Н. Кальма

Черная Салли

МОКРИЦЫ В КЛАССЕ

– Нэнси Гладсон, у тебя снова лужа под партой?

– Да, мэм, крыша опять протекла над моим углом.

Ночью шел дождь, и ветхое здание школы промокло насквозь. В углах проступила пышная зеленая плесень. Платья учеников отсырели, но никто из ребят не обращал внимания на такие мелочи. Все уже привыкли к тому, что после дождя в классе стоят лужи и вся школа бывает пропитана особенно крепким запахом сыра и соленой рыбы. Дело в том, что раньше в этом помещении был склад бакалейных и гастрономических товаров. Из-за ветхости строения склад перевели в другое место, но городской совет Нью-Йорка решил, что здесь можно с успехом открыть школу для бедных.

Только что начался урок арифметики. На доске висела таблица умножения, и учительница негритянка перелистывала классный журнал.

На второй парте крайний слева, Тони Фейн, давно уже приглядывался к плесени на стене: нельзя ли попробовать разводить в углах шампиньоны? Он шепотом сказал об этом Нилу Аткинсу.

– Чепуха! – ответил Нил тоже шепотом, потому что учительница глядела на него. – Посмотри лучше, что я набрал по стенам.

Он протянул Тони спичечную коробку, наполненную мокрицами. Мокрицы были в панике: они налезали друг на друга и совсем не желали сидеть в таком сухом помещении. С соседней парты перегнулся Стан Скаржинский:

– Что ты будешь с ними делать, Нили?

– Бег?, – ответил Нил и пальцами показал на парте, как будут бежать мокрицы.

– Я бы лучше поглядел их под микроскопом, – сказал Тони. – В прошлую пятницу я смотрел в микроскоп на бациллу, так…

Он не договорил. Раздался пронзительный визг. Мэри Роч вскочила со своего места, махая в ужасе руками:

– Ай, уберите эту гадость! Ай, она ползет на меня!… Ай, ай, ай! Вот она, у меня на платье!

Учительница поспешила на помощь первой ученице, но ее опередил Чарли Аткинс. Мальчик проворно снял с платья подруги двух мокриц, упущенных Нилом.

– Ну, чего ты ревешь? Перестань! Ведь это мокрицы. Они же не кусаются… Вот, смотри, я беру их в руку…

Но Мэри плакала все громче и никак не соглашалась поглядеть на «эту гадость». Чарли потихоньку совал ей свой носовой платок – утереть слезы. Мэри мотала косами, отворачивалась и даже толкалась острым локтем.

– Теперь, когда мы покончили с мокрицами, перейдем к арифметике, – сказала учительница. Ее темно-коричневое лицо сохраняло добродушное выражение.

Ребята заулыбались. Все они любили учительницу Флору Аткинс. С ней было легко и приятно заниматься: она никогда не повышала голоса и терпеливо объясняла, если кто-нибудь не понимал. В Ямайке – предместье Нью-Йорка – негритянка Флора Аткинс пользовалась общим уважением, и вся ямайская беднота стремилась отдать своих детей в ту школу, где она преподавала.

– Повторим вместе таблицу умножения, – сказала миссис Аткинс, оглядывая класс.

Из-под парт торчали ноги, большей частью в рваных или заплатанных ботинках, виднелись линялые ситцевые платья и заштопанные на коленках чулки. Белые, смуглые, черные лица ребят были повернуты к учительнице. Здесь сидели дети почти всех национальностей, населяющих Нью-Йорк: негры, итальянцы, поляки, евреи.

Флора Аткинс знала каждого из своих учеников: кто чем интересуется, с кем дружит, кто его родители. Она знала, что белый мальчик Тони Фейн – сын слесаря – очень вдумчивый и спокойный, что он увлекается техникой и естественными науками и дружит с ее Нилом. Нил – ужасный шалун, но, в общем, вовсе не плохой мальчик, хотя ему далеко до старшего брата – Чарли. Чарли уже сейчас помогает дома, совсем как взрослый.

Глаза Флоры Аткинс отыскали черное широкоскулое лицо сына.

Чарли в унисон с Мэри Роч повторял таблицу умножения, и оба они в такт размахивали руками:

– Шестью шесть – тридцать шесть, шестью семь – сорок два…

Учительница дирижировала этим хором, а сама между тем продолжала думать. Мэри Роч учится лучше всех. Она как будто дружит с Чарли, вернее, позволяет ему с собой дружить. Мэри – белая девочка. Она одета лучше всех в классе, и мать у нее, кажется, состоятельная женщина. А вон там виднеется худенькое личико Стана Скаржинского. Стан такой вспыльчивый и нервный: чуть что, он сердится, кричит, а потом долго не может отдышаться. Отец Стана работает в типографии, но сейчас он тяжело болен. Нужно будет занести ему бульону.

– Семью семь – сорок девять…

Ребята продолжают хором твердить таблицу умножения. Учительница различает в этом хоре завывание Нэнси Гладсон, светлой мулатки, лакомки и лентяйки, и ее друга – маленького итальянца Беппо Манигетти. Беппо ловок, как обезьяна, у него умное, подвижное лицо, и он любит изображать разные сценки из жизни. Однажды Флора Аткинс видела, как он изображал ее самое. Надев вырезанный из бумаги воротничок, Беппо говорил важным голосом:

– Ну, дорогие друзья, возьмем глаза в руки, а уши – в зубы и повторим эту задачу на вычитание…

Тут миссис Аткинс вспоминает о сюрпризе, который она готовит своим ученикам.

– Девятью девять – восемьдесят один! – выкрикивает класс одним дыханием, и все смолкает.

– Хорошо, – говорит учительница. – Теперь, прежде чем мы займемся дробями, я должна сказать что-то, что вас обрадует.

Класс настораживается. Шеи вытягиваются. Стан кладет локти на плечи Чарли. Беппо лезет на парту, чтобы лучше слышать, что скажет миссис Аткинс.

– По-моему, все вы очень недурно учились в эту четверть, – говорит миссис Аткинс. – Ленивые перестали лениться, а старательные стали еще старательнее. Я сказала об этом директору, и директор прислал нам две ложи в цирк… Тсс… тише! Дайте мне досказать… Стан, не кричи! Беппо, слезь с парты, пожалуйста… Если вы не замолчите, я больше ничего не скажу.

Класс на минуту стихает.

– Итак, у нас есть две ложи в цирк на сегодняшнее представление, – продолжает учительница, – вы придете сюда к шести часам.

– Билеты! – кричат ребята. – Покажите билеты!

Многие из них никогда в жизни не видели билетов в цирк. Вот они – розовые бумажки, открывающие двери в мир чудес, который они знают только по афишам. Мэри Роч оттопыривает нижнюю губку.

– Подумаешь, как интересно! – говорит она презрительно. – Я, наверное, уже раз десять была в цирке.

– Хвастает, ставлю пять пенсов, что хвастает, – шепчет Нил.

– Тогда уступи мне твой билет, – просит Беппо, – я поведу нашу Франческу. Она еще никогда не была в цирке.

– Зачем? – пожимает плечами Мэри. – Мама всегда говорит: «Дают – бери». Нет, билет мой, я тебе его не отдам.

– Вот жадина!

– Оставь ее. Не видишь разве: ей самой хочется пойти с нами, – примирительно говорит Чарли.

ПОВАРИХА РОЧ

– Внимание! На прошлом уроке я объясняла вам простые дроби, – говорит учительница, – итак…

Однако в этот день дробям не везет. Раздается стук в дверь, и Беппо, выглянув, объявляет, что какая-то дама хочет видеть учительницу Флору Аткинс.

– Дама?

– Да, мэм, вот этакая дама. – Беппо очертил в воздухе огромный круг.

Миссис Аткинс закрыла учебник арифметики: – Прошу вас сидеть тихо, пока я переговорю с посетительницей.

Она вышла из класса, притворив дверь. Но ветхие стены пропускали не только воду, но и звуки, и весь класс от слова до слова слышал все, что говорилось в коридоре.

– Вы – здешняя учительница Аткинс? – раздался каркающий голос, выходивший как будто из бездонной бочки.

При первом звуке этого голоса Мэри встрепенулась и подошла ближе к дверям.

– Да, я преподаю в этой школе, – отвечала учительница.

– Я хотела поговорить с директором, но его сейчас нет, а я слишком занята, чтобы ходить дважды по такому делу, – продолжал каркающий голос. – Моя фамилия Роч.

– Мама! – испуганно воскликнула Мэри и прикрыла рот рукой.

– Чем могу служить, миссис Роч? – спросила учительница.

– Я отдала к вам в школу свою дочь вовсе не потому, что это самая дешевая школа в здешних местах, каркнула посетительница. – Средства позволяют мне учить мою Мэри в самом лучшем заведении. Понимаете?

– Понимаю, миссис Роч.

– Однако эта школа находится ближе всего к месту моей службы – к дому сенатора Грей-Френса, у которого я имею честь состоять старшей поварихой. Понимаете?

– Понимаю, миссис Роч.

– Я надеялась, что в вашей школе дело поставлено не хуже, чем в других. Директор, что называется, обвел меня вокруг пальца, наобещал мне, что моя Мэри будет сидеть на первой парте, и так далее.

– Мэри Роч действительно сидит на первой парте, – сказала учительница.

– Да, но с кем она сидит? – неистово закаркала посетительница. – Скажите, с к е м она сидит?!

– С другим учеником…

– Вы, Аткинс, как видно, не в своем уме, что посадили мою дочь с черным мальчишкой. Я узнала об этом только вчера, когда этот мальчишка вздумал провожать Мэри домой. – Карканье перешло в хрипенье. – Я категорически, слышите, ка-те-го-рически запрещаю моей дочери водиться с цветными. И требую, чтобы всех цветных отделили от белых детей.

– Вам придется поговорить об этом с директором, – устало сказала учительница.

– Мне неприятно говорить это вам, негритянке, но вы должны меня понять, – голос понизился, – белый – это белый, а цветной – это цветной. Понимаете?

– Понимаю, миссис Роч.

– Ну, а теперь я должна идти. Так помните: моя дочь ни в коем случае не должна водиться с неграми. Кстати, как фамилия того черного мальчишки, который ходил ее провожать?

– Его зовут Чарльз Аткинс, это мой сын, – твердо сказала учительница.

За дверьми раздался кашель. Затем каркающий голос торопливо сказал:

– Боюсь, у меня суп перекипит. Сенатор очень требователен по части еды. Прощайте, Аткинс.

– Прощайте, миссис Роч.

Учительница вошла в класс спокойная, как всегда. Она вызвала:

– Аткинс Чарльз.

– Здесь, мэм, – отозвался Чарли вставая.

В классе их родственные отношения прекращались. Это были не мать и сын, а учительница и ученик.

– Аткинс, ты возьмешь свои книжки и пересядешь к Стану Скаржинскому. Стан немножко отстает, и ты, как более сильный ученик, будешь ему помогать. Это будет полезно для вас обоих.

Чарльз, опустив голову, молча собирал книжки. Он собирал их очень медленно, надеясь, что Мэри не захочет, чтобы он уходил, скажет, что она не может сидеть без своего черного друга, что он ей нужен. Но Мэри сидела, оборотясь к нему спиной, и кусала кончик своей бронзовой косы. И Чарли, сгорбившись, поплелся на новое место.

ИНДЕЙЦЫ

– Не знаю, что лучше купить: соленые орешки или жареную кукурузу? Кукурузу или орешки?

Нэнси вертела в руках никелевый пятипенсовик. Монетка жгла ладонь Нэнси – так ей хотелось поскорее ее истратить. Мать дала маленькой мулатке деньги на лакомства, и теперь Нэнси подходила советоваться то к одному, то к другому из ребят.

Почти все уже собрались во дворе школы, хотя было всего только пять часов. Школьники приоделись: на мальчиках были чистенькие воротнички, а на девочках – свежевыглаженные платья и фартучки.

– Конечно, купи кукурузу. Только чтоб теплая была, – посоветовал Нил.

Но Стан считал, что соленые орешки вкуснее.

– А я бы на твоем месте купил фотографический клей, – сказал Тони, – им хорошо клеить гербарий.

Несмотря на раннюю весну, на улице было жарко, воробьи лениво прыгали по серому гравию, два деревца выпустили бледную зелень. Школьники слонялись по двору, не зная, что предпринять, чтобы скоротать оставшийся час. В праздничном платье всем было не по себе. Рыжая Полли наступила на ногу Сэму Уилкинсу. Сэм хотел было по привычке выругаться, но вспомнил, что он джентльмен, и схватился за козырек кепи. Беппо без конца жевал анисовую резинку.

– Дай мне кусочек, – попросила Нэнси.

– А ты мне дашь потом орехов?

– Дам.

– Сколько?

– Ну, две горсти, – пообещала Нэнси.

Беппо отщипнул малюсенький кусочек и великодушно протянул его Нэнси. Девочка огорчилась:

– У, как мало!… Вы, белые, всегда так: дадите крошечку, а сами отбираете всё.

Во время этого разговора к ребятам подошла Мэри Роч. На сером цементном дворе она казалась красивой бабочкой, залетевшей сюда с полей. Белое газовое платье в оборках поднималось вокруг нее, как кудрявый дым. Заплетенные в тугие косы напомаженные волосы блестели. Мэри знала, что она великолепна, и осторожно обходила ребят, как будто боялась запачкаться.

Чарли подбежал к ней:

– Алло, Мэри! Ты сегодня вроде воздушного пирога.

– Осторожней! – Мэри отпрыгнула в сторону. – Не дотрагивайся до меня… Тише, ты изомнешь мне рукав! Пожалуйста, не подходи ко мне.

– Эй, Чарли, не связывайся с ней! – насмешливо закричал Нил. – Видишь, она боится замараться о нашу черную кожу.

Ребята засмеялись, а Мэри надулась и ушла в глубь двора, к кирпичной стене. Она делала вид, что не нуждается ни в ком, хотя ей было очень скучно одной.

– Партию в бейсбол? – предложил Чарли.

– Не успеем кончить, – лениво отозвался Беппо.

– Тогда в индейцев.

– А кто будет дочерью капитана? Кого спасать?

Ребята невольно поглядели на Мэри. Дочерью капитана всегда бывала она, и всегда черный вождь Чарли спасал ее из рук свирепых индейцев. Но разве она захочет в новом платье прятаться на заднем дворе в гараже, где столько грязи и копоти!

– Спорю, что она теперь не станет с нами водиться, – сказал Тони, – ей мать не велит.

– Белые всегда задаются, – опять сказала Нэнси.

Тони сердито посмотрел на нее:

– Что ты врешь?… Я вот белый, а разве задаюсь? Ты ни черта не понимаешь. Вся штука в том, что ее мать – богатая. А богатые не хотят, чтобы их дети водились с оборванцами.

– Разве попробовать позвать ее? – сказал Чарли и решительно направился к Мэри:

Ребятам не было слышно, что сказал Чарли девочке. Зато они увидели самого Чарли, уныло шагающего обратно.

– Она сказала, что ей надоело играть всю жизнь в индейцев.

Все почувствовали себя обиженными за старую любимую игру.

– Не хочет, ну и не надо. Обойдемся без нее, – решил Тони. – Пускай Нэнси будет дочкой капитана.

– Я? – Нэнси очень обрадовалась. – Ну ладно, спасайте меня, а я буду за это угощать вас солеными орешками.

Стан и еще несколько мальчиков схватили ничуть не испугавшуюся и очень довольную дочь капитана и потащили ее к гаражу. Двери гаража никогда не запирались. Там стоял разбитый, похожий на старую, облезлую собаку форд, принадлежавший когда-то бакалейному складу. Пол гаража был пропитан пролитым маслом. В углу был привешен красный огнетушитель. Кроме того, в гараже лежали: шланг для мытья автомобиля, несколько банок с машинным маслом, запасная шина и ящик с необходимыми для ремонта инструментами. Здесь было темно и очень удобно играть в индейцев, разбойников и в разные путешествия.

Мальчики только что собирались упрятать Нэнси в кузов автомобиля и накрыть ее сверху брезентом, как в дверь просунулся запыхавшийся черный вождь.

– Мама пришла, – сказал вождь. – Мы сейчас отправляемся.

Растрепанная Нэнси помчалась вслед за остальными в школу, где стояла окруженная ребятами миссис Аткинс.

Темно-коричневое платье так сливалось с лицом и руками учительницы, что почти невозможно было сказать, где кончается кожа и начинается материя. Зато еще ярче выделялись большие грустные блестящие глаза миссис Аткинс и узкая белая полоска зубов.

– Скорее становитесь в пары, – торопила учительница.

РОЗОВЫЕ БИЛЕТЫ

Ребята шумной гурьбой высыпали на улицу и спустились в темную и сырую, как угольная шахта, подземку. В поезде метро – тряском и плохо освещенном – было тесно и душно. Держась за поручни и качаясь, стояли усталые, бледные люди. С грохотом проносились встречные поезда. В темноте тускло блестели рельсы соседних путей. Подземкой ребята доехали до самого центра Нью-Йорка – до Бродвея. Им редко приходилось здесь бывать. После сравнительно тихой, похожей на провинциальный городок Ямайки они были оглушены шумом, мельканием реклам и потоком людей на улице.

– Вечерний выпуск! Крушение Восточного экспресса! Налет на банк! Ранено четверо!! – кричали во всю силу легких газетчики.

По широкой мостовой двигалось молчаливое стадо автомобилей. В лимузинах сидели нарядные белые леди и джентльмены в цилиндрах. Усталые, сгорбленные «сэндвичи» несли на спине и на груди большие желтые афиши:

«Подвязки Дьюли носит сам президент».

Неба не было видно. Небоскребы стояли, как гигантские стальные корабли. Их плоские крыши блестели, как будто на них лежал снег.

Кучка ребят растерянно оглядывалась по сторонам. Даже миссис Аткинс чувствовала себя не так спокойно и уверенно, как всегда. Дюжий полисмен подошел к ним.

– Прошу не мешать уличному движению. Будьте любезны разойтись, – сказал он, притронувшись к фуражке.

– Мы в цирк, – закричали ребята, – в цирк идем!

– Цирк за углом направо. Будьте любезны разойтись, – повторил полицейский.

Они повернули направо. Сначала показалось высокое здание Карнеджи-холла. В этом здании миссис Аткинс была как-то на концерте. Она вспомнила, что ей и другим неграм пришлось тогда сидеть на галерке: вниз цветных не пускали.

«В цирке этого, разумеется, не будет, – подумала миссис Аткинс, – это только в театрах и на концертах…»

Перед ребятами замелькали гигантские разноцветные афиши с изображением тигров, слонов, прыгающих собак и клоунов в высоких колпаках.

Вот и цирк – огромное серое сооружение с круглым куполом посредине. Высокий капельдинер, весь обшитый золотыми галунами, как придворный, проверял билеты. Миссис Аткинс протянула ему розовые бумажки. Он посмотрел на них, потом кинул взгляд на столпившихся за учительницей ребят.

– Цветные в ложи не допускаются, – сказал он сухо, – неграм придется уйти. Сегодня на галерку билетов нет.

Что такое?

Ребята стояли ошеломленные. Миссис Аткинс опустила голову.

Вдруг кто-то крикнул:

– Цветных не пускают? И миссис Аткинс тоже не пустят? Тогда и мы не пойдем, ребята!

Это кричал Стан. Лихорадочные пятна загорелись у него на щеках.

– Плевать, ребята, бросим их билеты и уйдем отсюда!

– Уйдем! Бросим! – раздались дружные голоса.

Билеты очутились у Стана в руках. Миг – и розовые обрывки усеяли лестницу.

– Вот вам ваши билеты! – азартно кричали ребята прямо в лицо раззолоченному капельдинеру, который глупо таращил глаза.

ВСЕМ ИНТЕРЕСНО

Хмурые, ребята молча шли по улице.

– Что же я теперь буду делать? – плаксиво сказала вдруг Нэнси. – Мама дала мне никель, чтобы я купила в цирке чего-нибудь вкусного, а мы в цирк не попали.

Ребята невольно рассмеялись, и у всех сразу отлегло от сердца. Тони принялся рассказывать Чарли о техническом клубе. Девочки глазели в окна магазинов. Беппо читал вслух рекламы:

– «Пей кока-кола», «Кури папиросы только нашего изготовления»…

Однако миссис Аткинс видела, что, как ни храбрится Стан и все остальные мальчики и девочки, все же им очень жалко, что они не попали в цирк.

– Пропал интересный вечер, – сказал Беппо, щелкая на языке резинкой, – Когда еще удастся увидеть слонов, и клоунов, и другие вещи…

Остальные молча вздохнули.

– Так, может, ты хочешь вернуться? – сказал Стан. Щеки у него снова вспыхнули. – Иди к капельдинеру, попроси у него прощения, и он тебя пустит в ложу. Ты же белый!… Иди!

Но Беппо покачал головой:

– Олух! Кто говорит о том, чтобы вернуться? Я только сказал, что хорошо было бы увидеть или услышать что-нибудь интересное…

– У меня есть предложение, – сказал вдруг Чарли. – Знаете что? Идем к нам и попросим нашу бабушку Салли что-нибудь рассказать…

– Вот здорово! – закричал Нил. – Чарли, ты всегда что-нибудь такое придумаешь. Бабушка замечательно рассказывает про войну.

Все посмотрели на миссис Аткинс.

– В самом деле, недурное предложение, – сказала учительница. – Если кому-нибудь из вас это интересно, идемте к нам.

– Всем, всем интересно! – с жаром закричали ребята, сразу оживившись.

У СТАРОГО ВЯЗА

Среди чахлого газона стоял небольшой аккуратный домик с занавесками на окнах, похожий, как близнец, на своих соседей. Домик был бы совсем обыкновенным, если бы не огромные черные надписи «Верх» и «Низ», пересекающие его стены.

Жирные буквы надписи оказывались то над окном, то посреди двери. Обитатели домика давно уже свыклись с этим. Соседи также не удивлялись, так как у большинства из них были такие же надписи на домах.

Бедняки, населявшие Ямайку, использовали пустые ящики, в которых автомобильный завод Уайта перевозил по железной дороге грузовики. Такой ящик, опрокинутый и поставленный на землю, мог служить домом для целой семьи. В нем прорезали отверстия для окон, настилали пол и вешали занавески. Возле каждого дома был разбит сад, если можно назвать садом клочок травы, узкую грядку цветов и два или три недоразвитых деревца. Цементная дорожка, ведущая к двери каждого домика, торжественно называлась «аллеей».

Дом миссис Аткинс внутри был разделен пополам перегородкой. В одной половине помещалась учительница с бабушкой Салли. Эта половина считалась парадной: здесь стоял круглый стол, большое мягкое кресло для бабушки и несколько простых стульев для остальных. На полке лежала стопка книг; несколько фотографий было развешано по стенам. Около кровати стояла передвижная лампа на высокой ножке и шкаф-сундук, в котором висели немногие платья миссис Аткинс и праздничные курточки ее сыновей.

На половине мальчиков, кроме двух кроватей, был простой, весь изрезанный перочинными ножами стол, скамейка, на которой они в детстве поочередно ездили верхом, и полки с учебниками. На стене висели всякие необходимые вещи: поломанное игрушечное ружье, два огромных змея из цветной бумаги, три картинки с изображением охоты на тигров, деревянный меч и рядом фотография миссис Аткинс. В углу беспорядочной кучей валялись удочки, хлыстики, палки, зазубренная пила, рубанок, сломанная мышеловка – все имущество Нила и Чарли.

Дом миссис Аткинс был гордостью всей Ямайки, потому что там посреди двора рос огромный столетний вяз. Ямайцы утверждали, что вяз помнит первых поселенцев в этой части Америки. Так как сам вяз ничего не говорил, а только шелестел листьями, то проверить, правду ли говорят ямайцы, было невозможно. Вяз был такой же достопримечательностью Ямайки, как и бабушка Салли, сидевшая под ним с утра до позднего вечера.

Бабушку Салли знали решительно все; каждый проходивший, будь то взрослый или совсем маленький ребенок, завидя под вязом белую курчавую голову и черное лицо старой негритянки, непременно кричал:

– Как вы поживаете, бабушка Салли?

Или, если это были пожилые негры:

– Как ваше здоровье, сестра Дотсон? Бабушка поднимала глаза от шитья или ©т вязанья, кивала головой и широко улыбалась.

ХРОМАЯ БАБУШКА

– Ух, откуда такая уйма ребят? – весело воскликнула бабушка, когда школьники, предводительствуемые миссис Аткинс, появились у старого вяза.

Она сидела, как всегда, с шитьем в руках. Руки негритянки напоминали ветви старого вяза – такие же узловатые, крепкие и темные. На бабушке было синее платье с белым передником, в котором было столько карманов, что почти не оказывалось свободного кусочка материи. В этих карманах хранилось бесчисленное множество интересных и нужных вещей: катушки и клубочки ниток, лоскутки, обрывки лент и веревочек, резинки, бумажки от конфет и самые конфеты, сберегаемые для внуков, пуговицы всех размеров и видов, ножницы и даже подушечка для булавок. Кроме того, на груди бабушки был наколот целый панцирь из булавок и иголок. Несмотря на этот воинственный вид, лицо ее сохраняло свойственное всем старым негритянкам выражение бесконечного терпения и добродушия.

Учительница нежно поцеловала бабушку и прошептала ей что-то на ухо. Старая негритянка покачала головой, потом оглядела ребят, и веселые морщинки запрыгали у нее вокруг глаз.

– Так я должна заменить вам цирк? – сказала она посмеиваясь. – Неужели вы заставите бедную старуху кувыркаться, скакать на лошади или делать фокусы?

Ребята засмеялись, представив себе кувыркающуюся посреди арены бабушку. Сильно прихрамывая на одну ногу, бабушка прошлась по «аллее».

– Видите, с такой ногой трудновато проделывать все эти штуки.

Нил ухватил бабушку за фартук:

– Бабушка, ну что ты тя-анешь? Садись и начинай!

– Ах ты, скверный мальчишка! – закричала бабушка. – Давай-ка уши! Кто у меня утром стащил из кармана клубок шпагата?!

Она погналась за Нилом, грозя ему обрывком веревки. Несмотря на свою хромоту, она двигалась очень проворно, но под конец все-таки запыхалась и, тяжело дыша, повалилась на стул у старого вяза.

– Замучил! Погоди, я с тобой еще разделаюсь! Ты на свои змеи потаскал у меня все бечевки! Напомни мне завтра наказать тебя. А то память у меня дырявая…

Она засмеялась, потом оглядела кучку ребят, рассевшихся вокруг нее на траве.

– Прочно уселись! Вы, я вижу, не собираетесь уходить, покуда своего не добьетесь?

– Да, бабушка! – хором ответили ребята. Они смотрели ей в рот, как будто ждали, что оттуда вот-вот посыплются удивительные истории.

– Не знаю, право, о чем бы это вам рассказать? – задумчиво сказала бабушка. – И в каком роде – в веселом или в печальном?

– Бабушка, отчего вы хромаете? – спросила Нэнси. Она сидела рядом с Беппо и усердно жевала кусочек его резинки.

– Это целая история, – отвечала бабушка, – и начинается она не с меня, а с моей матери… Вот, если хотите, я вам расскажу, только она будет очень-очень длинная.

– Чем длинней, тем лучше, – сказал Стан, – терпеть не могу тоненьких книжек. Только начнешь – глядь, уже и конец.

– Кажется, мне придется уйти, – шепнула Стану Мэри, – мама не любит, когда я опаздываю.

– Тогда уходи сейчас, – зашипел на нее Стан, – а то ты будешь мешать нам слушать. Станешь вертеться, смотреть на часы…

Мэри встала, потом опять села. Ей до смерти хотелось послушать, что станет рассказывать бабушка. Остальные давно уже приготовились слушать. Некоторые развалились на траве, другие сидели, сложив ноги калачиком, третьи подобрались поближе к бабушке. Двери домика были открыты. На пороге сидела миссис Аткинс с газетой в руках. У соседних домов тоже было много негров и белых, вышедших подышать воздухом после целого дня работы.

Бабушка вытащила приколотую к фартуку иголку:

– Нил, сними куртку, дай я зачиню тебе локти. Праведный боже, как ты дерешь одежду! Чарли куда аккуратнее тебя…

Беппо невольно поглядел в ту сторону, где сидели Чарли и Тони. Мальчиков не было. Он хотел было спросить, куда они делись, но слова бабушки отвлекли его, и вскоре он совсем позабыл о товарищах.

– Сначала я расскажу вам о моей матери, – сказала бабушка, расправляя на коленях рваную куртку Нила. – Ее звали Джен, она была невольницей сварливой старой девы мисс Уайтсайд. Это было давно, лет восемьдесят тому назад…

Старый вяз тихо шелестел листьями. Стоял светлый весенний вечер. Солнце только что закатилось, и небо было совсем еще розовое.

СТАРАЯ ДЕВА ПОЕТ

…Каждый, кто видел в первый раз мисс Уайтсайд, неизменно вспоминал летучую мышь. Одетая во все серое, с крохотным личиком, на котором выделялись выпуклые водянистые глаза, старая дева неслышно передвигалась по комнатам.

Голову она повязывала шарфом, и его развевающиеся концы были похожи на крылья летучей мыши.

В большом доме мисс Уайтсайд было множество черных слуг, и самой молодой среди них была негритянка Джен.

Совершенно черная, с курчавыми волосами, похожими на шкурку черного каракуля, Джен была любимицей всех невольников.

Девушка щебетала, словно жаворонок; у нее был звонкий и приятный голос, и она знала много красивых негритянских песен.

Когда она, бывало, принималась петь эти песни, все черные слуги на кухне бросали работу и начинали ей подпевать.

К несчастью, и хозяйка Джен – мисс Уайтсайд – также любила петь. Она воображала себя искусной певицей, хотя звуки, которые она издавала, меньше всего напоминали пение. Казалось, будто плохо смазанная дверь скрипит на своих петлях или водят ножом по заржавленной сковородке.

Однажды к мисс Уайтсайд съехались гости – соседние плантаторы [1]. После сытного обеда гости и любезная хозяйка перешли в гостиную.

– Прошу внимания, леди и джентльмены, сейчас я спою вам новый романс, – сказала старая дева, поправляя крылья своего шарфа.

Она вытянула жилистую шею, закатила глаза и открыла рот. В это мгновение мисс напоминала уже не летучую мышь, а вытащенную из воды рыбу. Ужасные, скрипучие звуки вылетали из ее горла.

Блестят на чашечке розы —

О радость!

Капли росы, как слезы —

О радость!

Я легкой пчелкой летаю —

О радость!

И мед золотой собираю —

О радость!

Гости пожимали плечами и толкали друг друга в бок. Вдруг из-за двери раздался чистый молодой голос, повторявший ту же песню.

…И мед золотой собираю… —

пела неизвестная певица.

Щеки мисс Уайтсайд вспыхнули. Она со стуком захлопнула рот, словно крышку клавикордов. Песня, казалось, заполняла весь дом.

Дрожа от ярости, хозяйка выскочила в соседнюю комнату.

– Кто смеет передразнивать меня?! – налетела она на толпу перепуганных слуг.

Вдруг взгляд ее упал на Джен. Маленькая негритянка втянула голову в плечи.

– Это ты, черная мерзавка?! – завопила старая дева. – Это ты делаешь меня посмешищем перед гостями?

Она наотмашь ударила Джен по щеке. Негритянка старалась руками прикрыть лицо и голову от ударов, но костлявая леди норовила ударить побольней. Потом, схватив Джен за шиворот, она втолкнула ее в темный чулан:

– Посидишь здесь, так забудешь, как песенки петь!…

ДЖЕН ПРОДАНА

Ключ повернулся, загремел замок, и Джен очутилась в темноте.

В чулане было тесно, пахло лекарствами и табачными листьями. Пол был выложен кирпичами. Кругом на полках стояли пустые банки из-под солений.

