Хулио Кортасар

Конец игры

После обеда, в самую жару, мы – Летисия, Оланда и я – убегали к железной дороге. Выскальзывали из дому через белую калитку, как только мама и тетя Руфь уходили к себе отдыхать. Мама и тетя Руфь не любили мыть посуду, просто не выносили это занятие, особенно когда мы с Оландой вытирали тарелки. А мы хихикали под их бесконечные споры, нарочно роняли ложечки на пол в этой полутемной кухне, где застоялся запах жира и требовательно, утробно мяукал Хосе, и где, как правило, все заканчивалось бурной ссорой и всеобщим разладом.

Оланда, та умела затевать скандалы! Могла нарочно уронить чистый стакан в миску с грязной водой или вдруг, вроде бы невзначай, заметить, что у наших соседей не одна служанка, а целых две. Я действовала иначе, я могла с тайным злорадством сказать тете Руфи, что ей бы лучше полоскать посуду, а не портить каждый день руки чисткой кастрюль. Наша мамочка, разумеется, не прикасалась к кастрюлям, ну и я, попросту говоря, настраивала их друг против друга – мол, вот и разбирайтесь сами, кто что делает в доме. Когда же они обе совсем доводили нас попреками и своими вечными распрями, мы со зла делали Бог знает что, могли решиться на любую дерзость, я бы сказала, на героический шаг. Могли взять и полить из горячего чайника старого Хосе. Говорят, ошпаренный кот и холодной воды боится, ну а наш всегда вертелся возле плиты, прямо напрашивался, плесните водичкой градусов в сто. Пусть не в сто, а поменьше, гораздо меньше, и с котом ничего страшного – жив-здоров, а в доме ужас – несусветные крики, которые всегда венчал знаменитый си-бемоль тети Руфи. Пока мама металась в поисках палки, мы с Оландой успевали удрать на крытую галерею и спрятаться в дальней комнате, где нас ждала Летисия, она там часами зачитывалась – к нашему удивлению – Понсоном дю Террайлем [1]. Мама бежала за нами чуть не до самой двери, но по дороге у нее пропадала охота поколотить нас. А устав слушать, как мы, запершись изнутри, вымаливали с театральным надрывом прощение, она уходила, выкрикивая одно и то же:

– Вот мерзавки! Вы кончите улицей!

Зато все наши беды кончались там, у насыпи железной дороги, куда мы убегали, как только в доме водворялась тишина и даже кот, растянувшись в тени душистого лимона, засыпал под мерное жужжание пчел. Мы тихонько отворяли белую калитку, и, едва она закрывалась за нами, сам ветер, сама свобода подхватывали нас и, будто невесомых, бросали вперед. Мы с разбега взлетали на железнодорожную насыпь и оттуда, смолкнув, осматривали наше царство.

У нас и правда было настоящее царство. Оно было там, где железная дорога выгибалась дугой и чуть ли не вплотную подходила к задам нашего дома. А в том царстве – две колеи, щебень, жалкая травка, нелепая среди битого камня, но зато мелкие осколки гранита, в которых бриллиантами сверкали кварц, полевой шпат и слюда. Торопливо, с опаской – боялись вовсе не поезда, а домашних, которые могли нас увидеть в любую минуту, – мы ложились на рельсы, и прямо в лицо ударяло жаром раскаленных камней. А выпрямившись, мы быстро поворачивались в сторону реки, и нас обдавало влажным горячим ветром, от которого мокрыми становились щеки и даже уши. Мы сбегали вниз, снова карабкались наверх по насыпи, и так по многу раз – из сухого зноя в пекло, пропитанное влагой. Нам нравилось прижимать ладони к разгоряченному лицу и чувствовать, как по телу ручейками стекает пот. А перед глазами – то шпалы, то река, вернее, кусочек реки цвета кофе с молоком.

