Александр Насибов

Долгий путь в лабиринте

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ I

ПЕРВАЯ ГЛАВА

1

Шестой час длился обыск. И все это время Стефания Белявская неотлучно находилась в гостиной. С той самой минуты, когда в передней раздался властный звонок и горничная впустила в дом четырех вооруженных людей, она, кое-как добравшись до широкой, низкой софы, уже больше не вставала с нее.

Из библиотеки и спальни глухо доносились голоса — чекисты и понятые разбрелись по комнатам просторной квартиры, переговаривались, опрашивали горничную, с шумом сдвигали мебель. Где-то что-то уронили и, кажется, разбили. А Белявская все сидела, привалившись к груде бархатных расшитых подушек, вялая и безучастная к происходящему. Будто впала в оцепенение.

И так же неподвижно стоял в дверях гостиной красноармеец с винтовкой, в непомерно широкой и длинной шинели, с красным бантом на груди.

Вот он повел глазами по сторонам, переступил с ноги на ногу, шагнул к роялю и осторожно присел на край круглого полированного табурета. Поглядел на хозяйку дома, откинул полу шинели, полез в карман и вытянул цветастую коробку из-под ландрина.

Вскоре в воздухе растекся острый запах махорочного дыма. Белявская судорожно сглотнула. В ее доме никогда еще не курили махорку.

Уголком глаза она видела: человек в шинели аккуратно стряхивает пепел с самокрутки в подставленную ладонь; докурив, в пальцах погасил цигарку, сунул ее в карман шинели. При этом лежавшая у него на коленях круглая жестяная коробка упала, табак рассыпался по зеленому текинскому ковру, который только вчера так тщательно выбила во дворе горничная Полина.

Появление чекистов, обыск, томительная неизвестность, собственная беспомощность, досада, злость — все это навалилось такой тяжестью!.. Она не выдержала, сдавила руками горло и громко разрыдалась.

Вбежала горничная, накапала в стакан валерьянки, приподняла Белявскую с подушек. Та билась в истерике, стонала, отталкивала стакан.

Из библиотеки вышел чекист, с минуту смотрел, как горничная пытается напоить лекарством хозяйку.

— Саша! — позвал он.

Появилась его помощница.

Чекист кивнул на хозяйку квартиры.

— Помоги, — сказал он и вернулся в библиотеку.

Когда Белявская пришла в себя, в комнате было людно. У большого овального стола собрались все, кто производил обыск, и понятые — дворник и владелица расположенной по соседству мелочной лавки.

На малиновой плюшевой скатерти тускло желтели столбики золотых десятирублевок. Здесь же стояла перламутровая шкатулка с откинутой крышкой. Старший чекист вынимал из нее драгоценности, показывал понятым и, отложив в сторону, диктовал помощнице, которая писала протокол. И всякий раз лавочница, тощая, одетая в черное женщина с маленькой головой на длинной морщинистой шее, протягивала к ценностям серую высохшую руку, а дворник коротким движением плеча отводил в сторону эту руку, кашлял, что-то бормотал и крестил лоб растопыренной пятерней.

Так продолжалось около часа. В комнате стояла тишина, прерываемая монотонным голосом чекиста и невнятными репликами дворника.

Наконец содержимое шкатулки было пересчитано и внесено в протокол. Чекисты подписали его. Перо дали торговке. Метнув тревожный взгляд на Белявскую, она сделала росчерк, положила перо и все же не удержалась — дрожащими пальцами погладила перламутровую шкатулку.

— Теперь вы, — Саша протянула перо дворнику.

Тот несколько раз обмакнул перо в чернильницу и, кашлянув, вывел под подписями жирный косой крест.

Саша пошла с бумагой к Белявской. Хозяйка дома уже успела взять себя в руки. Взглянув на девушку, гордо выпрямилась, заложила ногу за ногу.

— В чем дело? — спросила она.

— Прочтите и подпишите.

— А зачем? Право, не стоит.

— Полагается.

— Не стоит, — повторила Белявская. И прибавила, показав на стол: — Там много красивых вещиц. Носите на здоровье.

— Золото и драгоценности конфискуются в пользу трудового народа, — строго сказала Саша. — В пользу всего трудового народа, а не отдельных личностей.

Она хотела прибавить, что революция в опасности и в стране голод, что у Красной Армии не хватает оружия, снарядов, патронов. Золото же и бриллианты — это винтовки, мясо, хлеб… Но разве поймет все это холеная барыня!

Женщины долго глядели друг другу в глаза.

Сложные чувства владели Белявской. Еще минуту назад она яростно ненавидела стоявшую перед ней маленькую девушку в застиранном ситцевом платьице, перепоясанную широким солдатским ремнем, с браунингом на правом боку и полевой сумкой на левом. А сейчас ненависть почему-то отодвинулась, потускнела, и она почти с любопытством рассматривала чекистку — ее круглое, совсем еще детское лицо с широко посаженными серыми глазами и упрямо закушенной нижней губой.

— Подписывайте, — повторила Саша. Она тряхнула головой: — А не пожелаете — сойдет и так. Ну!

Белявская повела плечом, вздохнула, взяла перо из ее перепачканных чернилами пальцев и расписалась в конце листа.

— И здесь тоже, — девушка протянула второй лист. — Два экземпляра. Один останется у вас.

— Боже мой, но зачем?

— Установлен такой порядок. Вдруг пожелаете обжаловать конфискацию, наши действия… Мало ли что! Вы имеете право обратиться в любую инстанцию.

— И мне все возвратят?

— Не знаю. — Саша нахмурилась, привычно прикусила губу. — Скорее всего, нет. Нас не в чем упрекнуть. Мы действовали по справедливости.

2

Час спустя, когда на улице стемнело и перед окном гостиной зажегся прокопченный керосиновый фонарь, высокий мужчина в котелке и рединготе осторожно прокрался по черной лестнице и постучал в кухонную дверь квартиры Белявских.

На стук не ответили. Мужчина постучал снова, потом еще раз.

— Полина! — позвал он.

За дверью было тихо. Тогда он толкнул дверь плечом. Новый толчок, посильнее, — и дверь с грохотом распахнулась. Теряя равновесие, мужчина влетел в кухню — в тот миг, когда из противоположной двери появилась горничная. Он сбросил ей на руки пальто, отдал шляпу и устремился в комнаты.

Когда горничная осторожно заглянула в гостиную, Белявская лежала на руках у супруга и рассказывала о случившемся.

Горничная была озадачена: только что хозяйка билась в истерике, а теперь — смех, восклицания, горящие возбуждением глаза!.. Да и хозяин вовсе не походил на перепуганного обыском человека. Слушая жену, он улыбался ей, согласно кивал.

— Ну, дела, — пробормотала горничная, прикрыла дверь и побрела на кухню. — Может, свихнулись мои баре!..

Белявская со всеми подробностями описала появление чекистов, процедуру опроса, предъявления ордера на обыск и самого обыска, не упустив ни единой мелочи. Она даже нарисовала портреты руководителя чекистов и его помощницы.

— Не вмешивалась в их действия? — спросил супруг. — Вела себя, как мы условились?

— Сидела тихо как мышь. Вся сжалась в комок, думала только об одном: вот отворится дверь, ты войдешь и тотчас окажешься у них в лапах!..

— Они спрашивали обо мне?

— Ни слова не проронили. Но я-то не слепая. Если бы ты знал, Станислав, как они ждали тебя!..

— Глупая, мне было точно известно, когда они явятся, — усмехнулся супруг.

— Понимаю… И все же в конце концов не выдержала, разревелась, как гимназистка!

— Я все знал, — продолжал Белявский. — Видел, как они подъехали на извозчике и вошли в дом, послав одного человека к черному ходу. Я все великолепно видел, Стефа.

— Где же ты был?

— Это неважно. — Супруг тонко усмехнулся. — Был у друзей. К счастью, у нас еще остались друзья. Имеются даже и среди этих…

— Среди чекистов?

— Кто же, по-твоему, предупредил меня о предстоящем обыске? Разумеется, один из них. — Белявский зашептал: — Обыск должен был состояться еще четыре дня назад. Его отложили… по моей просьбе!

— Ты это серьезно?

Белявский поджал губы и наклонил голову в знак того, что отнюдь не шутит. Стефания во все глаза смотрела на него, не веря в то, что сейчас услышала.

— Ну-ка, припомни, — сказал Белявский, — вспомни, Стефа, кто был у нас с визитом в четверг… Подсказываю: ты сама готовила ему кофе. Он любит кофе с абрикотином, крепкий кофе со сливками и абрикотином, и чтобы сливки были взбиты и пенились. Ну?

— Базыкин! — вскричала Белявская и руками стиснула голову. — Базыкин — чекист?!

— Да что ты! Какой к черту чекист… Верно, в гостях у нас был он, собственной персоной, Харитон Базыкин, миллионер, хлебный король, домовладелец, арматор [1] и прочая, прочая. — Белявский с явным удовольствием перечислял титулы именитого гостя.

— Для меня он просто приятный человек, галантный мужчина, — сказала Стефания.

— Не спорю. А знаешь, зачем пожаловал почтенный Харитон? Обычный визит? Как бы не так!

— Ему всегда нравилось бывать у нас.

Белявский хитро посмотрел на жену, достал из портсигара и зажег папиросу и, глядя на курчавую струйку дыма, заговорил окая, вероятно копируя речь Базыкина:

— Милостивый государь Станислав Оттович, я человек в городе известный. Всяк знает, Харитон Базыкин не нищий. И при нынешнем положении вещей сам господь бог велел каждому опасаться за нажитые капиталы, меры предосторожности обдумать и принять. И чтобы не мешкать в этом благом предприятии… Ну я и принял меры. Кое-что за границу отправил, в надежные банки. Кое-что дал на хранение верным людям: до заграничных банков далеко, а деньги вдруг могут понадобиться. Так вот, хочу и вас попросить, любезный. «Товарищи» вот-вот ко мне нагрянут, это как пить дать. Шарить будут по всем углам. У иных уже шарили… Ну а с вас что возьмешь? Нет, обысков вам опасаться не приходится. Так-то, дорогуша Станислав Оттович… Я, видите, женины побрякушки еще не пристроил. Зарыть хотел в землю спервоначалу. В укромном месте сховать, чтобы полежали до времени. Ан нет, не дает согласия предобрая женушка! Отнеси, говорит, мой ларец доктору Белявскому. Много хорошего мы ему сделали. Он человек правильный, с совестью, охулки на руку не возьмет.

— И принес? — вскричала Белявская.

— В тот же день.

— Погоди, погоди… — Женщина вскочила с софы. — Неужели перламутровая шкатулка?

Супруг весело кивнул.

Белявская помертвела. Дрожащей рукой взяла с дивана протокол обыска, протянула мужу.

— Вот… Все это нашли и унесли!

Хозяин поудобнее устроился на подушках, приблизил протокол к глазам и стал читать.

Белявская дико глядела на мужа. Она ничего не понимала. Вчера вечером он позвал ее в кабинет, показал большую шкатулку розового перламутра и объяснил: в шкатулке фальшивые драгоценности и золотые монеты. В городе происходят обыски, аресты. Завтра должны прийти и к ним домой. Так вот, пусть чекисты найдут эту шкатулку. Очень хорошо, если это случится и они заберут находку. Так надо.

А сейчас выяснилось, что в шкатулке были не стекляшки — драгоценности Базыкиных: колье, браслеты, перстни, броши! Она сама видела все это на купчихе. Ценности стоят огромных денег. И теперь они в руках чекистов!

Между тем Белявский просмотрел протокол, аккуратно сложил его и спрятал в карман. При этом он зевнул, хитро взглянул на супругу.

— Как же так? — прошептала Стефания. — Ведь ты говорил, что они фальшивые. Ты же сам говорил это, Стась!

— Фальшивые, Стефа, — подтвердил Белявский. — Фальшивые, но не все. Кое-что настоящее, базыкинское. Но из мелочи. Главное же… — Он заговорил быстро, взволнованно: — Я два дня бегал по городу, подбирал замену. Хвала Господу Богу, нашел подходящее.

— Это счастье, большое счастье, Стась! Иначе бы мы всю жизнь расплачивались с ними и не расплатились. Куда же ты спрятал их? И как быть со шкатулкой — ведь такой больше не найти, да и похожей не подберешь?..

— Погоди, Стефа. Теперь мы подошли к главному. Оно, это главное, заключается в том, что Харитон Базыкин не получит ни единого камешка.

— Стась!

— Не перебивай, — закричал Белявский. Он напрягся, выставил руки с растопыренными пальцами. — Разве просили его тащить сюда этот ларец? Нет, черт возьми, он сам решил, что так будет лучше. Кто неволил Харитона Базыкина? Уж во всяком случае не мы с тобой. Более того, я честно предупреждал его об опасности. Сказал, что он сильно рискует: кто их знает, этих чекистов, может, и у нас будут рыться — разве такое исключено? А что он, Базыкин? Высмеял мои опасения и доводы… Кто повинен, что к нам все же нагрянули? Никто не повинен. Итак, обыск был. И есть свидетели, которые где хочешь подтвердят, что чекисты в укромном месте нашли шкатулку, набитую драгоценностями мадам купчихи, нашли ее и схапали. Ко всему имеется протокол обыска с перечислением того, что было отобрано… Так что запомни, Стефа, все драгоценности конфискованы! Кстати, мы тоже понесли урон: в шкатулке было пятьсот рублей золотом. И все монеты — настоящие.

Белявский сделал паузу, чтобы раскурить новую папиросу. Некоторое время он сосредоточенно размышлял, потом погасил папиросу и оглядел стоявшую перед ним жену. У него потеплели глаза. «Красивая, — подумал он, — такая же красивая, как и прежде. Будто время остановилось, не было этих четырех сумасшедших лет».

Положив ладони на бедра Стефы, притянул ее, усадил себе на колени.

— Успокойся, глупая, возьми себя в руки, — сказал он. — Все произошло, как я и планировал. Наконец-то мы ухватили удачу за хвост!

Он почувствовал, как напряглось тело жены. Стефания встала. Сделав несколько шагов, обернулась к Белявскому. В ее глазах зажглись огоньки.

— Болван! — бросила она.

Прищурившись, Станислав Оттович наблюдал за женой: грациозная фигура, пружинистая походка.

— А ты — чудо, — прошептал он. — Боже, какое счастье, что я встретил тебя в той паршивой корчме!

Этого тоже не следовало говорить. Стефания не любила вспоминать о прошлом. Третьеразрядный шантан в Жешуве, где она, молоденькая танцовщица, что называется, переходила из рук в руки и где на нее наткнулся молодой врач Белявский, только начавший практиковать и совершавший свою первую поездку по Польше, — все это она старалась вытравить из памяти. А он, напротив, не упускал случая вернуться к началу их знакомства. Зачем? Видимо, чтобы помнила Стефа, кто поднял ее из грязи и облагодетельствовал…

Не меньше раздражала Стефанию вечная болтовня супруга о всевозможных коммерческих операциях, которые вот-вот осуществятся и принесут баснословные деньги. Белявский то и дело пускался в авантюры, всякий раз хвастая, что уже теперь-то поймал удачу за хвост. Но результаты были неизменны — конфуз… Вот и сегодня он своими руками швырнул чекистам почти все скопленное за последние годы золото, и семья снова осталась ни с чем.

Стефания пересекла комнату, раскрыла дверцы резного дубового буфета. Тоненько звякнул хрусталь, послышался звук льющейся жидкости.

— Мне тоже, — попросил Белявский, уловив запах спиртного. — Иди сюда, Стефа.

С двумя бокалами в руках Стефания осторожно присела на краешек софы, передала бокал мужу.

— Так где же ценности Базыкиных? — спросила она, стараясь сохранить спокойствие. — Куда ты запрятал их, Станислав? Говори!

Белявский выпил коньяк и швырнул бокал в угол комнаты. Стефания коротко вскрикнула.

— Пусть будет удача, — сказал Белявский.

— Боже, какой идиот, — простонала хозяйка. Она вскочила с дивана. — Где драгоценности?

— Зачем они тебе?

— Сейчас же отнесешь их Базыкину!

— Но ценности отобраны. — Белявский развел руками и простодушно улыбнулся. — Кто посмеет сунуться в ЧК и требовать, чтобы…

— Ты немедленно вернешь Базыкину его вещи, — прервала мужа Стефания. — Вернешь все до последней мелочи. Пойми наконец: чекисты быстро во всем разберутся, придут сюда, чтобы снова перетрясти дом. Понятые тоже сообразят, в чем дело. Назавтра слух дойдет и до Базыкиных. У Харитона голова не хуже твоей. Сообразит, что к чему. Представляешь, что будет?

— Ничего не будет, Стефа. Я все предусмотрел. — Белявский вытянул из жилетного кармана толстые золотые часы на цепочке, щелкнул крышкой. — О, время позднее!.. Сейчас они на очередном обыске. Мне известно: в городе будут шарить до утра, а уж потом вернутся в свое учреждение, чтобы сдать награбленное. И только тогда может выясниться… Но скорее всего, обойдется… Они отнюдь не ювелиры. Да и золото я не зря им скормил.

— Вдруг все же обман обнаружится?

— Никакой это не обман. Я уже говорил, что конфискованные монеты — настоящие.

— А камни, украшения?

— Камни — да… Но кто виноват, что они пожадничали и вместе с золотом сгребли стекляшки? Нет, вопить по этому поводу не станут. Не в их интересах. Кому охота выставить себя дураком?.. Да, могут снова пожаловать. Однако не раньше утра. Но нас уже не найдут.

— Значит, мы уезжаем?

— Недалеко и совсем ненадолго. — Белявский понизил голос. — Со всех сторон в город стягиваются отряды и… банды. Знающие люди утверждают: большевики не продержатся. И не только здесь, в нашем городе. Подобное происходит повсеместно. Словом, назревают события.

— Банды… — Стефания тревожно оглядела гостиную. — Мы уедем, а они дом разграбят.

— Дом запрем. Да и Полина будет на месте. — Белявский помедлил, раздумывая, упрямо тряхнул головой. — Но если и разграбят — невелика беда. Один перстенек из коллекции моего друга Базыкнна — и мы совьем себе гнездышко куда роскошнее этого. Не кручинься, Стефа, теперь мы очень богаты!

Он вновь привлек к себе жену, уже не сопротивлявшуюся.

Доводы Белявского были убедительны. Рассудив, что, кажется, на сей раз им и впрямь улыбнулась удача, Стефания позволила поднять себя на руки и унести в спальню.

В дверь постучали.

Белявский прислушался. Стук повторился.

— Это Полина, — сказала Стефания, натягивая одеяло до подбородка. — Иди-ка узнай…

— Постучит и уйдет, — пробурчал супруг. — Завтра всыплю ей, чтобы не тревожила по ночам.

Снова постучали.

Белявскому пришлось встать. Прошлепав босыми ногами по полу, он приложил ухо к двери.

— Кто там?

— Гость к вам, — сказала горничная. — Просит принять.

— Не Харитон Базыкин? — Станислав Оттович привалился к дверному косяку, пытаясь унять противную дрожь в коленях. — Если он, скажи: барыня, мол, легла, а хозяина нету дома…

— Другой гость, барин, — ответила горничная, — Молодой господин, у нас не бывал. Он, как я отперла, сразу вошел. В гостиной ждет.

Белявский стал одеваться,

Стефания молча наблюдала за ним. Вот он застегнул последнюю пуговицу, гордо вскинул голову и вышел из комнаты.

Она вздохнула, отвернулась к стене.

Вскоре Белявский вновь появился в спальне.

— Представь, мой однокашник, — весело сказал он. — Лет семь не виделись. Из Москвы прибыл. Следовательно, новости привез. Времени у нас много — раньше полуночи не выедем. Так что одевайся и выходи.

3

Стефания застала мужчин за накрытым столом. При ее появлении гость встал. Она невольно отметила, как это было сделано — одним быстрым движением. Гость оказался высок, с широкими плечами и выпуклой грудью. Полная противоположность Белявскому, который располнел за последние годы, к тому же был несколько кривоног и потому косолапил.

Словом, Стефании гость понравился. Она улыбнулась ему и поплыла навстречу.

Приятель мужа щелкнул каблуками, коротко наклонил голову.

«Военный», — подумала Стефания, протягивая руку для поцелуя.

Белявский фамильярно ткнул кулаком в спину гостя:

— Рекомендую — Тулин Борис Борисович. В гимназии вместе учились. Только он был классом старше. Однако в пятом задержался на повторение. Там я его и настиг.

