Болеслав Прус

СИРОТСКАЯ ДОЛЯ

I. Ясь едет к родным

Друг мой! Ты упрекаешь меня, будто я питаю слабость к описаниям горестей честных людей и радостей бездельников; ты говоришь при этом, что я вижу мир в одних только мрачных красках. А поступаю я так только ради оригинальности. По сути дела, я сам не верю в то, что пишу. Мир, как известно, океан счастья. Всякий, кто плывет по нему, очень доволен — и он прав. Если же иной и захлебнется, а иной пойдет ко дну — это ровно ничего не доказывает.

Согласившись с этим принципом, я решил стать оптимистом. Дело очень легкое: для этого надо только смотреть на вещи с разных точек зрения.

Вот хотя бы сейчас: разве мы не счастливы? На дворе, правда, холодно, но только на нашем полушарии. Где-нибудь в другом месте климат умеренный в даже настолько жаркий, что люди могут печь хлеб на открытом воздухе, — те, понятно, у кого есть мука. Впрочем, и холод не всем портит настроение. Рад владелец угольного склада — у него хорошо пойдут дела; рад паук — он поймал последнюю в этом году муху, а муха жужжит так, словно и она вполне довольна.

Смерть, к примеру, считается у людей самым страшным событием. Но это предрассудок, в чем наилучшим образом убедился пан Винцентий. Был он мелким служащим, получал несколько сот рублей жалованья и смерти боялся как огня. Однако, когда роковой момент наступил, незаметно было, чтобы он очень волновался. Махнул рукой, словно желая сказать: «Глупый мир!..» — и умер. И сделал это, право, не хуже, чем самый замечательный актер. Ба!.. Даже лучше, потому что не поднялся, хотя его и вызывали.

Говоря по совести, к пану Винцентию взывала не публика, а его собственная жена да еще сын, Ясь. Впрочем, его можно и не считать, ведь ему было всего три года.

Смерть мужа помогла пани Винцентовой познать всю меру отзывчивости человеческой натуры. Почти все сослуживцы покойного явились на похороны. Он, правда, в свое время немало потрудился за каждого из них: подолгу засиживался в конторе, брал бумаги домой. Но разве это идет в счет? Ведь ни одному из них он не воздал последнего христианского долга, а они-то ему воздали!..

Для пани Винцентовой на всю жизнь осталось тайной, каким образом она попала с кладбища домой. Между тем история эта служила доказательством сердечной доброты некоего пана Кароля.

— Даю честное слово! — говорил своим знакомым пан Кароль. — Я сам ее отвез и сам заплатил четыре злотых за извозчика. Но я не люблю хвастаться!..

Вернувшись домой, пани Винцентова заломила руки и в отчаянии прошептала:

— Что мне делать, несчастной… мне — и… бедному сироте!

Говоря это, она смотрела на Яся, а он, усталый, заплаканный (хоть и плакал, сам не зная почему), прикорнул в траурном костюмчике на диване и крепко уснул.

Однако горе горем, а отчаиваться не следовало. Отчаяние свидетельствует о недостатке доверия к человеческому милосердию, — ну! — а люди-то ведь милосердны.

Прошло всего лишь несколько дней после горестного события, а к пани Винцентовой в Варшаву уже приехали родственники покойного мужа: пан Петр и пани Петрова.

Пан Петр как мужчина и человек практический взял на себя оценку и продажу движимого имущества. А пани Петрова, чтобы не мешать мужу и дать выход собственным чувствам, села возле вдовы и стала плакать вместе с ней — за компанию. Поплакав, сварила на спиртовке кофе, напилась сама, напоила вдову, сироту и своего мужа, пана Петра, потом сполоснула стаканы и ложечки и снова принялась плакать.

Подобное разделение труда и печалей спасительно повлияло на вдову, в чем нас убеждают слова самого пана Петра.

— Наконец-то бедная Зузя успокоилась!.. — сказал он однажды своей супруге.

— О да!.. И все ты, твое присутствие духа, — ответила пани Петрова.

— Ну, где там!.. Успокоилась, видя твое сочувствие, — уверял пан Петр.

— А я говорю, муженек, что твоя практичность…

— Хватит! — рассердился пан Петр. — Сказано — ты ее утешила, и баста!..

Поскольку жена обязана подчиняться мужу, пани Петрова тотчас признала правоту главы семьи. В душе ее, однако, затаились некоторые сомнения, и, чтобы избавиться от них, она (когда муж ушел) спросила у пани Винцентовой, предварив свой вопрос поцелуем:

— Скажи мне, милая Зузя, с кем из нас двоих ты чувствуешь себя спокойнее?.. Правда же, с Петрусем?..

Вдова в ответ залилась слезами.

Ее состояние вызывало у родственников все более глубокое беспокойство. Они приехали сюда без каких-либо определенных намерений, но, обследовав положение на месте, убедились, что следует что-то предпринять.

— Бедняжка!.. — сказал пан Петр. — Нескольких сот рублей, вырученных от продажи имущества, хватит ей самое большее на полгода.

— Даже и на столько не хватит!.. — заметила пани Петрова.

— Надо бы взять ее к нам…

— И найти ей какое-нибудь занятие.

— Вот именно! Просто так, чтобы немного рассеяться, — заключил пан Петр.

Так случилось, что пани Винцентова вместе с Ясем поехала в деревню. У пана Петра с супругой было трое детей, а при них гувернантка. Однако, вернувшись из Варшавы, они уволили гувернантку, — ее заменила вдова: просто так, чтобы немного рассеяться. Но поскольку пани Винцентова только в дневные часы была занята воспитанием детей, а утро и вечер проводила в слезах, — родственники, для того чтобы уж окончательно исцелить ее от тоски, уволили и экономку.

И действительно, эти двойные обязанности и забота о собственном ребенке помогли вдове забыть не только о своем горе, но и о самой себе.

Впрочем, ей жилось там, как в раю. Кормили ее с сыном досыта. Она всегда могла выйти к гостям, конечно если позволяло время и если ей самой хотелось. Жалования ей, как родственнице, не платили; пан Петр с супругой никогда бы не нанесли ей такого оскорбления. Зато всякий раз, когда вдове требовались деньги либо для себя, либо для Яся, — на платье, рубашку или башмаки, — достаточно было сказать лишь словечко:

— Дорогой дядя!.. Не откажите в любезности, дайте, пожалуйста, десять рублей…

— Зачем тебе, милая Зузя?.. — спрашивал пан Петр.

— Мне хотелось бы… — тихо говорила она, опустив глаза, — мне хотелось бы купить полотна и суконца на костюмчик для Яся…

— Пожалуйста, милая Зузя!.. Ведь ты наша родственница, хоть и дальняя, а он сирота… Я, как видишь, не отказываю, но все-таки послушай моего совета: будь бережлива. Лучше вместо сукна купи ему бумазеи, да и полотнишко можно взять погрубее. Всего полтора года прошло со смерти мужа, а ты уже истратила все деньги, которые мне удалось для тебя выцарапать… Так сколько же ты просишь, сколько?..

— Десять рублей, — шептала пани Винцентова, подавляя вздох.

— Зачем так много?.. Достаточно и семи!.. Я, правда, не жалею, но тебе, дитя мое, следует знать, как теперь трудно с деньгами! — говорил пан Петр, медленно извлекая самые засаленные бумажки.

Сердце человека, как известно, состоит из двух половинок: в одной обитают чувства, касающиеся непосредственно его самого, в другой — его ближних. Так вот, у пана Петра, при всей его врожденной доброте и здравом смысле, та, вторая половина сердца немного ссохлась. По этой причине он превыше всего ценил собственные добродетели и ненавидел чужие недостатки; глубоко переживал собственные огорчения, а о тех, которые он причинял другим, имел довольно смутное представление.

Постигнув душевную организацию пана Петра, вдова окончательно утратила смелость, а заодно и привязанность к своему покровителю. Все реже обращалась она к нему с просьбой о деньгах и все чаще украшала заплатами свою одежду и рубашонки сына.

Тем временем Ясь рос и, как говаривал пан Петр, закалялся, отвыкал от излишеств. Ему было уже лет пять; летом он ходил босяком, в бумазейных штанишках, составлявших одно целое с рубашкой, застегивавшейся сзади. Зато в праздничные дни на него надевали коротковатый, правда, но вполне приличный костюмчик, перешедший к нему от младшего сына пана Петра.

Ясь был тихим ребенком, учился и слушался старших. Посторонние — например, гости и работники в усадьбе — считали, что мальчик этот несравненно лучше детей пана Петра и его супруги. К несчастью, пан Петр, отличавшийся, как известно, трезвым умом, усматривал в Ясе много недостатков. По его мнению, мальчик был плохо воспитан, потому что убегал от гостей, он был скрытен, потому что мало говорил, и хотя выполнял все, что ему приказывали, наверняка делал это безо всякой охоты. Пуще всего порицал его пан Петр за упрямство.

— Стоит мне моего мальца схватить за ухо, — говорил пан Петр, — как он сразу завопит. А этого я не раз порол, и как следует, а он и не пискнет. Подобным упорством отличались в детстве величайшие преступники…

Хуже всего было то, что Ясь лгал.

Однажды юный отпрыск почтенной четы примчался во весь опор со скотного двора с отчаянным воплем:

— Папочка!.. Папочка!.. Не я ходил на скотный двор, не я выпустил телят!

— Значит, их выпустил Ясь! — строго сказал пан Петр. — Правда, сынок, это Ясь?

Сынок в удивлении молчал.

— Ну, сознайся, сынок, — продолжал отец, — правда ведь, их выпустил Ясь?

— Да, да, папочка, Ясь! — подтвердил мальчик, перед мысленным взором которого встало в этот миг видение — пятихвостая плетка с костяной ручкой.

Возмущенный пан Петр поспешил на поиски виновника злодеяния и нашел его в саду под деревом. Ясь спал или, во всяком случае, притворялся, будто спит. Но проницательный опекун разгадал уловку; он тряхнул хитрого мальчишку за плечо и крикнул:

— Ты выпустил телят?

Очнувшись от сна, Ясь широко открыл глаза, отменно изобразив удивление и испуг. Столь великое бесстыдство такого маленького мальчика возмутило добродетельную душу пана Петра.

— Ох, и задам же я тебе баню, негодник! — приговаривал опекун, увлекая мальчика в свою комнату.

— Я не выпускал телят!.. Я спал в саду!.. — кричал Ясь, захлебываясь от слез.

Пани Винцентовой в это время не было дома, а пани Петрова не решилась вступиться за двуличного мальчишку, и Яся нещадно выпороли. Несколько дней спустя выяснилось, что телят выпустил все-таки не Ясь, а сынок пана Петра, но было уже слишком поздно.

После этого «маленького недоразумения» (как выразился пан Петр) бедная вдова окончательно пала духом. Здоровье ее пошатнулось, она загрустила больше прежнего, пожелтела и по целым дням только и думала, как бы поскорей вырваться из объятий почтенных родственников. Между пани Винцентовой и ее покровителем долгое время шла глухая борьба, выражавшаяся во взрывах гнева со стороны пана Петра и в слезах со стороны вдовы.

II. Ясь становится сыном гувернантки

Частыми гостями в доме пана Петра были пан Анзельм с женой. Они видели, что пани Винцентова прекрасно воспитывает детей, что она женщина скромная, трудолюбивая и энергичная и что пан Петр при всей его сердечной доброте и здравом смысле не принадлежит к числу приятных опекунов. Участь вдовы вызывала у четы Анзельмов сочувствие, и, поскольку у них самих был мальчик и три дочки, они решили взять пани Винцентову к себе.

Договорились обо всем потихоньку. Но у пани Винцентовой не хватало духу сообщить об этом своим родственникам, и пан Анзельм решил выручить ее.

— Что ты скажешь, дорогой сосед, — обратился он однажды к Петру, — если мы заберем твою кузину?

— Зачем она вам! — ответил Петр, презрительно махнув рукой.

— Она будет у нас гувернанткой, так же как и здесь.

Пан Петр подкрутил ус и взглянул исподлобья на собеседника.

— Разве она у нас гувернантка? — заметил он. — Просто… родственница.

— Я бы ей назначил двести рублей! — продолжал Анзельм, не глядя на соседа.

Пан Петр возмутился.

— Пустые слова! — воскликнул он в гневе. — Она от нас не уйдет ни за какие деньги…

— Уйдет! Уйдет!.. А впрочем, давайте спросим у нее.

— Ладно… спросим!.. — с раздражением ответил пан Петр, втайне встревоженный, хотя и не решался поверить, чтобы пани Винцентова могла оказаться столь неблагодарной.

Бедную женщину тут же позвали, и, к величайшему удивлению пана Петра, она призналась, что готова покинуть его дом.

— Что это значит, Зузя? — вскричал пан Петр. — Разве тебе у нас плохо?

— Нет, конечно, хорошо… — смущенно ответила вдова, — но у пана Анзельма я буду получать жалованье…

— Ну, если ты настаиваешь на твердом жалованье, — уточнил родственник, — то с этого времени я могу платить тебе сто пятьдесят рублей в год.

— Большое спасибо, дядя, но… мы уже условились с паном Анзельмом…

Дядя ничего не ответил, и пани Винцентова потихоньку выскользнула из комнаты. Тут пана Петра прорвало.

— Нечего сказать, красиво ты поступил со мной, сосед! — вскричал он. — Пристало ли тебе вносить раздор в семью?.. Подумаешь, какая блестящая карьера ожидает ее — гувернанткой будет.

— Здесь она и гувернантка и экономка! — поспешно возразил Анзельм.

— Что значит — экономка?.. Она тут как у себя дома, хозяйка!.. Если бы мы ее не приютили после смерти мужа — она умерла бы с голоду… Не сумела бы и вещами распорядиться, если бы мы их так выгодно не продали!

— Что толку от выгодно проданных вещей, если денег уже нет?

Последнее замечание чувствительнее всего задело пана Петра; забыв о правилах гостеприимства, он вышел из комнаты, хлопнув дверью, и оставил соседа в одиночестве. Пан Анзельм нисколько не обиделся; он тотчас сел в бричку и уехал домой, с удовольствием думая о том, что помог человеку в большом несчастье.

С этого дня, правда на очень недолгое время, положение вдовы и сироты в доме родственников изменилось. Пани Петрова осыпала милую Зузю и Яся ласками, пан Петр немедленно пожелал сшить мальчику новое платье, а его матери платить отныне двести рублей. Почтенный родственник поступал так не столько из чувствительности, сколько для того, чтобы избежать скандала и удержать полезную для дома Зузю.

Но пани Винцентова, при всей ее мягкости и уважении к опекуну, заупрямилась. Она, видимо, была не из тех, кто умеет ценить родственные привязанности. Прожив четыре года в этом доме, она почувствовала к нему отвращение. Не было, кажется, такого угла, где бы она не плакала о себе или о сыне; не было комнаты, где бы ее не встречали кислая мина пани Петровой и угрюмый взгляд пана Петра; не было поля или сада, где бы не бегал босыми ножонками ее Ясь. С горечью вспоминала она капризы детей, дерзость прислуги, на которую некому было пожаловаться. Приходили ей на память и гости, от которых прятался по углам оборванный, одичавший Ясь и к которым она сама не всегда могла выйти, потому что не было у нее приличного платья.

Нет, напрасно пани Петрова слезно молила Зузю; напрасно дети несколько дней подряд были ангельски вежливы; напрасно пан Петр, никогда не терявший присутствия духа, избил двух служанок за грубость. Вдова вступилась за служанок, ласкала вежливых детей, а любезным родителям оказывала тысячи услуг. Однако же, когда прибыли лошади от пана Анзельма, решила ехать.

Узнав об этом, пан Петр сказал ей на прощанье:

— Ну что ж, уезжай, если хочешь!.. Но с этой минуты знать тебя не желаю!

Пани Винцентова уложила свои убогие пожитки и, заливаясь слезами, села в бричку. Кучер подсадил удивленного Яся. Из усадьбы никто не вышел попрощаться, только из окон кухни выглядывали опечаленные или усмехающиеся лица слуг. Когда лошади тронулись, дворовые псы, с громким лаем прыгая вокруг брички, проводили вдову до самого поля. Нечего удивляться! Она этих псов кормила, а Ясь играл с ними, никогда их не бил и не дергал за уши.

Новые хозяева, хоть и чужие ей, а может быть, именно потому, что чужие, оказались несравненно сердечнее, чем родственники. Пани Анзельмова, худенькая, бледная и болезненная шатенка, зачитывалась романами и играла на рояле, а от хозяйства была так далека, что даже ее служанки с трудом могли бы сказать, какова она с виду. Что до пана Анзельма, так этот невысокий, приземистый, загорелый и румяный блондин был честнейшей души человеком. Он выписывал множество газет и сельскохозяйственных журналов и без разбору глотал статьи, в которых земледельцев упрекали в безалаберности, недостатке образования и беспечности. Эти длинные проповеди угнетающе подействовали на пана Анзельма, от природы обладавшего мягким характером. Он бил себя в грудь, во всеуслышание признавался во всех указанных ошибках и так старательно учился, так радел о хозяйстве и думал о будущем, что у него совсем не оставалось времени для того, чтобы заглянуть на гумно или выехать в поле. Он, впрочем, и раньше никуда не заглядывал и не выезжал, но по той причине, что не читал вышеупомянутых статей.

Видя все это, соседи прозвали пана Анзельма помещиком-философом. Пан Анзельм и в самом деле был философом, но отнюдь не той школы, к которой принадлежало Кредитное товарищество, ибо между ним и правлением данного учреждения нередко возникали оживленные споры.

При всем том характер у пана Анзельма был благодушно-веселый. Он любил посмеяться, рассказать веселый анекдот; как только ему случалось услышать или прочитать что-нибудь новенькое, он спешил поделиться с соседями, женой, гувернанткой и управляющим и под конец неизменно спрашивал:

— Ну, что скажете, остроумно?

— Еще бы… — отвечал собеседник.

— А ведь это я придумал!

Млынкевич, управляющий Анзельма, считавший своего хозяина образцом человеческого совершенства, донашивал не только господское платье, но и господские анекдоты, щеголяя ими в компании гуменщика, лесника и писаря. После каждого анекдота он добавлял:

— Ну, что скажете, остроумно?.. Это мы с паном Анзельмом придумали!..

В такой компании пани Винцентовой не могло быть плохо. Хозяева были добрые, дети приветливые. Наконец-то бедная женщина и ее сын вздохнули свободно.

Сразу же после приезда новой гувернантки пан Анзельм выдал ей несколько десятков рублей аванса. На эти деньги пани Винцентова обзавелась самым необходимым и, исполненная светлых упований, стала обживать свою комнатку в мезонине.

Нет, это была не комнатка, а игрушка! Чистенький пол, в углу печь, белые, как молоко, стены, с одним только единственным недостатком — они немножко пачкали платье. У одного из окон вились ветки дикого винограда, к другому прилетали голуби, взывая: «Горроху!.. горроху!..»

Там стояло несколько стульев вишневого цвета, комодик, шкаф, широкая кровать для матери и раздвижная кроватка для сына — на вырост. Были там еще две кошечки, очень славные, одна серая, а другая белая, — наследство… после прежней гувернантки, старой девы.

— Окотила нам панна Дыльская всю нашу округу! — не раз говаривал пан Анзельм, внимательно следя за тем, рассмеется ли его слушатель; когда же наступал ожидаемый момент, он добавлял с торжеством: — Ну, что скажете, хороший каламбур? Это я его придумал!

Если гувернантка была довольна хозяевами, то они и подавно не остались в накладе. Выяснилось, что пани Винцентова обладает многими талантами.

За один месяц она научила экономку откармливать индюшек, которые до тех пор были худы как щепки. Она умела гофрировать оборки на нижних юбках и закладывала занавески не хуже мастера-драпировщика, так что спрос на нее у соседей был огромный. Вдобавок она играла на рояле любые танцы, — поэтому без нее не обходился ни один званый вечер. Обычно ее приглашали на бал, как молодую вдовушку, которой следовало бы заполучить мужа. Однако вскоре, подкрепляя просьбы поцелуями, ее усаживали за рояль и отпускали только под утро.

Вдова прожила в доме четы Анзельмов три года, и время, которое она там провела, почитала счастливейшим в жизни.

III. Ясь приводит в удивление свою мать

Вырвавшись из железных объятий педагогики пана Петра и надев новое платье, сынок нашей вдовы начал быстро развиваться. Правда, при гостях, равно как и в обществе детей пана Анзельма, он по-прежнему робел. Зато, один на один с матерью, он не раз доставлял ей серьезное беспокойство.

Ему уже исполнилось семь лет, он уже вырвал себе зубы с помощью нитки, привязанной к дверной ручке, и довольно складно читал, как вдруг напала на него странная мания. Он расхаживал по комнате матери большими шагами, совсем как пан Анзельм, сутулился и закладывал за спину руки — точь-в-точь как пан Анзельм, а сверх всего — громко разговаривал сам с собой, чего пан Анзельм никогда не делал.

А говорил он прелюбопытные вещи:

— Будет у меня бас… будет у меня бич… будет у меня бублик… будет у меня дом…

Услышав это, мать не на шутку испугалась.

— Что это ты болтаешь, мальчик?.. — вскричала она, всплеснув руками.

— Разве ты не знаешь, мама? — ответил он. — Ведь бич делается из палки и веревки, а бублик такой круглый, с дыркой…

— Ну хорошо, я понимаю… но зачем ты все это говоришь?

Ответить на это Ясь не сумел. По существу эти бессвязные фразы свидетельствовали о первом проблеске пробуждающейся мысли и воображения. Мальчик читал в букваре слова для упражнения, и там, где другим детям представляется обычно хаос черных и непонятных значков, он различал предметы и образы. Такая тренировка развивающихся умственных способностей доставляла ему огромное удовлетворение, и поэтому, не обращая внимания на испуг матери, он твердил свое:

— Будет у меня бич… будет у меня бублик… будет у меня…

Вдруг он остановился и спросил:

— Мама, а что значит: бац?

Мать не нашлась, что ответить.

— Это что — деревянное или какое-нибудь другое?

— Ну что ты!.. Ах, как ты меня огорчаешь, дитя мое…

Ее ожидали, однако, еще большие огорчения, особенно в области географии и астрономии.

Однажды пани Винцентова объясняла детям своих хозяев, какова форма земли. Четверо глупышей, глазевших кто в потолок, а кто в пол, доверчиво и безо всяких оговорок приняли к сведению сообщение о том, что земля круглая и что она обращается вокруг солнца. Ясь, занятый чем-то другим, слушал краем уха, а вечером, оставшись вдвоем с матерью в их комнатке, сказал:

— Это все, наверно, выдумки!..

— О чем ты? — спросила мать.

— Да о том, будто земля круглая, — ответил Ясь. — Если бы она была круглая, так люди бы с нее падали. Я-то ведь знаю! Я сколько раз лазил на стог и всегда с него скатывался.

— Ты зачем туда лазил, гадкий мальчик? — побранила его мать, но, спохватившись, добавила: — Видишь ли, земля-то больше… хо-хо!.. во много-много раз больше стога…

— Если бы она была больше, так люди еще быстрей с нее скатились бы… эх!.. даже разбились бы.