Потом, сбежав с насыпи, мы усаживались в жидкой тени ив, притулившихся к каменному забору нашего сада, куда выходила заветная калитка. Тут под ивами была столица нашего царства, волшебный город, святая святых всех наших игр. Игры придумывала Летисия, самая счастливая из нас. Ей жилось как в сказке, с нами – не сравнить! Посуду она не вытирала, постель не застилала, целый день могла склеивать фигурки или читать, ей все разрешалось, даже сидеть допоздна со взрослыми, если захочет. Да разве только это? А отдельная комната? А какие сладости? Да сколько еще всяких поблажек и привилегий! Летисия, конечно, научилась пользоваться своим положением. Она сделалась главной не только в наших играх, но и вообще в нашем царстве. А мы? Мы подчинялись ей беспрекословно, даже с удовольствием. Может, дело в маминых наставлениях? Она с утра до вечера учила, как надо обращаться с Летисией. А может, мы просто очень любили свою сестренку и нам не мешало, что она командует везде и всюду. Хотя по своему виду Летисия никак не годилась в командиры. Она была меньше всех ростом и страшно худая. Оланда – тоже худая, да и я весила не больше пятидесяти килограммов. Но Летисия была по-особому худая – кожа да кости, а шея и уши какие-то бескровные. Наверно, это из-за болезни, у нее больной позвоночник. Она совсем не могла поворачивать голову и была похожа на гладильную лоску, обтянутую белым полотном, что стояла на кухне у наших соседей. Самая настоящая гладильная доска, а вот крутила-вертела нами, как ей вздумается!

С каким злорадством я представляла себе, что будет в доме, когда мама с тетей узнают наконец о нашей главной игре. Обмороки и визгливый си-бемоль тетушки Руфи – это всенепременно. Затем пойдут стенания о загубленной жизни и напрасных жертвах, затем попреки в неблагодарности, ну и весь список наказаний, которые мы, разумеется, вполне заслужили. И конечно, раздастся знакомое: «Мерзавки! Вы кончите улицей!» А чем плоха улица, что в ней страшного – нам невдомек.

Перед началом игры Летисия заставляла тянуть жребий. То мы угадывали, в какой руке камешек, то считали до двадцати одного, то еще что-нибудь… Считая до двадцати одного, придумывали, что нас не трое, а пять или шесть. Если выходила какая-нибудь из воображаемых девочек, все начинали сначала, пока двадцать первым не становился кто-либо из нас. Лишь после этого мы с Оландой отодвигали тяжелый камень, под которым в ямке стояла коробка с нашими украшениями. Выиграет, допустим, Оланда, и мы с Летисией подбираем ей украшения на наш вкус. У нас, собственно, было две игры. Одну мы называли «Статуи», другую – «Живые картины». Во второй – главное не наряды, а выражение лица, верный жест. Вот, к примеру, «Зависть» – значит, надо оскалить зубы и стиснуть руки, да так, чтобы пальцы побелели от напряжения. «Милосердие»? Пожалуйста – ангельское личико, глаза к небу и что-нибудь в протянутых руках – лоскуток, веточка ивы, мяч, словом, какой-то подарок сиротке. Проще простого изобразить «Стыд» или «Страх». А вот «Злость» или там «Ревность» выходили у нас с трудом. Украшения шли в ход, когда мы делали статуи. Тут больше простора для фантазии. Мы подолгу обсуждали каждую мелочь, чтобы вышло поинтереснее.