— Болел всю зиму, — сказал Тулин низким грудным голосом. — Инфлюэнца одолела, а потом скарлатина. Месяца три маялся. Посему и отстал.

— Да-да, — подхватил Белявский. — Вообще-то вполне сносно учился Борис Тулин. И первый был игрок в перышки. А прозвище имел — Дылда.

— За рост, конечно? — Стефания снова с удовольствием окинула взглядом внушительную фигуру Бориса Борисовича. — А как же именовался Белявский?

— С вашего позволения, он был Алтын.

— Это за что же?

— Столько воды утекло… — Тулин сощурился, покачал головой. — Помню, что Алтын, а вот по какому поводу его так нарекли — запамятовал. Эх, годы, годы!

Тулин солгал. Он сам наградил этим прозвищем Белявского — тот копил медяки, выдаваемые на школьные завтраки, и снабжал ими товарищей под большие проценты.

Белявский мысленно поблагодарил приятеля за сдержанность, пододвинул жене стул.

Тулин поднял рюмку:

— Мадам должна извинить меня за этот туалет. — Он повел плечом, демонстрируя выцветшую, залатанную на локтях гимнастерку. — Но такова жизнь, как говорят французы. Иначе не пройти было сквозь сотни проверок, облав, кордонов. Что поделаешь, с волками жить…

— Сегодня ты счастливо избежал еще одной такой акции, — сказал Белявский. — Хорошо, что явился поздно. Пришел бы часа три назад…

— О, я знал!

Белявский удивленно присвистнул.

— Знал, — повторил Тулин.

— То есть как это — знали?! — воскликнула Стефания. — Вам известно было, что у нас происходил обыск? Но каким образом? Вы же только приехали…

— Я неточно выразился. — Тулин поставил рюмку на стол. — Разумеется, ни о чем не догадывался, когда шел сюда с вокзала. Но у подъезда вашего дома стоял экипаж с вооруженным солдатом на облучке. Я травленый зверь, счел за благо повременить с визитом. Короче, прошел мимо дома, стал в отдалении, принялся наблюдать. Видел, как из подъезда вышли еще шестеро. Четыре человека влезли в экипаж и уехали. На тротуаре остались дворник и женщина в черном салопе. Вскоре дворник ушел к себе. А женщина пересекла улицу и вошла в лавку, возле которой я находился.

— Она владелица этой лавки. Присутствовала при обыске в качестве понятой, — сказала Стефания. — Скупая, жадная тварь, в лавке которой всегда одно старье.

— О том, что она была понятой, я сразу догадался. Надеюсь, мадам извинит меня, если скажу, что некоторые представительницы прекрасного пола… несдержанны. Рассудив так, я решил попытать счастья и тоже вошел в лавку.

— Она болтлива как сорока, — кивнула Стефания.

— Верно. И я быстро выяснил, что же у вас произошло. Вынужден был также выслушать рассказ о каких-то драгоценностях… Вот не думал, что ты так богат, Станислав!

— Чепуха… Но об этом позже. — Белявский поспешил перевести разговор на другую тему. — А меня ты не видел? Я ведь тоже был неподалеку.

— Нет, — сказал Тулин. — Не заметил. Но и ты проглядел Дылду!

— Что верно, то верно.

— Зато я увидел другое, — продолжал Тулин. — Господа, я опознал двоих чекистов!

— Были знакомы с ними раньше? — воскликнула Стефания.

— Именно так, сударыня. — Тулин скривил губы, лицо его стало злым. — Я опознал их, хотя было далековато и уже смеркалось. Да, вас навестили мои старые знакомые. Однажды я чуть было не дотянулся до них. Самой малости не хватило… Что ж, еще представится случай — не ошибусь!

— Расскажите, Борис Борисович! — Белявская прикоснулась к руке гостя, кокетливо повела плечом. — Кого из четверых вы имеете в виду?

— Во-первых, того, кто распоряжался, когда они вышли на улицу. Это Андрей Шагни, в недалеком прошлом унтер-офицер в моем полку.

— А другой? — Станислав Оттович протянул гостю портсигар, предупредительно зажег спичку.

— Другая! — поправил его Тулин. — Это была женщина, Стась.

— Нахальная молодая девица? — вскричала Стефания.

— Она самая… Но уже поздно. — Тулин нерешительно поглядел на Белявского: — Ты говорил — вам сегодня уезжать?..

— Есть время, рассказывай.

Тулин рассказывает

— Когда же это произошло? Ну да, весной семнадцатого года. Надо ли воссоздавать картину тех месяцев на фронте? Царя низложили. Власти никакой нет. Калейдоскоп партий, комитетов. Ночью и днем — собрания и митинги. А оружия нет, и сапог нет, и жрать нечего доблестному русскому воинству. И никаких вестей о том, что творится в Петербурге, Москве, вообще в тылу. Только слухи, тысячи слухов, один нелепее, невероятнее другого. И каждый приказ до исступления дискутирует солдатня, ставит под сомнение, опровергает… Извольте при таких обстоятельствах воевать, держать фронт и отстаивать святую матушку-Русь от подлых западных варваров!

И случилось такое событие. С железнодорожной станции прикатили на позиции два автомобиля, за ним — десяток груженых подвод. Из автомобилей вылезают улыбающиеся штатские мужчины, какие-то дамы… Мы глаза вылупили. Черт те что!..

Станислав знает, наш полк формировался в этом городе. Оказалось, вскоре здесь создали гражданский комитет помощи фронту. Патриотически настроенные дамочки устроили аллегри [2], насобирали денег и заметались по магазинам да рынкам, покупая гостинцы для расейских солдатиков. Подарки зашили в полотняные мешки, и представители комитета повезли их на фронт. Куда именно? Конечно же, в свой родной полк. То есть к нам.

Разумеется, все мы были рады появлению делегатов. Полагали, это развлечет солдат, разрядит обстановку, поднимет дух воинства. Да и офицеры истосковались по женскому обществу.

Соорудили митинг. Звучали патриотические речи, играл оркестр, В заключение состоялась раздача писем от родных и земляков, вручение полотняных мешочков с гостинцами.

И тут началось!..

Прибегает верный мне человек, фельдфебель. Протягивает бумагу — оказалась в подаренном ему мешке, в нее был завернут табак. Розовая бумага с текстом, напечатанным крупными буквами — чтобы любой грамотей прочитал. Большевистская прокламация. За что, мол, воюете, братья-солдаты? Кормите вшей в окопах, погибаете от пуль и снарядов, а в тылу буржуазия гребет миллионы, да еще и сговаривается за вашей спиной с империалистами Германии. И вывод: долой войну!

Спешу к полковому начальнику. А у него уже десятка три таких взрывных бумаг стопкой лежат на столе. И тут прапорщик и два унтера вталкивают женщину. Какая к черту женщина — девчонка лет семнадцати! Застукали ее в тот момент, когда читала солдатам подметные письма.

Мы с полковником наскоро просмотрели отобранную у нее бумагу. Запомнились требования: всю власть в стране — «товарищам», землю отобрать у ее законных владельцев и передать голытьбе. То же самое — с заводами и фабриками. И кончать с войной, равно как с властью Временного правительства. Вот так, ни больше ни меньше.

Мы все кипим от ярости. А девица стоит и глядит в сторону, будто к происходящему не имеет ни малейшего отношения.

Полковник наш был длинен, как пика казацкая, худосочен и бледен. А тут налился кровью, побагровел. Думали, его хватит удар. Скомкал бумагу и — шлеп-шлеп ею по щекам той девицы.

Пытались допросить ее, выведать, есть ли единомышленники в депутации. Ни слова не говорит, молчит.

Конечно, заперли агитаторшу, приставили часовых. Ну а дальше что предпринять?

Тут как раз поступают сведения о брожении среди солдат, успевших наслушаться да начитаться этих листовок.

Собрались офицеры. Решили единодушно: нет иного пути, кроме как отобрать десяток наиболее горластых нижних чинов и расстрелять перед окопами. Вместе с девицей пустить в расход. Всенародно. В назидание.

Мысль тем более верная, что отсутствовал главный смутьян — некий большевик. За месяц до этих событий полковой комитет делегировал его в Петербург. Звали большевика Андрей Шагин… Так вот, этого человека сегодня я увидел у подъезда вашего дома. Он и возглавлял группу чекистов.

Но я возвращаюсь к рассказу. Итак, унтер-офицера Шагина не было на позициях. Очень хорошо! Постановили не мешкать, экзекуцию произвести завтра, рано утром.

И надо же случиться, чтобы именно этой ночью вернулся в полк унтер Шагин!

Оказалось, был на съезде в Петербурге, где тысяча таких, как он, представителей двадцать суток кряду драли глотки по поводу судеб нашей многострадальной земли. Участвовали в том всероссийском шабаше господа меньшевики и эсеры, октябристы и кадеты, представители еще каких-то партий и уж конечно большевики.

Большевики… Увы, в тот год не все еще понимали, что это за опасность!

Но, господа, вернемся к Андрею Шагину. Прибыв в полк, он все изменил. Под утро люди Шагина разоружили часовых гауптвахты и освободили арестованных. Часть полка вышла из повиновения командованию. Над группой штабных офицеров едва не свершили самосуд.

И знаете, кто вырвал полковника из рук разъяренных солдат? Он же, Андрей Шагин! До сих пор не пойму, зачем ему понадобилось… Но факт есть факт, когда полковник уже стоял на бруствере заброшенного окопа — на краю своей будущей могилы — и вот-вот должен был грянуть залп, появился унтер-офицер Шагин. Его сопровождала знакомая нам девица. Шагин что-то сказал солдатам, те опустили винтовки.

Полковник упал на колени. Его стало рвать. Весь полк смотрел, как корчился на земле недавний владыка тысяч солдатских жизней…

Унтер и солдаты ушли, а девица осталась. В светлом платье и коротком жакете, простоволосая, она, эта пигалица, стояла у бруствера окопа и бесстрастно глядела на валявшегося в собственной блевотине полкового начальника. Будто не раз видела подобную картину…

Я находился неподалеку, исподволь наблюдал за ней и мучительно думал: где и когда, при каких обстоятельствах уже видел эту круглую физиономию?

Между тем полковник затих. Еще через несколько минут он сделал попытку встать: шатаясь, приподнялся с земли, отвел руку в сторону — то ли балансировал ею, то ли просил помощи. И тогда подошла девица. Он оперся на ее плечо, сделал шаг, другой.

Помощь девицы… Было ли это состраданием к поверженном врагу или хорошо рассчитанным эффектным ходом — кто знает! Впрочем, склоняюсь к мысли, что вряд ли она пожалела полковника.

Ну а он, приняв ее поддержку, окончательно уничтожил себя в глазах полка.

Позже я не раз возвращался к эпизоду заброшенного окопа, все хотел вспомнить, где же задолго до войны встречался с той барышней. Силился — и не мог. Да и трудно было сосредоточиться: я готовил побег полковнику. Только подумать: побег из собственного полка!..

Ночью мы тайно увезли его с позиций.

А вскоре отправился в тыл и я. Все вокруг разваливалось, агонизировало. Пока было еще время, следовала подумать и о себе.

С той поры я не видел ни Шагина, ни девицы. А несколько часов назад почти столкнулся с ними у дверей вашего дома!

Можете понять мое состояние? В голове мешанина воспоминаний, образов. И снова отчетливая мысль — да, я уже встречался с этой особой, и встреча произошла еще до того, как судьбе угодно было столкнуть нас весной семнадцатого на позициях полка.

Но где, когда, при каких обстоятельствах?

Помогла лавочница. Все выяснилось с первых же ее слов, когда я задал наводящий вопрос.

— Это которая со шпалером на заду?! — вскричала она. — Да кто же не знает ее? Бандитке и тринадцати лет не было, когда с ножом кинулась на родного батьку!

Торговка разволновалась, торопливо рассказывала, приседая от возбуждения, шлепая ладонями себя по бедрам. Но я уже не слушал. Перед глазами отчетливо встал давний номер здешней газеты с двумя снимками на первой странице. Я и сейчас ясно вижу эти фотографии! Одна изображала представительного господина, а другая — эту самую девицу, какой она была лет семь назад. Ниже шло описание случившегося. Главным действующим лицом происшествия была дама, сотканная отнюдь не из одних добродетелей, которую намеревался проучить строгий супруг. В итоге — нападение девчонки на отца. Дочь вступилась за порочную мать и едва не зарезала собственного родителя… Примерно так обстояло дело, по утверждению газеты.

Сейчас можно считать доказанным, что с годами дьявольские наклонности звереныша получили дальнейшее логическое развитие: девица подросла и стала работать вЧК.

Вот на каких людей делают ставку большевики!

Слава Богу, всему этому скоро придет конец. Простите, что говорю намеками, но… Словом, я утверждаю: господа, мы на пороге больших событий!

ВТОРАЯ ГЛАВА

1

Обширная площадь расположена при въезде в город, на самой высокой его точке, по всем направлениям изрезана колесами фургонов, биндюг, линеек. Это привоз, рынок, куда по воскресеньям съезжаются крестьяне окрестных деревень и хуторов.

Город отсюда как на ладони: вдоль пологого склона тянутся ряды домов, каждый ряд ниже предыдущего. Город будто ступенями сбегает к берегу широкой реки. А здесь — приземистые прямоугольники пакгаузов, складов, десятки железнодорожных путей, множество пристаней.

По окраинам — заводы и фабрики. Ни одно предприятие не работает. И паровозы тоже неподвижны, будто закоченели в холодном депо с выбитыми окнами. Иные сброшены с рельсов и лежат в бурьяне.

Город — один из центров торговли хлебом на юге страны. Но раздвинуты железные двери пустых портовых складов. Пустынно и возле причалов. Лишь два старых плашкоута сиротливо жмутся к дальнему краю каменной стенки. Несколько пароходов притоплены на мелководье. Из бесцветной в этот рассветный час речной воды торчат их днища — черные, в охряных подтеках ржавчины.

Обращенные к порту фасады домов, стены прибрежных зданий сплошь в сыпи пулевых отметин. Пустые глазницы окон. Вздыбленные стропила на развороченных снарядами крышах…

И еще — афишные тумбы на перекрестках, пестрые, будто оклеенные разноцветным лоскутом: прокламации, листовки, воззвания. Русские и украинские тексты, строки по-гречески, по-французски, германский готический шрифт…

Боевые группы большевиков, позднее — Красная Армия, дрались в городе против жандармов и казаков, против войск германского кайзера, против банд Петлюры и белогвардейцев, французов и греков, били врага и брали власть, но случалось, что отступали и на месяцы уходили в подполье.

Недавно отсюда был изгнан последний отряд оккупантов — французские морские пехотинцы и батальон греков. Утвердилась Советская власть. Ожил город, стал чиститься, залечивать раны. Из ближних сел прибыл первый обоз с мясом, картофелем и зерном. Его сопровождал конный отряд ЧОН [3] — оберегал от банд, затаившихся в степных балках и перелесках. Доставил в город и тотчас ушел за новым обозом.

…В это раннее утро рыночная площадь была почти пуста. Только в центре ее сгрудилось десятка полтора линеек и биндюг с поднятыми оглоблями. Распряженные лошади еще дремали, а люди уже вылезали из-под телег, где провели ночь, брели к водоразборной колонке на краю площади. Вскоре возле телег запылали костры, потянуло пшеном, горелым хлебом.

Возле древней полуразвалившейся стены на границе привоза появились двое мальчишек с ведерком, кистью и свертком бумаги. Минуту спустя на стене забелел квадратный бумажный лист — объявление.

Одним из первых увидел его бородатый возчик в рваной шинели без хлястика и австрийской зеленой шляпе с пером на крупной кудлатой голове. Он только что подвесил над огнем помятую солдатскую манерку с водой и теперь любовно тер скребком круп угольно-черного жеребца. Узрев бумагу на стене, возница прервал работу. Его разбирало любопытство. Но как оставить без присмотра лошадь и биндюгу?

Между тем у стены стал собираться народ. Два мужика, протиснувшись к самому листу, оживленно спорили. С разных концов к объявлению спешили все новые группы людей.

И хозяин черного жеребца не выдержал. Стреножив коня, проверил, крепко ли тот привязан к телеге. Убедившись, что все в порядке, заспешил к собравшимся у стены.

Вот что было написано на листе:

Берегись шпионов! [4]

Смерть шпионам!

Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций.

Все должны быть на посту.

Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслеживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их.

Железнодорожные работники и политические работники во всех без изъятия воинских частях в особенности обязаны удвоить предосторожности.

Все сознательные рабочие и крестьяне должны встать грудью на защиту Советской власти, должны подняться на борьбу с шпионами н белогвардейскими предателями. Каждый пусть будет на сторожевом посту — в непрерывной, по-военному организованной связи с комитетами партии, с ЧК, с надежнейшими и опытнейшими товарищами из советских работников.

Председатель Совета

Рабоче-Крестьянский Обороны

В. Ульянов (Ленин)

Наркомвнудел

Ф. Дзержинский

В толпе, сгрудившейся возле стены с объявлением, грамотными были лишь двое. Они стояли рядышком, водили пальцами по еще влажному от клейстера бумажному листу и читали ленинское обращение.

Толпа слушала их в глубоком молчании. Тишина была такая, что отчетливо доносилось потрескивание костров посреди площади.

— Брехня, — вдруг сказал кто-то. — Перепужались господа «товарищи», вот и ударились в панику…

Он не закончил. Один из тех, кто вслух читал объявление, ринулся к нему, вскинул кулак для удара.

Толпа задвигалась, загудела. Стоявший рядом человек перехватил руку чтеца, дернул в сторону. Тот потерял равновесие, грохнулся на землю. За него вступились. Кто-то кинулся на обидчика. Началась потасовка.

Вдруг протяжный вопль повис над привозом. И было в нем столько отчаяния, ярости, боли, что толпа мгновенно притихла.

Кричал биндюжник в зеленой шляпе с пером. Растолкав людей, он помчался туда, где четверть часа назад оставил телегу и лошадь.

Телега стояла на месте. Коня не было.

Несколько секунд все были словно в оцепенении, молча глядели ему вслед. Потом возчики в панике ринулись к своим подводам и лошадям.

2

Группы чекистов, производивших ночные обыски в городе, вернулись в здание уездной ЧК, когда солнце уже поднялось над далеким лиманом.

Андрей Шагин прошел в умывальную, рывком стащил с плеч гимнастерку, закатал рукава рубахи. Водопровод не работал, но на табурете стояло полное ведро. Шагин поставил ведро в раковину, погрузил в него голову.

Несколько минут спустя, бодрый, с еще влажными волосами, он вошел в комнату Саши. Здесь собрались старшие оперативных групп, чтобы сдать конфискованные ценности. Все глядели на Сашу — она хмуро сидела у перламутровой шкатулки с откинутой крышкой. Рядом горкой лежали ожерелья, браслеты, серьги.

— Что? — тревожно спросил Шагин.

Григорий Ревзин подбородком показал на шкатулку:

— Фальшивые.

Ревзин два года работал подмастерьем у ювелира, он не мог ошибиться.

— А золото?

— Монеты правильные, — сказал Ревзин. — Все проверил. Тут без обмана.

Обман? Шагин оглянулся. Взгляд его остановился на парне в кубанке и с маузером в кавказской мягкой кобуре. Это он, Олесь Гроха, неделю назад принес сведения о ценностях в доме Белявских. Был настойчив: данные верные, докторишка только прикидывается человеком, который живет скромно, якобы на трудовые доходы. На самом же деле золота у него тьма, есть и камешки.

— Говори! — сурово приказал Шагин.

— Монеты же настоящие, — сказал Гроха. — А это, — он кивнул на «драгоценности», — этого понять не могу, председатель.

— Вот что странно. — Ревзин снял очки с толстыми стеклами, потер пальцами лоб над близорукими красными глазами. — Вот что мне кажется удивительным: как утверждает Саша, золото лежало вместе с камешками, в одной шкатулке. И теперь я все думаю, почему их смешали в одну кучу, какую преследовали цель?

— Полагаешь, была определенная цель? — задумчиво проговорил Шагин.

Ревзин пожал плечами.

— Я вот что скажу. — Гроха снял кубанку, оглядел товарищей. — Я скажу так, что треба не рассуждать, а ехать в тот дом и робить, пока горячо. Ехать треба до тех Белявских и другой раз пошукать. — Он посмотрел на Шагина. — Твое слово, председатель, и в момент обернемся. И Гриша Ревзин нехай едет, и Саша, чтобы опять промашки не вышло.

