.

— Мне совершенно безразлично, что думают обо мне люди, — пылко ответила Любочка. — Но я не хочу, чтобы ты ухаживал за этой вульгарной мерзкой Дарьей.

— Успокойся, дорогая. Ты горячишься напрасно. Твои предположения ложны, а опасения ни на чем не основаны. Оставим эти мрачные мысли и пойдем со мной в зал. Там идут последние приготовления к сегодняшнему театральному представлению.

Любочка пошла за ним и вдруг, остановившись, спросила:

— Ты меня только что искал. Зачем?

— Хорошо, что ты мне об этом напомнила. Я почти забыл. Хочу обсудить с тобой одну мысль, которая сегодня пришла мне в голову.

— Надеюсь, хорошая и приятная мысль. О ком это?

— Конечно, о тебе.

— Ну, скажи быстрее, что ты придумал?

— Помнишь ли ты Илью Гавриловича, с которым мы познакомились в Ярославле вскоре после приезда?

— Если ты говоришь о богатом Дьякове, который, как крестьянин, привязан к своей земле, то я его хорошо помню. Что общего между ним и твоей хорошей мыслью?

— Немного потерпи. Этот богатый Дьяков был у меня по делам этим утром. Он — красивый и очень приятный мужчина. Во время нашего разговора я к нему внимательно присмотрелся, и меня внезапно осенила мысль…

Он осекся.

— Ну?

— Что Илья Гаврилович был бы очень подходящим кандидатом тебе в мужья. Как ты считаешь?

Любочка удивленно, широко раскрытыми глазами уставилась на него, как будто не поняла. Наступила тишина, предвестник бури. Она спросила глухим голосом:

— Ты хочешь меня замуж выдать, Борис? Хочешь избавиться от меня? Я тебе вот что на это скажу. Ты меня больше не любишь! Я — бедное, несчастное создание!

И она разразилась рыданиями. Борис оказался в довольно трудном положении. В любой момент мимо могла пройти прислуга. Что подумают об этой сцене? Он проклинал свое предложение и никак не предполагал, что оно вызовет такую реакцию. Теперь он не знал, что сказать.

Любочка избавила его от сомнений. Ее слезы мгновенно иссякли. Бледное лицо было серьезным и строгим, и только по странному зловещему блеску ее глаз можно было догадаться о бушевавшей в ней страсти.

— Борис, — сказала она, — годами я говорила тебе одно и то же — я люблю тебя от всего сердца, я твоя навеки. Что бы ты ни говорил, что бы ни делал, я не мыслю своей жизни без тебя. И эти же чувства владеют мной и сегодня. Ты — моя жизнь, мое счастье. Я не могу расстаться с тобой и не хочу, чтобы ты покинул меня. Подумай, какое это было бы несчастье, если только преступление приковало нас друг к другу, как цепь — галерных каторжников. Все мое счастье я поставила на одну карту, на нашу взаимную любовь. Если я ее потеряю, то мне ничего не остается, кроме смерти. Запомни это на будущее, Борис Иванович.

И погрозив пальцем, она добавила:

— Остерегайся возбудить мою ревность, вызвать мою месть. Она будет ужасна и приведет к нашей общей гибели. Не забудь, что ты в моих руках!

— А ты в моих, — сказал с затаенной яростью Борис.

— Конечно. Но тебе больше терять, чем мне, так как я с радостью пожертвую своей жизнью, если должна буду отомстить… Теперь позволь мне уйти, Борис. Я должна побыть одна.

Эти последние слова она сказала в своей обычной манере. Ужасное возбуждение и нервное напряжение, которые ее поддерживали, сразу исчезли, как только она выговорилась.

— Любочка, оставайся со мной. Ты меня совсем не поняла, я не думал…

Но она выскользнула из его рук и ушла. Борис остался на месте, как будто прирос. Когда Любочка исчезла из вида, он дал волю своей ярости. В неистовстве топал ногами и протянул в сторону ушедшей Любочки кулак.

— Проклятая ведьма, — говорил он ей вслед. — Ты осмеливаешься грозить мне? Говоришь, что я у тебя в руках? Дура! Ничего нет у тебя в руках. Письма сожжены, никаких доказательств против меня нет, а твоим глупым словам никто не поверит. Не буди во мне тигра, глупое создание, а иначе без сожаления уничтожу тебя.

Он продолжал, стоя, размышлять. «И из-за этой влюбленной девчонки я не могу ухаживать за прелестной Дарьей. Неслыханная тирания!.. Но нужно быть осторожным, чтобы малышка не затеяла скандал».

Потом он повернулся и пошел в зал.

Огромный зал, в котором устраивалось театральное представление, занимал два этажа в центре дворца. Справа и слева от зала располагались комнаты для приема. Так как планы строительства делались в Петербурге, то тамошние архитекторы в оценке масштаба руководствовались запросами столичного города.

При предшественнике Беклешова, старом и жадном, боковые комнаты едва ли когда-нибудь открывались. Борис, напротив, как ярый кутила, умел всеми возможными способами занять и себя и других. Он был сердцем и душой всех увеселений. Их проведение он сам разрабатывал во всех деталях. У Веры не было охоты заниматься такого рода делами.

Мастеровые работали вовсю, чтобы закончить все приготовления к вечеру. На сцене плотничали, стучали молотками. В зале суетилось много людей, чтобы расставить стулья, лампы и цветы в нужном месте. Борис стоял посреди этого хаоса, как полководец, и отдавал приказы. И пока все его указания не были выполнены, он не сдвинулся с места. Наконец, увидев Карцова, входящего в зал, он решил, что может уйти.

— Даже здесь преследуете меня с делами, Федор Васильевич? — шутя крикнул Борис. — Ну, давайте, только быстро, у меня для вас мало времени.

— Извините, ваше превосходительство, что мешаю, но я к вам не по делам службы. Моя жена поручила мне…

— Как идут дела у любезной Дарьи Алексеевны? — перебил его Борис. — Я надеюсь, она хорошо выучила свою роль!

— Свою роль она знает превосходно, — отвечал Карпов, очень польщенный тем восхищением, которое высокий шеф питает к его жене. — К сожалению, Дарья Алексеевна не вполне здорова и просила меня передать вашему превосходительству, что она опасается, что не сможет прийти на вечер.

— Это был бы ужасный удар, ведь она должна играть, — рассерженно сказал Борис. — А что случилось с вашей женой, Федор Васильевич?

— Сильная мигрень, ваше превосходительство.

— Ах, старая история! К счастью, я знаю, как лечить эту самую мигрень. Ваша жена должна на вечере присутствовать, ведь она играет! Я поспешу к ней, захватив средство из моей домашней аптеки, оно должно помочь… Вы можете пока пройти в мой кабинет, Карцев. Там вы найдете на моем письменном столе акты, которыми мы с вами потом займемся. Пожалуйста, прочтите их до моего возвращения. Я тут же вернусь.

— Ваше превосходительство так любезны, — сказал директор канцелярии, провожая Беклешова глубоким поклоном.

Карцов последовал данному ему приказанию и пошел в кабинет губернатора. Там он провел много времени. Его хватило на то, чтобы не только прочитать акты, но и выучить их наизусть. Наконец вбежал Борис.

— Я заставил вас ждать, дорогой Федор Васильевич. Но мое лекарство, слава Богу, опять отлично помогло. Мигрень почти совсем прошла, и ваша жена появится на вечере… Но, однако, сейчас позже, чем я думал, — сказал он, посмотрев на часы. — Наши дела перенесем на завтра. А сейчас займемся туалетом… До свидания.

Он кивком головы попрощался со своим директором канцелярии, который, будучи счастлив в связи со столь быстрым выздоровлением своей жены, поспешил домой.

Беклешов быстро переоделся и направился к жене, которая еще была в туалетной комнате. Любочка лежала в маленьком кресле и, болтая, ждала окончания туалета. С веселым лицом вошел Борис.

— Вера, — сказал он, — забыл тебе сегодня утром сказать, что я пригласил одного помещика из нашей губернии, господина Дьякова. Он остановился по делам на несколько дней в Ярославле. Ты не возражаешь?

Иногда даже в домашней обстановке он вел себя с женой вежливо и по-дружески. Но, как правило, солнечный свет появлялся ненадолго.

— Хоть я и не знаю господина Дьякова, хорошо, что ты его пригласил. Не забудь только мне его представить.

Борис украдкой посмотрел на Любочку, чтобы узнать, в каком она сейчас настроении. Она была в хорошем настроении, и то имя, которое несколько часов тому назад послужило поводом к скандалу, казалось, не оставило никакого следа. Поговорили еще о каких-то пустяках. Вдруг внимание Бориса привлекло платье Веры.

— Как, ты хочешь появиться на празднике в этом простом платье?

— Как видишь, это мое желание, — отвечала Вера. — Но почему я не могу его надеть?

— Потому что я нахожу это смешным и неуместным. Ты, жена губернатора, появляешься в платье, которое пристало носить девчонке. Не правда ли, Любочка? — обратился он к ней. — Вы ведь разделяете мое мнение?

При свидетелях он не говорил Любочке «ты».

— Я нахожу, — сказала Любочка, — что белое платье без украшений очень идет Вере.

— Может быть, — сказал Борис, все больше выходя из себя, — но я считаю его неподходящим и хочу, Вера, чтобы ты надела другое платье.

— Я бы исполнила твое желание, — ответила Вера тем спокойнее, чем больше накалялся Борис, — но я боюсь, не хватит времени переодеться.

— Итак, ты меня слушать не хочешь?! — закричал он, вне себя от ярости, накинулся на жену и мгновенно обеими руками разорвал платье в клочья.

— Вот тебе! Теперь попробуй, появись перед гостями в этом платье, — сказал Борис и, разорвав платье, тут же успокоился.

— Как ты хочешь, Борис, чтобы я оделась? — спросила Вера, не глядя на него, не удостаивая даже упрека.

— К сегодняшнему вечеру лучше всего подойдет черное бархатное платье с сапфирами… Пойдемте, Любочка, уже поздно. Надо идти приветствовать гостей… Вера придет потом.

Глава двадцать первая

Гости были приглашены на театральное представление к восьми часам. Они явились точно к назначенному времени, как это бывает только в провинции. Актеры пришли на час раньше, чтобы закончить последние приготовления и обсудить друг с другом детали представления. Уже гостиные были полны приглашенными, но хозяев дома еще видно не было. Вначале это не вызвало удивления, так как хозяева обычно не встречали самых ранних гостей. Но, когда пробило девять, нетерпение охватило всех по обеим сторонам занавеса. Особенно волновался директор канцелярии. Он беспокоился за жену, у которой от долгого ожидания в последний момент мог вернуться приступ мигрени. Добрый муж еще верил в существование у жены этой самой мигрени! Хотя Карцов никоим образом не отвечал за подготовку праздника, тем не менее он сновал туда и сюда, уговаривал юных дам проявить терпение, а у их родителей просил извинения за задержку. Все взгляды были обращены к дверям, ведущим во внутренние покои.

Наконец, когда нетерпение достигло высшей точки, появился губернатор с Любочкой. Все присутствующие поднялись и отвесили глубокий поклон. Все выглядело так, как будто к ним вышел сам государь император. Бросилось в глаза отсутствие госпожи Бекле-шовой, все смотрели удивленно на вошедших. Борис в любезной форме извинился, что заставил гостей ждать так долго: жена внезапно плохо себя почувствовала, и он не мог ее оставить… все же она появится через несколько минут. Он тотчас распорядился о чае и закусках и для каждого гостя нашел приветливое слово. Любочка заняла молодых дам, к которым, впрочем, не питала никакого интереса.

— И часто губернаторша страдает такими внезапными недомоганиями? — спросил шепотом Дьяков стоящего рядом Чебышева.

— О да, такие случаи не в новинку… — и на ухо Дьякову: — Но только если Борис Иванович дает к этому повод, — добавил он едва слышно, с неизменным подмигиванием.

Полковник расслышал вопрос Дьякова и вмешался в разговор.

— Я убежден, что там, в покоях, снова свирепствовала настоящая буря. Говорят, бедная женщина очень несчастна. Муж буквально третирует ее. Мне от души ее жаль.

Чебышев молча отошел от них. Кругом столько ушей, а он боялся этой темы. Полковник, как человек, не зависящий от губернатора, мог говорить, что ему угодно. Но разговор был прерван появлением Веры Петровны.