По нашим правилам сама «статуя» не имела права выбрать для себя даже ленточки. Только двое решали, как ее обрядить, и уж в зависимости от наряда она придумывала, что будет изображать. В этой игре были свои хитрости, бывало, мы нарочно нацепим на свою жертву Бог знает что, чтоб у нее ничего не вышло. Иногда «статую» спасало чутье, изобретательность, но чаще дело кончалось полным провалом. Вот когда мы играли в «Живые картины» – все шло гладко, никаких ссор и обид. То, о чем я веду рассказ, началось давным-давно, но как все изменилось с того дня, когда из окна вагона вылетела первая записочка. Вообще-то, не будь у нас зрителей, нам бы скоро наскучили все эти статуи и картины. Самое главное было в том, что каждой, кто выигрывал, полагалось красоваться у самой насыпи и дожидаться в своем наряде поезда из Тигре, который ровно в два часа восемь минут проходил мимо нашего дома. Поезда шли здесь на большой скорости, и мы ничуть не стеснялись пассажиров, которых почти не различишь в мелькавших окошках. Правда, со временем глаза привыкли к мельканию, и мы уже знали, что кое-кто ждет с нами встречи. Один седовласый сеньор в роговых очках каждый раз высовывался из окна и, размахивая платком, приветствовал нашу очередную выдумку. А мальчишки, возвращавшиеся из школы на подножках вагонов, вели себя по-разному. Одни что-то кричали, другие молча и серьезно смотрели в нашу сторону. В сущности, та, кому выпадало быть статуей или живой картиной, не могла этого увидеть: ей же, бедной, нельзя шелохнуться, пока мимо проходит поезд. Зато мы под ивой следили за пассажирами, силясь понять, какое впечатление произвела наша героиня. И вот во вторник из второго вагона вылетела эта роковая записочка. Она упала возле Оланды, изображавшей «Злорадство», и отлетела прямо к моим ногам. К записочке, сложенной вчетверо, была привязана гайка. И торопливым мужским почерком кто-то написал: «У вас получается красиво. Я сижу во втором вагоне, окно третье. Ариэль Б.». Раз записочка с гайкой, подумали мы, значит, он хочет, чтобы ее прочитали. Но странно, что при этом она такая сдержанная. Однако, несмотря ни на что, мы пришли в бурный восторг и сразу бросили жребий, кому она достанется. Выиграла – я! На другой день никому не хотелось стоять возле насыпи, каждая мечтала разглядеть этого Ариэля Б. И все же, поразмыслив, решили, что нельзя вдруг прервать игру – Ариэль поймет это превратно. На сей раз камешек вытащила Летисия. Мы страшно обрадовались, потому что Летисии, бедняжке, лучше всех удавалось изображать статую. Она застынет в какой-то позе, и не заметишь, что калека, но главное, что в каждой ее позе, в каждом повороте особое благородство и особая красота. Она чаще всего изображала «Великодушие», «Милосердие», «Смирение», «Самопожертвование»… Если ей выпадало быть статуей, она хоть чем-то стремилась походить на ту Венеру, которая украшала нашу гостиную и которую тетя Руфь упорно звала Венерой Силосской…В тот день мы долго обсуждали наряд Летисии, чтобы окончательно сразить этого Ариэля. Летисия была в коротком платье без рукавов, и мы из куска зеленого бархата смастерили для нее что-то вроде туники, а на голову надели венок из ивовых листьев. Она сразу стала похожа на какую-то греческую богиню. Летисия показала, какую она придумала позу, и мы решили, что лучше выйти к поезду всем троим и приветствовать Ариэля красиво и достойно.

Летисия была хороша необыкновенно, она не шелохнулась, пока мимо проходил длинный поезд. Голову откинула назад, а руки прижала к телу; не будь туники, да еще зеленой, – настоящая Венера Милосская. Мы сразу увидели в третьем окне светловолосого юношу, и, когда помахали ему, он расплылся в улыбке. Поезд мгновенно унес этого юношу, но в половине пятого у нас все еще шел спор – какого цвета на нем темный пиджак, какой оттенок у красного галстука и вообще, симпатичный он или наоборот – противный. В четверг – я изображала «Уныние» – мы получили новую записку: «Мне очень нравятся все трое. Ариэль Б.». Потом он каждый раз высовывался из окна и, весело улыбаясь, махал нам рукой. Мы сошлись на том, что ему больше восемнадцати (хотя каждая из нас понимала, что ему нет и шестнадцати) и что он ежедневно возвращается из английского колледжа. Насчет колледжа – никаких сомнений: не будет же наш Ариэль учиться в обыкновенной школе! По всему видно, кто он и откуда!