— Чепуха, — сказал Ревзин. — Если у них и осталось что-нибудь после обыска, так успели припрятать, не найдешь. Скорее всего, из дома вынесли от греха подальше. Ночь же прошла, товарищи. Это — дважды два.

— Все равно разыщу, — горячился Гроха. — Съезжу туда, душу повынимаю из подлюг!

Наступило молчание. Все ждали решения председателя УЧК Андрея Шагина.

— Точка, — сказал он. — С ними еще будет встреча. А пока всем оставаться в отделе. Саша, прими у товарищей конфискат, все оформи. Потом пусть соберутся у меня. Разговор будет. Думаю, как раз к месту.

При этом он вновь поглядел на Олеся Гроху.

Вскоре сотрудники уездной ЧК заполнили просторный кабинет председателя. Шагин сидел за столом и листал бумаги. Вот он поднял голову, обвел взглядом присутствующих:

— Гроху не вижу!

— Здесь я. — Парень в кубанке внес табурет, поставил его возле окна и сел.

— Так. — Шагин помедлил. — Случай расскажу. Произошел в Москве. Один комиссар ЧК допрашивал арестованного. Допрашивал и… — Председатель выразительно помахал кулаком. — Всем все понятно?

— Чего же яснее? — Гроха широко ухмыльнулся. — С контрой дело имел!

— Может, и с контрой, — продолжал Шагин. — Так вот, узнал об этом товарищ Феликс Дзержинский. Лично расследовал факт. Слушайте его заключение. Внимательно слушайте, думаю, всем будет полезно.

Шагин взял со стола лист бумаги, стал читать, отчетливо произнося каждое слово: «Комиссия рассмотрела и решила сделать самые энергичные внушения виновным и в дальнейшем предавать суду всякого, позволившего дотронуться до арестованного».

— Ого! — воскликнула Саша.

— Вон как круто, — добавил Ревзин. — Что же, приветствую такие меры.

— Чего не улыбаешься, Гроха? — Шагин положил бумагу на стол. — Может, не все понял? Повторить тебе, может?

— Контра же! — пробормотал Гроха в растерянности. — Стреляем ее — это можно. А прижать — не моги?

— Расстреливаешь не ты, — тихо сказала Саша. — Это Советская власть казнит врагов революции. Она приказывает, ты исполняешь. А лупить арестованных по мордасам есть самоуправство и подлость.

— Революцию позоришь, — сказал Григорий Ревзин. — Красное знамя пачкаешь.

— Точка! — Шагин встал, поправил гимнастерку. — Гляди у меня, Олесь, ежели волю будешь давать рукам!.. Ну, с этим все. Дальше пойдем. Еще бумага и опять из Москвы. Читаю:

«Инструкция для производящих обыск и записка о вторжении в частные дома и содержании под стражей.

Вторжение вооруженных людей в частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача, пользуясь злом, — искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти — рабочих и крестьян и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть».

Шагин отложил бумагу:

— И это всем ясно?

Ответа не последовало. Тогда председатель УЧК прочитал короткую инструкцию для чекистов, производящих обыск и дознание:

1. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.

2. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

3. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.

4. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы. Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до 3 месяцев, удалению из Комиссии и высылке из Москвы.

Шагин отложил и эту бумагу, задумчиво погладил ее ладонью.

— Составлена для чекистов Москвы, — сказал он. — Но и нам, думаю…

— В самый раз, — добавила Саша.

— Хочешь высказаться, Олесь? — продолжал Шагни. — Говори, ежели есть вопросы. Ты же у нас непонятливый…

Гроха молчал.

— Заносит тебя, — сказала Саша. — Ой заносит! Гляди, чтобы не споткнуться. — Она обернулась к Шагину: — Товарищ Андрей, прошу назначить меня в наряд, где несознательный чекист Олесь Гроха.

— В качестве тормоза, — улыбнулся Ревзин.

Все зашумели. Шагин поднял руку:

— Требования товарища Феликса Дзержинского понятны, пояснять не надо? — спросил он. — Тогда ставим точку. Берем новый лист.

Но Шагину помешали. С улицы донеслись голоса. Отчетливо слышался бас коменданта УЧК. Комендант не пускал в здание посетителя. А тот кипятился, кричал.

Председатель взглянул на Сашу:

— Разберись!

Саша пошла к двери.

— Гляди рукам воли не давай, — сказал вслед ей Олесь.

Все засмеялись.

Вот что увидела Саша, когда сбежала по лестнице к входной двери.

Расставив руки, комендант защищал дверь от ломившегося в нее пожилого бородача. В стычке участвовал и часовой, прикладом винтовки отпихивая посетителя от двери.

А бородач рвался вперед, вопил, выкрикивал ругательства.

Внезапно он отскочил, вскинул руку с толстым ременным кнутом.

— Стой! — закричал часовой и передернул затвор карабина. — Стой, контра, стреляю!

— Не смей! — воскликнула Саша.

Нырнув под плечо коменданта, она оказалась на улице. При виде ее бородач будто опомнился. Подобрав валявшуюся на тротуаре зеленую шляпу с перышком, зашагал прочь. Голова его была опущена. Он плакал.

Саша нагнала его:

— Говорите, что случилось?

Бородач в нелепой шляпе на взлохмаченной голове продолжал шагать, будто не слышал.

Саша забежала вперед, загородила ему дорогу.

— Я из ЧК. Меня послал главный начальник узнать, в чем дело. Что у вас случилось, товарищ?

3

Это была странная пара — маленькая девушка с пистолетом на поясе и бородатый гигант с кнутом под мышкой. Девушка шла по мостовой широким уверенным шагом, биндюжник семенил рядом, наклоняясь к спутнице, что-то объясняя. При этом он то и дело стаскивал свою шляпу, поправлял перо и вновь нахлобучивал ее на голову.

Так они пересекли город и оказались на берегу реки, у длинного пологого мыса. Глинистый грунт мыса был исколот острыми копытцами баранов и коз. Кое-где в ложбинках белели рогатые черепа.

На этом мысе останавливались на водопой стада, перегоняемые гуртоправами с далеких пастбищ на городскую бойню. Здесь же поили коней проходившие через город кавалерийские отряды.

Сейчас на мысу находился табун лошадей. Тут же стояли две фуры с тюками прессованного сена, мешками овса. Несколько красноармейцев, только что спешившихся, расседлывали лошадей.

Саша разыскала командира.

— Я из ЧК, — сказала она и развернула свой мандат.

Молодой кавалерист, в кожаных галифе и английском френче, перетянутый ремнями, на которых висели шашка и маузер в полированной деревянной колодке, с болтавшимся на шее крохотным театральным биноклем в черепаховой оправе, внимательно прочитал бумагу.

— Добро, — сказал он, возвращая мандат. — Слушаю, товарищ комиссар, какая до меня будет нужда?

— Откуда кони?

— Реквизированы в селах для Красной Армии. — Кавалерист положил ладонь на пристегнутую к поясу полевую сумку. — Приказ, ордер, другие документы в полной справе. Давай присядем, все покажу.

— Не надо, товарищ. Я вот по какому делу. — Саша кивнула на бородача. — У этого гражданина воры свели лошадь. Со своим горем он пришел к Советской власти. Он из бедняцкой семьи. Лошадь — это все, что он имел. Ему надо помочь. Вот я и привела его к вам. Надеюсь, что вместе…

— Нема у нас лишних коней, — прервал Сашу кавалерист. — Нет и не предвидится.

— Что же делать?

— Не знаю.

— Может, какой-нибудь не подходит для Красной Армии, — осторожно сказала Саша. — Брак или еще что… Гражданин пришел в ЧК просить помощи! Вы можете это понять?

— Отчего же, очень хорошо понимаю. Сам был бойцом эскадрона ЧОН. Все понимаю, товарищ комиссар. А коней лишних нема.

И кавалерист приложил руку к козырьку фуражки, давая понять, что разговор окончен. Саша сказала:

— Весь привоз знает — биндюжник, у которого украли коня, обратился в ЧК за помощью. Привоз ждет, чем кончится дело. — Она коснулась пальцами смешного бинокля на груди командира. — Хочешь, подарю тебе морской «цейсс»?

— Чего? — не понял командир.

— Бинокль подарю, морской. Вот такой! — Саша раздвинула руки, показывая, какой у нее бинокль. — Подумай, друг, сотни людей на привозе ждут, с чем этот дядька придет из ЧК!..

Кавалерист с ненавистью поглядел на биндюжника. Казалось, вот-вот вцепится в него.

— А ну, — вдруг сказал он, — ну-ка, показывай свои руки!

Возчик оторопело взглянул на Сашу.

Кавалерист схватил его руки, повернул ладонями вверх. И ладони, и мякоть пальцев были покрыты сплошной серой коркой мозолей.

— На четвереньках бегал, что лир — пробормотал конник.

— Га? — не понял биндюжник.

— Дура, — укоризненно сказал кавалерист. — Эх ты, дура зеленая. Как же умудрился проворонить коня? Или горилки нажрался?

Бородач замотал головой. Жалкий, с безвольно повисшими вдоль бедер ручищами, стоял он перед конником и Сашей и тяжело дышал.

Командир достал из сумки список, стал изучать его, Наконец выбор был сделан.

— Шамрай! — позвал он.

— Ну, слава Богу! — прошептала Саша.

Она перехватила напряженный, взволнованный взгляд старого возчика, озорно подмигнула. Биндюжник просиял. Отвернувшись, шумно высморкался.

— Чего это вы? — сказал кавалерист, складывая список реквизированных лошадей.

Саша не ответила.

Подошел Шамрай. Это был угрюмый человек, на вид вдвое старше своего командира.

— Слухаю, — сказал он, неумело беря под козырек.

— Шамрай, — преувеличенно строго проговорил конник, — какое имеешь мнение за ту каурую?

— Которая в чулках?

— Она самая.

— Известно какое, — сердито сказал красноармеец, догадавшись, зачем прибыла девица и ее патлатый спутник. — Вполне справная лошадь.

— Имею сомнение, что годится она под седло красному кавалеристу. Ты подумай, Шамрай, не спеши говорить окончательно.

— Третьего дня брал ее, так хвалил, — пробурчал Шамрай. — Теперь, вишь, засомневался. Чего это ты вдруг, товарищ командир?

— А я говорю, слабовата она грудью, — выкрикнул кавалерист, почти с ненавистью глядя на непонятливого подчиненного. — И мастью не вышла — одна каурая на весь табун. Как же это я проглядел!..

— «Мастью», — передразнил Шамрай. Но вот он встретился взглядом с командиром и закончил совсем иным тоном: — Мастью-то, может, и верно…

— Aгa! — Кавалерист облегченно вздохнул, стал прятать бумагу в сумку. — Готовь лошадь. Сдадим ее как бракованную товарищу комиссару ЧК.

Напряженно прислушивавшийся к разговору биндюжник при слове «бракованная» охнул и ухватил Сашу за руку.

— Погоди! — прошептала она.

Между тем командир закончил диалог с Шамраем. Тот отправился за лошадью.

— Ну вот, — сказал конник и улыбнулся Саше. — Пиши расписку, комиссар.

Саша поблагодарила его взглядом, достала из сумки бумагу и карандаш.

— Повезло тебе, дядька, — усмехнулся командир. — Защитница такая, что не устоишь…

Возница не ответил. Вытянув шею, он смотрел туда, откуда должен был появиться Шамрай с лошадью.

Саша написала расписку, протянула ее кавалеристу.

— Стой! — вдруг горестно закричал возчик и выхватил у нее бумагу.

Саша увидела возвращавшегося с лошадью красноармейца.

— Коня у меня увели! — вопил биндюжник. — Зараз тягал сто пудов — такой был зверюга! А это чего? Кобыла же это, прости господи!..

— По-моему, хорошая лошадь, — сказала Саша и нерешительно посмотрела на командира.

— Вполне справная, — подтвердил тот.

— Не возьму!

— Ну, вольному воля. Нету у нас другой лошади для тебя, дядька. Веди ее назад, Шамрай.

И кавалерист сделал вид, будто хочет уйти.

Этого биндюжник не мог выдержать. С воплем отчаяния он выхватил повод из рук Шамрая, с неожиданной легкостью вскочил на лошадь. Каурая с места взяла в галоп.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

1

Последний луч заходящего солнца скользнул по лесной опушке, высветил легкие кроны нескольких березок и дубков.

Солнце село, и в лесу сразу сделалось сумрачно и тревожно, хотя небо на западе еще было багровым. Потом к горизонту спустилось облачко и совсем погасило день.

На опушке появились двое, мужчина и женщина, задержались у развалин древней халупы.

— Здесь, — негромко сказал Шагин, озираясь по сторонам. — Место приметное, уединенное. Верст на десять ни одного жилья. Думаю, отыщешь его, ежели возвращаться будешь… одна.

— Вместе вернемся, — резко сказала Саша. — Вдвоем будем искать.

Шагин не ответил. Отцепив от пояса плоский австрийский штык, с сомнением поглядел на блестящее лезвие.

— Лопаты не взяли, — посетовал он, с силой вонзая штык в мягкую землю.

Саша помогала — поначалу откладывала в сторону срезанные пластины дерна, потом горстями отбрасывала взрыхленную жирную землю.

Яму копали около часа.

Взошла луна, стало светлее. Закончив работу, Шагин отправился к кустам, принес тяжелый мешок. Хотел было сбросить его в яму, но передумал и опустил на дерн.

— Ты чего? — сказала Саша.

— Клади сюда и документы. Здесь сохранятся лучше, чем прямо в земле.

— Верно, и разыскать будет легче.

Саша развязала мешок. Содержимое его заблестело в мягком свете луны: мешок был набит серебром — слитками и посудой, сплющенной, смятой.

Шагин передал девушке свои документы — партийный билет и чекистский мандат.

— Карманы выверни, — сказала Саша. — Посмотри, не завалялась ли какая бумага: вдруг прорвалась подкладка? Внимательно осмотри, Андрюша.

Шагин понимающе кивнул, тщательно ощупал свой старенький суконный пиджак, брюки, промял подкладку, швы.

— Чисто, — сказал он, для верности сбросил и сильно встряхнул пиджак.

— Давай и револьвер. — Саша показала на наган, который у Шагина был заткнут за пояс.

— Я бы зарыл и его, — нерешительно проговорил Шагин. — Кто знает, как все обернется…

— Давай, — повторила Саша.

Она положила револьвер на траву, стала заворачивать в платок документы Шагина, свои собственные бумаги. Затем порылась в мешке, извлекла большой кувшин с широким горлышком и золоченой ручкой, запихала туда платок с бумагами. Кувшин занял свое место в мешке.

— Ну вот, — сказала Саша и принялась завязывать мешок.

— Погоди, — Шагин тронул Сашу за руку. — Портфель с ценностями надо сюда же. — Он просительно заглянул ей в глаза. — Пойми, мы скоро вернемся, очень скоро и все разыщем. Не надо упрямиться.

Саша прервала работу, подняла на собеседника напряженное лицо:

— А шифровка?

Шагин знал, что она скажет об этом. Шифровка из центра пришла в день, когда в городе началось восстание эсеров, а на окраинах застучали выстрелы спешивших на подмогу эсерам белогвардейских отрядов.

Конечно, городской ревком и ЧК знали о сложившейся обстановке. Знали, но не могли что-либо изменить. Слишком неравны были силы. Почти все оружие, последние запасы продовольствия, все до единого отряды и группы вооруженных большевиков, даже батальон ЧОН, — все это было отдано фронту. Сейчас городу никто не мог помочь. Красная Армия была далеко — напрягая все силы, сдерживала вооруженные и экипированные пнтервенами войска Колчака и Деникина, корпуса и дивизии немцев и белополяков, американцев и англичан, французов и итальянцев, соединения и части некоторых других держав.

Вот по этой-то причине город, которым за последние два года кроме большевиков попеременно владели войска германского кайзера, меньшевики, эмиссары Петлюры, объединенные отряды французов и греков, многострадальный полуразрушенный город вновь подпал под кровавую пяту врагов, на этот раз — эсеров и белогвардейцев.

Последними из города уходили чекисты. И в час, когда Шагни с горсткой помощников грузил на линейку важнейшие следственные дела и архивные документы, оружие и конфискованные ценности, в тот самый час нарочный из центра, невесть какими путями сумевший прорваться сквозь многочисленные кордоны противника, доставил шифрованный приказ председателя Всеукраинской ЧК Мартына Лациса. Шагину предписывалось немедленно отправить в Киев все отобранное у буржуазии и контрреволюционеров золото, валюту и драгоценности…

Сотрудники уездной ЧК на лодках переплыли реку, углубились в лес. Здесь они разбились на пары и разошлись — у мелких групп было больше шансов прорваться сквозь кольцо врагов и выйти на соединение с Красной Армией.

Шагин проводил всех и только потом, оставшись вдвоем с Сашей, стал прятать архивы УЧК и ценности: тайна, если о ней знают многие, перестает быть тайной…

К тому же у председателя уездной ЧК были и другие причины для соблюдения сугубой осторожности. Последнее время нередко случалось, что срывались операции, казалось бы весьма тщательно подготовленные и спланированные. Последний факт — обыск на квартире врача Белявского. Шагин не сомневался: у врача ценности были — не свои, а главным образом чужие. Так почему же их не обнаружили? Почему стекляшки лежали вместе с золотыми монетами? В случайность не верилось. Тогда, может быть, имелся расчет: чекисты клюнут на липу, дальнейшие поиски проведут менее тщательно? Похоже, что так. Но если принять эту версию, надо идти дальше и признать, что врачу стало известно о предстоящем обыске. Выходит, Белявский знал о секретнейшей операции, которую готовили чекисты? Какая-то чепуха! В этом случае он вынес бы из дома все самое ценное — и дело с концом. Но поступил он по-другому: зачем-то вместе с поддельными ценностями чекистам было отдано и настоящее золото.

Итак, знал врач о предстоящем обыске или нет? В конце концов Шагин стал склоняться к мысли, что для Белявского обыск не явился неожиданностью. Следовательно, он был предупрежден. Но кем? Чекистом? Да, разболтать мог только кто-нибудь из аппарата уездной ЧК.

Чтобы проверить догадки, требовалось время. А его-то уже не было. И, покидая город, Шагин никого не посвятил в свои сомнения…

Яму с мешком быстро забросали землей. Шагин потоптался на ней, утрамбовывая грунт, затем аккуратно уложил на место куски дерна. Саша принесла охапку валежника, разбросала его поверх дерна.

Некоторое время Шагин придирчиво оценивал маскировку тайника. Саша сидела в сторонке и отдыхала.

— Годится, — сказал Шагин. — Ты запомни эти развалины и березки.

— Ладно, — сказала Саша. — Не беспокойся. А теперь неси главный груз.

Шагин помрачнел. Постояв в нерешительности, снова ушел в темноту. Вернувшись, положил возле Саши туго набитый портфель из черной лакированной кожи.

— Тяжелый, — сердито сказал он. — Будет около пуда, а то и больше. Как понесешь — не представлю.

Портфель раскрыли.

— Сокровища Али-Бабы, — усмехнулся Шагин, перебирая бриллиантовые колье и перстни, нитки жемчуга, броши, золотые портсигары, подвески…

— Посиди со мной, Андрюша, — Саша чуточку подвинулась, освобождая удобное место возле ствола березки.

Шагин сел, уперся спиной в деревце, расслабил вытянутые ноги. Было тепло. Сами собой закрылись глаза. Он задремал.

— Андрюша, — вдруг сказала Саша, — будь добр, дай мне твою нижнюю рубаху.

Шагин очнулся. Он будто и не удивился странной просьбе девушки, сбросил пиджак и косоворотку, стащил с плеч желтую бязевую сорочку.

Всю дорогу он только и думал о портфеле с драгоценностями. Что с ними делать? Конечно, конфискат должен быть доставлен по назначению. Но как его пронести? Идти с портфелем по степи в открытую? Ведь на каждом хуторе — банда или агентура бандитов. Тяжелый портфель тотчас привлечет внимание. Их задержат, обыщут — тогда конец… Пожалуй, решение, которое предложила Саша, — единственно правильное. Хоть какие-то шансы на успех…

Между тем Саша, разорвав рубаху на полосы, стала заворачивать в них драгоценности. Шагин помогал ей.

Вскоре работа была закончена и груз плотно уложен в портфель.

— Отвернись, — попросила Саша.

Шагин угрюмо повиновался. Он знал, что сейчас будет делать Саша, и не одобрял этого.

И думал он не о себе. Невыносимой была мысль, что смертельной опасности подвергается его спутница.