Мужская часть общества встретила ее гулом восхищения… Ее выход был эффектен. Она была бледнее, чем обычно, и это шло к ее черному бархатному платью. После короткого приветствия наиболее знатных гостей, в числе которых был представленный ей Дьяков, она попросила всех занять места и подала знак к началу представления.

Вначале представили небольшой русский водевиль, который вызвал всеобщие аплодисменты и веселье аудитории. Театр вообще был редким событием в Ярославле. Представление давалось исключительно для знакомых и родных. Сцены спектакля неделями обсуждались заранее и распределение ролей сопровождалось всевозможными интригами. В городе было несколько враждующих театральных партий, обычно принимавших решение на репетиции. Сообщения об ее успехе воспринимались поэтому с живым интересом. Много раз из-за упрямства пожилого актера или задетого тщеславия молодой любовницы спектакль готов был сорваться, но каждый раз благодаря дипломатическому искусству Бориса препятствия, казавшиеся непреодолимыми, удавалось преодолеть.

Русскую пьесу выучили хорошо, актеры были в ударе и благодаря поддержке публики играли с подъемом. Когда упал занавес, аплодисменты не смолкали.

Вторая пьеса была французской. Так как в Ярославле лиц, настолько свободно владеющих французским, чтобы отважиться с ними ставить пьесу, было мало, то ограничивались выбором небольших сценок. Их играли двое: он и она.

На этот раз мужскую роль получил молодой офицер, ранее служивший в гвардии в Петербурге. Против своей воли он был отправлен служить в Ярославль, где у него было время подумать о своем юношеском легкомыслии. Женскую роль поручили госпоже Кар-цовой, которую увлекла идея сыграть во французской пьесе. Ей хотелось похвастаться своим знанием иностранного языка, и она рассчитывала на триумф, на такой успех, который другим дамам не под силу.

Из-за задержки представления она, как и опасался ее муж, очень нервничала. Непредвиденный успех первой пьесы также не добавил ей ни юмора, ни вдохновения. В последний момент нервы ее совсем сдали. Только благодаря подбадриванию ее партнера, который не был новичком на сцене, и уговорам Беклешова удалось ее вывести на подмостки.

Но вместо триумфа, на который рассчитывала госпожа Карцева, она потерпела фиаско, насколько это вообще возможно в любительском спектакле. Сцена ее появления, конечно, удалась и была эффектна. Все, что позволяли красивые туалеты и различные художественные полотна на сцене, — все было умело использовано. При подъеме занавеса ее приветствовали аплодисментами. Дамы, правда, при этой демонстрации чувств держали себя довольно холодно. При взгляде на красивую соперницу Любочка пришла в самое ужасное настроение. Но этого небольшого успеха не хватило, чтобы вернуть Дарье Алексеевне уверенность в своих силах.

Как только она начала говорить, страх вернулся к ней снова. Она преувеличила свою возможность говорить на чужом языке, к которому не привыкла. Тонкая отделка была ей недоступна, не говоря уже о естественном и элегантном воспроизведении текста. Игра ее была скованной и невыразительной, бездарность не спасала даже поддержка ее кавалера. Большая часть присутствующих не понимала по-французски и поэтому была не в состоянии судить о роли и ее исполнении. Борису приходилось постоянно подавать знак к аплодисментам, отчего Любочка приходила в ярость. К ее несчастью, в кульминационный момент она увидела в зале Любочку, а рядом с ней Бориса, который что-то настоятельно шептал ей на ухо. Этого бедная уже не вынесла! Она забыла про все на свете, про свою роль, про театр, про публику и только смотрела на ненавистную соперницу.

Зрителями овладело удивление. Все стали смотреть туда, куда невольно уставилась госпожа Карцова, и все взгляды обратились на Бориса и Любочку. Любочка, несмотря на присущее ей самообладание, смутилась и покраснела. Борис не мог преодолеть сильную досаду и сказал громче, чем позволяла вежливость:

— Дура!

Вера сидела спокойно. Кажется, она догадывалась о причине смущения, из-за которого все присутствующие внезапно стали участниками спектакля. И в первый раз за этот вечер хозяйка дома стала аплодировать, чтобы прийти на помощь госпоже Карцовой. Зрители живо последовали этому примеру, суфлер все громче и громче повторял реплики, пока Дарья Алексеевна не пришла, наконец, в себя и насилу довела роль до конца.

Все, что началось так хорошо, окончилось огромным огорчением участников представления. Госпожа Карцова на этом вечере больше не показывалась и сразу после спектакля уехала домой, сославшись на нездоровье. Ее муж подходил к знакомым и повторял, не уставая:

— Я советовал жене оставаться в постели из-за мигрени и позаботиться о себе. Вместо того чтобы послушать меня, ей захотелось здесь блеснуть, и вот результат: стала запинаться. А всему причиной — упрямство и мигрень.

— Итак, вы полагаете, что причина — мигрень? — сухо спросил Илья Гаврилович.

— Конечно! А вы предполагаете, что есть другая причина? — возразил Карцов, взглянув на него недоверчиво.

— Я ничего не предполагаю. Вам, во всяком случае, должно быть лучше известно, — ответил Дьяков, после чего подошел к Борису, который издали подозвал его.

У Бориса было время преодолеть свою ярость из-за неприятного инцидента и веселыми замечаниями и шутками сгладить впечатление. Он представил Дьякова Любочке. Она не сопротивлялась требованию поговорить с мужчиной, которого Борис определил ей в мужья. Илья Гаврилович тоже проявил легко объяснимое любопытство посмотреть на эту юную даму вблизи. Любочка совсем не была расположена ему нравиться. Ее больше заботило всем своим поведением дать понять присутствующему рядом Борису, что она решительно ничего не хочет знать о богатом помещике.

На званом ужине, за который сели после представления, была натянутая и неуютная обстановка. Впрочем, гости отдали должное превосходной кухне губернатора, показав настоящий волчий аппетит. Но разговор не клеился и веселья не было. Говорили тихо. Все еще были под впечатлением пережитой катастрофы. Дьякову, как почетному гостю, была оказана честь сидеть рядом с Верой Петровной. В разговоре с ним она не изменила тому равнодушному спокойствию, которое владело ею весь вечер. Он попытался говорить о происшествиях вечера и пройтись на их счет легкими намеками, но она отвечала на это, что его не понимает, и тут же переводила разговор на обычные темы.

Дьяков не мог скрыть своего восхищения тактичным поведением этой молодой женщины, о судьбе которой он уже знал немало, чтобы понять, как она тяжела. Атмосфера губернаторского дворца казалась ему угнетающей. И он впервые почувствовал себя хорошо, когда после полуночи оказался на свежем воздухе, выйдя на «большую площадь». К нему подошел полковник и попросил огня, чтобы зажечь сигарету.

— Вы пешком идете домой, господин Дьяков? — спросил он.

— Да, нужно перед сном подышать свежим воздухом, иначе, боюсь, замучают ночные кошмары. После всего, что сегодня видели там, наверху.

— То, что происходит, — настоящий скандал, — сказал полковник, — и ничего нельзя изменить. Пренебрегать такой прелестной женщиной, как Вера Петровна, и из-за кого?

— У нашего губернатора, я полагаю, широкое сердце. Но хотел бы ему посоветовать на будущее быть осторожнее, иначе мы будем свидетелями ужасного взрыва женской ярости. Уже сейчас, как мне кажется, очень напряженное положение.

— Жду с нетерпением, когда мина, заряженная самим губернатором, взорвется под его ногами и сожжет его заживо. Нет подходящего наказания за его мерзкое поведение с бедной женой, — сказал полковник с грустью.

— Ай, ай! Господин полковник принимает близко к сердцу судьбу губернаторши. Должно быть, прекрасная дама вскружила вам голову?

— Не буду скрывать, это так. К сожалению, эта любовь не взаимна, она не опасна, — ответил полковник, смеясь.

— Тогда я желаю вам, чтобы вы мечтали о даме вашего сердца!..

Сказав это, Дьяков попрощался со своим спутником.

Глава двадцать вторая

Вера Петровна была уже три года замужем, из которых два жила в Ярославле. Благодаря неслыханной протекции, которая в России тогда произвела сенсацию, молодой Беклешов занял пост губернатора. Этим старый граф Островский выразил благодарность за службу.

Первый год замужества Вера прожила в Петербурге, где в ежедневном общении с матерью и семьей находила утешение, чего ей так не хватало в новой жизни.

Борис не предпринимал ни малейших усилий, чтобы скрыть свой характер и свое равнодушие к жене. Ни в чем себя не стесняя, он жил после свадьбы, не будучи связан ничем, как холостяк.

Мужественно и покорно несла Вера свой крест. Ни с кем не делилась своей печальной участью… в том числе и с Любочкой, доверительные отношения с которой к этому времени прекратились. Наиболее тщательно Вера скрывала свои чувства от матери, чья спокойная любящая душа извелась бы от горя, узнав, в какой духовной пустоте живет ее бедная дочь. Вера отдалась водовороту петербургских развлечений, но не из-за самих развлечений, а из страха перед одиночеством и мыслями наедине с собой. Иногда она появлялась в свете с Борисом, но обычно ее видели там одну или с какой-нибудь подругой. Но любая из них была ей безразлична. В Петербурге и позже в Ярославле она всегда была серьезной и меланхоличной. Только приходя одна в родительский дом, она, владея собой, казалась веселой и в хорошем настроении.

Так прошел год. Однажды она услышала, что через несколько недель в Петербурге ожидают Владимира Островского. Увидеть его снова было выше ее сил. Свежие раны еще кровоточили. Любой ценой она должна была избежать этой встречи. Ей хотелось покинуть столицу и уехать как можно дальше от Петербурга, в котором отныне будет жить Владимир.

В первый раз в жизни ее желания совпали с желаниями мужа. Борис хотел сделать карьеру и для этого не боялся прожить несколько лет в провинции, имея в виду в особенности пост губернатора в Ярославле. То, что он будет там лишен удовольствий, которые предлагал ему Петербург, он знал хорошо. Зато он предвидел богатую компенсацию в независимом положении, что в то время позволяло ему делать что хочет.

Переезд не занял много времени, и, прежде чем Владимир вернулся на родину, Вера покинула Петербург. Любочке ловко удалось получить от Веры приглашение сопровождать ее в Ярославль. Тем самым для любого подозрения против Бориса почва была выбита с самого начала. Конечно, Вера не думала, что пребывание Любочки в Ярославле продлится год. Однако тихой сапой Любочка пролезла и осталась надолго.

От переезда Борис не изменился к лучшему. Он стал еще бесцеремонней и развязней. Вдали от отца, который усмирял его, он дал своим с таким трудом сдерживаемым страстям полную волю. Несмотря на это, Вера переносила свою судьбу в Ярославле легче, чем в Петербурге. Задача, которую она себе поставила — при всех обстоятельствах скрыть от матери свое настоящее положение, — постепенно стала трудновыполнимой. Играть роль успокоившейся и счастливой жены было выше ее сил. От этой тяжести она теперь, по меньшей мере, была избавлена. Она могла жить как ей нравилось, и ей не нужно было притворяться. Время пролетало, но она его не замечала. Настоящее почти перестало существовать. Мысли уводили ее в прошлое, в солнечное время ее юности, малейшие события которой она без устали вызывала в своей памяти. Он жила в этом постоянном круговороте воспоминаний и чувств. Было естественно, что друг ее детства, первая любовь ее проснувшегося сердца, был центром, вокруг которого вращалась жизнь ее души. И его образ, оживший в воспоминаниях, излучал свет, который согревал ее.

Она уже давно простила Владимиру ошибочно предполагаемую несправедливость, высказав ему открыто все упреки. Она осуждала только себя, свой образ действий и считала, что понесла тяжелое, но заслуженное наказание. Почему она так быстро сбилась с толку? Почему в припадке гнева, из желания отомстить Владимиру она похоронила свое счастье? Она одна во всем виновата! Она одна грешна перед Владимиром! Не считая себя вправе ненавидеть мужа, она относилась к нему с полным безразличием. Если он вел себя иногда вежливо или даже дружески, она была рада редкому миру. Если он бушевал, она была неизменно спокойна, как будто приступы его ярости ее не касались. Поступки Бориса ее не печалили. Она не хотела их ни знать, ни видеть. Такие сцены, как та вечером, в театре, часто разыгрывались на ее глазах. Свидетели этих сцен удивленно спрашивали: «Она от природы такая или добровольно закрывает глаза?» — не получая никакого ответа на свой вопрос.