Три дня подряд – бывает же такое везение! – выигрывала Оланда. У нее с блеском получилось «Разочарование», еще лучше – «Корысть», а уж статуя балерины – просто нет слов… И поди попробуй стоять на одном мысочке, пока пройдет весь поезд! Наконец дошла очередь и до меня, и вот я изображаю «Ужас», а из окна летит записочка. Мы не сразу поняли ее смысл: «Лучше всех самая застывшая». Летисия позже нас догадалась, что это – о ней, и, когда догадалась, отошла, покраснев, в сторонку. Мы с Оландой, по правде, страшно обозлились. Какой, однако, болван этот Ариэль! Кто ему позволил написать это о нашей Летисии, ведь ее обидеть проще простого! Летисия, наш ангел, несет тяжкий крест, а тут эта дурацкая записка… Однако она ее взяла себе, значит, поняла, что речь о ней. По дороге домой мы почти не разговаривали, а вечером разбрелись по комнатам. За ужином Летисия была очень оживленной, глаза сияли, и мама раза два торжествующе взглянула на тетю Руфь – вот, мол, какие прекрасные результаты, девочку – не узнать! Как раз в те дни Летисии стали давать новое лекарство.

Перед самым сном мы с Оландой думали-гадали, как быть дальше. Нас, в конце концов, не так уж задело мнение Ариэля. Что ж, из окна вагона он видел то, что мог видеть. Но вот Летисия, она слишком злоупотребляет своим положением, зная, что мы ей ничего не скажем, потому что в любой семье, где есть человек с физическими недостатками, и притом человек самолюбивый, все, начиная с него самого, притворяются, будто ничего не видят. Словом, делают вид, что знать не знают о том, что он давным-давно все про себя понял. Именно поэтому Летисия и присвоила записочку и так вызывающе веселилась за столом. А это уж слишком! Под утро меня снова мучили кошмары. Мне снилось, будто я брожу по сходящимся путям огромного железнодорожного узла, навстречу мне летят красные огни паровозов, и я в ужасе гадаю – слева или справа пройдет состав, а потом обмираю от страха, потому что за спиной несется скорый. Но больше всего меня пугает, что вовремя не переведут стрелку и какой-то поезд меня раздавит… Проснувшись, я напрочь забыла о своем сне, потому что Летисии вдруг стало так плохо, что она и одеться без нашей помощи не смогла. Летисия, похоже, в глубине души корила себя за вчерашнее, и мы были с ней нежны, само участие, само внимание, – давай-ка, отдохни, посиди дома, почитай. Она не возражала, однако завтракать пришла вместе с нами, а взрослым сказала, что ей куда лучше и спина почти не болит. При этом она пристально смотрела то на меня, то на Оланду.

В тот день выиграла я, но не знаю почему и зачем уступила свое место Летисии. Уступила – и все, безо всяких лишних слов: чего тут, раз он именно ей отдает предпочтение, пусть любуется, пока не надоест… Летисия играла только в «статуи», и мы, не сговариваясь, решили выбрать для нее что-нибудь попроще, ей же так трудно, бедняжке… Она решила, что будет китайской принцессой. Это легче легкого – сложит руки у груди, опустит глаза стыдливо, как положено китайским принцессам, ну и все. Как только показался наш поезд, Оланда взяла и повернулась к нему спиной, а я, я видела все. Видела, что Ариэль смотрел только на Летисию, он не отрывал от нее глаз, пока поезд не скрылся за поворотом. Летисия, застывшая в позе китайской принцессы, не могла и предположить, как он на нее смотрел. Но когда она спустилась к нам, под иву, мы поняли, что она знает и что ей бы хотелось стоять и стоять в наряде принцессы весь вечер, всю ночь напролет.