Но он ничего не мог изменить. Сидел и прислушивался к напряженному дыханию Саши, к шороху ее платья.

Вот шорох стих.

— Погляди!

Обернувшись, Шагин озадаченно наморщил лоб. Губы сами собой сложились в улыбку — так нелепо выглядела сейчас Саша: этакая простоватая баба с уродливо вспухшим животом, равнодушная ко всему молодуха.

— Ну? — нетерпеливо сказала Саша. — Какой эффект? Говори же, не томи!

— Вообше-то неплохо. Однако малейшее подозрение, первый же обыск…

— Условимся, что обыскивать будут тебя, — усмехнулась Саша. — А вообще постараемся избежать обысков и проверок. На это вся надежда.

Она неуклюже присела, подняла с земли револьвер Шагина, спрятала его на груди. Потом тронула товарища за плечо:

— Андрюша, ты… немного ухаживаешь за мной, правда? Так вот считай, что объяснение состоялось. Теперь я твоя законная супружница. Ребеночка ждем. Отчаявшись прокормить жену в городе, ты увел ее прочь от злых большевиков. Путь держим в Крым, где на одном из хуторов проживает мамаша. Там жена твоя оправится от невзгод, там и родит… Документы у нас подходящие. Думаю, все обойдется… Ну, идем, Андрей. Уже ночь, нам поря в путь. И дай, пожалуйста, руку. Мне действительно тяжело.

2

Тем же вечером, но по другому участку леса двигались еще двое сотрудников ЧК. Один шел впереди, другой — поотстав на десяток шагов.

Вторым был Григорий Ревзин. Полчаса назад он оступился на вылезшем из-под земли корневище сосны, сильно повредил лодыжку. Боль была дикая. Но Ревзин шел — подобрал жердь и, опираясь на нее, шаг за шагом продирался в густом подлеске, стараясь не очень отставать от спутника.

Тот, что был впереди, вышел на поляну. Оглядевшись, остановился возле поваленного бурей дерева, достал из кармана щепоть махорки, стал сворачивать папиросу.

Минуту спустя приковылял Ревзин, почти упал на зеленый от плесени ствол, осторожно вытянул больную ногу.

— Аж взмок, — проговорил он, с трудом переводя дыхание. — Ступня ни к черту.

Спутник был занят тем, что добывал огонь кресалом. Наконец трут затлел.

Ревзин тоже скрутил цигарку.

Время от времени Ревзин поглядывал на спутника. Тот сидел вполоборота, заложив ногу на ногу.

— Версты четыре прошли? — не меняя позы, вдруг спросил спутник.

— Пожалуй, больше будет.

— Хоть кричи, не услышат. Хоть стреляй, а?

— Не услышат, — подтвердил Ревзин. — Глухомань, помощи ждать неоткуда.

— Вон как, — проговорил собеседник.

Он медленно повернул голову. Их глаза встретились, и Ревзину стало не по себе.

— Ты иди, Лелека, — вдруг сказал Ревзин, хотя секунду назад и не думал об этом.

Спутник молчал.

— Иди, — повторил Ревзин и закашлялся. — Один выбирайся. А я сам. Сам как-нибудь. Отлежусь малость и двину… Иди же, не медли!

Лелека глядел на сидящего рядом с ним беспомощного человека пристально, не мигая. Но вот лицо его дрогнуло, губы сложились в улыбку:

— Тебя не оставлю.

Он затоптал окурок, помог Ревзину встать.

Не видел Ревзин, как, поддерживая его левой рукой, Лелека правую сунул себе за пазуху, осторожно вытянул револьвер.

Это был офицерский наган-самовзвод. Ствол револьвера уперся в спину чекиста, точно под левой лопаткой.

Тут же ударил выстрел.

Убийца постоял, прислушиваясь.

— Вот и все, дорогой товарищ, — пробормотал он, последний раз оглядев распростертое на земле тело, спрятал оружие и шагнул в чащу.

3

Вдоль лесной опушки тянулся кустарник — такой плотный, будто лес специально отгородился им от бескрайней степи. Пробираться в этих зарослях было очень трудно. Поэтому Шагин шел впереди и прокладывал дорогу. За ним осторожно двигалась Саша.

Было сыро, безветренно, тихо. Пахло стоячей водой, тиной — в стороне простиралось большое болото, его-то и обходили путники.

Внезапно Шагин замер, сделал Саше знак остановиться.

— Выстрел? — сказал он. — Ты не слышала?

— Где-то там, — Саша показала рукой. — Недалеко, не более версты.

— Из револьвера, мне кажется.

— Точно. Надо бы взглянуть, Андрюша.

— Погоди, я мигом!

— Возьми-ка. — Саша протянула наган. — Будь осторожен.

Шагин скользнул в кусты.

Придерживая подвязанный под платьем портфель с драгоценностями, Саша неуклюже опустилась на колени, нашарила рукой местечко поудобней и с наслаждением привалилась спиной к толстому трухлявому пню. Пройдено совсем немного, но тяжелая ноша уже порядком утомила.

Саша взглянула на небо, пытаясь определить время. Видимо, далеко за полночь: луна миновала зенит, мрак сгустился. Вот и легкий ветерок прошелестел высоко в кронах деревьев — верный предвестник приближающегося рассвета.

Она задремала.

Очнулась, когда в лесу было почти светло. Рядом неподвижно стоял Шагин.

— Ревзин, — глухо сказал он.

— Убит?! — вскричала Саша.

Шагин кивнул.

— Кто убил?

— Не знаю…

Саша поднялась на ноги:

— Идем к нему!

Чекист Григорий Ревзнн лежал ничком, разбросав руки в стороны. Будто очень устал и прилег отдохнуть.

Саша опустилась на колени возле погибшего. Шагин пальцами коснулся бурого пятна на левой лопатке Ревзина.

— Гляди, били в спину, в упор, рубашка обожжена. — Он посмотрел на Сашу. — Тебе не кажется странным? Он же не один был. С товарищем шел. А кто-то подкрадывается сзади, стреляет. И тот, второй, не помешал убийце. Даже не ответил выстрелом на выстрел. Вот как все неправдоподобно.

— Кто шел с Гришей?

— Не знаю. Люди сами разбивались на пары, кто с кем хотел… Ну, это мы выясним!

Шагин перевернул труп на спину, осмотрел карманы одежды Ревзина. Они были пусты. Осторожно поднял твердый от подсыхающей крови подол рубахи убитого. На животе поблескивал засунутый под брючный ремень никелированный кольт.

Коротко вскрикнула Саша. Она показала на ноги Ревзина. Левая лодыжка сильно распухла, была иссиня-черной.

Теперь стало понятно, почему возле убитого валяется длинная палка.

Шагин мысленно нарисовал картину случившегося. Ревзин повредил ногу, стал хромать. Подобрал где-то посох, но все равно двигаться было трудно. Напарник ушел вперед. И тогда к отставшему подкрался враг… Все ясно. Все, кроме одного: как же тот, кто был впереди, не слышал выстрела, не поспешил на выручку товарищу? А может, вернулся, но убийца уже успел скрыться?..

Те же вопросы задавала себе и Саша.

Снова пущен был в дело австрийский штык. Григория Ревзина похоронили.

Шагин сунул кольт под приметный камень, штык забросил в кусты, последний раз огляделся, чтобы лучше запомнить место.

— Клянусь, что найду убийцу! — сказал он. — Найду и сам его расстреляю!

4

На рассвете Лелека вернулся в город, прокрался по улицам, стараясь не попасться на глаза бандитским патрулям.

Вскоре он звонил у дверей дома врача Станислава Белявского, звонил требовательно, властно.

Горничная не хотела впускать незнакомца, но Лелека отстранил ее и вошел.

Минуту спустя появился хозяин. Он был в смокинге — веселый, раскрасневшийся, с сигарой в зубах.

Лелека невольно взглянул на большие часы, занимавшие весь угол комнаты.

— Удивлены? — воскликнул Белявский. — Конечно, конечно, раннее утро, а я уже! — Он щелкнул себя по горлу.

— Когда же успели? — Лелека оглядел собеседника.

— Все очень просто. Мы со Стефанией провели последние дни, так сказать, в добровольном изгнании. В родные пенаты вернулись только вчера вечером. И сразу нагрянули гости. Они и сейчас здесь!

Лелека только покачал головой.

— Не одобряете? — Белявский упал в кресло, сделал попытку раскурить погасшую сигару. — А я хотел предложить… Идемте к ним! Коньяк, пунш. Весело, черт возьми!

— Коньяк, пунш… Я не спал двое суток. — Лелека сделал паузу. — Ну-ка, несите мой куш.

Белявский перестал возиться со спичками, швырнул в угол обслюнявленную сигару и расхохотался:

— О, это не так просто!.. Я хотел сказать: они не здесь, не в этом доме. Спрятаны, и притом довольно далеко, так что сегодня мы…

— Хорошо! — Лелека встал с кресла. — Тогда я отправляюсь к Харитону Базыкину.

— О-ля-ля! — Врач раскурил новую сигару, выпустил густой клуб дыма. — Молодой человек должен знать: до Базыкина еще надо дойти!

— Что вы хотите сказать?

— Дом Базыкина в двух верстах отсюда. И на каждом углу патрули, караулы…

— Базыкин у вас!

Лелека сказал это неожиданно для самого себя и почувствовал, что попал в точку.

— Да, у меня, — пробормотал Белявский. — Только кому он поверит — своему доверенному врачу или большевику, чекистскому комиссару, которого весь город знает как…

Он не докончил. Гость схватил его за грудь, рванул с кресла.

Но отворилась дверь. Через порог шагнул краснолицый грузный мужчина, в расстегнутом кителе с полковничьими погонами, с бокалом в руке.

— Господа, — сказал он, тяжело ворочая языком, — позвольте мне, господа… — И вдруг закричал: — Лелека? Костя Лелека, сукин ты сын!

На глазах у ошеломленного Белявского сотрудник ЧК и командир казачьего белогвардейского отряда, самого крупного из тех, что минувшей ночью ворвались в город и стали его полновластными хозяевами, кинулись друг другу в объятия, что-то кричали, целовались, обнимались снова.

Потом казачий полковник ринулся в комнаты, таща за собой «чекиста». Но Лелека вырвался, зашептал ему на ухо.

— Вон оно что, — пробормотал полковник, удивленно качая головой. — Ты, брат, оказывается, и вовсе ловкач. — Он обернулся к хозяину дома: — Иди-ка, Станислав, в гостиную: я друга встретил, у нас разговор.

Белявский понимающе закивал, исчез за дверью.

— Там я нахожусь уже год, — сказал Лелека, продолжая конфиденциальную беседу. Он тонко улыбнулся. — Рекомендация самого Александровича [5].

— Погоди, погоди, но ты никогда не был эсером!

— Тем более левым, — подтвердил Лелека, улыбаясь.

— И Александрович знал об этом?

— Он все знал.

— На кого же ты работаешь, Константин, чей хлеб ешь, как дошел до жизни такой?

— На себя работаю. — Лелека гордо выпрямился. — На себя, чтобы ты знал, Черный, только на самого себя, и ни на кого другого!

— Трудно приходится?

— В моей жизни легкого никогда не встречалось. Все в трудах и заботах.

— Так иди ко мне.

— Хватил! — Лелека презрительно скривил губы.

Но вот изменилось выражение его лица. Будто родилась новая мысль. Он испытующе оглядел собеседника, будто боролся с какими-то сомнениями. И вдруг спросил:

— А денег у тебя много, Черный?

Полковник запахнул китель, неопределенно повел плечом. Вопрос его насторожил.

— Да я не о том, — рассмеялся Лелека. — Твоих капиталов мне не требуется. Тут другое дело. Сам-то желаешь заработать, скажем, полпудика…

— Полпудика чего?

— Золота и камешков. Да, полпудика будет. Может, и больше. Ну, желаешь?

Долго тянулась пауза. Полковник молчал.

— Уж больно ты щедр, Константин, — наконец проговорил он. — А с чего щедрость — не пойму. Таким я тебя не знал. Не темнишь?

— С тобой всегда был честен.

— Был. А теперь?

— И теперь, Черный. Оттого щедрый, что один не дотянусь до того клада. Партнер нужен. Надежный компаньон, которому можно во всем довериться. И вдруг тебя встретил. На счастье, думаю. На наше с тобой счастье. Теперь понимаешь?

— Это уже интересно.

— Условие: все, что возьмем, поровну, до последнего гроша, честно, по-братски.

— Идет!

— Поверь, Черный, дело стоит того, — продолжал Лелека, все больше волнуясь. — Но мне нужно твое слово.

— Даю! — Полковник приложил ладонь к сердцу.

Тогда Лелека рассказал о конфискованных чекистами золоте и драгоценностях.

— Так вывезли же их! — воскликнул Черный. — Тютю камешки вместе с твоими чекистами! Исчезли, не оставив следа. Ищи теперь ветра в поле.

— Вот и я говорю, что надо искать, — спокойно заметил Лелека. — Ну-ка, давай разберемся. Что нам известно? Знаем, кто унес ценности, куда с ними направляется. Знаем, эти двое только ночами будут идти: не рискнут по степи в светлое время, не дураки.

— Так с мешком и поперли? В мешке серебра, говоришь, пуда три? И портфель — на полтора пуда?

— Все точно.

— А мне не верится. На липу смахивает. Сам подумай: дотащат ли? Разве что лошадь у них.

— Лошади нет.

— Как же тогда?

— Мешок, конечно, бросили или, скорее всего, запрятали. Ну, а портфель… Не думаю, чтобы выпустили его из: рук. Не могли оставить золото и камни — на этот счет пришел приказ Мартына Лациса. Портфель должен быть с ними. Черный.

— Да куда же они с таким грузом! — упрямо твердил полковник. — Степь нашпигована бандами и отрядами. Жди засаду на каждом кургане.

— Я знаю.

— Вот и они знают не хуже нас с тобой, эти твои «дружки». Не выставляй их глупцами.

— Хорошо, пусть так! — Лелека повысил голос, рубанул ладонью по колену. — Пусть по-твоему: спрятали клад! Но председателя ЧК и девицу можно достать? Добудь их, прижми, как ты умеешь, они и расколются, заговорят. Ты же здорово это делаешь, Черный!

Лелека видел: его доводы начинают действовать. Он и сам распалился, хоть сейчас был готов пуститься в преследование Шагина и Саши.

Полковник встал и принялся застегивать китель.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, Костя, попытка не пытка… Пойдешь со мной?

— Конечно! И не будем терять времени. Каждый час на вес золота. — Лелека улыбнулся собственной остроте. — Поднимай людей, вели седлать… Стой! О ценностях и нашем уговоре — ни единой душе.

Черный кивнул. Сделав знак приятелю подождать в комнате, он вышел.

— Белявского ко мне пришли, — успел крикнуть вдогонку Лелека.

Вскоре дверь вновь отворилась. Вошел хозяин дома, ласково улыбнулся гостю.

Лелека тотчас уловил перемену в поведении Белявского.

— Вот что, — сказал он. — Терпение мое истощилось, жду две минуты!

— Конечно, конечно, — заторопился Белявский. Косясь на дверь, вытащил из кармана пакетик, — Как видите, я все приготовил. Извольте!

В пакете оказался литой золотой браслет, брошь с крупным алмазом и алмазные серьги.

Это были великолепные вещи, очень дорогие, и у Лелеки дрогнуло сердце. Но он ничем не выдал волнения, Небрежно оглядев драгоценности, опустил их в пакет, бросил на стол.

— Что такое? — прошептал врач.

— Выходит, расщедрился пан Белявский, — усмехнулся Лелека. — Отвалил, чего не жаль…

— Ровно треть, как мы и условились, — заторопился хозяин дома, пытаясь вложить пакет в руки собеседнику. — Клянусь Господом Богом, что я…

Лелека пренебрежительно дернул плечом, но пакет все же взял и спрятал в карман.

— Не о том речь. Верю, что не обманываете. Дело в другом. Видите ли, обстановка изменилась, и теперь одной трети базыкинских ценностей мне уже недостаточно. Урок вам, Белявский. Впредь будете знать, к чему приводит медлительность при расчетах с партнером. И обманывать тоже поостережетесь на дальнейшее.

По лицу Белявского прошла судорога.

— Чего же вы хотите? — простонал он.

Лелека наклонился над креслом, в котором лежал побледневший собеседник.

— Ровно половину! И учтите: я знаю, что именно оставил вам на хранение Харитон Базыкин.

Худой, с длинным костистым лицом, узкоплечий и сутулый, Лелека насмешливо глядел на Станислава Белявского.

— Вы и сейчас медлите, — прошипел он. — Медлите и на что-то надеетесь. Не оставили надежду облапошить того, которому всем обязаны в этом деле. Крайне глупо. Время работает против вас. Подумайте, что случится, если сейчас сюда пожалует атаман Черный. Он мой друг. С ним я не умею фальшивить. А Черный тоже любит алмазы. И он мужчина решительный… Ну!

Через несколько минут Лелека, теперь уже с нескрываемым удовольствием, рассматривал платиновый перстень и нитку крупного жемчуга, которые дополнительно передал ему Станислав Белявский.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

История Константина Лелеки

В феврале 1917 года поручик Константин Лелека и два пластуна, посланные на рекогносцировку, сбились во вьюжной ночи с верного направления и напоролись на вражеский аванпост. Оба пластуна были убиты немцами, поручик поднял руки и сдался в плен. Этой же ночью он был допрошен и увезен с передовой.

Сутки спустя разговор с ним возобновили в некоем тыловом штабе, куда пленный был отправлен в автомобиле. Специально предоставленный легковой «бенц», отдельная комната с мягкой постелью, а в довершение всего отличный обед с бутылкой вина — и все это для какого-то поручика!

Под вечер пленного повели на допрос.

В зале, где он оказался, не было ни обязательных при таких обстоятельствах писарей или стенографистов, ни даже строгих следователей. Возле камина был сервирован стол — отсветы жаркого пламени играли на хрустальных бокалах и серебряном ведерке с бутылкой шампанского…

Лелека нерешительно остановился, полагая, что доставлен сюда по ошибке. Но с кресел поднялись два офицера, улыбнулись, пошли навстречу поручику.

Его будто ударило. Он вдруг все понял.

— О, наш гость в дурном настроении! — воскликнул румяный оберст [6]. — Еще бы, устал с дороги, проголодался!..

Лелека был взят под руку, препровожден к столу.

Солдат ловко откупорил шампанское, разлил его по бокалам и вышел.

— За успехи в вашей новой работе, — провозгласил оберст и выпил.

Лелека выронил бокал. Опустив голову, он смотрел на пятно, расплывавшееся по скатерти. Почему-то вспомнился пластун — в тот миг, когда пулей ему разнесло голову.

Он поднес руку к лицу, коснулся ею щеки — сюда брызнули капельки солдатской крови. Казалось, они и сейчас жгут… А второй пластун в ту минуту еще жил — корчился на снегу, царапая его бурыми охотничьими постолами… Разведчики лежали у ног поручика, а выстрелы все гремели. Это чудо, что ему, Лелеке, удалось уцелеть.

Вырваться из пекла для того лишь, чтобы снова сунуть туда голову? Ну нет, не бывать этому!

Он поднял глаза на немцев, решительно качнул головой.

— Понимаю: родина, честь, присяга на верность э-э… императору всероссийскому? — участливо проговорил оберст. — Ваш отказ продиктован именно этими высокими соображениями, поручик?

— Вы не ошиблись, — Лелека гордо выпрямился. — Или у немцев другие понятия о чести офицера?

Оберст посмотрел на майора. Тот выложил на стол сколотые листы бумаги, неторопливо полистал их, чтобы Лелека мог видеть свою подпись в конце каждой страницы.

— Это протокол допроса, — сказал майор. — Сообщено много интересного, секретного. И подписано. Могу заверить: каждая строчка документа достаточна для вынесения смертного приговора, если мы передадим господина поручика русским властям и перешлем туда же протокол.

— Приговоры русских полевых судов, я слышал, приводятся в исполнение немедленно? — сказал оберст, адресуясь к майору.

Тот утвердительно наклонил голову.

— Но, видит Бог, мы не хотим этого! — вскричал оберст и с улыбкой посмотрел на Лелеку. — Скажу больше: германское командование будет в отчаянии, если такой ценный сотрудник… Нет-нет, поручик, вас будут заботливо оберегать! Шпионские операции, риск, тайные переходы через фронт, когда гремят выстрелы и рядом рвутся снаряды, — это для других. Вам определена иная задача.