Сам Борис не чувствовал необходимости внести ясность в их отношения. Он удовлетворялся тем, что Вера не связывала ему руки и не задавала каверзных вопросов о том, как он проводит свое время. Но даже при отсутствии ревности жены ему не всегда удавалось счастливо выкрутиться из любовных приключений.

История с любительским театром имела для него дурные последствия. Из-за глупого поведения госпожи Карцовой Любочкина ревность разожглась до предела, а госпожа Карцова осыпала Бориса упреками из-за разговора с Любочкой. Прекрасная Дарья тем более опасалась Любочки, что та жила под одной крышей с Борисом, и она, Дарья, была лишена возможности наблюдения и контроля. Сама Любочка, как Аргус, следовала за Борисом по пятам и чуть ли не каждый день устраивала ему сцены ревности. Беклешов кипел от ярости, но не отваживался бунтовать.

Он начал бояться Любочки, с которой был связан тайной. Много раз своими угрозами она напоминала ему о прошлом… И он считал ее способной при случае привести их в исполнение. У нее не было материальных доказательств для обвинения. Поверит ли Вера или даже Владимир в эти разоблачения? При этих мыслях его охватывал тайный ужас. Но свою беспутную жизнь переменить он уже не мог. Неприятности из-за Любочки он компенсировал отношением к жене и своим чиновникам, чья жизнь из-за его всегда возбужденных нервов отнюдь не была сладкой. В этой напряженной жизни, которой он уделял больше внимания, чем управлению губернией, и прошли все последующие недели и месяцы.

Неприятный переход от зимы к лету был счастливо преодолен, и теплое солнце настойчиво приглашало к отдыху на природе. Общество устраивало пикники и загородные прогулки, которым Борис неизменно благоприятствовал. Молодежь, искавшая развлечений, его боготворила. Такого губернатора еще не видели. В этих вылазках Вера редко принимала участие. Она предпочитала им тишину своего сада. Любочка, напротив, дома не оставалась.

Однажды после обеда, когда Борис проводил время с двумя дамами, курил сигарету и был, как исключение, в хорошем настроении, он сказал жене:

— У меня отличная идея, Вера. Я придумал, как отпраздновать именины жены наследника престола.[11]

— Да? — ответила Вера, не проявляя более интереса. Любочка реагировала иначе:

— Вы — настоящий Maitre des plaisirs,[12] Борис Иванович, — сказала она бойко, — и всегда умеете преподнести новый сюрприз. В чем заключается на этот раз ваша отличная идея? Скажите скорее, я сгораю от любопытства.

— Сгораете? Чтобы избежать этого несчастья, — ответил он, смеясь, — не буду испытывать ваше терпение. Итак, дорогие дамы, слушайте. Вместо официального скучного обеда и бала соберем общество сразу после обедни и поедем на пароходе вниз по Волге до большого острова. Вы этот остров знаете?

— Конечно, знаю, — сказала Любочка, хлопая от удовольствия в ладоши. — Ваша идея на этот раз действительно прелестна!

— Но позвольте развить мою идею до конца. Возьмем с собой полковой оркестр, пообедаем там на свежем воздухе, а вечером устроим фейерверк.

— И в заключение потанцуем, — вставила Любочка.

— Как прикажете. Итак, в конце будут танцы! Ну, что скажешь о моем плане, Вера?

— Ничего не имею против, — отвечала она. — Ты, как обычно, отдашь необходимые распоряжения?

— Об этом не беспокойся. Я обо всем позабочусь.

— И я помогу вам, Борис Иванович, — сказала Любочка.

— Принимаю ваше предложение с благодарностью. Мы должны подготовить список приглашенных. Чтобы не мешать Вере, пойдем в соседнюю комнату и там спокойно поработаем.

Сказано — сделано. Любочка взяла перо и бумагу и приготовилась записывать имена гостей, которые диктовал Борис. При имени Карповых Любочка остановилась.

— Борис, не приглашай Дарью. Она испортит мне все удовольствие. Ты же знаешь, что я ее всем сердцем ненавижу.

— Будь благоразумна, Любочка, — тихо ответил он. — Ты требуешь невозможного. Карцов был бы оскорблен, если бы при всей губернской общественности я не пригласил его жену. В этом случае он имеет право пожаловаться на меня самому министру.

Борис не мог исполнить Любочкину просьбу еще и потому, что именно Дарья Алексеевна первой подала ему идею речной прогулки, за которую он ухватился главным образом, чтобы развлечь ее.

— Ты прав, мой ангел, — отвечала Любочка. — Признаю, что моя просьба неблагоразумна и неисполнима.

Но обещай мне, ты не будешь ею заниматься, по крайней мере не больше, чем этого требует вежливость хозяина.

— Это я тебе обещаю. Я же всегда интересуюсь только тобой.

— Всегда? — спросила она, шутливо грозя ему пальцем.

Настроение в губернаторском дворце в этот день было исключительно дружеским и умиротворенным. Беклешов занялся подготовкой к празднику на острове с огромным усердием. Весь Ярославль охватило волнение. Молодежь с большим нетерпением считала дни и часы, оставшиеся до праздника, и многие возносили к небу молитвы о хорошей погоде.

Глава двадцать третья

Небо, казалось, услышало молитвы, и двадцать второго июля, в день именин жены наследника престола, было солнечно. На небе — ни одного облачка. Солнце было жарким, даже палящим. Положенную к празднику большую обедню губернатор назначил на половину десятого, чтобы гости могли переодеться к двенадцати часам, времени отхода парохода. Беклешов в праздничном мундире со всеми без исключения чиновниками отправился в собор. В соборе была заметна нехватка среди женской половины. Сам архиепископ, казалось, испытывал терпение дам, которые украдкой поглядывали на часы.

Наконец служба кончилась. Архиепископ благословил прихожан. Борис и Вераг как представители высшей власти, получили официальные поздравления. Каждый поспешил к себе, чтобы скорее переодеться в легкое платье и отправиться к берегу Волги. Зрителям предстояло веселое зрелище на пристани. Почти все население Ярославля высыпало на большую набережную, где пестрые группы расположились в тени деревьев. Гости обступили мостки, с которых должна была производиться посадка на судно, и ждали прибытия губернатора. Пароход был украшен гирляндами зелени, цветами, флагами и вымпелами всех видов. На носу разместился полковой оркестр, который скрасил время ожидания исполнением веселой музыки. Самой привлекательной частью всей сцены была группа молодых женщин, которые в светлых летних платьях, краснощекие и ясноглазые, шутили, смеялись и ангажировали мужчин для вечерних танцев.

Так как Вера Петровна временно отсутствовала, то в группе дам выделялась своей красотой и элегантностью госпожа Карцова. Для сегодняшнего праздника она принарядилась и приукрасилась так, чтобы превзойти всех соперниц, ухаживающих за Борисом. Быть может, строгий критик нашел бы, что она одета не по возрасту, слишком юно. По крайней мере, не было дам, которые бы не высказывали это вслух. Все же выглядела она молодо и хорошо, и это легкое кокетство ей можно было простить. Несмотря на окружение молодых господ, заговаривавших с ней и кружившихся вокруг нее роем, Дарья, не отрываясь, смотрела на дорогу, по которой должен был приехать Борис. Она хотела первой встретить его и первой восхитить. Поблизости стоял ее верный Чебышев, ожидая малейшего знака, готовый выполнить каждое ее желание.

— Семен Степанович! — вскрикнула она вдруг и подозвала его рукой. — Сделайте одолжение… Сбегайте, пожалуйста, побыстрее ко мне домой и принесите флакончик с английской солью. Вижу, что забыла его, а без этого маленького флакона я пропала. Знаете, мои нервы…

— Охотно принесу, Дарья Алексеевна, — ответил исполнительный чиновник. — Боюсь только, что уже поздно. Их превосходительство вот-вот прибудут.

— Ох, мой дорогой Семен Степанович, пожалуйста, постарайтесь. Если прямо сейчас поспешите, то и успеете. Что только будет со мной без моего флакончика!

Более Чебышев не сопротивлялся и отправился выполнять поручение. Успел немного пробежать, как госпожа Карцова бросила ему вдогонку:

— Будете у меня дома, захватите мою шаль… Вечером на воде может быть прохладно… Подождите минутку, Семен Степанович. Скажите Ваньке, чтобы дверь в коридор запертой держал. Поцелуйте детей и…

Дольше задерживаться Чебышев не мог, числу поручений, казалось, не будет конца.

Вскоре после того как он начал бег на длинную дистанцию, появился Беклешов с женой и Любочкой. Народ закричал «ура», оркестр исполнил «Боже, царя храни», и приглашенные гости, не поздравившие его в церкви, поспешили передать свои поздравления. Получив поздравление от госпожи Карцовой, Борис не стал задерживаться, чувствуя на себе подозрительные взгляды Любочки. Тут капитан парохода как раз доложил, что к отплытию все готово.

— Дамы и господа, — крикнул Беклешов, обращаясь к собравшимся, — кто не остается, следуйте за нами. — И со своими домашними, указывая им дорогу, ступил на палубу.

Дарья Алексеевна была в большом беспокойстве, так как все еще не явился Чебышев с нюхательным флаконом, который ей был так необходим. Она медлила, пока все были на берегу, но пришло время садиться на пароход. Оставить флакон в Ярославле ей никак не хотелось. Она испуганно смотрела вдоль улицы. Уже отдали концы, зазвучала команда капитана, и колеса парохода пришли в движение. И тут, в последний момент, наконец, появился Чебышев, с трудом переводя дыхание, весь в поту, едва передвигая ноги.

— Ой, Борис Иванович, — крикнула мадам Карцова, бросаясь к Беклешову, — пожалуйста, попросите минуту подождать. Чебышев наконец вернулся и принес мне нюхательный флакон.

Борис подал капитану знак, колеса прокрутились назад, пароход снова пристал к берегу, и по узкой доске бедный Чебышев поднялся на палубу.

Эта небольшая сцена привлекла всеобщее внимание, но никто не знал, в чем дело. Когда событие разъяснилось, многие украдкой засмеялись. А Любочка шепнула на ухо Борису:

— Quel embarras ridicule![13]

Беклешов был в слишком приподнятом настроении, чтобы обращать внимание на неласковое замечание маленького домашнего тирана. Сегодня он хотел развлекаться, этого же хотела и Дарья. Зачем обращать внимание на настроение Любочки, будь оно чуть лучше или хуже? Он привык к ее ревности и не сомневался, что ему удастся ее успокоить. Ведь до сих пор он умел ее убедить.

Поездка на остров прошла без происшествий. Быстрое движение позволило легче переносить жару, ставшую уже сильной. Так как мелкий берег острова не позволил пристать судну, то высаживались в небольших лодках. Высадка сопровождалась шутками и пугливыми визгами дам, что только прибавило всеобщего веселья. Пароход ушел обратно в Ярославль, чтобы прийти вечером и забрать публику.

Благодаря Борису остров претерпел метаморфозу, которая вызвала удивление и всеобщее восхищение. Уже много лет на острове в маленькой хижине жил в одиночестве старый паромщик, поддерживая свое бедное существование рыбной ловлей и разведением овощей. Остров порос дремучим лесом. Столетние дубы образовали здесь лиственный свод, под которым буйно разрослись непроходимые заросли. Их частично расчистили, и теперь бесчисленные тропинки извивались в диких зарослях, как в лабиринте. Для пикника (а также для танцев) была расчищена площадка. На ней был поставлен огромный шатер, в котором накрыт стол. Два других шатра стояли в спокойных укромных местах и были тотчас обнаружены рассеявшимися гостями. Они предназначались для сиесты и отдыха дам и господ. Гости не уставали выражать Борису благодарность и восхищение.

Вера Петровна спокойно провела свое путешествие исключительно среди пожилых дам и господ, так что госпожа Карцова считала себя королевой праздника, руководство которым при ревностной поддержке Бек-лешова она взяла в свои руки. Чем больше Дарья развлекалась и веселилась, тем мрачнее становилась Любочка, которая не была расположена терпеть над собой женскую власть.