Столь решительный вывод заставил умолкнуть бедную мать; она чувствовала себя бессильной ответить на упреки ребенка, даже не подозревая, что его беспокойные вопросы и забавные суждения — это и есть первое проявление незаурядного ума.

У Яся было необычайно сильное воображение. Как-то раз услышал он от батраков, что во время полнолуния на луне показывается мужик, сгребающий навоз. С тех пор, как только представлялась возможность, он; по целым вечерам лежал на земле, обратив лицо к месяцу. Ему удалось увидеть самые разнообразные вещи: однажды месяц колесом катился по облакам, в другой раз он обнаружил под гладью озера еще один месяц и еще одно небо, а то ему еще почудилось, будто над водой и сырыми лугами возносятся гигантские призраки в длинных развевающихся одеждах… Но мужика на луне он разглядел только к концу лета.

Как-то вечером, прогуливаясь в саду, пан Анзельм с женой услышали детский крик:

— Конюх! Эй, конюх!.. Хозяин!..

Заинтересовавшись, они пошли на голос и увидели Яся, — задрав голову и уставившись на луну, он орал, как одержимый:

— Конюх! Эй, конюх!

Тщетно они допытывались у него: что это значит? Мальчик смутился, убежал и только несколько часов спустя сказал матери:

— Понимаешь, мама, я хотел у того мужика спросить, как там живется на луне?

Мать только вздохнула.

В другой раз он задал такой вопрос:

— Мамочка, почему я хожу, а кукла не ходит, хотя у нее тоже есть ноги и сна похожа на меня?

— Потому, дитя мое, что у тебя есть душа, а у куклы ее нет.

— А что такое душа?..

Мать задумалась, затем, призвав на помощь катехизис ксендза Путятыцкого, ответила:

— Душа… душа — это то, что думает за тебя и управляет твоим телом…

— Да ведь я сам думаю, а никакая не душа!

Вопрос этот мучил мальчика, и ему хотелось обязательно дознаться: как выглядит душа? К счастью, вскоре подошло рождество, и когда Ясь заглянул в кухню, где потрошили рыбу, экономка, протягивая ему какой-то двойной пузырь, сказала:

— Вот тебе, Ясь, рыбья душа… Стрельни-ка из нее!

Яся так и подмывало втиснуть душу в куклу; рассудив, однако, что рыба это одно, а кукла совсем другое, он надавил на пузырь ногой и выстрелил.

На второй день праздников в гости к семейству Анзельмов приехал местный приходский ксендз. Седой как лунь старец, держа в левой руке табакерку, а в правой огромный носовой платок, собрал детей в кружок и стал экзаменовать их по закону божию. Он спрашивал: «Кто сотворил мир?.. Как звали прародителей наших?.. Для чего господь бог создал людей?..» Ясь сильно робел и на все вопросы отвечал хуже других, но, услышав фразу: «Что такое душа?» — вскричал:

— Я знаю!

— Очень хорошо!.. Отлично!.. — похвалил его ксендз. — Ну, говори уж, говори, а то, вижу, язык у тебя чешется.

Глаза у Яся сверкали, как горящие уголья.

— Душа, — сказал он с глубоким убеждением, — это такая штука, которая стреляет!

Старец, услышав это, воздел к небу обе руки вместе с носовым платком и табакеркой и удивленно воскликнул:

— Иисус, Мария! Кто тебе это сказал?..

— Да экономка, пан ксендз, когда чистила рыбу.

— Дитя мое!.. дитя мое!.. — бормотал почтенный старец, качая головой.

Потом приложился к табакерке раз, другой, медленно и деловито вытер нос и, к великой радости детей, прекратил экзамен.

Пани Винцентова ломала руки, зато пан Анзельм смеялся так, что у него глаза едва на лоб не вылезли.

— Какой же шутник выйдет из этого малыша! — сказал он, целуя Яся в светлые кудри.

Одна только пани Анзельмова не слышала всего этого. Она все размышляла о своих нервах и о том — женится ли чуткий Веслав Ружиц на Цецилии?

Хотя Ясь и провалился на экзамене, он был необычайно способным мальчиком. Ему было всего девять лет, а он стругал деревянные мечи и луки для сынишки пана Анзельма и лодочки из сосновой коры для его дочек. Разбирался в механизме мельницы, лесопилки и маленьких стенных часов; только никак не мог понять: почему одна стрелка движется быстрее, чем другая?

В арифметике он делал поразительные успехи: подумайте, сам открыл способ решения трех первых действий на зернах фасоли и таким путем обучил даже Юзека, который был старше его, неслыханно трудной вещи — таблице умножения. С тех пор всякий раз, когда дети чего-либо не понимали, пани Винцентова сперва объясняла это Ясю, а он — детям, с помощью собственных примеров, отличавшихся простотой и ясностью.

Пан Анзельм не раз говорил Ясю:

— Мальчик! Ты будешь великим человеком!

Больше всех своих маленьких товарищей Ясь полюбил Антосю. Случилось так, что в ребячьей республике оба они занимали самое скромное положение: Ясь был сыном гувернантки, Антосю родители баловали меньше других своих детей.

Как-то раз между Ясем и Антосей произошел весьма характерный разговор:

— Кем бы ты хотела быть? — спросил мальчик.

— Я бы хотела быть Маней, — ответила девочка. — А ты?

— А я… кучером!

Маня — сестра Антоси, была любимицей матери. А Ясь, играя с Юзеком, всегда выполнял обязанности коня. Этими обстоятельствами и объяснялись мечты детей.

Больше всего игрушек Ясь дарил Антосе. Однажды он даже сделал ей колыбельку для куклы; к несчастью, кукла была длиной в пол-локтя, а колыбель едва в несколько дюймов.

— Ну что ж, сломаем ее, и все! — с огорчением сказал Ясь, беря в руки колыбельку.

— И не думай! — воскликнула Антося. — Ведь у куклы может быть ребенок.

— Правда!..

Действительно, на другой день при содействии служанки родился ребенок, сооруженный из тряпок и ваты. Ясь внимательно к нему присматривался.

— Что это такое? — спросил он, указывая на верхнюю половину тела новорожденного.

— Голова!..

— А руки где?

— У нее нет рук, только рубашка.

Принесли колыбель, но оказалось, что голова слишком широка для нее. Ясь снова огорчился, но Антося в утешение попросила его нарисовать кукле нос и глаза, что он и выполнил, усиленно вращая по этому случаю языком.

Дружба детей была так велика, что Ясь даже решил поделиться с Антосей неслыханно важной тайной.

— Пойдем, — сказал он ей, — я тебе покажу гнездо.

— Гнездо? — воскликнула Антося, всплеснув руками.

— Но ты никому не скажешь? — торжественно спросил Ясь.

— Нет!.. честное слово…

Они пошли в сад, где капельки росы, обильно осевшей на листьях, переливались всеми цветами радуги. В воздухе, напоенном пьянящим ароматом, гремел разноголосый птичий хор; жужжали пчелы и стрекотали кузнечики.

— А это настоящее гнездо? — горя от любопытства, спросила девочка.

— Конечно.

— И там есть маленькие птички?

— А ты как думаешь?.. Наверно…

В одном из кустов что-то зашелестело.

— Может, это здесь? — не унималась Антося. — Может, ты забыл?

Ясь вместо ответа с важным видом помотал головой.

Наконец дошли до клумбы в конце сада. Ясь остановился, встал на колени и, осторожно отгибая ветки, прошептал:

— Тише!..

Антося опустила головку и приложила палец к губам.

— Видишь? — спросил Ясь.

— Вижу, — ответила она, — но не знаю где…

Ясь показал пальцем.

— Ах!.. — воскликнула она в восхищенье.

На расстоянии локтя от Антоси, прямо на земле, лежало серое гнездышко, круглое и гладкое, словно отлитое. Внутри был вогнутый матрасик из конского волоса и пуха, а на нем — маленький птенчик: красный, без перьев. У него были затянутые пленкой, но выпуклые большие глаза, и еще больший животик. Услышав шорох, птенец поднял головку, а желтый клювик раскрыл так широко, словно хотел проглотить Антосю.

— Есть просит! — заметил Ясь.

В эту минуту на ветку — прямо над головами детей — села уже взрослая птичка. Она несколько раз пошевелила хвостиком, поглядела на непрошеных гостей сперва правым глазом, потом левым и жалобно запищала.

— Отойдем, — сказал Ясь. — Мать пришла его кормить.

Антося возвращалась домой в глубокой задумчивости; несколько часов спустя она спросила:

— Ясь! Нельзя ли показать гнездо Мане?

— Ну нет!

— И Юзеку тоже нельзя?

— Само собой! Юзек сразу разорит гнездо.

Антося действительно сохранила тайну, но, к несчастью, решила позаботиться о птенчике. Под вечер, ничего не сказав Ясю, она взяла горсть хлебных крошек и щедро накормила ими маленького голыша. А когда на следующий день дети пришли его навестить, бедный птенчик уже не дышал.

— Ах, Антося! — сказал Ясь. — Это, верно, ты виновата?

Девочка залилась слезами.

Ясь взял в руку мертвого птенца — он был какой-то сморщенный и холодный — и прошептал:

— Чем же ты провинился, бедняжка!..

На глаза его навернулись слезы.

— Не говори так, Ясь! — попросила огорченная девочка и потом поспешно добавила: — Зато мы можем устроить ему похороны…

— Что ему с того?

— Я уложу его в колыбельку, в ту, которую ты мне подарил для куклы… ты сделаешь ему крестик…

— Перестань! — прервал ее Ясь. — Подумай лучше о том, что нам будет за это.

— Да ведь никто не знает…

— Не беспокойся! Господь бог хорошо знает, он еще накажет меня за то, что я показал тебе гнездо…

Дети вернулись домой очень сосредоточенные и серьезные. Ясю все казалось, что следом за ним кто-то идет, а Антосе — будто лица у всех угрюмые и сердитые. Бедняжка не выдержала, доверила свою печаль Мане. Мане тайна также стала в тягость, и она шепнула о ней Юзю, который с громким смехом рассказал об этом всем. Тотчас подтвердились дурные предчувствия Яся, ибо пан Анзельм, услышав, о чем идет речь, страшно рассердился, затопал ногами, велел принести топор, пригрозив отсечь детям головы, и в конце концов — поставил их в угол.

IV. Ясь с матерью едут на свои хлеба

После дождя наступает ясная погода, после ночи — день, после огорчений — радость, после труда — отдых, после богатства — бедность. Все это, видно, зависит от круговращения земли, как говорил мой дядя, человек большого сердца и философического ума.

Так что, друг мой, если у тебя неприятности, радуйся: ибо это верный признак, что вскоре все будет хорошо. Печалься скорей тогда, когда ты совершенно счастлив, потому что на свете нет ничего прочного! Это, в свою очередь, мнение моей бабки, благочестивой женщины, которая многое в жизни испытала, — ба! — видела самого Наполеона…

Я не собираюсь нарушать ваш покой, о вы, мирно спящие в далеких могилах! Хочу лишь заявить во всеуслышание: я не из тех, кто, как трусливый слуга, зарывает в землю вдовьи гроши, оставленные ей вами на пропитание.

Пани Винцентова слишком долго была счастлива, — почти целых три года. И вот счастье отвернулось от нее.

Экономическая система пана Анзельма, опиравшаяся на чтение передовых статей, принесла плачевные результаты. Долги росли, доходы уменьшались, и в конце концов благородный весельчак, желая рассчитаться с кредиторами и оставить детям честное имя, продал свое поместье и взял в аренду несколько десятков гектаров.

Печальные были это дни, когда из старой усадьбы, построенной еще дедом пана Анзельма, стали выносить и увозить вещи к месту нового жительства. Не проходило и часу без какого-либо события. Вот опустела гостиная, вот пан Анзельм уплатил своей гувернантке последнее жалованье, вот упросил ее взять горшочек масла, небольшой запас муки, крупы.

О, если бы вы знали, как у бедняжки сжималось сердце, когда она принимала эти прощальные подарки!..

Наконец отъехала последняя подвода. За ней двинулись два вола, непрерывно шевелившие губами, и дворовые псы, — одного из них пришлось даже засунуть в мешок, до того не хотелось ему уходить отсюда. На фольварке появились чужие люди, а к крыльцу подкатили большая неуклюжая карета и бричка. После многократного прощания изгнанники стали рассаживаться. Юзек вскочил на козлы, три девочки разместились на переднем сиденье кареты, а напротив них — пан Анзельм и его супруга со вторым томом новейшего романа, который она не успела дочитать в старом доме.

В бричку сели пани Винцентова с Ясем.

Кучер уже щелкнул кнутом, и лошади тронулись, как вдруг пан Анзельм закричал:

— Эй, постойте-ка!..

Он выпрыгнул из кареты и вбежал обратно в пустой дом. Мгновение спустя его увидели в конторе, потом в детской, в гостиной. Он словно чего-то искал: может быть, счастья, которое его покинуло!.. Стоявшим поблизости послышалось, будто пан Анзельм что-то говорил; быть может, он упрашивал тени предков оставить старую родовую усадьбу и переселиться вместе с ним под соломенную крышу домика арендатора?

А пану Анзельму и впрямь казалось, будто с гладких, голых стен к нему тянутся невидимые руки, чтобы благословить его и обнять на прощание. Еще минута — и он уже не сможет вырваться отсюда. Лучше умереть в этих объятиях!.. Но тут он вспомнил о детях и, вернувшись в карету, приказал трогать.

Примерно с милю бричка следовала за каретой, пока не доехала до развалившейся каменной часовенки. Здесь была развилка дороги, поворот к шоссе, которое вело к Варшаве.

Карета остановилась, и в одном из окошечек появилось круглое лицо пана Анзельма.

— Э-гей! — крикнул он. — Будьте здоровы!..

— Да поможет вам бог! — ответила вдова.

Внутри кареты все пришло в движение. Вслед за тем оттуда вылез шляхтич и подбежал к бричке.

— Дорогая моя пани, — сказал он, сжимая вдову в объятиях, — благослови вас бог! А если вам там будет очень плохо, так возвращайтесь к нам. Уж сухой-то ломоть хлеба найдется для всех.

Потом он обратился к Ясю:

— А ты, мальчик, учись и слушайся матери… Если станешь когда-нибудь великим человеком, так найми меня хоть в сторожа. Будешь тогда ставить меня в угол, как я тебя не раз ставил… А что, пани, правда, я удачно сострил?

Говоря это, он громко хохотал, а по его загорелому и запыленному лицу текли слезы. Тем временем в карете Маня жаловалась, что ей неудобно сидеть; Юзек просил кучера, чтобы он дал ему вожжи; Антося, рыдая, глядела на бричку, а пани Анзельмова, положив на колени второй том начатого романа и прикрыв запавшие глаза, с блаженной улыбкой размышляла, как поступит Эрнест, предательски покинутый Люцией?..

Наконец карета двинулась вправо, а бричка налево. Вдова и Ясь смотрели вслед отъезжавшим, которых мало-помалу заслонило длинное, извивавшееся, как уж, облако светло-желтой пыли. Потом облако исчезло, и они остались одни; кругом были поля, покрытые увядающим жнивьем и затянутые паутиной, а над ними — милосердный бог, без воли которого не оборвется ни утлая паучья сеть, ни еще более утлое человеческое счастье.

V. Что случилось в Варшаве

Пани Винцентова ехала в Варшаву с самыми радужными надеждами. За семь лет жизни в провинции она забыла о перенесенных ею испытаниях и приучилась смотреть на наш городишко сквозь розовые очки.

Варшава, в представлении всей страны, окружена неким ореолом благополучия, просвещения и милосердия. Деревенские нищие, побывав там в день отпущения грехов, с уважением отзываются о варшавских нищих, которые, по их словам, зарабатывают тысячи, а иные из них даже владеют каменными домами. Помещик побогаче во сне и наяву мечтает о том, чтобы зиму провести в Варшаве и уж, во всяком случае, воспитывать детей в тамошних пансионах. Шляхтич победнее, который старается подавить в себе отвращение к рубанку и наковальне, только варшавскому ремесленнику со спокойной душой доверит своего сына.

А что же сказать о многочисленных бедняках, которые ищут работы или помощи? Многие из них легко могли бы продержаться в провинции, но они бросают родной угол и очертя голову едут в Варшаву. Нет у них ни знакомых, ни денег, но они свято верят, что только бы миновать заставу или на крайний случай — железный мост, а уж там несметное множество учреждений и частных благотворителей наперегонки кинутся к ним, предлагая покровительство, деньги и добрые советы.

Если какой-нибудь уездный обыватель, зарабатывающий несколько сот злотых, проживает рядом с инженером, он уверен, что в Варшаве его будут именовать техником и наградят тысячным жалованием. Другой за целую жизнь не сумел сберечь ни гроша впрок и, разбитый под старость параличом, слезно молит знакомых, чтобы отправили его в святой город — там его излечат от паралича и на остаток дней обеспечат спокойным и уютным пристанищем.

Подобного рода планы возникали и в голове пани Винцентовой. Она была уверена, что стоит ей только рассказать о своем положении и о том, какие выдающиеся способности у ее Яся, как добрые люди не замедлят помочь ей. Присоединив к вспомоществованию неведомых покровителей собственные жалкие деньги, она откроет лавку… А торговля, конечно (бог знает — почему), пойдет превосходно, и тогда она наймет лучших учителей для своего Яся, а потом Ясь станет знаменитым инженером и наживет громадное состояние… и так далее!

Такими мечтами тешила себя бедная мать, с любовью поглядывая на розовое лицо и полуоткрытый рот задумавшегося мальчика. Счастливица! От нее были скрыты страницы грядущих бедствий, которые рука провидения готовилась открывать ей буква за буквой…

Едва только вдова ступила на варшавскую мостовую, как ее встретили разочарования. Старые знакомые, многие из которых сколотили себе за это время состояние, с трудом вспоминали ее фамилию, выслушивали ее планы с ледяной, хоть и вежливой улыбкой и в ответ говорили о собственных заботах и о людях, которые состоят на их попечении. Выяснилось, что известные на всю страну филантропы вечно либо больны, либо заняты, те же, которые не смогли увильнуть от обещания помочь вдове, при виде ее морщились, как улитка от укола булавки.

В конце концов после долгих мытарств и многих унижений, когда истощились запасы еды и вышли все деньги, накопленные в деревне, бедняжке удалось найти несколько семейств, которым нужна была швея. Труд был тяжелый, а оплата нищенская. Чтобы заработать за день рубль, приходилось более десяти часов, не вставая, сидеть за швейной машиной или у стола. И сколько раз случалось, что дамы, обитающие в роскошных квартирах, неделями и даже месяцами не отдавали ей несколько рублей, заработанных с таким трудом. Иные выплачивали в рассрочку по нескольку злотых в неделю, да и за этим приходилось простаивать долгие часы в передней. А иные и вовсе не платили и даже бранились и приказывали прислуге не впускать в дом назойливую просительницу.

Несмотря на все, вдова не теряла надежды; она работала и работала, теша себя мыслью, что вот-вот удастся отложить денег и нанять самых лучших учителей для Яся. Он тем временем с утра до вечера готовил уроки по чтению и письму под дребезжанье швейной машины и привык сладко засыпать при свете лампы, убаюканный монотонным шумом. Иногда шум слабел, затихал, потом снова усиливался, снова слабел и, наконец, прекращался совсем. Тогда удивленный Ясь просыпался и при двойном свете — догорающей лампы и восходящего солнца — видел мать. Она сидела одетая, опустив голову на грудь, с закрытыми глазами. Она часто дышала, ее руки бессильно свисали вдоль тела, а лицо горело лихорадочным румянцем.

— Мама! — окликал ее Ясь. — Мама, почему ты не спишь?

Она вздрагивала и отвечала с улыбкой:

— Да что-то не хочется…

Онемевшие руки поспешно принимались за прерванную работу, застывшие ноги начинали двигать машину. Но через несколько минут ею опять овладевала усталость, побеждавшая и призрак нищеты, и голос ребенка.

Чем сильнее надрывалась пани Винцентова, чем дольше засиживалась по ночам, тем заметней уменьшался ее заработок. Иногда на все расходы в течение недели у нее было не более одного рубля. В такие дни она позволяла себе выпить вместе с Ясем немного молока на завтрак да съесть тарелку супа в обед. Сколько раз за обедом ей неодолимо хотелось поесть мяса. Казалось, вилка сама тянется к этому жалкому кусочку жаркого. Но пани Винцентова умела сдерживать себя.

— Почему ты не ешь мяса, мама? — спрашивал Ясь.

— Не хочется! — отвечала она. — Оно, должно быть, жесткое и невкусное.

— Ну что ты! Мягкое-премягкое, отличное. Неужели ты не слышишь, как оно чудесно пахнет?

Она прекрасно слышала запах мяса и все же не прикасалась к нему. На второй день эта же жалкая порция, разогретая безо всякого супа и гарнира, доставалась Ясю, а мать ограничивалась куском хлеба.

Видя это, Ясь откладывал вилку и огорченно спрашивал:

— Почему ты сегодня не обедаешь, мама?..

— Я соблюдаю пост, дитя мое!

А потом добавляла с улыбкой:

— Человек живет не для того, чтобы есть, а ест для того, чтобы жить.

Ясь все чаще и чаще слышал эту поговорку, а вдова все заметней худела и теряла силы. Наконец, однажды вечером сильная головная боль, головокружение и лихорадочный жар вынудили ее лечь в постель.

Назавтра состояние больной ухудшилось, и она не смогла подняться на ноги. К счастью, ей прислали в тот день несколько рублей за работу: на эти деньги она почти две недели кормила Яся и свою поденщицу, старую Мацеёву. Сама она жила только чаем и водой.

Болезнь беспокоила ее меньше, чем можно было бы предположить. Из-за сильного жара вдове казалось, будто с каждым днем ей становится лучше, и она уверяла, что «завтра» встанет.

— У меня столько работы, столько работы, — повторяла она. — Когда же я ее закончу?..

На самом деле никакой работы не было.

Однажды Мацеёва, как обычно, пришла за деньгами на покупки. Больная достала из-под подушки мешочек, развязала его и запустила в него пальцы. Она поднесла его к глазам, с удивлением потрясла над одеялом, но оттуда ничего не выпало, потому что там ничего уже не было.

Вдруг она хлопнула себя по лбу и воскликнула, смеясь:

— Ах! ну и глупая же я… Совсем забыла, что те десять рублей взял пан Анзельм, разменять…

— Пана Анзельма здесь не было… — испуганно сказал Ясь.

Вдова улыбнулась и махнула рукой.

— Мацеёва! Что это с мамой! — еще более встревожившись, шепнул Ясь направившейся к выходу поденщице.

— Мерещится ей от болезни. Видно, планида уж у нее такая… — ответила старушка и вышла.

Мальчик с плачем бросился к матери.

— Мамочка!.. мама!.. — кричал он, целуя ее руки. — Ты очень больна, мама!

Мать, по-прежнему улыбаясь, пожала плечами.