У Джен горели щеки. Она вытащила из-за пазухи блестящий белый камешек, подаренный ей матерью, и стала шепотом молиться:

– Бог, великий бог, сделай так, чтоб раскрылись двери чулана. Накажи смертью злую хозяйку Джен, и чтоб сгорел ее дом, и чтоб сгорел весь хлопок и весь табак…

Но дверь чулана не открывалась, и в доме ничто не указывало на пожар. Бог не слушал Джен, и негритянка с яростью бросила на пол свой амулет:

– Вот тебе, негодный бог! Ты, наверное, слушаешь только белых людей! Молитва черных до тебя не доходит!

Она принялась неистово стучать в дверь:

– Пустите меня! Я не хочу здесь сидеть! Пустите!…

Долго стучала и плакала Джен. Никто не отзывался на ее крики. Наконец в доме загремели посудой, и в щель проник тоненький лучик света.

«Лампы зажгли. Значит, уже поздний вечер», – подумала Джен.

Она свернулась клубочком на полу и, утомленная слезами, заснула.

Проснулась Джен от звона ключей у двери чулана. Было уже утро.

– Хозяйка велела тебе идти в город, на рынок, – буркнул ей привратник ирландец.

Она хотела было взять корзину для провизии, но ирландец сердито остановил ее:

– Не надо. И так дотащишь.

Джен отправилась в путь. Солнце поднялось уже высоко.

По сторонам тянулись табачные и кукурузные поля. Гигантская кукуруза стояла, как войско, вооруженное копьями. Под широкими листьями прятались арбузы и дыни, похожие на огромных черепах; в зелени трав пламенели колпачки красного перца. Волнами ходила пшеница под знойным ветром, и вдали виднелись широкополые шляпы работающих негров. И все это – хлеб, табак, фрукты, черные люди на полях, – все принадлежало старой леди, хозяйке Джен.

Ноги и спина Джен еще ныли после ночи в чулане, но негритянка не унывала и бодро шагала босыми ногами по горячей пыли.

Она уже приближалась к маленькому соседнему городку, как вдруг на ее плечо опустилась волосатая рука.

– Поворачивай за мной! – сказал резкий голос.

Джен обернулась. За ней стоял чужой белый человек с расплющенным носом и маленькими, свиными глазками. Над губой у него торчали щеткой рыжие усы. Джен хотела крикнуть, позвать на помощь, но человек схватил ее за руку:

– Тише, ты! Твоя хозяйка продала тебя мне. Я заплатил за тебя хорошую цену. Боюсь, даже переплатил…

Маленькая негритянка Джен никогда не увидела больше ни своего дома, ни своих родных. Рыжеусый человек торговал неграми. Он продал девушку богатому фермеру в Нью-Орлеан, а тот перепродал ее плантатору Паркеру в Западную Виргинию.

КОШАЧИЙ ПАРКЕР

У Паркера Джен определили для работы на кухне и в доме. То и дело слышались приказания:

– Джен, приготовь похлебку рабочим!

– Джен, принеси дров!

– Джен, стащи с меня сапоги!

И Джен металась от одного к другому, постоянно опасаясь побоев. У нового хозяина были злые глаза, обвислый лиловый нос, и он так топал ногами, когда сердился, что посуда прыгала на полках.

– Что ты на меня вытаращила глаза? – закричал он на Джен, зайдя в первый раз на кухню.

А Джен продолжала с удивлением глядеть на хозяина.

Этот маленький тучный человек нацепил на себя целый арсенал: за поясом у него торчала пара револьверов, широкий нож был всунут в кожаные ножны, через плечо он носил короткую саблю, а в руках держал тонкий металлический хлыст.

Джен очень хотелось засмеяться, но она не посмела.

– Негры и мулы должны работать наравне, – сказал Паркер. Это было его любимое изречение. – Помни, у меня чтоб без баловства! Иначе… – И он выразительно погрозил хлыстом.

Джен хорошо знала, что он хотел сказать.

Плантаторы Южных штатов обращались со своими невольниками особенно жестоко. Из-за пустяка, из-за малейшего неповиновения или непочтительного ответа негров били плетьми. Побег карался смертью. Но даже среди плантаторов Юга Паркер славился своим жестоким обращением с неграми.

– Я тебя продам Кошачьему Паркеру, – грозили плантаторы неграм. И это была самая страшная угроза.

Попасть к Кошачьему Паркеру считалось равносильным смерти. Прозвище «Кошачий» было дано Паркеру потому, что он был страстным любителем кошек. В его доме лучшие комнаты были предоставлены кошкам. Кошки бродили по плантациям, и горе было тому невольнику, который нечаянно наступал на лапу котенку или неуважительно обращался с кошками: Паркер немедленно наказывал провинившегося.

Любимец Паркера черный кот Прист спал вместе с хозяином и всюду ходил за ним следом.

Негры относились к коту с суеверным страхом, они были уверены, что это злой дух, обернувшийся котом. Старая тетка Харри клялась и божилась, что она видела собственными глазами, как кот надевал хозяйскую шляпу и пояс с револьверами. Паркер не разуверял негров: ему нравилось, что невольники боятся Приста.

– Прист, не хочешь ли покушать чего-нибудь вкусненького? – спрашивал он, встав на четвереньки перед своим любимцем.

Кот выгибал черную спину и громко мурлыкал.

– Он хочет свиной грудинки, – говорил Паркер. – Эй, кто-нибудь, сбегайте на кухню и скажите стряпухе, что Прист заказывает к завтраку свиную грудинку.

День и ночь пылал в кухне большой очаг. День и ночь варились и жарились в кухне кушанья для Паркера и его кошек. Для негров Джен стряпала отдельно то, что приказывал Паркер. А приказывал он обычно одно и то же:

– Свари им бобовую похлебку! Негры спрашивали Джен:

– Что, сегодня нам опять дадут суп из гнилой крупы?

Джен прикладывала к губам палец:

– Тише: хозяин может услышать. И негры грозили черными кулаками:

– Ну погоди, придет и наш час, Паркер!

ДЖИМ БЭНБОУ

Один из невольников очень нравился Джен. Это был веселый молодой мулат со светлой кожей апельсинового оттенка. Звали его Джим Бэн-боу, он был родом из Алабамы. Мулат носил широкие белые брюки и красный шарф, повязанный узлом вокруг крепкой мускулистой шеи.

Джим не верил ни в чох, ни в сон, не боялся ни злых духов, ни черных котов. Он смеялся над суевериями негров и спрашивал:

– Какого еще злого духа вы ищете? Разве вам не довольно одного Паркера?

Негры удивлялись его смелости. Джим отваживался громко высказывать свои мысли, и это сходило ему с рук, потому что Паркер его побаивался и не решался бить гордого мулата.

– Эй, хозяин, дайте нам немного кошачьей еды, а то человечья совсем протухла! – насмешливо кричал Джим Маркеру.

Тот грозил хлыстом: – Ты у меня дождешься плетей, проклятый черный болтун! Я велю тебя выпороть…

Паркер давно бы уже выполнил свою угрозу, но Джим был искусным механиком: он один умел чинить хлопкоочистительную машину, когда с ней что-нибудь случалось, без него пришлось бы работать на ручных «джинах», поэтому калечить мулата побоями было невыгодно.

У Джима была гитара. Когда хозяин уезжал в гости или на охоту, Джим приходил к кухонному крыльцу и начинал тихонько наигрывать и напевать:

Я родился – у большой реки.

Хейо! О хейо!

Джен подхватывала:

Берега ее отсюда далеки.

Хейо! О хейо!

И на той большой реке живет —

Хейо! О хейо! —

Черный и свободный мой народ.

Хейо! О хейо!

К кухонному крыльцу отовсюду стекались усталые после дневной работы негры. Они хором пели грустные негритянские песни:

Белому – все дано,

Черному – горе одно.

Белый – хозяин земли и неба,

Черный мечтает о корке хлеба.

Белый родился и стал господином,

Черный родился и гнет свою спину.

Белому – все дано,

Черному – горе одно…

Понемногу гитара оживлялась, мотив делался веселее, и Джим Бэнбоу пускался в пляс.

– Джен, Джен, брось свою кухню, иди плясать! – кричал он.

И Джен – с суповой ложкой в руке, размахивая кухонным полотенцем, как шарфом, – кружилась по двору.

Негры азартно хлопали в ладоши и хором подпевали плясовую песенку:

Снял очки свои близорукий Том,

И увидел он: на холме крутом

Машет миcс ему носовым платком.

Улыбнулся Том, поклонился Том,

Замахал в ответ носовым платком.

Нацепил очки и увидел Том:

Белый бык стоит и вертит хвостом…

Вдруг раздавался испуганный возглас:

– Хозяин едет!

Негры рассыпались, как вспугнутые птицы. Один Джим Бэнбоу продолжал пощипывать струны гитары. Он ничуть не боялся встречи с Кошачьим Паркером.

Хозяин тяжело слезал с лошади, и за ним, как черная тень, спрыгивал Прист.

– Марш спать! – командовал Паркер слугам, и кот Прист сердито фыркал на невольников.

ВЕСНОЙ В ВИРГИНИИ

Весной в Виргинии все цветет. Цветут азалия и камедное дерево, в горах распускается рододендрон. Теплый, пряный запах идет от жасмина. На полях уже зеленеют маис, табак и хлопок. Когда наступает вечер, на небе появляются крупные яркие звезды.

Весной Джен и Джим Бэнбоу поженились. Все негры поздравляли молодую пару. Они были счастливы, если только могут быть счастливы негры в неволе.

Вскоре у Джен родилась дочка, которую родители назвали Салли. Это был смешной темно-шоколадный шарик с круглым носом и торчащими во все стороны курчавыми волосами. Джен очень боялась за свою маленькую Салли и тщательно прятала ее от хозяина. Паркер заставил Джен, кроме работы на кухне, еще шить на рабочих. Правда, это было несложное дело, потому что весь костюм невольников состоял из холщовой рубахи и бумажных брюк. На ногах негры носили грубые деревянные сандалии, от которых у детей распухали ноги. Джен и Джим мечтали скопить немного денег, чтобы купить своей Салли, когда та подрастет, кожаные туфельки.

Прошло несколько лет. Салли быстро росла, и становилось трудно скрывать ее от хозяина. Она уже не хотела тихо сидеть за печкой в кухне и всюду совала свой шоколадный носик. И вот однажды Салли попалась-таки на глаза хозяину.

Как-то под вечер Джен рвала на огороде салат к ужину, Салли подставляла корзинку, а Джим Бэнбоу, сидя на крыльце, покуривал трубку. Неожиданно появился Паркер. Салли подбежала к нему.

– Откуда эта новость? – буркнул Паркер. – Всюду эти цветные лезут под ноги!

– Это моя девочка, сэр, – залепетала Джен, – она маленькая, сэр.

– Нечего даром есть мой хлеб! Пускай девчонка тоже работает, – приказал хозяин. – Негры и мулы должны работать наравне, – прибавил он свою любимую поговорку.

Пока он разглядывал Салли, Прист, мурлыкая, терся о ноги девочки. Паркер с удивлением поглядел на кота.

– Прист, поди ко мне, – позвал он. Но Прист продолжал ласкаться к Салли.

– Что за пропасть, кот никогда не любил черномазых! – изумился Паркер. – Прист, тебе нравится эта девчонка? Хочешь ее в служанки?

Прист замурлыкал еще громче. Паркер обратился к Джиму:

– Твоя девчонка будет ходить за Пристом. Каждое утро она должна его причесывать, выбивать его матрац, мыть его тарелку, готовить ему еду…

Джим бросил трубку; щеки его посерели.

– Нет, хозяин, – сказал он хрипло, – моя девочка не станет прислуживать кошкам. Девчонка годится на что-нибудь получше.

Паркер вытаращил глаза. Ему впервые осмеливались противоречить.

– Что такое?! – заревел он. – Бунтовать! Ты смеешь!

Он занес над Джимом хлыст.

Раздался громкий плач. Это заплакала Джен. Паркер с минуту глядел на Джима, на его напряженные скулы и закушенную губу.

– У, да ты бешеный, негр! – пробормотал он с проклятием.

Лицо Паркера стало совсем лиловым. Он бросил хлыст и вбежал в дом, хлопнув дверью так, что посыпались стекла.

Негры попрятались по хижинам.

Джен убежала в свою каморку возле кухни и всю ночь проплакала, прижимая к себе дочку.

– Что теперь с нами будет? Хозяин не простит, я его знаю, – причитала она.

– Брось плакать! Скоро все переменится, скоро мы с тобой будем свободными, – утешал ее Джим. – Мой отец сражался за свободу негров. Теперь снова настало подходящее время. О, уж мы покажем себя почище, чем в Канзасе!…

Джен испуганно зажала ему рот:

– Молчи! Молчи об этом!…

Паркер вытаращил глаза.

– Пускай слышат, мне все равно. Старый Грэгори говорил мне, будто бы аболиционисты [2] опять поднялись. Будто мальчишки-пастухи видели в Мэрилендских горах отряд белых и негров, и отрядом этим командовал сам Джон Браун.

– Тише, ради неба, тише, ты нас погубишь! – шептала Джен. – Скажи, какой это Браун? Он белый?

– Да, он белый, но он обращается с неграми, как с равными, и хочет добиться для них свободы. Это тот капитан Джон Браун, которого называют Осоатомским. Эх, славно он пустил красного петуха канзасским богатеям! Старый Грэгори говорит, что было светло, как днем, и негры плясали с головешками в руках…

Не скоро еще заснули Джим и Джен. Дочка их давно спала, а они продолжали шептаться в каморке, и обоим им грезилась будущая свобода.

Наутро Джим Бэнбоу поцеловал жену и дочку, захватил мотыгу и отправился на работу.

В этот день ему предстояло расчистить хлопковое поле. Солнце только что поднялось, но было уже нестерпимо жарко. Джим шел мимо грядковых полей табака. Осенью табак этот соберут и будут настаивать на меду и прогревать на солнце, а потом хозяин отправит его в Нью-Орлеан на продажу.

Из всех хижин шли на плантации черные люди. Джим не заметил, что за ним по пятам следуют два надсмотрщика ирландца. Один из них был Кеннон, вечно пьяный и сонный лентяй. У него были всклокоченные волосы, бессмысленные глаза и бледное лицо. Негры его не боялись и презирали за пьяную болтовню. Зато второй ирландец – О'Дейн – всем внушал страх. Он был изысканно вежлив с невольниками; обращаясь к ним, звал их «сэрами», постоянно улыбался, показывая белоснежные зубы, – и при всяком удобном случае бил негров тонким стальным хлыстом.

Мулат быстро шагал по дороге, красный шарф болтался у него на шее, широкие брюки были запачканы землей. Вот уже его участок, на самой опушке леса.

Дурная слава шла про этот лес. Говорили, что в чаще есть болото, в котором погибает всякий осмелившийся проникнуть в лесную глубь.

Под темной тенью деревьев прятались мускусные крысы, вечером над лесом пролетали желтоголовые ночные цапли. На опушке росли дикий имбирь, остролист и брусника. Фантазия негров населила лес злыми духами, домовыми, лешими. А тетка Харри уверяла, что в лесу живет сам Визигира, царь летучих мышей. Негры боязливо обходили лес и передали свой страх белым. И никто не отваживался нарушать лесной покой.

Джим готовился свернуть на хлопковую межу, когда прямо перед ним появились оба ирландца.

– Ну-ка, парень, дай лапки, я тебе надену украшеньице, – сказал, заступая ему дорогу, Кеннон. – Да ты не ерепенься. Спокойней, спокойней, паренек…

Бабушка Салли заговорила басом, изображая грубый голос надсмотрщика. Ребята слушали затаив дыхание.

СТОН В ТЕМНОТЕ

Вдруг в вечерней тишине раздался не то стон, не то плач.

– Вы слышали? Что это такое? – насторожилась бабушка. – Как будто кто-то стонет…

Она поднялась со стула и заковыляла на угол, к бензиновой колонке, откуда доносились стоны.

Было совсем темно и прохладно. По дороге, отбрасывая беглый свет, проносились автомобили с зажженными фарами.

– Кто здесь? Отзовись! – негромко сказала бабушка.

Ребята шли за ней по пятам. Стоны раздавались все явственней. Густая тень лежала у домов. Нил зажег спичку, но она обожгла ему пальцы и погасла. Беппо вытащил из кармана электрический фонарик, и при его слабом свете все увидели согнутую человеческую фигуру, прислонившуюся к колонке. Человек жалобно стонал. Бабушка заковыляла к нему.

– Что с вами, сэр? Вы больны? Боже праведный, да это Чарли! – вдруг закричала она. – Чарли, мальчик мой, как ты сюда попал?

– Кровь! – отскочила Мэри Роч. – Ай, смотрите, он весь в крови!…

Беппо перемахнул через забор, отделяющий бензиновую колонку от соседнего дома.

– Сейчас позову миссис Аткинс! – крикнул он из-за решетки.

Бабушка, Нил и Стан подхватили Чарли под руки и осторожно повели его к дому. Ноги у Чарли заплетались, по лицу ползла струйка крови и пачкала его праздничную рубашку.

Позади испуганной кучкой следовали остальные ребята. Никто не решался говорить. Навстречу уже бежала миссис Аткинс.

– Чарли, дорогой, что с тобой? – Она схватила мальчика на руки. – Кто тебя обидел?

– Полицейские… – пробормотал Чарли. – Полицейские нас… – У него захватило дыхание.

Учительница внесла его в дом и положила на постель. Бабушка быстро извлекла из своих карманов бинт, марлю, вату – все, что нужно для перевязки. Нил побежал греть воду. Миссис Аткинс снимала с Чарли чулки и башмаки. В это время раздался стук в дверь, и на пороге появилась взволнованная белокурая женщина. Она была закутана в черную шаль, на подбородке у нее виднелось большое родимое пятно. При виде Чарли женщина всплеснула руками:

– И его уложили?! Негодяи! Сражаются с ребятами! Боже мой, когда же кончатся эти ужасы?… Тони вернулся с выбитыми зубами.

– Он не сказал вам, миссис Фейн, где их так изуродовали? – спросила учительница, продолжая быстро раздевать сына.

– Нет, он только бормочет: «Полиция, полиция…», и весь трясется. Я его поскорей уложила в постель. Да что уж тут расспрашивать! Разве и без того мы не знаем, кто их избил… А прошлогодние забастовки, когда арестовывали ни в чем не повинных ребятишек!…

Миссис Фейн махнула рукой и подошла к постели.

– Дайте я вам помогу, миссис Аткинс. Перевязки – моя специальность. Когда Фейна забрали на войну, я пошла работать в Красный Крест. Через мои руки прошло по меньшей мере тысячи две раненых.

Она быстро осмотрела Чарли.

– На щеке просто большая царапина. Это пустяк, залепим пластырем. Дайте марлю. Вот так. Теперь бинт. Вот ранка на лбу меня беспокоит. Надеюсь, что жара не будет.

Миссис Фейн быстро и ловко перевязала лоб Чарли. Мальчик весь ушел в подушки. Он не шевелился и не открывал глаз.

– Ничего, отойдет, – успокоительно сказала миссис Фейн. – Ну, а теперь я бегу к своему мальчишке. Нет, не благодарите меня, миссис Аткинс, вы же знаете, как я люблю вашего Чарли…

Она пожала руку учительнице, поцеловалась с бабушкой и ушла.

Школьники молча толпились у дверей, не зная, что делать.

– Отправляйтесь по домам, дети, – устало сказала учительница. – Уже поздно, и Чарли нужен покой.

УТРОМ В ШКОЛЕ

Утром учительница, как обычно, пришла в школу. Голос ее звучал ровно, и воротничок был свежевыглажен, но лицо осунулось, и ребята не слыхали от нее обычных шутливых замечаний. Да и сами ребята в этот день сидели очень тихо и почти не шалили. Все еще находились под впечатлением вчерашних событий. Тони не пришел в школу, а Нил явился только ко второму уроку: ему пришлось помогать дома бабушке. Весь этот урок ребята просидели как на иголках; они ерзали на своих скамьях и пальцами, губами, глазами сигнализировали Нилу: «Как у вас там дела?»

Нил делал вид, что не понимает этих знаков. Он сидел напыжившись, чувствуя, что на него направлены взгляды всего класса. Часть славы двух больных мальчиков как будто распространялась и на него. Нил хмурил брови, морщил лоб, вообще напускал на себя значительный и таинственный вид. Когда раздался звонок, ему даже жалко стало. Со всех сторон спешили к нему, прыгали через парты ребята:

– Алло, Нил, какие новости?

– Видел ты Тони?

– Что они рассказывают?

– Как Чарли? Здоров?

Нил очень важничал: он был центром внимания.

– Приходите к нам – сами все узнаете, – отвечал он каждому. – А Тони с утра сидит у нас. Он теперь шепелявит: ему полицейские вышибли зубы.

– Какой ужас! – воскликнула Мэри. – Если б мне вышибли зубы, я бы, наверное, умерла!

– Чем же он будет теперь грызть орехи? – озабоченно спросила Нэнси. – Какие зубы ему вышибли: передние или боковые?

Стан, Беппо, Сэм и другие мальчики презрительно слушали болтовню девочек. Известно, девчонки всегда спрашивают ерунду.

– Вздули они хоть одного полицейского? – спросил Стан. – Не говорили они тебе?

Но Нил этого не знал. Стан завидовал раненым мальчикам. Они дрались с полицией, теперь о них все говорят, они стали героями. Эх, а тут сиди над учебником географии!

Стан потихоньку пощупал мускулы на собственной руке. Кость, одна тоненькая кость – и никакого намека на бицепс. Он вспомнил дюжего полисмена на Бродвее и огорчился.

«Конечно, я мог бы дать ему подножку, – подумал он. – Вообще в драке это нечестно, но с полицейскими нечего стесняться. А потом, когда он упадет, с ним уж нетрудно будет справиться».

И Стан совсем утешился.

После уроков весь класс решил пойти навестить больных. Но пришла учительница и сказала, что весь класс – это слишком много: мальчики еще нездоровы. Поэтому пусть идут трое-четверо, по выбору класса, а остальные могут прийти позже к дому и узнать все новости.

В классе поднялся шум. Каждый хотел, чтобы его выбрали; каждый уверял, что он больше других дружит с Тони или Чарли. Все говорили сразу, и никто не слушал другого. Миссис Аткинс водворила тишину.

– Мне кажется, – сказала она, – нужно послать тех, кто вчера нашел Чарли и помог ему добраться до дому: Стана, Беппо, Нэнси, Мэри…

Мэри густо покраснела.

– Я… я не помогала вчера, – растерянно сказала она, – я убежала, испугалась…

Учительница мельком поглядела на нее.

– Значит, пойдут трое, – продолжала она: – Нэнси, Беппо и Стан. Согласны?

– Согласны, – отвечали ребята.

Школьники окружили трех посланцев и обсуждали, что подарить больным мальчикам. Каждый хотел послать им что-нибудь. На Мэри Роч, по примеру учительницы, никто не обращал ни малейшего внимания.

Условились к вечеру собраться у дома миссис Аткинс, чтобы узнать, как чувствуют себя больные.

Мэри незаметно проскользнула между партами и подошла к учительнице.

– Простите, мэм, – сказала она робко, – можно мне… Я…я хотела что-то спросить… попросить… – Она смущенно теребила передник. – Можно мне все-таки пойти к Чарли? Мне так хочется…

Миссис Аткинс поглядела девочке в лицо. Один глаз у Мэри подозрительно моргал.

– Иди. Чарли будет очень рад тебя видеть, – ласково сказала учительница.

ПОДАРКИ

– Ловите ее!

– Вон она, под стулом!

– Тише, не спугните! Заходи сзади!

– Дайте кто-нибудь шапку!

– Эх, черт, удрала!

Среди опрокинутых стульев, сдвинутых столов, сброшенных на пол подушек метались ребята и бабушка Салли, вооруженная большой пустой кастрюлей. Тони, сидя в кресле, азартно топал ногами. Чарли совсем свесился с постели.

А виновница всего этого беспорядка, маленькая белая мышь, спокойно поглядывала на всех красными глазками и как будто говорила: «Ну-ка, попробуйте еще, а я погляжу, кто из вас самый ловкий».

Самой ловкой оказалась бабушка. Она подкралась в тот самый момент, когда белая мышь собиралась перекочевать по занавеске с пола на подоконник. Бабушка набросила на нее кастрюлю и при этом прищемила розовый мышиный хвостик.

Мышь сердито пискнула. Ей высвободили хвост и пересадили ее в металлическую плетеную клеточку. Здесь пленница преспокойно принялась чистить себе мордочку цепкими розовыми лапками, посматривая с самым невинным видом на ребят.

– Глядите: моется! – в восхищении закричал Чарли. – Вот чистюля! А говорят, что мыши заводятся от грязи…

Белую мышь притащил Беппо. Это был, конечно, самый беспокойный подарок, но и другие подарки причиняли немало хлопот. Стан, например, принес обоим мальчикам свой футбольный мяч. У мяча лопнула камера, и Тони моментально захотелось ее починить.

– Я с ними много возился, – сказал он с видом специалиста.

Нил подарил брату и Тони свой самый большой змей. У змея был разноцветный хвост, он почти ничего не весил и летал выше всех змеев в Ямайке.

– Какая погода? Есть ли сегодня ветер? – заволновались мальчики.

Они забыли, что больны, и собирались сейчас же бежать запускать змея. Но погода оказалась безветренной, и бабушка, собравшаяся было силой удерживать их дома, успокоилась.

Прибежала запыхавшаяся Нэнси и положила на постель Чарли белый аккуратный узелок:

– Что это такое? Отгадайте!

От узелка шел запах ванили и сдобного теста. Круглые темные щеки Нэнси были припудрены мукой и сахарной пудрой. Она сама была похожа на пирожок.

– Ну, кто отгадает, тому самый большой кусок!

Ребята со всех сторон обнюхали узелок.

– По-моему, шладкий хворошт, – облизываясь, прошепелявил Тони.

– Чепуха! Это пудинг с изюмом, – сказал Нил.

Стан мечтательно посмотрел на Нэнси.

– Когда мама была жива, мы иногда ели такую штуку, – сказал он, – только я забыл, как она называется.

Бабушка тоже понюхала узелок:

– У меня от старости стал плохой нюх, никак не могу разобрать, какая здесь начинка.

Беппо ничего не сказал. Он только нюхал и нюхал и при этом уморительно облизывался.

– А я знаю, – Чарли сел на постели. – Это пирог со сливами.

– Угадал, угадал! – Нэнси захлопала в ладоши. – За это тебе самый большой кусок пирога!

Кто-то постучал.

– Можно? – спросил тихий голос.

В дверях показалось смущенное лицо Мэри Роч. Она боком вошла в комнату и неловко протянула Чарли что-то большое, прикрытое бумагой.

– Вот, возьми… Может, тебе понравится… Ребята с любопытством сдернули бумагу и ахнули: за стеклом маленького аквариума плавали, распушив сине-красные хвосты и переливаясь всеми цветами радуги, четыре бойцовые рыбки, так называемые «петушки». На дне желтел песок, и вьющееся водяное растение спускалось по стеклянной стенке.

Чарли блестящими глазами смотрел на девочку:

– Откуда они у тебя?

– Это мои рыбки, они мне уже надоели, – равнодушным голосом сказала Мэри. – Мне их подарили на рождение.

– Но ведь твое рождение было только на прошлой неделе! Я помню, ты мне сама говорила…

– Ну так что ж? Все-таки они мне надоели. Пожалуйста, возьми, – настаивала Мэри.

Казалось, в этот день подаркам не будет конца. Чарли и Тони с увлечением рассматривали свои сокровища.

Больные оба чувствовали себя гораздо лучше. Тони сидел в бабушкином кресле, придвинутом к постели Чарли. Он показывал всем желающим отверстие во рту. Десны Тони были залиты йодом и оттого выглядели темно-оранжевыми и очень страшными.

Чарли, одетый в пижаму, был похож на фотографический негатив: черное лицо и руки на белом фоне подушек. Одна щека у него была наискось залеплена длинной полосой розового пластыря; на лбу, где была довольно глубокая ранка, красовалась белая повязка. Несмотря на это, Чарли уже весело разговаривал и, казалось, совсем позабыл о прошлой ночи.

НА ВЫРУЧКУ ЧЕРНОМУ МИЛСУ

Подарки были со всех сторон осмотрены и одобрены. Потом Стан подмигнул Беппо. Оба они сгорали от любопытства, им не терпелось узнать, что же случилось вчера с товарищами.

– Слушайте, ребята, а ведь мы еще ничего про вас не знаем, – сказал Беппо.

– Сейчас подойдут наши, спросят, кто пробил Чарльзу череп, кто вышиб зубы Фейну, а мы им ничего не сможем ответить, – подхватил Стан.

Чарли посмотрел на Тони, Тони – на Чарли.

– Ладно, давайте я расскажу, – сказал Чарли.

– Ну, уж это ты брошь, – запротестовал Тони, – ты уже два ража рашкажывал маме ж бабушкой, теперь мой черед…

Они заспорили.

– Чудаки, рассказывайте оба, – сказал Беппо. – Пускай начинает кто-нибудь один, а другой потом станет продолжать.

– Чур, я первый! – воскликнул Чарли. – Тони шепелявит, ему трудно говорить.

– Вовсе не трудно! Пожалуйста, не беспокойся обо мне, – огрызнулся Тони, внезапно переставая шепелявить. – Ребята, начинаю я!

Всем стало смешно. Очки запрыгали на широком носу бабушки. Несмотря на то что она уже два раза слышала всю историю, она уселась на табурет и снова приготовилась слушать.

– Ладно, пускай рассказывает Тони, – сказал вдруг Чарли, – только я буду поправлять, если он где-нибудь соврет.

Тони с негодованием поглядел на товарища, но все-таки начал:

– Надо вам сказать, ребята, что в техническом клубе мне дали три премии. Одна премия была за модель грузовой машины, другая – за мой гербарий, а третья – за спектакль. Я там представлял в живых картинах Швецию, а другой парень – Норвегию, мы с ним оба стояли обнявшись, и на нас были красивые флаги. Только мы оба с ним очень потели, потому что на сцене была чертовская жара, и мы…

– Постой, постой! – закричал Беппо. – К чему ты все это плетешь?

– Как – к чему? – Тони смутился. – Я думал, что вам это интересно. Ладно, не хотите, как хотите. – И он опять начал: – Я сказал Аткинсу про электровоз, который нам сейчас показывают. Он и пристал: сведи да сведи меня в твой клуб. Мы с ним решили идти в тот самый вечер, когда нам вдруг объявили про цирк. Сами понимаете, что значит цирк: из-за него все бросишь!… Ну, когда цирк лопнул, Чарли стал меня звать слушать бабушку, а я его – смотреть электровоз.

– Конечно, электровоз перетянул, – вставил Чарли.

Бабушка усмехнулась в своем углу и покачала головой.

– Да, так вот, пока вы там собирались, мы тихонько удрали и поехали на Сто тридцать девятую улицу, – продолжал Тони. – Только вышли из подземки, смотрим – на углу, у салуна [3], собралась толпа.

– Большущая толпа, и в ней все больше цветные, но были и белые, – снова вставил Чарли, – и все громко кричат.

– Да. Ну, тут и мы, конечно, влезли в самую гущу и смотрим, что за скандал такой. Видим, подъезжает полицейская машина, с нее слезают полисмены и входят в салун. Тут нам говорят, что один черный парень, по имени Миле, хотел стащить с прилавка булку, но его зацапали и теперь, по слухам, бьют в подвале. «Я этого парня знаю, – говорю я Чарли, – он к нам в клуб ходит. Такой маленький, щуплый…»

– Нет, ты мне не так сказал, – перебил Чарли, – ты мне сказал: «Я его знаю по клубу, он всегда голодный ходит».