Через полчаса Борис подал знак, заиграли фанфары, при звуках которых общество собралось у большого шатра, чтобы хорошим завтраком подкрепить силы. Едва это немаловажное дело кончилось ко всеобщему удовольствию, Борис повел молодежь на свободную площадку для игр, которые должны были занять все время до обеда. Он был весел и резв как студент и знал, как передать эту веселость другим. Даже пожилые господа не устояли перед искушением принять участие в развлечениях молодежи. Особенно отличился старый жандармский майор, выпивший перед этим немало водки.

В конце концов природа взяла свое. Все устали, и общество постепенно распалось на группы, по двое и больше, бродившие в прохладной тени прекрасных деревьев. Многие парочки умышленно затерялись на тропинках острова, так как возможность хоть на короткое время ускользнуть от бдительной мамаши выпадала нечасто.

Любочка была захвачена и увлечена всеобщим угаром и не сразу заметила исчезновение Бориса. Она тотчас стала искать на площадке глазами госпожу Карцеву, но та тоже исчезла. Старое подозрение вновь проснулось в Любочкином ревнивом сердце. Какой-то момент она оставалась в нерешительности, раздумывая, что ей делать. Потом увидела рядом с собой командира полка.

— Подайте мне руку, господин полковник, — обратилась она к нему. — Эти долгие развлечения не для здравомыслящих. Пойдемте посмотрим на остров и отдохнем.

Он поспешил принять предложение и тотчас пошел со спутницей по боковой дорожке. Не упуская возможности пленить сердце дамы, он расточал Любочке любезные и приятные комплименты. Любочка, однако, молчала и не обращала внимания на его речи. Ее ответы были односложны и отрывисты и не всегда подходили по смыслу. Глазами она беспрерывно обшаривала кусты. Они прошли через отдаленнейшие участки острова и своим внезапным появлением вспугнули немало парочек. Пробродив целый час, так и не найдя, что искала, угрюмая и усталая Любочка вернулась к большому шатру. А полковник так и не понял, что, собственно, означал этот променад.

Когда он и Любочка снова подошли к площадке для игр, они увидели госпожу Карцову под руку с Борисом, увлеченных разговором. Любочка насторожилась, освободилась от руки своего спутника и быстрым, решительным шагом направилась к этой паре. Полковник последовал за ней.

— Боюсь, помешаю вашему интересному разговору, Дарья Алексеевна, — коротко обратилась к ней Любочка, — но я должна увести от вас Бориса Ивановича, так как мне нужно с ним поговорить, — и сделала к нему шаг, будто желая им завладеть.

Госпожа Карцова, видимо, не имела ни малейшего желания из-за этого категорического требования расстаться со своим спутником. Она еще крепче прижалась к его руке и бросила на Любочку вызывающий взгляд, ожидая, что за этим последует. Борис тоже, казалось, не испытывал любопытства к сообщению Любочки. Но ее возбужденное лицо подсказало ему, что было бы неразумно в этот момент отказать ей в разговоре наедине.

— Извините, Дарья Алексеевна, — сказал он, освобождаясь от нее, — если я покину вас на момент, но господин полковник охотно заменит меня.

С этими словами Борис предложил руку Любочке и удалился с ней, но не раньше, чем обе дамы обменялись взглядами, полными ненависти. Госпожа Карцова была так ошеломлена всей этой сценой, что, не говоря ни слова, уставилась вслед уходящим.

— Что все это значит, милостивая государыня? — спросил полковник с некоторым malice,[14] — не можете ли объяснить мне le secret la comedie?[15]

— Здесь нет секрета, — отвечала Дарья очень раздраженно. — Эта Любочка, я это утверждала всегда, — наглая, мерзкая особа. При первой возможности я ей преподам урок! Но сейчас, если не возражаете, отведите меня к дамскому шатру. Я еще немного отдохну.

Глава двадцать четвертая

Около семи часов, когда наступил прохладный вечер, фанфары призвали гостей к обеду. Их аппетит разыгрался после необычно долгой прогулки на свежем воздухе. Со всех сторон стар и млад устремился в большой шатер. В сопровождении Веры Петровны появилась Любочка, чье настроение после объяснения с Борисом снова улучшилось. По крайней мере с ее лица исчезло беспокойное, ищущее и мрачное выражение.

Беклешов удачно организовал обед, который проходил в наилучшей атмосфере. Вместо того чтобы посадить гостей всех вместе за общий стол, когда в чопорной обстановке гостям скучно, он поставил для наиболее уважаемых гостей большой стол в середине шатра. Остальное общество разместилось за небольшими столами по восемь — десять человек, так что близкие знакомые и друзья могли сидеть вместе. Сам Беклешов, разумеется, занял председательское место за почетным столом, хотя ему было бы милее сидеть за столом с молодыми дамами где-нибудь в стороне. Но на сегодняшнем официальном празднике он должен был соблюсти обязанности, отвечающие его высокому положению. Любочка тоже не вполне была довольна своими соседями. После того как все сели, она взглянула на средний стол, чтобы убедиться, что Борис сидит на безопасном расстоянии от госпожи Карцовой. Она успокоилась, и ей передалось окружавшее ее непринужденное, веселое настроение.

Борис произнес в традиционной форме официальный тост за царскую семью. После того как шампанское сделало свое дело, подняло настроение и развязало языки, тосты с шутками и шалостями пошли по кругу. Но раньше, чем веселье перешло все границы, Вера подала знак к окончанию обеда.

Все снова перешли на свободную площадку, где танцы начались веселой полькой. Полковник, набравшись превосходных вин, пришел в такое состояние духа, что пригласил Веру Петровну на танец. И хотя Вера уже почти не танцевала, ей не хотелось быть исключением среди молодых женщин и лишать себя удовольствия, и она осчастливила полковника, приняв его предложение. Любочка была рада, что головомойка, которую она устроила Борису, принесла свои плоды и он почти не обращал внимания на Дарью Алексеевну. Правда, один раз он с ней танцевал, но сама ревнивая Любочка считала, что это — неустранимая дань вежливости.

То и дело слуги разносили ледяное шампанское, и танцующие его усердно потребляли. Шампанское в России — одно из удовольствий. Праздник, на котором шампанское не льется рекой, — это не праздник. На этот раз только двое не злоупотребили шипучим напитком. Борис, в отличие от своих соотечественников, был на этот раз воздержан. Любочка в этот день хотела быть трезвой, так как следила за Борисом. В своем отношении к непостоянному возлюбленному она доверяла только собственным глазам.

Как это бывает в северных странах, долгий летний день сменился быстро сгустившимися сумерками. Но танцы продолжались и в темноте. Когда танцевали мазурку, в беспорядке проделывая фигуры, Любочка заметила, что кто-то из танцующих исчез в кустарнике. Ей показалось, что она узнала худощавую фигуру Бориса.

— Пожалуйста, подождите меня минутку, — сказала она, не раздумывая, своему кавалеру, — я тотчас вернусь.

Быстрыми шагами она проследовала за неизвестным, скрывшимся в темном лесу. Ею руководил случай, который так часто приходит на помощь любящим и ревнующим. Вряд ли ей удалось углубиться в заросли, но она услышала недалеко от себя тихий разговор. Она остановилась и с крайней осторожностью подкралась к говорящим. Она вся закипела от гнева, когда ей показалось, что слышит голоса Бориса и Дарьи. Ее первой мыслью было выскочить и разоблачить изменщика на месте свидания. Но другая мысль остановила ее. Если она не ошиблась, следовало воспользоваться случаем и, наконец, узнать об истинных чувствах Бориса. Как кошка, видящая перед собой добычу, она крадучись подползла совсем близко и уже отчетливо слышала и понимала говорящих. Сомнений больше не было… Это были Борис и Дарья. Она застыла на месте. Постепенно привыкшая к темноте, она разглядела Бориса и Дарью, сидящих рядом, хотя видела не больше, чем их контуры. Любочка стояла неподвижно, будто приросла к земле.

— Борис, — услышала она тихий голос Дарьи, — ты действительно любишь меня так сильно, как говоришь? Мне трудно в это поверить!

— К чему это вечное сомнение, моя любимая, — отвечал он с нежностью. — Ты напрасно терзаешь себя! Разве не говорит каждое мое слово, каждый мой взгляд, как страстно тебя я люблю?

«Так и мне говорил вероломный изменщик», — подумала Любочка.

— Я боюсь потерять твою любовь, потому что безумно тебя люблю, — отвечала Дарья.

— Ты мое дорогое глупое дитя, Дарья, — сказал Борис, — почему ты не доверяешь самой себе? Кто прекраснее тебя, кто более достоин любви, чем ты, мой ангел?

Наступило молчание. Любочка содрогалась от ярости.

— А Любочка? — вдруг спросила Дарья. — Ты не любишь ее?

— Все та же прежняя ревность, — отвечал Борис, смеясь. — Как ты можешь глупую маленькую девчонку считать своей соперницей, опасаться ее?

— Скажи мне, Борис, что ты ее больше не любишь, что ты ее никогда не любил. Ты знаешь, как я ее ненавижу.

— Я счастлив, мое милое дитя, что могу тебя быстро и легко успокоить. Питал ли я когда-нибудь чувство к Любочке, я и в самом деле не знаю… В любом случае это не было глубокое чувство. Но в том, что сейчас я не люблю ее, могу заверить тебя с чистой совестью.

Было слышно, как хрустнула ветка.

— Что это? — испуганно спросила Дарья. — Нас подслушивают?

— Не беспокойся. Это какая-нибудь безвредная змея прошелестела в листьях.

— Да, это змея! Да, то, что ты слышал, — это змея! — крикнула в полный голос Любочка. — Но не безвредная. Это змея, которая тебя раздавит и уничтожит!

Она остановилась. Сорвался голос… Так сильно бушевали страсти в груди обманутой девушки. В темноте ночи глаза ее горели огнем. Испуганные Борис и Дарья вскочили на ноги.

— Спаси меня, — шептала Дарья, со страхом прижимаясь к Борису.

— Он тебя не спасет, подлая баба, — сказала Любочка, стоя перед ними как богиня правосудия. — Но не бойся. Я тебя слишком презираю, чтобы поднять на тебя руку… Он сам будет твоей Немезидой. Моя месть покарает только подлого изменщика.

Борис между тем пришел в себя. Он был в ярости. Женщина, которой он только что высказал свою любовь, была так презрительно третирована. Но он еще надеялся спасти положение и образумить Любочку.

— По какому праву вы, Любовь Степановна, осмеливаетесь говорить в таком тоне с госпожой Карповой? — напустился он на Любочку. — Быть может, этими бессмысленными обвинениями, которые компрометируют честь уважаемой женщины, вы вознаграждаете меня за гостеприимство, оказанное вам в течение двух лет? Я приказываю вам принести Дарье Алексеевне извинения за свое оскорбительное поведение… Впрочем, принимая во внимание то, что выпито много шампанского, забудем о случившемся, в том числе и о нанесенном мне оскорблении.

— К чему эта комедия, Борис Иванович, — отвечала Любочка с холодной иронией, не обращая внимания на его речь. — Называй меня Любочкой и обращайся на «ты», как вот уже много лет. А этой женщине следует узнать твою настоящую натуру. Так знай же, Дарья Алексеевна, что этот человек обманывает тебя, так как любви, в которой он тебя уверял, нет в нем уже давно. Мне он годы говорил о любви и эту любовь скрепил печатью преступления.

— Любочка, ты в своем уме? — вскричал Борис, отбросив притворство.

Испуганная Карцова шагнула назад, не зная, как понимать слова возмущенной девушки.

— Да, преступления, — повторила Любочка. — Все могла я вынести, пока верила в твою любовь, Борис, но ты обманул. Ты ведь не осмелишься отрицать то, что я сказала… Ведь я слышала своими ушами, как ты вынес мне смертный приговор. С потерей веры в тебя, в твою любовь мое существование превратилось в ничто. Отныне моя жизнь теряет смысл. Я презираю ее.

Она остановилась. Никто не решился нарушить тишину.

— Но я не погибну одна, — стремительно продолжала она. — Ты, Борис, погибнешь вместе со мной, так как твоей любви я не пожелаю ни одной другой женщине. А Вера сейчас узнает правду!

Последняя фраза привела Беклешова в ярость, которую он до сих пор с трудом сдерживал. Как бешеный он кинулся на нее, железными пальцами сжал ее руку и закричал истошно:

— Как ты смеешь грозить мне? Да я растопчу тебя, как ядовитую змею, какая ты и есть на самом деле!