— Тебе только кажется! Так, ослабела немного, но меня подкрепил бульон… Дай мне попить!

Ясь подал ей стакан воды.

— Это с каким соком?.. Со смородиновым, наверно… Киш, киш, голубки…

Недопитый стакан упал на пол.

Тем временем Мацеёва, заведя беседу с дворником, сообщила, что ее хозяйка заболела от голода тифом, а в доме хоть шаром покати. Дворник пересказал это одному из лакеев, а лакей — служанке пана Кароля и его супруги, людей богатых и сострадательных. Пан Кароль с супругой, конечно, не могли примириться с мыслью, чтобы кто-нибудь, обитающий под одной крышей с ними, умирал от голода, и, наскоро устроив небольшое семейное совещание, постановили спасти бедняков.

Вот почему спустя несколько часов после ухода поденщицы, когда Ясь в полном отчаянии стоял на коленях возле лежавшей в беспамятстве матери и, громко плача, молил бога о помощи, отворилась дверь, и в комнатку вошел какой-то важный господин со служанкой. Незнакомец успокоил ошеломленного Яся, осмотрел и выслушал больную и, прописав рецепт, отдал его служанке. Вскоре принесли обед для Яся и лекарства для больной. На следующий день, по распоряжению неизвестного благодетеля, Мацеёва не отходила от больной. Снова появился важный господин, а потом опять принесли лекарства и еду.

Ясь не спрашивал, откуда что берется, веря всей душой, что это бог услышал молитву сироты. И хотя мать час от часу погружалась в еще более глубокое беспамятство, мальчик приободрился.

Как-то раз он проснулся очень рано, солнце только что взошло. Утомленная Мацеёва спала, свернувшись клубком на сундучке. Ясь на цыпочках подошел к больной. И вот что он увидел.

Мать лежала, прикрытая лишь до пояса. Угольно-черный рот был широко открыт, руки со стиснутыми кулаками стремительно простерлись над головой. При виде этой страшной картины Ясь почувствовал странный жар во всем теле, шум в ушах и, не издав ни звука, повалился на пол в глубоком обмороке.

VI. Известный тип порядочных людей

Пан Кароль, высокий, благообразный брюнет, средних лет, был достаточно богат, чтобы на проценты от капитала, помещенного в ценных бумагах, прилично содержать свою семью, доставлять себе маленькие удовольствия, помогать людям и сверх того кое-что откладывать впрок.

Жизнь пана Кароля, бок о бок с женой, красивой и веселой блондинкой, и двумя сыновьями — Эдеком и Тадеком, которые уже учились во втором классе, текла очень мирно. Бурные страсти были ему чужды, а потребности (разумеется, с соблюдением определенных удобств и хорошего вкуса) весьма невелики.

Как личность высокоморальная, пан Кароль был всеобъемлющим олицетворением любви. Он обнимал своей любовью и семью, и общество, и природу, и искусство, а кроме того, не переставая пылать всеобъемлющей любовью, то и дело закипал энтузиазмом по всяким частным поводам. То он собирался издавать образцовый журнал, то проявлял готовность опекать какое-нибудь бедное семейство, то выражал намерение пожертвовать часть капитала на оборудование городской канализации, — и все это на протяжении одной недели. Всякий раз его энтузиазм мгновенно достигал высшей точки кипения, затем начинал медленно остывать. Пан Кароль был идеалистом, и в его душе шла непрестанная борьба между совершенными идеалами и несовершенной действительностью.

Узнав о печальном положении вдовы, пан Кароль тотчас пришел ей на помощь, решив, что непременно должен обеспечить ее существование. Когда же вдова умерла, благородный филантроп почел своей обязанностью взять Яся к себе. В тот момент он скорей согласился бы лишиться половины состояния, нежели допустить, чтобы этот милый, несчастный мальчик остался без хлеба и крова.

Поэтому в день смерти матери Ясь очутился в квартире нового покровителя. И пока пан Кароль носился по городу, озабоченный устройством похорон, его супруга собственноручно обшивала белой тесьмой сюртучок Яся, а сыновья раскладывали в своей комнатке его книжки и поудобней расставляли сундучок и кровать.

Когда Ясь вместе со всем филантропическим семейством вернулся с похорон, пан Кароль сказал:

— Дитя мое! Бог ниспослал тебе тяжкие испытания, но не покинул тебя. Ты потерял любимую мать, зато в нашем лице обрел новую семью.

Услышав это, сирота закрыл лицо руками и громко зарыдал. Тогда пан Кароль привстал с кресла и, целуя Яся в голову, торжественно произнес:

— Ясь! Будь моим сыном.

Затем приблизилась жена пана Кароля; она тоже поцеловала сироту и повторила вслед за мужем:

— Ясь! Будь моим сыном.

Присутствовавшие при этом мальчики, в свою очередь, подошли к Ясю и, целуя его в обе щеки, повторили друг за дружкой:

— Ясь! Будь нам братом.

Эта трогательная сцена подействовала на Яся как-то странно. При первом поцелуе ему захотелось припасть к ногам пана Кароля, при втором его охватило удивление, а при последнем он вдруг перестал плакать. Сердце и легкие сжались так болезненно, что у него перехватило дыхание. Эти следовавшие один за другим поцелуи были для него счастьем, которое сваливается на человеческое существо с такой высоты, что может его раздавить.

После церемонии усыновления пан Кароль с супругой поглядели друг на друга с восхищением, а их мальчики — с изумлением. Но так как оба они были хорошо воспитаны, то молчали, понимая, что на их глазах свершилось прекрасное и торжественное событие.

Эдеку и Тадеку, как и всем родным братьям, нередко случалось ссориться, а то и надрать друг другу вихры. Однако они инстинктивно чувствовали, что между ними и их новоприобретенным братцем существует большое различие. И хотя между собой сыновья пана Кароля не практиковали излишне изысканной вежливости, с Ясем они с самого начала обращались на редкость учтиво. За чаем, к великому удовольствию родителей, они взапуски старались ему услужить, а когда он укладывался спать, хотели помочь раздеться и сложили на табуретке его вещи, что каждый из них даже для самого себя делал неохотно.

Около полуночи, когда хозяева дома уже готовились ко сну, в комнате мальчиков раздался приглушенный крик:

— О мама! мама!..

Услышав это, жена пана Кароля выбежала из спальни и столкнулась с мужем, выходившим из своего кабинета.

— Кто кричал? Кто-нибудь из наших мальчиков? — взволнованно спросила пани.

— Нет… Это тот… Ясь, — ответил муж.

— Ах! он…

— Он тоже наш!.. — с добродушной улыбкой заметил пан Кароль.

Жена растроганно поглядела мужу в глаза, обхватила руками его шею и, прислонив к его плечу свою прелестную головку, прошептала:

— Какой ты добрый, мой Кароль… Какой ты благородный!..

Странное дело! Это восторженное славословие пробудило в сердце пана Кароля чувство некоторого беспокойства. Почему-то он был бы искренне рад, если бы жена не упоминала о его благородстве. Неприятное это ощущение пан Кароль приписал усталости и сонному состоянию.

Однако беспокойству пана Кароля было суждено что ни день все усиливаться. Дом его всегда был полон гостей, которые с любопытством приглядывались к Ясю и расспрашивали о его истории. Услышав об усыновлении сироты, они до небес превозносили благородство пана Кароля и его супруги.

— Вы, конечно, отдадите его в школу? — спросила одна из дам.

— Но по крайней мере вы не допустите, чтобы он стал наследником вашего состояния. Вы обидите собственных детей! — предостерегала какая-то родственница.

Пан Кароль слушал, молчал и обливался потом, особенно, когда жена в присутствии лиц, пользовавшихся особым доверием, принималась описывать трогательную церемонию усыновления.

Две-три недели спустя их навестил домашний врач; он нашел, что в детской слишком тесно и одного из троих следует оттуда выселить. В первый момент пан Кароль хотел было перевести в гардеробную Эдека. Но как раз наступил период экзаменов, Эдек с Тадеком должны были вместе заниматься, и в гардеробную перевели Яся.

Для Яся это переселение было истинным счастьем. Отныне он мог большую часть дня проводить в уединении и не торчать на глазах у людей, к которым испытывал большое уважение и благодарность, но которые стесняли и пугали его. Он не умел сидеть на изящных стульях, не умел ходить по навощенному паркету, на коврах у него то и дело заплетались ноги; он постоянно что-нибудь опрокидывал, а то и разбивал. Прислуга не знала, как к нему обращаться, а он — как ему называть пана Кароля и его жену. Перед гостями он робел, за едой терял аппетит. Одним словом, всяческие проявления доброжелательности только угнетали бедного сироту. Он не знал, как себя вести, и дичился все более и более. Хозяева дома неоднократно выражали удивление по поводу того, что мальчик его возраста так рассеян и угрюм и что в самых ничтожных делах невозможно воспользоваться его услугами.

Однажды к пану Каролю пришел его знакомый, человек иронического склада, видевший все в черном свете.

— Что это?! — воскликнул гость. — Небо, по слухам, подарило тебе третьего сына.

— Ну да! — кисло улыбнувшись, ответил пан Кароль.

— В городе поговаривают, что этот красивый парень очень похож на тебя…

Пан Кароль покраснел от возмущения.

— Ты бы мог и не повторять такой вздор! — заметил он пессимисту.

Наступила минутная пауза; гость закурил сигару и снова заговорил:

— Милосердие, мой друг, дело хорошее, но все хорошо в меру. В том, что ты взял мальчика, нет ничего дурного, но вот баловать его нет никакого смысла. В конце концов парень забудет, что он сирота и обязан сам о себе заботиться.

— Что же мне делать? — прервал его пан Кароль.

— Обучить его ремеслу! — ответил гость. — Если хочешь, я могу рекомендовать тебе замечательного портного…

Мысль эта, безотносительно к тому, каким образом она была преподана, понравилась пану Каролю. Вечером он сказал жене:

— Знаешь, Маня, следовало бы подумать о будущем нашего воспитанника.

— И я так считаю, — подхватила пани.

— Он беден, за вещи его матери удалось выручить всего несколько десятков рублей. С другой стороны, нашей стране нужны способные ремесленники.

Пани даже хлопнула в ладошки.

— Отличный план! — воскликнула она.

— Отдадим его почтенному мастеру, — продолжал он, — договоримся с учителем, по праздникам будем его принимать у себя. Мальчик получит специальность, поотешется, а когда вырастет и станет порядочным человеком, мы откроем для него мастерскую…

— Чудесно!.. восхитительно… — поддакивала пани.

— Когда-нибудь нам приятно будет сознавать, что мы дали обществу полезную единицу…

— Ну конечно же!.. Конечно!..

— Только вот что… — добавил пан. — Ясь еще слишком молод, и придется ему некоторое время пожить у нас.

Ничего не сказав по этому поводу, пани спросила немного погодя:

— Какому ремеслу хочешь ты его обучить?

— Я… я думаю — портновскому.

Супруги переглянулись. Пан Кароль знал, что, по мнению его жены, профессия портного — одна из самых презренных в мире, а пани вспомнила в эту минуту церемонию усыновления. Однако оба промолчали и с тех пор избегали разговоров о Ясе.

Как раз к этому времени какая-то газета выдвинула проект создания ремесленных мастерских для женщин. Душа пана Кароля, как заряженная бомба, была начинена готовностью к жертвам и новым благородным деяниям. Легко понять, что статья о мастерских для женщин оказала действие зажженного фитиля, и пан Кароль взорвался. С этой минуты мысль достойного филантропа была целиком поглощена мастерскими для женщин. Он сразу же вступил в переписку с близкими по типу учреждениями за границей, по целым дням сочинял устав мастерской, наносил визиты влиятельным лицам, а в его собственном доме без конца устраивались заседания, в которых участвовало множество людей, хотя и незнакомых, но зато весьма разумных и превыше всего ценивших общее благо.

Эта великая идея так нераздельно овладела паном Каролем, что он даже не огорчился, когда узнал, что одного из его сыновей собираются оставить на второй год. Услышав от жены эту новость, пан Кароль пожал плечами и, в свою очередь, сообщил ей, что дает две тысячи рублей на организацию мастерской для женщин.

К тому времени сердце филантропа стало все живее восставать против Яся. Мальчик ему надоел. Во-первых, мог ли пан Кароль, думавший о том, как осчастливить три миллиона женщин, одновременно заниматься судьбой одного ребенка? Во-вторых, вопросы жены, все допытывавшейся — что будет с Ясем?.. — мешали пану Каролю обдумывать более широкие планы. И, в-третьих, самый вид Яся вызывал истинные укоры совести. Вечно он чего-то боялся, всем уступал дорогу, всегда рвался услужить другим, но как неловко… Пан Кароль был душевно благодарен жене, если не видел Яся за обедом или за чаем. Едва этот мальчишка попадался ему на глаза, как приемный отец вспоминал злосчастную церемонию усыновления и слова:

«Ясь! Будь моим сыном».

«Ясь! Будь нам братом».

Между тем Ясем овладевало отчаяние. Целыми днями ему нечего было делать, а играть с мальчиками он не отваживался. Он охотно согласился бы чистить башмаки своим «братцам», но никто ему этого не разрешал, — что ни говори, а он считался приемным сыном. Сыновство это, впрочем, не мешало супруге пана Кароля в случаях, когда в доме собиралось много гостей, выпроваживать Яся в его комнатку, куда ему и приносили еду.

Мальчик был близок к душевному расстройству. Сызмальства Ясь с глубокой неприязнью вспоминал о доме пана Петра — теперь он думал о нем с сожалением. Там он бегал босиком, зато бегал всюду, где ему нравилось. Пан Петр, случалось, его и порол, но зато его целовала мать. И было с кем поиграть: в худшем случае с собаками. А здесь даже собак не было.

В этой обстановке Ясь сделался болезненно обидчивым. Однажды за обедом, когда хозяйка дома, неловко поставив перед ним тарелку, пролила немного супу, сирота разразился рыданиями.

Необычное это явление привлекло внимание пана Кароля, у которого, как известно, было доброе сердце. Благородный филантроп приголубил плачущего Яся, бросил на жену суровый взгляд, а после обеда отправился в гардеробную побеседовать со своим приемным «сыном», что само по себе было происшествием чрезвычайным. Он окинул взглядом комнатку, кровать, несколько книжек, принадлежавших мальчугану, и, наконец, добродушно спросил:

— Ты не скучаешь?.. Что ты поделываешь, дитя мое?

Минута молчания.

— Иногда читаю, а иногда так сижу… — прошептал Ясь, опустив глаза и теребя кончиками пальцев полу траурного сюртучка.

— Все еще тоскуешь?.. — продолжал спрашивать опекун.

Ясь ничего не ответил, но на его выразительном личике отпечатлелось такое горе, что пану Каролю даже взгрустнулось, и как-то невольно он начал оправдываться:

— Видишь ли, дитя мое, я о тебе думаю… О! много думаю. Я знаю, что у тебя есть способности и охота к труду и что ты хороший мальчик… Из таких детей, как ты, вырастают полезные люди, и под моим руководством ты наверняка станешь общественно-полезной единицей. Я намерен позаботиться о твоем образовании; жаль только, что как раз сейчас мне некогда… Но я прошу тебя, не поддавайся тоске и при каждом жизненном сомнении обращайся ко мне, как… ну, как к другу. Мир, дитя мое, это поле битвы, и счастлив тот…

В этот момент кто-то позвонил. Пан Кароль вскочил и исчез из комнаты, не закончив своей маленькой речи. Бедный Ясь так никогда и не узнал, кто же счастлив в этом мире.

Из-за недостатка новых впечатлений мальчуган пристрастился к мечтам, его захватили воспоминания. Он любил, особенно в сумерки, сидеть с закрытыми глазами и представлять, что все еще живет в деревне, в комнатке матери, у пана Анзельма. Вот, казалось ему, в открытое окно врывается теплый ветерок, шелестит среди веток дикого винограда, а вон там в углу лежит одна из двух кошек и, облизывая лапу, мурлычет молитву. Через мгновение отдаленный шум улицы переносил его в Варшаву, и тогда Ясю мерещилось, будто он слышит стук швейной машины, ощущает лицом тепло лампы, а мать сидит рядом…

«Стоит мне открыть глаза, — думал Ясь, — и я сразу ее увижу. Но я не открою, так мне больше нравится, и я буду сидеть с закрытыми глазами…»

Иногда, однако, Ясь на мгновение открывал глаза. Тогда он видел свет в квартирах напротив, а на темной стене своей комнаты — черные контуры оконных рам, напоминавших крест, а вернее — два креста. Тут, неведомо откуда, приходили на ум слова: «Кого господь бог любит, крестики тому дает…»

«Крестики!.. Крестики!..» — думал Ясь и ждал мать.

Вот, казалось ему, она уже поднимается по лестнице… Идет минуту… две… четверть часа… Видно, лестница вытянулась, стала длинная, как отсюда до неба, и мать не может ее одолеть… Но Ясь терпеливо ждал и в ожидании упивался шелестом ее платья, отзвуком тихих шагов.

О мама! Почему ты идешь так медленно?.. О мама! поторопись и вырви сына из сетей безумия, которое окружает его со всех сторон!

Иногда лихорадочные видения Яся внезапно обрывал лакей.

— Чай подан!.. — говорил он.

Тогда Ясь поднимался и, еле волоча ноги, шел за ним, представляя себе, как войдет он в столовую, а там встретят его Антося, Юзек, Маня, веселое лицо пана Анзельма и его громкий смех, а мать велит ему сесть на высокий, как стремянка, стульчик и подаст привычную чашку некрепкого чая с молоком…

Так мечтал Ясь, покидая свою темную комнатку.

Но вот на него обрушиваются потоки света, и вместо матери он видит красивую и строгую жену пана Кароля, а вместо Анзельма — самого пана Кароля, на тонком лице которого — не приветливая улыбка деревенского шляхтича, а выражение всеобъемлющей любви, сосредоточенной в данный момент на трех миллионах женщин, для которых он намерен открыть мастерские.

Ясь видит это и шатается, как пьяный.

О мама! Поспеши, потому что дух твоего сына слишком часто отрывается от действительности и в конце концов может оторваться от тела!

VII. Перемены в судьбе

Подошли каникулы, и хотя Тадек с трудом, а Эдек так почти чудом перешли в третий класс, в торжественный день окончания учебного года их ожидал дома сюрприз.

Когда мальчики вернулись из школы и показали родителям табели, мать прослезилась от радости, а отец, сияя ласковой улыбкой, сказал:

— Дети мои! Вы знаете, что ученье облагораживает человека. Вы знаете также, что школа — это подобие жизни, и тот, кто смолоду ревностно выполняет свои обязанности, станет со временем хорошим гражданином своей страны. Ученье и добросовестное выполнение обязанностей дают человеку счастье — и вы, вероятно, тоже в этот момент испытываете в ваших молодых сердцах сладостное удовлетворение…

— О да, отец! — воскликнул Эдек, привыкший к торжественным речам своего родителя.

— Да, да! — повторил вслед за ним Тадек; он, как младший, не умел еще соблюдать соответствующую случаю серьезность и с великим любопытством заглядывал в другую комнату.

— Я знаю, — продолжал пан Кароль, — что обидел бы вас какой-либо материальной наградой за учение и отменное поведение… Не так ли?

— О да, отец!.. — снова воскликнул Эдек.

— Да, да! — повторил за ним Тадек, нетерпеливо ожидая окончания речи.

— При всем том, — не умолкал пан Кароль, — в ответ на радость, которую мне и матери доставил ваш переход в следующий класс, мы решили сделать вам маленькие подарки.

Теперь даже Эдек зарумянился, как вишенка, а Тадек захлопал в ладоши. Тем временем отец вынес из другой комнаты великолепный трехколесный велосипед и пистонное ружье.

Тут уж мальчики не выдержали — куда девалась их деланная серьезность! Эдек кинулся отцу на шею. Тадек сперва схватил ружье, потом поцеловал мать, затем, оттянув предварительно курок, стал благодарить отца и, наконец, изъявил желание сесть на велосипед, к несчастью уже захваченный Эдеком.

Пану Каролю очень хотелось высказать еще несколько поучительных замечаний. Но мальчики уже не слушали его: они пустились кататься по всем комнатам, стреляли и так весело смеялись, что даже Ясь вышел из своей комнатки и встал за креслом, пожирая глазами их прекрасные игрушки. Он вспомнил, что и ему когда-то мать делала подарки: один раз — барабан, другой — картонную лошадку на колесиках, третий — жестяную трубу… По правде говоря, игрушки эти все вместе стоили дешевле, чем велосипед или ружье, и, однако… О, как он желал, чтобы хоть во сне вернулись те незабываемые времена, те убогие игрушки и та, что их дарила с такой любовью!

А мальчики, не обращая внимания на опечаленного Яся, катались, стреляли и кричали, совсем забыв о том, что они уже третьеклассники, а главное — сыновья отца, который взял в свой дом сироту, заботится о счастье всего общества и по любому поводу читает им такие назидательные проповеди.

Неумеренное веселье сыновей не понравилось пану Каролю. Он увел жену в другую комнату и сказал с оттенком кроткой горечи.

— Боюсь, дорогая, наши мальчики не поняли того, что я им говорил?

— Но, Кароль!.. Этого быть не может!.. Они всегда тебя понимали… Они не по годам развиты! Разве ты не заметил, как внимательно слушал тебя Эдек?.. Мальчик глотал каждое твое слово… — говорила пани с большим воодушевлением.

Нахмуренный лоб мужа несколько разгладился.

— Мне кажется, однако, — заметил он, — что в этом веселье, впрочем, вполне пристойном, есть и оттенок легкомыслия…

— Ты слишком строг, мой милый!.. — воскликнула пани. — Ведь они таким образом хотят выразить тебе свою любовь и благодарность…

Пан Кароль совершенно успокоился и удалился в кабинет, чтобы в тишине поразмыслить над уставом мастерских для женщин; занятие это уже начало ему несколько надоедать. А пани тем временем отозвала мальчиков в сторону и довольно долго беседовала с ними.

В тот же день после обеда, на котором присутствовал и Ясь и все три мальчика получили по полрюмки венгерского — по случаю перехода Эдека и Тадека в третий класс, — произошло весьма примечательное событие. Когда уже собирались встать из-за стола, мать выразительно посмотрела на сыновей, Эдек толкнул Тадека коленкой, Тадек ткнул Эдека кулаком, после чего с очень торжественными лицами оба подошли к отцу.

— У нас к тебе большая просьба, папа… — начал Эдек.

— Мы хотим учить Яся… — быстро вмешался Тадек.

— Да нет же, не так!.. — осадил его Эдек. — Дай, я скажу… Мы хотим, чтобы он играл с нами…

— Ну да, конечно, чтоб играл!.. — прервал брата Тадек.

— Дай же мне сказать!.. — снова одернул его Эдек. — Мы хотим учить Яся, и если он окажется прилежным, будем с ним играть…

Пани поглядела на мужа с торжествующей улыбкой, а расчувствовавшийся пан Кароль сказал:

— Меня очень радует, дети мои, что у вас такие благородные устремления. Разумеется, учите вашего молодого друга, ибо таким образом вы с малых лет привыкнете служить ближним!