– Ну, все равно. Как я это сказал, вижу, у Чарли глаза на лоб полезли. «Надо его выручать», – говорит он мне, а сам уже локтями работает.

– Нет, это ты локтями, а я головой вперед, – вставил Чарли. – Голова в толпе – первое дело.

– Совсем как мой покойный отец, – пробормотала бабушка, – тот тоже был храбрецом и всегда заступался за слабых.

– Ну, пробились мы к самой двери салуна, глядим, а у нас перед носом полицейские куртки, – продолжал Тони. – «Нечего и думать пролезть туда, – говорю я Чарли, – погляди только на их кулачищи». Куда там! Чарли и слушать ничего не хочет. Заладил одно: «Мы должны. Нельзя так бросать Милса». А за нами шум, толкотня, цветные лезут к дверям, белые их не пускают… Вдруг полисмены замахали кулаками и давай теснить всех. Ну, мы тут не зевали: сразу в дверь и бегом по лестнице вниз…

– А за нами свистят, кричат, бегут… – Чарли приподнялся на постели, голос у него стал совсем хриплый от волнения.

– Да, все – и цветные и белые – ввалились в салун, – продолжал Тони, – а мы, как только очутились внизу, так прямо попали куда следует. Такой большой подвал, и посредине Миле, а кругом полицейские. И видим, костлявый салунщик дубасит Милса по лицу и по спине…

– Маленького мальчика по лицу! – возбужденно воскликнул Чарли. – Ну, да я ему хорошо влепил!…

– Да, Чарли совсем взбесился, – сказал Тони: – вцепился салунщику в ногу и давай его оттаскивать. Что тут поднялось! Мы деремся, полицейские молотят нас дубинками, я даже кусался, честное слово.

– Я гляжу, он висит на полицейском, а тот никак не может от него отделаться, – снова вмешался Чарли, – только сбросит его на пол, а Тони опять на него насел!

Глаза у Чарли так и прыгали при этом воспоминании. Тони тоже был возбужден, у него горели щеки.

– Тут в подвал вперлась куча народу. Кулаками молотят, ругаются! В суматохе Миле взял да и удрал, а нас здорово помяли. Потом из подвала все выкатились на улицу и там продолжали драться. Я одному полицейскому разорвал мундир, а он за это хватил меня по зубам. Кричит: «Ты тоже за черномазых! Вот тебе, получай!» – и кулаком мне по челюсти.

– А меня дубинкой один высокий бил!… – Чарли задыхался.

По черным щекам бабушки катились слезы. Вдруг она заметила возбуждение внука.

– Господи, у тебя опять жар! – закричала она с беспокойством. – Всё эти рассказы наделали. Бросьте, забудьте о них, пожалуйста… Дети, вы теперь всё знаете. Пожалуйста, не заставляйте их больше вспоминать об этой истории.

Бабушка укрыла Чарли одеялом. Тони откинулся на спинку кресла. Он устал от длинного рассказа. В комнату вошла миссис Аткинс.

– Там пришли все ребята, – сказала она, – они ждут своих делегатов, чтобы узнать новости.

Стан, Нэнси и Мэри стали прощаться.

Нэнси подошла к бабушке.

– Неужели вы нам больше никогда ничего не расскажете? – спросила она огорченно. – Я видела во сне Джима и Джен.

Бабушка улыбнулась:

– Ну, так и быть. Приходите завтра под вечер, я буду продолжать.

ПОБЕГ

– На чем же я остановилась в прошлый раз? – Бабушка наморщила лоб.

Вокруг нее под вязом лежали и сидели ребята. Для Чарли выкатили во двор кресло, а Тони примостился рядом с ним на низенькой скамеечке. По небу шли круто завитые облака, на Гудсоне кричали пароходы. Где-то там, за рекой, шумно дышал огромный город.

– Ирландец Кеннон нагнал Джима Бэнбоу и сказал ему: «Спокойней, не ерепенься, паренек!»

Беппо в точности повторил басом интонацию бабушки.

– Помню, помню! – обрадовалась она.

… Итак, значит, Кеннон подошел вплотную к Джиму; он глядел на него с пьяной усмешкой и звенел парой ручных кандалов.

– Бэнбоу, хозяин отправляет вас на свои восточные плантации. – Улыбающееся лицо О'Дей-на придвинулось к самому лицу Джима. – Мулы уже запряжены, не заставляйте нас ждать, сэр.

Кеннон ухватил мулата за плечо:

– Ну же, поворачивайся, черномазый!

Как! Его, Джима, хотят разлучить с Джен, с дочкой? Круглое шоколадное личико Салли встало перед глазами мулата. Нет, так просто он не дастся им в руки!

Ловко повернувшись, мулат вышиб из рук Кеннона кандалы, но О'Дейн, подстерегавший каждое его движение, набросился на него сзади и повалил на землю. Падая, Джим увлек его за собой. Два яростно борющихся тела катались по вспаханной земле, подымая клубы пыли. Кеннон бегал вокруг дерущихся, норовя ударить Джима ногой. И мулат и О'Дейн были одинаково сильными людьми, поэтому наверху оказывался то один, то другой. Наконец Джиму удалось высвободить одну руку. Он дотянулся до лежавшей в пыли мотыги. Одного удара было достаточно для того, чтобы оглушить О'Дейна. Увидев, что товарищу не повезло, Кеннон бросился бежать к дому, крича во все горло:

– На помощь! Убивают! Спасите!…

Джим поглядел кругом. Со всех сторон на крик бежали люди. Широкополые шляпы колыхались над бегущими.

– Джен, Салли… – пробормотал мулат и бросился в сырую чащу леса.

Были спущены все сторожевые собаки. Паркер вместе с лучшими стрелками обыскал каждый кустик в лесу, каждую канаву. Кеннон и очнувшийся О'Дейн рыскали, как гончие. Им обоим хотелось заполучить Джима и свести с ним счеты.

Хозяин съездил к судье и составил с ним объявление с подробным описанием примет Джима Бэнбоу. Но мулат исчез бесследно. Прошло несколько дней, и Паркер решил, что бежавший невольник утонул в лесном болоте.

– Собаке – собачья смерть! – сказал он.

Бедная Джен плакала не переставая. Салли ходила пришибленная, молчаливая. Она уже понимала, что случилось что-то страшное.

От огорчения Джен один раз пересолила суп, в другой – не положила соли вовсе. Паркеру это надоело. Он выбежал из-за стола разъяренный; салфетка болталась у него на шее.

– Довольно реветь! – заорал он. – Ты мне своими слезами портишь суп, проклятая плакса! И ты и твой муженек – одна шайка. Хорошо, что хоть одного черт унес!

Джен дрожала от негодования, у нее посерели губы, но она ничего не ответила и, опустив голову, вышла в кухню. Там у стола стоял рыжий мальчик лет десяти, с длинным кнутом в руках. Солома запуталась в его красных волосах, руки и босые ноги были исцарапаны, как будто мальчик продирался сквозь колючий кустарник, растущий в горах.

– Которая будет Джен-стряпуха? – спросил он простуженным голосом.

– Это я, – удивленно сказала Джен.

Мальчик поднялся на цыпочки и шепнул ей что-то на ухо.

Джен громко охнула.

– Тсс… ничего страшного… Есть для вас новости, – сказал мальчик.

Он оглядел кухню. Тетка Харри мыла кастрюли, две молодые негритянки стирали белье и зубоскалили.

– Выйдем куда-нибудь, – шепнул он Джен.

– Салли, посиди здесь, я скоро вернусь, – торопливо сказала негритянка и вместе с мальчиком скрылась за дверью.

Когда Джен вернулась, ее черное лицо сияло. Она на ходу поцеловала тетку Харри и зашептала ей что-то на ухо. Потом запела было какую-то песню, но тотчас же умолкла. Салли удивленно глядела на мать: с тех пор как исчез отец, мама так не улыбалась.

Джен взяла дочку за руку и повела ее в сад, к кустам шелковицы, росшей у изгороди. Здесь их никто не мог увидеть. Она села на траву и посадила Салли на колени.

– Послушай, дочка, – сказала она серьезно, – ты теперь уже большая и должна мне помогать.

Салли насторожилась. Мать еще никогда не говорила с ней таким тоном.

– Я должна уйти из дому, – продолжала Джен. – Сейчас я не могу взять тебя с собой, понимаешь? Но через два дня я и еще кто-то, кого ты любишь, придем за тобой.

– Папа! – вскрикнула Салли. Джен зажала ей рот:

– Тсс… молчи… Ты будешь пока жить у тети Харри, я с ней обо всем договорилась. А потом тетя Харри скажет тебе, что надо сделать, чтобы увидеться со мной.

Джен глядела на дочку. У девочки было задумчивое и спокойное лицо.

– Ты понимаешь меня? Ты не будешь плакать?

– Не буду, мама, – серьезно сказала Салли. – А ты вернешься за мной?

– Конечно, вернусь, смешная моя дурочка. – И Джен принялась без конца целовать дочку.

Вдруг из кустов раздалось отчаянное кудахтанье.

– Это меня зовут, – сказала Джен. – Смотри же помни, что ты мне обещала.

Она в последний раз поцеловала Салли и убежала.

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ

Было уже темно, когда Салли решила выйти из своего убежища. Девочка на цыпочках подошла к открытой кухонной двери. В кухне никого не было, огонь в очаге погас, на столе стояла немытая посуда. На крыльце, съежившись, сидела старая негритянка тетка Харри и тихо всхлипывала.

Увидев Салли, она взяла ее за руку:

– Пойдем, бедняжка моя, я тебя уложу спать вместе с моими ребятами. Живи пока у меня, только смотри не попадайся хозяину, а то он всех нас сживет со свету.

Хижина тетки Харри была такая же, как у всех негров на юге Америки: несколько кольев, воткнутых в землю, а поверх них – пальмовые листья, набросанные для защиты от дождя и солнца. Прямо на земле валялись одеяла, и тут же стояла каменная ступка, в которой толкли кукурузные зерна; к одному из кольев были подвешены связки красного перца.

Дети тетки Харри спали: из-под одеял торчали только черные курчавые головы.

Старая негритянка взяла из очага щепотку золы и бросила ее на порог.

– Это чтоб не пришел к нам злой человек, – объяснила она Салли, – самое верное средство.

Салли улеглась рядом со старшей девочкой и тотчас заснула. Ей снилось перекошенное злостью лицо Паркера, и ночью она несколько раз вскрикивала. Тетка Харри подходила к ней и испуганно бормотала какие-то заклинания.

Утром Салли проснулась печальная. Ей нельзя было попадаться на глаза хозяину, поэтому она бродила на задворках усадьбы. Здесь были конюшни, где стояли мулы и лошади хозяина, сараи, где хранились косилки, машины для выжимания сахара, упряжь… В старом амбаре осенью помешался склад табака. Вокруг амбара росла высокая трава, и Салли уселась в тени. Где-то неподалеку надсмотрщик ругал негра. Девочке хотелось плакать. Где папа и мама? Почему они не взяли с собой Салли?

Но девочка вспомнила свое обещание и мужественно удержалась от слез.

Медленно тянулся день. В обед тетка Харри дала Салли пару кукурузных лепешек.

– Это все, что у меня есть. Кушай, детка. Только, когда откусишь первый кусочек, скажи громко: «Ем не я, ест старый Дун». Это чтоб тебя не сглазили.

– Ем не я, ест старый Дун, – машинально повторила Салли.

Она удивленно глядела на негритянку. Ее родители не были суеверны и смеялись над приметами старых негров.

После обеда прискакал посланный от шерифа. Он привез еще сырое, пахнущее типографской краской объявление:

БЭНБОУ ДЖЕН

ДЖЕМС УИЛЬЯМ ГРЭНТ ПАРКЕР

ОБЪЯВЛЯЕТ:

100 долларов вознаграждения тому, кто задержит или укажет местопребывание мулата Джима Бэнбоу. Приметы: рост – 6 футов 8 дюймов; вес – 83 килограмма; цвет – темно-оранжевый; на левой руке – татуировка.

50 долларов вознаграждения тому, кто задержит или укажет местопребывание негритянки Джен. Рост – 5 футов; вес – 56 килограммов; цвет – черный.

Оба означенных невольника бежали из Западной Виргинии, с плантаций вышеупомянутого Дж. У. Паркера.

Все добрые граждане призываются на помощь. Укрывательство бежавших будет преследоваться по закону.

Одно объявление Паркер повесил у входа на веранду. Каждый проходящий останавливался и читал.

Полтораста долларов – это была огромная сумма для бедняков. Но ни тетка Харри, ни другие негры, знавшие или подозревавшие о том, куда скрылись Джен с мужем, не выдали их хозяину.

Наступила ночь, темная, беззвездная. Все небо было покрыто тучами. Тетка Харри, с вечера поглядывавшая на небо, сказала обрадованно:

– Такая погода для нас самая подходящая. Еще дождичка не мешало бы: тогда все собаки собьются со следа.

Она дала Салли темный сухой корешок:

– Надень это на шею. Это корень воскового мирта. Я сорвала его в новолуние. Он помогает от сглаза, и от зубной боли, и от лихого человека, и от ячменя…

Салли с недоумением поглядела на сморщенный кусочек дерева: она никак не могла поверить, что этот кусочек обладает таинственной силой. Ей хотелось его бросить, но из уважения к старой Харри она тихонько опустила корешок в карман.

Между тем тетка Харри накинула на девочку одеяло и, взяв ее за руку, вышла из хижины.

Было душно, тяжелый, теплый воздух не шевелился. В темноте смутно белели стволы эвкалиптов. Тетка Харри шла большими шагами. Салли видела, что они идут к пустырю. Наконец показался табачный амбар, около которого она сидела днем.

Тетка Харри тронула какую-то доску в стене амбара. Доска легко отогнулась, и обнаружилось отверстие, достаточное для того, чтобы пролезть даже взрослому человеку.

– Тсс… Я полезу вперед, а ты держись за меня, – шепнула тетка Харри и, вздернув юбку, пролезла в амбар. За ней проскользнула и Салли.

В амбаре было прохладно, пахло мышами. Салли натыкалась на какие-то повозки, ящики, кадки…

– О-оставайся здесь… – У тетки Харри стучали от страха зубы. – Я пойду посмотрю, спят ли ирландцы и хозяин. Надеюсь, ты не боишься остаться?

– Н-не боюсь, – пробормотала Салли, также стуча зубами.

Она больше всего в жизни боялась темноты. Но девочка видела, что старая негритянка испугана чуть ли не больше ее, и это заставило ее подтянуться.

– Ты умная девочка. – Тетка Харри пошарила в углу. – Вот здесь солома. Ложись. Только боже тебя сохрани кричать или звать меня. Паркер всех нас убьет, если пронюхает. Я скоро приду за тобой.

НАВСТРЕЧУ СВОБОДЕ

Салли лежала на соломе, глядя широко раскрытыми глазами в темноту. В углу скреблась мышь, солома шуршала.

Каждый ночной звук пугал девочку, вызывая в ней дрожь. Она старалась лежать не двигаясь, но ей чудилось, что кто-то большой дышит рядом. Какие-то крадущиеся шаги… Лай собак… Уж не Паркер ли идет сюда искать ее?

Прошло, наверно, не больше часа, но Салли была уверена, что она лежит здесь уже очень долго.

Вдруг что-то заскреблось в дощатую стенку позади девочки.

Раз… другой… Мышь? Нет, для мыши слишком громко. Салли приподнялась и, дрожа, села на соломе. Невольно она ощупала в кармане корешок воскового мирта.

В стенку заскребли еще настойчивее.

– Кто там? – дрожащим шепотом спросила Салли.

Царапанье стихло.

– Ты здесь, дочка? – тихо спросил знакомый голос. – Это я. Открывай скорей.

– Папа!!!

Салли бросилась отодвигать сломанную доску, натыкаясь в темноте на грабли и оглобли. Через минуту Джим Бэнбоу – живой и невредимый – держал дочку на руках и целовал ее шоколадную рожицу. Рядом с ним ждала своей очереди обнять дочку Джен. Салли почувствовала на лице ее радостные слезы.

– После нацелуетесь, – заторопил их Джим, – нельзя мешкать ни минуты. Кажется, по дороге сюда я напоролся на О'Дейна, а этот ирландец узнает меня даже в аду… Джен, я посажу девочку на плечи.

– Папа, а куда мы пойдем? – спросила вдруг звонким голосом Салли.

Отец и мать были с ней, и теперь она никого и ничего не боялась.

– Мы пойдем, Салли, к нашим друзьям, – сказал отец, – они ждут нас и помогут нам стать свободными.

Джен закутала Салли в одеяло.

– Сними сандалии, – сказал Джим. – Они слишком стучат. Иди лучше босиком. Мы скоро будем отдыхать в лесу.

Неслышно выскользнули они из амбара. За углом караулила тетка Харри.

– Кто? Кто? Кто идет? – забормотала она в ужасе.

Неслышно выскользнули они из амбара.

– Это мы, тетя Харри. – Джим похлопал ее по сгорбленной спине. – Жди нас скоро в гости, – шепнул он ей, – мы придем не одни, и тогда Паркеру не поздоровится.

– Бог да благословит вас! – Тетка Харри обняла Джен. В голосе у нее послышались слезы.

– Не плачь, тетя Харри, – серьезно сказала Салли. Она сидела на широких плечах отца, как в удобном кресле. – Вот возьми эту штуку. Она поможет тебе от зубной боли, и от лихого человека, и от ячменя.

И Салли протянула негритянке сморщенный корешок.

– А тебе разве он больше не нужен? – удивленно спросила тетка Харри.

– Нет, – сказала Салли, – теперь со мной мама и папа, и я не боюсь никакого лихого человека.

Джим обхватил дочку рукой и большими шагами направился к лесу. За ним семенила босыми ногами Джен.

ССОРА

Из домика вышла миссис Аткинс в маленькой соломенной шляпе и коричневых перчатках.

– Флора, ты опять уходишь? – прервала бабушка свой рассказ.

– Да, матушка.

– Ох, Флора, доведут тебя до беды эти собрания! Пожалей хоть детей. Ведь у тебя сыновья растут…

– Я знаю, матушка, но именно потому, что я их жалею, я должна идти, – тихим, но твердым голосом сказала учительница. – Пожалуйста, не удерживай меня.

Она торопливо поцеловала старую негритянку.

– Я не могу и не хочу, чтобы они жили в неволе.

– Вспомни нашего Эла! Вспомни, что они с ним сделали! – закричала ей вслед бабушка. – Отчаянная твоя голова!

Но Флора Аткинс шла не оборачиваясь. Вот она повернула за угол, а там, наверно, спустилась в подземку. Ее уже не было видно, а старая негритянка все продолжала смотреть ей вслед скорбными глазами.

– Бабушка, куда это ушла мама? – спросил Чарли.

Ребята насторожились. Но бабушка как будто не слышала вопроса.

– Бабушка, я тебя спрашиваю, куда ушла мама? – еще настойчивей повторил Чарли.

Бабушка отвела глаза.

– Она ушла… ушла, – пробормотала она, – к тем людям, которые хотят сделать всех нас счастливыми…

– Я знаю, мой папа тоже к ним ходит, – вмешался Стан, – он работал с ними, когда они проводили забастовку на заводе Сиднея и Чи.

Мэри разглаживала складочки на своем платье.

– А мама говорит, что нужно бояться таких, как твой отец, – сказала она ехидно, – мама говорит, что все они добиваются беспорядков.

– Твоя мама – толстая корова, вот она кто, – заорал вдруг Тони, – и у нее и у тебя мозги не варят!…

– Почини свой котелок, умница, – прибавил Нил.

– Эх ты, младенчик, много ты понимаешь! – Стан угрожающе подступил к Мэри. – Мой папа, еще когда был совсем молодой, боролся за свободу, а твоя мать всю жизнь подлизывается к своему сенатору… Мэри захныкала.

– Полегче, полегче, джентльмены, – примирительно сказала бабушка, – помните, что это девочка.

– Бабушка, они сейчас передерутся, честное слово, передерутся! – Чарли с тревогой смотрел на ребят. – И чего это Мэри вздумала глупить?! Рассказывай, бабушка, дальше, это их отвлечет.

Но бабушка сказала, что на сегодня довольно:

– Уже поздно, да и я что-то не в духе. Только, пожалуйста, не вздумайте драться.

Но ребята уже остыли, и только Стан еще ворчал что-то насчет глупых девчонок. Бабушке помогли перенести в дом кресло Чарли. За Тони Фейном пришла мать. Все гурьбой пошли по домам, переговариваясь и громко прощаясь:

– До завтра, Стан.

– Алло, Нэнси, не забудь мне принести чего-нибудь вкусного.

– Спокойной ночи, Сэм.

И только одна белая фигурка одиноко брела по тротуару, ни с кем не разговаривая. Это была Мэри Роч. В этот вечер не оказалось ни одного школьника, которому было бы с ней по пути.

Дорога к домику миссис Аткинс сделалась привычной. Не сговариваясь, ребята после уроков шли к старому вязу и находили там остальных. Тони был уже совсем здоров и назавтра должен был идти в школу. Чарли бродил по дому, перелистывал учебники, помогал бабушке мыть посуду, подметал пол и очень скучал. Но его еще не пускали в класс: ранка на лбу только начинала затягиваться, и миссис Аткинс боялась, что мальчик ее разбередит.

Последние вечера учительница почти не бывала дома. К ней являлись какие-то люди в комбинезонах или в синих рабочих куртках, и она поспешно уходила с ними. В нью-йоркском порту бастовали докеры. Бастующие ходили с плакатами по улицам.

В городе становилось жарко. На всех углах торговали мороженым, и у Нэнси всегда были липкие руки. Мэри приходила хмурая: за поздние возвращения ей доставалось от матери. Она плакала, ежедневно божилась, что больше не опоздает, но приходил вечер, и ее снова тянуло к старому вязу слушать бабушкину историю.

Бабушка Салли стала рассказывать менее охотно, ее приходилось упрашивать. Она теперь по целым часам сидела под вязом, ничего не делая и думая о чем-то невеселом.

– Как здоровье, сестра Дотсон? – кричала ей, проходя, соседка Лове.

Бабушка рассеянно кивала головой.

– Алло, сестра Салли, как поживаете? – окликал ее со своего фургона возчик негр, но бабушка не слышала его.

Одни ребята немного отвлекали ее от грустных мыслей. Они приходили шумной гурьбой и требовали:

– Бабушка, дальше!

И в один из вечеров бабушка рассказала им о капитане Джоне Брауне, а мы записали эту историю.

КЕННЕДИ-ФАРМ

– Эх, вот славное ружьецо! – Негр Иосия прикинул на руке приклад. – Мне бы такое…

– Заработай сначала, – отозвался Гоу. – Я его вышиб в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году в Канзасе у одного плантатора. Мы с Джоном Брауном тогда разбили целую банду рабовладельцев. С тех пор пять лет прошло, а я помню все, словно это было вчера.

Оба собеседника – огромный негр в грязных белых брюках и в клетчатом жилете и маленький блондин, аккуратно одетый в куртку и короткие штаны табачного цвета, – сидели у потухшего очага в небольшой закопченной кухне.

В кухне пахло рыбой, соленой свининой и хлебом. Широкие дубовые балки, лоснящиеся от времени, подпирали потолок. К балкам были подвешены связки лука и сухой кукурузы, ведра, безмен и большой медный таз, начищенный до жаркого блеска. Выделанные телячьи кожи лежали перед очагом, заменяя ковер. Возле очага были аккуратно сложены кочерга, щипцы для углей, несколько ухватов и мехи для раздувания огня. В широкое, с частым переплетом окно видно было большое незасеянное поле и белесый туман, поднимавшийся как будто над рекой.

– Скажи, как заварилась тогда вся эта канзасская каша? – спросил Иосия. – Я ведь толком никогда ни от кого не слыхал.

Гоу не торопясь раскурил черную трубку.

– Как заварилась? – повторил он. – А слыхал ты когда-нибудь про Миссурийское соглашение?

Иосия отрицательно покачал головой.

Нет, где же мне слышать, – отвечал он. – А что это такое?

– Взяли наши плантаторы и фабриканты карту Северной Америки и провели через всю карту линию, – начал Гоу. – Одну сторону отдали Югу, другую – Северу. В одной половине, у южан, рабство, как ты знаешь, процветало. А в северной половине оно запрещалось. Граница проходила возле реки Миссури, потому и назвали всё это дело «Миссурийским соглашением».

И Гоу подробно рассказал негру о том, что было после этого соглашения.

Сначала все шло гладко: штаты жили между собой мирно, никто не лез в дела соседа. Однако такой раздел вскоре стал похож на дележку лисы с медведем. Север обогнал южан: у Севера были большие города, туда наехало множество народу; города стали богатеть, возникли новые штаты. Северу не к чему было держать невольников: плантаций там не было, зато были большие фабрики, и на эти фабрики северянам хотелось перетянуть к себе негров, потому что черным рабочим можно было меньше платить.

Южанам это вовсе не нравилось, они мечтали сделать весь Север рабовладельческим, чтобы увеличить свое влияние.

Сначала отменили Миссурийское соглашение и линию уничтожили. А потом южане подстроили так, что был издан новый закон. В этом законе говорилось, что каждый штат должен сам решать, быть ему свободным или рабовладельческим, а южане давно уже про себя решили, что они безусловно сумеют силой ввести в каждом штате рабство.

– Тут и началась война? – спросил негр, не сводя глаз с рассказчика.

– Да. – Гоу затянулся и пустил густое облако дыма. – Ох, какая же пошла карусель!

Первый штат, который должен был выбирать свой парламент и, значит, решать, будет ли он свободным или рабовладельческим, был Канзас. На выборы с Юга приехали плантаторы, с головы до ног увешанные оружием. Северяне тоже не дремали. На Севере тогда появилось много защитников негров, которые добивались свободы для черных рабов. Они называли себя аболиционистами. Прослышав, что в Канзасе идут выборы, аболиционисты тоже явились туда.

Тамошний шериф попробовал возражать, но ему показали револьвер, и после того все пошло совсем гладко, если не считать убитых и раненых.

Иосия засмеялся. Гоу с довольным видом поглядел на своего слушателя.

– Пальба началась сразу, – продолжал он. – Молодые люди из Южной Каролины шатались по всем дорогам и спрашивали прохожих: «За рабство или против?» Если человек был против, они сразу приканчивали его… Хороший штат Канзас, честное слово! До сих пор вспоминаю, какой там скот, какие луга, а сколько рыбы в Голубой реке, ты и представить себе не можешь! Ну, да и повоевали мы там тоже не плохо! Оставили по себе память, нечего и говорить!

– А капитан что? – спросил Иосия.

– Браун носился по всему Канзасу, как ураган, – отвечал Гоу. – Здесь подожжет богатую плантацию, там освободит сотню негров. Все цветные сразу признали его своим вождем.

Он замолчал вспоминая. Он припомнил свою маленькую ферму в Огайо и равнину, где они вместе с Джоном Брауном некогда стерегли овец.

Тогда Джон Браун был тоже мелким фермером, бедняком и горячим парнем. Гоу еще помнил его родителей – религиозных и строгих пуритан [4]. Джона учили читать по библии, ему с малых лет Внушали, что без бога нельзя начинать ни одного дела. Родители хотели сделать из него священника, но, едва достигнув шестнадцати лет, Джон Браун взбунтовался и объявил, что он хочет работать, а не читать проповеди и что никогда в жизни он не станет попом.

Когда-то, еще в детстве, Браун увидел, как свирепый плантатор избил чуть не до полусмерти маленького негритенка, и с тех пор поклялся, что всю свою жизнь будет бороться за освобождение негров. И он выполнил свою клятву. Во всех восстаниях и войнах, где защищались интересы негров, участвовал Джон Браун. Он бросал свою ферму, брал с собой всех своих сыновей и шел сражаться за черных. В канзасскую войну имя Джона Брауна прогремело по всей стране.

В сражении под Осоатоми он с тридцатью бойцами разбил банду рабовладельцев в триста человек. Гоу вспомнил, как майор Пейт – южанин, взятый в плен, – сказал тогда, что Джон Браун – замечательный полководец. Именно в те дни капитана прозвали Брауном Осоатомским.

– Эх, хорошее это было времечко! – Гоу рассеянно поглядел на потухший очаг и поежился: – Брр… холодновато! Давай раздуем огонь. Понять не могу, куда провалилась Джен и другие!

– Они с матушкой Браун пошли к соседям, – отозвался Иосия. – Понесли яйца, чтоб подложить под наседку. – И негр засмеялся.

Это хорошо, – заметил Гоу, – надо же сделать вид, что мы настоящие фермеры. На нас и то глядят подозрительно.

Негр разгреб в очаге золу. Там еще тлело несколько угольков, и он, взяв мехи, принялся раздувать огонь.

– Я говорил капитану: нужно засеять поле, – сказал Гоу. – Встретил я тут как-то мельника с Большой Запруды, он меня и спрашивает: «Вы пахать собираетесь?» А я стою, как дурак, не знаю, что отвечать…

В очаге наконец вспыхнул огонь. Иосия бросил туда круглый сухой чурбан, и дрожащее пламя осветило стены кухни и заиграло на медном тазу. За окном стало как будто еще темнее.

Хлопнула дверь. Вошел молодой худощавый негр в широкополой шляпе и синей выгоревшей рубахе. Его желтые кожаные брюки были вправлены в охотничьи сапоги. Увидев сидящих у огня, он приветливо улыбнулся и помахал рукой. При этом осветилось все его лицо с выступающими скулами и глубоко ввалившимися глазами.

– А, это ты, Наполеон? С чего это ты вздумал натянуть сапоги? Разве идет дождь? – спросил Гоу.

Наполеон кивнул.

– Да, скоро придет. Ходил на холм, глядел, где он. Боюсь. Южане. Могут прихлопнуть. – Он говорил отрывисто, рублеными фразами. Голос у него был немного крикливый.

Гоу подмигнул Иосии.

– Малый глух, как тетерев, – сказал он громко, – можно палить у него над ухом из ружья, и он будет думать, что сосед щелкает орехи. Правда, Наполеон?

Молодой негр улыбнулся.

– Я тоже говорю: «Масса Браун, надо беречься! Нас много, вы один».

– Правильно, Наполеон, дело говоришь, – Серьезно сказал Гоу и обратился к Иосии: – Парень до того предан капитану, что ходит за ним но пятам. Брауну даже не нужно с ним разговаривать: он только взглянет, а Наполеон уже понимает, что ему нужно.

– Так ведь и мы… – начал было Иосия.

– Э, нет, это совсем другое дело! – перебил его Гоу. – Джон Браун спас мальчишке жизнь. Хозяева чуть не вышибли дух из Наполеона. Тогда капитан выцарапал его и взял к себе. Кажется, это был тот самый негритенок, из-за которого Браун и стал аболиционистом.

Наполеон вышел на минуту в сени и вернулся с ружьем, Он принес с собой тряпку и, устроившись у стола, принялся протирать ложе и щелкать затвором.

– Что-то он уж больно готовится. – Гоу пристально поглядел на глухого. – Не сказал ли чего ему Джон Браун насчет выступления? Хорошо бы… А то мы тут совсем закисли. Попробую его расспросить…

Гоу направился к глухому. Но тут в сенях раздался громкий говор и топот многих ног. Дверь распахнулась, и в кухню вошли несколько человек.

ДЖОН БРАУН И ЕГО ТОВАРИЩИ

Вошедших было четверо. Почти на всех были дождевые плащи с капюшонами и теплые шарфы. Когда они сняли верхнее платье, оказалось, что двое из них – люди средних лет, один – совсем зеленый юноша, почти мальчик, и один – старик.

Пока молодые шумно вытирали ноги о циновку, разматывали шарфы и кашляли, как люди, попавшие в тепло после долгого пребывания на холоде, старик проворно скинул плащ и подошел к очагу.