— Отпусти меня, Борис, — потребовала она спокойно, не обращая внимания на боль. — Ты же не можешь убить меня при свидетеле. Я приняла и не отменю свое решение.

— Ну и говори себе, дура, — сказал Борис, сильно толкнув Любочку. — Тебе не поверит ни один разумный человек.

— Мне поверят, Борис Иванович.

Это последнее, что сказала Любочка перед тем, как ушла. Как только шаги ее затихли, Беклешов повернулся к госпоже Карповой, которая, обессилев, прислонилась к дереву.

— Что все это значит, Борис? — спросила она с дрожью в голосе. — Я не поняла ни слова из этого ужасного разговора. Я как будто во сне. Что должно произойти? Что Любочка собирается сделать?

— Не бойся, моя любовь. Любочка просто не в себе. Выпила слишком много вина. Я ее знаю хорошо, она не так уж опасна… Но вернемся к гостям, а то заметят наше отсутствие.

Несмотря на свои слова, Борис не был так уж уверен в Любочке. Поэтому он считал самым разумным понаблюдать за ней. Когда он увидел Веру среди танцующих, а Любочки рядом с ней не оказалось, он почти успокоился. Если у Любочки будет время подумать, то, как он полагал, она ограничится только угрозами.

После сцены в лесу у него пропала охота продолжать развлечения. Да и пароход прибыл, чтобы отвезти гостей назад в Ярославль. Борис подал знак к отъезду. В момент отплытия он увидел Любочку. Она была очень бледна, а в остальном ничем не бросалась в глаза. Возвращение протекало спокойно. Гости, прощаясь, благодарили губернатора, который с Верой и Любочкой молча вернулся домой. Никто из них к разговору не был расположен.

Глава двадцать пятая

Вера уже давно привыкла читать или писать, как только оставалась одна. Для этих занятий она старалась освободить от общественных обязанностей хотя бы позднее время. В этот вечер более чем когда-либо она хотела отдаться воспоминаниям. Целый день провести среди людей и непрерывно слушать более или менее банальные речи — от всего этого она очень устала.

Окончив вечерний туалет, она вернулась в будуар. Небольшая лампа около дивана была зажжена, а вся остальная комната тонула в полумраке. Это было ей по душе. Когда глаза отрывались от книги, ей не хотелось видеть ничего лишнего. Ничего, что отвлекало бы от череды воспоминаний. Она села на диван и взяла в руки том пушкинских стихотворений. В поэзии этого божественного поэта она искала утешение от прозы прожитого дня. Вечерний покой, окружавший Веру, был ей бесконечно дорог, ни один звук не нарушал его. Как долго читала Вера, этого она сама не знала. В той заоблачной выси, куда увлек ее поэт, время не существовало…

Но вот раздался легкий стук в дверь. Чтение так увлекло ее, что она не обратила на него внимания. Она продолжала читать, когда стук повторился сильнее. Нет, это не кажется ей, стучат на самом деле. Она прислушалась, но лишь на мгновение. Потом сказала громко:

— Кто там? Войдите.

Она испугалась своего собственного голоса, таким чужим и странным он показался ей в тишине комнаты. Дверь открывалась медленно, будто кто-то, пугаясь, не решался ее открыть. В дверях стояло белое привидение. Сердце Веры колотилось, мороз прошел по коже. Преодолевая страх, она еще раз спросила дрожащим голосом:

— Кто там?

— Это я, Вера, — прозвучал ответ.

— Это ты, Любочка? Так входи. Что случилось? Тебе что-нибудь нужно?

Вера поднялась и пошла Любочке навстречу.

— Мне нужно твое прощение, если только ты можешь меня простить! — воскликнула Любочка и упала к ногам Веры.

— Любочка, что с тобой? В своем ли ты уме? За что я должна простить тебя?

Испуганная внезапным появлением, Вера спрашивала быстро, не прерываясь. Она думала, что перед ней душевнобольная. Сопротивляясь, Любочка дала себя поднять и проводить до дивана. Но она не хотела сидеть вместе с Верой, опустилась рядом на пол и лицом, мокрым от слез, уткнулась в Верин подол.

Этот шаг покаяния Любочка совершила после тяжелой борьбы с собой. В тот момент, когда у нее не осталось больше сомнений, когда истинная природа Бориса предстала в своей отвратительной наготе и у нее открылись глаза, ее любовь умерла. Пробудилась совесть, и обманутая Любочка, как в зеркале, увидела всю мерзость совершенных ею поступков. Желание мести Борису, которое еще несколько часов назад неодолимо овладело ее сердцем, сменилось чувством раскаяния и подавленности. Похоронить в себе это сознание вины она была не в силах. Она должна была вымолить прощение у той, перед которой была так виновата. Только у нее Любочка могла получить отпущение грехов. Еще долго она не решалась поднять голову и взглянуть Вере в глаза.

— Успокойся, Любочка, и скажи мне, в чем дело. Я не понимаю причины твоего странного поведения.

— Я виновата перед тобой, Вера. Тяжелая вина лежит на мне, и ее сознание разрывает мне сердце. Простишь ли ты меня? Скажи хотя бы, что я могу надеяться на прощение.

— Ты ведь знаешь, что осуждать и приговаривать — не наше дело на этой грешной земле. В моих силах только успокоить твою совесть, и это я твердо обещаю. А прощает только Бог.

— Твои слова облегчают мне исповедь. Ты услышишь всю правду, Вера. Чтобы ее вынести, собери свои силы и призови на помощь все свое мужество.

И Любочка, по-прежнему стоя на коленях, рассказала Вере о своем романе. О том, как полюбила Бориса с первого взгляда, о том как на маскарадном балу он уверил ее в своей любви и вовлек ее, как свою помощницу, в заговор с целью сорвать помолвку Веры и Владимира. О том, как Борис распространял компрометирующие Владимира сообщения и сделал так, что эта клевета дошла до Веры. О том, как перехватывались и скрывались от Веры письма Владимира, где он беспрестанно просил о прощении за несправедливое подозрение, которое он высказал Вере в минуту отчаяния. И, наконец, о том, как Василий, слуга Бориса, подделал по его заданию письмо Владимира, в котором он будто бы отказался от Веры…

— Бедный Владимир, — тихо сказала Вера, — как могла я поступить так несправедливо и поверить в измену твоей любви?

Она в первый раз прервала Любочку, которую слушала, охваченная ужасом. В этот вечер ей хотелось мечтать о прошлом, но мечты обернулись страшной правдой о ее несчастье.

— Продолжай, Любочка, — сказала Вера, когда та замолчала. — Я хочу знать всю правду.

Любочка не забыла ни одного слова из того, что говорил Борис. Ничего не скрыла от Веры. Только о сцене на острове не рассказала. К чему говорить о Дарье? Ей не хотелось еще одной напрасной жертвы.

— Когда я убедилась, — закончила Любочка свой рассказ, — что Борис меня больше не любит, а я сомневаюсь, что он вообще меня любил, будто пелена спала с моих глаз. Меня словно светом озарило, и в этом свете я увидела весь ужас своего преступления. Ведь я навеки погубила счастье твоей жизни. Отчаяние чуть не довело меня до безумия. Я хотела покончить с собой. Но внутренний голос сказал: «Пойди и смиренно признайся ей в содеянном, покайся — только она смягчит твою боль». И я пришла к тебе, Вера… Ты выслушала меня. Каков будет твой приговор?

Спокойствие Веры постепенно сменилось растущим возбуждением и тревогой.

— Ты в неистовстве, Любочка. У тебя лихорадочный бред. Должна ли, могу ли я верить твоим словам? Ужасно допустить, что ты говоришь правду!

Ее загубленная любовь, ее будущее, так преступно принесенное в жертву, — все призрачно предстало перед ее мысленным взором.

— Твои слова — плод больного воображения или новая низость. Только я виновата во всем случившемся… Я сама сделала нас, Владимира и себя, несчастными… Нет, я не верю тебе!

— Ты мне не веришь? — вскричала Любочка, вскочив на ноги. — Но ты должна мне поверить — у меня доказательства. — Она бросилась из комнаты, и Вера не успела ее удержать.

Тех нескольких минут, что Вера осталась одна, ей хватило, чтобы успокоиться и прийти в себя. Когда Любочка вернулась, держа в руке пакет с письмами, она нашла Веру спокойной, примирившейся с судьбой. Не было и следа той бури, которая только что бушевала в ней.

— Ты обвинила меня во лжи, Вера? — сказала Любочка. — Прочти эти письма, и ты убедишься, что я, к сожалению, говорила правду.

Вера взяла протянутые ей письма. Пока она их читала, Любочка снова склонилась к ее ногам. Окончив читать эти ужасные письма, Вера бросила печальный взгляд на кающуюся грешницу и сказала:

— Мы обе достойны сожаления, Любочка.

— Можешь ли ты простить меня? — спросила Любочка с новым взрывом отчаяния.

Но прежде чем Вера ответила, дверь вдруг тихо отворилась и в комнату вошел Борис. Он услышал Любочкины шаги, когда она поспешила за письмами, и, подозревая назревающую катастрофу, пошел вслед за ней в комнату жены.

— Слишком поздно! — крикнула Любочка входящему Борису. — Она все знает!

С поднятыми кулаками Борис подскочил к ней.

— Не верь ей, Вера. Она лжет!

Вера поднялась при его появлении и сделала шаг навстречу. Переполненная яростью к злодею, она встала перед ним величественная и сильная.

— Не лги, Борис Иванович, — сказала она размеренно и строго. — Доказательство твоей вины я держу в руках.

— Невозможно! Доказательств нет… И Вера поднесла письма к его глазам.

— Узнаешь свой почерк?

— Проклятая!.. — крикнул он. — Это мои письма. Эта дура их не сожгла!

— В нее вселился добрый дух, чтобы сорвать с тебя маску и разоблачить как предателя. Ты сделал меня жертвой своих корыстных целей, ты жестоко и бессовестно погубил мою юность, счастье моей жизни. Я узнала твой порочный нрав слишком поздно, когда неумолимый рок уже приковал нас друг к другу. Людской суд не для тебя. Божий суд когда-нибудь пробудит твою совесть и искупит твою вину. А я буду постоянным напоминанием об этом высшем суде. А сейчас уходи!

И она повелительно указала на дверь. Необузданный характер Бориса уступил на мгновение столь сильному проявлению женского достоинства. Он ушел, не проронив ни слова.

Когда Вера осталась наедине с Любочкой, она снова опустилась на диван. Несколько минут молчания показались испуганной Любочке вечностью. И тогда Вера сказала спокойным, ровным голосом:

— Ты причинила мне огромное горе. К сожалению, не в твоих силах что-нибудь изменить. На твоей совести — несчастье двух людей!.. Но определить тебе наказание я не могу. Моя несчастная судьба — это испытание, посланное свыше. Я и в будущем приму ее со смирением и без ропота. Ты — только орудие этой высшей силы. Так было суждено… Ты не ведала, что творишь… Я прощаю тебя.

— Как ты добра, Вера! Чем я заслужила такое снисхождение?

И Любочка поцеловала ей руки.

— В будущем веди себя достойно, — сказала Вера. — А сейчас иди спать… Нам обеим нужен отдых. Возьми эти бумаги. Пусть память о прошлом всегда ведет тебя по пути добра.

Любочка с трудом поднялась и, шатаясь, пошла к двери.

Веру разбудили рано утром. Она еще спала глубоким сном и, едва открыв глаза, с трудом собралась с мыслями. Рядом с кроватью стояла горничная.

— Ради Бога, вставайте скорее, Вера Петровна. Случилось несчастье.

— Пожар в доме? — спросила Вера, которая после слов горничной быстро пришла в себя.

— Нет, — сказала горничная. — Но, боюсь, Любовь Степановна скончалась. Она неподвижно лежит на полу в своей комнате.