Майор достал новый документ. На стол легла телеграмма ставки верховного командования германских вооруженных сил. Сообщалось, что в России произошла революция, царь отрекся от престола.

Это известие Лелека воспринял спокойно. Волновала его не судьба России или ее бывшего владыки, а своя собственная судьба.

— Как можно уяснить из этой телеграммы, теперь вы свободны и от присяги, — ласково сказал оберст. — Таким образом, устранено последнее препятствие…

— Ничто не затронет чести бывшего поручика Лелеки, — вставил майор.

И он снова наполнил бокалы.

Сцена вербовки шпиона подходила к концу. Вербовщики были опытны в своем ремесле, умело подавляли сопротивление Лелеки.

— Итак, вам предоставляются две возможности, — сказал оберст. — Первая: вы протягиваете нам руку дружбы и сотрудничества, и с этой минуты германская армия берет на себя заботы о вашем благополучии, делая все, чтобы ее русский партнер ни в чем не нуждался. И вторая возможность…

— Не надо продолжать, — сказал Лелека. — У меня нет выхода, я согласен.

Дальнейшее было столь же банально. Завербованного отправили в Восточную Пруссию. Здесь, близ Пальменикина, в большой одиноко стоящей мызе располагалась специальная школа. Константин Лелека прошел в ней курс особых наук, получил кличку, несколько явок в России и уже готовился к шпионскому вояжу на свою бывшую родину, как вдруг тяжело заболел.

Три с половиной месяца ушло на борьбу с сыпняком. Потянулись недели медленного выздоровления. Месяца через два он был на ногах. И снова болезнь, на этот раз инфекционная желтуха, уложившая Лелеку на больничную койку еще на пятьдесят дней. Короче, он смог покинуть школу лишь глубокой осенью, когда северный ветер принес первый снег на поросшие вереском песчаные холмы Балтийского побережья.

Утром 17 декабря 1917 года к Петрограду медленно подходил эшелон. Два паровоза с трудом тащили длинный извивающийся поезд, составленный из разномастных теплушек. Поезд был переполнен. Те, кто не попал в вагоны, облепили тормозные площадки и крыши, загородившись от ветра одеялами, мешками, листами фанеры…

На вокзале эшелон ждали. Отряд вооруженных рабочих оцепил перрон. Высыпавших из вагонов мешочников согнали в пустой пакгауз. Особая команда снимала с крыш больных и закоченевших…

Часа через два в пакгаузе закончили проверку документов у пассажиров эшелона. Человек сорок отобрали и под конвоем повели в город. В эту группу попал и Константин Лелека.

Задержанных доставили в большое неуютное здание. Лелека плохо знал город, поэтому старался запомнить улицы, по которым вели группу. Последняя называлась Гороховой.

В кабинете, куда после обыска привели Лелеку, небритый человек в шинели внакидку стоял на коленях перед чугунной печкой и совал в нее пачку газет. Связки газет и журналов, тоже, видимо, предназначенные для топки, высились в углу комнаты, занимали весь подоконник.

Загрузив печку, хозяин кабинета похлопал себя по карманам — искал спички. Лелека протянул ему зажигалку. Человек в шинели окинул его неприязненным взглядом, но бензинку взял.

Вскоре в печке забилось пламя.

— Кто вы такой? — спросил человек в шинели.

Лелека молча показал на стол, куда доставивший его конвоир положил отобранные документы.

Следователь стал просматривать бумаги.

— Кто такой? — повторил он.

— Офицер. Бывший, конечно… Поручик. Был ранен, оказался в плену. Сыпной тиф подхватил, потом еще сотню болячек. — Лелека равнодушно кивнул на бумаги. — Да что тут рассусоливать, все сказано в документах.

— Офицер… — Хозяин кабинета швырнул на стол просмотренные бумаги. — Будешь, падло, воевать против Советской власти? Говори!

— Ни за нее, ни против.

— Это как понимать?

— Очень просто. — Уразумев, что ему не грозит ничего серьезного, Лелека перешел в наступление: — Вот так сыт войной! — Он провел по горлу ребром ладони. — Хватит в окопах гнить. Спокойной жизни хочу. Есть хочу: двое суток во рту крошки не было, вот-вот свалюсь от голода. Может, накормите в вашей столовке? А я спляшу за это или песню спою!

— Пошел вон! — загремел человек в шинели. — Живо мотай отсюда, рвань белогвардейская! И гляди не попадись мне во второй раз!

На клочке бумаги он написал несколько слов, бросил бумагу Лелеке. Это был пропуск. Лелека взял пропуск, собрал со стола свои документы и вышел.

Оказавшись на улице, прочитал наклеенное на стене уведомление:

«По постановлению Совета Народных Комиссаров от 7 декабря 1917 года образована Всероссийская чрезвычайная комиссия при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Комиссия помещается: Гороховая, 2. Прием от 12 до 5 часов дня».

На толкучке Лелека отдал пару белья за полтора фунта хлеба и кусок колбасы, с жадностью съел все это в какой-то подворотне.

Близился вечер, а с ним — время визита, из-за которого он, собственно, и приехал в Петроград.

Когда стемнело, Лелека отыскал нужный дом и квартиру, постучал в дверь.

Послышались шаги. В замке повернулся ключ. Дверь, взятая на цепочку, приоткрылась.

Лелека сказал пароль.

Ответили точно, слово в слово. А он будто прирос подошвами к полу — так велика была нахлынувшая вдруг тревога.

Между тем цепочку сняли, дверь распахнулась. Тот, невидимый, ждал возле нее — Лелека отчетливо ощущал его напряженное дыхание.

Он заставил себя шагнуть вперед.

За его спиной запирали дверь — на цепочку, на ключ. А он все силился вспомнить, где уже встречался с мужчиной, у которого такой резкий фальцет?..

Тщательно заперев дверь, человек завозился в темноте. Лелека почувствовал резкий запах керосина.

Чиркнула спичка. Из мрака смутно проступила спина в шинели, — согнувшись над низким столиком, хозяин квартиры зажигал лампу, протирал стекло.

Стало еще светлее — стекло надели на лампу.

Человек поднял ее, медленно повернулся к Лелеке.

Они долго глядели друг другу в глаза — Лелека и тот, кто несколько часов назад кричал на него в одном из кабинетов на Гороховой, 2.

В этой квартире Лелека прожил четыре дня, не смея приближаться к окнам, зажигать огонь или спускать воду в уборной, когда отсутствовал хозяин.

Время текло однообразно. Приютивший его человек уходил на работу рано утром и запирал дверь на ключ. Возвращался вечером на короткое время, потом вновь исчезал — до глубокой ночи.

Они почти не разговаривали. Явившись домой, хозяин клал на стол сверток с едой, уходил в соседнюю комнату. Оттуда доносился скрип диванных пружин, шелест бумаг, негромкое покашливание. Изредка дребезжал телефон, и тогда хозяин квартиры долго крутил ручку старенького «эриксона», ругался с телефонными барышнями из-за плохой связи. Никто, кроме него, не приходил в этот дом, сюда не доставлялось никакой почты.

Лелека отдохнул, отоспался. Нашел в умывальной бритву и соскреб с лица отросшую щетину. Дважды перечитал оказавшийся на платяном шкафу заляпанный чернилами толстый том «Истории Дома Романовых».

На пятый день хозяин явился в обычное время, но не прошел к себе, а зажег папиросу и уселся в кресло против валявшегося на кушетке гостя:

— Ваше пребывание в Петрограде заканчивается. Ночью вы уедете. Документов менять не будем — они у вас хорошие. Кое-что дополним. Вот членский билет. Теперь вы состоите в партии левых эсеров.

— Зачем это? — Лелека спустил ноги с кушетки, взял документ, повертел в пальцах.

— Затем, что в ЧК могут работать только большевики и члены вашей новой партии.

— Я буду работать в ЧК?

— Поразительная догадливость! — хозяин квартиры не скрывал иронии. — Да, вам доверят эту почетную службу. Покажите себя как можно лучше.

— Вы тоже левый эсер?

— Вот именно, тоже, — усмехнулся собеседник. — Но к делу. Поедете на юг, в город, о котором я уже говорил. Здесь, на этой бумаге, адрес и фамилия человека, к которому вы явитесь. Запомните, а бумагу сожгите. Итак, приедете, назовете себя. Он уже оповещен, ждет. Там создается уездная ЧК. Работать будете не жалея сил, с полной отдачей. Я не шутил, когда говорил, что надо как следует показать себя. Короче, должны понравиться. Спустя месяц-другой разочаруетесь в эсерах, в том числе и в левых. Порвете с ними и станете большевиком.

— Я не совсем понял…

— Понимать нечего. Требуется выполнить все в точности. Вы нужны именно в таком качестве. Посему действуйте активнее. Когда понадобитесь, вас найдут.

— А деньги? — сказал Лелека. — Я совсем без средств, мне сказали…

— Торопитесь! — прервал его собеседник. — Неужели вас отправят без средств?

Лелеке были переданы деньги и ордер на посадку в эшелон. На ордере стояла подпись: «Товарищ председателя ВЧК Александрович».

— А кто председатель? — спросил Лелека.

— Феликс Дзержинский. Остерегайтесь его.

— Понял. — Лелека ткнул пальцем в подпись на ордере: — А этот?

— Александрович наш человек.

— Вон как! — Лелека с уважением посмотрел на хозяина квартиры. — Хорошо работаете.

Собеседник не удостоил его ответом, встал и прошел к себе в комнату.

Лелека выполнил задание. Более того, когда четыре месяца спустя город заняли немцы, он ушел в подполье вместе с другими чекистами. Поначалу положение, в котором он оказался, его забавляло, но потом стало беспокоить, тяготить. В его руках были сведения о большой группе подпольщиков, а он бездействовал, следуя строгому приказу — ничего не предпринимать по собственной инициативе.

Он терзался сомнениями: ведь хозяева не смогли бы разыскать его, даже если бы и хотели, — подпольщики были хорошо законспирированы. Как же быть? Донести на большевиков? Но тогда он и сам окажется под ударом: где гарантия, что его не прикончат вместе с другими?

Однако даже если бы все обошлось, как агент он был бы потерян: подпольщик, вышедший невредимым из контрразведки оккупантов, безнадежно скомпрометирован в глазах большевиков. А руки у них длинные — везде достанут…

И Лелека не решился действовать. Тем более что из центральных районов страны стали просачиваться сведения о том, что готовится всеобщий мятеж против Советов.

Вскоре слухи подтвердились. Вечером 6 июля немцы в городе переполошились. На перекрестках улиц встали усиленные патрули с пулеметами. Отряды оккупантов прочесывали квартал за кварталом, сгоняя задержанных в комендатуру. На пустыре за привозом гремели залпы — там расстреливали.

Утром причина тревоги выяснилась. Германская комендатура выпустила листовку. Сообщалось, что в Москве «головорезами из ВЧК» убит германский посол Мирбах.

Спустя неделю в город тайно пробрался Андрей Шагин, месяц назад уехавший по делам в Москву. Саша привела к нему нескольких чекистов, среди них Григория Ревзина и Лелеку.

— Мирбаха убили фальшивые чекисты, провокаторы, — сказал Шагин. — Короче, левые эсеры. Одного из них направил на работу в ВЧК центральный комитет этой партии. А тот протащил в ВЧК сообщника. Их фамилии — Блюмкин и Андреев. Первого быстро раскусили — месяца не проработал, как был отстранен от должности… И вот оба они являются в германское посольство, предъявляют документ на право встречи с послом: написано на бланке ВЧК, подписи Дзержинского и члена коллегии Ксенофонтова, печать. Словом, все честь по чести.

— Подпись Дзержинского и печать? — переспросила Саша. — Не ошибаешься?

— Подписи оказались подделанными.

— Разумеется, и печать тоже, — сказал Лелека. — Вот ведь какие негодяи!

— Печать была правильная.

— Как же так? — пробормотал Ревзин. — Бланк, понимаю, могли достать. Но печать?

— Она хранилась у товарища председателя ВЧК, тоже левого эсера… Поняли теперь, что к чему? В Мирбаха стрелял Блюмкин. Тот был ранен, пытался бежать. Тогда в него швырнули бомбу. Убийцы выпрыгнули из окна — на улице их ждал автомобиль с работающим мотором.

— Все предусмотрели, — сказал Ревзин.

— Какая же цель этого? — спросила Саша. — Чего они добивались, Андрей?

— Цель — спровоцировать немцев на военные действия. Чтобы те оккупировали всю страну. Эсерам, видимо, показалось недостаточным, что германские войска захватили Украину… Но и это не все. Акция в германском посольстве была как бы сигналом — в тот же день в Москве начался мятеж эсеров. Предатели укрепились в центральной части города, захватили здание ВЧК, главный телеграф… А что вышло? На второй день мятеж был ликвидирован. Главарей — к ногтю.

Лелека выпрямился, сжал кулаки. Встретившись взглядом с Сашей, сердито покачал головой.

— Мерзавцы! — проговорил он.

— Вот и ты был левый эсер, — сказала Саша. — Хорошо же начинал свою жизнь.

— К счастью, порвал с ними, — Лелека простодушно улыбнулся. — Вовремя порвал, будь они прокляты!

— Будто знал, чем они кончат, — вставил Григорий Ревзин. — Хитер ты, однако.

Конечно, Саша и Ревзин сказали все это в шутку. Ревзин даже дружески хлопнул по плечу Лелеку.

Тот продолжал улыбаться. Но в эту минуту решил, что при случае разделается с обоими.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Если второй день нет ни капли воды, чтобы утолить жажду, а над головой небо с белым сверкающим солнцем и негде укрыться от зноя, от горячего сухого ветра — забываются все другие лишения, притупляется боль самых мучительных ран. Пить, только пить! Набрести на ручей, погрузить в воду пылающее лицо, руки, грудь, всего себя до кончиков пальцев натруженных ног!..

Саше кажется: он где-то здесь, совсем рядом, этот ручей, стоит лишь перевалить через гребень соседнего кургана — и глазам откроется яркая зелень и влажный песок оазиса, бьющий из-под камня крохотный родничок, весь в густой осоке, в кустах можжевельника…

Она лежит на дне неглубокой ложбины, лежит на спине, не двигаясь. Утром еще было терпимо — солнце стояло низко, светило из-за головы. Теперь лучи бьют в глаза, в грудь, в живот — портфель под платьем горяч, будто полтора пуда золота и бриллиантов плавятся в нем, вот-вот растекутся по телу.

Путники пришли сюда перед рассветом. Шагин помог Саше лечь поудобней, сам тотчас же уполз в степь. Но он и на рассвете минувшего дня искал воду…

Проклятый портфель! Если б можно было снять его — хотя бы ненадолго, на один только час!..

На первом привале Саша распустила узел веревки. В тот же миг она едва не лишилась сознания от боли. Она уже в самом начале пути чувствовала: ноша ерзает, царапает тело. Не придала этому значения. Теперь наступила расплата — грубый портфель в кровь натер кожу на животе. Но в первый день, превозмогая боль, она все же сняла ношу. Шагин спрятал портфель в стороне.

И почти тотчас послышался стук копыт, донеслись голоса. Четверо всадников с карабинами поперек седел проехали шагах в двадцати. Возьми они чуть левее, путники оказались бы у них на дороге. Затаившись, чекисты видели: конники то и дело приподнимались на стременах, озирались по сторонам.

— Ищут кого-то, — сказал Шагин. И прибавил, пряча глаза, словно извиняясь: — Придется подвязать портфель.

…Сейчас подходили к концу четвертые сутки пути. И последние два дня они не могли раздобыть воды.

Шагин вернулся, молча лег рядом.

— Ничего, Андрюша. — Саша нащупала его руку. — Перетерпим.

— Все вокруг излазил. Были два болотца — высохли… А в пяти верстах хата. Мазанка. Рядом огород. Поодаль ящики стоят рядком. Вроде бы пасека.

— А колодец?

— Не обнаружил, сколько ни смотрел. Странно, должна же быть вода!

— Может, за мазанкой?

— Нигде нет колодца. И чтобы родничок был, тоже незаметно. Уж я ползал вокруг, глядел…

— Вечером пойдем туда, Андрюша.

Шагин промолчал. Еще перед тем как отправиться в путь, они твердо решили: двигаться будут только ночами, не по дорогам, а напрямик, стараясь обходить села и хутора.

Но как быть теперь? Саша в таком состоянии… Да и сам он едва держится. Сегодня, когда искал воду, вдруг почувствовал сильный озноб, застучало в висках. В последние секунды, когда уже гасло сознание, успел рубахой прикрыть затылок от солнца… Потому-то и вернулся так поздно — приходил в себя, собирался с силами.

Наступил вечер.

Лежа позади ульев, Шагин всматривался в светлевшую неподалеку мазанку. Минуту назад Саша постучала в дверь этой халупы и была впущена в помещение.

К жилищу пасечника они подобрались на закате, залегли в отдалении. Удалось увидеть двоих обитателей мазанки — древнего старичка и женщину помоложе. В сумерках они загнали в дом несколько цесарок, ушли туда сами. Некоторое время в единственном оконце халупы мерцал слабый свет, потом погас. Ничто не свидетельствовало о том, что в доме могли быть другие люди. И Саша рискнула.

Снова зажегся огонь в оконце. Вслед за тем скрипнула дверь. Шагин скорее угадал, чем увидел силуэт Саши в темном дверном проеме.

— Андрюша, — громко позвала она, — где же ты остался? Ходи до хаты!

Шагин перевел дыхание, сунул револьвер за поясной ремень, поспешил к мазанке.

…Они пили и пили несвежую тепловатую воду и никак не могли насытиться. Хозяева молча наблюдали. Дед сидел у оконца на широкой деревянной скамье. Высокая и очень худая старуха стояла у большой деревянной бадьи, ковшом черпала из нее воду, подавала путникам.

— Помыться бы, добрые люди, — попросил Шагин. — Особенно жинке моей.

Старуха кивнула, вновь сунула ковш в бадью. Тот заскреб по днищу. Воды в бадье было чуть-чуть.

И Шагни вдруг почувствовал тревогу. Он не знал еще, откуда идет опасность, но ощущал ее.

— Та расходуйте, не жалейте, — ласково пропела хозяйка, подавая очередной ковш воды. — У меня еще ведро полное. А утречком хлопцы привезут большую бочку. И калачей привезут, и молока вволю…

Шагин скосил глаза на Сашу. Они встретились взглядами, поняли друг друга. Надо было немедленно уходить.

Старики по-своему истолковали смущение гостей. Женщина принесла из сеней ведро с водой. А дед стал объяснять: за домом у них родник, исправно служит много лет, но, случается, пересыхает, если подолгу нет дождей. Вот и теперь иссяк. Однако невелика беда. В таких случаях пасечники разжигают большой костер, наваливают в огонь гнилья, чтобы погуще был дым. Живущие на соседнем хуторе сыновья знают этот сигнал, тотчас везут воду. Третьего дня привезли. Завтра приедут снова. Обещали быть рано утром.

— Большой хутор? — спросил Шагин, с тоской поглядывая на ведро с водой.

Дед встал, подозвал старуху. Они принялись что-то подсчитывать, загибая пальцы.

— Семь дворов, — объявил дед результаты подсчета. — Дюже великий хутор.

— А власть там какая? — спросила Саша. — Что сыны говорят? Есть на хуторе посторонние?

— Кто ж их знает? — Дед неопределенно покрутил головой. — Сыны там, мы здесь… Власть — она власть и есть. Всякая власть от Бога…

Он смолк, проковылял к оконцу и завозился у горшка с геранью.

«Будто боится сказать лишнее», — подумала Саша.

Она снова посмотрела на Шагина. Тот показал на ведро: пей еще, запасайся водой…

Между тем старуха стала собирать на стол.

Наблюдая за ней, Саша допивала последний ковш. Уходить! Как можно скорее уходить, чтобы к рассвету оставить далеко позади и эту халупу, и, главное, хутор!

Но как объяснить старикам, почему не останутся на ночь? Люди едва не погибли в степи от жажды, устали до полусмерти. Наконец отыскали пристанище. И вот, не отдохнув, снова пускаются в путь. Пасечники непременно расскажут о странных путниках. Потянутся нити. Можно не сомневаться, что кончики их окажутся у бандитов.

Как же быть? Попросить стариков, чтобы помалкивали? Это вдвойне опасно: если еще не возникли у них подозрения, после такой просьбы обязательно появятся.