Это был высокий человек с красным, обветренным лицом и волнистыми волосами свинцового цвета – так странно отливала его проседь. У него был крючковатый нос и большой тонкий рот, прятавшийся в седой неровной бороде.

Разговаривая, он потрагивал бороду. Всю жизнь Джон Браун ходил чисто выбритым, но после событий в Канзасе за его голову была назначена большая награда, и ему пришлось изменить свою внешность. Лицо его выражало спокойную энергию и невольно внушало каждому доверие и расположение к этому человеку.

Браун протянул к огню большие жилистые руки. Его спутники, раздевшись, придвинули скамейки поближе к очагу и уселись рядом с Гоу.

– С гор никто не приходил? – спросил Браун, устремив на Гоу светлые холодные глаза. По тому, как был задан вопрос, чувствовалось, что человек этот привык приказывать.

– Нет, сэр. – Гоу почтительно привстал. – Еще слишком рано, сэр.

Браун вынул из бокового кармана массивные серебряные часы-луковицу.

– Шесть часов, – пробормотал он, нам остается шесть часов. А я велел людям приходить, когда стемнеет…

Он сунул луковицу в карман и наглухо застегнул свой черный длинный сюртук.

Костюм его представлял странную смесь городского и деревенского, светского и духовного. Из-под пасторского сюртука виднелись брюки циста соли с перцем, вправленные в короткие и удобные сапоги. Шею его подпирал туго накрахмаленный стоячий воротник, завязанный черной шелковой косынкой. Шляпы на нем не было, и полосы, растрепанные ветром, свисали свободными прядями на широкий морщинистый лоб.

– Могу вас обрадовать, – сказал он громко: – сегодня ночью мы выступаем…

Гоу вскочил с места:

– Наконец-то!… Неужто правда, сэр!… Вот обрадуются ребята! Слышишь, Иосия, мы выступаем…

Огромный негр заметался по кухне с радостным и взволнованным лицом:

– Масса Браун! Масса Браун! За вами мы хоть в огонь…

– Сколько раз я просил тебя не звать меня масса»! – нахмурился Браун. – Здесь мы оба солдаты свободы… Я получил сведения, что в Харперс-Ферри идут федеральные войска. – продолжал он, обращаясь к Гоу, – они собираются снабдить армию оружием из харперсского арсенала. Нам нельзя медлить больше ни одного часа, иначе мы останемся ни с чем…

– Верно, отец, довольно мы сидели в этой лачуге! – сказал кудрявый рыжеватый юноша, вошедший вместе с Брауном. – У меня руки чешутся всыпать хорошенько здешним боровам…

– Ты рассуждаешь, как маленький, Оливер! Старший сын Брауна, Оуэн, резко отодвинул скамейку. Он был удивительно похож на отца: те же нависшие брови и холодные глаза. Только у него были усы и густые темные бакенбарды. Темно-серая шинель военного покроя ловко сидела на его широких плечах.

– Отец, неужели ты серьезно решил выступать? – обратился он к Брауну. – Ведь это безумие, отец: у нас слишком мало людей. Если придут солдаты, нам не уйти.

– Ты забываешь Канзас, – отвечал Браун: – там нас тоже было немного, но мы справились с тремя сотнями негодяев. Поверь, как только мы возьмем Ферри, к нам придут негры со всех плантаций, сотни рабов, которые мечтают о свободе.

Оуэн покачал головой:

– Боюсь, что, пока негры не узнают, кто мы такие, что мы делаем и зачем, они не придут. Мы все это время учились стрелять и не заботились о том, чтобы сообщить им о наших планах. Негры не знают нас.

– Чепуха все это! Я не для того приехал из Индианы, чтобы торчать перед котлом овсянки, – сказал третий спутник Брауна, которого звали Куком. – Действуйте, капитан, не слушайте его.

Он ощупал револьвер, висевший на поясе. Кук был верным товарищем капитана еще по канзасской войне. Одет он был в коричневую замшевую куртку и такие же штаны. У себя на родине, в Индиане, Кук считался искусным садовником, но теперь, глядя на его военную выправку, никто бы по подумал, что он некогда подрезал розы и прививал яблони.

Иосия бросил в очаг целое бревно, искры взлетели вверх огненным фонтаном, сухая кора затрещала, и стало слышно, как ветер гудит в трубе.

– Где Мэри и Джен? – спросил вдруг капитан, ни к кому не обращаясь.

– Они у соседей, мас… то есть капитан Браун, – отвечал Иосия. – Матушка Браун велела сказать, что скоро вернется.

– А девочку они тоже взяли с собой? – Глаза Брауна потеплели. – В такой холод таскать ребенка – это безумие.

Он снова заходил по комнате, бормоча:

– Хоть бы поскорее пришел кто-нибудь с гор! Остаются считанные часы…

ПРИШЕЛЕЦ С ГОР

Как бы в ответ на его слова, в дверь кухни постучали, и на пороге появился большой мулат, без шапки, с красным шарфом на шее. Он запыхался и тяжело дышал.

– Бэнбоу! Наконец-то! – воскликнул Браун, протягивая к вошедшему обе руки. – Ну, какие новости? – нетерпеливо спросил он.

– Капитан, к нам явился свободный негр из Вашингтона, – задыхаясь, начал Бэнбоу, – он видел солдат; в сорока, милях отсюда…

– Вот как! – Браун выпрямился. – Бэнбоу, люди готовы?

– Давно готовы, капитан. Мы так пристрелялись, что попадаем в цель не глядя.

Браун жестом подозвал к себе всех находящихся в комнате.

– Вот мой план, – сказал он твердо. – Харперс-Ферри соединяет два штата: Виргинию и Мэриленд. В Харперс-Ферри находится арсенал, в котором столько оружия, что его хватит на целую армию. Сегодня ночью мы должны захватить арсенал и увезти оружие и боевые припасы в Мэрилендские горы. – Он быстро оглядел всех. – За эти полгода мы с Бэнбоу облазили все скалы, все ущелья. Я знаю одно надежное местечко, где может спрятаться хоть целый полк. Туда я провожу весь наш отряд. Временно мы укрепимся в горах и там учредим первую свободную республику негров и белых. Там будет центр восстания. Из всех штатов к нам будут стекаться негры. Мы будем сильны, мы сможем захватывать плантацию за плантацией. И лет через пять наша республика объединит всех черных и белых сторонников свободы. И рабство в Америке будет уничтожено навсегда.

Последние слова Джон Браун произнес срывающимся голосом: свободная горная республика была его заветной мечтой.

– Капитан, весь мой черный народ пойдет за вами! – с жаром воскликнул Джим Бэнбоу. – Вы наша надежда, капитан!

Глухой Наполеон восторженно смотрел на Брауна. Он схватил ружье и сделал вид, что прицеливается в невидимого врага.

Теперь за окном было уже совсем черно. Зажгли свечи в медных подсвечниках.

– Мы выступаем сегодня, – продолжал Джон Браун, – сегодня в полночь. Бэнбоу, вы отправитесь к нашим людям в горы и приведете их к Потомакскому мосту. Там мы соединимся и направимся к арсеналу. Арсенал охраняют всего двое часовых, с ними мы легко справимся. Чтобы обеспечить себе беспрепятственный уход в горы, мы возьмем заложниками самых крупных плантаторов. Бэнбоу займется этим.

– Слушаю, капитан! – радостно ответил Джим Бэнбоу. – Будет сделано!

– Ура! – Оливер подбросил вверх свою круглую шляпу. – И всыплем же мы этим негодяям!

Среди общего оживления один только Оуэн оставался сосредоточенным и молчаливым. Он раскрыл на столе карту штатов и водил по ней пальцем. Ему было плохо видно, он придвинул свечу поближе.

– В случае неудачи нам придется туго, – сказал он, поднимая голову от карты. – Харперс-Ферри– настоящая ловушка. Город стоит на слиянии двух рек: Потомака и Шенандоа. Есть только один мост – через Потомак. Если этот мост будет от нас отрезан, мы не сможем уйти в горы и окажемся в западне.

– Опять каркаешь, Оуэн! – запротестовал Оливер. – Ты всегда, как ворон, предрекаешь несчастья.

– Оуэн, бог поможет нашему правому делу, – Джон Браун торжественно указал на потолок, – его десницей мы покорим полчища врагов.

Опять бог! Гоу про себя усмехнулся. Он прощал Брауну эту слабость, как прощали ему ее все, кто ближе узнавал этого замечательного человека.

Но Оуэн вздохнул и покачал головой: – Нельзя полагаться на бога в таких делах. Бог тут ничем не поможет.

– Я буду делать то, во что я верю, – твердо сказал Браун. – Тебе меня не переубедить. Я бросил свой очаг и стал солдатом, потому что не хочу терпеть рабства в своей стране. Короче, Оуэн, – идешь ты или остаешься?

Он впился глазами в сына. Остальные молча наблюдали эту сцену. Оуэн слабо усмехнулся:

– Иду, отец. Иду, потому что, даже если мы погибнем, это тоже принесет пользу. Платой за свободу всегда была чья-нибудь жизнь. Пусть это будет наша жизнь. Я не боюсь.

Лицо капитана разгладилось, он ласково поглядел на сына, потом обратился к мулату, все еще стоявшему у двери:

– Бэнбоу, чего вы ждете?

– Я жду, капитан… – пробормотал Джим. Но в этот момент щеколда задвигалась, и в кухню вбежала маленькая черная девочка. Ее вязаный синий колпачок сполз на затылок, на крохотной пуговке носа блестела дождевая капля.

– Папа! – закричала она тоненьким голоском. – Я так и знала, что ты здесь, папа!

И Салли повисла на шее Джима Бэнбоу. Вслед за девочкой показались две закутанные женские фигуры. В одной из них всякий без труда узнал бы нашу старую знакомую Джен. Другая была пожилая бледная женщина с гладко зачесанными седыми волосами. Пока Джен шепотом беседовала с мужем, капитан Браун подошел к пожилой женщине и взял ее за руку.

– Есть новости, Мэри, – сказал он мягко: – сегодня ночью мы выступаем.

Мэри Браун не вздрогнула, не растерялась. Она была истинной подругой капитана.

– Уже? – сказала она тихим глуховатым голосом. – Что вам приготовить в дорогу?

– Дай нам все то, что я приготовил в кладовой, – сказал Браун. – Там лежат теплые носки дня бойцов, сумки, фляги, как в Канзасе, помнишь?

Он поглядел на Джима Бэнбоу. Мулат со своей семьей представлял чудесную группу: Салли сидела на плече отца и ерошила его курчавые волосы, Джен держала руку мужа и смотрела на пего не отрываясь, как будто хотела навсегда запомнить быстрые глаза, сверкающую улыбку и апельсиновые щеки Джима.

– Салли, а про меня ты забыла?

Браун протянул руки, и Салли, спрыгнув с плеч отца, взгромоздилась на колени капитана. Очевидно, это было для нее очень привычное место.

Капитан погладил ее по голове.

– Дети – наше утешение, – сказал он тихо: – без них дом мой пуст, а сердце сиро. – Он мельком взглянул на темь за окном. – Однако, Бэнбоу, надо торопиться…

– Иду, капитан, простите! – Джим Бэнбоу в последний раз поцеловал жену. – Береги девочку, – шепнул он ей, на минуту прижал к себе Салли и выбежал из кухни во мрак и холод осенней ночи. – В полночь на Потомакском мосту! – раздался его приглушенный голос.

НОЧЬ НА 16 ОКТЯБРЯ 1859 ГОДА

К ночи дождь усилился. Горы были закрыты дождевой пеленой. Ветер трепал на деревьях последние мокрые листья.

Потомак вздулся, острые бестолковые волны ходили по реке. Привязанная у берега лодка беспрестанно кланялась воде.

Наполеон насилу вывел из конюшни пару мулов: животные упирались, им не хотелось выходить из теплого стойла. Ноги их сейчас же начали разъезжаться в жидкой размазне, покрывавшей дорогу.

По двору фермы скользили, качаясь в невидимых руках, фонари. Это люди Брауна готовились к походу. В плетеный возок под брезент складывались мотыги, ломы, большие лопаты. Ружей и револьверов было мало, и до взятия арсенала приходилось дорожить всем, что могло служить оружием. Люди работали быстро и молча, почти не обращая внимания на дождь, только глухой Наполеон вдруг обнаружил неожиданную веселость. Запрягая мулов, он заорал во все горло песню:

Ботинки черной кожи

У негра на ногах,

Перчатки черной кожи

У негра на руках.

Но кровь чернеть не может —

Она у всех одна…

Чья-то мокрая рука зажала ему рот.

– Обалдел, глухой черт! – свирепо сказал Гоу, совсем невидимый под плащом с капюшоном. – Разбудишь всех своей глоткой. Еще прибегут сюда с Большой Запруды…

– А, это ты, Гоу? – Глухой поднес к его лицу фонарь и засмеялся. – Хороша песня? Сегодня радость, Гоу! Свобода, Гоу!

Гоу погрозил ему кулаком:

– Нельзя петь, понимаешь? Ты нас подведешь.

Глухой кивнул:

– Понимаю. Кулаками не воюют. Нет, Гоу, я возьму лом. Или лопату. Лопата тоже бьет.

Гоу с отчаянием плюнул:

– Тьфу, глухарь проклятый! Как только капитан с ним разговаривает! – Он махнул рукой и растворился в темноте. Слышны были только хлюпающие по грязи шаги.

Гоу вошел в дом. У очага на стуле с высокой спинкой сидел Джон Браун. На коленях у него лежала раскрытая книга. Но он не читал. Глаза капитана были устремлены на огонь. Что грезилось ему в эту минуту? Свободная горная республика и весело играющие, счастливые негритянские дети? Или старая, оставленная в Огайо ферма? Или старший сын, убитый в Канзасе рабовладельцами?

Гоу на цыпочках прошел к столу. Мэри Браун вместе с Джен разливала по флягам виски для бойцов. В такую холодную ночь это было необходимо. Салли, все в том же вязаном колпачке, закутанная в обрывок одеяла, стояла у самого порога. Когда Гоу открыл дверь, она проворно шмыгнула в сени.

– Ты куда, непоседа? – удивленно спросил Гоу.

– Я… поглядеть… как запрягают Рыжего, – ответила девочка.

Рыжий был ее любимый старый мул.

Джен не обратила внимания на уход девочки. Глаза ее то и дело наливались слезами. Но пример жены капитана заставлял ее сдерживаться. Матушка Браун аккуратно завинчивала пробки на флягах. Лоб ее был нахмурен, но глаза сухи.

– Джон, я положу тебе и мальчикам по чистой рубашке… на всякий случай, – сказала она. – Вот здесь, в мешке, будут носовые платки…

– Хорошо, Мэри, спасибо, – рассеянно отвечал капитан. – Поди сюда, Мэри, я хочу тебе кое-что сказать.

Матушка Браун подошла к мужу. Ее черное платье зашелестело; она накинула на плечи теплую шаль и слегка поежилась.

– Мэри, – капитан взял ее за руку, – если мы… не скоро вернемся, возвращайся на нашу старую ферму. Пусть с тобой поедут Джен и девочка – они тебе не дадут скучать. Я оставил у старика Дэвиса немного денег для тебя. Возьми их, купи корову, тебе Дэвис посоветует, какую выбрать. Почини изгородь…

– Джон, – Мэри Браун слегка пошатнулась, плечи ее дрогнули, – Джон, мы столько лет прожили вместе…

Капитан провел рукой по ее старой, седой голове.

– Да, Мэри, и мы никогда не боялись глядеть смерти в глаза…

Гоу, отвернувшись к окну, пыхтел трубкой. Джен молча глотала слезы.

Мешки были уже связаны. В дверь просунулось оживленное лицо Оливера:

– Отец, все готово. Мы ждем тебя.

– Хорошо. – Джон Браун быстро встал с места. – Идите проститесь с матерью.

Оливер позвал брата. Теперь они оба стояли возле матери – высокие, стройные, молодые.

– До свидания, мама, – младший сын первый обнял ее, – пожелай нам победы.

– Прощай, мама, – тихо сказал Оуэн. Он подхватил мать и посадил ее на стул. – Не плачь. Значит, так надо.

На пороге появился Иосия. Его белые брюки успели окончательно превратиться в черные. Поверх жилета он натянул теплую фуфайку и повесил через плечо неизвестно откуда вытащенную кривую саблю. Огромный негр так и сиял и в нетерпении топтался на месте.

– Я готов. – Капитан застегнул на себе пояс с двумя револьверами в кожаных кобурах. – Все ли здесь?

– Все, – отвечал за Иосию Toy. – С вами, капитан, семь человек да еще пятнадцать с Бэн-боу. Всего, значит, двадцать два.

Джон Браун накинул плащ. Теперь из-под капюшона виднелись только его глаза – холодные и решительные. Он обнял одной рукой жену, другую протянул Джен.

– Да хранит вас бог!… Нет, не провожайте нас, не надо.

Он выпрямился:

– Вперед, солдаты свободы!

В дверь ворвался сырой, холодный воздух. Люди вышли во двор. Через минуту в комнате стало слышно, как скребут по камням колеса и чавкает грязь под ногами.

ПОЧТОВЫЙ ШТЕМПЕЛЬ

– Письмо для Салли Дотсон, – произнес как будто выросший из-под земли почтальон.

Никто не слыхал, как он подошел. Ребята и сама бабушка так были поглощены рассказом, что с трудом поняли, что говорит почтальон. Все были далеко от Ямайки – там, в уснувшем городке Харперс-Ферри, под пронизывающим октябрьским дождем.

– Письмо? Дайте, дайте его сюда! – взволновалась бабушка.

Почтальон протянул серый конверт, надписанный крупным мужским почерком. Увидев этот почерк, бабушка затрепетала.

– От него… Очки, где мои очки?!

Она встала и принялась растерянно шарить по карманам. Руки у нее тряслись.

– Боже мой, куда же я их девала?

– Да ты вспомни, когда ты их надевала в последний раз, – уговаривал ее Нил.

Но бабушка, не отвечая, лихорадочно рылась в своем переднике. На землю падали пуговицы, щипцы для сахара, катушки. Все ребята принимали участие в поисках. Одни шарили в траве, другие – под бабушкиным стулом, третьи искали в доме.

Бабушка держала в руках письмо и беспомощно твердила:

– От моего Элла… А я даже не могу прочесть…

Вдруг Чарли радостно вскрикнул:

– Нашел! Вот они, бабушка, лежат под тобой, в траве. Ты, верно, выронила их, когда встала.

Бабушка схватила очки и распечатала конверт. Из него выпал сложенный вдвое листок бумаги, исписанный тем же крупным, решительным почерком.

– «Дорогие мои, мне еще раз дали возможность написать вам…» – прочла вслух бабушка. – Эл, сыночек мой, наконец-то я получила от тебя весточку!…

Она прижала письмо к губам. Слезы мешали ей читать, она сняла очки и стала протирать их, Как будто они запотели. Дальше старая негритянка читала уже про себя.

Ребята с любопытством смотрели на таинственное письмо. Смятый конверт валялся на траве у самых ног Мэри. Девочка, будто невзначай, взяла его и расправила. Тотчас ребята сгрудились вокруг нее. Это был самый обыкновенный серый конверт, какие продают в каждом почтовом отделении. Зеленая шестипенсовая марка, с изображением президента Линкольна, была наклеена в углу. Нэнси понюхала бумагу: она пахла клеем и чернилами. Маленькая мулатка разочарованно пожала плечами. Но в это время Тони, перевернув конверт, издал легкое восклицание: на обороте, во всю длину конверта, чернел жирный штемпель:

«Атланта. Фултонская крепость. Внутренняя каторжная тюрьма».

– Негодяи, они зачеркнули все строчки, где он сообщает о себе! – воскликнула бабушка.

Она уронила письмо на колени и закрыла лицо руками.

– Увижу ли я тебя когда-нибудь, Эл?!

– О ком это она убивается? – шепотом спросил Беппо Чарли.

Тот потупился.

– О нашем папе… Давно, когда я был еще совсем маленьким, а Нил только что родился, его посадили в тюрьму. С тех пор он так и не выходил оттуда.

– Мне отец рассказывал об этом, – сказал Стан, – я давно знаю, что твой папа – политический.

– А за что его посадили? – в один голос спросили Тони и Беппо.

– Мама говорит – за то, что папа хотел освободить всех, белых и черных, и боролся с капиталистами, – шепотом отвечал Чарли. – Папа был шахтером в Бирмингаме. Потом тамошние безработные выбрали его своим делегатом. Он здорово чем-то насолил хозяевам, а те подослали к нему шпионов.

– А наш папа их боксом, боксом! – вмешался Нил. – Он еще раньше был боксером в Кентукки. Папа силач. У нас есть его фотография. Хотите, покажу?

И Нил, не дожидаясь ответа, потянул Стана и Беппо к дому. За ним пошли и остальные ребята.

В комнате миссис Аткинс, над столом, висела фотография молодого негра. На нем ничего;не было, кроме белых трусов. Великолепно развитые мускулы выступали под его очень светлой кожей. Унего были широкие плечи, тонкая талия и мощная выпуклая грудь. Негр прищурил один глаз и так лукаво усмехался, что, глядя на фотографию, невольно хотелось засмеяться.

– Это он перед рингом в Лексингтоне, – сказал Чарли, – он тогда побил Хейвуда Поуэла, чемпиона Юга. Мама говорит, что отцу тогда давали Кучу денег, чтобы только он остался боксером. А он не захотел и вернулся к своим в шахту. Чарли высунул голову из-за двери и поглядел на бабушку. Старуха продолжала сидеть не шевелясь, спрятав лицо в ладони.

– А вы теперь уходите, – добавил он: – все равно бабушка больше ничего не будет рассказывать. Я уж знаю: когда от папы приходит письмо, она потом несколько дней молчит и только плачет.

КОГДА ШУМИТ ПОТОМАК

Прошла целая неделя. Ежедневно в школе ребята приставали к Чарли:

– Можно нам прийти? Будет бабушка рассказывать?

Но Чарли мотал головой:

– И не думайте. Она и с нами почти не говорит. Все шепчется с мамой да хмурится.

Наконец однажды он сказал:

– Сегодня приходите, бабушка велела.

И ребята услышали продолжение истории капитана Брауна.

…От Кеннеди-Фарм до Харперс-Ферри считалось шесть миль.

Капитана Брауна, как самого старшего, усалили в возок. Рядом с ним под брезентом дребезжали при каждом толчке разнообразные орудия, собранные бойцами. Люди шли рядом, стараясь ни на шаг не отставать от возка. Дождь не прекращался. Мулы поминутно оступались: ноги их то скользили по мокрым камням, то вязли в грязи. Наполеон вел их на поводу.

Слева от дороги подымались Мэрилендские горы, поросшие у подножия колючей ежевикой и шиповником. Кусты цеплялись за платья путников и как будто хотели удержать их от дальнейшего пути. Справа глухо бурлил Потомак.

– Будто кофе кипит на спиртовке, – сказал Оливер.

Ему никто не ответил. Люди молча шлепали по лужам. Перед глазами Оливера покачивалась на возке прямая спина отца. Так, в молчании, маленькая группа прошла до поворота дороги. Отсюда был виден мост через Потомак и на другом берегу – крыши Харперс-Ферри. Городок спал, утопая во тьме, только где-то на берегу, вероятно около станции, вспыхивал и потухал огонек.

Раздался тихий свист. Из кустов на дорогу выступила кучка людей.

– Бэнбоу, это вы? – окликнул Браун.

– Точно так, капитан!

Джим Бэнбоу подошел к возку. На плече у него болталось ружье. Он вытащил из-под плаща фонарь.

– Все в порядке. Путь через мост свободен, – сказал он: – там был один часовой, мы его сняли.

– Где он? – спросил Браун.

Бэнбоу махнул рукой, и из темноты к нему выдвинули какого-то человека. Джим поднес к нему фонарь. Это был совсем еще молодой парень в форменной каскетке. Он испуганно озирался на окружавших его людей.

– Эй, малыш, неужели ты за рабство? Никогда бы этому не поверил! – сказал Гоу. – Идем с нами бить толстопузых.

– А… а вы кто такие? – заикаясь, пролепетал парень.

– Мы аболиционисты. – Оливер гордо выступил из темноты. – Слыхал?… Ну, малый, поворачивайся да пойдем всыплем горячих здешним боровам.

Джон Браун слез с возка.

– Солдату свободы! – сказал он торжественно. – Мы идем сражаться за самое честное и правое дело, которое только существует на земле. Быть может, за это дело нам придется отдать нашу жизнь. Я не хочу никого неволить. Кто колеблется, может уйти: время еще не потеряно.

Он обвел глазами людей. Никто не пошевелился.

– Хорошо, – сказал он просто, – тогда займите ваши места, друзья. И да поможет нам справедливость!

Он снова сел в возок.

– Бэнбоу, подите сюда. Я хотел поговорить с вами о заложниках. Сядьте рядом со мной, вот на этот тюк. Вы отправитесь с двумя людьми…

Какой-то писк прервал его. Севший было Бэнбоу вскочил, как ужаленный. Брезент, которым было накрыто оружие, зашевелился, из-под него показался синий вязаный колпачок.

– Папка! Ты меня чуть не раздавил, – плаксивым голосом сказала Салли.

– Девочка!

– Ребенок!

– Салли!

Восклицания раздались одновременно. Остолбеневший Джим безмолвно глядел на дочку. Джон Браун осторожно убрал ноги с возка.

Салли между тем окончательно выползла из-под брезента и теперь порывалась взобраться на колени к капитану.

– Что же теперь делать? – машинально произнес Бэнбоу. Он никак не мог прийти в себя.

– Не возвращаться же из-за девчонки обратно! – рассерженным голосом сказал Кук. – Все дело провалим…

– Шесть миль проперли, часового с моста убрали, а теперь обратно? Нет уж, пусть кто хочет возвращается, а я иду вперед, – вознегодовал Оливер.

– Послать кого-нибудь с ней на ферму? Но у нас каждый человек на счету, – рассуждал вслух Гоу. – Мы не можем бросаться людьми.

– Это добрый знак, – вдруг громко сказал капитан, – судьба нам посылает негритянское дитя. Мы возьмем его и будем охранять как наше знамя.

Он поднял на руки девочку и тронул за рукав Наполеона. Глухой впился глазами в лицо капитана.

– Наполеон, я поручаю девочку тебе. Даже если будет стрельба, ты не должен отходить от нее ни на шаг. Слышишь?

Глухой кивнул:

– Слышу. Не отойду.

Джон Браун взял Салли за подбородок:

– Будут стрелять, маленькая. Будет очень-очень страшно.

– А ты разве боишься, дедушка Джон? – спросила Салли. – Нет? Ну, тогда и я не боюсь! – И Салли вздернула повыше свой вязаный колпачок.

Она взобралась на козлы рядом с Наполеоном.

– Что же ты не погоняешь, Наполеон? Но-но, Рыжий! – нетерпеливо закричала она на мула. – Беги живей, мы едем за свободой!

Джим Бэнбоу хотел остановить дочку.

– Оставьте ее, Бэнбоу, – серьезно сказал Браун, – устами ребенка глаголет истина.

ХАРПЕРС-ФЕРРИ ПРОБУЖДАЕТСЯ

Это было очень неприятное пробуждение. Сначала раздалось несколько выстрелов, потом часто и резко забили на церковной колокольне в набат. Где-то на путях запищал паровозик. Захлопали открывающиеся ставни, изо всех окон высовывались бледные, испуганные лица:

– Боже праведный! Что случилось?

Толком никто ничего не мог сказать. День только еще занимался. Дождя уже не было, но небо напоминало плохо выстиранную простыню. С черепичных крыш капало. На взмыленной лошади проскакал шериф. Отстреливаясь от кого-то невидимого, пробежал взвод городской милиции – люди были в грязи; один волочил ногу, кепи у него съехало на затылок, в руках он держал окровавленный платок. Увидев раненого, женщины завизжали и принялись захлопывать ставни и запирать засовами двери. Потянуло гарью. Рябой аптекарь спорил с бакалейщиком о том, где горит. Бакалейщик был убежден, что горит мучной склад, аптекарь утверждал, что подожжено здание железнодорожной станции.

На площади, между ратушей и гостиницей под вывеской «Мирная козуля», маленький кривоногий мэр собирал добровольцев. Мэр был бледен, нижняя челюсть у него заметно дрожала, он то и дело подтягивал брюки, сползавшие ему на сапоги: второпях мэр позабыл о подтяжках.

– Спокойствие, джентльмены, спокойствие, – повторял он ежеминутно, – я уже послал в Вашингтон за помощью.

Добровольцы, большей частью сыновья местных плантаторов, роптали:

– Зачем нам солдаты? Мы и сами управимся с этими грязными конокрадами.

Из рядов выскочил здоровенный детина в вязаном свитере.

– Чего мы здесь стоим? Чего мы дожидаемся, джентльмены? – завопил он, потрясая ружьем. – Все знают, что мэр у нас баба. Бродяги захватили наших отцов и братьев, а мы распустили нюни! Эй, кто со мной, выходи! Влепим им полсотни зарядов, так от них только мокрое место останется…

Это был Вил Смайлс, сын богатейшего в округе плантатора. Ночью люди Брауна с помощью смайловских негров взяли сонного Смайлса-отца прямо с постели, и теперь он вместе с другими заложниками сидел в арсенале.

– Помилуйте, джентльмены, это опытнейшие противники! – Мэр в ужасе замахал руками. – Наша доблестная милиция обстреляла их, но они ответили сокрушительным огнем. Поверьте мне, мистер Смайлс, тактика выжидания всегда ведет к победе.

– Черт бы тебя побрал с твоей тактикой! – пробормотал сквозь зубы Вил. – Джентльмены, кто со мной? Я жду.

Несколько человек вышли из рядов и присоединились к Вилу. Все это были его собутыльники, будившие и пугавшие по ночам, весь Харперс-Ферри своими пьяными выходками. Остальные добровольцы продолжали нерешительно топтаться на месте.

В этот момент через площадь мимо отряда быстрым шагом прошел высокий мускулистый человек в кожаном фартуке. Он шел, ни на кого не глядя и, видимо, торопясь.

Мэр, спотыкаясь на своих кривых ногах, подскочил к нему и ухватил его за рукав:

– Боже мой! Кого я вижу? Кузнец Кроссон! Живой и невредимый! Кроссон, неужели вам удалось вырваться из рук этих злодеев?!

– Да, да, сэр, как видите, – торопливо отвечал кузнец, – только не задерживайте меня, сэр, я бегу к себе в кузницу за инструментом. Я дал этим джентльменам честное слово, что не позже чем через час подкую их мулов.

– Этим джентльменам? Вы называете разбойников джентльменами? – Мэр отступил. – Кроссон, вы не в своем уме!

– Ей-богу, сэр, это неплохие ребята. – Кузнец понизил голос: – Они взяли меня по ошибке, но я на них не в обиде: они обращались со мной, как с самим президентом, не будь я Кроссон. Пятьдесят лет живу на свете, а еще не видел такого уважительного обращения с рабочим человеком. Командир их, как узнал, что я кузнец, извинился, что меня зря потревожили, пожал мне руку и говорит…

Мэр прервал его:

– Я арестую вас, Кроссон, арестую вас как изменника, продавшегося негодяям аболиционистам!… Эй, стража, сюда!

Вил Смайлс со своими людьми проворно подскочили к кузнецу.

– Вот попал! – Кроссон растерянно развел руками. – Что называется, из огня да в полымя.

Мистер Уорден, сэр, что же теперь будет? Ведь я же дал честное слово!

– Возьмите этого человека. Он изменил своей присяге, – не слушая, сказал мэр Смайлсу.

Кузнец все еще не верил. Вдруг он закричал во все горло:

– Эй, ребята, меня арестовали, так вы уж там управляйтесь сами! Там, в литейной, есть горн, так вы…

Смайлс зажал ему рот:

– Молчи, продажная душа! Аболиционист проклятый!