Не спрашивая больше ничего, Вера вскочила с кровати, накинула халат и помчалась на помощь, если помочь было еще не поздно. Она нашла Любочку лежащей на полу, одетой для выхода в пальто. Увидев, что ничем помочь нельзя, Вера заплакала. Потом, чтобы успокоить себя, она предположила, что это глубокий обморок. Вера тут же велела раздеть ее и положить в кровать. Кровать всю ночь оставалась застеленной. Спустя долгое время Вере показалось, что к Любочке возвращается сознание. Наконец она открыла глаза, но только на мгновение. Вера подумала, что сон благотворнее всего подействует на больную, и решила, что может уйти на короткое время. Выйдя из спальни и проходя через Любочкину комнату, она заметила беспорядок на ее письменном столе. Казалось, за ним недавно писали, и свет на столе еще не до конца погас. Вера подошла к столу, чтобы проверить, на месте ли бумаги, которые накануне вечером она отдала Любочке. Они не должны были попасть в руки Бориса или посторонних. Но от бумаг не осталось и следа. Вера не стала задерживаться с поиском и предположила, что Любочка сама скажет, где они спрятаны. От нее она хотела также узнать, куда она одна и так рано собралась идти.

Когда Вера вернулась через час, то получила от горничной, дежурившей около больной, тревожное сообщение. Будучи наполовину в бессознательном состоянии, Любочка металась в постели, произнося бессвязные фразы. Вера уже не сомневалась, что это сильная горячка, и это напугало ее. Она тотчас послала за доктором. Доктор нашел сильнейшее воспаление мозга и подтвердил опасность Любочкиного состояния.

Восемь дней и восемь ночей Любочка была между жизнью и смертью. Все эти дни Вера не покидала комнату больной. Никто, кроме врача, в комнату не допускался, так как в бреду Любочка непрерывно говорила об ужасной тайне и переживаниях последних лет. В ее словах звучали отчаяние и вопль души, и они разрывали сердце бедной Веры, которая была свидетелем этой внутренней борьбы и слышала речи больного сознания.

На девятый день горячка прошла. Любочка перестала бредить. Врач объявил, что временно опасность для жизни миновала. Но наступила ужасная слабость, и огонек жизни мог потухнуть в любой момент. Вера, как сестра милосердия, не отходила от больной, отдав ей все свое время.

К счастью, все эти дни она не видела Бориса. Он часто справлялся о здоровье Любочки, но не считал нужным приблизиться к комнате больной. Эта временная разлука, вызванная Любочкиной болезнью, устраивала обе стороны и облегчала после всего пережитого совместную жизнь под одной крышей.

Глава двадцать шестая

Три недели протекли с достопамятного праздника на острове. Любочка выздоравливала уверенно, но очень медленно. В первое время, вернувшись к жизни, она ничего не помнила. Не помнила, например, как заболела. Врач строжайше запретил говорить с ней об этом, если только она сама не начнет рассказывать. Но Вера между тем наблюдала, как иногда больная восстанавливает в памяти отдельные события прошлого. И по мере этого восстановления лицо Любочки становилось все печальнее.

Вера никак не ускоряла этой работы памяти, хотя ей хотелось узнать о том, что послужило причиной болезни. Ее волновали вопросы: о чем собиралась писать Любочка и почему ее нашли без сознания на полу одетой, в шляпе и пальто. Вера с нетерпением ждала момента, когда Любочка будет в состоянии все это объяснить.

Пока жизнь Любочки была в опасности, Борис Иванович из приличия прервал свою веселую жизнь. Как только опасность миновала, он вновь предался удовольствиям. И задним числом посмеялся над небесным судом, которым ему грозила жена. Ее нравственную позицию он был не в состоянии ни понять, ни оценить. Так как Любочкино разоблачение не вело к невыгодным для него материальным последствиям, то он даже радовался домашнему несчастью, которое избавило его от необходимости проявлять внимание к Вере и Любочке. Ухаживания за прекрасной Дарьей Алексеевной возобновились, а сама Дарья Алексеевна уже не боялась мести Любочки. Истинную подоплеку события, происшедшего ночью двадцать второго июля, и его развязку Борис держал от Дарьи в секрете.

Прошли три недели с этого дня. И вот уже сорок восемь часов в губернаторском дворце творилось нечто безумное. Какой-то заезжий маленький еврей, темная личность, открыл там казино с рулеткой. Весть об этом быстро распространилась. Многие помещики из окрестных деревень понаехали, чтобы доверить зеленому сукну свои скромные средства. Играли без устали день и ночь. Дом был открыт для всех знакомых Бориса. Он сам едва находил время поесть и поспать. Не хотел ни на минуту оторваться от страстно любимой игры. Вначале ему необыкновенно везло. Он выиграл так много, что еврей, держатель банка, был озабочен, боясь разориться. Беклешов, однако, никогда не умел вовремя остановиться и в игре, как и в жизни, не знал меры. Когда счастье ему изменило, он пришел в ярость. Стал силой испытывать судьбу и добиваться того, чего силой не добьешься. Его наличные деньги, а также все, что он мог получить в Ярославле по личному кредиту, — все было проиграно. По векселю он занял деньги в банке. Но и они очень скоро ушли назад — туда, откуда пришли. Тогда он подписал еще одну опасную заемную бумагу. Маленький еврей был доволен и ухмылялся. Чем больше рос долг Бориса, тем больше он терял голову и уже не понимал, что делает. Нервы его были натянуты до предела. Он кричал, неистовствовал при каждой потере, но это не приносило денег. Он потерял такую огромную сумму, что разорение было неизбежно.

Уже второй раз часы пробили полночь с тех пор, как началась эта оргия. Теперь весь интерес игры сошелся на одном Беклешове.

— Борис Иванович, — кто-то тихо позвал его. Но он, кроме игры, ничего не видел и не слышал.

И только лихорадочными глазами следил за кружением шарика. Он почувствовал, что кто-то тянет его за сюртук. Его позвали во второй раз. И в этот самый момент он снова проиграл пять тысяч рублей. Взбешенный, он обернулся к человеку, осмелившемуся ему мешать. Перед ним стоял его верный Василий.

— Убирайся к черту! — закричал Беклешов. — Ты зачем пришел? Чтобы я из-за тебя деньги терял? Сейчас мне ни с кем не время разговаривать!

Он хотел обернуться к игорному столу, но задержался, видя, что, несмотря на его слова, Василий стоит и не уходит.

— Ты меня понял, Василий? Мне не время разговаривать!

— Но послушайте, Борис Иванович, — сказал Василий, не обращая внимания на ярость хозяина, — адъютант только что прибыл.

— Какое мне дело! — закричал Борис с растущим нетерпением. — Отведи ему комнату и скажи, пусть спать ложится. Сегодня у меня нет времени.

— Но он желает говорить с вами сейчас. Он — царский флигель-адъютант.

— Царский флигель-адъютант? — переспросил Борис отсутствующим голосом. — Почему же ты, осел, сразу не сказал? Ты его видел, как его зовут?

— Не могу сказать, Борис Иванович. Сам-то я его не видел. Мне поручили вам доложить. Его пока что проводили в вашу гостиную.

— Очень хорошо, — сказал Борис, вставая из-за игорного стола. — Проводи гостя в мой кабинет и скажи ему, что я тотчас приду.

Прибытие царского флигель-адъютанта произвело магическое действие на всю компанию. Законы, принятые против азартных игр, были очень строгими, и царь, питавший к этим играм особую ненависть, принимал предупредительные меры к высоким персонам. Еврей в панике собрал свои деньги, упаковал рулетку и зеленую скатерть в большой мешок и исчез так быстро, как только ноги успели унести его из губернаторского дворца. Другие гости последовали его примеру.

Для Бориса прибытие царского гонца могло иметь далеко идущие последствия. Самодержец часто таким способом производил неожиданную ревизию в разных местах своей империи. Флигель-адъютанты в этих случаях обладали очень широкими полномочиями, и наказания или награды следовали, как правило, без промедления. Поэтому неудивительно, что сообщение Василия отрезвило губернатора, как холодный душ.

Он поспешил привести себя в порядок после перевозбуждения от многочасовой игры. Приготовившись выслушать высочайшее поручение, он с бьющимся сердцем отправился в кабинет. Кабинет был слабо освещен одной-единственной лампой и гаснущим камином. Рядом с камином он увидел высокого стройного человека, которого в полумраке комнаты узнал не сразу. Борис непроизвольно замедлил шаг. Потом быстро подошел к ночному посетителю и протянул для приветствия обе руки.

— Как я рад после стольких лет видеть вас снова, Владимир Николаевич, — сказал Борис с напускной сердечностью. — Вашим неожиданным приездом вы доставили мне истинную радость! Каким счастливым обстоятельствам я обязан этому?

Беклешов узнал гостя. Это был граф Островский, которого он обманул и оболгал. И он, объятый ужасом, смотрел на него так, словно видел свою нечистую совесть. Владимир стоял прямо и строго смотрел в упор на Бориса, у которого от страха тряслись все поджилки. Своей руки Владимир не подал.

— Не радуйтесь раньше времени, Борис Иванович, — сказал Владимир официальным тоном. — Повода для этого у вас нет. Я нахожусь здесь по приказу императора.

— Я это ожидал услышать, — ответил Борис с деланым смехом. — Просто из удовольствия в Ярославль ездят редко. Могу ли узнать, в чем состоит данное вам поручение?

Неприятность его положения была в неизвестности. Он с молниеносной быстротой припомнил события своего губернаторства в Ярославле. И хоть небольших нарушений было много, не было такого, что, по его мнению, вызвало бы царский гнев.

— Я повторяю, — сказал Островский после небольшой паузы и не отвечая на вопрос Бориса, — что я здесь по приказу императора. Я не искал этого поручения и не собирался радоваться вашему несчастью. Я не желал быть мстителем за все те бедствия, которые вы причинили двум невинным людям. Его величество определил вам наказание, которое поручил мне сообщить вам.

— Избавьте меня от этой прелюдии, Владимир Николаевич. Сообщите, пожалуйста, о данном вам поручении. Без этого, будучи наказан, сам не зная за что, я не смогу защитить себя.

— Вот указ, — сказал Владимир, вынув бумагу из кармана, — согласно которому вы лишаетесь всех чинов и дворянского достоинства и ссылаетесь простым солдатом на Кавказ, где до конца жизни будете нести службу.

Ни один мускул не дрогнул на лице Владимира. Он произнес эти слова взвешенно и официально, как судья. Борис выглядел жалким и уничтоженным, и Владимир испытывал к нему сочувствие. Собравшись с духом и подыскав слова, Борис спросил еле внятно:

— И за какое преступление я должен понести это ужасное наказание?

— За действия, несовместимые с честью офицера и благородного человека, за то, что вы — клеветник и фальсификатор.

— Фальсификатор?! — вскричал Борис с отчаянием. — Никогда! Это страшная ложь. Что я сфальсифицировал?

— Вы об этом сами хорошо знаете, Борис Иванович, — ответил Владимир с невозмутимым спокойствием. — Но чтобы вы убедились, что вы осуждены не без доказательств, то вот они.

И он вынул и показал ему те самые письма, его и Любочки.

— Господи! Я пропал… — простонал Борис, зашатался и упал в кресло, прикрыв лицо руками.

Но этот приступ слабости длился недолго. Он вдруг вскочил с кресла, яростно жестикулируя.

— Это дело рук Веры! — крикнул он. — Лицемерка послала царю мои письма! Она придумала хорошую месть! Но один я не погибну!

Он направился к выходу, но голос Владимира его остановил.

— Борис Иванович, не делайте тщетных попыток покинуть помещение. Вы арестованы, все выходы из вашей комнаты охраняются. Но напрасно не обвиняйте свою жену. Вера Петровна не сказала против вас ни одного слова… Любовь Степановна, ваша сообщница, мучимая раскаянием и стремящаяся обрести душевный покой, сообщила мне о дьявольском заговоре, принесшем в жертву мое счастье. Я простил ее — любовь ослепила ее и лишила рассудка. Но вас, Борис Иванович, я простить не могу. Я представил императору имевшиеся в моих руках доказательства ваших преступлений. Вы услышали его ответ. Он свершил свой суд.

— Значит, Любочка — предательница. Это она виновата в моем несчастье! — бешено заорал Борис. — Если бы я мог ее уничтожить, с радостью примирился бы со своей участью!.. Но я бессилен… Я ничего не могу… О, ужас!

Пароксизм ярости прошел. В отчаянии Борис малодушно спросил Владимира:

— Значит, нет спасения? И мой отец не может помочь?

— О трагедии, которая здесь разыгралась, в Петербурге никто не знает. Выйдя из императорского кабинета, я тотчас сел в карету, которая доставила меня сюда. Ваш отец узнает об этом из официального сообщения, когда вы уже будете в пути на Кавказ. Отправиться вам надлежит завтра рано утром. Так сказано в высочайшем указе. До утра я оставляю вас одного, чтобы вы сделали необходимые приготовления.