— Ну что, разве они не поняли тебя?.. — прошептала пани, наклоняясь к своему супругу.

Пан Кароль с чувством поцеловал ее руку.

Эдек подошел к удивленному и испуганному Ясю и объявил:

— Сегодня у тебя еще каникулы, а завтра примемся за уроки. Если будешь хорошо учиться, мы тебе позволим ездить на велосипеде или стрелять из ружья. Что тебе больше понравится!

Затем пан Кароль со своими не по годам развитыми сыновьями отправился в гости, а Ясь снова остался один. Он был ослеплен своим счастьем и вместе с тем встревожен. Его радовало, что отныне у него будут товарищи, он сможет играть с ними и разговаривать. Он дрожал от одной мысли, что выстрелит из ружья, и упивался надеждой покататься на велосипеде. Он с любопытством спрашивал себя: чему же они будут меня учить? — и заранее предвкушал похвалы за усердие. Может быть, и пан Кароль с супругой, видя его старательность и послушание, приласкают его когда-нибудь, а может, и поцелуют так же сердечно, как та, которая покинула его несколько месяцев назад. У Яся, видите ли, временами возникали странные желания: иногда ему хотелось тихонько подойти к пани Кароль, положить голову к ней на колени и поцеловать ее платье. Если бы закрыть глаза и почувствовать, как нежные руки трогают его лоб или волосы, можно было бы вообразить, что это вернулась к нему на мгновение мать, которую он так часто видел в мечтах, но ни разу не мог прикоснуться к ней жаждущими губами. Все у него здесь было, все недоступные прежде удобства: и теплая комнатка, и лучшая еда, но недоставало знакомого лица, голоса, ласки…

В то же время прекрасные надежды Яся таили на дне какой-то неприятный привкус. Он никак не мог понять: почему оба мальчика ни с того ни с сего пожелали заняться его образованием?.. В обещаниях Эдека и Тадека ему слышалась та же напоминавшая скрип песка по стеклу интонация, которая прозвучала когда-то в словах: «Ясь! Будь моим сыном… Ясь, будь нам братом…»

Его сиротство привело к тому, что, сам того не ведая и не желая, он стал подозрительным, и обещания всех членов этой милосердной семьи пугали его больше, чем в свое время грубость и гнев пана Петра.

Не прошло и двух дней, как новые опекуны и учителя принялись за дело. Мальчики, следуя указаниям отца, поделили обязанности: Тадек учил Яся читать и писать, Эдек преподавал арифметику и географию. От таких уроков да убережет бог всякою ребенка!

Эдек обучал Яся дробям, но он и сам их знал не слишком хорошо, поэтому бедному ученику из этих скучных лекций запомнились только два утверждения: первое — что он глуп, а второе — что он осел. Тадек же, обнаружив, что в нормальных условиях ученик читает лучше, чем его учитель, изобрел оригинальную методику, приказав Ясю держать книжку вверх ногами!

Супруга пана Кароля время от времени обращала внимание на эти странные педагогические упражнения, но, считая их веселой забавой, смеялась только и ничего не говорила мужу. Что поделаешь, Ясь не пользовался ее расположением!

Наскучив преподаванием арифметики и чтения, оба мальчика обратились к латыни. Они задавали Ясю целые склонения, заставляли его учить по нескольку десятков слов зараз. Мало того: они требовали, чтобы он выучил весь урок в течение получаса.

Пан Кароль тем временем в тиши кабинета трудился над уставом женских мастерских, а пани с улыбкой говорила мальчикам:

— Не мучайте себя так, дети мои, ведь теперь каникулы!..

— Надо, мама! — отвечал тогда Эдек. — Что же из него выйдет, если он смолоду не приучится к труду?..

И мать, лаская своего не по годам развитого сынка, думала: «Как они похожи на отца!.. Одни и те же принципы!»

Не довольствуясь преподаванием, молодые учителя установили для своего воспитанника целую систему взысканий. Они завели для него дневник и очень обстоятельно записывали: как он вел себя, как учился, внимательно ли слушал, сколько пропустил уроков… Внизу, под ежедневной рапортичкой, оба расписывались собственноручно.

Однажды, исчерпав все «средства убеждения», молодые педагоги обратились к матери с просьбой: за лень оставить Яся без обеда. Просьба эта ей не понравилась. Ласково, но твердо она посоветовала мальчикам не так сурово обращаться со своим учеником и отняла у них по этому случаю позорную «ослиную шапку», почти всегда украшавшую голову Яся.

В другой раз пан Кароль, которому окончательно наскучил устав женских мастерских, спросил у своих сыновей:

— Ну, дети мои, каковы успехи вашего ученика?

Мальчики подали ему дневник. Пан Кароль просмотрел его и спросил в присутствии Яся:

— Что это значит?.. Я вижу здесь только дурные отметки.

— Ха! А что же делать, папочка, раз он плохо учится?.. — ответил Эдек.

— Разве он такой неспособный?

— И неспособный, да и поленивается…

Услышав это, Ясь залился румянцем.

— Это правда, Ясь? — обратился к нему пан Кароль.

Ясь молчал, опустив глаза, — но его выручила пани.

— Они много с ним возятся, я это вижу, — заметила она. — Но, очевидно, поскольку результаты плохие, он не очень-то охотно садится за книжку.

Ясь впился ногтями в ладонь и впервые в жизни почувствовал то, что взрослые люди называют отсутствием уважения к старшим. Пан Кароль, придав своему лицу суровое выражение, заговорил спокойно и сухо:

— Ясь! Ты очень меня огорчил. Я допускаю, что у тебя нет способностей, но я с грустью вижу, что тебе вместе с тем недостает и желания. Знай, что каждый дурной поступок следует искупать раскаянием, поэтому мы завтра уедем на несколько дней в деревню, а ты останешься здесь.

На следующий день пан Кароль с женой и детьми уехал в деревню, и Ясь остался один. Новые впечатления доставили ему обильный материал для раздумий.

Он понял две вещи: во-первых, что уроки, которые ему давали мальчики, были злобным мучительством и, во-вторых, что пан Кароль поступил с ним несправедливо. Ясь ведь когда-то учил арифметику и отлично ее понимал; ему нетрудно было догадаться, что Эдек не силен в дробях, Ясь обучался и чтению, но никогда не слыхивал, чтобы кто-нибудь читал по книжке, перевернутой вверх ногами. Наконец, его учили иностранному языку, но совсем не так, как этой латыни.

Ему вспомнилось, как мать знакомила его с французскими словами. Всякий раз, когда они выходили на прогулку и Ясь замечал новый предмет, мать тотчас объясняла ему его назначение, сообщала множество интересных подробностей и под конец называла этот предмет по-французски. Так, без усилий, играя, мальчик выучил множество иностранных слов. Он мог сказать, как по-французски будет небо, облака, птица, пруд, мельница, рыба, луг и скот, который на нем пасется. Вскоре он уже стал составлять короткие фразы.

С тех пор стоило Ясю взглянуть на знакомый предмет, и сразу приходило на ум его французское название; а услышав наводящее слово, он тотчас вспоминал запах сена, шум мельницы, рыбу, неожиданным прыжком взволновавшую водную гладь, шелест камыша в пруду, — иначе говоря, всю прекрасную сельскую природу. Он не знал обычной скуки заучиванья слов, для него это было приятным, увлекательным занятием, — не удивительно, что он охотно учился.

В сравнении с теми легкими и поэтическими уроками какой мрачной казалась латынь! Ясю она представлялась страшной пещерой, где нельзя было продвинуться ни на шаг вперед и где отвратительные совы и нетопыри непрестанно клевали его в голову, вереща: ум — sapientia, аист — ciconia, корабль — navis, летопись — annalis!.. Над всей этой гнусной стаей парили еще два дракона: первое и второе склонения, которые он не мог ни понять, ни запомнить.

И вот за то, что он чувствовал отвращение к страшилищам, которых натравили на него сверстники, за то, что не хотел блуждать в темноте, — пан Кароль не взял его в деревню, запретил ему смотреть на небо, воды и леса, упиваться воздухом его детства. Кто знает, может быть, в какой-нибудь из полевых птах, что так сторонятся города, Ясь узнал бы старую приятельницу? Кто знает, может, в час вечерней прогулки теплый ветер принес бы ему давно уже не слышанные слова: «Ясь!.. Ясь!.. возвращайся домой, не то простудишься…»

Где теперь тот дом и где та, которая с такой тревогой звала его?

С отъездом семейства Кароля в сердце Яся пробудилась непобедимая тоска по деревне. Ему страстно захотелось еще хоть раз увидеть серые, крытые соломой овины, усадьбу, выглядывавшую из-за темно-зеленых листьев, Антосю, пана Анзельма и всю их семью. Для него после смерти матери только они одни и остались на этом свете. Он вспоминал дороги, разбежавшиеся в разные стороны, развалившуюся часовенку и прощальные слова пана Анзельма, ведь с той поры еще и года не прошло!

Думая обо всем этом, Ясь пришел к весьма удивительному для его возраста решению — написать пану Анзельму письмо.

Он помнил название почтового пункта, где пан Анзельм получал письма, и знал, что у ворот дома пана Кароля висит почтовый ящик. Этих двух обстоятельств было для него достаточно. Взял он лист бумаги, разлиновал его и начал:

«Дорогой пан!

Мама хотела сама Вам написать, но она уже умерла…»

Перечитав эти строки, он отложил перо и залился горькими слезами. «Умерла!..» Какое страшное слово, и он сам его написал!..

Несколько раз он откладывал и снова продолжал начатое письмо, на котором большие, бесформенные буквы неизменно расплывались от слез. Наконец несколько дней спустя он опустил письмо в ящик, а вскоре после того посетители почтамта могли увидеть в шкафчике неоплаченной корреспонденции еще один конверт, на котором детским почерком был выведен адрес:

«В собственные руки милостивого и дорогого пана Анзельма… В Вольке, пусть дойдет быстрей».

Смешной этот адрес был тем не менее верным; к несчастью, на конверте не было марки! Письмо не отправляли, хотя, кто знает, не зависела ли от него судьба и даже жизнь Яся.

Когда великодушное семейство вернулось из деревни, пан Кароль заметил в Ясе перемену. Мальчик смотрел на всех смело, но угрюмо. Эдек и Тадек принялись рассказывать ему, как они ездили верхом, катались на лодке и лазали на деревья, но он прервал их, заметив:

— Я это получше вашего знаю!

И вышел, не дослушав рассказа.

Вдобавок ко всему он с неохотой стал садиться за книжку, а когда самодеятельные учителя упрекали его в лени, отвечал:

— Попробуй-ка я вас так учить, вы бы меня из дому выгнали!..

Бывает так: ребенок поймает насекомое, и на мгновение оно цепенеет, прикидывается мертвым. Но как только его насаживают на булавку, оно начинает извиваться и пытается ужалить. Ясь уже извивался. Ребенок с более слабым характером, очутившись в его положении, покорился бы и до самой смерти служил бы игрушкой детям и взрослым; Ясь не покорился, и это его погубило. Пан Кароль, видя, что приемыш постоянно раздражен, а родные сыновья неизменно вежливы, вынес Ясю приговор за злонравие.

— Столько было во мне симпатии к этому мальчику, — сказал он однажды жене, — а он не сумел это оценить и, как видно, не любит ни нас, ни наших детей.

— Так всегда бывает с чужим птенцом!.. — ответила жена, целуя мужа в нахмуренный лоб.

Вскоре пан Кароль снова забыл о приемыше и даже об уставе мастерской для женщин. Его деятельный и неизменно нацеленный на общественное служение ум занялся вопросом о сооружении жестяных мусорных ящиков для города. Отныне пан Кароль с головой погрузился в беседы с техниками, жестянщиками, колесными мастерами — и очнулся от своих новых мечтаний только тогда, когда в доме разразился скандал.

Однажды Ясь, как обычно, корпел в детской над латынью, и, как обычно, ученье ему не давалось.

Со стороны глядя, могло показаться, что Ясь тут один, на самом же деле их было двое: Ясь — и велосипед, который стоял у печки. Как ни старался Ясь сосредоточиться на книжке, ему упорно мешал его лукавый товарищ. То, казалось Ясю, он шевелил колесиком, то шатался, как пьяный, то вдруг будто оглядывался на мальчика и подавал ему какие-то знаки. Когда Ясь откладывал книжку в сторону, трусишка-велосипед стоял спокойно, но как только мальчик принимался за работу, велосипед возобновлял свои проделки, — и подчас презабавные. Он явно искушал мальчугана.

Пантомима эта вывела наконец Яся из терпения, он подошел к хитрому велосипедишке и начал его осматривать. Потом сел на него и… осторожно проехался по комнате.

Как раз в тот момент, когда всадник и конь повернули назад к печке, скрипнула дверь, и в комнату ворвались мальчики.

— Ты видишь?.. — крикнул брату разгневанный Эдек. — Он катается, вместо того чтобы учить уроки!..

— Слезай сейчас же, осел!.. — воскликнул Тадек и, схватив Яся за плечи, резко потянул его назад.

Тадек так больно дернул его, что у Яся искры из глаз посыпались. Защищаясь, он неудачно махнул рукой и ударил Тадека по лицу.

Завязалась короткая, но бурная схватка, в результате которой у Яся пошла носом кровь, а у братьев оказались фонари под глазами. На шум битвы влетела в комнату мать; Эдек и Тадек очень быстро перед ней оправдались, обвинив Яся в том, что он бросился на них с кулаками и стал драть их за волосы.

Тут нежная пани преобразилась в львицу, защищающую своих детенышей. Ноздри у нее раздулись, глаза заволокло слезами… Не спрашивая о причине драки, не обращая внимания на нос Яся, она крикнула дрожащим от гнева голосом:

— Вон отсюда!.. Ты недостоен играть с моими детьми, неблагодарный!..

Возмущенный Ясь убежал в свою комнатку и кинулся на кровать. Вскоре снова послышался шум: это сыновья и мать жаловались на него пану Каролю. Бедный мальчик уже приготовился к беде; на счастье, скоро все утихло.

Прошел час, другой. Гнев Яся остыл, зато вернулось беспокойство.

— Что они собираются со мной сделать?.. — в ужасе шептал он.

Пришло время обеда, и безмолвный лакей принес Ясю еду в комнату; мальчик ни к чему не притронулся, напряженно думая об одном: что с ним будет?..

Когда миновали сутки, слуга провел Яся в кабинет хозяина. Сирота увидел там пана Кароля, его жену, обоих сыновей, а на письменном столе — маленькую модель жестяного мусорного ящика, над которой в настоящее время трудился филантроп.

— Ясь! — начал пан Кароль без всяких признаков гнева. — Я взял тебя в дом в надежде, что ты способен проявить благодарность или по крайней мере сносно себя вести. Ты, однако, был скрытен, упрям, ленив, не обнаружил и тени привязанности к нам, а в довершение вчера ты обидел моих сыновей. Так как в силу общественных норм дурные поступки не следует оставлять безнаказанными и так как справедливость требует прежде всего устранения причин зла, я вынужден, к сожалению, удалить тебя из моего дома. Ты займешься ремеслом!..

Ясь стоял неподвижно; пан Кароль продолжал:

— А теперь, когда акт правосудия свершен, мы прощаем тебе все зло, которое ты нам причинил… Тадек, протяни Ясю руку!

— Отец! — тотчас вмешался Эдек. — Мой брат не может подать руку тому, кто ударил его по лицу!..

При этих словах осененное раздумьем лицо пана Кароля прояснилось, и он сказал:

— Дети мои! Хотя злопамятность — это недостаток, я утешаю себя, однако, тем, что вы умеете уважать свое достоинство…

После чего благородный филантроп поглядел на своих сыновей, потом на модель мусорного ящика, а под конец, поцеловав жене руку, шепнул ей:

— Это один из прекраснейших дней в моей жизни!..

Несколько часов спустя Яся снова вызвали в кабинет. Пан Кароль сидел в кресле, а в дверях стоял какой-то человек с красным носом.

— Ясь, — сказал пан Кароль, — вот твой новый опекун. Ты сегодня же отправишься к нему. Уложи вещи.

Когда Ясь вернулся в свою комнату, незнакомец прошел за ним; фамильярно взяв мальчика за лацкан сюртучка, он спросил:

— Сюртук-го этот, видать, не в Варшаве шит?..

— В Варшаве!.. — робко ответил Ясь.

— Как проучишься у меня, малый, лет пять-шесть, так лучше будешь шить!.. — пробормотал незнакомый опекун; оказалось, что это портной.

Пан Кароль и его жена холодно простились с Ясем. Когда он уже вышел на лестницу, следом выбежала старая кухарка и, сунув ему в карман несколько монеток, шепнула:

— Будь здоров, дитятко!.. Может, другие люди лучше в тебе разберутся.

Ясь, никогда не разговаривавший с этой женщиной, взглянул на нее с удивлением.

— Да! Да! — продолжала она. — Ты хороший и толковый мальчик, только, что говорить, — сирота!..

Ясь расплакался и поцеловал ей руку. От этой женщины он впервые услышал сердечное слово в доме вежливых, высоконравственных и милосердных марионеток.

VIII. Новый друг

Пан Каласантий Дурский, выдающийся представитель портновского искусства, жил в районе Старого Мяста, где в нижнем этаже одного из каменных домов содержал вместе с женой магазин, а на верхнем — мастерскую с положенным количеством учеников и подмастерьев. Это был человек старого закала: носил сюртук с длинной талией, а усы под красным носом подстригал так, что они походили на ершик для прочистки чубуков. Кроме того, он любил попиликать на контрабасе, питал нежные чувства к своей семье, равно как и к отечественным спиртным напиткам.

С таким-то опекуном шел Ясь на свою новую квартиру; хоть путь был недальний, однако отнял много времени. На каждой улице пан Дурский оставлял Яся на каменных плитах тротуара, а сам «заходил по делу». Мальчик заметил, что «дела» эти неизменно совершаются в кондитерской или в пивной и, видимо, идут хорошо, поскольку пан Каласантий с каждым разом становился все живее и живее.

Наконец опекун и воспитанник добрались до «Магазина мужского платья», где обнаружили тощего заспанного парня по имени Ендрусь и очень толстую даму — пани Дурскую. Увидев даму, Ясь отвесил поклон, а пан Дурский, попрочней утвердившись на раскоряченных ногах, воскликнул:

— Ну что! Уважают нас люди! Вот, — сказал он, указывая на Яся, — вот парнишка, которого нам дали на воспитание. Взяли его, стало быть, туда, а он, видишь, оказался неблагодарным, да упрямым, да молодых кавалеров повадился поколачивать, ну и, стало быть, отдали его мне, Дурскому!.. У меня, сударь мой, чисто исправительный дом… Со всего света прощелыг ко мне присылают! Что скажешь на это Франя?

Толстая дама внимательно приглядывалась к Ясю. Заметив это, пан Каласантий задрал мальчику голову, ущипнул его в щеку и патетически произнес:

— Скажу я тебе, Франя, — это парень с образованием, только любит пошалить, и поэтому его отдали мне… мне, Дурскому! Ну, а я как прострочу его ремнем, да с пряжкой, так он у меня ангелом станет… все равно что Ендрусь!.. Дай-ка, Франя, злотый, надо сходить в город.

— Да ведь ты только из города, — недружелюбно заметила дама. — Шел бы лучше наверх, они там на головах уже ходят…

— А зачем это мне наверх?.. — вскипел мастер. — А для чего у меня там Паневка?.. А кто будет по делам ходить?.. Дай, Франя, злотый!..

Одутловатое, словно припухшее, лицо дамы оживилось.

— Поглядите-ка на этого пьянчужку! Так я и поверила в его дела!.. Не бойся, пивные не обанкротятся, если ты сегодня не пойдешь туда.

— Какие там пивные?.. Мне надо к должникам, иначе у меня деньги пропадут. Дай хоть двадцать грошей.

Дама с явной неохотой достала из конторки гривенник и вручила мужу, который вышел из лавки, бормоча:

— Каждый норовит в кредит, а за деньгами сам гоняй!..

— Ендрусь!.. — обратилась жена мастера к тощему парнишке, — выглянь-ка в окошко, куда хозяин пошел?..

Парнишка подошел к витрине, постоял, посмотрел и вдруг громко фыркнул.

— Что там еще!.. — спросила дама.

— А то, ваша милость, что пан мастер показывает, как наподдаст мне в зад! — ответил парнишка, зажимая руками рот.

— А куда он пошел-то?

— Да в погребок, куда же еще?.. Как раз свежее пиво привезли.

— Пьяница!.. Лодырь!.. — заголосила дама. — Если бы он в костел ходил так же часто, как в пивную, его бы заживо на небо взяли…

Высказав эту сентенцию, она зевнула, задумалась, а потом окликнула парня:

— Ендрек!..

— Слушаю, пани?..

— Сбегай-ка за кружкой пива да подсчитай, которая она, а то нас всегда надувают.

Когда парень принес пиво, супруга мастера выпила его одним духом и, закрыв глаза, просидела так с полчаса. Потом, повернувшись к Ясю, медленно сказала:

— Так, так! Молодой человек… хоть ты и образованный, отдали тебя в ремесленники. Со мной было то же самое: могла выйти за чиновника, а вышла за портного… Сижу вот теперь за прилавком и пялю глаза на прохожих… Так-то оно!.. Ендрусь!..

— Слушаю, пани!.. — ответил задремавший было парень.

— Сбегай-ка за кружечкой пива!.. Которая это по счету?..

— Девятая, моя пани.

— Как так девятая?.. Я считала по оконным клеткам, и восьмая у меня еще в запасе.

— Нет, нет, девятая, ваша милость!.. — нагло твердил парнишка, хотя уши у него сильно покраснели и он старался не смотреть в глаза.

В такую-то мастерскую попал Ясь «для исправления». Поначалу его держали только при магазине, потом он один день стал проводить внизу, другой — в мастерской. Он ходил за покупками и разносил пакеты — это было его главным занятием. Иногда ему приказывали пришивать металлические пуговицы к той части одежды, которой пренебрегали санкюлоты; иногда поручали развлекать ребят, — у четы Дурских их было двое. Одного из них звали Ясем, и нашего маленького приятеля, чтобы не путать, стали называть Ясек.

Очень скоро он восстановил против себя всех остальных учеников. Согласно обычаю, хозяин вместо завтрака давал мальчикам по шесть грошей. На эти деньги они в складчину покупали водку и булки, а так как Ясь не хотел пить водку, ученики возненавидели его «за чванство».

Еще хуже было то, что его невзлюбила жена мастера. Все ученики после обеда и ужина целовали ей руку; тощий Ендрусь проделывал это даже чаще, чем другие. Ясь ограничивался поклоном.

— Подумаешь тоже… с господской псарни!.. — часто говорила пани Дурская. — Он, видишь ли, учился по-французски, так уж мне руку поцеловать не может… Сопляк!..

А отдышавшись, звала:

— Ендрек!

— Слушаю, пани хозяйка! — отвечал парень, протирая глаза.

— Сбегай-ка за кружкой пива… Только считай хорошенько, а то они нас страшно надувают.

Не пользовался Ясь и расположением мастера.