Кузнец с презрением поглядел на свою стражу:

– Мистеру Смайлсу повезло: я арестован – стало быть, теперь за мою работу мне можно и не платить.

Смайлс заметно смутился. Но тут вмешался мэр:

– Кроссон, отвечайте на мои вопросы. Вы были в крепости противника. Сколько у него людей?

Кроссон, прищурившись, поглядел на мэра.

– Сколько людей? Не знаю, – отвечал он, – я был заперт в караульном помещении вместе с другими пленными. Но, – тут он усмехнулся, – судя по шуму и выстрелам, там целый полк.

– Целый полк? – Мэр побледнел. – И… и много оружия?

– Оружия, сами знаете, – целый арсенал. Я видел во дворе даже пушки.

– Пушки?! А… а кто командует бунтовщиками?

– Ими всеми, и неграми и белыми, командует Браун, – с готовностью отвечал кузнец. – Знаете, Браун из Осоатоми… так вот, тот самый.

– Браун Осоатомский?! – Мэр содрогнулся.

– Браун Осоатомский! – как эхо, повторили Смайлс и его друзья.

Имя это пролетело по рядам добровольцев, как молния. О, все отлично знали, кто такой Браун Осоатомский! Они давно охотились за Брауном. Это был их злейший враг, сильный и непримиримый. Он появлялся то в Канзасе, то в Миссури, то в Мэриленде – и всюду пылали дома жестоких рабовладельцев, всюду освобожденные негры благословляли своего защитника, а плантаторы обещали новые тысячи долларов за голову старого Брауна.

И вот теперь он здесь, в Ферри. Кривоногий мэр чуть не лишился чувств от страха.

– Праведный боже! Браун здесь, у нас! Мы пропали. Он спалит весь город…

Вил Смайлс обратился к кузнецу:

– Эй ты, мастеровщина, отвечай мне, только не ври. Ты сидел с заложниками, – как Браун обращается с моим отцом?

– Вежливо, не то что вы со мной, – отвечал Кроссон. – Да там, кроме вашего папаши, еще собрано человек тридцать. Отборнейшее общество. Молодой Вашингтон, Кошачий Паркер…

По рядам добровольцев прошел гул изумления:

– Кошачий Паркер? Как же его захватили?

– А там есть один мулат, красавец парень, – охотно рассказывал кузнец, – он взял парочку своих негров да под утро и приволок Паркера прямо из дому вместе с его черным котом… Паркер до сих пор сидит как столб, в себя прийти не может… Что и говорить, молодцы ребята!…

– Убрать арестанта! – резко приказал мэр. – Немедленно сдайте его шерифу.

Кузнеца увели. Но было уже поздно: слова его произвели свое действие. Часть добровольцев потихоньку выбралась из рядов и разбежалась по домам, под надежную охрану засовов.

В СТЕНАХ АРСЕНАЛА

– До чего же мне хочется подстрелить вон ту образину в вязаном свитере! – сказал, тщательно прицеливаясь, Гоу. – Это он привел сюда всю эту банду.

Он выстрелил и досадливо поморщился:

– Промазал! Хитрая бестия: увидел перед собой дуло и мигом смылся.

– Дайте я его подцеплю, мистер Гоу, – азартно сказал Джим Бэнбоу, стоявший у того же окна. – Я его знаю: это известный здешний рабовладелец.

Выстрелы гулко отдавались в каменном помещении. Перестрелка становилась все горячей. Стекла были выбиты, но даже холодный воздух не мог разогнать запаха пороха.

Правительственный арсенал Харперс-Ферри представлял собой ряд зданий, окруженных со всех сторон высокой каменной стеной. Когда-то арсенал служил не только для хранения оружия, но и для изготовления его. К главному складу примыкала старая литейная,, где некогда лили пушки. Там еще до сих пор оставались плавильная печь, ковши, разные инструменты для формовки, а также металлические и деревянные модели пушек.

В складе хранились запасы ручного оружия, военные повозки и несколько чугунных, бронзовых и стальных орудий для сухопутной артиллерии и флота.

Браун сам обшарил весь склад сверху донизу, по нашел только немного ружейных патронов; картечи и ядер не было. Поэтому даже та маленькая пушка, которую заметил во дворе кузнец, не Могла быть пущена в дело. Убедившись, что боевых припасов в арсенале нет, Джон Браун переменился в лице. Это был удар, которого он не ожидал.

Вообще дело становилось серьезнее, чем он предполагал вначале. Правда, арсенал удалось взять без единого выстрела, заложники тоже не оказали никакого сопротивления; но как уйти бойцам и вывезти оружие? Жители Харперс-Ферри оправились от утренней растерянности и вызвали отряд чарльстоунской милиции. Стрелки там были неважные, и люди Брауна сравнительно легко справились с ними, но вслед за милицией явился отряд местной плантаторской молодежи. Они со всех сторон оцепили арсенал, и теперь было невозможно вывезти приготовленные подводы с оружием. Две убитые лошади лежали во, дворе, у крепких дубовых ворот. Оглобли нагруженных подвод поднялись вверх, как руки, умоляющие о помощи. Небо было объято заревом: горело подожженное кем-то здание станции. Молодцы Вила Смайлса бесновались снаружи, проклиная аболиционистов, грозя поджечь весь арсенал.

Рядом с главным складом был пожарный сарай. Почти все бойцы Брауна собрались в этом помещении: здесь были самые толстые стены и самые маленькие, похожие на бойницы окна.

В дымном сумраке с трудом можно было различить сваленные посреди сарая брандспойты, ручные пожарные насосы, тачки с крюками и веревками, трубы и прочие предметы гордости добровольной дружины города Харперс-Ферри.

Двумя самыми большими пожарными машинами капитан Браун распорядился забаррикадировать на всякий случай ворота, выходившие на улицу. Люди устроились в оконных нишах и наполнили магазины патронами. Затворы щелкали непрерывно. У бойцов были напряженные лица. Приходилось дорожить патронами, но все же капитан приказал открыть усиленный огонь: надо было создать впечатление, что бойцов не меньше сотни. Между тем противник сыпал пулями, как градом. Большинство пуль отскакивало от толстых стен, но некоторые все же находили своих жертв. Кук, судорожно сжав и без того маленький рот, перевязывал себе обрывком рубахи окровавленную левую руку.

Двое белых из группы Бэнбоу лежали у задней стены сарая. Один из них был тот самый молодой часовой в форменной каскетке, которого Джим захватил на Потомакском мосту. Аболиционисты рассказали ему, за что они сражаются.

– Дайте и мне ружье, – сказал тогда юноша, которого звали Берни: – я белый, меня не продают. Но плантаторы отнимают нашу землю. Того и гляди, сделают нас всех рабами. Я – за то, чтобы бить плантаторов.

Джим дал ему ружье, и Берни принялся спокойно и методически пристреливаться. Меткость его удивила даже очень хорошо стрелявших брауновцев. Берни «снял» трех или четырех наиболее беснующихся врагов, но шальная пуля пробила окно и вонзилась ему в грудь.

– Вот черт, не везет, – сказал он спокойно.

Оуэн, понимавший немного в медицине, перевязал рану Берни. Он заставил Оливера помогать ему, но Оливер нервничал: ему хотелось драться, а не перевязывать раненых.

Немного погодя из строя выбыли еще два негра, в том числе Иосия. Его уложили в углу инжирного сарая; чтобы раненому было мягче лежать, капитан подложил под него свой плащ и теперь расхаживал в одной легкой куртке. Через плечо у него висела блестящая сабля, отобранная у одного из заложников.

Лицо Джона Брауна – серьезное, просветленное – выражало энергию и какую-то радостную решимость. Запах пороха, шум выстрелов пробудили в нем старый боевой дух: ноздри его раздувались, свинцовая грива свисала на лоб. Он нетерпеливо мял бороду и шагал от одного бойца к другому, выглядывая в окна и ежеминутно рискуя быть подстреленным.

Капитан, что вы делаете?! Капитан, поберегите себя! – восклицали то Джим, то Гоу. – Вас убьют, капитан!

– Не волнуйтесь, друзья мои: пули не трогают тех, кто бьется за правое дело, – говорил, усмехаясь, Браун.

Бойцы переводили взгляд на своих раненых и вздыхали, но капитана ничто не могло переубедить.

– Нам недолго осталось ждать. Набат поднял негров на всех окрестных плантациях. Они примут к нам, и мы вместе ударим на врага, – беспрестанно твердил капитан.

ПРИСТ ИЗМЕНЯЕТ

Не обращая внимания на пули, летавшие вокруг его головы, Джон Браун пересек двор и направился к караульному помещению. Сейчас в маленьком домике находились заложники, взятые накануне ночью людьми капитана. Сюда выстрелы долетали глуше. Наполеон стоял на карауле у двери. Увидев капитана, глухой осклабился:

– Я рад! Боялся за капитана. Отойти нельзя. Ничего не известно. С девочкой благополучно. Белые джентльмены сердятся. Хотят обедать.

Джон Браун вошел в караулку и огляделся. На скамьях и стульях сидело и лежало самое пестрое общество, какое ему когда-либо приходилось видеть. Цилиндры и крахмальные воротнички помещались рядом с халатами и ночными колпаками, охотничьи сапоги перемешивались с домашними шлепанцами. Были тут люди в длинных ночных рубахах, с лысинами, повязанными теплой фланелью, и люди в синих вечерних фраках, с золотыми цепочками, выглядывающими из-под жилетов. Все это ворчало, брюзжало, ругалось и поминутно приставало к глухому человеку с разными требованиями и жалобами.

При входе Джона Брауна сразу наступила тишина. Все головы повернулись к нему. Один только голос из темного угла продолжал злобно настаивать:

– Я тебе говорю, отдай кота, черномазая! Он мой, как ты смеешь его брать! Прист, сию минуту иди ко мне. Я тебе что говорю!…

Капитан всмотрелся в темноту. В углу на скамейке сидела с серьезным, нахмуренным лицом Салли. На ее коленях свернулся клубком и громко мурлыкал большой черный кот. Кот блаженно щурил сверкающие зеленые глаза и подставлял спину под гладящую его маленькую ручку. А перед Салли стоял грузный человек с лиловым обвислым носом и, весь искривившись, глядел на кота.

– Подлое животное, неужели и ты изменило мне?

Странно выглядел Кошачий Паркер, лишенный всеx своих украшений. Пустые кобуры из-под револьверов болтались у него на поясе; на портупее висели одни только ножны из-под сабли: Джим Бэнбоу позаботился о том, чтобы снять со своего бывшего хозяина все его оружие.

Увидев Брауна, Салли вскочила и бросилась к нему:

– Дедушка Джон! Что папа? Здоров?

При этом кот скатился с ее колен, но ничуть на это не обиделся.

– Здоров, детка. – Капитан погладил Салли ни голове. – Все в порядке, скоро мы снова будем все вместе. – Он обратился к пленикам: – Джентльмены, я слышал, у вас есть претензии. Изложите их мне.

Внезапно в комнате поднялся невообразимый шум. Цилиндры и фланелевые колпаки, халаты и фраки – все это подступило к капитану, кричало и размахивало кулаками.

– Обедать! – рычали цилиндры и колпаки. – Черт возьми, дайте нам пообедать!

Что вы с нами делаете?! – вторили им халаты и фраки. – Как вы смеете держать нас в этой конуре?!

– Ваши аболиционисты, сэр, просто бандиты. Если вы хотите уморить нас голодом, скажите нам это прямо! – завизжал старикашка в вязаных шелковых кальсонах, с абсолютно голой головой.

На него зашикали:

– Тсс… мистер Смайлс, вы погубите нас всех…

Капитан поднял руку. Наступила тишина.

– Мне очень жаль, джентльмены, – сказал он спокойно, – но тут ничего не поделаешь. Мои люди не ели целые сутки.

Он секунду подумал.

– Могу предложить вам виски. Хорошее, крепкое виски. Это все, что у нас имеется. Угодно вам? Эй, Наполеон!

Глухой часовой появился в дверях.

– Принеси этим джентльменам виски. Те фляги, которые нам дала с собой моя жена.

Наполеон собирался что-то возразить.

– Я сказал: ты принесешь виски, – возвысил голос капитан и подмигнул Наполеону. – Три фляги оставишь для раненых, остальные – сюда.

Наполеон недовольно фыркнул, но не посмел ослушаться и поспешно вышел. Паркер подошел к Брауну:

– Сэр, прикажите этой черномазой отдать мне кота. Негры предали меня, я ваш пленник, но кот – мой, и я требую, чтобы мне его вернули.

Салли прижалась к капитану.

– Пускай, пускай берет, – горячо зашептала она, – он злой, дедушка, он все ругается…

Джон Браун нахмурился.

– Животные наделены чудесным разумом, мистер Паркер, – произнес он отрывисто, – предоставим самому коту выбрать себе хозяина. Зовите его, Паркер. Если он пойдет к вам – значит, он действительно ваш.

И он положил руку на плечо Салли. Девочка испуганно косилась на Паркера. Присутствующие с любопытством прислушивались к этому разговору. Черный кот уселся посреди пола, поглядывая на всех изумрудными глазами, как будто понимал, о чем идет речь. Паркер в отчаянии всплеснул руками:

– Ах, если б у меня был кусок мяса! Прист так любит мясо, он тогда пошел бы ко мне на руки…

Старик в вязаных кальсонах захихикал и полез в карман своего халата:

– Мистер Паркер, только для вас… Последний кусочек… Случайно захватил из дому сэндвич…

Браун поднял брови. Это был тот самый старик, который только что кричал о голодной смерти. Паркер жадно схватил протянутый кусок мяса.

– Прист, гляди сюда, что я тебе дам… Вот вкусно-то!

Он зачмокал губами, но кот равнодушно повел глазом и не шевельнулся.

– На, подлый кот, на!

Прист встал и не торопясь понюхал мясо. Паркер протянул было руки, но кот шмыгнул мимо и быстро вскочил на плечо Салли.

– Вот видите… – начал Браун, но вдруг замолчал.

Паркер плакал: большие мутные слезы катились по его дряблым щекам, по лиловому носу. Он издавал какие-то хлюпающие звуки и бессвязно причитал:

О-о-о-о… Все меня предали… все, все, даже мои животные…

Эту сцену прервал вбежавший Наполеон. Негр посерел от волнения. В руках и под мышкой у него были зажаты фляги с виски.

– Бойцы зовут вас. Тревога!

Джон Браун торопливо шагнул к дверям. На пороге он обернулся:

– Джентльмены, прошу вас выпить виски за победу справедливости!

И Салли услышала, как он пробормотал:

– Ну, теперь за этих я спокоен. Виски их живо свалит с ног.

СИНИЕ МУНДИРЫ

– Они хотят обойти нас с фланга, – сказал сверху наблюдавший в слуховое окно Оуэн, – я вижу, как они передвигаются цепью мимо здания банка.

– Плохо дело, ребята, – заметил Гоу, вставляя новый патрон, – им ничего не стоит взорвать нас на воздух вместе со всем арсеналом.

Начинало смеркаться. Бойцы устали и были голодны. В пожарном сарае становилось темно, Холод проникал в разбитые окна. Снаружи наступила тишина. Казалось, враг чего-то выжидает, к чему-то готовится. Бойцы предпочли бы выстрелы: тишина действовала им на нервы.

– Я не понимаю, чего медлит капитан, – раздраженно заговорил Кук. – Нужно решаться на что-нибудь, иначе из нас сделают котлеты.

– Вы же знаете, отец уверен, что к нам придут на помощь. Он верит, что с минуты на минуту сюда явится большой отряд восставших невольников, – отозвался Оуэн, – он верит…

Но ему не пришлось договорить. За его плечами стоял отец. Джон Браун наклонился к уху Оуэна.

– Ты был прав, Оуэн, – прошептал он хрипло. – Мы попали в ловушку. Нет ни картечи, ядер, патронов хватит ненадолго. Теперь нужно подумать о людях.

Он жестом подозвал к себе бойцов.

– Необходимо прорваться к мосту и немедленно бежать в горы, – сказал он. – Мы окружены со всех сторон. По-видимому, негры восстаеут и придут к нам позже, когда мы будем в горах.

Он перевел дух.

– Возьмем с собой только самое необходимое оружие. В живых остался один мул. Мы построимся так, чтобы повозку с оружием поставить в середину. Бэнбоу, вам поручается авангард. Я и Оливер пойдем с правого крыла. Кука, Иосию и прочих раненых, а также девочку поместим центр. Заложников придется оставить здесь. Входить в переговоры о них бесполезно. Нас решили уничтожить любой ценой.

Он прислушался. На улице беспорядочно и восторженно галдели.

Оливер выглянул из окна:

– Опять беснуются. Повернулись к вашингтонской дороге и что-то орут…

К вашингтонской дороге? – переспросил Бэнбоу. – Уж не ждут ли они подкрепления? Ведь были же сведения о том, что федеральные войска в сорока милях отсюда…

Оуэн направился наверх, на свой наблюдательный пост. Остальные тем временем выкатили из пожарного сарая во двор повозку и побросали в нee ружья, револьверы, пачки патронов – все, что можно было увезти на одной лошади. Запрягли уцелевшего Рыжего. Мул дрожал и косился горячим глазом на ворота. Бэнбоу сбегал в караулку и привел Салли и Наполеона. Перед уходом глухой и девочка позаботились о том, чтобы хорошенько запереть пленников: иначе те могли бы воспользоваться моментом и напасть с тыла.

– Капитан, оружие погружено, – доложил Бэнбоу.

– По местам! – скомандовал Браун. – Ружья на изготовку. Без команды не стрелять! Откройте ворота!

Оливер и Гоу откатили в сторону пожарные машины, загораживающие ворота, и отодвинули железный засов. У всех бойцов были напряженные лица: все понимали серьезность минуты. Раненые старались стоять без посторонней помощи. Салли наморщила лоб и крепко ухватилась за куртку Наполеона. Глаза ее не отрываясь следили за отцом, стоявшим впереди, рядом с Гоу. Лицо мулата было озабоченно. Он держал палец на спуске ружья, плечи его были подняты… Скрипя на петлях, распахнулись ворота арсенала, и сразу навстречу бойцам завыли, зарычали бешеные голоса молодцов Вила Смайлса:

– Вот они! Бей их!

– Попались, голубчики!

– Долой аболиционистов! Бей негров!

– Подпустите их на сто ярдов! – скомандовал ясный голос Брауна. – Пли!

Почти одновременно с обеих сторон раздался залп. Тихая зеленая уличка наполнилась дымом, лязгом, стонами. Бился в оглоблях и вставал на дыбы раненый Рыжий. Повозка с оружием опрокинулась, и на мостовую посыпались ружья и револьверы. Все перемешалось. Краснолицые парни с выпученными глазами ревели во всю мочь:

– Долой аболиционистов! Долой!

Пошли в ход штыки и сабли. Дерущиеся сошлись лицом к лицу; они скользили и падали среди разбросанного оружия, кровавых луж, поваленных заборов. Бойцы Брауна оттеснили своих противников в дальний конец улицы, к стене городского сада.

– Они бегут! – закричал вдруг Оливер. – Друзья, путь свободен!

Подняв высоко над головой ружье, он ринулся вперед. На минуту перед бойцами мелькнуло его тонкое юношеское тело. Но грянул одинокий выстрел, и Оливер, беспорядочно взмахнув руками, упал ничком. Бойцы на минуту смешались. Джон Браун мгновенно подскочил к сыну и подхватил его на руки:

– Мальчик мой!

Но предаваться отчаянию было не время, и капитан крикнул бойцам:

– Не останавливаться! Я сам понесу его!

Он легко взвалил на плечи безжизненное тело Оливера.

– Вперед, друзья! Пробьемся к мосту! Гонцы устремились вслед за бегущими в беспорядке смайлсовцами. Мост был уже совсем близко, уже слышно было, как шумит река. Еще несколько шагов – и маленький отряд спасен. Но в это мгновение впереди произошла какая-то заминка. Бойцы услыхали восторженный рев врагов, и сейчас же из-за поворота показались синие мундиры солдат.

ОНИ НЕ СДАЮТСЯ

– Моряки! – в ужасе закричал Гоу. – Мы пропали!

– Назад! – раздался громовой голос Брауна. – Это ловушка. За мной, друзья, в арсенал!

Он повернул обратно, придерживая на плече тело Оливера. За ним последовал весь отряд. Вдогонку бойцам неслись выстрелы и крики, но они не отвечали. Они стремились теперь к арсеналу как к единственному убежищу, и, только когда захлопнулись за ними обитые железом ворота, бойцы смогли оглядеться и пересчитать оставшихся в живых. Еще трое из группы Бэнбоу остались лежать там, на улице. Теперь их оставалось семнадцать, считая легкораненых. У всех были бледные, но спокойные лица. Гоу стирал рукой кровь и грязь со щеки. Джим Бэнбоу держал на руках Салли. У девочки все платье было забрызгано чьей-то кровью. Джон Браун все еще не расставался со своей драгоценной ношей. Он бродил по двору, ища удобного места. Наконец он выбрал уголок у стены, под большой магнолией. Туда он положил Оливера. Юноша открыл мутные глаза и увидел над собой блестящие, словно лакированные листья.

– Папа, мы победили, правда? Мы в горах? Отец склонился над ним:

– Да, да, Оливер. Спи, мой мальчик… Он отвернулся, Оуэн молча захлопотал над братом.

– Капитан, федеральные войска уже у ворот, – подошел Кук, – я думаю, придется сдаться…

– Мы не можем сдаться, – устало возразил Браун. – Наших негров ждет линчевание, да и нас не помилуют. Нужно думать о людях, Кук.

– А заложники? – напомнил Кук. – Мы еще можем ценой их купить себе свободу.

Джон Браун покачал головой.

Дело зашло слишком далеко, – сказал он. Моряки скорее согласятся пожертвовать несолькими здешними плантаторами, чем выпустить нас из рук. Впрочем, можно попытаться.

За стеной раздались звуки горна. Стрельба прекратилась. Оуэн, выглянув, сообщил, что солдаты составили ружья в козлы и как будто собираются расположиться лагерем. Вдруг он сказал:

– Отец, сюда идет офицер с белым флагом. Мне кажется, это парламентер. Джон Браун подошел к окну.

– Что вам угодно, сэр? – спросил он громко.

– Я бы хотел говорить с вашим командиром, – донесся высокий тенорок офицера. У него было круглое лицо с небольшой курчавой бородкой. Разговаривая, он нервно поправлял пелерину своей шинели.

– Вы говорите именно с командиром первого американского аболиционистского отряда. Мое имя Джон Браун.

– Я явился сюда по поручению полковника Роберта Ли, командующего войсками Соединенных штатов этого округа, – прокричал офицер. – Полковник предлагает вам сдаться. Вы окружены со всех сторон. У вас нет другого выхода.

Джон Браун перевел дыхание.

– Я сдамся, если полковник даст моим людям – здоровым и раненым – уйти в горы, – сказал он, явственно произнося каждое слово. – Кроме себя, в обмен за моих людей я предлагаю взятых мною заложников.

– Это невозможно! – Офицер весь скривился. – Полковник требует безусловной сдачи всех бунтовщиков.

Вместо ответа Джон Браун поднял револьвер и выстрелил в воздух.

– Предупреждаю вас: на рассвете мы начнем атаку! – визгливо закричал офицер и, не выдержав парламентерской вежливости, погрозил кулаком: – Мы разгромим ваше проклятое гнездо!

НА РАССВЕТЕ

– Папа, смотри: пожар! – Оливер приподнялся и указал рукой на небо. Щеки его пылали. – Вон какое зарево!

– Нет, Оливер, это не зарево, это заря. – Джон Браун положил руку на лоб юноши: – Успокойся, дорогой.

Капитан встречал зарю у изголовья умирающего сына. За ночь новые морщины появились на лбу Брауна. Он страдал не за себя, к своей судьбе он был равнодушен. Его пугала участь людей, пошедших за ним, поверивших в него.

День обещал быть холодным и ясным. За стеной с первыми лучами солнца забили барабаны. Горнист заиграл зорю. Но обстрел начался не сразу. Морская пехота еще завтракала, и к голодным бойцам доносился запах поджаренного хлеба и каши, доводивший Кука до исступления. Позавтракав, солдаты неторопливо разобрали ружья, откуда-то притащили бревна и соорудили из них таран; к воротам арсенала подкатили небольшую пушку.

Бойцы Брауна угрюмо следили за этими приготовлениями. Джим Бэнбоу переходил с места на место, ища, куда бы поместить на время атаки Салли. Он понимал, что атаки целого полка вполне достаточно для того, чтобы покончить с их крохотным отрядом. Но ему нужно было чем-нибудь занять свой ум в эти томительные минуты ожидания.

Салли бродила за ним по пятам, а за девочкой как тень, ходил черный кот. Прист каким-то образом удрал из караулки и теперь все время терся у ног маленькой негритянки.

– Неужели они не пощадят даже детей? – спрашивал Джим Оуэна.

– Боюсь, что негритянских детей им будет даже приятно уничтожить, – отвечал Оуэн.

Появился Наполеон, ходивший проведать пленников.

– Ну, как они там? Ждут, что их придут освобождать? – осведомился Кук.

Глухой не расслышал вопроса, но понял его смысл. Он выразительно подмигнул и сделал вид, будто пьет из сложенной руки. Впрочем, никто в эту минуту не понял, что он хотел этим сказать.

Внезапно среди общего молчания раздался топкий голос Оливера:

– Папа, помоги мне взобраться на гору. Возьми меня на руки, папа, помнишь, как когда-то…

Джон Браун подхватил его под мышки и приподпял.

Оливер взглянул на него невидящими глазами:

– Как хорошо! Выше, папа, еще выше!…

Он вытянулся изо всех сил, как будто хотел взлететь. Что-то заклокотало у него в горле, голова свесилась на грудь. Джон Браун вздрогнул и потихоньку положил его на землю. Оливер был мертв. Солнце заиграло в его спутанных волосах. Капитан посмотрел на спокойное молодое лицо и опустился на колени.

– Прости, Оливер, – пробормотал он.

За стеной раздалась частая барабанная дробь. Джон Браун вскочил с колен.

– Поминки по Оливеру! – закричал он хрипло. – Мы им сейчас устроим знатные поминки!

Он поспешно зарядил оба своих револьвера.

– Друзья, постараемся как можно дороже продать нашу жизнь! Своей кровью мы добудем свободу угнетенным. Мужайтесь, друзья!

Страшный залп прервал его слова. Со стен посыпалась штукатурка. Густая известковая пыль смешалась с синим дымом.

– Долой рабство! – закричал в каком-то исступлении Бэнбоу. – Стреляй, ребята!

Затрещали выстрелы. Пули непрерывно били в стены.

Да здравствует свобода! – кричали бойцы сквозь грохот залпов. – Да здравствует свободная республика!

Смерть неграм! Долой аболиционистов! – Поносилось к ним из-за стены.

С визгом забила картечь. Одна стена'была.пробита, и в широкое отверстие летел свинец. Обливаясь кровью, упал Кук. Огонь не прекращался. Люди падали один за другим.

Свинцовый дождь скосил Гоу, потом добил раненого Иосиго. Бэнбоу, стиснув зубы, отплачивал сторицей за убитых товарищей. Снова над городом бешено затрезвонили в набат. Капитан и Джим стреляли, почти не целясь, но каждая пуля укладывала кого-нибудь из синих. Волосы Джона Брауна, как дымное облако, поднимались надо лбом, борода была растрепана. Джим крепко обмотал вокруг шеи свой красный шарф. Лицо его осунулось, глаза были воспалены. Он механически взводил курок, не чувствуя своего левого локтя и правого плеча и обжигая палец о раскалившийся ствол ружья.

Патронов становилось все меньше. Еще две пачки оставались в пожарном сарае, но теперь некому было их подать. Едва Джон Браун подумал об этом, как маленькая черная рука подала ему одну пачку. У него дрогнул голос:

– Салли, сейчас же уходи отсюда! Здесь не место детям.

Но девочка уже подавала вторую пачку отцу, и у Бэнбоу не хватило духу прогнать ее от себя.

«Все равно, умрем вместе», – мелькнула у него мысль.

Внезапно Оуэн выронил ружье и упал лицом на подоконник.

– Отец, твоя правда: мы добудем своей кровью свободу!

Джон Браун бережно положил своего второго сына рядом с мертвым Оливером и вернулся к бойцам.

Лицо его приняло величаво-торжественное выражение.

– Последняя минута близка!

ОПЕРАЦИЮ СЛЕДУЕТ СЧИТАТЬ ЗАКОНЧЕННОЙ

Затрещали ворота: таран разбивал их в щепы. Сквозь щели уже видны были погоны офицеров и потные лица солдат. Бэнбоу приблизился к капитанy.

– Нас осталось двое и еще Салли! – прокричал он ему в самое ухо.

Но в это мгновение из пожарного сарая выбежал глухой Наполеон. В руках он держал зажженный факел.

– Угощение гостям! Парадный обед! – вопил он гримасничая.

Джон Браун выхватил у него факел и затоптал его ногами. Он потряс глухого за плечи:

– Возьми девочку, Наполеон. Спаси ее, как я когда-то спас тебя.

Глухой поглядел преданными глазами на капитанa:

– Для вас – все. Попытаюсь. Отдам жизнь.

Он схватил на руки упирающуюся Салли. Девочка заплакала и заметалась, не желая расставаться с отцом. Но Джим Бэнбоу отчаянно махнул рукой и снова устремил глаза на синие мундиры. Глухой накрыл Салли плащом и вдруг исчез, как будто провалился.

– Сейчас конец, капитан.

Ворота сдерживал только засов. Артиллерия работала не умолкая. Два оставшихся в живых человека стреляли как одержимые. Наконец ворота упали, и во двор хлынула синяя река мундиров. Бэнбоу заслонил своим телом капитана. Он стоял в распахнутой рубашке, из которой выглядывала его широкая смуглая грудь. Прищурив один глаз, он выстрелил почти в упор в офицера, но десятки рук вышибли у него револьвер, и синие мундиры повисли на нем со всех сторон. Джиму удалось сбросить с себя четверых, но еще десять навалились на него. Синий барахтающийся клубок долго катался по земле, прежде чем солдатам удалось связать мулата.

Джон Браун бросился к нему на помощь, но перед ним очутился лейтенант, бывший накануне парламентером. Лейтенант замахнулся саблей и наотмашь ударил Брауна:

– Вот тебе, старый бродяга!

– Долой рабство! – вскричал капитан. – Ко мне, друзья свободы! – Он упал, уткнувшись лицом в землю.

– Прекратить огонь, – распорядился лейтенант: – бунтовщики наказаны по заслугам.

Он толкнул ногой лежащего Брауна. Тот слегка застонал.

– Жив! Вот удача! – обрадовался лейтенант. Он подозвал к себе ординарца:

– Доложите полковнику, что арсенал занят сегодня в семь часов двадцать минут утра. Удалось захватить командира бунтовщиков, Брауна Осоатомского. Кроме него, в живых остался только один мулат. Оба они направляются мною в чарльстоунскую тюрьму. Операцию следует считать законченной.

Ординарец приложил руку к кепи и ушел. Стрельба прекратилась, набат умолк. Внезапно до ушей лейтенанта донеслось нестройное пение.

– Это еще что такое? Обыскать все здание!

Солдаты, стуча сапогами, разбежались по двору. Через несколько минут они вернулись, ведя за собой пеструю группу людей в самых разнообразных костюмах. Впереди шел, приплясывая, старикашка в вязаных шелковых кальсонах. Старикашка прищелкивал пальцами и пел фальцетом:

Мне подали стаканчик,

А денег не берут.

Сказал тогда я Дейзи:

– Возьми себе за труд…

Рядом с ним выделывал замысловатые па тучный человек с лиловым носом. Остальная компания с увлечением подпевала:

Дейзи, о Дейзи!