Владимир покинул свое место у камина и молча, не прощаясь, направился к двери. Борис последовал за ним. Когда дверь открылась, Беклешов увидел жандарма, поставленного караулить помещение. И тогда он ясно осознал весь ужас настоящего и будущего. Шатаясь, он вернулся в комнату. Надежды не осталось, всякое сопротивление постигшей его участи было бесполезно.

— Уничтожен и обесчещен! — с этими словами он бросился в кресло.

На рассвете Василий вошел в спальню хозяина, так как получил распоряжение его разбудить. Наступило время отъезда. Спальня была пуста. Василий открыл дверь в кабинет, но в испуге отпрянул. С размозженной головой Борис лежал на полу. В его руке был судорожно зажат пистолет. Земной суд над ним свершился!

Прошел год после этих событий. И снова была весна, и снова в страну вернулось теплое светлое солнце. Однажды днем группы любопытных обступили главные ворота петергофского дворца, глазея на экипажи, въезжавшие во дворец. Элегантно одетые дамы и господа в нарядных мундирах поднимались вверх по лестнице в часовню, и там постепенно собралось знатное, но немногочисленное общество. Разговаривали вполголоса… Чувствовалось напряженное ожидание последних минут.

Ровно в двенадцать ко дворцу подъехала коляска, запряженная двумя орловскими рысаками. Солдаты взяли на караул, забили барабаны, народ закричал «Ура!». Царь и царица проследовали тем же путем в дворцовую церковь. Они возглавили праздничное шествие, сопровождавшее невесту к алтарю.

В этот день Вера Петровна вступила в брачный союз с графом Владимиром Островским, в союз на всю жизнь. Царь хотел своим присутствием выразить одобрение этому союзу, освятить его и придать событию особую праздничность. Его воле отец и мать Островские противостоять не могли.

Торжественно и серьезно выглядела Вера в этот момент. Ее молодая душа пережила много ужасного за последние годы. И только ее счастливые прекрасные глаза говорили о том, что переживало ее сердце.

И в тот самый час, когда исполнилось самое заветное желание Вериного сердца, Любочка попрощалась с мирской жизнью в московском Девичьем монастыре. Там приняла она торжественный обет монахини.

Послесловие

Роман из жизни Наталии Александровны Пушкиной, младшей дочери поэта

Не успел еще русский читатель прийти в себя после опубликования книги Серены Витале «Пуговица Пушкина»{1} — {2} и писем Жоржа Дантеса Луи Геккерену, пролежавших в архиве правнука Дантеса 150 лет и рассказавших о трагической истории последней дуэли Пушкина{3}, как в семейном архиве праправнучки Пушкина графини Клотильды фон Меренберг был найден роман о жизни в России младшей дочери поэта Натальи Александровны Пушкиной-Меренберг. Рукопись эта тоже хранилась немало, около 120 лет (эту дату мы еще уточним), пережила две мировые войны и, прежде чем попасть к читателю, пересекла два материка. Историю этой находки рассказала сама Клотильда фон Меренберг в предисловии к этой книге. Крылатая фраза Михаила Булгакова «рукописи не горят», ставшая расхожей и поэтому потускневшая в последние годы, снова приходит на ум, когда читаешь роман «Вера Петровна», пришедший к нам из глубины девятнадцатого века и не сгоревший в пожарах двух мировых войн.

После прочтения романа встают два главных вопроса. Во-первых, кто является прообразом его героев и, во-вторых, кто его автор.

Ответ на первый вопрос очевиден и по существу дан в предисловии Клотильды фон Меренберг. Поэтому речь идет не о том, кто стоит за вымышленными именами героев. Вопрос следует сформулировать иначе: какие события в романе уже давно были известны как твердо установленные факты и какие из неизвестных событий можно с определенной долей вероятности считать реальными. И, наконец, какие события являются вымышленными. Ведь мы прочли не биографию (или автобиографию), а художественное произведение, автор которого имеет право на вымысел. Вспомним самого Пушкина. Читая Нащокину «Пиковую даму», он рассказал о героине, Наталье Петровне Голицыной, ее внуке и истории трех карт. По свидетельству Пушкина остальное — вымысел. Дочь Пушкина такого свидетельства не оставила. Поэтому надо разбираться.

Второй вопрос (об авторе романа) — куда более сложен. И мы его пока отложим.

Сначала напомним читателю то, что известно о жизни Натальи Александровны Пушкиной из литературы{4},{5},{6}. Наталья Александровна родилась 23 мая 1836 года, в день, когда Пушкин вернулся из Москвы в Петербург. Это лето семья жила на каменноостровской даче. Так как мать и новорожденная долго болели, крестины состоялись только 27 июня в Предтеченской церкви. Восприемниками были друг поэта Михаил Виельгорский и Екатерина Ивановна Загряжская, тетка Н.Н.Пушкиной. 29 января 1837 года восьмимесячную Ташу (вместе с тремя другими детьми) внесли в кабинет поэта, и умирающий отец благословил их.

Раннее детство Таша провела в имении «Полотняный завод». С 1844 года, когда Наталья Николаевна вышла замуж за Петра Петровича Ланского, семья жила в Петербурге и Стрельне, где генерал-адъютант Ланской командовал лейб-гвардии полком.

Роман начинается с прогулки двух сестер, Веры и Ольги, и воспитанницы семьи Любочки (персонаж неизвестный и, возможно, вымышленный) весной или в самом начале лета в Свято-Сергиев монастырь, расположенный неподалеку от их дома в Стрельне. Автор знакомит нас с сестрами, указывает их точный возраст (Вере едва исполнилось шестнадцать, Ольге — двадцать один). Таше минуло шестнадцать весной 1852 года. И хотя ее старшей сестре Марии в это время двадцать (а не двадцать один), начало действия романа можно уверенно отнести к концу мая — началу июня 1852 года. Небольшая ошибка на год допущена в возрасте Марии, а не младшей сестры, так как весной и летом предыдущего, 1851 года Таша с матерью находилась четыре месяца за границей.

Портреты сестер, рисуемые автором романа, не оставляют сомнений в их атрибуции. Иссиня-черные волосы, черные, глубоко посаженные глаза, южная (в романе испанская, андалузская) красота Ольги будто сошла с портрета Марии Александровны, выполненного художником Макаровым в шестидесятые годы. А внешность Веры описана в романе так, будто мы видим портрет Таши, которую рисовал в 1849 году тот же художник. Удивительная красота Натальи Александровны Пушкиной была описана многими авторами. Так, М.И. Семевский, редактор «Русской старины», писал о ней в 1886 году: «Это высокая видная дама с каштановыми волосами, синими глазами…»{5} (Вспомним, как о синих глазах Веры пишет в письме к ней влюбленный в нее Владимир Островский.) А вот как о ней пишет в 1856 году С.М.Загоскин, сын писателя: «В жизнь мою я не видал женщины более красивой, как Наталья Александровна, дочь поэта Пушкина. Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском»{4}. И еще одно воспоминание, Е.А. Реннекампф, знакомой Н.А.Пушкиной: «Про красоту ее скажу лишь одно: она была лучезарна. Если бы звезда сошла с неба на землю, она сияла бы так же ярко, как она. В большой зале становилось светлей, когда она входила, осанка у нее была царственная, плечи и руки очертаний богини»{5}.

Говоря о Наталье Александровне, все современники отмечали, что она унаследовала характер отца — светлый, жизнерадостный и добрый и вместе с тем страстный, вспыльчивый и гордый. За словом она в карман не лезла. Еще и сейчас в Висбадене ходят легенды о ее находчивости и острословии. В романе это хорошо показано путем сравнения характера Веры, веселого и задорного, и Ольги, сдержанного и замкнутого.

Здесь нужно бы коротко остановиться еще на двух главных героях романа, матери и хозяйке дома Марии Дмитриевне Громовой (Наталья Николаевна Пушкина-Ланская) и ее муже Петре Модестовиче Громове (Петр Петрович Ланской). Пожалуй, ни в одном из известных художественных произведений образ Натальи Николаевны не был представлен так психологически верно, разносторонне и выпукло, как в «Вере Петровне». И хоть в романе это уже не красавица, блиставшая в свете как звезда первой величины (так пишет автор о ее прошлом), но характер все тот же: добрый, сосредоточенный на любви к детям, несколько слабый и нерешительный, но умудренный горьким жизненным опытом. Зато образ Ланского передан хоть и с симпатией, но несколько гротескно. Так и кажется, что пишет о нем кто-то из приемных детей, хорошо знавший его домашнюю жизнь, его причуды и привычки. Известно, например, что Петр Петрович был «лошадник», знал и любил лошадей, с 1859 года был членом комитета государственного коннозаводства. Неудивительно поэтому, что он тяжело пережил гибель своей любимой лошади, случившуюся за двадцать лет до описываемых в романе событий (сцена за чайным столом). В романе Петр Модестович — лучший друг Беклешова (молодого Дубельта), в то время, как по воспоминаниям А.П.Араповой{7} (дочери Н.Н.Пушкиной от брака с П.П Ланским), Петр Петрович недолюбливал Дубельта и не одобрял его брака с Ташей.

Перейдем теперь к истории первого несчастливого замужества Натальи Александровны, истории, легшей в основу романа. Тот же Загоскин{4} вспоминает о взаимной страстной любви Наташи Пушкиной и графа Николая Алексеевича Орлова (в романе Владимир Островский), который был старше ее на восемь лет. Николай Орлов был сыном графа (с 1855 года князя) Алексея Федоровича Орлова, могущественного вельможи, начальника III жандармского отделения, считавшегося правой рукой Николая I. Герои романа Вера (Наташа Пушкина) и Владимир (Николай Орлов) дружат с самого детства, и их детская привязанность перерастает в любовь.

Воспоминания Араповой{7} позволяют с большой точностью датировать начало дружбы Николая Орлова с семьей Ланских и с Ташей. 16 июля 1844 года, когда в приходской церкви Стрельны состоялось венчание Н.Н. Пушкиной и П.П.Ланского, «молодой граф, впоследствии князь, Николай Алексеевич Орлов, состоявший в то время закорпусным камер-пажем,… забрался на колокольню, в самую торжественную минуту он задел за большой колокол, раздался громкий удар, а Орлов с испугу и растерянности не знал, как остановить предательский звон. Когда дело объяснилось, он, страшно сконфуженный, извинился перед новобрачными, и это оригинальное знакомство с моей матерью послужило первым звеном той дружеской близости со всей нашей семьей, которая не прекращалась до той поры, когда служебная деятельность удалила его из России». В этот день, 16 июля 1844 года, Таше было 8, а Николаю Орлову 16 лет.

Николай Орлов, сходивший с ума по шестнадцатилетней Таше, хотел свататься (в том же 1852 году, возможно, летом, когда семья Ланских жила в Стрельне). Однако Орлов-отец воспротивился этому браку, считая его мезальянсом{4}. По его мнению, дочь Пушкина, поэта, находившегося всю жизнь под надзором III отделения, была недостойна стать женой графа Николая Орлова, которому готовилось блестящее дипломатическое будущее. (Позже Николай Орлов — русский посол в Брюсселе, Париже и Берлине.) И уже в феврале следующего, 1853 года, т. е. раньше, чем через год, шестнадцатилетняя дочь поэта выходит замуж за Михаила Леонтьевича Дубельта, сына начальника штаба корпуса жандармов генерала Л.В.Дубельта, подчиненного сначала А.Х. Бенкендорфу, а позже А.Ф.Орлову, с 1835 года управляющего III отделения. Л.В.Дубельт известен тем, что следил за Пушкиным, а в день его смерти опечатал кабинет поэта и разбирал его бумаги, ревниво наблюдая за В.А.Жуковским, чтобы друг поэта не сокрыл чего-нибудь.

В чем была причина такого скоропалительного брака, особенно если вспомнить про глубокую взаимную любовь Наташи Пушкиной и Николая Орлова? У современников ответа на этот вопрос мы не находим. Видимо, о причине знала А.П.Арапова. Вот как она пишет об этом событии: «Нравственное затишье продолжалось для матери [после отъезда ее сестры А.Н. Гончаровой] вплоть до несчастного брака сестры Таши с Михаилом Леонтьевичем Дубельтом. Так как она еще в живых, то неуместным считаю оглашать подробности этой грустной истории»{7}. Воспоминания А.П.Араповой печатались в 1907–1908 гг. в «Новом времени», т. е. при жизни Н.А.Пушкиной. Как видим, сестра не решилась раскрыть тайну «грустной истории».