В среду жребий тянули лишь мы с Оландой, так решила Летисия, и с ее стороны это было справедливо. Оланда – вот везучая! – снова выиграла, но письмо Ариэля упало к моим ногам. В первую минуту я думала отдать письмо Летисии, но потом передумала. С какой стати мы должны так рассыпаться перед ней? С какой стати? Ариэль написал, что хочет поговорить с нами и что на следующий день придет к нам прямо по шпалам с соседней станции. Почерк мало сказать отвратительный, зато в конце приписка, очень милая: «Всем трем статуям сердечный привет! Ариэль Б.». Не подпись, а какие-то каракули, но все-таки в них что-то особое.

Я прочла послание вслух, но обе – вот странно! – словно онемели. Подумать, такое событие, а они молчат, будто не понимают, что надо заранее все обсудить, потому что, если об Ариэле узнают дома или того хуже: нас выследят эти пигалицы Лоса, – нам несдобровать! Понять нельзя, почему мы все делали молча. Молча сняли наряд с Летисии, молча сложили все украшения в корзину и молча, почти не глядя друг на друга, дошли до белой калитки.

Тетя Руфь велела нам с Оландой выкупать Хосе и забрала с собой Летисию – ей пора принимать лекарство. А мы, оставшись вдвоем, смогли наконец выговориться. Какое чудо – к нам придет Ариэль, у нас теперь есть знакомый мальчик, настоящий, его не сравнить с кузеном Тито, таким болваном, который до сих пор играет в солдатики и мечтает о Первом причастии. Мы так волновались в ожидании этой встречи, что коту, бедняжке, пришлось терпеть черт-те что. Не я, конечно, а решительная Оланда, вот кто первый заговорил о Летисии. У меня просто мозги лопались: с одной стороны, просто ужас, если Ариэль узнает правду, а с другой – пусть все сразу и раскроется, ведь никто не должен губить свою судьбу из-за других. Но как сделать, чтобы Летисия не переживала? Ведь она и без того – страдалица, а тут все сразу навалилось – и новое лекарство, и вся эта история…

Вечером мама не знала, что и думать: мы почти не разговариваем. Что такое? Может, вам мыши язык отгрызли? Она смотрела со значением на тетю Руфь, и обе наверняка решили, что мы в чем-то сильно провинились и нас теперь мучит совесть. Летисия, едва прикоснувшись к еде, сказала, что ей нездоровится, что она пойдет к себе и будет читать «Рокамболя». Оланда вызвалась проводить ее, та согласилась, но как-то нехотя, а я взялась за вязание – такое бывает со мной в минуты особого волнения. Раза два я порывалась встать и посмотреть, что там в комнате Летисии и почему застряла Оланда. Наконец она появилась и с многозначительным видом уселась рядом со мной, явно выжидая, пока мама и тетя Руфь уберут со стола. «Она никуда не пойдет, – шепнула Оланда, когда мы остались одни. – Вот это письмо она велела передать ему, если он спросит о ней». Для убедительности Оланда оттянула кармашек блузки и показала мне сиреневый конверт. Вскоре нас призвали вытирать посуду, а потом мы легли спать и уснули как убитые – устали от всех волнений и от Хосе, который не выносит купанья.