— О чем он думает, дурак этакий?.. — часто негодовал пан Дурский. — Для него и подмастерье пан, и я — пан, каждый для него пан… А он держит себя — прямо владетельный князь, а не бродяга!..

И Дурский часто бранил Яся, или по-теперешнему — Ясека, у которого титулы «пан мастер» и «пани хозяйка» всякий раз застревали в горле.

Пан Каласантий не только не любил сироту, но и относился к нему с порядочным презрением. У мастера постоянно бывали «дела» в городе, вследствие чего его постоянно приходилось разыскивать. По счастливому стечению обстоятельств, все дела, касающиеся подъема отечественной промышленности, сосредоточивались в ближайшей пивной, где ученики без труда находили своего наставника и благодетеля всегда за одним и тем же столиком и кружкой.

Однажды Ясю поручили привести пана Дурского из пивной. Мальчик пошел туда и обнаружил опекуна в веселой компании солидных людей.

— Ого, поглядите-ка! — воскликнул мастер, увидев его. — Это, знаете ли, такой парень… Он, сударь мой, даже по-французски может, если захочет, а все-таки мне его отдали на воспитание.

— Фью!.. Фью! — свистнул один из присутствующих, напыжившись, словно сенатор, хотя явно смахивал на мясника.

— Не верите?.. — спросил мастер, стараясь с честью удержаться на стуле. — Скажи сейчас же, мальчуган, как по-французски пиво, водка или сюртук?

Когда смущенный Ясь перевел эти слова, мастер спросил:

— Ты зачем сюда пришел?

— Хозяйка зовет пана в магазин.

— Нашла дурака! — кисло заметил пан Каласантий. — Скажи ей, что я никак не могу уйти, что у меня дела… что тут один купец из Петербурга… что я принимаю заказы…

Присутствовавшие захохотали, а пан мастер сказал, подавая Ясю кружку:

— На! возьми… выпей и передай все точно, как я велел.

Ясь вежливо отказался, и пан мастер даже привскочил от удивления.

— Не пьешь пива?.. — крикнул он. — Эй!.. Зоська!.. Дай-ка этому мальцу рюмку анисовки! Пусть отведает, какова она на вкус…

Ясь отказался и от анисовки и поспешил вернуться в магазин, где пани Дурская с легкостью выведала от него, что ее муженек пьет пиво и для отвода глаз ссылается на какого-то купца из Петербурга.

Мастер, узнав об этом, сердито плюнул.

— Ничего из него не выйдет! — ворчал он. — Пива не пьет и разносит сплетни!..

Среди оравы недоброжелателей Ясь неожиданно нашел друга в лице подмастерья Паневки. Пан Игнаций Паневка был человек совсем еще молодой, приземистый и нескладный, с большой головой, украшенной прямыми, как проволока, волосами, крючковатым носом и глазами навыкате; работоспособностью он обладал невероятной, на нем одном, собственно, и держалась мастерская Дурского. Он считался лучшим закройщиком в Варшаве, и товарищи даже сложили про него песенку:

Пан Паневка так кроит,

Из-под ножниц шерсть летит!

Не закройщик, а бог,

Только глуп, как сапог!

Родни у Паневки не было (двадцать с лишним лет назад аист выронил его из клюва возле больницы Младенца Христа), поэтому он привязался к своему мастеру; несмотря на частые ссоры, они работали вместе уже несколько лет. Нет сомнения, что день разрыва между Игнацием и Дурским оказался бы роковым для мастерской, магазина и репутации знаменитого портного.

Паневка слыл большим оригиналом. Не было у нею ни ума, ни образования, но по какому-то странному инстинкту он тянулся к тем, кого считал выше себя, и старался им подражать. К несчастью, идеалы Паневки были более чем скромными. Один из его кумиров причесывался на прямой пробор и носил перчатки кирпичного цвета, и вот пан Игнаций с некоторых пор не признавал иных перчаток и иной прически. Другой внушил ему уважение своей силой и скандальной славой; Паневка тотчас пожелал равняться по нему: налетел на здоровенного верзилу, был позорно избит и в довершение отсидел несколько дней в участке.

Дурский любил приговаривать «сударь мой» я мог выпить в один присест до двадцати кружек пива; Паневка тоже говорил «сударь мой» и пропивал весь заработок. Услышав однажды, что кто-то съел дюжину крутых яиц, наш идеалист решил проделать ту же штуку и поплатился воспалением кишок, от которого оправился только через несколько месяцев.

Ясь произвел огромное впечатление на эту неразвитую и стремительно рвавшуюся к лучшему душу. Паневке захотелось подражать и ему. Ясь был красив, и пан Игнаций целые часы проводил перед зеркалом, исследуя, насколько он, со своим здоровенным носом, толстыми губами и широкими скулами, похож на славного мальчугана. У Яся были короткие волосы, и Паневка тотчас остригся чуть ли не наголо, отчего стали еще заметней его большие, торчащие уши. Ясь обращался к Дурскому, называя его «пан», — Игнаций тоже начал говорить «пан» и «пани», вместо прежних «пан мастер» и «пани хозяйка». Но эти нововведения так плохо ему удавались, что все над ним, беднягой, посмеивались, а Яся пан Каласантий выдрал за уши.

«Ищите царство божие», — сказал господь; Игнаций искал его, но обрести не мог. Он чувствовал, что крутые яйца не придали ему совершенства, а подстриженные волосы не помогли сделаться похожим на Яся. По правде говоря, он даже толком не знал, какие именно качества так привлекали его в этом мальчике.

Оставшись однажды наедине с Ясем, Паневка спросил:

— Видал ты когда-нибудь на свете честного человека? Но такого, чтоб — ни-ни?..

— Ого! — утвердительно ответил Ясь.

— Кто ж это такой?

— Да пан Анзельм и… моя мама… — добавил он тише.

— Что же они такого сделали?..

— Они все хорошо делали!.. — ответил мальчуган.

«Все хорошо делали!» В том-то и загвоздка. Паневка тоже хорошо делал свою портняжью работу, но какие еще бывают хорошие дела, не знал. Сначала он даже хотел спросить Яся: что значит «хорошо делали»? Но потом спохватился, — он как-никак подмастерье, а Ясь всего лишь ученик, — и оставил его в покое. С той поры, однако, его словно точило изнутри; что бы Паневка ни делал — одевался, кроил, пил, — он постоянно думал об одном: что значит поступать хорошо, но так — чтоб ни-ни!.. Он был подобен земле, которая жаждет небесной росы.

Однажды Паневка услышал, как Ендрусь говорил ученикам:

— Подлый Ясек портит нам дело! На чай от клиентов не принимает, а если что выторгует на мясе, так отдает хозяйке! Подлиза!

Молния озарила темный разум Паневки; он почувствовал, что отдавать хозяйке деньги — это, должно быть, и значит совершать хорошие поступки.

На следующий день, в воскресенье, Паневка (он жил отдельно от Дурского) решил навестить Яся. Он нашел его на чердаке, который служил ученикам спальней.

Поговорили о том о сем, беседа что-то не клеилась. Вдруг подмастерье спросил:

— Почему ты не берешь себе сдачу… Ну, то, что выгадываешь на покупках, дурачок?.. Завелись бы хоть какие-нибудь деньжонки в кармане…

— Я не хочу воровать! — с возмущением возразил Ясь.

— Дурачок! дурачок! — бормотал Паневка, стараясь не выдать своего смущения. — Если что выторгуешь в лавке — оно твое.

— Э, нет, не так! — ответил Ясь. — Если нужно скрывать, значит это плохо.

Игнаций подпер свою большую голову ладонью и после долгого молчания спросил:

— Ну, а когда кто-нибудь берет, к примеру, пуговицы, иглы, нитки, либо там бархату лоскут, это тоже плохо?..

— Конечно! Ведь это воровство.

Подмастерье вскочил, как ошпаренный, и быстро прошелся несколько раз по чердаку; потом заговорил:

— Глупости! Уж иголками и нитками-то из мастерской можно попользоваться, все-таки тебе работа на сторону дешевле обойдется, и можно сходить когда на Прагу, а когда в театр. А не брать, так ничего и не заработаешь, да еще другие работники дураком назовут. Что тебе с того, если у мастера лишний кусок подкладки останется или там сукна?

— Я буду знать, что поступаю хорошо… А другие пусть говорят, что хотят! — коротко ответил Ясь.

Новая вспышка молнии озарила Игнация. До сих пор он считал хорошим только то, что люди хвалят; теперь он узнал, что есть и другой, высший критерий: уверенность в том, что ты поступил хорошо. Нельзя сказать, чтобы он никогда об этом не слыхал; но сегодня, под влиянием милого ему Яся, Паневка впервые почувствовал и понял значение этого высшего критерия.

С тех пор его словно подменили, и вскоре пан Дурский обнаружил, что в мастерской стало уходить меньше материалов.

В следующее воскресенье пан Каласантий снова отправился «по делам», а пани Каласантова снова послала Яся на розыски мужа. Мальчик пошел в пивную и за знакомым столиком увидел Паневку и Дурского, которые отчаянно спорили с каким-то незнакомым господином.

— Держу пари на десять кружек пива, что это правда! — в запальчивости кричал мастер.

— Согласен! — с усмешкой сказал незнакомец.

В этот момент пылающий взгляд Дурского упал на Яся, и он воскликнул:

— Вот кто нам скажет!.. Это парень с образованием!.. Ну, говори сейчас же, только не ври, — можно доехать до Америки на лошадях?

— Ну, где там! — смело ответил Ясь. — Ведь Америка лежит за Атлантичес…

Он не закончил, потому что мастер схватил его за шиворот и вытолкал за дверь, ворча:

— Рассказывай сказки!.. Да я ведь не раз читал про караванный чай, а если бы Америка…

Но и он не закончил; его прервал кипевший гневом Паневка:

— Вы что это, пан мастер, парня за дверь, как собаку, вышвырнули… Это что такое! Сын он вам или что?

И погрозил ему кулаком.

С мастера, уже успевшего слегка подвыпить, даже хмель соскочил.

— А ты мне по какому праву указываешь? — крикнул он. — Кто ты такой?.. Подметки моей не стоит, а тоже еще… а?

Еще немного, и они вцепились бы друг другу в глотки. К счастью, их растащили; но когда взбешенного Паневку отводили в сторону, он все еще кричал:

— Уж я-то у тебя, пьяная морда, работать больше не буду!.. И посмей мне только обидеть парня — я тебя так разделаю, что даже обрезков не останется!

Роковой день наступил: пан Дурский не только проиграл десять кружек пива, но и лишался подмастерья — своей правой руки в мастерской и магазине! Мысль эта окончательно его отрезвила, он вернулся домой в удрученном настроении и завалился спать.

В понедельник с утра Игнаций не вышел на работу, и Дурскому пришлось заменить его в мастерской, куда он и поднялся, наказав жене тотчас дать ему знать, как только объявится Паневка. Наконец, уже около десяти часов, столь нетерпеливо ожидаемый подмастерье явился и торжественно потребовал расчета.

Сию же минуту Ендрек помчался в мастерскую, а пани Дурская затянула плаксивым голосом:

— Да что ж это вам в голову взбрело, пан Игнаций?.. Бросать нас, таких верных друзей, таких… да ведь вы таких днем с огнем не сыщете на целом свете!

Паневка молчал.

— Да ну же, пан Игнаций, полезайте наверх!.. Миритесь вы скорей, старик уже велел купить полкварты анисовки, ну!..

Тут во дворе раздался чей-то крик, и супруга мастера вместе с подмастерьем вышли на черный ход. Это орал Дурский, стоя на балконе третьего этажа:

— Игнась!.. Игнась, чертов сын!.. Сыпь наверх!.. Раздавим по рюмочке…

— Не хочу!.. — так же громко ответил подмастерье, сердито мотая головой.

— А-а-а!.. И какой же он упрямый, этот Игнась! — снова заорал мастер. — Ну, будет тебе, ступай сюда! Смотри, я уже спустился на второй этаж, а ведь я мастер, я в отцы тебе гожусь… Ребята, а ну, возьмитесь-ка за него…

При этих словах по лестнице с громким топотом спустились два самых рослых ученика и вовремя, — с балконов и из окон уже начали выглядывать жильцы. Парни с двух сторон подхватили Паневку под мышки, а толстая пани Дурская руками и головой изо всех сил подталкивала его сзади. Но упрямый подмастерье не двигался с места. Только когда к нему подбежал Ясь и шепнул что-то на ухо, Паневка сразу размяк и молча пошел в мастерскую.

Теперь все узнали, как велика власть сироты над Игнацием, и невзлюбили Яся еще сильней.

IX. Проделки честного Ендруся

После вышеописанного скандала с мастером Паневка еще больше сблизился с Ясем, все чаще навещал его или приглашал к себе. При одной из таких встреч он спросил у сироты:

— Откуда ты знаешь, что Америка лежит за морем?

— Да из книжек, — ответил Ясь.

— Книжки! — пробормотал подмастерье, почесывая голову. — Чертовски дорогая вещь…

— Не очень. За несколько злотых можно достать совсем неплохую.

Паневка задумался, потом вдруг сказал:

— Если бы я, положим, бросил пить пиво, сколько за год можно на это купить книжек?

— Эх! — воскликнул Ясь. — Наверно, сто!

Игнаций схватился за голову, затем с очень сконфуженным видом опять заговорил:

— Видишь ты, какая штука… мне бы очень хотелось знать и то и другое, но… с чтением вот у меня слабовато, да и с письмом то же самое… Разве что, если бы мне напомнил кто…

У Яся сверкнули глаза.

— Я вас научу… всему научу! — воскликнул он, схватив Паневку за руку.

Так состоялось соглашение: подмастерье бросил пить пиво, отказался от театра и вместо этого покупал книжки и отдавал их Ясю. Ясь же взамен учил его читать, писать, понемножку считать, а главное, рассказывал ему множество интересных историй.

Отныне каждый праздничный день они с утра до вечера проводили вместе. Уроки длились недолго, но зато почти конца не было чтению. Ясь исполнял обязанности чтеца, а подмастерье слушал, пожирая мальчика глазами.

Понимал ли Ясь, как велико его влияние на Паневку и как безгранично тот к нему привязан?.. Вряд ли. Мальчик любил его, но еще больше он любил книжки, которые ему приносил Игнаций. Он безотчетно чувствовал, что между ними лежит глубокая пропасть, естественно разделяющая два разных вида сознания: активный и бездеятельный, а равно и двух разных индивидов, из которых один туп, флегматичен и неотесан, а другой одарен, подвижен, впечатлителен и хорошо воспитан. И в то время, как Паневка в Ясе просто души не чаял, мальчик отлично обходился без нею, а бывало, даже и скучал в его обществе. Не удивительно: эти бесконечные и не всегда толковые вопросы, этот молитвенный взгляд, слепая вера в любое слово, произнесенное устами мальчугана, были бы в тягость даже зрелому человеку. Безграничная привязанность всегда накладывает известного рода путы на любимое существо и поэтому легко может ему надоесть.

Связь Яся с семейством пана Кароля оборвалась совершенно. Поступив в ученики к портному, мальчик заходил туда трижды. В первый раз пани поговорила с Ясем в передней и велела накормить его на кухне. Во второй — пан Кароль обрушил на него длинную проповедь, посоветовав любить, почитать и слушаться мастера и заслужить расположение товарищей. В третий раз перед самым его носом захлопнули дверь. С тех пор он больше туда не ходил и затаил в сердце неприязнь к знаменитому филантропу, чьи советы, по мнению Яся, были лишены всякого смысла. «Слушаться мастера» — значило пить пиво и водку, подлизываться и лгать! «Заслужить расположение товарищей» — значило воровать и снова лгать!.. Раздумывая над этой проповедью, Ясь, хотя ему было всего одиннадцать лет, пожимал плечами.

В таких событиях прошли лето, осень и даже рождество. На сочельник Ясь получил от мастера в подарок жилетку, а от пана Кароля нижеследующее письмецо, адресованное на имя Дурского:

«Не приглашаю Яся на праздники, так как меня, вероятно, не будет дома. Из денег, оставшихся после покойницы и помещенных мною в сберегательную кассу, посылаю 10 руб. на покупку нужных Ясю вещей. Напоминаю также, что ему надлежит быть послушным и молиться иногда за душу матери. Покорный слуга Кароль».

Письмо это Каласантий, в присутствии всех учеников и подмастерьев, прочел вслух, особенно налегая на выражения «Милостивый пан Дурский» и «покорный слуга», — а петом добавил от себя:

— Вот видишь!.. Ты должен быть послушным и молиться за душу матери… «Покорный слуга»… Сразу видно, сударь мой, что этот Кароль порядочный человек, а!..

Выслушав его, Ясь стиснул кулаки. Он был уверен, что пан Анзельм никогда бы не написал такое письмо.

Все праздники подряд пан Дурский с супругой резвились, как два херувима. После крещения они снова закрыли магазин по случаю именин своего сынка; назавтра магазин, правда, открылся, но хозяева, оставив в нем Яся и Ендруся, ушли в город. Пани Дурская вспомнила, что, во-первых, сегодня день рождения двоюродной сестры ее тетки со стороны отца, а во-вторых, что завтра им обоим придется сидеть дома, так как у Паневки были свои дела в городе.

Из двух мальчиков, стороживших магазин, Яся мы уже знаем, следует, стало быть, познакомиться и с Ендрусем. «Честный парень», — отзывались о Ендрусе мастер и его супруга. Работать он, правда, не любил, зато ему ничего не стоило целый день сидеть и клевать носом. Отличался он также неслыханной преданностью: по любому поводу целовал хозяйке руку и ни разу не выдал мастера. У этого превосходного малого было все же два недостатка: туго давался счет и не везло на белом свете.

Если его посылали за покупками кругом на шесть злотых, а давали при этом рубль, то сдачи он приносил всего шестнадцать или восемнадцать грошей. Когда же его спрашивали: где четыре гроша? — он удивлялся, плакал, целовал руки, но упрямо, хоть и смиренно, твердил, что принес сдачи ровно столько, сколько полагается.

— Вот тебе, тупая башка! — кричал тогда мастер, не больно трепля его за уши.

Случались вещи похуже: вдруг на улице какой-нибудь негодяй вырывал у честного Ендруся прямо из рук несколько злотых, а однажды кто-то даже отнял у него новые брюки, которые он относил заказчику. Пан мастер, понятно, пожелал тогда «прострочить его разок-другой ремнем с пряжкой», но хозяйка вступилась за Ендруся.

— Оставь! — сказала толстая дама. — Разве можно бить парня за то, что ему не повезло? Бывают такие люди! У одних и шило бреет, а у других и нож неймет!

Следует, однако, признать, что честный Ендрусь слишком часто брился шилом.

Так вот, в упомянутый день — хозяев уже несколько часов не было дома, не ходили и заказчики — честный Ендрусь обратился к Ясю:

— Принес бы ты какую-нибудь книжку почитать, а то тут с тоски сдохнешь.

Услышав такое пожелание из уст заядлого бездельника, Ясь удивился, но все-таки пошел на чердак. Пробыл он там минут десять, а вернувшись, заметил, что честный Ендрусь чем-то чрезвычайно взволнован, даже руки у него дрожат. Не задумавшись, однако, почему бы это, Ясь раскрыл книжку и тотчас погрузился в чтение.

В тот же самый вечер пани Дурская, выдвинув ящик конторки, спросила у мужа:

— Ты брал деньги, растяпа?..

— Нет… а что?

— А то, что здесь не хватает десятки с лишним, понимаешь, пьянчуга!.. — возмущенно воскликнула жена.

— Иисус! Мария!.. — крикнул моментально протрезвившийся Дурский. — Наверно, нас обокрали!

— Конечно, обокрали, а я даже не знаю, сегодня это или вчера!..

За шкафами раздался шорох; супруги, однако, не обратили на это внимания. Подумав немного, мастер заявил:

— Знаешь, ты никому не говори… Завтра, когда ребята будут в мастерской, я обыщу их сундучки. Ты помнишь, какие были деньги?

— Одна десятирублевая бумажка… опять же склеенная трехрублевка, я бы ее сразу узнала. Еще две серебряные монеты, одна в пять злотых и одна в два злотых…

— Найдутся! — сказал мастер. — Только — тихо. Еще слава богу, что до больших денег не добрались!..

Дверь, которая вела во двор, тихонько приоткрылась, и из-за шкафа осторожно выскользнула какая-то тень, съежившаяся и дрожащая. Но супруги и этого не заметили.

Около полуночи, на чердаке, когда все мальчики были погружены в глубокий сон, та же тень подползла к постели Яся, прислушалась к его ровному дыханию и, наконец, прошептала голосом, напоминающим шипенье змеи:

— Ясь!.. Ясь!..

Шепот этот не разбудил сироту, но внушил ему сновидение. Приснилось Ясю, будто он находится в незнакомой темной комнате, а кто-то притаившийся в соседней каморке, старается выманить его к себе и шепчет:

— Ясь!.. Ясь!..

Голос был словно и знаком мальчику и в то же время пугал его. Почему-то ему казалось, что этот кто-то, притаившийся за дверью, непременно одет не в свое, старое, затасканное женское платье — и он страшный. Непонятно как, но он видел этот призрак — высокого роста, с отвратительными чертами лица и лицемерной улыбкой, и чувствовал, что от страха волосы у него встают дыбом. Теперь его уже пугало не только таинственное, зловещее существо, но и эти пустые комнаты, и царящий в них мрак… Он хотел бежать, но ноги не слушались его… Между тем полуоткрытая дверь слегка скрипнула, и в щель, образовавшуюся между нею и косяком, он явственно различил старое, затасканное платье, лицемерную улыбку и мертвые глаза призрака…

Ясь со стоном вскочил с постели и, как наяву, увидел человеческую фигуру, которая быстро захлопнула его сундучок и крадучись поползла к постели Ендрека. Ясь, однако, посчитал все это сном и снова упал на жесткую подушку.

Утром, когда Ясь отправился в город за покупками, честный Ендрусь спустился в лавку, а остальные ученики засели за работу, пан Каласантий, в присутствии одного из подмастерьев, обыскал все сундучки на чердаке, чтобы найти следы вчерашнего преступления. Поиски продолжались почти час, но зато, без сомнения, увенчались успехом, ибо пан мастер, издавая возгласы удивления и ругаясь на чем свет стоит, поспешно спустился в магазин, чтобы сделать доклад жене.

Здесь он застал Яся, только что вернувшегося из города. Увидев его, Дурский, не помня себя от гнева, схватил мальчика за руку и загремел:

— А, вот ты, ворюга!.. Я тебя учил, я с тобой нянчился, как с сыном родным, а ты вместо благодарности обокрал меня… Погоди же!..

Ясь остолбенел, а изумленная пани Дурская сердито закричала на мужа:

— Да ты ошалел, старый?.. Что ты несешь?

Мастер взял на тон ниже.

— Я говорю понятно — он нас обокрал. Вот смотри, что я нашел в его сундучке!..

И он показал жене подклеенную трехрублевку и две серебряные монеты в пять и в два злотых.

Пани Дурская хлопнулась на стул.