Хотя в письме к С.А.Соболевскому, другу Пушкина, Наталья Николаевна писала, что молодой Дубельт принят в ее семье как родной сын, она долгое время была в нерешительности. 6 января 1853 года, накануне свадьбы, она обреченно пишет П.А. Вяземскому: «Быстро перешла бесенок Таша из детства в зрелый возраст, но делать нечего — судьбу не обойдешь. Вот уже год борюсь с ней, наконец, покорилась воле Божьей и нетерпению Дубельта»{5}. Год — явное преувеличение, свидетельствующее лишь о волнении и беспокойстве матери. В своих воспоминаниях Е.Н.Бибикова пишет, что на все возражения матери Наташа отвечала: «У нас уже есть одна старая дева, хочешь и меня просолить»{4}. (Имеется в виду старшая сестра Мария, вышедшая за Л.Н. Гартунга в 28 лет.) Естественно предположить, что грязная интрига, затеянная А.Ф.Орловым (в романе старший граф Островский) и Л.В.Дубельтом (в романе генерал Беклешов), отчаяние Наташи и «нетерпение» молодого Дубельта и были причиной этого брака, который принес так много горя Наташе Пушкиной и ее матери и, по словам ее сводной сестры А.П. Араповой, «много способствовал преждевременной кончине» Натальи Николаевны{7}.

И здесь самое время вспомнить двух других героев романа, Л.В. Дубельта и А.Ф. Орлова, да и саму эпоху «голубых мундиров». О ней пишет князь П.В.Долгоруков. Это было «время проделок Бенкендорфа, Дубельта, Алексея Орлова, время самодержавия тайной полиции, самоуправства губернаторов, обильных взяток, безгласного казнокрадства, цензуры и азиатского безмолвия»{8}. Свидетельствуя о «необыкновенной хитрости и неотразимом пронырстве Дубельта», Долгоруков приводит его слова на заседании Главного управления цензуры: «Всякий писатель есть медведь, коего следует держать на цепи и ни под каким видом с цепи не спускать, а то, пожалуй, сейчас укусит». Конечно, Л.В.Дубельт имел в виду в числе прочих и Пушкина. Но он, разумеется, не предполагал, что его собственный законченный портрет будет нарисован дочерью поэта. А вот какую характеристику дает П.В.Долгоруков начальнику Л.В.Дубельта: «Алексей Орлов, посаженный на первое по этикету место в империи, — пройдоха, ограниченный и бездарный, придворный холоп, известный лишь своей хитростью, своим эгоизмом и ненасытной жадностью к деньгам». Это мнение подтверждает и такой объективный писатель и дипломат, как Барант (бывший французский посол в России), который, приняв с поручением А.Ф.Орлова в Париже, сказал о нем: «Я мнил найти посла там, где был лишь холоп!»{8}

Могли ли Орлов-Островский и Дубельт-Беклешов (о младшем Дубельте-Беклешове мы еще скажем) затеять гнусную интригу с целью погубить любовь Наташи Пушкиной и Николая Орлова, расстроить их обручение? Конечно, могли. Им удавались и не такие проделки. Документальных свидетельств не существует, и мы имеем дело с романом. Но есть правда фактов и правда характеров. Драма, которую переживает в романе шестнадцатилетняя Вера, удивительно точно и психологически верно передает душевный кризис только-только пробудившейся к жизни чистой и доверчивой души. Сначала Вера говорит, что не хочет жить. Потом объявляет, что выйдет за первого, «который ее захочет».

Поговорим теперь об этом «первом», Михаиле Леонтьевиче Дубельте (в романе Борис Беклешов[16]). Картежник и мот, необузданный скандалист, кутила и хам, каким он предстает в романе, таким он был и в жизни, по воспоминаниям современников. Мотаясь с женой по провинциальным гарнизонам (он был вначале подполковником Апшеронского пехотного полка), он проиграл в карты все приданое жены — 28 тысяч рублей. Дома скандалил и бил жену. Вот как вспоминает об этом Реннекампф{5}: «У нее (у Н.А.Пушкиной. — В.Ф.) на теле следы его шпор, когда он спьяну в ярости топтал ее ногами. Он хватал ее за волосы и, толкая об стену, говорил: «Вот для меня цена твоей красоты». Не напоминает ли это сцену в романе, где Беклешов рвет на Вере вечернее платье? Это не помешало молодому Дубельту уже в 1856 году стать флигель-адъютантом (как и Борису Беклешову в романе), а в следующем году перебраться на службу в Министерство иностранных дел. К 1861 году у супругов было трое детей. Только в 1864 году Наталья Александровна получает вид на отдельное жительство. (Между прочим, этот документ хранился в архиве ее правнучки Клотильды фон Меренберг, которая передала его в Пушкинский музей.) Бракоразводный процесс тянулся до 18 мая 1867 года.

Итак, история неожиданного и несчастливого замужества Натальи Александровны получает в романе верное психологическое объяснение. Можно ли считать, тем не менее, что преступление, совершенное графом Островским и Беклешовыми, интрига, легшая в основу фабулы романа, имели место на самом деле? Наверняка что-то похожее произошло в судьбе юной Наташи Пушкиной. Но еще раз напомним, что мы имеем дело с романом. Презрение, которое испытывает героиня к голубым мундирам (вспомним, как она говорит Борису Беклешову об унаследованных им шпионских способностях или характеризует жандармского майора в Ярославле), — верный след того потрясения, которое она пережила на заре жизни в России.

О дальнейшей судьбе Н.А.Пушкиной рассказала ее правнучка в предисловии к этой книге. 1 июля 1867 года она становится морганатической женой принца Николая Нассауского, получает титул графини фон Меренберг и постоянно живет в Германии, в Висбадене. У нее и Николая Нассауского — трое детей. Старшая дочь, Софья Николаевна, вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича и положила начало английской аристократической ветви потомков Пушкина{6}. Средняя дочь, Александра Николаевна, вышла замуж за аргентинца Максимо де Элиа и умерла в 1950 году в Буэнос-Айресе. Именно от нее семья получила немецкую рукопись «Веры Петровны». Старший сын, граф Георг Меренберг (дедушка графини Клотильды), женился на дочери Александра II светлейшей княгине Ольге Александровне Юрьевской.

И здесь следует сказать о событиях романа, которые наверняка являются вымышленными. Суд над молодым Беклешовым-Дубельтом, его самоубийство (на самом деле он умер в 1900 году в Петербурге), наконец, соединение молодых героев романа чуть ли не в 1856 году — вымысел. Но это не просто вымысел. Это своего рода расчет героини с ее врагами, победа над теми, кто оскорблял и унижал ее достоинство, над всей удушливой атмосферой эпохи Николая I (вспомним хотя бы придворную сцену первого бала) и одновременно радость от воцарения Александра II, царя-освободителя, радость обновления.

А теперь второй вопрос, самый трудный, — вопрос об авторстве романа. Клотильда фон Меренберг, правнучка Н.А. Пушкиной, считает, что автором романа является сама Наталья Александровна. Рукопись романа хранилась у ее дочери, Александры Николаевны. Ни она, ни двое других детей Н.А.Пушкиной, разумеется, не могли быть авторами: они никогда не были и не жили в России. Они не видели ни дачи в Стрельне, ни Петергофа, ни тем более Ярославля, описанного живыми гоголевскими красками.[17] Вряд ли Н.А.Пушкина могла поделиться с кем-то другим интимными подробностями своей жизни, своей первой любви. Недаром все персонажи хоть и легко узнаваемы, но скрыты за чужими именами. Между тем письма Н.А.Пушкиной И.С.Тургеневу, издателю «Вестника Европы» М.М. Стасюлевичу и другим говорят об ее незаурядных литературных способностях. В.Б. Бертенсон пишет о ней5: «Постоянное проживание за границей, только среди иностранцев, не сделало из дочери А.С.Пушкина иностранку…» — и, говоря о письме Н.А.Пушкиной к нему: «Разве от этого письма не веет чисто русской скромностью, разве оно не переносит нас во времена далекие, хорошие?»

Но почему роман написан по-немецки? Видимо, Н.А. Пушкина-Меренберг не адресовала его русскому читателю. Быть может, писала его для своих детей и внуков, которые по-русски почти не читали. Графологическая экспертиза вряд ли имеет смысл: наверняка Наталья Александровна текст диктовала. Здесь много вопросов, на которые едва ли будет получен ответ. Но время создания романа можно датировать с относительной точностью. Вспоминая о даче Громовых, построенной в итальянском стиле, автор пишет о событиях, произошедших «примерно 30–40 лет назад». Таким образом, можно считать, что роман был написан в 1880–1890 гг.

Наталья Александровна знала отца по рассказам матери, но любовь к нему пронесла через всю жизнь. Именно ей мы обязаны первой публикацией писем Пушкина к невесте и жене в «Вестнике Европы» (1878 г.). Предисловие к этой публикации написал И.С.Тургенев. В 1880 году она приезжала в Москву на открытие памятника Пушкину. Видимо, память об отце не раз поддерживала ее в жизни. И хоть имя Пушкина только однажды появляется на страницах романа, вспомним, как в минуту тоски и отчаяния героиня раскрывает том стихов «божественного поэта», который уносит ее «в заоблачную высь», подальше от тягостной прозы жизни.

И последнее. Пушкин любил своих детей и мечтал о внуках. В «Отрывках из писем…» он писал: «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца?» Пушкина мы читаем всю жизнь, с раннего детства до самой смерти. Все мы в неоплатном долгу перед ним. Меня утешает мысль, видимо, наивная, что, переведя с немецкого роман «Вера Петровна» (о качестве перевода не мне судить), я хоть в ничтожной доле этот долг оплатил.

Проф. В.М. Фридкин

Москва, декабрь 2003 г.

Примечания

1

Свято-Сергиев монастырь, известный своим богатством.

2

Открытые карты (фр.).

3

Шарм (фр.).

4

Полусвет (фр.).

5

Говоря между нами (фр.).

6

Доброго вечера, мой дорогой друг (фр.).

7

Вещественное доказательство (лат.).

8

Фидибус — скрученная бумажка для зажигания трубки.

9

Лучше поздно, чем никогда (фр.).

10

Свидание (фр.).

11

Мария Федоровна, датская принцесса Дагмара, жена будущего царя Александра III.

12

Мастер удовольствия.

13

Какая глупая суета! (фр.)

14

Лукавство (фр.).

15

Секрет этой комедии (фр.).

16

Интересно заметить, что Беклешовы, помещики Псковской губернии, были хорошими знакомыми Пушкина и его семьи и упоминаются в письмах Пушкина к Наталье Николаевне, хранившихся у Натальи Александровны. Один из них, П.Н. Беклешов, был исправником Островского уезда Псковской губернии. Не отсюда ли происходят имена героев романа? (См. Л.А. Черейский. «Пушкин и его окружение». Наука. Л., 1976.)

17

Мы не знаем, жила ли Наталья Александровна в Ярославле. Но автор, описывая любительский спектакль, забыл упомянуть о театре Ф.Г. Волкова, основанном еще в 1750 году.

Комментарии

1

Serena Vitale. il Bottone di Puskin. Adelphi. Milano, 1995.

2

Серена Витале, Вадим Стapк. Черная речка. До и после. Журнал «Звезда», СПб., 2000.

3

Владимир Фридкин. Дорога на Черную речку. Вагриус. М., 1999.

4

В.М. Русаков. Уважены за имя… Советская Россия. М., 1987.

5

Владимир Полунин. Потомки великого древа. Бонус. Красноярск, 1999.

6

Владимир Фридкин. Пропавший дневник Пушкина. Знание. М., 1991.

7

Александра Арапова. Наталья Николаевна Пушкина-Ланская. Демиург. М., 1994.

8

П. Долгоруков. Петербургские очерки. Новости. М., 1992.

Content

Наталья Александровна Пушкина-Меренберг
Вера Петровна. Петербургский роман (Роман дочери Пушкина, написанный ею самой)

Предисловие

ВЕРА ПЕТРОВНА. ПЕТЕРБУРГСКИЙ РОМАН Иллюстрации

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Послесловие

Примечания

Комментарии