А хозяйка уже приглашала к столу. Шагин и Саша жадно глядели на хлеб, нарезанный крупными ломтями, на миску с густым коричневым медом — теперь, утолив жажду, они испытывали жестокий голод.

Всплеснув руками, старуха поспешила в сени и вернулась с плошкой, в которой лежал пяток яиц цесарки — в мелких коричневых крапинках, с остренькими носами.

Шагин поблагодарил хозяев, но от угощения отказался: они не голодны, недавно ели. И надо спешить — жинка в таком состоянии, что нельзя терять времени. Это счастье, что неподалеку расположен хутор. Там они наймут лошадей и поспешат в ближайшее село, где есть фельдшер…

К хутору вела едва различимая колея. Пройдя по ней с сотню шагов, Шагин и Саша круто свернули в сторону. На ходу они ели хлеб и сваренные вкрутую яйца, которые в последний момент все же сунула им сердобольная пасечница.

— А они ничего, эти старички, — сказала Саша, откусывая от аппетитной горбушки. — Вот бы пожить с ними неделю, не зная забот…

— Я страсть как люблю с пчелами возиться. — Шагни мечтательно улыбнулся. — У отца моего было с десяток колод, так я от них ни на шаг. И пчелы меня знали, не трогали…

— Вот и вернемся, когда с бандами рассчитаемся. Надо же отблагодарить добрых людей. Съездим сюда, Андрюша?

Шагин кивнул. Он думал о том, что не так уж близко время, когда степи и леса страны очистятся от банд и чекисты смогут ездить в гости к знакомым пасечникам. Но он не хотел расстраивать Сашу и промолчал.

Скоро должен был наступить рассвет. Всякий раз в это время они подыскивали укрытие для дневки — нагромождение камней, кустарник, балку… Но сейчас они не помышляли об отдыхе. Скорее в степь, подальше от всяких дорог, чтобы затеряться, исчезнуть в темной, бескрайней равнине!..

На индиговом небосводе потускнели звезды. Небо стало светлеть. Потом из-за края степи устремились вверх волны зеленого огня. Горизонт заалел, вскоре зарево охватило полнеба. И тогда взошло солнце.

— Жаркий будет денек, — проговорил Шагин. — Ну да нам не привыкать, верно, Саша?

Она не ответила — шла согнувшись, обеими руками поддерживая тяжелую ношу. За время отдыха в доме пасечника перестала сочиться кровь из натертых портфелем ран. Он присох к телу. Сейчас все внимание Саши было сосредоточено на том, чтобы не сделать резкого движения, не оступиться. Иначе, как это было уже не раз, лопнет корка запекшейся крови, вновь начнет мучить боль.

Шагин только посмотрел на Сашу и все понял. Он чуть замедлил шаг, пропустил спутницу вперед, чтобы лучше ее видеть и в случае необходимости прийти на помощь.

Вот на пути оказалась большая выбоина. Перешагнув через нее, Саша сделала слишком большое усилие. И портфель сдвинулся… Она не проронила ни слова, только с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Шагин взял ее за руку:

— Веришь, что за революцию, за Советскую власть любую муку приму, на смерть пойду?

Саша стояла, закрыв глаза. Будто не слышала.

— Веришь, что думаю не о себе?

Она молчала. Долго длилась пауза.

Шагин сказал:

— Если с тобой беда случится, я тоже жить не буду, ты это понимаешь?

Саша молчала.

— Я люблю тебя, — сказал Шагин. — Ты слышишь, Саша? Навсегда люблю, до своего последнего дня!..

Саша стояла, как прежде.

— Надо зарыть портфель. — Шагин потряс ее за руку. — Я клянусь: доведу тебя до места и немедленно возвращаюсь за ним. Ни минуты не промедлю!

Саша открыла глаза, посмотрела поверх головы спутника:

— Мне трудно стоять, Андрюша. Труднее, чем идти. Дай мне дорогу.

Так начались пятые сутки похода.

Они шли весь день, не встретив ни души. Под вечер набрели на ручей, который змеился по дну длинного извилистого оврага.

— Вот оно, счастье! — сказал Шагин.

Он помог Саше спуститься к ручью, усадил ее так, чтобы можно было дотянуться до воды.

«Действительно, счастье», — подумала Саша, вдыхая ароматы влажной зелени, земли.

Они вволю напились, обмыли лица, руки. Саша разулась, опустила ноги в прохладную воду. Сейчас она чувствовала себя гораздо лучше, даже улыбнулась, когда Шагин вдруг с размаху лег на песок и сунул в ручей голову по самые плечи.

— Благодать! — воскликнул он, приподнявшись на руках и откинув со лба мокрые волосы. — Во всем мире не сыскать лучшего места для ночлега. Верю: ручей — доброе предзнаменование перед последними переходами.

Между тем поверхность ручья успокоилась, и Шагин, готовившийся вновь погрузить в него голову, вдруг замер. Он увидел в воде отражение трех всадников.

— Что, Андрюша? — тревожно спросила Саша.

— Люди на краю оврага… Трое конников. Продолжай мыться, Саша, мы не видим их!..

А всадники, подъехавшие к оврагу и обнаружившие там незнакомцев, быстро спешились, отвели коней в сторонку, принялись наблюдать.

Они видели, как мужчина вытер лицо и руки подолом рубахи, помог спутнице подняться на ноги, отвел ее к кустарникам, заботливо уложил на сухую траву. У женщины губы кривились от боли, она поглаживала вспухший живот, стонала. Постояв возле нее, мужчина стал собирать сушняк. Вскоре в овраге затеплился огонек костра.

— Ночевать собрались, — сказал человек в матросском бушлате и алых галифе с желтыми леями [7]. Он выдвинул винтовку, передернул затвор, досылая патрон в ствол. — Вот сейчас они у меня заночуют!

— Не дури! — Сосед «матроса», малый лет тридцати, с острым носом и уродливо выпяченной» нижней челюстью, властно взял его за плечо.

Третий наблюдатель, молодой рыжеволосый увалень, в разговор не вступил. Лежа на животе, он сосредоточенно грыз морковь.

Всадники были дозором банды, расположившейся в селе, верст за пятнадцать отсюда. Накануне в степь выехало с десяток таких дозоров. Приказ атамана для всех был один — встреченных на пути людей тащить в село. Дозорных строго предупредили: задержанных не обыскивать, глядеть в оба, чтобы узлы, котомки, мешки они доставили в целости, ничего оттуда не выбросив.

Парень, остановивший бандита, готового сделать выстрел, был старшим дозора. Сейчас он сосредоточенно размышлял. Сунуться в овраг прямо с конями, — значит, раньше времени переполошить мужика и бабу. Путники, если у них есть что спрятать, успеют это сделать — бросят в кусты, утопят в ручье. Самое верное — ждать до утра и перехватить незнакомцев, когда они будут выходить из оврага. Но это долго, да и жажда томит, и коней надо поить.

Старший повернул голову к рыжеволосому.

— Здесь побудешь, с конями. А мы — вниз. Сиди и слушай — как свистну, веди коней к ручью.

— Лады… Ты громче свисти, я тугой на ухо. — Парень ухмыльнулся собственной шутке, перевалился на бок и, достав из брезентовой торбы новую морковь, сунул ее в рот.

Два бандита стали осторожно сползать по откосу. Винтовки были наготове. Впрочем, неожиданностей не опасались: люди в овраге не скрытничали — вон какой огонь развели. И оружия не имеют: вымывшись в ручье, мужчина поворачивался и так и этак, будто нарочно показывал, что нет у него ни револьвера, ни гранат. О бабе и говорить нечего — брюхатая, вот-вот разродится.

Шагин уголком глаза наблюдал за спускавшимися в овраг. Разделаться с ними было бы нетрудно. Но наверху оставался еще один. А поблизости могли быть и другие…

— Что будем делать? — спросила Саша.

— Погоди… Ага, они подходят. Сейчас будут. Ты спокойнее, может, все обойдется.

Окрик бандита. Приказ поднять руки.

Пока «матрос» держал Шагина на прицеле, старший дозора скользнул в сторону и стволом винтовки разворошил приготовленные для костра солому и хворост.

— Посунься, баба, — донесся до Шагина его высокий голос. — А ну, живее!

И снова шорох, возня за спиной председателя УЧК.

Сзади протянулась рука, ощупала карманы одежды Шагина. Удар в плечо — и он повалился в сторону.

Столкнув Шагина, бандит расшвырял сушняк, на котором тот сидел.

— Встань!

Шагин поднялся с земли.

«Ну и рожа!» — подумал он, разглядывая физиономию бандита с выпяченной челюстью.

— Мешок есть?

Шагин покачал головой.

— Котомка, сумка?

— Нету.

— А что имеется?

— Ничего.

Шарин понял: бандиты что-то разыскивают. Иначе не были бы столь настойчивы в своих расспросах. Похоже, знают о портфеле с ценностями.

Между тем бандит продолжал допытываться, с чем шли по степи путники. Шагин повторил, что нет у них никакого имущества.

— И не было?

— Было, — вдруг сказал Шагин. — Было, да отняли. Все как есть взяли.

— Кто?

— А я знаю? Какие-то люди.

— Когда взяли? Говори, матери твоей черт!

— Вчера было дело. — Шагин показал куда-то за овраг. — Верстах в тридцати отсюда.

— Мужики?

— Мужик и баба. — Шагин быстро взглянул на Сашу и убедился, что она поняла его игру. — Вдвоем были, вот как мы с ней. Шли мы по степи, как вдруг они выскочили из балочки, «пушку» наставили.

— А чего шукали?

— Мне это неведомо. Верно, оголодали, а у нас в торбе полкаравая было да шмат сала. Из рук вырвали торбу, тут же все и сожрали. Пришить нас хотели, да, видать, духу не хватило — баба-то, сами видите…

— У них что из вещей было?

— Не помню. Напужались мы…

Саша приподнялась на локте, поманила бандита.

— Портфель у них был, — зашептала она. — Портфель из черной блестящей кожи. Тяжелый, будто свинцом налит. Мужик, который тащил его, аж скособочился.

«Хорек», как мысленно окрестила Саша бандита, метнул быстрый взгляд на коллегу в бушлате. Разинув рот, тот прислушивался к разговору.

— Портфель, говоришь? — пробормотал «хорек». — Как свинцом налитой?

— Точно, — подтвердил Шагин. Он тронул бандита за рукав: — Хлеба не дашь?

— Чего? — крикнул «хорек».

— Хлеба дай. Не мне — бабе, видишь же, совсем невмоготу ей. Пожалей бабу, воин!

В ответ «хорек» сунул под нос Шагину кукиш и замысловато выругался.

«Матрос» громко расхохотался. Он был в восторге.

Старший дозора зашептал ему на ухо. Бандит слушал, согласно кивал. Потом закинул винтовку за спину, стал карабкаться вверх по склону. Вскоре он исчез за гребнем оврага, и оттуда донесся затихающий топот копыт.

Теперь пленников сторожил только «хорек». Впрочем, вот и еще один, — ведя в поводу коней, осторожно спускается к ручью.

Итак, обстановка улучшилась. Один из бандитов уехал. Оставшиеся — здесь, совсем рядом. Кони тоже а овраге. Все будто по заказу. Можно надеяться, что удастся уничтожить двух противников, завладеть конями. А тогда во весь опор в степь, на юго-запад. Благо теперь до Крыма рукой подать. В Крыму Советская власть…

Саша смотрела на Шагина не отрываясь. Скосив глаза, он поймал ее взгляд, все понял. Украдкой согнул указательный палец, будто спускал курок.

Она чуть кивнула. Вот рука ее медленно поднялась к вырезу кофточки, нащупала рукоять нагана. Только бы не промедлить, выхватить револьвер по сигналу Андрея!..

Саша видела: Шагин чуть расставил ноги, напрягся. Вот-вот кинется на «хорька».

Она крепче ухватила рукоятку револьвера, оттянула курок.

И вдруг Шагин сник, беспомощно опустил руки. Теперь и Саша услышала шум, доносившийся сверху. Оба дозорных подняли голову, насторожились.

Сомнений не было: к оврагу скакали всадники.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

1

Лобастый курган — четкое полукружие на ровной, как заштилевшее море, степи. Будто вдавили в землю гигантский шишак чудо-богатыря да так и оставили здесь на вечные времена. И прижился он, порос ковылем, ржавой щетиной перекати-поля…

На кургане двое пеших — мужчина и женщина, пятеро всадников. Ос — тановились, глядят на село. Оно в полуверсте отсюда, просматривается из конца в конец — церковь и четыре десятка белостенных хат, выстроив — шихся по сторонам единственной улицы. Каждый домишко будто кораблик в море: село утопает в зеленых волнах вишневых и яблоневых садов.

Двое верховых, дав шпоры коням, устремляются вниз по склону кур — гана. Остальные конвоируют Сашу и Шагнна.

Их вели всю ночь: появившийся у оврага второй бандитский дозор привез приказ атамана — всем, кто в степи, немедленно возвращаться в село.

Саше совсем плохо. Она повисла на руке спутника, едва переставля — ет ноги. Кажется, больше не выдержать. Но «хорек» заехал сзади, напи — рает конем.

— Крепись, Саша, — шепчет Шагин. — Во что бы то ни стало надо держаться!

И она делает шаг по склону кургана, еще шаг и еще…

Центр села. Подобие площади перед ветхой церквушкой.

Шагин усадил Сашу на землю. Сам остался стоять, разглядывая соб — равшихся.

Вокруг было много любопытных, в большинстве — женщины. Они стояли плотной молчаливой группой и с острым интересом наблюдали за пленными. Позади на церковном крыльце расположились бандиты — люди разного об — личья, в германских френчах и русских косоворотках, в цивильных пиджа — ках и даже телогрейках, несмотря на жару, все с винтовками, гранатами и револьверами. Здесь же, на паперти, торчали рыльца пулеметов — «мак — сима» и английского «гочкиса».

К площади подходили все новые люди — сельчане и обвешанные оружи — ем мужчины.

— Фельдшера надо бы, — сказала женщина в сапогах с обрезанными голенищами. — А то беда случится, здесь опростается.

— Где его возьмешь, фельдшера? — возразила другая. — До Никола — евкн шестьдесят верст махать.

— В Щеглах, слух прошел, тоже фельдшера наняли в прошлом месяце.

— Слух — он слух и есть…

Шагин профессионально запомнил короткий диалог, оглядел женщину в сапогах.

— Воды, что ли, принести, — сказала она, нерешительно посмотрела на конвоиров и ушла.

Толпа раздвинулась, пропуская на площадь группу людей. Впереди шел пожилой поджарый мужчина в синем щегольском френче и лаковых сапо — гах со шпорами, звеневшими при каждом шаге. Он был при шашке и маузе — ре. На голове лихо сидела квадратная польская конфедератка, но без ко — карды. Это был атаман.

В нескольких шагах от пленников он остановился и положил ладонь на рукоять шашки.

Откуда-то сбоку выскочил «хорек», пнул ногой Сашу:

— А ну, подымайсь!

— Я те подымусь! — Шагин решил, что при таких обстоятельствах лучше всего держаться независимо, шагнул к бандиту, гневно сжал кула — ки: — Не дам измываться над бабой. Гляди, будет случай, встречу тебя да посчитаюсь. Ух ты, кикимора!

Кто-то из зрителей рассмеялся. «Хорек» вскинул руку с нагайкой.

— Погоди! — сказал атаман.

Переступив с ноги на ногу, он коротким точным ударом свалил Шаги — на на землю.

— А теперь встань! — приказал он.

Шагин поднялся с земли. Лицо его было разбито. От угла рта по подбородку ползла струйка крови.

— Ты с ним встретишься, — сказал атаман. — В раю свидишься, зараз и почеломкаетесь. Только на том свете раньше него будешь: дюже торо — пишься туда.

Дружный смех вырвался из десятков бандитских глоток.

«Хорек» глядел на атамана преданными глазами.

«Матрос» вскинул карабин и выпалил в воздух.

— Не балуй! — строго сказал атаман. И прибавил: — С толком расхо — дуй боеприпасы.

«Матрос» загоготал, вновь вскинул к плечу карабин, навел на плен — ников.

Площадь притихла. Все решали секунды. Саша поднялась с земли, за — городила Шагина.

— И меня заодно! — крикнула она. — Разом кончай! Всех троих ра — зом! Ну, чего ждешь, герой?

Толпа загудела. Женщины перешептывались и неодобрительно смотрели на бандитов. Те, что были с мужьями, подталкивали их к атаману.

Шагин обнял Сашу за плечи.

— Твердил же тебе, — сказал он громко, чтобы всем было слышно, — ведь сколько твердил: останемся в городе, не помрем, как-нибудь пе — ребьемся. Так нет же: «В село поедем, до мамы, в степи тоже православ — ные, разве тронут мирных людей?» Вот те и не тронули!

В толпе возникло движение. Женщина в сапогах с короткими голени — щами протиснулась в круг, поставила перед пленниками полное ведро, поклонилась в пояс:

— Пейте, страннички добрые!

— Вот спасибочко, — сказал Шагин и шагнул к ведру. — Бабе вовсе невмоготу без воды.

«Хорек» ногой пнул ведро. Оно опрокинулось, вода широкой струей плеснула по земле.

— Ах ты!.. — Хозяйка подняла вывалившийся из ведра черпак с длин — ной ручкой, в сердцах хватила им по лбу «хорька».

Удар был силен, бандит едва удержался на ногах.

Площадь загоготала. Теперь смеялись все — бандиты и сельчане. И громче всех — атаман. Но глаза у него были серьезные, внимательно ог — лядывали крестьян. Атаман понимал, что разбросанные в степи редкие се — ла да хутора — единственная его опора и база. Здесь банда хоронится после налетов, зализывает раны, набирается сил, здесь же черпает по — полнение и запасает продовольствие, фураж. Стоит ли на глазах у всего села убивать беременную женщину и ее мужа?

Вот и люди, что недавно прискакали из города и переполошили бан — ду, подняв ее на поиски затерявшихся в степи чекистов, одобрят ли они эту спешку с расстрелом?

Нет, по всему выходило, что следует подождать. Сперва надо хоро — шенько допросить задержанных. А убить их можно и ночью, без лишнего шума…

Атаман поднял ладонь, требуя тишины.

— Кто мы есть? — громко сказал он и оглядел площадь. — Мы есть православное воинство. — Рукой, на запястье которой болталась нагайка, он показал на свое окружение. — Свободное православное воинство, а не якие мазурики. Зараз будем говорить с этим людыной. Спытаем, шо он та — кое есть. И тогда решим. — Атаман обратился к Шагину: — Покажь доку — менты!

Шагин отвернул полу пиджака, рванул ветхую подкладку. Она лопну — ла, на землю вывалились бумаги. Их подобрали, отдали атаману. Тот дол — го вертел перед глазами две тоненькие серые книжечки, потом громко сказал:

— Очки принесите!

— Так ты же разбил их, батько! — крикнул «хорек». — На запрошлой неделе разбил. Ночью до ветру ходил, так ненароком наступил на них и разбил. Неужто запамятовал?

— Верно, — солидно кивнул атаман. — В таком разе позвать писаря Прокопенку!

Подошел рыжий увалень — тот, что грыз морковь, охраняя лошадей возле оврага. Он и сейчас ел — крепкими белыми зубами обдирал остатки мяса с большого бычьего мосла.

— Здесь я, батько, — сказал он и руку с едой завел за спину. — Слухаю вас.

— На-ка! — Атаман протянул ему книжечки.

Прокопенко спрятал мосол в карман, сальные руки вытер о собствен — ную шевелюру, затем осторожно взял документы и стал рассматривать.

Пленники были спокойны за документы. Фальшивые эсеровские карточ — ки, которыми они предусмотрительно запаслись перед походом, оказались здесь к месту.

Шевеля губами, рыжий писарь силился разобрать записи. Все ждали. «Хорек» приблизился к Прокопенко и, дыша ему в ухо, тоже заглядывал в раскрытые книжки. Время шло, нетерпение присутствующих нарастало.

В наступившей тишине послышался стук колес и голос возчика, пону — кавшего лошадь. К площади приближалась подвода.

Саша вздрогнула, осторожно передвинулась за спину товарища. Она узнала и каурую кобылу, и ее хозяина — бородатого биндюжника.

Между тем рыжий писарь закончил наконец возню с документами, вы — тер рукавом вспотевшую физиономию и ткнул пальцем в сторону Шагина.

— Это будет Иван Щукин, — провозгласил он. — А баба есть жинка его, Настасья.

— Православные? — крикнул мужик из толпы.