— Боже милостивый! — пробормотала она. — Какие теперь люди пошли двуличные!..

Мастер снова повернулся к Ясю и повысив голос закричал:

— Говори!.. Когда украл?.. Куда девал десять рублей?

Ясь схватил мастера за руку и, глядя на него с отчаянием, заливаясь слезами, дрожа и рыдая при этом так, что мог бы смягчить даже каменное сердце, повторял:

— Пан!.. Пан!.. Что вы говорите?.. Да неужели я взял бы у вас деньги?.. Я?!

— Где десять рублей?.. — рявкнул неумолимый мастер, ударив его по лицу. — Признавайся, или отправлю в полицию!..

Захлебываясь от плача, Ясь душераздирающим голосом крикнул:

— Я не брал… честное слово!..

И заломил руки.

На толстом лице пани Дурской можно было прочесть сомнение и жалость, но ее неистовый супруг не имел привычки поддаваться подобным слабостям и, видя, что ни крики, ни побои не действуют, вдруг понизил голос на целую октаву и с нарочитым спокойствием сказал:

— Ендрек!.. Позови городового.

Честный парень не спеша удалился за дверь, а Ясь пришел в себя. Только теперь он осмыслил свое положение: его подозревают в краже!.. Промелькнули в памяти наставления матери, из глубины души поднялось отвращение к преступлению, и внезапно перед глазами встала картина, виденная несколько лет тому назад: солдаты ведут людей, закованных в цепи. Это были преступники, и таким-то теперь считают его самого!..

У мальчика потемнело в глазах, зашумело в ушах… Ему послышался лязг кандалов и крик уличной толпы… Он бросился к дверям и выбежал на улицу…

— Держи! — закричали ему вслед.

Ясь шмыгнул в проходной двор, оттуда — на другую улицу и исчез в толпе прохожих.

К полудню в магазине мастера Дурского собралось много народу. Были там ученики, подмастерья, соседи, и пан Каласантий двадцать раз подряд каждому рассказывал о том, как Ясь его обокрал, как утаил десять рублей и как, наконец, убежал из дому неведомо куда.

В эту минуту вошел отсутствовавший до сих пор Паневка, видимо соскучившийся по работе, а может быть, и по Ясю.

— Ага!.. Как поживаешь, пан Игнаций?.. Ну и хорошо же себя показал твой учитель!.. — вскричал мастер и снова со всеми подробностями рассказал ему о краже, об обыске, о недостающих десяти рублях и о бегстве Яся.

Паневка слушал его, окаменев. Вдруг, обведя взглядом присутствовавших, он подался вперед. Глаза его приобрели зеленовато-желтый оттенок, а из-под бледных губ ощерились редкие, кривые зубы.

Удивленный мастер прервал рассказ, по комнате пронесся смутный гул — и в ту же минуту Паневка кинулся на честного Ендруся и схватил его за горло.

Славный парень посинел, повалился на колени и сдавленным голосом (хотя его и не спрашивали) прохрипел:

— Я!.. Я!..

Среди воцарившейся тишины отчетливо были слышны два шепота:

— Когда ты подсунул деньги Ясю?.. — спрашивал подмастерье.

— Сегодня ночью!.. — отвечал славный Ендрусь.

— Как ты залез в кассу?..

— Открыл отмычкой…

— Где остальные деньги?..

— У меня в жилете…

Это был невиданно спокойный допрос и неслыханно быстрое признание. При последних словах Ендруся Паневка рванул его за жилет и выхватил из-за подкладки смятую десятирублевую бумажку.

— Твои?.. — спросил он у мастера, бросая кредитку на прилавок.

— Они, они самые! — ответил не на шутку испуганный Дурский.

— Пусть же вас бог накажет… за ваше подозрение… вас и детей ваших!.. — крикнул Паневка.

Потом, ни на кого не глядя, он вышел из магазина, а вслед за ним, разделяя его негодование, незаметно разошлись и остальные.

В магазине осталось три человека: чета Дурских и честный Ендрусь. Мастер, который никогда не отличался избытком ума, теперь уж совершенно одурел. Он прошелся несколько раз по магазину, хмуря брови и прищелкивая пальцами, и, наконец, остановившись перед своей достойнейшей половиной, воскликнул:

— Я знаю, что делать!

Пани Дурская не очень-то доброжелательно поглядела на мужа, но неунывающий мастер продолжал:

— Вот пойду сейчас и поищу их… и обоих приведу домой: Паневку и Ясека… Франя! Дай, милая, злотый…

Пани Дурскую, как она потом сама уверяла, чуть не хватил удар при этих словах. Как сорвалась она с места, да как огрела муженька — рраз по левому уху, рраз по правому уху, — бедняга еле на ногах устоял!.. Не дожидаясь ни злотого, ни продолжения военных действий, он схватил шапчонку Ендруся, которая едва прикрыла ему макушку, с великой поспешностью выбежал вон и остановился только в пивной — утолительнице печалей всех обиженных судьбой. А пани Дурская тем временем горестно причитала:

— Ах, несчастная я сирота!.. Ах, зачем я связалась с этим бездельником!.. Ах, зачем же я не вышла за честного чиновника!.. Была бы у меня уже дюжина детей, а так только двое, да и те дрянные, портновские!.. Ах, мама, мама моя, зачем ты меня, бедняжку, на свет родила?.. Ендрусь!

— Слушаю, пани хозяйка, — пробормотал подлый парень, как волчонок вылезая из-за шкафа.

— Сбегай-ка за кружкой пи…

Но в этот момент взгляд ее упал на мерзкого интригана: она вспомнила о его преступлении, о страшном проклятии Паневки и, в бешенстве схватив ножницы, швырнула их в коварного малого. Но малый ловко увернулся, и орудие смерти или увечья, со звоном отскочив от стены, вонзилось острием в пол. А пани Дурская, подпирая голову своими толстыми руками, снова принялась причитать за прилавком:

— Ах, обидела я сироту!.. Ах, накажет меня бог и детей моих!.. Да что это, с ума Паневка спятил, чтобы такими проклятьями проклинать?

А тем временем Ясь бежал, сам не зная куда. Ему казалось, что улицы, санки, люди, даже небо отворачиваются от него. Он был оскорблен гнусным обвинением, он сознавал свою невиновность и, несмотря на это, испытывал стыд, страх и отчаяние. Кто же ему поверит, сколько бы он ни клялся? Ведь он и сам себе не мог объяснить, каким образом в его сундучке оказались деньги… Где приклонит он голову, когда наступит ночь, чем утолит голод, который уже начал ему докучать?.. Только к одному человеку он смело пошел бы, даже очерненный таким обвинением, только к одной… Если бы он припал к ее ногам и сказал: «Мама! Я не виноват!..» — она поверила бы ему, а быть может, и спасла от кандалов, зловещий звон которых непрестанно отдавался в его душе… Но мать ею лежит в сырой земле; и хоть она рвется к сироте, хоть и рада бы бежать ему на помощь, но не пускают ее полусгнившие доски гроба и скованный морозом могильный холм. Она бессильна, бессильна в то время, когда все общество от имени закона готово ополчиться на ее сына!

X. История письма

Ты говоришь, друг мой, что господь бог — лучший из драматургов, ибо всегда придумывает самые неожиданные развязки. Ты прав, и в подтверждение я расскажу тебе нижеследующую историю.

Письмо Яся довольно долго провалялось в шкафчике с неоплаченной корреспонденцией, хотя было очень и очень срочным. На почту приходило много дам, для которых только и удовольствия на свете, что утолять печали страждущего человечества, и любая из них до того благочестива, что после смерти прямо с катафалка первого разряда попадает в собственный замок в царствии небесном. Но ни одна из них не удосужилась взглянуть на бедное письмецо, которое так и вопило: «Отправьте меня в Вольку!» Приходили панны, прелестные, как цветы, и такие добрые, невинные, милосердные и вообще столь совершенные, что при их появлении голодные почтовые чиновники забывали о работе, а почтальоны и письмоносцы осеняли себя крестным знамением, как перед чудотворными иконами… Но ни одна из них не заинтересовалась письмецом.

Приходили туда господа, старые и молодые, в шубах и в пальто, в мелких и глубоких калошах. На одном были очки в золотой оправе, у другого трость с набалдашником из слоновой кости, третий угощал знакомых дорогими сигарами, у четвертого был каменный дом, а у пятого — самое доброе сердце на свете. Многие из них состояли членами благотворительного общества либо общества поощрения изящных искусств. Многие пеклись о паралитиках. Но никому из них не пришло в голову позаботиться о письме Яся, так давно лежавшем в шкафчике.

Наконец и оно привлекло к себе внимание.

Через почтовый двор ежедневно проходил худой лысый старик в длинном синем плаще. Это был злой и хитрый старик!.. Скольких богачей, некогда разъезжавших в экипажах, он пустил по миру; скольких купцов засадил в Лешно; сколько вдов и сирот погубил; скольким юнцам испортил карьеру, взимая с них огромные проценты, — мы об этом узнаем только в день Страшного суда.

За свою долгую жизнь старичок отправил немало доплатных писем, поэтому, опасаясь, не забыл ли он в нужном случае наклеить марку и не задержала ли почта письмо, частенько заглядывал в шкафчик неоплаченной корреспонденции. И вот при одной из таких проверок он прочитал адрес:

«В собственные руки уважаемого и дорогого пана Анзельма. В Вольке, пусть дойдет быстрей».

Старик даже затрясся от гнева и, стукнув тростью о камень, проворчал:

— Вот еще осел выискался!.. Хочет, чтобы письмо быстрей дошло, а марку не наклеивает!..

С этими словами он быстро зашагал к воротам; здесь он вдруг остановился и пробормотал:

— Так ему и надо, пусть будет осмотрительней…

Однако, не дойдя до конца Ново-Сенаторской улицы, старик снова остановился и, словно с кем-то споря, сердито сказал:

— Еще что за новости?.. Я… я чтоб покупал марки для каких-то голодранцев… Черта с два тебе это удастся!

Напрасно, однако, он увиливал, напрасно бранился и пытался идти вперед. Могучая десница божья ухватила его за загривок и от самой Театральной площади заставила повернуть в сторону почты. Но ростовщик все еще не сдавался и плаксивым голосом пытался убедить себя:

— Наверно, и почта уже закрыта… Так и будут они там сидеть ради дурацкого письма! И какого черта дался мне тот каналья?.. И разве не мог бы то же самое сделать какой-нибудь богатый человек?..

Жалуясь и кряхтя, он все-таки шел назад и уже подходил к окошку, где продавали марки. Ах! как же трудно ему было найти мешочек с деньгами, как тряслись у него руки, как невыносимо жалко было платить гривенник!.. И все-таки он не мог не заплатить, и письмо ушло.

Чудесные дела творишь ты, о господи, если, минуя столько благородных и изысканных особ, ты избрал исполнителем сиротской воли ростовщика в потертом и заляпанном грязью плаще!

Но казалось, какое-то проклятие тяготеет над бедным письмецом. Отправили его из Варшавы, а оно попало не на ту станцию, снова вернулось и только после рождества было доставлено по назначению. Как раз в день святого Стефана, часов около десяти вечера, когда дети уже спали, пани читала новый роман, а пан Анзельм раздумывал, какие распоряжения отдать на завтра, в низкую его комнатку вошел Млынкевич, только что вернувшийся из местечка.

— Ну что, привез газеты? — спросил пан Анзельм.

— Привез, привез, и еще какое-то письмо, — ответил управляющий и положил на стол объемистый пакет.

Шляхтич прежде всего взял в руки письмо и, прочитав адрес, расхохотался.

— Ишь какой остряк нашелся! — воскликнул он.

— А может быть, это наш Ясь? — заметил вполголоса управляющий.

— Наверное, он!.. Похоже на его почерк, — проговорил шляхтич, быстро распечатывая конверт.

А потом начал читать вслух:

— «Дорогой пан! Мама хотела сама Вам написать, но она уже умерла…»

— Какое несчастье! — пробормотал пан Анзельм.

Он высморкался, быстро заморгал веками и приглушенным голосом продолжал:

— «Под конец стало нам так худо, просто страх!.. А мама перед смертью все время вспоминала Вас. Теперь я у пана Кароля, он меня взял из милости. Мне здесь хорошо, но тоскливо, потому что не с кем слова сказать, хотя пить и есть дают вволю. Сначала я жил с мальчиками, но потом отвели мне отдельную комнатку, и к столу не всегда зовут, и мне очень грустно. С каникул мальчики стали учить меня, но все больше ругают и бьют по рукам, а ничего не объясняют. У них есть ружье и велосипед, но мне их даже тронуть не дают, а мне все равно, потому что лучше было бы учиться у кого-нибудь постарше. Мне только очень жалко, что они и их мама наговорили пану Каролю, что я лентяй и лодырь. Пан Кароль рассердился за это и оставил меня дома, хотя все уехали в деревню, и мне даже плакать хочется…

Мой дорогой пан, не сердитесь на меня за такой гадкий почерк, но это не от лени и неаккуратности, а потому, что плохое перо… Мой дорогой пан, что мне с собой делать, если я остался один на свете? Нужно бы мне пойти работать, но я не смею сказать об этом пану Каролю, потому что он всегда как будто больной и все за голову хватается. Может быть, я там, в деревне, могу пригодиться, пускай уж и без ученья, только бы отсюда уйти.

Целую руки и ноги у пана и пани, целую также Антосю, и Юзека, и Маню, и Казю; пану Млынкевичу кланяюсь и Войцеху, если он с вами, и напишите мне, как вы поживаете и все ли здоровы?»

Следовала подпись — имя, фамилия, а также обратный адрес.

Окончив читать, шляхтич подошел к Млынкевичу и спросил одним только словом:

— Ну?!

— Воля ваша, — с поклоном ответил седовласый слуга. — Парню там, должно быть, чертовски плохо…

— Выручим его!.. — сказал словно про себя пан Анзельм и в раздумье принялся большими шагами ходить по комнате.

— Потребуется рублей пятьсот… — прошептал он. — Мальчика нужно привезти сюда и после каникул отдать в школу.

— Большие деньги! — буркнул управляющий.

— Есть у нас ведь немного зерна для продажи? — спросил пан Анзельм.

— О! Зерно есть, да покупателя-то найти нелегко, и еще при таком срочном случае… к тому же и Юзека пора бы в школу…

— Тупой малый! — ответил шляхтич. — Он и за два года не подготовится.

Снова наступило молчание, которое нарушил управляющий.

— Если пожелаете, то деньги найдутся. Ведь неделю назад пан Адам за нашу упряжку давал аккурат пятьсот рублей с чем-то…

На пана Анзельма как будто вылили ушат холодной воды. С минуту он еще колебался, наконец сказал совсем уже другим тоном:

— Идите спать, Млынкевич.

Проводив управляющего, он задумался: «Как мне ни жаль мальчика… эх! Ничего не поделаешь, и у меня есть обязанности… Правда, уже три месяца, как мы взяли в дом учителя для Юзека, мог бы и Ясь вместе с ним подучиться… но школа — нет, это трудное дело… Жаль мальчика!..»

По правде говоря, пан Анзельм стыдился признаться даже себе самому, что ему не хотелось бы расстаться с парой упряжных — напоминанием о лучших временах. Долгов у него теперь не было, но для того, чтобы дать образование Ясю, пришлось бы несколько лет ограничивать себя в расходах. Нынешний год был исключительно удачным, пан Анзельм даже позволил себе купить жнейку, но разве всегда так будет?..

С другой стороны, пан Анзельм знал, что Ясь — ребенок с богатыми задатками, и опасался, что в дурных руках мальчик загубит свои способности.

— Жаль мальчика! — взволнованно шептал он. — Но ведь и передо мной обязанности, и нелегкие…

— Одолеешь их! — прозвучал чей-то голос.

— Надеюсь! — ответил шляхтич. — Но ведь надо облегчить положение собственной семьи. Воспитание мальчика обойдется в несколько тысяч рублей, так лучше ведь отложить деньги для своих.

— А что ты сделаешь для страны? — шепнул голос.

Оторопевший шляхтич остановился посреди комнаты и, словно желая отогнать преследующие его мысли, осмотрелся вокруг. Тут взгляд его упал на три старинные портрета. На одном из них был изображен какой-то рыцарь в броне, на другом — старец, на третьем — почтенная матрона.

И вот произошла неслыханная вещь. Портреты ожили и заговорили.

— Я выигрывал битвы, а в последней из них сложил голову… — сказал рыцарь.

— Я основала больницу и школу, в которой училось несколько поколений… — молвила матрона.

— Я построил город и несколько деревень… — отозвался старец.

— А вы что сделали?.. — спросил голос. — Твой отец, гоняясь за графским титулом, промотал в немецких трактирах почти все состояние, а ты — ты растерял и последнее!..

Капли пота выступили на лбу пана Анзельма. Он отвернулся от портретов и хотел сесть за письменный стол в старое железное кресло, обтянутое кожей. Вдруг он отступил — теперь, первый раз в жизни, ему пришло на ум, что он недостоин сидеть в кресле, которое когда-то занимали знаменитые граждане страны и благочестивые матроны.

Тем временем портреты снова заговорили.

— Мой дом был пристанищем для инвалидов… — прошептал воин.

— За моим столом кормились сироты… — сказала матрона.

— В плохие времена я спас несколько тысяч человек от голодной смерти и сохранил для страны немало ремесленников, — промолвил старец.

— Твой отец воспитал на пользу обществу нескольких жокеев и псарей… а ты — кучера и повара, который обокрал тебя, — добавил голос.

— Жокеев и псарей… кучера и повара!.. — с горечью повторил пан Анзельм. — Какой жалкий итог!.. Стоило для этого проматывать имение, гордиться родом героев и государственных деятелей, носить старинное имя и звание члена передового сословия?.. Однако же я был не хуже других, — прошептал шляхтич, словно оправдываясь перед предками, которые сейчас смотрели на него мертвыми глазами.

В самом деле! Другие даже порядочных псарей не смогли воспитать!..

Мысли его снова обратились к сироте.

— Хорошо, — сказал он. — Ну, продам я упряжных коней, ограничу свои потребности до крайности, смешаюсь с низшим сословием, но кто поручится, что весь мой труд не пропадет даром, что мальчик не умрет или не собьется с пути?

— Выполняй то, что тебе предназначено, а об остальном не думай!.. — произнес голос.

И шляхтич перестал колебаться. Он твердо решился увеличить свою семью еще на одного человека, зная, что именно с ним будут связаны наибольшие расходы. Сделал он это без фальшивого энтузиазма, в полном присутствии духа, чувствуя, что оплачивает долг, который оставался за ним с более счастливых времен.

Если не будет ему с Ясем удачи, — его ждут разочарование, насмешки людей и, кто знает, быть может, даже упреки со стороны собственных детей. Ну, а если будет?..

Был это большой риск, но не он первый рисковал. Его прадед немало раз ставил на карту свою жизнь, и хотя в конце концов проиграл, зато сохранил свое доброе имя. Да и его отец, — что ж, он тоже поставил однажды на карту… две деревни!

Пробило три часа, когда пан Анзельм со спокойной совестью сел в железное кресло, которое некогда занимали воины, знаменитые граждане и благочестивые матроны, и принялся писать письмо. Он чувствовал, что ни в чем не уступает своим предкам, хотя приносит в жертву только последнюю пару упряжных!

Около четырех часов утра вошел Млынкевич.

— Отошлите это письмо и коней пану Адаму, — распорядился шляхтич.

— Воля ваша! — заметил управляющий. А потом спросил: — Значит, желаете ехать в Варшаву?

— Послезавтра! — ответил пан Анзельм.

Управляющий покачал головой и вышел.

Когда шляхтич снова остался один, он смело посмотрел на портреты предков. Теперь и он тоже пожертвовал на общее благо часть своих скромных достатков, и он тоже приведет в свой дом сироту, чтобы воспитать для общества достойного гражданина.

XI. Покинутый

Убежав от мастера, Ясь опомнился только на Театральной площади. Свежий воздух отрезвил его, усталость вынудила замедлить шаг. Он поглядел вокруг и увидел людей — задумавшихся, мирно беседующих, улыбающихся, — которые шли по своим делам, не выражая намерения схватить его и заковать в кандалы. Ему стало как-то легче и спокойней. Он чувствовал, что здесь, на виду у толпы таких вежливых, красивых и хорошо одетых людей, мастер не посмел бы его бить и называть вором. Да пусть бы и попробовал!.. Ясю вспомнилось, как однажды живодер преследовал собаку и прохожие ее спасли. Неужели эти прохожие с меньшим сочувствием отнеслись бы к нему?..

В Саксонском саду он совсем осмелел. Ну, кто вздумает его здесь ловить?.. Разве что этот седой и румяный господин с такими честными, голубыми глазами?.. Или та дама в бархатной накидке, чье прелестное лицо так и дышит добротой?.. Или, может быть, эти маленькие мальчики, которые смотрят на него так, словно приглашают поиграть вместе?.. Непохоже, чтобы кто-нибудь захотел его обидеть здесь — под ясным небом, среди покрытых инеем деревьев, вечно погруженных в раздумье памятников, и людей, по крайней мере с виду счастливых!..

Прогулявшись несколько раз по саду, Ясь вышел затем за железные ворота. Настроение у него изменилось. По мере того как он удалялся от богатых кварталов города, он все больше встречал людей в скромной, даже нищенской одежде. Лица у них были бледные и печальные, взгляд угрюмый. Яся стал одолевать голод и одновременно новый приступ какого-то страха. Ему чудилось, что каждый прохожий смотрит на него подозрительно и сердито, а многие оглядываются и указывают на него пальцем. Его опасения, в действительности неосновательные, сменились жгучей тревогой, паническим ужасом, отчаянием. Он прибавил шагу; сердце его усиленно колотилось, он уже не различал очертания предметов, а инстинкт подсказывал ему, что надо бежать. К счастью, последние проблески сознания сдерживали его; он шел медленно, как автомат, толкая людей и натыкаясь на стены домов.

— Глядите! — воскликнула какая-то женщина. — Парень, должно быть, пьян или ослеп…

А Ясю, когда он слышал это, казалось, что кто-то сдавил ему горло; но он все-таки не прибавил шагу и спустя несколько минут очутился на менее людной улице. В воротах одного из домов он увидел худенькую девушку с ведром, полным воды, и сказал:

— Пить!..

Девушка дала ему попить и с улыбкой что-то ответила, но он ее не понял. Когда она отошла, Ясь задумчиво поднял голову и увидел дощечку с надписью:

Приют

Это был дом для бедных детей, но не для таких бедняков, как он. Ясь знал об этом; скрепя сердце он отвернулся и побрел дальше. Куда?..

На Варецкой площади он остановился перед огромной больницей. Здесь находили убежище те, над которыми тяготела рука смерти. Но над Ясем тяготела лишь его сиротская доля и обвинение в краже, поэтому он опустил голову и пошел дальше.

Резкий встречный ветер заставил мальчика свернуть налево, и он очутился в пустынном и тихом переулке. Он утратил нить своих мыслей, власть над собой и стал подобен листу, который порывами ветра бросает из стороны в сторону.