Возьми себе за труд…

Запах виски чувствовался за несколько шагов. Лейтенант с изумлением наблюдал это шествие.

– Привет доблестному воину, – расшаркался перед ним старикашка. – Передайте наш поклон президенту…

В это мгновение во двор вбежал Вил Смайлс. Глаза его растерянно бегали. Увидев старикашку, он бросился было к нему:

– Отец! Вы живы! Слава всевышнему! Вдруг он отступил: запах виски донесся и до него.

– Что с вами? Вы пьяны? Старикашка захохотал и потянулся к сыну: – Малость выпили, сынок. У нас тут превеселое общество. Мистер Паркер оказался знатным танцором…

Он схватил Паркера за руку, но тот в это время нагнулся над связанным Джимом Бэнбоу.

– Вот ты где, негодяй! – завизжал он, задыхаясь от бешенства.

ПОВАРИХА ВОЗМУЩЕНА

– Вот ты где, негодяйка! – вторя бабушке, проревел чей-то грубый голос.

Ребята вздрогнули. Из темноты вынырнула толстая рука и ухватила за косу Мэри. Девочка вскрикнула:

– Ой, мама!

– Наконец-то я накрыла тебя! – продолжала, появляясь, повариха Роч. – Вот где ты пропадаешь до ночи! Тут она разглядела сидящую под деревом бабушку. – Так это вы рассказываете детям все эти бредни?! – вызывающе обратилась она к ней. – Это вы забиваете им головы вашей негритянской чепухой?! Я все слышала. Я слышала, как вы здесь прославляли этого старого бродягу Брауна, которого вот уже семьдесят лет все порядочные люди в Америке считают сумасшедшим. И я не позволю вам совращать мою дочь. Завтра же все будет известно директору школы.

– Сама сумасшедшая! – крикнул Чарли. – Джон Браун герой, не смей его оскорблять…

– Ах ты, паршивец, – надвинулась на него повариха, – тоже вздумал меня учить! Вот результат ваших рассказов, полюбуйтесь, – язвительно обратилась она к бабушке: – наслушаются ваших историй, а после бросаются на людей с кулаками!

Бабушка встала. Рядом с огромной тушей поварихи она казалась маленькой и хрупкой.

– Уходите отсюда, сударыня, – сказала она холодно, – сейчас же уходите. Вы можете жаловаться, кому вам угодно.

– Живо катись отсюда, – прибавил Беппо, – а то мы тебя сами прокатим…

Чарли, Нил и остальные мальчики пронзительно засвистели.

– Разбойники! Хулиганы! – орала, поспешно отступая, повариха.

Она тащила за руку дочь, но Мэри цеплялась и ограду и плакала, не желая уходить. В конце концов поварихе удалось оторвать дочь от забора, и она поволокла Мэри за собой. До самого конца улицы ее провожали свист и улюлюканье ребят. Когда она скрылась из виду, бабушка устало опустилась на стул.

– Боюсь, будут неприятности, – сказала она как бы про себя. – Такая особа уж сумеет нарассказать всякой всячины…

– Вздуть бы хорошенько эту Роч! – все еще горячился Чарли. – Эх, был бы здесь отец, он бы ей показал…

Нил толкнул брата в бок. Глаза бабушки мигом заблестели слезами при упоминании о сыне. И в этот вечер она больше не сказала ни слова.

В Нью-Йорке наступила жара. Раскаленный асфальт размяк под каблуками. От каменных громад несло жаром. По всему городу разъезжали холодильные машины. Вентиляторы и электрические охладители работали день и ночь. Аптеки были переполнены покупателями, которые пили крем-соду со льдом, тянули через соломинки лимонад и глотали освежающие мятные лепешки. Газеты предсказывали еще более высокую температуру на ближайшие дни. Служащие в конторах сидели без воротничков, повесив пиджаки на спинки своих стульев.

Город опустел. Богатые люди увезли своих детей на морские курорты. Там дул свежий соленый ветер и солнце грело как раз в меру. А ямайская детвора сидела возле своих фанерных домиков и томилась от жары.

Были каникулы. Школа была закрыта. Миссис Аткинс ходила к директору просить, чтобы за лето починили протекающую крышу, но директор сухо отвечал, что это не ее дело. Пусть она лучше обратит внимание на поведение своих учеников, а крыша может и подождать. Учительница вернулась домой огорченная.

– Опять осенью дети будут простуживаться, – сказала она бабушке. – Придется сообщить об этом учительскому комитету.

– Не ссорься, Флора, с директором, – уговаривала ее бабушка, – ты знаешь, как трудно теперь найти работу. Вон сколько безработных вокруг нас…

Старая негритянка теперь по целым часам копалась в своем «саду». На двух крохотных грядках у бабушки были посажены герань и душистый горошек, цвели левкои, вился на жердочках дикий виноград. Бабушка поливала цветы, полола сорную траву, обирала гусениц, и маленький цветник радовал взор всех проходивших мимо домика миссис Аткинс.

За этими занятиями заставали бабушку ребята, приходившие, как обычно, слушать продолжение рассказа. Ребята очень скучали в пыльном городе. Не хотелось ни играть, ни читать, даже бейсбол был заброшен, и школьная команда совсем растренировалась. И только бабушкина история продолжала всех интересовать. Бабушка и сама увлекалась не меньше своих слушателей, когда рассказывала о Джоне Брауне и его бойцах.

СНОВА КЕННЕДИ-ФАРМ

… Ворвавшийся в дверь ветер потушил свечу. Обе женщины вскочили:

– Кто там?

– Наполеон, – отвечал им знакомый голос глухого.

– Боже праведный! Один?…

Джен дрожащими руками нашарила спички. Bcпыхнувшая свеча осветила негра, закутанного в плащ. У Наполеона было угрюмое, забрызганное грязью лицо, он дышал, как загнанная лошадь, и еле стоял на ногах. Увидев на столе кусок хлеба, глухой схватил его и начал жадно есть. Мэри Браун и Джен смотрели на него с безмолвным страхом. Не переставая жевать, Наполеон откинул край плаща. Прикорнув у него на плече и сжимая темными ручонками большого черного кота, спала Салли.

Джен бросилась было к дочке, но глухой остановил ее:

– Не буди. Устала. Мы так бежали…

– Бежали?! – Мэри Браун поднялась со своего стула и впилась глазами в негра. – Значит…значит, все кончено!

У нее захватило дыхание. Глухой молча опустил голову.

– Так это правда?

Джен, полуоткрыв рот, глядела на обоих. Она еще не понимала. Внезапно Мэри Браун принялась трясти Наполеона за плечи:

– Говори! Говори, что там было. Говори все. Наполеон тяжело опустился на стул. Он вдруг жалобно замычал и закачался, как от боли.

– Крышка… Гроб… Все мальчики… Капитана саблей… Но жив… И Джим жив… Увезли обоих.

Мэри Браун схватилась за грудь.

– Все… все мои мальчики… – хрипло пробормотала она. – Мои дети!

Она снова затрясла Наполеона:

– Куда они девали капитана? Говори скорей! Глухой скривил лицо и покачал головой:

– Никуда не девались. Там лежат. Рядышком. Двое.

– Господи, он ничего не понимает! – застонала жена капитана. – Как мне ему объяснить?…

В этот момент взгляд ее упал на Джен. Негритянка сидела на полу и продолжала бессмысленно смотреть на глухого. Тогда, забывая на мгновение о своем собственном горе, жена капитана взяла у Наполеона спящего ребенка и положила его на руки Джен. Та перевела глаза на дочку и вдруг отчаянно зарыдала.

– Плачь, милочка, плачь. Слезы тебя облегчат, – сказала ей Мэри Браун.

У нее самой не было слез, только сухой комок застрял в горле. Она тронула Наполеона за рукав:

– Капитан серьезно ранен?

Но глухой не понимал, чего от него хотят. Глаза его слипались, голова валилась на стол: он хотел спать.

Мэри Браун закричала ему в самое ухо:

– Наполеон, не спи, нельзя спать в такую минуту! Скажи еще что-нибудь, Наполеон!

Негр с трудом очнулся.

Из его отрывистых, бессвязных фраз можно было понять только, что в Ферри явились солдаты, что все, кроме капитана и Джима, погибли, а ему с девочкой удалось спрятаться за пожарной машиной в сарае. Когда солдаты ушли из арсенала, он выбрался на улицу и пытался пройти через мост в горы. Но у самого моста его остановил офицер и уже совсем было арестовал их, как вдруг появился кузнец из Ферри. Этот кузнец прежде сидел у них в караулке, но потом капитан приказал его выпустить, потому что кузнеца взяли по ошибке. Кажется, потом его арестовали солдаты, но, видно, ему удалось освободиться. Кузнец тотчас же узнал Наполеона, смекнул, в чем дело, и сказал офицеру:

– Сэр, это мой негр. Он со своей девчонкой работает у меня в кузне подмастерьем. Огонь мехами раздувает. И кузнец принялся кричать на Наполеона:

– Ах ты, черный лентяй! Глухая скотина! Чего ты пялишь на его милость глаза? Беги сейчас же на тот берег к Большой Запруде. Скажи, чтоб они скорей везли мне плуг для починки. Живо, а то я тебя подкую вместе с твоей девчонкой!

Наполеон расслышал и не заставил себя долго просить. В три минуты он вместе с Салли был уже на другом берегу, у подножия Мэрилендских гор. Он взял Салли за руку, и они что было силы побежали по направлению к Кеннеди-Фарм. Но бежать по дороге, пока еще не стемнело, было опасно, и негр решил дождаться темноты. Едва успели они с девочкой свернуть с проселка и спрятаться в кустах, как Салли услышала лошадиный топот и приближающиеся голоса. Ехал большой отряд синих. Солдаты сопровождали повозку, запряженную парой лошадей. Негр и девочка видели сквозь кусты болтающих и смеющихся конвойных.

Вдруг Салли, у которой было острое зрение, вскрикнула:

– Папа!

Наполеон рукой закрыл ей рот. Девочка дрожала, как в лихорадке. На повозке, которую конвоировали солдаты, она увидела связанного отца. Голова Джима Бэнбоу была опущена, рубашка лохмотьями свисала с обнаженных плеч. Рядом с ним на носилках лежал капитан Джон Браун с залитым кровью лицом и растрепанной бородой. Солдаты услыхали крик девочки.

– Это ты крикнул, Моди? – спросил один другого.

– Нет, я не кричал. Мне показалось, что это Стивене зовет.

Они стали окликать третьего, спрашивая его, не он ли кричал. Но Стивене отвечал, что он и не думал их звать.

– Гм… что-то подозрительно… Давайте, ребята, пошарим в кустах, – предложил тот, кого, звали Моди.

Трое солдат спешились и направились к окаймляющим дорогу зарослям шиповника. Именно за этими зарослями скрывались беглецы. Негр и девочка не смели дышать. Им казалось, что даже биение их сердец может их выдать.

Солдаты, ворча на колючки, продирались сквозь кусты. Еще минута – и убежище будет открыто. Моди наступил сапогом на край платья Салли, В это мгновение Стивене громко выругался.

– Будь я проклят, если сделаю еще хоть один шаг! – сказал он свирепо. – Да и вам не советую, ребята. Охота подставлять себя под пулю какого-нибудь чертова аболициониста! Нет, пусть кто хочет лезет в эту чащу, мне это не по вкусу. Да и лейтенант приказал доставить арестованных как можно скорее в Чарльстоун; значит, нечего здесь копаться!

Моди и другой солдат тоже чувствовали себя не совсем уютно в темных зарослях. Все трое выбрались на дорогу, сели на лошадей и ускакали.

Все время, пока шли эти переговоры, негр и девочка переходили от надежды к отчаянию и обратно. Если бы солдаты нашли беглецов, ничто не могло бы их спасти. Поэтому, едва только скрылись из виду синие, Наполеон схватил Салли и снова пустился в путь. Но теперь он избегал выходить на дорогу и пробирался по узкой горной тропе, шедшей над проселком. Колючие ветви шиповника били путников по лицу, они были голодны и измучены всем пережитым. Становилось темно, раза два они теряли дорогу. Салли то шла рядом с негром, то, когда ей становилось очень тяжело, протягивала молча руки, и глухой сажал ее к себе на плечи. Девочка не плакала и не жаловалась на усталость. Перед ее глазами неотступно стояло страшное видение связанного отца и лежащего на носилках капитана.

В один из переходов, сидя на плече негра, она заснула. Так они добрались до Кеннеди-Фарм.

Капитан приказал: спаси. Вот она. Спит, – Добавил в заключение Наполеон и ласково поглядел на спящую Салли. – Молодец!

Пока он говорил, Мэри Браун сновала по комнате, собирая какие-то вещи. Глубокая морщина легла у нее между бровями. Собрав вещи, она завязала их в два небольших узла и обратилась к не перестававшей плакать негритянке:

– Джен, слушай меня хорошенько: ты, Наполеон и девочка должны немедленно бежать. Если вас здесь найдут, вас ждет суд Линча. Плантаторы озлоблены против Брауна, они не пощадят его сторонников, особенно если это негр. Вот здесь я собрала кое-какие вещи для тебя и для девочки. Наполеону я постараюсь объяснить.

Джен схватила ее за руку:

– Ни за что! Нет, я не покину вас, матушка Браун!

Мэри Браун мягко оттолкнула негритянку:

– Я белая женщина, мне ничего не сделают. Мое место – рядом с капитаном, он ранен. Я пойду в Чарльстоун и постараюсь увидеть Джона и твоего мужа. Может быть, мне удастся их спасти.

Этот последний довод подействовал. – Но куда же мы пойдем? – тоскливо спросила Джен. – Кто захочет приютить беглых негров?

– Я уже об этом подумала, – отвечала жена капитана. – Вы переправитесь через Потомак и будете двигаться на север, к свободным штатам. Возле Аннаполиса у нас с Джоном есть друг, фермер Пири. Ферма его в лесу, в глухом месте. Мы с Пири, бывало, не раз переправляли в свободные штаты негров, бежавших от хозяев. Ты передашь ему от меня привет, а дальше он уже сам знает, что ему делать.

Джен слушала и старалась запомнить. Голова у нее кружилась. Она почти машинально позволила себя одеть в теплую накидку матушки Браун.

Жене капитана удалось каким-то образом объяснить глухому, что от него требуют. Наполеон принес из сеней пару весел. Мэри Браун накинула на себя шаль и взяла один из приготовленных узлов. Другой узел она дала Наполеону. Джен подхватила спящую Салли. Черный кот проснулся и смотрел прищуренными глазами на людей.

– Оставьте животное здесь. Оно вам помешает в дороге, – сказала Мэри Браун и хотела было взять кота.

Но Салли, словно почувствовав во сне, что ее хотят разлучить с Пристом, еще крепче прижала к себе кота.

– Не надо, – сказал Наполеон. – Любимец. Тащила из Ферри. Пускай…

Маленькая группа вышла из дома и спустилась в полнейшей темноте к берегу. Холодные тяжелые волны перекатывали камни на дне. Немного выше, у Ферри, на Потомаке был большой порог, почти водопад, и вода приходила сюда взбудораженная, с остатками белой пены, все еще ворча и злясь на препятствия.

– Осторожней, не наскочите на камень посреди реки, – сказала Мэри Браун.

Наполеон нашарил в камышах лодку и подтащил се к берегу. На этой лодке Оливер ездил ловить рыбу. Мэри Браун вспомнила оживленное лицо младшего сына, вспомнила, что он уже мертв, и ее начало знобить. Она помогла Джен с девочкой взобраться в лодку и крепко обняла ее на прощание:

– Я сообщу тебе, если узнаю что-нибудь о наших.

Нerp столкнул лодку в воду и сел на весла. Заскрипели уключины, и лодка быстро уплыла в темноту.

Жена капитана вышла на дорогу и направилась в сторону Чарльстоуна.

«ПОДПОЛЬНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА»

В те времена, о которых здесь, говорится, негры в Америке часто не выдерживали тяжелой жизни и убегали от своих владельцев. Бежали они обыкновенно на Север, в свободные штаты, или в Канаду. Но пробираться в свободные штаты прямой дорогой было опасно: все города и дороги кишели шпионами и ловцами, полиция и шерифы помогали помещикам ловить бежавших невольников. Поэтому негры выбирали обычно окольный, дальний путь по проселкам, по глухим тропам, через северо-западные штаты.

Чтобы помочь беглецам, аболиционисты тайно организовали «подпольную железную дорогу». В пути беглецы находили фермы, которые назывались «станциями», а их владельцы, фермеры-аболиционисты, – «кондукторами». На такой ферме негры получали приют, пищу и проводников до следующей «станции».

Фермер Пири, к которому Мэри Браун направила трех беглецов, уже много лет был «кондуктором» «подпольной железной дороги». Это был коренастый краснощекий старик, ходивший зимой и летом в одной и той же куртке на козьем меху. Пири всегда был весел и балагурил со всеми, кто заходил к нему в дом. На своем веку он переправил в свободные штаты не один десяток беглых негров.

– Если бы об этом узнали плантаторы, они вздернули бы меня на первом же дереве. Не поглядели бы, что я белый, – говорил Пири.

И это была правда. Помещики безжалостно расправлялись с теми, кто помогал бежавшим от них рабам.

Когда усталые путники добрались до фермы Пири, было уже далеко за полдень. Всю ночь и утро они шли по крутым горным тропам, избегая выходить на дорогу. Наполеон немного знал эти места: много лет тому назад его хозяин ездил сюда на охоту и брал с собой негритенка, которому тогда было едва двенадцать лет. Сейчас Наполеон был проводником.

Ноги Джен и Салли были изодраны в кровь. Дорогу им часто пересекали бурные, скачущие по камням потоки. В этих случаях глухой брал девочку на руки и бережно переносил ее на другой берег.

От голода беглецы не страдали. Матушка Браун позаботилась обо всем, и в узле, который она сунула Наполеону, была еда. Путники почти не разговаривали: с глухим было трудно говорить, да и, кроме того, Джен была погружена в печальные мысли. И только Салли шепотом беседовала с Пристом, который удобно ехал у нее на плече, словно какой-нибудь индийский принц на своей колеснице.

– Поскорей бы дойти, Прист, – тихонько говорила Салли, – а то мама натерла себе ногу.

По расчетам Наполеона, они должны были скоро выйти к Аннаполису. К счастью, горы вскоре кончились, и путники вступили в густой буковый лес. Узкая тропинка привела их к небольшому кирпичному дому с навесом и балконом во весь верхний этаж. Во дворе залаяли собаки. Прист выгнул спину и зашипел. Джен замахала на него рукой: Все три беглеца, крадучись, выглядывали из-за дерева, не зная еще, что это за ферма и друг или враг живет в доме.

– Цыц, Поросенок! Тубо, Крошка! – закричал на собак высокий человек в козьей куртке.

Это был Пири. Он выглянул из дверей, и его острый взгляд различил в тени деревьев чье-то черное лицо.

– Ага, опять гости! – пробормотал он про себя. – Здесь ферма Анастазиуса Пири! – закричал он громко. – Кому нужно, пусть войдет.

Путники не заставили его повторять приглашение. Когда все трое очутились перед фермером и соединенными усилиями успокоили кота и собак, Пири обратился к Наполеону:

– Можете не докладывать мне, кто вы такие. Я и сам вижу. Проголодались?

Глухой радостно закивал:

– Догадались, догадались… Ферма. Аннаполис. Значит, здесь.

Пири вытаращил глаза.

– Он ничего не слышит, сэр, – вмешалась Джен. – Он думает, что вы спрашиваете его, догадался ли он, что это та самая ферма, куда нас послала матушка Браун.

– Матушка Браун?! – воскликнул Пири. – Уж не жена ли Брауна Осоатомского?

Джен отвечала утвердительно. Пири ахнул и засуетился:

– Идемте, идемте в дом, вы мне там всё расскажете. Мэри и Джон – ведь это мои старые друзья…

В обширной кухне было чисто и тепло. В очаге пылал веселый огонь. Пири жил со своим сыном, который исполнял в доме обязанности хозяйки. Путники обсушились, поели горячего супу, и только после этого Джен подробно рассказала фермеру обо всем, что случилось в Харперс-Ферри.

В наиболее волнующих местах рассказа Пири не выдерживал: он вскакивал с места, стучал кулаком по столу и посылал проклятия по адресу рабовладелъцев.

– Бедный, бедный Браун! – сказал он, когда Джен кончила. – Горячая голова, честное сердце… Теперь плантаторы сведут счеты с обоими арестованными. Боюсь, им несдобровать… Он позвал сына, который до тех пор возился в огороде. Это был курчавый мальчик лет шестнадцати, со смышлеными и быстрыми глазами. На нем был надет рабочий фартук с нагрудником.

– Пеп, вот люди, которых нужно доставить на Север. Дело серьезней, чем обычно: сейчас, навернo, по всем дорогам рыщут солдаты и полиция, – сказал сыну Пири и вкратце рассказал все, что услышал от негритянки.

Пеп задумался.

– Гм… Можно довезти их до Хагерстауна, – сказал он наконец, – там у дяди Траверса тоже «станция» для беглых. Помнишь, в прошлый раз возил к нему двух негров в мешках из-под муки…

– Помню, – отвечал отец. – Еще они прислали потом привет и благодарность. Пеп, у нас в риге лежит много соломы. Наклади-ка ты полный воз да вечером и поезжай, будто бы отдавать долг дяде Траверсу. А под солому… Ты меня понимаешь?

Пеп ухмыльнулся:

– Как не понять… Дело известное. Пойду все приготовлю. – И он вышел.

Пири принялся играть с Салли и ее черным котом. Он очень любил детей и жалел, что у него только один сын, да и тот уже взрослый. Фермер свернул из платка смешную мышку и заставил ее прыгать и убегать от кота. Салли хлопала в ладоши и громко смеялась, да и сам Пири веселился не меньше девочки.

Среди этой игры во дворе раздался бешеный лай собак.

ЧЕРВЯК

– Кого это еще принесло? – проворчал Пири. – Вот некстати…

Он окинул быстрым взглядом кухню. Спрятаться было некуда.

– Сидите и молчите, – шепнул он беглецам, – я посмотрю, кто это.

Но не успел он сделать и шага, как дверь отворилась, и в комнату скорее вползло, чем вошло худое и длинное существо, похожее на червяка. Черное длинное одеяние еще усиливало это сходство. Существо изгибалось и кланялось, посылая фермеру самые нежные улыбки.

– Вот и я, мистер Пири, завернул к вам поделиться новостями, – сладко пропел Червяк. – Хоть вы и нерадивый духовный сын, но я вас не забываю…

Фермер неуклюже поклонился и нахмурился.

– Давно я не видел вас в церкви, – тем же сладким голосом продолжал Червяк, – видно, мои проповеди кажутся вам скучными…

Глаза его обшарили всю кухню и вдруг нащупали беглецов, которых фермер усиленно старался заслонить своей спиной.

– Я и не знал, мистер Пири, что вы купили невольников… Давно они у вас?

– Давно… То есть, я хотел сказать, недавно, – неловко пробормотал Пири.

Вот как! И у кого же вы их купили? – не унимался Червяк.

Я… купил их в Мэриленде, у одного плантатора, – храбро соврал фермер.

Так-с. – Червяк понимающе изогнулся. – Кстати, о Мэриленде я и хотел сообщить вам новости, сын мой. Знаете, в Харперс-Ферри была настоящая революция… Шайка дерзких безумцев пыталась взбунтовать негров. Они забыли, что небо учит нас покорности и смирению… Они… – Да, я все это уже знаю, – неосторожно брякнул Пири.

Червяк внезапно перестал извиваться. Вся фигура его приняла напряженный вид. Казалось, он к чему-то принюхивается.

Позвольте, откуда же вы знаете, сын мой? – пропел он. Глаза его еще раз быстро оглядели беглецов. – Газета еще не вышла, я сам знаю только потому, что встретил редактора.

Фермер утер лицо платком.

Мне мой мальчишка сказал, – наконец выговорил он. – Пеп, эй, Пеп!

Появился Пеп. В волосах у него застряла солома.

– Пеп, расскажи преподобному отцу, где ты, узнал о том, что творится в Ферри, – сказал фермер, отчаянно подмигивая сыну. Червяк с приятной улыбкой наблюдал эту сигнализацию.

– А мы с Гровсом вчера ехали в Ферри за гвоздями, а тут вдруг слышим пальбу, и бежит какой-то дяденька и кричит, что в Ферри воюют. Ну, мы тут поворотили коней – и домой, – выпалил без малейшей запинки Пеп.

Червяк снова начал изгибаться:

Прекрасно, прекрасно… Только не ошибаешься ли ты, Пеп? Вчера ведь было воскресенье, и, помнится, я видел Гровса в воскресной школе. Он сидел прямо против меня на первой парте.

Но смутить. Пепа было не так легко.

– А ведь верно! – вскричал он весело. – Гровс мне и впрямь говорил, что собирается в школу. Он еще меня звал. Только мы-то ездили с ним еще до уроков. Чуть свет собрались и поехали, а то отец мне покоя не давал с этими гвоздями.

– Да, да, – подхватил Пири. – Нечем было чинить крышу. Да вот и полы собираюсь к зиме перестилать.

Червяк вдруг заторопился:

– Мне пора… Да благословит вас бог, дети мои… Нет, не удерживайте меня, мистер Пири… Знаете, паства ждет своего пастыря. – И он, снова кланяясь и изгибаясь, выполз из кухни.

Но как бы удивились фермер и его сын, если бы им удалось поглядеть на преподобного отца ровно через пять минут после того, как он покинул их дом! Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто за ним не следит, Червяк поднял полы своего балахона и что было силы пустился по дороге к городу. Он мчался огромными скачками, и на его лине было такое злобное выражение, что прихожане, пожалуй, не узнали бы своего «доброго» пастыря.

– Бабушка, погоди минутку, – сказал Чарли, – кто-то бежит сюда. – Он заслонил глаза рукой и вгляделся: – Неужели Мэри Роч? И не успели ребята оглянуться, как Мэри, оживленная и запыхавшаяся, была уже среди них. Она прежде всего направилась к бабушке.

– Как вы поживаете, бабушка? – вежливо спросила она. – Много вы рассказывали без меня?

Бабушка изумленно поглядела на нее:

– Ты опять здесь? А что скажет твоя мама?

– Ничего мама не скажет, – вспыхнув, отвечала Мэри. – Она даже не знает, что я здесь.

– Как так? – А так. Она ушла на весь вечер, а меня заперла в комнате. Она меня теперь всегда запирает по вечерам. Я сидела, сидела, а потом мне стало так скучно сидеть одной и думать, что все вы здесь собрались. Я взяла вылезла в окно, да и прибежала сюда. – И Мэри смущенно потупилась.

– Вот молодчина! – с восхищением сказал Беппо. – Честное слово, я от нее этого не ожидал!

– А я всегда говорил, что она молодец! – вмешался Чарли. – И вовсе она не кисейная.

Мэри с довольной улыбкой слушала расточаемые ей похвалы.

Но старая негритянка была другого мнения:

– Право, не знаю, что с тобой делать. В сущности, надо было бы отправить тебя обратно домой и сказать твоей маме, чтобы она запирала не только двери, но и окна…

– Нет, бабушка, ты этого не сделаешь! – с жаром вскричал Чарли. – Ты не такая…

– Пускай она немножко посидит с нами, – вступился Тони, – а как только стемнеет, она вернется домой и опять влезет в окно. Ее мать ничего и не пронюхает.

– Правда, бабушка, пускай Мэри останется, – хором запросили ребята, – пожалуйста, бабушка!

– А потом я провожу ее домой, – сказал Чарли. – Пусть только мне попадется эта злющая повариха, я ей…

– Тсс… довольно, – остановила его бабушка. – Хорошо, я расскажу еще немножко о том, как Пири спасал трех беглецов, а потом Мэри пойдет домой и честно сознается матери, где она была. Согласна, Мэри?

Девочка нерешительно кивнула.

– Мама… будет сердиться не на меня, а на вас, – почти шепотом сказала она. – Она очень злится, когда я дружу с цветными…

Все равно, ты скажешь ей, где провела вечер, – решительно прервала ее бабушка. – Я не хочу, чтобы говорили, будто я учу тебя лгать.

Мэри села на траву рядом с Чарли. Темное лицо мальчика сияло: так рад он был приходу подруги.

– Я после расскажу тебе все, что было без и тебя, – шепотом сказал он Мэри.

А бабушка между тем продолжала свой рассказ.

ПОД СОЛОМОЙ

… – Живо, Пеп, запрягай коней, а то сюда вот-вот нагрянут солдаты, – торопливо сказал Мири. – Будь я проклят, если священник не донесет, что он видел у меня беглых из Ферри…

Он сам помог сыну выкатить во двор большой воз и запрячь лошадей. Дно воза покрыли тонким слоем соломы, на которой улеглись рядком все три беглеца. Посреди двух взрослых положили Салли. Девочка упросила, чтобы ей позвонили взять с собой и кота.

– Он будет лежать совсем, тихо, – уверяла она.

– А теперь давай соломы, да побольше, не жалей, – распорядился Пири.

Сухая золотистая солома посыпалась на беглецов. Скоро негры совершенно скрылись под желтой копной. Пеп хорошенько умял солому, и теперь даже самый острый глаз не обнаружил бы ничего подозрительного.

– Дышать можете? Воздух проходит? – заботливо осведомился Пири.

Можем. Не беспокойтесь, сэр, спасибо! – отвечал кроткий голос Джен.

– Эх, жаль, нет С вами Брауна. С каким бы удовольствием я натянул нос плантаторам! – сказал фермер. – Ну, Пеп, теперь гони, да гляди в оба, не напорись на ищеек.

Две откормленные лошади легко вывезли воз на лесную дорогу: Пепу даже не нужно было их погонять. Но не успел воз выехать из лесу, как па дороге послышался лошадиный топот, и разъезд в синих мундирах выехал из-за деревьев.

Офицер осадил коня и закричал Пепу:

– Эй, мальчик, где здесь ферма Анастазиуса Пири?

Пеп не торопясь слез с воза.

– Где здесь ферма Пири? – повторил он как бы в раздумье. – Гм… ферма Пири, сэр, думается мне, совсем в другой стороне… Она, сэр, вон за тем кукурузным полем, – добавил он, показывая куда-то вдаль.

Офицер выругался.

– Как же этот чертов священник говорил, что ферма в лесу. Дурачил он нас, что ли?!

Он в сердцах так пришпорил коня, что тот встал на дыбы. Офицер огрел его хлыстом, затем повернул на кукурузное поле, указанное Пепом. За мной! Копыта мягко затопали по дороге, и за отрядом поднялось облако пыли. Пеп быстро взобрался на воз, замахал кнутом и заорал на лошадей. Воз запрыгал по кочкам, доски ходуном заходили под беглецами, и по этому признаку они догадались, что Пеп гонит во всю мочь.

В такой скачке прошло около часа.

Уже в стороне остался Аннаполис, уже готовился Пеп свернуть на дорогу, ведущую в Хагерстаун, к следующей «станции», как вдруг из-за кустов на дорогу выскочил человек с ружьем. – Стой! – закричал он Пепу. Пеп пробормотал сквозь зубы проклятие и остановил лошадей. Тогда из-за кустов вышло еще несколько человек в охотничьих куртках, сапогах и круглых шляпах. Все они были вооружены саблями и ружьями. Один из них, по виду начальник, подошел к Пепу:

– Что везешь, парень?

– Жареную кукурузу! – дерзко отвечал Пеп.

– Ты что это, шутить с нами вздумал?! – вскипел начальник. – Когда тебя спрашивают, ты должен отвечать! Куда едешь?

– К дяде, – отвечал Пеп, – к отцову брату.

– Обыскать парня! – распорядился начальник. – Поглядим, что это за птица.