— Должно, так, — сказал писарь, вновь поднося к глазам бумаги.

— Добро! — Атаман хлестнул нагайкой по сапогу. — А шо за люди? Какого звания? Не комиссары?

— Не, батько, — возразил писарь. — Написано: учитель. — Он снова уткнулся в документ, засопел от натуги и с трудом выговорил: — Соци — ал-революционер.

— Так. Значит, эсеры. Ну-ну, побачим. — Атаман посмотрел на плен — ника: — Эй, одежу скидай!

Шагин снял пиджак, стащил с плеч рубаху, все это положил на зем — лю.

— И сапоги, и портянки!

Пленный сбросил обувь. Помедлив, распустил шнурок на брюках, вы — лез из них.

Теперь он стоял голый по пояс, в одних кальсонах, стараясь не глядеть на Сашу.

«Хорек» присел на корточки, встряхнул пиджак, вывернул карманы, отодрал подкладку. Затем так же тщательно осмотрел брюки. Ничего не обнаружив, отбросил вещи, выпрямился.

Атаман все видел.

— Зачем ушли в странствие? — спросил он Шагина. — Баба еле ногами двигает, а ты ее по степи мотаешь.

— Голодно стало в городе…

— Голодно… Куда путь держите?

— До ее матери. — Шагин показал на Сашу, — Четвертые сутки в пути.

— А в селе небось заждались вас. — Атаман подбоченился, оглядел крестьян, адресуясь к ним. — Гонцов со всех сторон слали, истомились ожидаючи, все очи проглядели: приезжайте, желанные городские гости, курей наших жрать, да сало, да калачи!

Бандиты негодующими криками поддержали своего главаря. Крестьяне хмуро глядели на пленников.

— Нам сала не надо, — сказал Шагин. — Нам бы картошки да хлеба, какой найдется. Только бы вволю. И за все это я отработаю. — Он выста — вил вперед руки, раскрыл кулаки. — Много буду работать. Только бы жин — ка в заботе родила.

— Это где же ваше село?

— Добираться надо через Николаевку, — сказал Шагин, держа в памя — ти недавний разговор селянок о фельдшере, — а потом… — Он посмотрел на Сашу, как бы приглашая ее завершить описание пути.

— Свернуть треба после Николаевки на закат, — сказала Саша. — Еще верст тридцать — и будет хутор Лесной.

Говорила она механически, почти не слыша собственного голоса. Са — ша все глядела на бородача в шляпе с пером. Оставив подводу, он проби — рался к центру площади.

Атаман задал еще несколько вопросов и умолк. Соображал, о чем бы еще спросить.

— Бабу надо пощупать. — «Хорек» шагнул к Саше, ухватил ее за пле — чо, намереваясь сорвать платье.

Саша была готова к этому. Отшатнувшись, вскрикнула и повалилась на землю. Падая, сильно толкнула присохший к израненному телу порт — фель. Она вновь вскрикнула, теперь от пронзительной боли, и потеряла сознание.

Когда Саша очнулась, женщины поили ее водой. Еще две селянки на — седали на «хорька», выталкивая его из круга.

Площадь гневно гудела. Атаман размахивал руками, что-то кричал, но его не было слышно, Тогда он выхватил маузер и выпустил в воздух несколько пуль.

Стало тише.

— Раскудахтались, кацапы вонючие, — прорычал он, тяжело дыша. — А ежели то комиссары и мы их упустим?

Женщина в сапогах с короткими голенищами показала на окровавлен — ные ноги пленницы.

— Глядите, люди, якой це комиссар!

— И бумаги у них справные, — поддержала ее другая крестьянка. — Сами же проверяли. Вот писарь говорит: все в полной справе. Не позорь бабу, атаман!

— Помыть ее надо да внести на лежак, чтобы отошла. — Женщина в сапогах приблизилась к атаману: — Дозволь, возьму ее в свою хату. А ты караул поставь, если сомнение имеешь.

Главарь бандитов и сам видел, что хватил через край. Движением руки он успокоил собравшихся. Обратился к Саше:

— Встань, баба!

Шагин помог Саше подняться на ноги. Атаман подошел ближе, упер руки в бока.

— Ежели ты из здешних мест, должен кто-нибудь знать тебя и в на — шем селе. Назови этого человека, пусть откликнется, и тогда иди с ми — ром.

Саша ответила, что в селе у нее нет знакомых: с малых лет жила в городе, в услужении, пока не вышла замуж.

— Вона! — протянул атаман. — Что же, наши и в город ездят, на привоз или еще куда. — Он повысил голос, обращаясь к сельчанам: — Кому ведомы учитель и баба, кто даст ручательство, что не комиссары?

Никто не отозвался.

Молчал и биндюжник, ошеломленно разглядывая Сашу, ее обезображен — ную фигуру.

Атаман повторил вопрос.

И тогда бородач будто очнулся. Растолкав людей, стал пробираться в первые ряды.

Саше стало трудно дышать. Рука невольно потянулась к вырезу коф — точки, где был спрятан наган.

Между тем атаман заметил старика, поманил нагайкой.

Возчик приблизился, стащил с головы шляпу. Все это время он не сводил глаз с Саши.

— Что это за старик? — шепнул Шагин. — Знает тебя?

— Знает… Плохо дело, Андрюша.

На церковной паперти появился местный священник — тощая несклад — ная фигура в длинной, до пят, выцветшей рясе. Прикрыв ладонью глаза, он оглядел площадь, собравшихся на ней сельчан, увидел пленных.

— Ты кто? — спросил атаман биндюжника. — Из каких будешь мест? Чем занимаешься?

— Тутошний я…

— Прозвище?

— Микола Ящук.

— Свой, значит. — Атаман осклабился. — А чего вылез? Может, зна — комы тебе мужик и баба?

Все так же глядя на Сашу, Ящук согласно кивнул:

— Трошки знакомы.

— Выкладывай, кто такие!

— Ее знаю, бабу.

— Давай, Микола Ящук. Где видел ее?

— Та в городе, где же еще!

При этих словах возчика поп проворно сбежал с паперти, стал про — бираться в круг.

— А ты чего? — сказал ему атаман.

— Коня у него отобрали в городе, — сказал священник, положив ла — донь на плечо Ящуку. — Доброго коня увели комиссары. А взамен дали дохлятину. — Дернул биндюжника за руку, показал на пленных: — Они и есть те самые каты? Ежели опознал, говори, не запирайся!

— Дрова ей возил, — сказал бородач, исподлобья взглянул на Сашу и отвернулся.

— Какие дрова? — опешил священник.

— Березовые кругляши.

— Стой! — Атаман оттолкнул попа, готовившегося задать новый воп — рос. — Куда возил дрова? В комиссариат?

— Не… — Биндюжник замотал головой. — До дому дрова возил. Она на привозе купила, я и отвез.

— Да кто же они есть?

Ящук скосил глаза на писаря, который все еще держал в руках доку — менты пленников.

— Баба — учительша, — твердо сказал он. А мужик — супружник ее законный.

2

Пленников привели в хату, стоявшую здесь же, на площади, втолкну — ли в глухой чулан позади горницы. Дверь затворили, они остались одни.

Когда глаза освоились с полумраком, Шагин увидел ведро воды и брошенный на пол мешок с сеном. Слабый свет проникал сквозь щели в рассохшейся дощатой двери. В самую большую щель можно было разглядеть часть горницы — массивный некрашеный стол и угол комнаты с божницей, традиционным рушником над ней и веточкой вербы. Окно находилось левее, косо бьющий оттуда свет разрезал сумрак плотной сверкающей полосой.

Шагин постарался удобней устроить Сашу — пододвинул сено к стене, усадил девушку на мешок, чтобы была опора спине. Затем оторвал от сво — ей рубахи широкий лоскут, смочил в ведре, прохладную влажную тряпку положил Саше на лоб.

— Да, да, — прошептала она, — сейчас мне гораздо лучше, не беспо — койся, Андрюша.

Скрипнула входная дверь. В доме появилась хозяйка. Сперва Шагин разглядел в дверную щель ее ногу в стоптанном сапоге с обрезанным го — ленищем, потом локоть обнаженной руки и древко ухвата. Вероятно, жен — щина возилась у печи.

Так прошло несколько минут. В воздухе растекся запах варева. Поч — ти тотчас в чулане померк свет — кто-то подошел к двери.

Вот уже стукнула откинутая щеколда. Дверь отворилась. У входа в чулан стояла хозяйка. Шагин узнал ее — это она принесла воды и напала на «хорька», когда тог опрокинул ведро.

— Борщ я сготовила, — сказала женщина. — Наварила полный чугун. Кушайте на здоровье.

Саша задвигалась в своем углу.

— Мне бы выйти…

Хозяйка нерешительно оглянулась, будто спрашивала у кого-то раз — решения.

Шагин наклонился вперед и увидел «хорька». Тот сидел на табурете возле окна. На подоконнике стояла наполовину пустая бутыль. Положив карабин на колени, страж неторопливо тянул из жестяной кружки.

— Бабе можно, мужику нет, — изрек бандит, вешая кружку на горлыш — ко бутыли.

Саше помогли встать. Хозяйка обняла ее, осторожно вывела из дома.

Шагин сел на мешок, закрыл глаза. В памяти всплыло все то, что произошло за последнее время. Итак, бандиты знают о портфеле с ценнос — тями. Секретная информация снова просочилась к противнику. От кого же она получена?

Вспомнился убитый чекист. Да, тот, кто стрелял в Гришу Ревзина, мог знать и о портфеле с драгоценностями.

Резонно предположить, что он здесь, этот человек. Приехал, орга — низовал поиски. Возможно, и сам сейчас рыщет в степи: будь он в селе, обязательно пришел бы на площадь посмотреть на задержанных.

Шагин поежился при мысли о том, что предатель может появиться в любую минуту.

Понимала это и Саша. В этих обстоятельствах выход был один — по — бег немедленно, сейчас, пусть даже с самыми ничтожными шансами на уда — чу. С этой мыслью она, поддерживаемая хозяйкой, медленно вышла из до — ма. Женщина провела ее в дальний угол двора, показала на сплетенную из лозняка загородку:

— Здесь… Может, помочь?

Саша покачала головой, шагнула вперед.

Оказавшись в загородке, осторожно огляделась. Крыльцом дом был обращен к дороге. Там стоял второй часовой — Саша увидела его, когда вышла из сеней. Двор, огород, постройки для скота и птицы — все это находилось позади дома, перед ее глазами. А потом начиналась степь.

Как же быть? Конечно, можно допустить, что Шагин сумеет разде — латься с двумя стражами. Ну а дальше? О том, чтобы двигаться пешком, не могло быть и речи. Чтобы уйти за ночь далеко в степь, нужны лошади. Где их добыть?

Саша вышла из загородки, оперлась на руку хозяйки. Попросила нем — ного постоять — подышать воздухом, собраться с силами. Задала женщине пустяковый вопрос. Та ответила, стала жаловаться на судьбу: хозяина нет, год назад проходила через село банда, насильно забрала его вместе с конем, с тех пор о человеке ни слуху ни духу.

Так завязался разговор.

Вернувшись в хату, Саша молча легла на солому в углу чулана — ждала, пока «хорек» запирал дверь.

— Слушай, Андрей, — зашептала она, когда страж ушел на свое мес — то, — хозяйка сказала, что в селе находятся какие-то городские. Офицер с группой солдат. С ними штатский. Атаман величал офицера полковником.

— Величал? Они что, уехали?

— Временно. Группа прибыла позавчера под вечер. Полковник и штатский прошли к атаману, и вскоре тот всех своих людей выставил на улицу, даже помощника и писаря. Видимо, совещался с этими городскими. А наутро были посланы в степь разъезды. Уехали и те двое, из города…

— Скоро должны вернуться?

— Видимо, да.

— Вот какая история, — протянул Шагин. — Штатский, говоришь? Очень интересует меня этот штатский. Но встречаться с ним пока нельзя.

Помолчали.

— А погреб где? — вдруг спросил Шагин. — Ты же все осмотрела, по — ка выходила из дома. Не заметила, есть ли здесь подпол, погреб?

— О чем ты, Андрей? Какой погреб?

— Ну… обыкновенный: вырыт под домом, снабжен люком, досками накрыт…

— Видела в полу квадратную крышку с кольцом.

— Где?

— В сенях, наискосок от двери. А что?

— В этих местах роют глубокие погреба, — задумчиво сказал Шагин. — Очень глубокие, чтобы похолоднее…

— Не пойму тебя.

— Погоди… — Шагин показал на дверь, за которой был часовой. — Он один сторожит нас?

— Другой на улице!

— Хозяйка куда девалась?

— Сказала, что идет к соседке — они еще с утра замесили тесто. Будут печь хлеб. Поболтала со мной, довела до дому, сдала бандиту и ушла.

— Ты поешь, Саша. — Шагин пододвинул чугун с лежащей на нем краю — хой хлеба и ложкой. — Ешь, а я буду рассказывать. Понимаешь, возникла мысль… Конечно, риск. Да что риск — почти никаких шансов на удачу! Но другого не придумаешь. И ждать нельзя: те, городские, вот-вот вер — нутся. Так что слушай…

Шагин приник к дверной щели. Вероятно, уже смеркается: света в горнице стало совсем мало, часовой едва виден.

— Погляди! — Он поманил Сашу.

Девушка заняла его место, взглянув на часового, усмехнулась. «Хо — рек» дремал. Временами голова его падала на руки, которыми он опирался на ствол карабина, как на пастушеский посох. И тогда бандит с всхлипом втягивал носом воздух, медленно выпрямлялся, так и не разлепив век. Затем все повторялось.

Шагин ощупал дверь в том месте, где с противоположной стороны бы — ла щеколда. Пальцы наткнулись на четыре гвоздя. Они, надо думать, дер — жали запор. Гвозди были загнуты небрежно, выпрямить их и затем выда — вить вместе с щеколдой было бы несложно. Впрочем, сквозь широкую щель виднелась и сама щеколда… Может, попробовать?

Он протянул Саше руку:

— Дай наган!

Ствол револьвера осторожно просунулся в дверную щель, поддел ще — колду.

Еще усилие — и дверь отворилась.

Шагин оглянулся, передал Саше оружие, шагнул в горницу. Саша шла следом.

«Хорек» замычал, забился, попытался укусить руку, сжимавшую ему рот. Другой рукой Шагин стиснул горло бандиту, повалил на пол. Увидев направленный на него револьвер, страж перестал сопротивляться.

Ему заткнули рот тряпкой, связали собственным же ремнем, усадили на полу возле стены.

Отдышавшись, Шагин показал «хорьку» на окно:

— Слушай внимательно. Сейчас я отворю его. Ты высунешь башку и крикнешь, чтобы напарник твой шел сюда, в хату. Понял меня?

«Хорек» утвердительно наклонил голову.

— Спокойно будешь кричать, без паники, — предупредил Шагин. — Не так сделаешь — пуля. Мы в таком положении, что церемониться не станем. Прикончим — и баста. Это хорошенько уясни… Куда ты?

Последние слова относились к Саше, которая вдруг направилась в сени.

— Надо осмотреть погреб, — шепнула она. — Вдруг не годится или забит так, что не пролезешь? Я скоро, Андрей.

Она вышла. Шагин приблизился к окну, стал наблюдать за улицей. На ней было пустынно. Лишь в отдалении видна была какая-то женщина — сту — ча топором, подправляла ступеньку крыльца своей хаты. А вот и второй страж — показался из-за угла дома, запрокинул голову и смотрит на вет — лу, которую облепила стая скворцов.

Вернулась Саша — едва приковыляла, опустилась на табурет возле стола.

— Проверила. Крышка легко открывается. Глубокий погреб, простор — ный.

— Лазила туда? — вскричал Шагин. — Одна лазила? Ведь чуть дер — жишься на ногах!..

В сердцах он так рванул «хорька» за шиворот, что тот застонал.

— Давай! — скомандовал Шагин, вытащив кляп изо рта бандита. — Зо — ви напарника. И гляди у меня, чтобы все было как надо, не оплошай!

«Хорек» выставил голову из окна.

— Иващенко! — крикнул он, — Ходи до хаты, Иващенко!

— Зараз! — донеслось с улицы.

Бандита втолкнули в каморку.

Саша осталась с пленником. Шагин поспешил в горницу, стал возле двери.

Почти тотчас в сенях послышались шаги.

Дверь отворилась, появился второй часовой — здоровенный детина, в кожаных штанах и рваном смокинге с засаленными атласными лацканами, перепоясанный двойной пулеметной лентой.

Он остановился, недоуменно озирая пустую горницу.

Шагин вышел из-за двери, рукояткой револьвера ударил бандита в затылок.

Часовой стал оседать. Шагин поймал вывалившуюся у него из рук винтовку, прислонил к стене, опустил на пол потерявшего сознание бан — дита.

Этого пленника он тщательно связал попавшейся под руку бельевой веревкой, крепко заткнул ему рот и уложил на полу, повернув лицом к стене.

«Хорька» выволокли из каморки, на его место водворили второго пленника, заперли дверь на щеколду.

Шагин посмотрел на бандита:

— Грамотный?

Тот неопределенно замычал.

— Трошки могу, — сказал «хорек», когда ему освободили рот.

— Звать как?

— Павло Чванов.

Шагин добыл в печке уголек, крупно вывел по всей длине гладко выструганного стола:

Прощай, чертов батько, тикаем до Червонной Армии!

Павло Чванов.

— Куда девать-то будете? — угрюмо спросил бандит, наблюдая за действиями Шагина. — Не по селу же поведете!

— Помалкивай!

Говорил Шагин спокойно, уверенно. На деле же был близок к отчая — нию. Да, пока все шло гладко. Но ведь совершено самое легкое. А что дальше? Шансов на успех почти не имелось.

Итак, они сбросят «хорька» в погреб, спустятся туда сами, захлоп — нут крышку, затаятся. Очень скоро часовых хватятся, начнут поиски… Вся надежда на то, что вгорячах бандиты поверят в версию, которую им подсунули: пленники склонили часового на свою сторону, обезвредили и заперли второго охранника, а сами удрали. Весь расчет на то, что в поднявшейся суматохе никому не придет в голову лезть в погреб дома, где спрячутся пленники. Ведь второй часовой обязательно расскажет, как «хорек» выглянул в окно и позвал его в дом. Еще одно «доказательство» измены Павла Чванова — запись, сделанная на доске стола. Ну, а задумав переметнуться к красным, он и коней добыл для своих новых дружков.

Только бы поверили бандиты в эту версию, не сунулись в погреб хоть в первый час суматохи!

Спустив в погреб «хорька», Шагин устало выпрямился. Несколько се — кунд он смотрел на неплотно прикрытую входную дверь в дом. За дверью была свобода… Уже темнеет. Скоро ночь. Может, стоит рискнуть? К тому же теперь они хорошо вооружены — есть две винтовки с запасом патронов, несколько гранат, не считая нагана. А идти совсем немного: два ночных перехода — и будут у цели. Но Саша!.. Вот она стоит рядом: на сером лице живут одни глаза. Ноги расставлены, ее качает от слабости. Нет, нечего и думать уйти от погони, когда самое большее через час степь будет наводнена всадниками. Остается одно — держаться принятого пла — на…

Он поднял винтовки и боеприпасы, тронул Сашу за локоть:

— Спускаемся.

И осекся на полуслове. Из открытого люка погреба появились руки и вслед за тем голова «хорька».

Саша вскрикнула.

Шагин одним прыжком оказался у люка.

Поздно! Бандит успел дотянуться до стоявшей торчком крышки. Рух — нув в погреб, захлопнул ее за собой.

Шагин схватился за кольцо, ввинченное в крышку люка, дернул вверх крышку. Тщетно! Видимо, с той стороны ее держали. Еще рывок посильнее — и кольцо вместе с винтом выскочило из подгнившей древесины.

Он выхватил наган, сунул ствол в дыру от винта. В последний мо — мент задержал палец на спуске. Нельзя стрелять. Все село сбежится на шум.

Выпрямившись, с отчаянием посмотрел на Сашу. За его спиной скрип — нула дверь. Он обернулся.

В дверях стояла хозяйка дома. Прижав к груди каравай хлеба, молча смотрела на чекистов. Потом перевела взгляд на винтовки и подсумки, валявшиеся на полу.

— Куда подевали стражников? — одними губами спросила женщина. — Убили?

Саша покачала головой, показала на люк в погреб.

— Обоих?

— Один там, — Шагин кивнул в сторону каморки.

Хозяйка медленно опустилась на ларь в углу сеней.