На другой день меня послали на рынок, и целое утро я не видела Летисию, которая пряталась в своей комнате. Перед обедом я успела заглянуть к ней на минутку – она сидела, обложенная подушками, у окна и рядом – девятый томик «Рокамболя». Выглядела Летисия совсем плохо, но, увидев меня, весело рассмеялась и стала рассказывать, какой ей приснился забавный сон и как смешно билась о стекло глупая оса. Я забормотала, что мне обидно идти без нее к нашим ивам, но слова почему-то выговаривались с трудом. «Если хочешь, мы скажем Ариэлю, что ты нездорова». А она как отрезала: «Нет!» Тогда я начни уговаривать, правда, не так чтоб искренне, пойти вместе с нами и, осмелев, даже сказала, что ей, мол, нечего бояться и что настоящее чувство, оно не знает преград. Я даже припомнила несколько высокопарных и красивых фраз, которые мы вычитали в «Сокровищнице младости». Но чем дальше, тем труднее было говорить, потому что Летисия упорно молчала, разглядывая что-то в окне. Казалось, она вот-вот заплачет. Я не выдержала и в конце концов как бы спохватилась, ах, меня небось заждалась мама! И выскочила за дверь. Обед тянулся целую вечность. Оланде досталось от тети Руфи за жирное пятно на скатерти… Не помню, как мы вытирали тарелки и как добежали до белой калитки. Зато помню, что у заветной ивы мы без тени ревности друг к другу обнялись, едва не заплакав от счастья. Оланда волновалась, сможем ли мы рассказать о себе как надо, произведем ли хорошее впечатление на Ариэля. Мальчики из старших классов обычно презирают девчонок, которые только кончили школу первой ступени, они, мол, умеют возиться с тряпками, и больше ничего. Ровно в два часа восемь минут появился поезд, и Ариэль радостно замахал нам обеими руками, а в ответ вместе с яркими платочками взметнулось наше «Добро пожаловать!». Не прошло и получаса, как мы увидели Ариэля, который спускался к нам с насыпи. Он был в сером и куда выше ростом, чем мы представляли. Я плохо помню, как начался разговор. Ариэль с трудом подбирал слова и явно робел. Кто бы подумал! После таких записочек, после решения прийти к нам! Торопливо расхвалив наши «статуи», он поинтересовался, как нас зовут, а потом спросил, почему мы только вдвоем. Оланда сказала, что Летисия – не смогла. А он: «Очень жаль. Очень жаль!» И еще: «Какое красивое имя – Летисия!» Потом стал подробно рассказывать о Промышленном училище – вот тебе и английский колледж! – и попросил показать наши наряды. Оланда отодвинула камень, и перед ним предстало все наше богатство. Он, по-моему, с искренним интересом рассматривал украшения, а порой, задерживая в руках какую-нибудь вещь, задумчиво говорил: «Это однажды надевала Летисия» или: «Это было на восточной принцессе» – так он окрестил нашу китайскую принцессу. Мы сидели под тенью ивы, и, хоть лицо у него было довольное, слушал он рассеянно – по всему чувствовалось, что лишь хорошее воспитание мешает ему встать и уйти. Раза два-три, когда разговор готов был оборваться, Оланда вскидывала на меня настороженные глаза. Нам обеим было плохо, хуже некуда, хотелось, чтоб все поскорее кончилось, хотелось домой. Чего его дернуло знакомиться с нами! Ариэль снова спросил о здоровье Летисии, но Оланда, метнув в меня взглядом, ответила: «Она не смогла прийти». И все, а я-то надеялась, думала, что она скажет правду… Ариэль прутиком чертил на земле геометрические фигуры, то и дело поглядывая на белую калитку. Все было яснее ясного. Так что я очень обрадовалась, когда Оланда вытащила наконец сиреневый конвертик и подала его Ариэлю. Он так и замер, а потом, когда ему объяснили, что это от Летисии, сделался пунцовым и спрятал его в карман, не хотел, видимо, читать при нас. В общем, сразу поднялся и сказал: «Что ж, я рад нашему знакомству». Но рука его была вялая, даже неприятная, и мы просто уже не чаяли, чтоб все поскорее кончилось, хотя потом только и говорили о его серых глазах, о его улыбке, необыкновенной и очень печальной. Еще нас поразило, как он сказал напоследок: «Простите и прощайте!» Мы в жизни не слыхали такого, и прозвучало это так красиво, так трогательно, как стихи. Когда мы пересказывали все Летисии – она нас ждала под лимонным деревом в саду, – меня подмывало спросить, что было в ее письме, но попробуй спроси, раз она запечатала его, прежде чем отдать Оланде, словом, я не посмела, и мы по очереди нахваливали Ариэля и всё восхищались тем, что он так расспрашивал о ней. Мы, разумеется, хитрили, потому как любому понятно, что все получилось странно – и очень хорошо, и очень плохо. Летисия вроде чувствовала себя счастливой и в то же время едва сдерживала слезы. В конце концов мы позорно удрали от нее, сославшись на тетю Руфь – она нас ждет не дождется. А бедная Летисия осталась сидеть под лимонным деревом среди жужжащих ос.