Пепа обыскали, но, кроме перочинного ножа и двух вареных картофелин, ничего не нашли. Он собирался уже тронуть лошадей, как вдруг один из вооруженных сказал, что не худо было бы пощупать, что у мальчишки на возу.

– В прошлый раз я нашел негров в ящиках с яблоками, – добавил он.

– А вот мы сейчас поглядим, кто у него под соломой, – сказал начальник, обнажая саблю.

– О сэр, это самая обыкновенная сухая солома, – дрожащим голосом сказал Пеп. Давайте я сам вам все покажу. – И он принялся тыкать кнутовищем в солому, приговаривая: – Тут ничего, и тут одна солома, и тут то же самое.

Но начальник оттолкнул его:

– Я и без тебя справлюсь.

Беглецы под соломой затаили дыхание и так прижались ко дну, как будто хотели вдавиться и деревянный настил. Солома зашуршала, острая холодная сталь коснулась ноги Салли, и вдруг жгучая боль пронизала все ее тело. Девочка вздрогнула, хотела застонать – и закусила губы.

В тот же момент возбужденный голос начальника произнес:

– Джентльмены, моя сабля наткнулась на что-то мягкое! Признавайся, маленький негодяй: кто у тебя там?

Сэр, я… – начал было Пеп, но в этот момент раздалось громкое негодующее мяуканье, и черный кот вылез из-под соломы, озираясь по сторонам.

– Ха-ха-ха! – захохотали присутствующие. – Вот на кого наткнулась ваша сабля, Джексон! Тоже черный, но за такими мы не охотимся… Мальчик, зачем взял кота? – обратились они к Пепу.

– Ох, противное животное! – отвечал Пеп, у которого отлегло от сердца. – Всегда дрыхнет в соломе. Верно, забрался, когда я наложил воз, да и проспал до сей поры.

И он принялся нежно гладить Приста.

– Теперь можно ехать, сэр? – спросил он начальника.

– Валяй! – отвечал тот. – Только держи Кота при себе, а то его какой-нибудь патруль обязательно проткнет саблей.

– А много я встречу таких патрулей? – осведомился Пеп.

– Да, по всей хагерстаунской дороге бродят патрули и стоят кордоны, – отвечал начальник. – Слыхал, верно, что было в Харперс-Ферри? Говорят, оттуда сбежало несколько негров, так мы думаем на дороге подстеречь эту дичь.

– Счастливой охоты! – вежливо пожелал Пеп.

Он хлестнул лошадей, помахал в знак приветствия кнутом, и воз загромыхал по дороге. Несколько времени лошади бежали крупной рысью.

Пеп не решался еще заговорить со своими пассажирами. Вдруг сквозь грохот колес ему послышались стоны. Он прислушался: да, он не ошибся, стоны доносились из-под соломы.

Мальчик оглянулся по сторонам. Кругом было пшеничное поле, далеко у леса краснели черепичные кровли селения. Он остановил лошадей.

– Что там у вас? Что случилось? – почти шепотом спросил он, нагибаясь словно для того, чтобы поправить упряжь.

– С девочкой… плохо… – долетел до него отчаянный голос Джен.

Пеп решительно сунул руку под солому, и сразу его рука попала во что-то горячее и влажное. Он быстро выдернул руку обратно и с ужасом увидел на ней кровь.

Мальчик тяжело перевел дух.

– Едем в Вильмингтон, – сказал он вдруг. – Это неподалеку отсюда. Видно, в свободный штат нам не пробраться. Вон сколько шпиков на дороге! Если все они будут шарить саблями в соломе, так я привезу к дяде Траверсу только ваши трупы. А в Вильмингтоне у меня есть приятель, свободный негр. Он вас куда-нибудь запрячет. Да и девочку надо поскорее поглядеть, что она и как…

Никто не возражал. Пеп принял молчание за знак согласия и погнал лошадей в сторону Вильмингтона.

«НЕГРОВ И СОБАК НЕ ВОДИТЬ»

Бабушка встала и, прихрамывая, прошлась перед ребятами.

– С того самого дня я на всю жизнь осталась хромой, – сказала она. – Сабля южанина повредила мне связки на ноге. Звать ко мне белого доктора было опасно, потому что он стал бы допытываться, где и когда меня ранили. Да, кроме того, и денег у нас не было. Поэтому, когда Пеп привез нас в Вильмингтон к своему приятелю, негру Гапкинy, мама Джен кое-как перевязала мне ногу и, чтобы рана не воспалилась, приложила к ней подорожник.

Но усталость и волнения последних дней не прошли для меня даром. Я заболела и провалялись в постели больше месяца.

Первое время я была без сознания. В бреду мне казалось, что я все еще в Харперс-Ферри и что на нас с отцом нападают солдаты. Я боролась с воображаемым врагом, вскакивала с постели и кричала: – Огонь! Стреляй, ребята!

Мама Джен и Гапкин успокаивали меня и силой укладывали под одеяло. Оба они боялись, что мои крики привлекут внимание соседей. Так прошло много дней, и мама часто говорила мне потом, что и только чудом осталась жива.

Когда я пришла в себя, я прежде всего увидела маму, сидящую у меня на постели. Она сильно исхудала за время моей болезни. Мало-помалу я стала возвращаться к жизни. Жар спал, мне захотелось встать с постели, выйти на улицу. Но каково было мое отчаяние, когда я впервые попробовала ходить и увидела, что хромаю! Правая нога у меня была согнута в лодыжке. Никогда, никогда больше не смогу я бегать, как другие дети, не смогу прыгать, танцевать, играть в подвижные игры! Слезы брызнули у меня из глаз. Я снова легла в постель и ни за что не соглашалась ступить на пол. И прошло много дней, прежде чем я примирилась с моим несчастьем и начала ходить.

Мама и Гапкин были очень ласковы со мной. Гапкин когда-то также был невольником, но он внес за себя хозяину большой выкуп и купил себе свободу. Теперь он работал на мельнице и устроил туда же маму Джен.

Он сказал владельцу мельницы, что к нему приехала его сестра-вдова с маленькой дочкой и что он хотел бы достать для сестры работу. С этих пор мама каждый день рано утром уходила на мельницу и шила там мешки для муки. Она и Гапкин возвращались домой только к вечеру, запыленные мукой, усталые и молчаливые.

Еще лежа в постели, больная, я заметила, что не вижу Наполеона. Я спросила о нем маму.

– Ушел, – отвечала мама. – Его ничто не могло остановить. Убедился, что мы в надежном месте, и собрался уходить. «Куда ты, Наполеон? – говорю я ему. – Ведь тебя схватят на первой же миле». Но он и слушать не хотел, все твердил: «Мне надо к капитану, я иду к капитану…» Так и ушел.

И мама грустно задумалась. Мы ничего не знали ни об отце, ни о капитане. Матушка Браун также не давала о себе знать. Мама жила в непрерывном тревожном ожидании, и часто, ложась спать, я слышала, как она шепталась с Гапкиным и повторяла имя отца.

За время болезни я сильно выросла. Теперь я заплетала волосы в две тугие косички. Мне было скучно сидеть дома, и я убегала на улицу, хотя мама очень сердилась на меня: ей казалось, что Паркер ищет нас и непременно найдет. Это было тем более вероятно, что Прист не отходил от меня ни на шаг. Во время моей болезни кот лежал па моей постели, а после сопровождал меня во всех моих прогулках. Все мы очень любили его и звали нашим «спасителем», так как считали, что, выскочив из соломы, он спас нам жизнь.

Вильмингтон был большой портовый город, расположенный на слиянии двух рек, в рабовладельческом штате Делавер. В городе было много мельниц, фабрик и пароходных мастерских, где работали негры и белые.

Я бегала на берег реки или взбиралась на гору, откуда были видны голубая Делаверская бухта и проплывающие пароходы.

В новом городе мне понравился сад. За решеткой сада я увидела большие волосатые пальмы; там росли тюльпанные деревья с крупными, будто восковыми цветами, островерхие тисы; магнолии раскрывали белые чаши, и торчали, похожие на ежей, круглые колючие кактусы. Я впервые увидела бананы и зеленые тонкие бамбуки. Белые леди с зонтиками гуляли по дорожкам.

Я вошла было в ворота, но сторож застучал палкой и грубо закричал на меня:

– Куда лезешь, черная! Не видишь, что ли, что здесь написано?

Он ткнул пальцем в вывеску на решетке. Но это было напрасно: я еще не умела читать. А если бы я была грамотная, я, наверно, заплакала бы от обиды. На решетке висела дощечка:

НЕГРОВ И СОБАК НЕ ВОДИТЬ.

КРАСНЫЙ ШАРФ

Наступил декабрь. Однажды, выйдя из дому, я заметила в городе необычное оживление. По улицам сновало множество экипажей. В них сидели развалясь джентльмены в цилиндрах, с золотыми цепочками на жилетах. В шляпе с плюмажем проскакал на четверке лошадей губернатор. В саду играл военный оркестр: там было гулянье и вечером должны были зажечь фейерверк. В порту все суда были разукрашены флагами.

В сумерки мама послала меня в лавку за маисом. Лавка была полна народу. Мне показалось, когда я вошла, что кто-то произнес имя Джона Брауна.

– Так ему и надо, старому разбойнику, – сказал лавочник. – Слыханное ли это дело – поднимать рабов против их законных владельцев!

Сердце у меня сильно забилось. Я побежала домой и рассказала обо всем маме. Мама очень взволновалась.

– С ними случилось что-то недоброе… У меня тяжело на сердце, – повторяла она, шагая из угла в угол.

Она передала Гапкину все, что услышала от меня. Но негр или ничего не знал, или не хотел говорить. Во всяком случае, он принялся успокаивать маму и твердил, что мне, наверно, показалось, что никто и не думал говорить о капитане.

Прошло несколько дней. Однажды вечером мы с мамой собирались ложиться спать, как вдруг Прист насторожился и сердито зафыркал. Почти сейчас же вслед за этим дверь отворилась, и в комнату быстрыми шагами вошел худой оборванный негр.

– Наполеон! – воскликнули мы и бросились к глухому. – Откуда ты, Наполеон?

Глухой подошел к столу и, не отвечая, посмотрел на нас. От этого взгляда, печального, неподвижного, нам сделалось не по себе. Мама схватила негра за руку:

– С чем пришел, Наполеон? С горем? С радостью?

Негр полез за пазуху и вытащил свернутый жгутом такой знакомый мне и маме красный шарф отца. Этот шарф был на нем в Харперс-Ферри. Теперь он лежал перед нами, выгоревший, потертый на середине, как будто сохранивший тепло отцовской шеи.

Увидев шарф, мама бессильно опустилась на стул.

– Вот, – сказал глухой. – Прислали. Один – привет. Другой – шарф.

Капитана Джона Брауна и мулата Джима Бэнбоу повесили на главной площади Чарльстоуна 2 декабря 1859 года. Их осудили на казнь как бунтовщиков, осмелившихся восстать против узаконенного рабства.

Было ясное солнечное утро. Горы стояли окутанные голубой дымкой. Осужденных посадили на телеги. С каждым из них на той же телеге везли гроб. Джим Бэнбоу был молчалив и сосредоточен, Капитан, напротив, охотно разговаривал. Он с наслаждением вдохнул свежий воздух, потом поглядел на горы.

– Какой прекрасный день сегодня! – сказал он сопровождавшему его шерифу.

– Вы храбрый человек, капитан, – заметил шериф.

– Таким воспитала меня мать, – спокойно отозвался Браун.

– Вы гораздо храбрее меня, капитан, – сказал шериф.

– Все-таки жаль расставаться с друзьями, – ответил Браун.

Они подъехали к главной площади. Их встретили барабанным боем. Вся площадь была оцеплена солдатами.

Полк чарльстоунской милиции стоял в полной боевой готовности. Боялись выступления сторонников Брауна, боялись восстания.

Поглядеть на казнь своего злейшего врага съехались крупнейшие плантаторы штата. Здесь были Смайлсы – отец и сын, Кошачий Паркер и другие. Им отвели лучшие места, откуда виселица была видна как на ладони.

Капитан и Джим оглядели площадь. Они знали среди собравшихся сотен людей есть один друг, сердце которого бьется вместе с их сердцами, который в эту минуту стоит, затерявшись в толпе, и шлет им свой прощальный привет. Этот друг – глухой Наполеон.

Негру удалось через часовых дать знать осужденным о своем присутствии. Тогда Джим переправил ему шарф для передачи близким.

Матушка Браун пыталась увидеться с капитаном, но он послал ей сказать, что не хочет, чтобы она видела его в эти последние минуты его жизни

– Она знала меня сильным. Пусть же я сохранюсь в ее памяти сильным и непобедимым, – сказал он.

Джима и капитана ввели на помост. Обоим им завязали глаза и надели на шею петли. Джон Браун неловко шагнул вперед, но не попал в люк. Шериф закричал ему:

– Вы не туда ступаете, капитан! Сделайте еще шаг вперед!

Тогда из-под повязки раздался спокойный голос капитана:

– Я ничего не вижу, джентльмены. Подведите меня сами к моей смерти.

Он повернул голову к народу на площади и отчетливо сказал:

– Мы согласны нашей жизнью заплатить за свободу негров. Мы умираем с радостью.

– Долой рабство! – подхватил Джим Бэнбоу, срывая с глаз повязку. – Долой угнетателей!

И чей-то голос из толпы отозвался восторженно и громко:

– Долой рабство!… Слава капитану!…

Поднялась суматоха. Солдаты бросились на голос. Они пробирались сквозь толпу и каждого спрашивали:

– Кто кричал? Где кричали?

Но никто не знал. Каждому казалось, что кричали где-то на другом конце площади. Между тем, пользуясь суматохой, палачи закончили свое страшное дело.

Дом наш огласился воплями. Мы с мамой стонали и причитали, забыв об осторожности. Умер наш смелый защитник Браун, нет больше в живых веселого, заботливого отца! Никогда больше не услышим мы его песен, никогда больше не прикоснется к гитаре его темная сильная рука…

Наполеон с грустью глядел на нас. Ему и самому было не легче: он был привязан к Брауну, как к родному отцу. Немного погодя, он начал прощаться.

– Опять покидаешь нас, Наполеон? – сквозь слезы спросила мать.

– Надо, – сказал глухой. – Капитан завещал. Матушка Браун и я. Дело капитана. Вместе работать.

– Он идет продолжать дело капитана, – догадался Гапкин, хорошо понимавший бессвязную речь глухого.

Наполеон направился к двери. У порога он обернулся:

– Скоро война. Капитан сказал.

Он сделал вид, что прицеливается из ружья, и исчез…

Я ВСТРЕЧАЮ ПАРКЕРА

Потянулись тоскливые месяцы. Мама почти не спала, часто болела. К нам заходили негры, приятели Гапкина. Все они горячо обсуждали казнь Джона Брауна и говорили, что смерть капитана и моего отца всколыхнула всех на Севере и на Юге. Я слушала эти разговоры, и мне хотелось самой взять ружье и отомстить рабовладельцам за отца и капитана.

Однажды я стояла на берегу, глядя на плывущие по реке лодки и пароходы. День был холодный, дул сильный ветер. Вода отливала нефтью и сталью, моросил мелкий дождь. Прист, по обыкновению, сидел у меня на плече. Я задумалась, уж не помню о чем, как вдруг кто-то рванул у меня кота и свирепый голос произнес над самым моим ухом:

– Вот ты где, черная тварь! Попалась-таки наконец!

И обвислая физиономия Паркера появилась передо мной. Он был одет в бархатный костюм и, как всегда, увешан оружием. Паркер одной рукой крепко держал Приста, а другой ухватил меня за ухо. «Бежать! Во что бы то ни стало бежать!» – мелькнуло у меня в голове. Я вцепилась зубами в руку моего врага. Паркер вскрикнул от боли и на секунду выпустил мое ухо. Этого мгновения было достаточно: я вывернулась и, несмотря на хромоту, быстро побежала по улице, к докам и пристаням.

– Держи! Лови! – заорал Паркер и бросился за мной.

Я слышала топот его подкованных сапог. Пор вой моей мыслью было бежать домой, к маме. Но в следующий момент я подумала, что Паркер откроет наше убежище, и тогда нам всем несдобровать. Нет, я не должна выдавать маму и Гапкина. Но тогда куда же спрятаться? За мной все громче раздавался топот Паркера, я слышала уже его тяжелое дыхание. Хромая нога сильно мешала мне бежать. Еще мгновение – и он поймает меня. В эту минуту я увидела перед собой открытую дверь какой-то мастерской. Не оглядываясь, не раздумывая ни секунды, я юркнула туда, захлопнула за собой дверь, защелкнула задвижку и только тогда оглянулась вокруг.

Это была, по-видимому, корабельная мастерская. В открытые задние ворота виден был наполовину готовый скелет судна, стоявший на стапелях. Кучи стружек валялись по всем углам. Не сколько белых рабочих – плотников – молча строгали какие-то деревянные части.

Когда я, задыхающаяся, растерянная, заскочила в мастерскую, они бросили работу и обступили меня.

– Спасите… Гонятся… за мной… Сейчас придут сюда… – еле могла я выговорить.

Едва я произнесла это, как в дверь забарабанили тяжелые кулаки.

– Эй, открывай! Сию же минуту открывай, а то дверь высажу! – проревел Паркер.

– Ложись сюда, в угол, – быстро сказал мне рыжеватый плотник.

Я покорно легла в угол, и рабочие, будто по молчаливому уговору, принялись забрасывать меня пахучими сосновыми стружками. Через секунду меня уже не было видно.

– Эй, отворишь ли ты, черная образина? – неистовствовал за дверью Паркер.

– Кто там орет? Что нужно? – спокойно сказал рыжеватый плотник, отворяя дверь.

Паркер чуть не сшиб его с ног. Он ворвался в мастерскую и принялся бегать во все стороны, заглядывая под токарные станки и сложенные доски.

– Скажете ли вы наконец, сэр, что вам угодно? – нетерпеливо спросил его плотник.

– Где девчонка? Куда вы девали ее? Говори, негодяй! – вцепился в него Паркер.

Но плотник так крепко стиснул ему руки, что Паркер принужден был отступить.

– Ну-ну, я пошутил, – сказал он хмуро. – Скажи мне, где черная девчонка, и я дам тебе пять долларов.

Плотник радостно осклабился:

– Вот это другой разговор! Давно бы так. Если бы вы, сэр, с самого начала сказали, что вам нужна маленькая негритянка, мы бы сейчас же указали ее вам.

– Да где же она? – нетерпеливо спросил Паркер.

– А она уже давно на том берегу, – так же радостно сообщил плотник. – Живо перемахнула через мастерскую, потом к реке, вскочила в лодку – и давай ходу… Мы и оглянуться не успели…

Паркер длинно выругался.

– Вы все заодно, проклятые оборванцы! – сказал он свирепо. – Ну, дай срок, я ее все равно отыщу. Она от меня не уйдет. Хорошо, что хоть Приста я держу. Кис-кис, вот ты и опять со мной, – обратился он совсем другим, нежным тоном к коту.

В тот момент я услышала сердитое фырканье кота.

– Ах ты, дрянь! Ты царапаться! – вскричал Паркер и вдруг снова завопил: – Лови! Держи!…

Сапоги его прогромыхали мимо меня. Раздался подавленный смех рабочих. Крик Паркера некоторое время разносился по двору, потом постепенно удалялся, и наконец совсем издалека донеслось:

– Лови! Лови его!…

Тогда рабочие разгребли стружки и помогли мне выбраться.

Я стояла вся облепленная кудрявыми деревянными завитками. Стружки запутались у меня в волосах, в платье. Рыжеватый плотник заботливо почистил меня:

– А теперь можешь спокойно отправляться, куда тебе нужно, – сказал он мне: – толстопузый не скоро вернется, он кота ловит. Впрочем, могу тебя проводить, если тебе все-таки страшно.

И, не спрашивая меня ни о чем, он проводил меня до дому и сдал маме. Мама принялась благодарить моего спасителя.

– Бедняки всегда должны помогать другу – сказал он ласково, – а то их всех, и белых и черных, сделают рабами. – И с этими словами рыжий плотник ушел.

Каково же было мое изумление, когда, зайдя в комнату, я увидела Приста! Кот лежал на моей постели, и у него был такой вид, словно он никогда и не выходил из дому.

Я принялась тормошить и ласкать его, радуясь, что он со мной.

После этого случая мама решила, что нам нельзя больше оставаться в Вильмингтоне. Паркер, конечно, уже подослал шпиков, и они вот-вот обнаружат наше убежище. Гапкин тоже этого опасался. К тому же Вильмингтон находился в рабовладельческом штате, а мы все еще не оставили надежды пробраться на Север, в свободный штат.

Гапкин знал поблизости еще одну «станцию» «подпольной железной дороги», где нам могли помочь. Мы совсем было собрались бежать в другой штат. Но нашему намерению помешала война, которая началась между Севером и Югом Америки.

ДИРЕКТОР

– А теперь, Мэри, пора уходить, – сказала бабушка, – на сегодня я кончила.

Чарли отправился, как обещал, провожать Мэри домой. Мальчик и девочка шли по освещенным улицам, мимо открытых дверей салунов, откуда доносилось пение или звуки механического пианино. Старик нищий стоял на тротуаре с непокрытой головой и играл на скрипке. Скрипке не хватало одной струны, но все-таки старик играл очень искусно.

Чарли и Мэри остановились послушать.

– Ты знаешь, что он играет? – спросила Мэри.

– Да, это песня про мальчика Джо и его собаку, – отвечал Чарли и тихонько начал напевать:

У Джо был верный друг —

Лохматый черный пес.

Он маленьким щенком

Его домой принес.

Однажды Джо тонул;

Тогда его щенок

До берега доплыть

Хозяину помог…

– Я тоже знаю много песенок, – сказала Мэри, – только мама сердится, когда я пою. Она говорит, что петь и плясать нестоящее дело, это занятие для цветных.

Чарли хотел было ругнуться, но смолчал. Они уже подходили к дому сенатора Грэй-Френса, где жила Мэри. Показалась чугунная решетка сада. У ворот маячила темная фигура с неясными очертаниями. Заметив обоих ребят, фигура метнулась им навстречу. Не успели еще Мэри и Чарли сообразить, в чем дело, как оба оказались зажатыми, как клещами, огромными лапами поварихи Роч. Повариха тяжело дышала и молча тащила за собой ребят. Дойдя до ворот, она втолкнула Мэри в калитку и с треском заперла за ней замок. Потом изо всей силы дернула Чарли за курточку.

– Пойдешь со мной к директору, паршивый мальчишка! Он тебе пропишет…

– Не пойду. Вы не смеете ругаться… – отбивался Чарли, но повариха крепко ухватила его за плечо, и ему пришлось покориться.

Он бросал вокруг беспокойные взгляды, но на улице никто не обращал на них внимания. У поварихи было перекошенное от злости лицо. Она боялась, что мальчику все-таки удастся сбежать от нее, и больно выворачивала ему руку.

– Да вы не беспокойтесь, я не убегу, – насмешливо сказал ей Чарли.

Они подошли к небольшому коттеджу с низким крыльцом и балконом. На пронзительный звонок поварихи дверь открыл сам директор школы. Это был сухой, высокий человек с квадратным лицом и бегающими ржавыми глазами. Во рту у него постоянно торчала сигара, и, даже разговаривая, он продолжал сосать ее.

Увидев посетительницу в такой поздний час, директор не удивился: очевидно, она была частым гостем в его доме.

– Вот, сэр, тот самый мальчишка, – задыхающимся голосом проговорила повариха, втаскивая Чарли в кабинет. – Опять повадился ходить с Мэри. Подумаешь, какой черный кавалер!…

И она неприятно захихикала.

– Имя? – не выпуская изо рта сигары, спросил директор.

– Чарльз Аткинс, – пробормотал едва слышно Чарли.

– Громче, не слышу.

Чарли повторил.

– Он сын этой негритянки Аткинс, которая служит в вашей школе, сэр, – вмешалась повариха. – Помните, сэр, я вам говорила еще о ее муже…

Директор махнул ей рукой, чтобы она замолчала.

Потом он поманил пальцем Чарли:

– Поди сюда, Аткинс. Ты, Аткинс, кажется, умный мальчик, хорошо учишься, не так ли? – Директор заговорил неожиданно ласковым тоном, он даже взял Чарли за подбородок.

– Спросите его лучше, сэр, что за истории рассказывает его бабушка, – снова вмешалась повариха. – Представьте себе, сэр, она внушает детям, что негры сделаны из того же теста, что и белые. Чепуха, вредная чепуха, сэр! Это все равно, что убедить меня, будто черные лепешки делаются из той же муки, что и белые.

– Подождите минутку, миссис Роч, прошу вас, – сказал директор.

Он подошел к поварихе и что-то тихо сказал ей на ухо. Чарли послышалось, будто директор произнес: «Так мы из него ничего не вытянем», но мальчик решил, что это ему показалось.

– У тебя много друзей, Аткинс? – спросил директор, обратив на Чарли свои ржавые глаза.

– Да, сэр. Все наши мальчики и девочки – мои друзья, – скромно отвечал Чарли.

– Верно, и у мамы твоей много друзей? – продолжал директор. – Ведь она как будто каждый вечер бывает в гостях?

– Нет, что вы, совсем не в гостях, – ответил Чарли, – мама ходит на митинги, а сейчас она ходит к рабочим, которые бастуют…

– Вот как! К рабочим, которые бастуют? – Директор нервно приподнялся на своем кресле. – И что же она там делает?

– Она помогает их семьям, читает им разные книги. Мама ведь очень много знает, – охотно рассказывал Чарли.

Директор казался очень заинтересованным. Ом попросил Чарли подробно рассказать, какие же книги читает его мать рабочим. Но Чарли и сам этого хорошенько не знал.

– Только одну книжку я знаю. Такая красная, небольшая, – сказал он, – ее подарил мой папа, когда был еще на свободе. Мама очень ее бережет. На ней написано Ленин.

Директор поперхнулся.

– Она и теперь переписывается с папой? – спросил он быстро.

Чарли поглядел в ржавые колючие глаза директора, и вдруг его взяло сомнение.

– Не знаю, – сказал он отрывисто.

– Врешь, знаешь! – Директор схватил его за ворот; внезапно от его ласковости не осталось и следа. – Сейчас же отвечай, маленький змееныш!

– Не знаю, не знаю… – твердил Чарли, стараясь вырваться.

Повариха не выдержала.

– Вот, я говорила, я говорила вам, сэр, что это за семейка! – крикливо начала она. – У них там целое гнездо бунтовщиков…

Директор толкнул Чарли к двери: – Иди, лгунишка этакий, убирайся! Он переглянулся с поварихой Роч, и они оба вдруг чему-то улыбнулись.

– И того, что мы узнали, вполне достаточно, чтобы… – сказал директор и захлопнул за Чарли дверь.

Мальчик очутился на улице. Какое-то беспокойство мучило его. Что хотел сказать директор своей последней фразой? Что такого сказал ему Чарли и чему так радовались директор с поварихой?

Чарли шел, перебирая в памяти весь разговор, и все больше и больше беспокоился. Вернувшись домой, он решил никому – ни бабушке, ни матери – не говорить о том, что был у директора.

ПЕСНЯ О ДЖОНЕ БРАУНЕ

– Слыхали вы когда-нибудь эту песню? – спросила бабушка. – Она поется на красивыq боевой мотив. И она запела низким, звучным голосом:

Спит Джон Браун в могиле сырой,

Но память о нем ведет нас в бой…

Все хорошо знали эту песню: ее часто пели обитатели Ямайки, особенно цветные. Но после рассказа бабушки песня казалась совсем новой, полной глубокого значения. И ребята с увлечением начали подпевать старой негритянке:

Но память о нем ведет нас в бой…

В этот вечер Мэри не пришла слушать бабушку, и Чарли напрасно глядел в конец улицы, надеясь увидеть бронзовые косы.

– У нее хватило храбрости только на один раз, – сказал Беппо, – сегодня она струсила и осталась дома.

Чарли хотелось возразить, но он промолчал, иначе ему пришлось бы рассказать также и о директоре.

– Песню о Джоне Брауне пели во время войны северяне, – продолжала бабушка, – и, когда мы ее услыхали в первый раз, нам показалось, что отец и капитан снова идут в бой за свободу.

… Ох, какая жестокая была эта война, дети! Маленький город Вильмингтон в те дни совсем сошел с ума. По улицам беспрестанно проходили полки, ехали военные повозки, медные трубы ревели походные марши. Барабанный бой, стоны раненых, которых везли в госпиталь, лошадиный топот – все это смешалось в какую-то адскую музыку.

Пока длилась война, южане относились к неграм еще хуже, чем обыкновенно, поэтому мы старались почти не выходить из своего квартала, чтобы не попасться на глаза военным.

Однажды среди полка южан мелькнула перед нами грузная фигура Паркера, сидевшего на лошади. На Паркере были офицерские погоны. Он громко орал на солдат, и лицо его наливалось кровью от раздражения.

Когда Вильмингтон перешел в руки северян, мы начали наводить справки, не видел ли кто-нибудь из солдат глухого негра, по имени Наполеон. Долго мы не могли ничего узнать, но однажды старый капрал сказал нам, что он встречал такого негра под Ричмондом. Глухой дрался, как одержимый, застрелил полковника-южанина и взял в плен нескольких офицеров.

– Я слыхал потом, что его уложила шальная пуля, – добавил капрал, – наши ребята очень жалели его.

Вот и еще один друг погиб! С грустью вспоминали мы Наполеона, его заботы о нас, Кеннеди-Фарм…

О матушке Браун мы знали только, что она работает в походном госпитале северян и не боится подбирать раненых даже во время боя.

Война продолжалась четыре года. Были убиты и искалечены тысячи людей. В конце концов победил Север.

Северу нужны были дешевые рабочие для его фабрик и заводов, поэтому после окончания войны негры получили свободу. Разумеется, «свобода» эта была только на бумаге. Говорили, что каждый освобожденный негр получит сорок акров земли и мула. Но негры не получили ни мулов ни земли. Им грозил голод, и они шли за гроши служить к своим прежним владельцам.

Мама Джен нанялась кухаркой в пансион, где учились дочки богатых фермеров.

– Барышни, научите мою Салли читать и писать, – попросила она пансионерок.

Белые барышни захохотали:

– Ха-ха-ха! Учить негритянку? Даром время тратить!

Мама очень обиделась и назвала их бессердечными девчонками. Сама она не умела ни читать, ни писать. В Америке было запрещено учить грамоте негров. И только после объявления свободы начали открываться первые школы для черных детей.

Тогда мама записала и меня в негритянскую школу. Ах, как я радовалась, когда мама надела на меня новенькое клетчатое платье с зеленым поясом и дала с собой мешочек с завтраком! В мешочке лежали вареные бобы и круглая маисовая лепешка.

Но в школе сидели малыши. Увидев меня, большую, одиннадцатилетнюю девочку, они принялись кричать:

– Гляди, гляди, цапля пришла! Фонарный столб шагает!

Дома я долго плакала:

– Не пойду, не пойду я в школу… Они смеются надо мной. Я слишком большая!

Но мама уговорила меня.

– Помнишь Паркера? – сказала она мне. – Чтобы бороться с Паркерами, нам нужно много учиться.

Я не могла равнодушно слышать имя Паркера. И я обещала маме хорошо учиться.

БЕЛАЯ ПАССАЖИРКА

Спустя некоторое время мама, которой было тяжело служить в пансионе, решила ехать на Север, в Нью-Йорк. Ей казалось, что там неграм живется легче.

Мы распростились с добрым стариком Гапкиным и в один солнечный осенний день погрузились все трое на пароход. Я говорю «трое» потому, что с нами был наш неизменный Прист. Мы не могли расстаться с ним.

Пароход поплыл по Делаверскому заливу, а потом вышел в Атлантический океан и направился к Гудсону.