В районе Нового Свята его заставил очнуться непривычный шум: какие-то люди гурьбой шли за двумя молодчиками, которые вели под руки жалкого оборвыша.

— Что случилось? — спросил Ясь, не ожидая ответа.

— Пьяного ведут в участок, — сказал кто-то из толпы.

Мальчик подумал: бедные дети находят пристанище в приютах, больные в больницах, пьяные в участках…

Но какое же уготовано место ему — несчастнейшему из всех детей на свете… Разве что тюрьма!

Ясь очень устал: ноги у него дрожали, колени подгибались, руки больно ломило. Его тошнило от голода, клонило ко сну, тянуло отдохнуть хоть минутку, но где же? Места в приютах, больницах и участках были заняты другими, а идти в тюрьму он не хотел.

И вот, уже в каком-то помрачении ума, боясь остановиться хоть на минуту, то и дело спотыкаясь на выбоинах тротуара, осиротелый ребенок обратил свой взор к мостовой, по которой вереницей неслись санки и экипажи, — и в свои всего-навсего одиннадцать лет внезапно подумал о самоубийстве. Тотчас он представил себе, как больно топчут его конские копыта, услышал глухой хруст собственных костей, но не испугался: так человек, мучаясь от зубной боли, скорей с облегчением, чем со страхом, думает о предстоящей операции. Экипажи и санки роились перед его глазами, как мухи в летний день. Ясь остановился. Какой-то прохожий мимоходом оттолкнул его на край тротуара, другой — с края на мостовую. Издалека быстро приближались большие сани, запряженные четверкой лошадей. Мальчик шагнул вперед, машинально повернул голову — и увидел над собой гигантскую фигуру Христа, который, склонившись к Ясю, протягивал руку, словно говоря: «Что ты делаешь?..»

У ног страдальца, который так любил детей, Ясь заметил открытую дверь; он повернул от мостовой и вошел в подземную часть костела. Обитель мертвых дала приют измученному ребенку.

Миновав узкий коридор, Ясь очутился в подвале: выискав там самый темный уголок, он присел на подножку поломанного катафалка и прислонился головой к стене. В подземелье находилось несколько гробов с покойниками разного пола и возраста. Рядом лежала какая-то женщина, чуть подальше — маленькая девочка. «Мать и Антося…» — подумал Ясь, но тут же отогнал эту мысль. Воспоминания тяготили его, у него не было теперь ни сил, ни желания предаваться им, он наслаждался тем, что сидит, что ему тепло. Вскоре он заснул.

Проснувшись, Ясь нащупал пальцами лежавшей на подоле пальто руки какой-то маленький предмет — плоский и круглый. Кровь бросилась ему в лицо при мысли, что это может быть монетка. Действительно, оторвав подкладку от грубого сукна, он нашел пять грошей, которые бог знает с каких пор лежали там, чтобы объявиться именно тогда, когда он больше всего в них нуждался.

На дворе уже смеркалось. Ясь купил три сайки, съел их, запил водой из крана и снова отправился в странствия.

Передышка приободрила его. Он выспался, поел и теперь, чтобы развлечься, принялся рассматривать витрины магазинов. В одной он увидел красивые платья, в других — ювелирные изделия, фрукты, игрушки… Дольше всего он задержался перед магазином колониальных товаров, где за стеклом витрины сидел фарфоровый китаец, кивавший головой и высовывавший язык.

Фигурка эта понравилась Ясю, и его заинтересовало: какой механизм запрятан там внутри? Вдруг он услышал смех…

— Хе-хе-хе!

Позади Яся стоял худой, изможденный рабочий; уставившись безумными глазами в лицо китайца, он смеялся, но так странно и так страшно, что Ясь кинулся прочь от окна.

«Почему эта игрушка понравилась только ему и мне? — думал мальчик. — Почему он такой жалкий, а смех его так ужасен? Что он ел сегодня? Тоже только сайки?.. Где он будет спать?.. О, боже! А я?»

И снова начались бесцельные скитания. Мало-помалу закрылись магазины, движение на улицах замирало, фонари гасли. Иногда, пройдя несколько кварталов, можно было услышать только торопливые шаги одинокого прохожего да протяжные зевки сторожа. Стук извозчичьих дрожек долетал совсем издалека. Наконец все затихло. На далекой башне часы пробили один раз, на всей улице светилось только два окна.

— Что же делать? — шептал Ясь. — Что же делать?..

Он поглядел на небо; с одной его стороны еще сверкали звезды, а другая покрылась густыми тучами. Неужели это те самые звезды, которые он когда-то видел?..

Ночь в большом и шумном городе возбуждает особого рода страх. Ясь так сильно поддался этому страху, что не смел сдвинуться с места; собственные шаги пугали его. Он прислонился к столбу газового фонаря и, заломив ручонки, простонал:

— Я один!..

Он преувеличивал: в тот же самый момент до него донесся какой-то шорох. Шорох этот становился все слышнее, иногда почему-то затихал… Ясь напряг зрение и увидел собаку, бежавшую по мостовой.

Следом за этой собакой, искавшей еды в ночном мраке, Ясь прошел еще несколько улиц. Было совершенно темно, и мальчика клонило ко сну. Его страдания, физические и моральные, достигли наивысшей точки; страшнее всего было чувство полнейшего одиночества. Ясь знал, что он одинок, и более того — что на всем свете, наверно, нет еще другого столь же несчастного существа.

Но он ошибся и на этот раз. Пройдя еще несколько шагов, он различил в мерцающем свете фонаря тень, прислонившуюся к каменной стене. Он осторожно приблизился и увидел женщину, сидевшую на ступеньках у входа в магазин.

— Кто здесь? — спросил Ясь.

— Это я, с ребенком!.. — испуганно ответила женщина. — Я не собираюсь делать ничего дурного…

— Ночуете здесь?

— Да… отдыхаем. До дому далеко.

Ясь сел рядом с ней.

— Вы из этого дома? — спросила теперь женщина.

— Нет, — тихим голосом сказал смущенный Ясь.

— Вы, может быть, опоздали на поезд?..

Мальчик промолчал.

— Тепло сегодня, — сказала женщина, а потом оперлась головой о стену и закрыла глаза.

Ребенок спал. Ясь прикоснулся к его голой ручке и вздрогнул. Она была сморщенная и холодная, как тот птенец, который когда-то по его вине лишился жизни.

Тотчас ему пришло в голову, что бог наказал его за смерть птички. Он вспомнил прекрасное, круглое гнездышко и невольно сравнил его с этим жалким гнездом из тряпок, на которых лежал человеческий птенец.

Вскоре на одной из улиц города милосердный сон, врачеватель страждущих, убаюкал трех бездомных бедняков, прикорнувших на грязных, обледенелых ступеньках.

И у Него также нет над головой крыши,

У Того, кто собой заполняет бесконечность…

Действие происходит на следующий день в полдень.

Близ Вислы, среди лепящихся друг к другу деревянных домов, на большом дворе мы видим две фигуры: некой пани Вероники и некоего Антека.

По заверениям пани Вероники, бог создал ее светской дамой, но злой рок низверг с высоты салонов до скромного положения мусорщицы. В соответствии с ее нынешним званием, пятидесятилетняя Вероника таскала на спине мешок из грубой холстины, а рука ее опиралась на деревянную кочергу с изогнутой железкой на конце, представлявшей собой крючок в форме семерки. Добавим к этому высокий рост при сутулой фигуре, лицо, запечатлевшее следы борьбы с превратностями судьбы, несколько прядей седеющих волос, наряд, от разрушительного действия времени превратившийся в лохмотья, и мы получим точный портрет дамы, которая в настоящий момент выкрикивает во дворе звонким сопрано, напоминающим итальянскую оперу:

— Костьи!.. костьи покупаю!..

Антек, который стоит шагах в пятнадцати от нее, — это молодой человек неопределенных лет — так между шестью и двадцатью. Он является обладателем побывавшего в употреблении военного мундира, которому можно поставить в упрек лишнее количество дыр в местах, свободных от пятен, а также отсутствие пуговиц, воротника и одной полы. Его голову изящно украшает фантастическая гарибальдийская шляпа, левую ногу — башмак, правую — высокий сапог. Кроме того, Антек очень мал ростом, худ, лицо у него желтоватое, волосы редкие, нос как вишня и репутация законченного негодяя. Когда-то он был на добром пути и разносил по домам газеты; однако, с тех пор как он продал несколько экземпляров в свою пользу, выбросив остальные в сточную канаву, литература лишилась в его лице полезного деятеля.

Вот уже несколько часов, как любезный Антек скучал: во-первых, у него что-то «свербило внутрях», а во-вторых — недоставало приятного общества. Поскольку рослая мусорщица обладала некоторой притягательностью, Антек подошел к ней и затянул плаксивым голосом:

— Моя пани!.. Моя золотая пани!..

Издавая эти жалобные стоны, он держал руки в дырках, выполняющих роль карманов, и терся плечом о бедро нашей светской дамы.

— Чего тебе надо, оборвыш? — добродушно спросила дама. — И говори в левое ухо, потому что на правое я не слышу!

Когда она нагнулась, Антек заорал во всю глотку:

— Дайте же мне табачку!.. Моя пани, золотом одетая!

— А зачем тебе табак?..

— А затем, моя пани, что я как посмотрю на «семерку», так у меня начинает щипать в носу, а чихнуть не могу! — крикнул парень и еще развязнее прижался к ее бедру.

От такой дерзости пани Вероника вскипела гневом и, взмахнув крючком, воскликнула:

— Чтобы тебя переехали! Чтоб тебе сдохнуть, мерзавец!.. Вешалка для шляпы!

— Иги-и! — пронзительно взвизгнул сорванец, отступая в сторону и не вынимая рук из карманов.

— У тебя от «семерки» в носу щиплет? — негодовала дама. — Да валяйся ты сам в мусорной куче, я бы тебя не подобрала, рвань ты этакая!..

— Ишь какая барыня!.. — заметил парень, презрительно сплюнув сквозь зубы.

Увидев это, дама крикнула в величайшем гневе:

— О, боже милосредный! Да разве есть справедливость на этом свете, если этакий отброс задирает честных людей на улице да еще плюется!.. Погоди, я еще увижу, как тебя в Старом Мясте клеймом припечатают, если только раньше собаки не сожрут…

Оскорбленная дама, отругиваясь, направилась к помойке. Антек же, увидев глыбу песчаника, сел на нее и принялся точить нож с выражением такого равнодушия и скуки, какому могли бы позавидовать самые высокородные господа.

В этот момент во двор вошел Ясь. Боязливо поглядев вокруг и заметив мусорщицу, он подошел к ней и тихим голосом сказал несколько слов.

— А ну-ка, убирайся отсюда!.. — рявкнула все еще взволнованная дама, накинувшись на сироту. — Я тебе такого задам табака, что башка у тебя отлетит прочь, даже «Полицейская газета» не сыщет!..

Перепуганный Ясь пустился наутек; видя это, Антек крикнул:

— Эй ты… балда!.. Поди сюда!

Ясь неуверенным шагом приблизился к уличному мальчишке и остановился на некотором расстоянии.

— Чего тебе надо от этой побирушки, которая приходится родней всем мусорным ямам в Варшаве? — спросил его Антек.

— Я хотел узнать, нет ли у нее для меня какой-нибудь работы, — поколебавшись, ответил Ясь.

— А откуда ты взялся? — допытывался Антек, подозрительно оглядывая довольно приличное платье Яся.

— Из города.

Ответ, видимо, удовлетворил мальчишку, так как он продолжал допрос:

— Зачем тебе работа?

— Мне хочется есть.

— Фью! Фью! — свистнул шалопай, а потом добавил: — Если бы ты продал свой лапсердак, так нам бы обоим хватило еды на неделю.

— Лучше бы работать, — прошептал Ясь.

Антек сунул нож в карман и задумался.

— Может, ко мне пойдешь на службу? — вдруг сказал Антек, пронзительно глядя на Яся. При этом он задрал голову вверх, так как был ниже Яся.

— А что же ты за птица? — спросил удивленный Ясь, улыбнувшись, хотя ему хотелось плакать.

Вопрос этот, видимо, задел бродягу; почесав место, где положено быть воротничку, он с достоинством заметил:

— А ты знаешь, слюнтяй, что через мои руки прошло уже с десяток таких дураков, как ты? Ты что думаешь?.. Наймись ко мне и получишь еду и такое место для спанья, что в трескучий мороз вспотеешь!

— Хм! Попробую… — сказал Ясь после недолгого размышления.

— Ну что ж, ударим по рукам! — воскликнул Антек и, изо всей силы хлопнув Яся по ладони, добавил: — Иди за мной и тогда узнаешь, что я за птица!..

Они вышли вдвоем и, миновав несколько незастроенных уличек, добрались до землянки, окруженной полуразрушенным забором. Здесь Антек велел Ясю подождать, а сам вошел во двор.

Во дворе стояла тележка, высилась изрядная куча песку, а рядом с ней, как солдат на часах, прогуливался коренастый рыжеволосый мужчина в полушубке, с выражением философического спокойствия на лице, впрочем, не отличавшемся одухотворенностью.

Антек ступал неслышно, как волк, имея, видимо, основания опасаться этого крепко сложенного мужчины. Не слишком отдалившись от калитки, он остановился и крикнул:

— Пан Мартин!.. Бонжюр!..

Детина медленно повернулся, внимательно поглядел на мальчишку и, сдвинув шапку с затылка на лоб, ответил:

— Проходи стороной!..

— А что, не вернул вам Валек мешочки, ворюга этакий? — спросил Антек.

— Ты сам вор! Ты ему эти мешки продал за рюмку водки, хотя они были не твои.

Ответ этот немного успокоил мальчика, и он осторожно стал выходить на середину двора, говоря:

— Врет, как собака!.. Разрази меня матерь божия… Сам у меня мешки вырвал, да еще так в глаз стукнул, что пришлось идти к доктору… Чтоб мне провалиться!

По слабости умственного развития пан Мартин не мог решить, верить этой странной истории или нет. Тем временем Антек подошел к куче песка и, ткнув в нее ногой, сказал с воодушевлением:

— Будь у меня мешки… Эх! Я бы в один миг продал всю эту кучку.

— Дай залог, тогда одолжу мешки.

— Угу! Вы, я вижу, тоже шутник, пан Мартин! — говорил Антек, топчась на месте и засовывая руки в рукава. — У меня рубахи нет, а вы залог требуете!

— А куда же ты ее девал? — с любопытством спросил Мартин.

— Потерял на Краковском Предместье. Не поверите, снимаю я свой балахон — и вдруг эта стерва рубаха сваливается с меня на землю, и будь здоров. Черт бы ее побрал!

Пан Мартин, почесав голову, сказал:

— Фу!.. И мешки я тебе дал бы, и песок отпустил бы в долг, если бы знал, что ты меня не обворуешь…

— А моя честь что — собака? — крикнул обиженный Антек. — Разве не имел я дела с порядочными людьми? О! И еще с какими!

— Ну! Ну!.. — проворчал Мартин и пошел в землянку.

— И веревку прихватите тоже, потому что я в зубах не потащу ведь…

— Так у тебя, болвана, даже веревки нет? — удивлялся Мартин, качая головой.

— А откуда ей у меня быть?.. — возразил мошенник. — Ведь в ломбарде еще не было аукциона.

Несколько минут спустя пан Мартин, наполнив песком два мешка, подвязал их Антеку на спину, напутствуя его следующими словами:

— Только попробуй потерять что-нибудь или покупать у другого кого песок, а не у меня, я тебя так поблагодарю, что зубов не досчитаешься!..

— И-и-и-и-и! — взвизгнул Антек на прощание, одновременно давая сигнал Ясю.

Когда Ясь подбежал на призыв, Антек перевалил мешки на него, говоря:

— Ну как, заметано?.. Сам черт не отнимет у тебя того, что у меня заработаешь!

— Что же мне с этим делать? — удивленно спросил Ясь, с беспокойством оглянувшись на свою навьюченную спину.

— Как это что?.. Ты будешь носить песок, а я буду кричать и еще… не бойся, я о тебе позабочусь.

Вскоре во дворах домов в районе Нового Свята и Иерусалимской Аллеи можно было услышать пронзительный голос Антека:

— Хо-пее!.. пе-лого!.. вислянского!

И несмелый голос Яся:

— Песку белого!..

Таковы были плоды воспитания милосердного пана Кароля.

Час спустя после ухода Антека к Мартину во двор вбежал какой-то запыхавшийся, разгоряченный человек и сдавленным от волнения голосом стал его выспрашивать:

— А не видели вы, человече, парнишку в черном пальто и в шапке с козырьком?

— Не видел! — ответил Мартин, вылупив на него глаза.

— Красивый такой мальчик, скажу я вам, тихий… Ой, как у меня дыхание сперло… Ясем его звать…

— Да мне такой и не снился! — недружелюбно пробормотал Мартин.

— Как это может быть?.. — с мольбой в голосе продолжал незнакомец. — Люди ведь видели его… Он бродил в этом районе… Да разве я знаю, может и в Вислу провалился!

— Как это он мог провалиться! Ведь Висла замерзла.

— Верно! — согласился незнакомец. — Разрешите мне тут немножко передохнуть. Как же случилось, что вы его не видели?.. Ведь он такой заметный мальчик… Мастер сказал, что он его обокрал, а Ясь у него даже лоскутка не взял бы… Ох, как же я устал!.. Если он сюда придет, вы спросите: ты кто — Ясь? и скажите, что украл Ендрек… а я его по всей Варшаве ищу.

«Должно быть, у него в голове не все в порядке!» — подумал Мартин, который сам, впрочем, не отличался выдающимся умом.

— Передайте ему это, и бог вам воздаст…

С этими словами он вскочил и снова пустился бежать, как пес в поисках пропавшего хозяина. Очутившись на улице, он остановился и еще раз крикнул через забор:

— Не забудьте же, что я вам сказал… Его зовут Ясь!..

Под вечер, накричавшись до хрипоты и продав безмерное количество песку, Антек и его служащий Ясь купили бутылку пива, полфунта колбасы, набили карманы булками и, удалившись на безлюдную уличку, приступили к ужину. Справедливость требует признать, что, несмотря на малый рост, Антек взял себе значительно большую долю, предоставив Ясю объедки. На закуску же Антек принялся дурачить сироту:

— Слушай, балда! А ведь если Мартин проведает, что мы у других песок брали, так он нам этого не спустит… Но ты не бойся, я тебя в обиду не дам!.. Хо-хо!.. Скажу я тебе — если я только возьмусь за него, он и оглянуться не успеет, как на земле валяться будет. Хо-хо! В драке я огонь, все равно как еврей в танцах, и такая, скажу тебе, у меня сила, что могу одолеть солдата с ружьем и шашкой.

— Почему же ты сам песок не таскаешь? — спросил Ясь.

— Эх!.. Потому что я только в драке такой. А впрочем, намотай себе на ус, балда, за какую попало работу я браться не люблю. Когда я разносил газеты, мне не раз говорили: «Если бы ты, Антек, не был таким ворюгой, из тебя бы путный человек вышел!» — но я расплевался с газетами!.. Это отнимает время. Ладно, пойдем гулять!

И они пошли слоняться по городу. Вдруг Антек остановился перед меняльной конторой и, указывая на горстку золота за окном, сказал:

— Ты знаешь, балда, что все это мое?

— Ишь ты! — с усмешкой заметил Ясь. — Здоров же ты на выдумки.

— А вот и мое, потому что, если захочу, так не дам тебе глядеть.

И, сказав это, Антек оттолкнул своего служащего от окна. Ясь вспыхнул и так крепко ухватил своего хозяина за загривок, что тот прямо в клубок свернулся; с трудом высвободившись, он сердито закричал:

— Ого!.. Вот ты какой удалец?.. Посмей-ка еще хоть раз, и я сообщу о тебе в участок, сукин сын!

Услышав это, Ясь струсил. Он чувствовал, что этот хлипкий парень побил его дипломатией и что рядом с ним и пан Петр, и пан Кароль, и даже мастер Дурский ни черта не стоят…

Часов около десяти вечера мальчики вернулись в приречный район. Там они пролезли через дыру в заборе и в нескольких шагах от нее увидели большую опрокинутую бочку из-под сахара.

— А что?.. Вот тебе и постель!.. — шепнул Антек, первый влезая в этот своеобразный будуар.

— Побойся бога! — дрожащим голосом заметил Ясь. — А если нас тут поймают?

— Ну и что же?.. Я ничего не украл, никого не убил, — что мне могут сделать? — возразил Антек.

С тяжелым сердцем Ясь полез вслед за ним и утонул в лежалой, полусгнившей соломе, смешанной с множеством инородных тел, в общежитии именуемых мусором.

Вскоре усталость взяла верх над отвращением, и Ясь заснул в этой берлоге так же спокойно, как некогда в раскладной кроватке, убаюканный шепотом материнской молитвы.

На другой день, еще до рассвета, мальчики вылезли через то самое отверстие в заборе, которое послужило им входом. Проходя пустыми улицами, Ясь твердил молитву и под первой же водокачкой умылся; Антек довольствовался чистотой… души. Потом, так же как вчера, Ясь таскал песок, а предприниматель Антек покупал товар либо брал его в кредит со складов, обходя, однако, землянку плечистого Мартина.

— Не хочу ссориться с Мартином, — объяснил Антек.

После вечерней закуски, состоявшей из хлеба, копченой грудинки и двух бутылок пятигрошового «шляхетского» пива, бродяжки столкнулись с парнем по имени Валек, который, увидев их, закричал:

— Ты!.. Антек!.. Если бы ты знал, как на тебя Мартин злится!.. Говорит, ты вчера выманил у него веревку и мешки, а песок берешь у других и он так тебе морду набьет, что дух из тебя вон.

— Чего он лает! — презрительно буркнул Антек, поежившись, словно по нему мурашки пробежали.

Потом они слонялись втроем, а когда наступила ночь, Антек, к которому вернулось хорошее настроение, предложил:

— Вот что, божьи коровки, пошли-ка в клуб на бал!

— Какой бал? — спросил Ясь.

— Ой, боже!.. — подхватил Валек. — Ну, и дурень же!.. С виду хрант, а не знает, что сегодня канун Нового года.

Когда они остановились у клуба, Антек, прислушиваясь к звукам музыки, глубокомысленно заметил:

— Это в нашу честь так танцуют! Если бы не мы, в Варшаве не было бы ни одного бала.

Высказавшись, он схватил Валека за плечи и под мелодию кадрили начал откалывать коленца. Возник переполох, ибо мальчики толкнули какую-то старушку, сами едва не попали под лошадь. Получив кулаком от постового и кнутом от извозчика, они отправились вместе с Ясем на обычный ночлег. По дороге Антек упрекнул Валека, что он танцует, как медведь, в результате чего парни вцепились друг другу в волосы. Ясю пришлось их разнимать.

Когда они пробрались в свой двор, Антек первый сунул голову в бочку и с возмущением обнаружил там пару грязных сапог. Это привело мальчишку в такое негодование, что, забыв об осторожности, он заорал:

— Что за новости такие?.. Вылазь отсюда, негодяй!..

— Тише ты! помалкивай! — остерег его Валек.