Перед сном Оланда шепнула мне: «Завтра, вот увидишь, нашей игре – конец!» Она ошиблась, хотя и не очень: на другой день, за обедом, когда принесли сладкое, Летисия осторожно подала нам знак. Мы просто оторопели, да нет, обозлились: все-таки надо иметь совесть! Но так или иначе, после того, как посуда была перемыта, мы встретились с Летисией у калитки и все трое побежали к железной дороге. А там, у ивы, – мы обомлели! – Летисия, глядя на нас, стала молча вытаскивать из кармана мамино ожерелье, все ее кольца и знаменитый перстень с рубином – гордость тети Руфи. Ужас! Если эти поганки за нами шпионят – а с них станется, – они тут же доложат маме, что мы утащили из дому семейные драгоценности, и мама нас просто убьет! Но Летисия и бровью не повела, сказала, что в случае чего сама за все ответит, а потом, уставив глаза в землю, глухо проговорила: «Я сегодня буду „статуей", хорошо?» Мы как-то сразу прониклись жалостью к Летисии, захотелось обласкать ее, угодить ей, но при этом оставался след злой досады. Мы выбрали для Летисии самые лучшие украшения – павлиньи перья, мех, издали напоминавший серебристого песца, и розовую вуаль, которую она навертела на голову тюрбаном. Все это великолепно сочеталось с драгоценными камнями. Летисия молчала, обдумывала, наверно, какой будет ее статуя. Когда появился поезд, она не спеша подошла к насыпи, и все драгоценности разом вспыхнули на солнце. Потом она резко вскинула руки вверх, словно собралась изобразить живую картину, а не статую. Голову отвела назад (единственное, что ей, бедняжке, было доступно) и так сильно перегнулась, что нам стало страшно. Но какая это получилась прекрасная статуя! Чудо! Мы даже не сразу вспомнили про Ариэля, который, высунувшись из окна, смотрел на Летисию, смотрел только на нее, не видя нас, не видя ничего вокруг. Смотрел, пока поезд не скрылся за поворотом. Не знаю почему, мы, словно нас кто толкнул, побежали к Летисии – она стояла с закрытыми глазами, и по ее лицу катились крупные слезы. Тихонько, безо всякой злобы, Летисия отвела наши руки и спустилась вниз. Мы с Оландой помогли ей спрятать все драгоценности и потом, когда она ушла, в последний раз сложили в корзину ее любимые украшения. Не стоило гадать, что нас ждет, и все же назавтра мы как угорелые побежали к ивам, рванули, едва дослушав тетю Руфь, которая строго-настрого велела не шуметь, не беспокоить Летисию – она, бедная, расхворалась и с постели не вставала. Когда мимо нас промчался поезд, мы нисколько не удивились пустому окошку во втором вагоне. Мы улыбались то ли с облегчением, то ли со злостью. А наш Ариэль – мы-то знали! – тихо сидел на противоположной стороне и смотрел на желтоватую реку серыми глазами.

Примечания

1

Понсон дю Террайль, Пьер Алексис (1829-1871) – французский писатель, автор многочисленных романов о Рокамболе.

Content

Хулио Кортасар
Конец игры

Примечания