Мне не нравилось, что мы едем на тесной и грязной нижней палубе. Снизу я видела, как наверху, за начищенными медными перилами, гуляют белые дети. Иногда дети смотрели на нас и чему-то смеялись, а я в ответ корчила им гримасы.

Мне очень захотелось побывать наверху. Я тихонько отошла от мамы и полезла по лестнице вверх. На предпоследней ступеньке я подняла голову и вдруг увидела боцмана.

– Уходи отсюда! Здесь не место неграм, – сказал он сердито.

И я, сдерживая слезы, вернулась на нижнюю палубу.

Одна белая девочка чаще других приходила глядеть на нас. Она была одета в розовое шелковое платье с большим кружевным воротником. У девочки было капризное и злое выражение лица, нижнюю губу она некрасиво оттопыривала. Из нашей семьи ее больше всего интересовал Прист. Она манила его к себе, называла ласковыми именами, а иногда бросала ему кусочки лакомств.

Однажды девочка привела с собой высокого джентльмена в синем фраке, с толстой золотой цепью на жилете. Они оба долго глядели на Приста, и девочка о чем-то горячо просила высокого джентльмена.

Вскоре после того как они ушли, к нам на нижнюю палубу явился боцман. Он направился прямо к маме.

– Дочке одного из пассажиров приглянулся твой кот, – обратился он к ней. – Она желает его купить. Во сколько ты его оцениваешь?

– Кот непродажный, сэр, – отвечала она. – Это наш друг, а мы друзей не продаем. К тому же, он принадлежит не мне, а моей девочке.

Я тотчас же схватила Приста на руки. Мне смутно чудилась какая-то опасность.

– Продай кота, девочка, – обратился ко мне боцман. – Получишь за него много денег, купишь себе конфет, игрушек, ленточек…

Но я только крепче прижала к себе кота и ничего не ответила. Боцман пожал плечами и ушел. Он приходил еще несколько раз и все уговаривал маму продать Приста, предлагая много долларов.

– Глупая ты женщина, ведь на эти деньги ты сможешь устроиться в Нью-Йорке, – убеждал он маму. – А девчонка твоя ничего не узнает. Мы возьмем кота, когда она уснет.

Но мама с негодованием отвечала ему, что она не станет обманывать своего ребенка.

– Ну хорошо, – пробормотал сквозь зубы боцман. – Не хочешь добром, так мы устроим иначе!

Он больше не приходил.

На другой день пароход наш остановился у большого портового города. Грузчики с криками потащили на берег тюки табака и хлопка. Пассажиры с багажом спешили сойти на сушу.

Я увидела белую девочку в шелковом платье, которую сводил по трапу высокий джентльмен. Девочка весело смеялась и все оглядывалась на пароход. В руках у нее было что-то большое, завернутое в плед. Носильщики несли за ними их чемоданы.

Я была так поглощена зрелищем порта, суетой и беготней грузчиков, что позабыла об всем на свете. И только когда пароход отчалил от берега и вышел в открытый океан, я вдруг спохватилась, что не вижу Приста.

Я облазила всю нижнюю палубу, забралась даже в трюм, заглядывала под ящики и тюки с товаром, звала самыми ласковыми именами – кот бесследно исчез.

Тогда мы с мамой бросились к боцману.

– Почем я знаю, где ваша тварь! – сказал нам этот грубый человек. – Может, ей надоело у черномазых, захотелось к белым хозяевам…

И он принялся хохотать над нашим горем. Я вспомнила завернутый в плед сверток, который несла девочка, и мне все стало понятно: белые люди просто-напросто украли нашего Приста. Мы были негры – и с нами можно было не стесняться.

Тоскливо было у нас на душе, когда мы прибыли в Нью-Йорк. По улицам стремился поток угрюмых, неразговорчивых людей.

– Что-нибудь случилось? – спросила я маму.

– Нет, здесь всегда такая спешка, – отвечала она.

Нас приютили у себя Робинсоны. Это была знакомая нам негритянская семья. Я чувствовала себя потерянной в этом большом городе и от волнения первые дни молчала и отказывалась выходить на улицу.

Нью-Йорк в те годы был совсем не похож на то, чем он стал сейчас.

Не было еще ни электричества, ни радио, ни телефона, ни световых реклам, ни подземки, ни автомобилей…

На этом месте ребята не выдержали:

– Что вы говорите, бабушка?! Как же вы жили тогда?

Бабушка засмеялась.

– А так и жили: ездили на омнибусах, запряженных парой лошадей, а чаще ходили пешком. Улицы были довольно узкие, освещались керосиновыми фонарями. Печи в домах топили углем, и каждую неделю приходили черные трубочисты очищать трубы от сажи. Поезда были смешные, с низкими паровозами, из которых торчала высокая труба. Тогда не было ни Великого Белого Пути, ни небоскребов и самый высокий дом принадлежал конторе Смита; в нем было шесть этажей, и он считался гигантом.

Мама Джен сейчас же принялась искать работу. Но с ребенком ее никто не брал.

– Отдай девчонку в приют, тогда я возьму тебя к себе, – сказал ей владелец салуна, маленького трактирчика.

Ему нужна была служанка. И мама со слезами отдала меня в приют для цветных детей.

– Простите, не здесь ли живет учительница Аткинс? – произнес гнусавый голос.

Посыльный в форменной фуражке стоял на цементной дорожке и растерянно оглядывался по сторонам.

– Здесь, – отвечала бабушка, – это моя невестка. А что вам угодно, мистер?

– У меня к ней поручение от директора школы, – отвечал посыльный. – Директор требует ее немедленно к себе.

– Ее сейчас нет дома, но, как только она вернется, я передам ей, – сказала бабушка.

– Только помните, директор сказал: явиться немедленно, – внушительно повторил посыльный и ушел.

Не успел он повернуть за бензиновую колонку, как миссис Аткинс появилась во дворе.

– Хорошо, что ты пришла, Флора, – встретила ее бабушка и тотчас же передала ей слова посыльного.

Учительница пожала плечами, брови ее нахмурились:

– Не знаю, что ему нужно от меня. Немедленно?…

И она, не снимая шляпы, отправилась к директору. А бабушка между тем продолжала рассказ.

В ПРИЮТЕ ДЛЯ ЦВЕТНЫХ

… «Благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас».

«Ударившему тебя по щеке подставь и другую».

Я с удивлением глядела на голые стены, увешанные такими изречениями. Я была боевая девочка, и мне казалось диким подставлять другую щеку тому, кто тебя ударил. «Ого, пусть только попробует кто-нибудь напасть на меня, уж я сумею дать сдачи!» – думала я про себя.

– Это из евангелия, – объяснил мне приютский мальчик негр. – Ведь наш приют основан богатыми квакерами [5]. Квакеры ужасные ханжи и хотят, чтобы мы наизусть заучили все евангелие и всю библию.

Скучно и гадко показалось мне в приюте. Каждое утро нас будил пронзительный звонок.

– Стройся в пары! – кричал надзиратель. Мы становились по росту. Я ходила в паре с маленькой мулаткой Евой. Она была сирота, ее никто не навещал по воскресеньям, и надзиратель обращался с ней особенно грубо: он знал, что Еве некому пожаловаться. На девочках были надеты одинаковые уродливые платья в черную и синюю клетку. Мальчики были в таких же блузах и длинных серых панталонах.

Мы чинно шли в столовую, заранее зная, что нас ждет овсянка. На обед тоже была овсянка, только немножко сдобренная маслом. Но и утренний завтрак и обед щедро приправлялись молитвой. Надзиратель говорил:

– Дежурный, сегодня мы читаем библию.

И маленькая Ева, которая дежурила, робким голосом лепетала псалмы Давида. Перед обедом опять команда:

– На молитву!

Мы стояли руки по швам, пока надзиратель читал «Отче наш». В воскресенье мы заучивали молитвы в воскресной школе. Мы хором повторяли библейские тексты и старались кричать как можно громче. От этого дребезжали стекла в окнах – дз… зж… Нам это нравилось, и мы прямо надрывались от крика.

– Довольно, довольно! Тише! – кричал наконец учитель, затыкая уши.

В приюте мы сами мыли полы, и надзиратель проверял, чисто ли мы всё выскребли.

– Плохо работаешь, Салли, – сказал он мне однажды. – Такую негритянку никто не захочет взять в прислуги.

Ему и в голову не приходило, что негры могут быть чем-нибудь, кроме слуг.

Директор приюта был белый. У него была дочка – прилизанная и красноглазая, похожая на белую мышь, тихоня и ябеда. Я ее терпеть не могла и показывала ей язык, а она плакала и жаловалась отцу. Однажды у тихони пропал бантик из косы. Искали бантик, искали и нашли в углу двора изрезанные кусочки шелка. Тихоня указала на меня:

– Это она стащила и изрезала. Она всегда мне язык показывает.

Директор долго бил меня по пальцам, а потом запер в карцер. Я была не виновата и решилась скорее умереть, чем закричать от боли. Руки у меня были в кровоподтеках, но я молчала. Это взбесило директора:

– Ага! Ты не хочешь просить прощения? Ты гордая? Ну так посиди в карцере, гордячка!

И меня на три дня посадили в карцер на хлеб и воду.

Пока я сидела в карцере, злая девчонка перерыла все мои пожитки и забрала себе те немногие вещицы, которые я особенно любила. Но я не посмела жаловаться директору на его дочь: я была уверена, что за это меня снова накажут.

Однажды, когда я, по обыкновению, заучивала один из псалмов Давида, к нам в класс вбежал мальчишка, служивший у салунщика на побегушках.

– Мать тебя зовет, иди скорей, а то она вот-вот протянет ноги! – поспешно крикнул он мне и умчался.

Я добежала до салуна и, задыхаясь от бега, взобралась по лестнице на чердак, где была каморка мамы.

Мама лежала совсем тихо, высоко вскинув голову на подушке. Глаза ее были закрыты, пальцы нетерпеливо бегали по одеялу. Возле нее никого не было. Салунщик и его мальчишка боялись умирающих.

– Мамочка, мама! Я здесь, с тобой! – закричала я, но мама только пошевелила губами.

Я прижала ухо к самому ее рту.

– Шарф… – донесся до меня еле слышный шепот, – красный…

Я догадалась, о чем просит мама. В самом заветном углу ее сундучка лежал завернутый в чистый платок красный шарф отца. С той ночи в Харперс-Ферри он был нашей самой драгоценной реликвией [6], и мама свято хранила эту память о Джиме Бэнбоу.

Я вынула шарф и вложила его маме в руки. Но она продолжала что-то шептать.

– Положи… его… со мной, когда я умру, – с трудом произнесла она.

Я молча кивнула: слезы душили меня.

Мама Джен умерла на рассвете. Ее похоронили на бедном негритянском кладбище, и салунщик ворчал, что похороны обошлись ему слишком дорого. Красный шарф отца также покоился в могиле: я повязала его маме на руку.

В тот же день я вернулась в приют. Теперь я, была совсем одна на свете. Надзиратель мог безнаказанно обижать меня, как и Еву, – за меня некому было заступиться.

НЕГРИТЯНСКИЙ «РАЙ»

В приюте нас держали до пятнадцати лет, а потом устраивали на работу. Маленькую мулатку Еву послали работать на ферму, и в первый же день ей косилкой отрезало палец.

А меня рекомендовали в прачечную. Я стала зарабатывать деньги стиркой белья и решила поселиться в негритянской части Нью-Йорка – Гарлеме.

Пока негров было мало, белые позволяли им селиться на задворках своих домов. Но в города приезжало все больше и больше негров, которые бросали плантации и переходили работать на фабрики и заводы. И белые приказали:

– Живите отдельно. Стройте себе дома только в черной части города.

В насмешку белые прозвали Гарлем «черным раем». Дом, где мы жили, был такой же, как все дома в этом «раю», – серый, закопченный, сверху донизу набитый негритянской беднотой. Здесь жили рабочие, сапожники, прачки, портные, монтеры. В каждой комнате ютилась целая семья. Детей было очень много, они выползали на улицу и играли там, ежеминутно рискуя упасть или попасть под лошадь.

Я поселилась в маленькой сырой комнатке. Целый день в комнате стоял тяжелый белый пар и запах мыла. Слипшиеся от пота волосы падали на глаза. С утра до вечера я видела перед собой корыто да мыльную пену.

Но я не унывала, у меня был веселый характер, и, несмотря на хромую ногу, я была большая охотница поплясать и попеть.

Вскоре я вышла замуж за негра Сэма Дотсона. Сэм служил фургонщиком в конторе по перевозке мебели. Это был добродушный и смешливый человек. Целый день Сэм ездил на своем фургоне. Его белая лошадь Роза очень не любила возить тяжести, и Сэм покрикивал на нее:

– Шевели ногами, старая, шевели ногами!

Лошадь поводила ушами и бежала быстрее.

Но не долго пришлось мне жить с Сэмом. Он надорвался, перенося какие-то тяжелые вещи, и вскоре умер. И на руках у меня остался маленький сын Эл.

Чтобы кормить моего мальчика, я стала брать еще больше белья у заказчиков. Целый день у нас во дворе сушились простыни и полотенца, и ветер трепал рукава рубах…

Бабушка тяжело вздохнула и замолчала. Она припоминала доброе лицо Сэма и свою недолгую жизнь с ним. Ребята сидели тихо, не смея прервать молчание, уважая ее грусть.

БЕЗ РАБОТЫ

Задумчивость бабушки прервала вернувшаяся учительница. У Флоры Аткинс было сумрачное лицо. Она машинально снимала и снова надевала шляпу.

– Есть новости, – сказала она как будто совсем спокойно и поглядела на ребят. – Дети, я уже больше не буду учить вас: директор уволил меня. Чарли и Нила он тоже исключил из школы.

– Что ты говоришь, Флора? – заволновалась бабушка. – Что случилось?

Учительница вкратце рассказала, как было дело. Директор встретил ее, сидя за своим письменным столом, суровый и величественный, как главный шериф штатов.

– Вам и вашим сыновьям придется покинуть нашу школу, Аткинс, – сказал он, не вынимая изо рта сигары. – Вы плохо влияете на детей. У меня есть сведения, что вы, так же как и ваш муж, к-коммунистка. – На этом слове он поперхнулся. – И вы читаете забастовщикам Ленина, я это отлично знаю, – добавил он торжествующим тоном.

– Понять не могу, откуда он это узнал! – сказала учительница. – Не может быть, чтобы кто-нибудь из наших оказался предателем.

– Что ты, что ты, – сказала бабушка, – рабочие не предают!

Какой-то странный звук прервал ее слова. Это плакал Чарли. Он уткнул голову в колени, спина его вздрагивала.

– Чарли, мальчик мой, ты так огорчен, что я потеряла работу? – Учительница ласково склонилась над сыном. – Ничего, как-нибудь проживем, товарищи не дадут нам умереть с голоду.

Но спина Чарли вздрагивала все чаще, и мальчик плакал все неутешней.

– Да что с тобой, Чарли? – Бабушка насильно подняла его залитое слезами лицо. – Отчего ты так плачешь?

– Я… я… виноват во всем… Это я все наделал… Я рассказал о Ленине… – с отчаянием сказал Чарли. – Пусть все… ребята знают… какой я. Пускай… Мэри тоже… узнает…

Он заикался от слез и волнения. Бабушка тихо ахнула. Миссис Аткинс нахмурила брови.

– Чарли, ты сейчас же возьмешь себя в руки и расскажешь мне, в чем дело, – сказала она сурово.

И Чарли рассказал все, что с ним случилось в тот вечер, когда он провожал Мэри домой.

Он передал от слова до слова весь свой разговор с директором. И, когда он кончил рассказывать, лицо бабушки опять просветлело и брови миссис Аткинс перестали хмуриться.

– Негодяи избрали тебя своим орудием, Чарли, – сказала она, – это послужит тебе жестоким уроком. Теперь, если враг захочет что-нибудь выпытать у тебя, ты будешь осторожней и не станешь доверять ласковому голосу. Не правда ли?

Чарли молча кивнул. Он все еще чувствовал себя виноватым и не смел глядеть на остальных ребят. Ему казалось, что все они считают его предателем. Но Стан первый подошел к нему.

– Брось нюнить, Чарли! – сказал он ему. – Проклятые шпики провели тебя – теперь будешь глядеть в оба. – И он похлопал его по спине.

Ребята окружили Чарли. А.Нил просто подошел и обнял старшего брата.

– Я была уверена, Чарли, что ты не можешь сделать ничего со злым намерением, – добавила бабушка.

И Чарли мало-помалу оживился.

– Что же мы теперь будем делать, мама? – спросил он. – Как будем жить?

– Попробую устроить тебя и Нила в хорошую школу, – отвечала учительница. – А сама буду искать работу.

– Я снова возьмусь за стирку, – мужественно сказала бабушка. – Редко кто умеет так крахмалить сорочки, как я.

Ребята были огорчены, что их разлучают с друзьями. Печально простились в этот день Нэнси, Беппо, Стан, Тони и другие с двумя братьями Аткинс. У всех было тяжело на душе, и даже жизнерадостный Беппо присмирел и не корчил своих обычных гримас. Ребята Ямайки знали, что значит быть безработным в Америке.

– Бабушка, неужели вы всё будете стирать и никогда больше не станете нам рассказывать? – спросила Нэнси.

– Моя история почти уже кончена, – отвечала старая негритянка. – Досказать ее можно очень коротко: я вырастила сына, и его у меня отняла тюрьма, а что сталось с остальной семьей, вы сами только что видели. За свою жизнь я сильно устала. Думала под старость отдохнуть, но, видно, снова надо становиться за корыто…

ЭПИЛОГ

– Ma, а ты купишь мне сумку для учебников?

– А белые ребята будут теперь учиться вместе с нами, в той же школе?

– А новая куртка у меня будет, ма?

Уголек – круглоголовый, курчавый, подвижной – без конца донимал мать вопросами. Нет, не думайте, что Уголек – настоящее имя: Угольком ласково прозвала мальчика его мама – лучшая портниха негритянского квартала Энн Бронти, а на самом деле Уголька звали Эдди.

В своем радостном нетерпении Уголек не замечал, что мать почти не отвечает и с каждым его вопросом становится все грустнее. А когда Уголек уж очень пристал к ней с курткой, Энн вдруг, сказала:

– Куртку я тебе состряпаю, сынок, только еще неизвестно, удастся ли тебе покрасоваться в школе.

– Как – неизвестно?! – возмутился Уголек. – Разве я не пойду в ту школу, где учатся белые ребята? Ведь все наши соседи говорили, что теперь неграм позволили учиться вместе с белыми, в одних школах. Дядя Бэн даже читал об этом в газетах.

– Читать-то он читал, да не всегда можно верить тому, что написано, – пробормотала Энн. – Доктор Аткинс сказал, что Вустер поклялся расправиться с первым же негром, который осмелится войти в их школу.

Уголек испуганно посмотрел на мать: доктор Аткинс так сказал?

Все негры в городке знали доктора Аткинса и шли к нему, как к главному своему советчику и защитнику. Доктор Аткинс сам был родом из бедной негритянской семьи и знал все нужды черного народа. Каждому негру в городе было известно, что доктору Аткинсу удалось окончить университет только потому, что он тяжелым трудом скопил деньги на учение. Он работал грузчиком на пристани, мальчишкой на посылках в гостинице, судомойкой в ресторане, он таскал кирпичи и гладил белье в прачечной.

Зато теперь доктор Аткинс хорошо понимал, что значит бедность и труд. Он бесплатно лечил бедняков, собирал пожертвования и строил больницы и школы для негров, вел переговоры с белыми хозяевами, когда они обижали негров-рабочих. И вот доктор Аткинс сказал, что черных ребят не пустят в школу белых…

Но Уголек был еще маленьким мальчиком, поэтому он скоро забыл о тревожных словах. А в день, когда нужно было в первый раз идти в новую школу, он проснулся в самом отличном настроении.

Он шел с матерью по улице, залитой нежарким осенним солнцем; на нем была новая куртка, перешитая из праздничного платья Энн, и Угольку казалось, что все кругом знают, что он идет в настоящую хорошую школу и все этому радуются.

Подметальщик дядя Бэн кивнул им и пожелал мальчику хорошо учиться. Тетушка Кэтрин, торговавшая на лотке леденцами, подарила Угольку «на счастье» самый большой розовый леденец. Молодой негр-монтер, по имени Гуг, работавший на столбе, закричал сверху:

– Эй, Уголек, покажи там этим белым задавакам, как умеют учиться черные!

Уголек хотел было ответить, что постарается, как вдруг его сильно толкнули, и раздраженный голос сказал:

– А это мы еще посмотрим, кто кому покажет и как!

Энн прижала к себе сына, но прохожий уже умчался, крича на всю улицу:

– Не позволим черномазым пачкать наши школы! Не позволим!

И монтер Гуг, и тетушка Кэтрин, и дядя Бэн видели и слышали всё, что произошло. Гуг проворно спустился со столба.

– Придется сбегать к доктору Аткинсу, – пробормотал он. – Видно, опять завариваются такие дела… – И он поспешно ушел.

Тетушка Кэтрин вытащила конфетку.

– На тебе, Уголек, еще леденец, заешь сладким наши горькие обиды, – сказала она вздыхая.

А дядя Бэн положил на землю свою метлу и взял Уголька за руку:

– Идемте, я провожу вас. Не знаю, что задумали Вустер и его дружки, только вряд ли что-нибудь хорошее. Но при мне они поостерегутся. Ведь они храбры только с женщинами и детьми.

И он решительно зашагал к школе, ведя за собой Уголька и его мать.

Когда они повернули в ту улицу, где была школа, им показалось, что темная туча упала на землю – такая толпа собралась у школьной ограды. Подойдя ближе, они увидели, что у школьных ворот стоят, как заслон, дюжие белые парни, вооруженные кто дубинкой, кто камнями. Командовал ими низенький крепыш – длиннорукий и коротконогий, удивительно напоминающий орангутанга, которого Уголек видел в зоологическом саду. Это и был Вустер – владелец универсального магазина и самый ярый ненавистник негров в городе.

Вустер точно хозяин прохаживался у ворот, перебрасывался шуточками с набежавшими фотографами и журналистами и издевательски поглядывал на подходивших негров с детьми. Черные дети так же, как Уголек, были одеты в новенькие платья и курточки: все принарядились для первого дня учения в хорошей школе. Но выражение лица и у взрослых негров и у детей было далеко не праздничное.

– Это они тут, видать, целый спектакль затеяли, – проворчал дядя Бэн, – опять собираются писать в газетах о «бунте» негров… И ни одного полицейского, как всегда.

Он обратился к неграм:

– Долго вы собираетесь здесь стоять и смотреть на этих «рыцарей»? Ведите ребят в школу и ничего не бойтесь. Ведь правительство объявило, что наши дети теперь могут учиться вместе с белыми. Идите.

– Ни с места! – закричал Вустер. – Помните: мы тут хозяева, и мы и близко не подпустим вас к нашей школе. Чтоб мой Питер сидел рядом с черномазыми! Нет, не будет этого!

– Убирайтесь отсюда и забирайте ваших щенят, пока мы с вами говорим по-хорошему. А не уберетесь, пеняйте на себя! – пригрозил лысый, облизанный человечек, похожий на грызуна. Звали этого грызуна Конти, он торговал галантереей и считался одним из самых состоятельных белых.

Негры тихо переговаривались между собой, не зная, что предпринять. В это мгновение из школы послышался звонок: начинались уроки.

– О ма, ты слышишь: звонят! Мы опоздаем на первый урок, ма! – воскликнул Уголек, и этот детский голос как будто влил решимость в негров. Они крепко взяли за руки своих ребятишек и двинулись к воротам.

– Не бойтесь: вы пришли учиться и вы будете учиться, – повторял дядя Бэн, пробираясь вперед и расчищая дорогу детям.

– Хотите прорваться силой?! Эй, ребята, становись! Негры подымают бунт! Негры хотят перебить всех нас, белых! – завопил Вустер.

– Бей этого черного агитатора! Бей негров! – вторил ему Конти.

Он первый швырнул камень. Парни подняли дубинки и ринулись в толпу. Пронзительно закричали дети и женщины, засвистели камни. К ногам Уголька упала маленькая черная девочка. Дядя Бэн охнул и схватился за голову: кровь заливала ему лицо.

– Стойте! Сейчас же бросьте дубинки и камни! Прекратите это побоище! – раздался вдруг над толпой глубокий, сильный голос, который, казалось, сразу перекрыл все крики и вопли.

Невольно, повинуясь этому голосу, опустились дубинки и кулаки. Вустер с проклятием бросил на землю поднятый было камень.

Никто не заметил, когда и как очутился у самых ворот этот высокий, с гордой осанкой негр, который сейчас так хладнокровно распоряжался и неграми и белыми «рыцарями» Вустера.

– Аткинс! Доктор Аткинс! – прошелестело в толпе.

Да, это был он, наш старый друг Чарли Аткинс, но уж не тот живой, непоседливый мальчик, которого мы знали с вами раньше. Прошли годы, теперь в волосах Аткинса проглядывала седина и некогда озорные, веселые глаза его стали спокойными и грустными: много человеческого горя пришлось им повидать.

– Отведите девочку и дядю Бэна ко мне домой, – распорядился он, – я сейчас вернусь и сам перевяжу их. Вот только переговорю с теми… – Он кивнул в сторону Вустера и его «рыцарей».

– Послушайте вы, Аткинс, или как вас там, – обратился к доктору Вустер, – что это вы вздумали тут командовать?! Смотрите, и на вас найдется хорошая дубинка!

Но доктор Аткинс даже не повернулся к нему. Он заговорил, обращаясь к неграм и белым:

– Вы все меня здесь знаете. Знаете, что я врач. Мне удалось окончить университет, но я сидел там за особым барьером, как прокаженный, потому что я – негр. Я сносил все унижения, потому что мечтал стать ученым и помогать моему народу. Теперь, когда я узнал, что правительство позволило черным детям учиться вместе с белыми, я почувствовал себя счастливым. Наконец-то, думал я, настанет справедливость.

Доктор Аткинс поднял черную руку и указал на Вустера и его компанию:

– И вот смотрите, кучка таких людишек хочет покрыть позором нашу Америку. Но скрыть правду не удастся. Все в мире узнают, что делается в нашем городе, какое позорное дело затеяли белые хозяева. Благородные люди во всем мире подымутся на защиту справедливости.

– И тогда мы сможем учиться? – Уголек, который стоял у самых ног доктора Аткинса, тихонько дернул его за рукав.

Доктор Аткинс ласково наклонился к нему:

– Да, сынок, и ты и твои черные сестры и братья непременно будут учиться в хороших школах. Но для этого нам всем придется, видно, еще много бороться, как боролись наши отцы и деды.

– Проклятый негр! – проворчал Вустер. – Как бы мне хотелось навсегда заткнуть тебе глотку!

– Заткнете мне – найдутся другие, – спокойно отозвался доктор Аткинс, – правду ведь не задушишь.

Пока он говорил, «рыцари» Вустера начали потихоньку расходиться. Некоторые что-то шептали своему вожаку, а потом уходили, унося свои дубинки и камни.

– Ну погоди, негр, мы еще с тобой встретимся! – бросил Аткинсу Конти.

Но и он ушел, таща за собой упирающегося Вустера. У школы теперь оставались только негры и доктор.

– Через несколько дней я добьюсь для вас свободного входа в школу. Никто не посмеет нападать на вас и ваших детей, – сказал Аткинс. – А сейчас я отправлюсь домой. Нужно осмотреть наших раненых.

– Я пойду с вами, помогу вам, док, – немедленно вызвалась Энн.

Уголек уцепился за мать и тоже объявил, что пойдет помочь дяде Бэну.

В маленьком белом домике, где жил доктор Аткинс, раненая девочка Пегги и дядя Бэн были уже перевязаны и сидели в покойных креслах. Увидя вошедшего доктора, дядя Бэн просиял.

– Какая у вас драгоценная помощница, док, – сказал он, – золотые руки у вашей матери!

Пожилая красивая негритянка, встретившая доктора, усмехнулась:

– Еще немного практики в таких боях, и я стану из учительницы опытной фельдшерицей, – сказала она.

Вы, друзья, наверно, сразу узнали в ней Флору Аткинс – отважную, скромную мать Чарльза Аткинса.

Доктор осмотрел обоих пострадавших и сказал, что камни, к счастью, только скользнули по поверхности кожи.

– Бойцы Джона Брауна страдали сильнее, – сказал он Пегги, – даже моя бабушка была тогда ранена серьезно, хотя ей было столько же лет, сколько тебе.

Уголек навострил ушки:

– Как же это случилось, док?

– Док, расскажите. Расскажите нам… – принялась умолять Пегги.

– Пускай узнают, как боролись за негров хорошие люди, – кивнул дядя Бэн, – расскажите, док, им это будет полезно для будущего.

И тогда Чарльз Аткинс – защитник и друг своего народа – рассказал детям и взрослым историю бабушки Салли, ту самую историю, которую вы только что прочли.

Примечания

1

Плантаторы – владельцы табачных и хлопковых полей, пользующиеся трудом рабов негров.

2

Аболиционистами называли себя в Америке сторонники освобождения негров.

3

Салун – харчевня.

4

Пуритане – члены религиозной секты, распространенной тогда в Англии и Америке.

5

Квакеры – религиозная секта.

6

Реликвия – вещь, сберегаемая из-за связанных с нею воспоминаний.

Content

Н. Кальма
Черная Салли

МОКРИЦЫ В КЛАССЕ

ПОВАРИХА РОЧ

ИНДЕЙЦЫ

РОЗОВЫЕ БИЛЕТЫ

ВСЕМ ИНТЕРЕСНО

У СТАРОГО ВЯЗА

ХРОМАЯ БАБУШКА

СТАРАЯ ДЕВА ПОЕТ

ДЖЕН ПРОДАНА

КОШАЧИЙ ПАРКЕР

ДЖИМ БЭНБОУ

ВЕСНОЙ В ВИРГИНИИ

СТОН В ТЕМНОТЕ

УТРОМ В ШКОЛЕ

ПОДАРКИ

НА ВЫРУЧКУ ЧЕРНОМУ МИЛСУ

ПОБЕГ

СТО ПЯТЬДЕСЯТ ДОЛЛАРОВ НАГРАДЫ

НАВСТРЕЧУ СВОБОДЕ

ССОРА

КЕННЕДИ-ФАРМ

ДЖОН БРАУН И ЕГО ТОВАРИЩИ

ПРИШЕЛЕЦ С ГОР

НОЧЬ НА 16 ОКТЯБРЯ 1859 ГОДА

ПОЧТОВЫЙ ШТЕМПЕЛЬ

КОГДА ШУМИТ ПОТОМАК

ХАРПЕРС-ФЕРРИ ПРОБУЖДАЕТСЯ

В СТЕНАХ АРСЕНАЛА

ПРИСТ ИЗМЕНЯЕТ

СИНИЕ МУНДИРЫ

ОНИ НЕ СДАЮТСЯ

НА РАССВЕТЕ

ОПЕРАЦИЮ СЛЕДУЕТ СЧИТАТЬ ЗАКОНЧЕННОЙ

ПОВАРИХА ВОЗМУЩЕНА

СНОВА КЕННЕДИ-ФАРМ

«ПОДПОЛЬНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА»

ЧЕРВЯК

ПОД СОЛОМОЙ

«НЕГРОВ И СОБАК НЕ ВОДИТЬ»

КРАСНЫЙ ШАРФ

Я ВСТРЕЧАЮ ПАРКЕРА

ДИРЕКТОР

ПЕСНЯ О ДЖОНЕ БРАУНЕ

БЕЛАЯ ПАССАЖИРКА

В ПРИЮТЕ ДЛЯ ЦВЕТНЫХ

НЕГРИТЯНСКИЙ «РАЙ»

БЕЗ РАБОТЫ

ЭПИЛОГ

Примечания