— Почему помалкивай?! — кричал Антек. — Откуда он взялся?.. Я вот рассержусь да схожу за полицией, чтобы отвели этого жулика в участок.

Сапоги лениво пошевелились, и в глубине бочки раздался голос:

— Не приставай, пока я добрый…

— Он пьяный!.. — прошептал Валек.

— Подумаешь, пьяный!.. Пусть не лезет на чужое место, ворюга! — не унимался Антек, дергая захватчика за ноги.

Тут один из этих огромных сапог, очертив в воздухе дугу, так энергично прошелся по истрепанному сюртуку Антека, что парень зашатался.

— Ну и перекрестил, господи Иисусе!.. — пробормотал Валек.

Из бочки по-прежнему раздавался храп. Антек отвел Валека в сторону и что-то пошептал ему на ухо. Потом оба осторожно подошли к бочке и, ухватившись за края, с усилием поставили ее на дно.

Голова спящего захватчика очутилась в позиции, которую обычно занимают ноги.

— Ббожже! — донесся из бочки стон, и одновременно оба сорванца заорали во всю глотку:

— Вор!.. вор!..

Из бочки им вторил грубый голос:

— Ббожже! Спасите!..

Все три мальчика немедленно убежали за забор. В землянке зажегся свет, на двор выбежали люди с дубинками и устремились к бочке, из которой по-прежнему неслись крики и грохот.

Ночь эту, полную впечатлений, Ясь и его товарищи провели под каким-то навесом, на бревнах.

— Тут лежать — все равно как в карете! — сказал Антек.

Наступило утро Нового года. Антек, ровно с рассветом позабыв о бессоннице и невзгодах минувшей ночи, созвал военный совет.

— Сегодняшним днем надо попользоваться, — сказал он. — Будем ходить с поздравлениями. Ты, Валек, со мной, а ты, Ясек, дай-ка мне свою хламиду и шапку…

— А я в чем останусь?.. — спросил возмущенный Ясь.

— В моем сюртуке! Что, может, он неприличный? — продолжал Антек, показывая целый рукав. — Ну, снимай, а то… пойду в участок и сразу скажу, кто ты такой!

Напрасно бедный Ясь угрожал и просил. Ничего не помогло. Подлый Антек почти насильно сорвал с него пальто, брюки и башмаки и со злобным смехом кинул горько плачущему мальчику свои отвратительные лохмотья, строго-настрого наказав ждать его под вечер на Обозной улице, у шинка.

В самых черных мыслях провел Ясь этот долгий печальный день, весь рацион которого составляла черствая корка хлеба. Антек появился на условленном месте только около семи; еды он не принес, зато сам был сильно навеселе, — ба! — просто-таки порядочно пьян.

— Ну, скажу я тебе, — затрещал пройдоха. — Дело шло у меня как по маслу!.. Всюду я врал, будто я из «Курьера»… Потому что, видишь ли, я отхватил по пути поздравительные карточки у одного типа… У меня даже еще есть…

Договорить он не успел, так как в этот момент чьи-то громадные руки схватили его и подняли в воздух.

— Караул! Спасай, Ясек!.. — крикнул Антек.

— Ой, и всыплю я тебе теперь! — сказал преследователь.

— Пан Мартин! Мой святой пан Мартин! — орал Антек, заходясь от плача.

— Вот тебе за мешки!.. Вот тебе за веревку… Вот тебе за песок!.. И не обманывай честных людей!.. И не кради, что не твое!..

Каждое из этих высокоморальных наставлений сопровождалось свистом ремня и звуком, наводившим на мысль, что ремень уже соприкоснулся с кожей Антека. Длилось это добрых четверть часа с небольшими перерывами.

Тем временем Ясь, услышав, о чем речь идет, и узнав, как дерутся продавцы песка, стремительно бежал в сторону Краковского Предместья, отказавшись и от службы у Антека, и от ночевки в бочке, и даже от своей одежды. Он не знал, что с ним теперь будет, но даже тюрьма и смерть казались ему более заманчивыми, чем общение с личностями вроде Антека.

В течение нескольких дней термометр держался выше нуля, было довольно тепло, снег и лед стаяли. К тому часу, когда Ясь убежал от Антека, над городом опустился густой туман. Огни фонарей во влажной голубой мгле напоминали подвешенные в воздухе красноватые огоньки, а прохожие походили на тени. На улицах по случаю Нового года движение было небольшое и мало-помалу совсем затихло.

Часов около десяти туман поднялся вверх, и одновременно пошел дождь, который, все усиливаясь, превратился, наконец, в настоящий ливень. Сточные канавы набухли, и почти во всю ширину улиц поплыли потоки жидкой грязи. Сытые и хорошо одетые люди называют такую погоду мерзкой, — для оборванных и голодных она была ужасной.

Как только пошел дождь, Ясь обнаружил, что шляпа и сюртук Антека, до сих пор какие-то удивительно жесткие, размякают с угрожающей быстротой. С продавленных полей шляпы вода потекла на плечи. Вдруг мальчик почувствовал, как крупная капля упала ему прямо на шею, а когда, вздрогнув, свел лопатки, капля побежала по спине. Вскоре промокшая одежда стала липнуть к телу, в дырявые башмаки набилась грязь.

Его прохватил легкий озноб…

Дождь между тем все усиливался; ветер подхватывал потоки воды и швырял их из стороны в сторону, на домах, от крыш до фундамента, образовались влажные полосы, улицы совсем опустели. В поисках убежища Ясь перебегал от ворот к воротам, от ниши к нише, а дождь преследовал его с упорством живого и злобного существа.

— О боже, спаси меня… — прошептал мальчик, покружил минуту на одном месте и снова устремился вперед.

Час тому назад Ясь думал, что исчерпал все возможные испытания на свете. Оказалось, что худшее было впереди. Приходилось спасаться уже не от людей, а от стихий. Он бежал без оглядки, а за ним по пятам — дождь, голод и бессонная ночь.

Около часу ночи, вконец измученный бессмысленной беготней, Ясь упал на ступеньки какого-то дома. Он щелкал зубами от холода, и голова у него пылала. Приступ головокружения и странная тяжесть во всем теле привели его на некоторое время в полное оцепенение, что-то среднее между сном и обмороком.

Очнувшись, Ясь с удивлением почувствовал, что страдания его прекратились. Только язык у него пересох и сильно запеклись губы, но при этом он ощущал какой-то благостный покой и необычайную свободу воображения. Временами он забывал, где находится, и думал, что все еще живет в доме у матери: вот снова, как бывало, стучит машина и лампа светит, как прежде.

Это не лампа, а уличный фонарь; это не стук машины, а громкое журчанье воды, стекающей в канаву!

Ясь протер глаза: он с улыбкой смотрел, как падает дождь, как стремительно мчатся потоки воды, потом снова начал бредить. Ему мерещился шум мельницы и припомнилось, что в саду в одном из кустов у него припрятана удочка.

— Пойду на пруд, удить рыбу… — сказал он.

Это дождь шумит, а не мельница, — говорило мальчику сознание. Но горячка брала верх над свидетельством сознания. Вот и сад: как тут хорошо пахнет!.. Все деревья в цвету, а дорожки посыпаны сухим гравием. Солнце так жжет, что Ясь обливается потом и приходится жмурить глаза от ослепительно яркого блеска.

Открыв глаза, Ясь увидел газовый фонарь и почувствовал, что неровный, мерцающий свет фонаря раздражает его. Мальчику казалось, будто он отступает перед ним и прячется в погребе, где хозяйка хранит молоко в крынках. В этом погребе были Антося, Маня, Казя и Юзек. Ясь так обрадовался, что даже в ладоши захлопал, но тут же заметил, что дети не смотрят на него.

— Ну, не прикидывайтесь!.. Не упрямьтесь! — крикнул он. — Лучше дайте мне немножко молока, потому что я ужасно устал!..

Но дети не услышали его и убежали из погреба, а он за ними. Их равнодушие так обидело Яся, что он решил пожаловаться матери, и стал звать ее:

— Мама! Мама!

Но мать тоже убегала и пряталась от него, и ему никак не удавалось ее найти. Погоня эта доводила его почти до безумия; он протянул руки и кинулся вперед.

Наконец к нему вернулось сознание, он сообразил, что сидит на улице, а дождь немного утих. Он вспоминал свои видения, но не мог понять, что это значит, и тот ли самый он Ясь, который когда-то бегал по саду и лугам, удрал от Дурского и попал к Антеку, обокравшему его… Он чувствовал, что с ним произошло нечто необычайное и ему угрожает какая-то большая опасность. Вдруг ему пришло на ум слово: смерть…

Смерть среди ночи, в пустынном городе, под хмурым небом, в грязи, когда рядом нет никого, с кем ты мог бы проститься или хотя бы обменяться последним взглядом, — как же это страшно!.. Столько людей вокруг, и ни один из них даже не подумает, что в нескольких шагах от него умирает несчастный ребенок!..

Яся охватило отчаяние; еще мгновение — и он бросился бы стучать в двери, кричать: «Сжальтесь!..» Но минута возбуждения прошла, и Ясь двинулся в путь, проникновенно повторяя вслух:

— Кто доверится господу своему…

Он уже утратил ощущение реальности бытия. Мысли его обратились к богу и к матери, а немеющие ноги несли куда-то… Куда?.. Вероятно, в ту темную сторону, из которой никто не возвращается.

Не зная, как и зачем, он очутился в Иерусалимских Аллеях и пошел по дороге, ведущей к Висле.

Казалось, само небо проливает слезы над этим крошечным существом, которое, как умело, доверило творцу душу, полную скорби и невыразимой тревоги.

XII. Друг

Пан Анзельм приехал в Варшаву под Новый год. Он нанял комнату в Польской гостинице и, не теряя ни минуты, отправился туда, где, по указаниям Яся, проживал его опекун.

— Здесь живет пан Кароль? — подойдя к воротам, спросил шляхтич у дворника.

— Здесь, на втором этаже, только его, должно быть, нету дома, он недавно вышел.

Шляхтич потянулся за кошельком, и сторож снял шапку.

— Ты не знаешь, друг мой, — продолжал шляхтич, — живет ли у пана Кароля маленький мальчик Ясь?..

— Ага! Тот самый, у которого летом мать с голоду померла?.. Был он здесь, был, но теперь он у портного, у Дурского, а сюда даже никогда не приходит.

Услышав про смерть от голода, пан Анзельм содрогнулся. Потом дал сторожу два злотых, узнал адрес портного и сердито приказал извозчику везти себя в район Старого Мяста.

В магазине мужского платья он застал только вельможную пани Дурскую. Когда он спросил у нее про Яся, толстая дама, ломая руки, вскричала:

— Ах, мой любезный пан! Такой случай… Представьте себе, мерзавец Ендрек, вон он, за шкафом прячется, обокрал нас, а мой старик возьми да обвини Яся! И, представьте, бедный мальчик убежал!.. А я так его любила! Уверяю вас, я прямо-таки без ума от него была…

— Ладно, ладно, — прервал ее шляхтич, багровея, — но где же он теперь?..

— Вот то-то и оно, что мы не знаем, дорогой пан! — простонала перепуганная пани Дурская. — Откуда мне знать? Может быть, убил себя, а может, застрелился?!

— А, к чертям собачьим! — крикнул разгневанный шляхтич, топнув ногой. — Вот вы как опекаете сирот в Варшаве!

— Ах, добрый пан!.. Ах, благородный пан!.. — причитала бедная пани Дурская, с тревогой поглядывая на суковатую трость посетителя. — Ах, ведь это же мой… так сказать, муж виноват, а не я, несчастная… Ведь я и родом-то из другого сословия, дорогой пан, и могла бы выйти за чиновника…

— Где же ваш муж? — рявкнул шляхтич, стукнув тростью об пол.

— Ах!.. Да он побежал искать Яся и того бездельника Паневку… Ендрек! А ну, сбегай-ка за круж… за хозяином, хотела я сказать…

Негодяй, не мешкая, кинулся к двери и минуту спустя привел мастера, который весьма неуверенно переставлял ноги; лицо у него было необычайно бледное, а нос, как обычно, малинового цвета.

— Где Ясь? — коротко спросил пан Анзельм.

Дурский взглянул на свою перепуганную жену, ноги у него задрожали еще сильнее, и он смиренно ответил:

— Убежал, сударь, хоть я его любил, как родного сына… Теперь ищу его, сударь, целые дни ищу, да вот… в пивной, здесь напротив, встретились мне три купца из Петербурга и, стало быть…

— Отплачу же я вам, почтенные опекуны! — прошипел пан Анзельм и выбежал из магазина, хлопнув дверью.

— Я опоздал!.. Бог, видно, пренебрег моей жертвой! — шептал шляхтич, спеша в ратушу.

Когда он пришел туда и потребовал, чтобы ему помогли разыскать Яся, один из чиновников заявил:

— Мальчика этого уже ищут. Вчера здесь был некий Паневка и оставил подробное описание личности: лицо круглое, волосы светлые… пальто черное, шапка с козырьком… Никаких особых примет не имеется.

— Меня интересуют не особые приметы, а мальчик!.. — возразил шляхтич и, обещав наградить того, кто найдет Яся, пошел дальше, бормоча: — Интересно, кто этот Паневка. Вероятно, из низшего сословия, но честный человек.

Пан Анзельм обошел все костелы, прося, чтобы с амвона огласили об исчезновении мальчика по имени Ясь, в черном пальто и в шапке с козырьком. Ксендзы с охотой соглашались удовлетворить его просьбу, добавляя от себя, что к ним уже обращался с тем же какой-то невысокий человек с большой головой.

«Сметливый парень, должно быть!» — подумал пан Анзельм о Паневке, не зная, что бедняга — тот самый, кто «не закройщик, а бог, только глуп, как сапог»…

Вернувшись в гостиницу, пан Анзельм кинулся на кровать в глубоком огорчении. Он почувствовал, как по ниточке сострадания прокралась в его сердце крепкая привязанность к сироте.

Второго января, часов в одиннадцать утра, пану Анзельму сообщили, что Яся обнаружили и привели в ратушу. Не прошло и нескольких минут, как шляхтич явился в канцелярию.

Здесь он застал какого-то рабочего, старую женщину, рассыльного и городового, которые толпились вокруг парнишки в черном пальто. Анзельм заглянул ему в глаза и остолбенел:

— Как тебя зовут? — спросил он у странного субъекта.

— Ясь, ваша милость… чтоб меня холера взяла! — ответил юнец с вишневым носом на покрытом синяками лице.

Шляхтич не знал, что и подумать. В тот момент к мальчишке подошел какой-то старый полицейский, зорко глянул ему в лицо, а затем, отогнув воротник пальто, прочитал на подкладке этикетку: «Каласантий Дурский в Варшаве» — и сказал:

— Ну, говори правду, ты обокрал того малыша?..

Пан Анзельм упал на стул, а мальчишка тем временем трещал без умолку:

— Я не обокрал… ей-богу! Он сам мне подарил этот лапсердак… чтоб мне сквозь землю провалиться!.. Он ведь служил у меня, пусть сам скажет… Я его кормил, как родного сына… Но вчера вечером, когда мы с Мартином подрались, так он, сукин сын, взял да и убежал. Чтоб мне не дожить, чтоб мне сгореть…

— Ну, а для чего ты себя именуешь Ясем, когда ты Антек? — продолжал допытываться полицейский.

— Ну да, Антек!.. Я и сказал — Антек!

— Что ты врешь, сволочь!.. Все слышали, как ты себя называл Ясем!..

— Эге!.. — удивленно заметил парень. — Коли так, я, должно быть, оговорился.

Антек был хорошо известен полиции; принесли его личное дело, из которого явствовало, что уличный мальчишка неоднократно подвергался аресту. Один раз — за то, что пытался заткнуть трубки фонтана перед почтой; другой — за то, что вышиб камнем стекло в омнибусе; потом — за то, что обокрал пуделя, отняв у него ошейник и намордник; потом — за то, что непристойно вел себя на улице, за то, что отвинчивал медные дверные ручки, за то, что при участии какого-то солдата учинил скандал в шинке… У пана Анзельма волосы встали дыбом, когда он сопоставил юный возраст хулигана с несметным множеством его проступков!

В результате рабочий, старая женщина, рассыльный и городовой, отыскавшие мальчишку, ушли не солоно хлебавши.

Почти в ту же самую минуту пану Анзельму сообщили две новости. Во-первых, что честный Ендрусь, ученик Дурского, обвиненный в краже у мастера, уже занял в ратуше ложу для почетных граждан со стороны Даниловической улицы. Второе известие было тревожное: кто-то высказал предположение, что Ясь утонул, так как в тот момент, когда на Висле треснул лед, раздался чей-то крик.

По просьбе пана Анзельма, для выяснения достоверности этого известия, во все концы города разослали депеши: оказалось, что лед на Висле треснул на участке между Варшавой и Прагой, а крик в эту самую пору слышали за Вольской заставой. Доказано было также, что кричал не Ясь, а некая Магдалена Робачек, избитая мужем Валентием Робачеком, поденщиком, который отличался пристрастием к спиртным напиткам.

Когда все сомнения разъяснились, наиболее удовлетворительным образом, отчаявшийся шляхтич оставил ратушу и несколько часов подряд бесцельно скитался по улицам. Прошел Старе Място, побывал на Новом Зъязде, бродил по варшавскому берегу Вислы и только часов около шести вечера повернул назад к гостинице.

Если бы в тот момент пан Анзельм внимательней посмотрел вокруг, он заметил бы худенького мальчика, который, притоптывая ногами и дыша на озябшие руки, забегал то с правой, то с левой стороны и заглядывал ему в глаза с выражением неописуемого беспокойства.

Но пан Анзельм ничего не замечал и задумчиво шел дальше. Пройдя несколько улиц, он добрался до гостиницы, неверным шагом поднялся по лестнице и отворил дверь в свой номер.

Когда, зажегши свечу, пан Анзельм повернулся к открытой двери, чтобы притворить ее, он чуть не споткнулся о кучку дрожащих лохмотьев, которая упала к его ногам. Одновременно он почувствовал, что кто-то целует его колени, и среди стонов и рыданий различил слова:

— Пан Анзельм!.. Дорогой пан…

У шляхтича замерло сердце. Он подхватил ребенка в объятия, поднял его перед собой, вгляделся в худенькое личико и воскликнул:

— О дитя, сколько огорчений ты мне доставил!..

Это был Ясь, оборванный, усталый и голодный. Но кто же его сюда привел?..

Вероятно, тот, кто перелетным птицам, аистам и ласточкам, указывает верную дорогу…

Третьего января один из учеников Дурского встретил на улице Паневку в весьма плачевном виде. Подмастерье был так пьян, что едва держался на ногах.

— Что с вами?.. — воскликнул изумленный парень.

— Иди к черту!.. — проворчал Игнаций.

— А вы знаете, что вчера нашелся Ясь?

— Что ты болтаешь?..

— А вот нашелся, и теперь он у одного шляхтича в Польской гостинице, — ответил ученик.

У Паневки заблестели глаза. Мигом протрезвев и распрямив плечи, он со всех ног побежал в гостиницу; столкнувшись у ворот с швейцаром, он обрушился на него с вопросами:

— Где Ясь?.. Где тот мальчик, которого взял какой-то шляхтич?

— А вам что до него?

— Скажите, где он?.. — умолял Паневка, хватая швейцара за руки.

— Уже уехали на почту с тем господином! — ответил оскорбленный представитель администрации, лишь бы поскорей высвободиться из объятий посетителя.

Паневка во весь дух помчался по Медовой улице. Когда он свернул на Козью, сзади послышался сигнал рожка. Он оглянулся. В этот момент мимо него проехала почтовая карета, в глубине которой мелькнуло бледное лицо Яся.

Собрав все силы, Игнаций припустил за каретой; расстояние между ним и громоздким экипажем не увеличивалось, но было и не меньше нескольких десятков шагов.

— Не догнать мне его! — бормотал Паневка, чувствуя, что вот-вот упадет.

У моста карета, попав в скопление экипажей, замедлила ход. Паневка приблизился к ней немного и крикнул во всю мочь:

— Ясь!.. Ясь!..

— На улице кричать не полагается! — предостерег его чей-то начальственный голос.

Подмастерье взбежал на мост и гнался за каретой еще несколько секунд, продолжая звать:

— Ясь!.. Ясь!..

Внезапно карета покатилась быстрее. Последние силы оставили Паневку; тяжело дыша, он смотрел вслед удаляющемуся экипажу.

— Даже не взглянул на меня… — прошептал он с горечью.

Он тоже был сиротой.

Примечания

Рассказ впервые опубликован в 1876 году.

Во вступительной статье к избранным произведениям Б.Пруса (Варшава, 1957) Мария Домбровская замечает: «Возможно, что частые в произведениях Пруса картины бедного, трудового и грустного детства („Сиротская доля“, „Грехи детства“) наполнены воспоминанием о собственных детских годах, о которых мы почти ничего не знаем».

Интересно проследить, как тематика рассказов «Сиротская доля» и «Дворец и лачуга» перекликается с содержанием многих статей и фельетонов Пруса. Столь же иронически, как в рассказах, пишет Прус о благотворительных балах в одном из своих фельетонов: «Несомненно, благотворительность нашего города в определенных случаях можно представить следующим образом: Красивая женщина, сильно декольтированная. Волосы взбиты и и посыпаны пудрой. Платье за 120 рублей серебром смято и оборвано. Эта дама, намучившись на 10 руб. серебром, истратив на туалет, карету, букет, туфли и т.д. около 200 рублей серебром, заработала для бедных грош, который им и жертвует».

В своих статьях Прус уделяет также много места судьбе нищих и бездомных в капиталистическом городе: «Безусловные признаки на небе и на земле предсказывают весну, — пишет Прус в одной из статей 1883 года, — известная часть более и менее постоянных обитателей Варшавы переберется на летнее время в водопроводные трубы. Как раз на этой неделе бдительное око прессы заметило гражданина, который раздевался, готовясь ко сну именно в такой трубе. Он использует ее, очевидно, во время дождя, другие же дни будет проводить на открытом воздухе, что очень советуют врачи».

«Присмотритесь к этой человеческой тени, которая осторожно пробирается вечером по улице, в рваном пальто, под которым нет рубашки, — пишет Прус в другой статье (1884), — когда вблизи нет сторожа, этот человек прокрадывается к какому-нибудь дому и влезает в мусорный ящик. Переночует там. Вот уж несколько дней он не имеет такой прекрасной постели. А сосчитайте поденщиков без работы, которым отказали в угле… молодых девушек, которые завтра вынуждены будут поселиться в публичном доме. Где они проводят ночи?»

Content

Болеслав Прус
СИРОТСКАЯ ДОЛЯ

I. Ясь едет к родным

II. Ясь становится сыном гувернантки

III. Ясь приводит в удивление свою мать

IV. Ясь с матерью едут на свои хлеба

V. Что случилось в Варшаве

VI. Известный тип порядочных людей

VII. Перемены в судьбе

VIII. Новый друг

IX. Проделки честного Ендруся

X. История письма

XI. Покинутый

XII. Друг

Примечания