Был поздний вечер, когда в доме, где содержались пленные, послы — шались крики, топот. Со звоном лопнуло стекло, из окна грянул выстрел.

Это подняли тревогу караульные, явившиеся сменить «хорька» и его напарника.

В дом врывались все новые группы бандитов. Несколько человек вы — волокли из каморки связанного часового, освободили его от веревок. Другие метались в сенях, где из подпола доносились глухие крики. Мешая друг другу, бандиты отодвигали мучной ларь, комод, стол, которыми была заставлена крышка люка в погреб.

Наконец крышку подняли. Из люка вылез «хорек». Грязный, со слип — шимися волосами, он шатался от слабости. Тут же на него набросился второй стражник. Крича, что это предатель, вцепился в горло «хорьку», оба покатились по полу. Их растащили, поволокли к атаману.

Вбежала хозяйка. При виде разгрома, учиненного бандитами, заломи — ла руки, запричитала. Расталкивая мужчин, стала хватать валявшиеся в беспорядке вещи, складывать на большую кучу тряпья и старых полушубков в углу сеней.

Из ее взволнованной речи, перемежаемой проклятиями в адрес плен — ников и незадачливых сторожей, можно было понять: она находилась у со — седки, где пекла хлеб, видела, как из села задами пробирались в степь два человека — мужчина и женщина. Но, занятая работой, не придала это — му значения. Теперь ясно, что это были беглецы.

Слушая женщину, бандиты все больше распалялись. И когда хозяйка дома выхватила у одного из них обрез и кинулась в дверь — все повалили за ней.

Владелец обреза нагнал женщину, вырвал у нее оружие, вскочил на лошадь.

— По коням! — кричали вокруг.

Бандиты разбежались по дворам, стали выводить на улицу лошадей.

И вот уже первая группа всадников устремилась в степь. За ними мчались остальные.

Хозяйка осталась одна. Когда стих топот коней, осторожно огляну — лась. Улица была пустынна. Лишь в дальнем ее конце на фоне нависшей над горизонтом большой желтой луны проглядывались несколько движущихся точек. Какие-то всадники въезжали в село.

Женщина вернулась в хату. На пороге вновь огляделась. Убедившись, что вокруг спокойно, поспешила к куче тряпья и рваных одеял в сенях, на которую несколько минут назад сама же навалила всякий скарб, выхва — ченный из-под ног наводнивших дом бандитов.

— Вылазьте! — негромко сказала она.

Куча дрогнула, зашевелилась. Из-под нее показался Шагин, помог выбраться Саше. Затем они извлекли обе винтовки, подсумки и гранаты.

Все это время хозяйка стояла у двери, прислушиваясь.

— Не мешкайте, — сказала она. — Быстрее ховайтесь!

Саша села на пол, спустила ноги в люк погреба, нащупала стремян — ку. Вскоре она скрылась в черном квадрате люка.

— Я внизу, — донесся ее голос.

Шагин передал Саше винтовки и патроны, рассовал гранаты по карма — нам.

— Спасибо! — Он обнял хозяйку. — За все спасибо. Жив останусь — вернусь сюда. Год буду работать, два года, а поставлю тебе новый дом, самый красивый дом в селе. Своими руками все сделаю!

— Ховайся! — шепнула женщина, косясь на дверь.

Шагин тоже услышал стук копыт близ дома.

Секунду спустя он исчез в погребе. Хозяйка опустила тяжелую крыш — ку люка.

Стук копыт слышался отчетливее, громче.

К дому старосты, где расположился атаман, подъехали три всадника. Двое спешились и вошли в дом. Третий, солдат, увел коней во двор.

Один из всадников был полковник Черный, другой — Константин Лелека.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Черный так хватил кулаком по столу, что большая бутыль, которую только что внес и поставил перед ним рыжий писарь, подпрыгнула и опро — кинулась. Вонючая влага хлынула на стол, оттуда потекла на брюки пол — ковнику.

— К дьяволу! — рявкнул он и смахнул бутыль на пол. — Просамогони — ли все на свете!

Он с ненавистью посмотрел на атамана. А тот молчал, только тискал пальцами рыхлое, синее от перепоя лицо.

«Батько» считал себя выучеником Черного — больше года провел в его отряде, кочуя по югу России, пока не отпочковался от наставника, чтобы создать собственную банду.

Сейчас он чувствовал себя весьма неуютно. Полковник был скор в решениях, тяжел на руку. Запросто мог пришибить. Шлепнет, и весь раз — говор.

Взгляд атамана, блуждавший по горнице, остановился на «хорьке». Главарь бандитов по-собачьи оскалил зубы. Вот он, главный виновник!

Рука атамана легла на колодку с маузером, лежащую здесь же, на столе, отщелкнула крышку.

«Хорек» увидел, закричал, повалился на пол.

— Погоди, — сказал Черный, морщась, как от зубной боли. — Чего порешь горячку? Думай, как дело поправить. Остальное потом. — Он обер — нулся к Лелеке: — Слушай, Костя, может, не они это были, не те самые?

Лелека, шагавший по комнате из угла в угол, покачал головой:

— Ну да, «не они»! Обыскивали «учителя», ничего не нашли. А потом у этого человека вдруг оказался револьвер. Где же находилось оружие? У спутницы, вот где! И прятала она на себе не только наган, но и порт — фель. Потому и «брюхатая». Вот тебе, Черный, «не они»!

— Э-эх! — Полковник замотал головой, выставил пальцы, сжал их в кулаки. — Здесь были, голубчики!

— Искать надо, — сказал Лелека. — Убежден: не могли уйти далеко. Утверждает же атаман, что все кони в селе пересчитаны, оказались на месте.

— На месте, — подтвердил атаман. — Хлопцы каждый двор обошли, проверили.

— Ну вот. — Лелека сделал паузу. — Сдается мне, они еще в селе. Затаились и ждут. Уж я Шагина знаю, этот умеет. День будет ждать, не — делю, а на рожон не полезет.

— Думаю, ошибаешься. — Черный поглядел на атамана: — Хорошо ос — мотрели дома?

— Еще надо искать, — упрямо сказал Лелека. — Все осмотреть зано — во. Не могли они уйти в степь пешком. Это было бы глупо. А Шагин умен.

— Ладно, еще разок прочешем село. Люди когда должны вернуться из степи?

— До утра будут там, — сказал атаман.

— Коли так, справимся сами, — решил Черный. — Со мной тридцать сабель, справимся!

Он достал карту, разложил на столе. Отыскал на карте село, заклю — чил его в большой круг.

— Вот тебе район поисков, — сказал атаману. — Вернутся хлопцы из степи, пусть снова туда едут. Никакого отдыха. Пожрут — и тотчас в седла, понял?

— И распределить надо людей так, чтобы охватить весь район, ниче — го не пропустить, — вставил Лелека. — Каждому дать участок с ориенти — рами…

— Верно. — Черный обратился к атаману: — Все понятно, разъяснять не надо?

— Чего же яснее… Коней заморим.

Полковник так посмотрел на главаря бандитов, что тот поперхнулся, втянул голову в плечи.

— Все как есть сделаем, — пробормотал он. — Кони что? Свежих най — дем, не тревожься… Только сюда не ходим. — Атаман пододвинул карту, положил ладонь на северо-восточную часть очерченного полковником кру — га: — Не так встречают…

Черный промолчал. Пояснений ему не требовалось. Он и сам не раз натыкался на крепкую самооборону жителей населенных пунктов, нес поте — ри и уводил отряд, ничего не добившись.

— Тебе виднее, — сказал он, — действуй, как лучше. Но пути туда обязательно перекрой. И не теряй времени. А мы здесь поработаем. Конс — тантин, бери людей, приступай. Все осмотри, каждую щелку.

Лелека вышел.

Теперь в комнате кроме полковника Черного и атамана были только «хорек» да рыжий писарь.

— Можем идти, батько? — набравшись смелости, проговорил «хорек». — Подсобим солдатам.

Атаман мрачно посмотрел на него.

— Да прогони ты их, — сказал Черный.

— Пошукаем в той хате, — продолжал бандит, поняв, что для него опасность миновала. — Все куточки облазим.

— Во-во! — Черный махнул рукой. — Проваливайте!

Когда «хорек» и писарь вошли в дом, где недавно содержались плен — ники, хозяйка мыла пол в горнице. Стол, табуреты и другое имущество она выволокла в сени, загромоздив дорогу к двери.

Бандиты перелезли через домашний скарб, принялись за обыск. Хозяйка попыталась протестовать, но «хорек» молча оттолкнул ее в сторону.

Они быстро осмотрели комнату и каморку. Писарь слазил на печь, «хорек» разворошил единственную в доме кровать, даже заглянул под нее.

Обыск был закончен.

— Двинули на волю, в курятнике пошукаем, в хлеву, — предложил писарь.

— Сидят они там на насесте, тебя дожидаются! — зло проговорил «хорек».

Он понимал, что бессмысленно оставаться в доме. Но еще глупее было шарить в курятнике или хлеву, где все открыто, на виду. Да он и с самого начала не надеялся на успех. Важно было найти предлог, чтобы ускользнуть от атамана. Вот и придумал обыск…

Бандит уже прошел сени и толкнул дверь, как вдруг остановился. Он вспомнил о надписи на столе, которую от его имени сделал «учитель». Что было написано? Ага! «Тикаем до Червонной Армии». «Тикаем», — а его, Павла Чванова, связал и бросил в подпол… Почему? Может, и сам с бабой хотел туда же, а надпись сделал для отвода глаз?

Он обернулся к хозяйке:

— Волоки вещи в горницу!

— Какие вещи? — Женщина всплеснула руками. — Да ты что, очумел?

Бандит длинно выругался, вместе с напарником стал расшвыривать наваленный в сенях скарб. Вскоре стала видна крышка люка в погреб.

— Поднимай! — скомандовал «хорек» писарю.

Тот штыком поддел крышку.

Когда она стала торчком, бандиты заглянули в люк. Из квадратной черной дыры несло сырым холодом. «Хорек» вздрогнул, представил, что спускается в погреб, а снизу кто-то хватает его за ноги, тянет…

— Свету дай! — приказал он хозяйке.

Женщина оставила ведро и тряпку, прошла за занавеску, где храни — лась посуда и лампа. Долго возилась там — все оттягивала время. Нако — нец вернулась, неся старенькую трехлинейную лампу с жестяным отражате — лем.

«Хорек» взял лампу, наклонился над погребом. И снова почудились руки, тянущиеся из холодного мрака… Он поежился, зажмурил глаза. Од — нажды те руки уже добрались до его горла — до сих пор ноет. Неужто все повторится?..

Писарю сказать, чтобы лез? Не сунется писарь, знает: у них два карабина, наган… По всему выходит, что самому придется!

И вдруг его осенило.

— Баба, — крикнул он, — а ну, давай в погреб!

Угрожая оружием, заставил хозяйку спуститься в люк.

— Ha! — «хорек» передал ей лампу. — Лезь да лучше гляди: нет ли там кого?

Женщина исчезла в подполе. Бандиты легли у люка, заглянули вниз. Там дрожало круглое световое пятно, виднелось запрокинутое к люку лицо хозяйки, ее широко раскрытые глаза.

— Ну? — крикнул бандит.

— Нема туточки никого, — донеслось из погреба. — Спускайся, сам погляди.

— Жди, — сказал «хорек» писарю. — И карабин чтоб в руках был, ма — ло ли что… Понял?

— Может, еще кого позвать? — нерешительно проговорил тот. — Одним несподручно.

«Хорек» не ответил. Перекрестившись, сунул ногу в люк, утвердился на ступеньке.

Все это время его круглые от страха глаза были устремлены на на — парника.

— Не уходи, — прошептал он, исчезая в квадратном отверстии, — ка — рабин держи наготове.

Шаг вниз по шаткой стремянке. Снова шаг. И еще ступенька. Ноги стали как каменные — невозможно оторвать их от опоры. Ладони вспотели — револьвер вот-вот выскользнет, грохнется в погреб.

Внезапно бандит дернулся, охнул, — почудилось, кто-то подкрадыва — ется в темноте. Но вместо врага увидел хозяйку. Та возилась с лампой — стекло успело закоптиться, пульсирующий огонек был едва различим.

— Будь ты проклят! — сердито сказала женщина. — Разве ж это керо — син! Одна грязь да вода. Не горит, хоть плачь… Да спускайся же, ока — янный, а то лампа вовсе погаснет!

«Хорек» вытянул ногу и нащупал пол. Спустил вторую. Отдышавшись, толкнул женщину кулаком:

— Лампу давай!

— Осторожно! — шепотом сказала хозяйка.

— А чего? — Глаза бандита настороженно шарили по бочкам с капус — той, очертания которых едва проступали во мраке. — Говори, чего мол — чишь?

Женщина отдала лампу, шагнула к лестнице.

— Куда?

— Крысы, — нервно проговорила хозяйка. — Ох и богато крысюков в подполе! Развелись, проклятые, не уймешь. Вчера одна зверюга наброси — лась, укусила…

Бандит сглотнул ком, переступил в нерешительности с ноги на ногу.

— Травить их надо, крысюков, — пробормотал он, нащупывая стремян — ку. — Бурой травить или еще чем. А то вовсе выживут из хаты…

Он не договорил. Хозяйка вдруг прижалась к нему.

— Вон они, гляди, сразу две… Вон же, мимо тебя прошмыгнули!..

Нервы у «хорька» не выдержали. Сунув лампу хозяйке, он стал ка — рабкаться к люку.

Наверху кроме писаря его ждал Константин Лелека. В дверях хаты стояли солдаты.

— Обшарил погреб, — сказал бандит, стараясь говорить ровно, не частить. — Все как есть посмотрел. Крысюков полно, это да. Так и шны — ряют, проклятые, так и шныряют…

В третьем часу ночи Микола Ящук запряг свою каурую, выехал со двора. Ночь была темная — тяжелые тучи напрочь закрыли луну, сеял мел — кий бесшумный дождик.

У церкви подвода была остановлена четырьмя вооруженными всадника — ми. То был патруль из группы полковника Черного.

Первым делом обыскали возницу, затем сбросили на землю весь груз — четыре больших мешка. В них оказалась пшеница. После того как зерно было прощупано штыками, старику учинили строгий допрос. Он показал, что едет в город на рынок и что пшеница принадлежит местному попу. Один из патрульных побывал у священника. Тот все подтвердил и, кроме того, напомнил, что у Ящука красные отняли хорошего жеребца, а взамен всучили кобылу.

— Диковину такую где раздобыл? — спросил биндюжника один из всад — ников, когда мешки были вновь завязаны и погружены на подводу.

Речь шла о зеленой австрийской шляпе. Биндюжник снял ее, любовно поправил перо, вновь водрузил шляпу на голову.

— На привозе выменял, — сказал он, берясь за вожжи. — Добрая ка — пелюха.

На околице села оказался второй патруль. Бородача остановили и снова перетрясли весь груз.

А через час, уже далеко в степи, на пути подвода возник мужчина.

Ящук ждал этой встречи, остановил лошадь.

Они обменялись несколькими словами.

Появилась женщина. В руках у нее был тяжелый портфель. Бородач развязал один из мешков. Портфель исчез в зерне. Подвода свернула со шляха и потащилась по целине.

К рассвету добрались до каменистой балки. Где-то в нагромождении утесов Микола Ящук заставил лошадь спуститься по крутому откосу. Здесь козырьком нависала серая ноздреватая скала. Это было надежное убежище — обнаружить телегу и людей мог лишь тот, кто приблизился бы к ним на десяток шагов.

Под скалой провели день, отоспались.

И еще одна ночь в степи. Самая длинная ночь: когда знаешь, что близок конец пути, каждая верста тянется бесконечно.

Стали гаснуть звезды, и примолк оркестр цикад, а подвода все ползла и ползла в клубах поднимавшегося с земли серого теплого тумана.

Но вот Ящук остановил лошадь. Некоторое время прислушивался, приставив ладонь к уху.

— Ага! — удовлетворенно сказал он.

Еще через минуту донесся приглушенный расстоянием крик паровоза.

Утром они были на станции. Ехали не таясь — на водокачке весело полоскался красный флаг.

В этот день на долю Саши выпало еще одно испытание.

Они уже распрощались со своим спасителем, кое-как втиснулись в древний щелястый вагон, набитый беженцами, мешочниками, шпаной, как вдруг Саша сжала руку Андрею. Глаза ее были устремлены в противополож — ный угол вагона. Шагин посмотрел туда. Увидел пожилого мужчину в ко — телке и легком пальто и рядом с ним миловидную женщину, много моложе своего спутника. Они сидели на больших желтых чемоданах и жадно ели, доставая пищу из газетного свертка, который на коленях держал мужчина.

Шагин сразу узнал Сашиного отца. Спутницей же, вероятно, была та, из-за которой он покинул семью. В свое время история эта наделала мно — го шума в городе.

…Саша молча проталкивалась подальше от этих двоих. Шагин шел следом, прижимая к боку портфель с драгоценностями, который предосто — рожности ради завернул в свой пиджак.

Свободное место отыскалось в коридоре, возле уборной — дверь в нее была крест-накрест заколочена досками.

Шагин сел на полу, Саша устроилась рядом. Он закрыл глаза — и в сознании отчетливо возникла высокая стройная женщина. На ней черное, ловко сшитое платье, простенькая шляпа с вуалеткой в тон платья. С то — го дня, как из семьи ушел муж, она надевала только темное. Но все рав — но — уверенная походка, твердый взгляд…

Гриша Ревзин рассказывал: по утрам Саша всегда провожала мать, работавшую в госпитале фельдшерицей — госпиталь и женская гимназия бы — ли по соседству.

Однажды женщина вернулась домой в слезах. Саша пробовала узнать причину, но мать отмалчивалась.

На следующий день Саша пришла к госпиталю, когда там заканчива — лась работа, стала в сторонке.

Вскоре из больничных ворот появилась мать, торопливо пошла по улице. Тотчас из-за угла возникли двое, загородили ей дорогу. Один был Сашин отец, другой — известный всему городу пьяница и скандалист. Воз — ник спор, ссора. Саша не слышала, о чем шла речь. Позже узнала: отец требовал развода и раздела имущества… Вот отец что-то сказал спутни — ку. Тот сунул в рот пальцы, пронзительно свистнул. Это был сигнал. Как из-под земли выросли несколько оборванцев, окружили женщину, обрушили на нее поток ругани.

У тротуара мальчишки играли в ножики. Саша рванулась к ним, вы — дернула из земли ржавый нож, подскочила к отцу. Она ударила бы, но мать перехватила ее руку с ножом.

…Шагин осторожно выпрямился, посмотрел туда, где сидели вла — дельцы желтых чемоданов. Те уже справились с едой. Мужчина хлопотливо запаковывал сверток с остатками пищи.

Он потер лоб, вздохнул. Очень хотелось курить, а табаку не было. Ну да ничего, можно и потерпеть. Самое трудное осталось позади. Через два дня они будут на месте. Это уж точно, что будут.

Теплый солнечный день в Киеве. Только что прибыл эшелон с юга, выплеснул на привокзальную площадь тысячную толпу. На приехавших наб — росились перекупщики. Начался торг. Так продолжалось с полчаса. Потом площадь опустела, ветер погнал по ней утиный пух, скомканную бумагу, остатки камышовых корзин…

Тогда появились Саша и Шагин. Правой рукой Андрей прижимал к боку портфель, все так же запеленатый в пиджак, левой поддерживал Сашу.

Огромный город пересекли пешком — они едва не падали с ног под грузом драгоценностей, но у них не было своих денег, чтобы нанять из — возчика.

И вот здание Всеукраинской ЧК.

В кабинете председателя ВУЧК Мартына Лациса Саша отщелкнула замки портфеля, вывалила на стол груду сокровищ.

Всего десять дней назад портфель был как новый, Теперь же его черная лакированная кожа потрескалась, пошла зелеными пятнами, а один бок и вовсе прогнил. Словом, портфель уже ни на что не годился.

Саша подержала его в руках, отбросила в угол…

ЧАСТЬ II

ПЕРВАЯ ГЛАВА

1

Ярким солнечным днем ранней осени 1919 года Саша прибыла в Одессу. Выйдя на привокзальную площадь, остановилась в нерешительности: куда идти? Сегодня воскресенье, — значит, мало надежды, что председатель Губчека или кто-нибудь из его заместителей окажется на месте. Ну а что толку от разговоров с дежурным? Предложит явиться завтра, когда будет начальство…

Стояла удушливая жара. Отвесные солнечные лучи будто насквозь пронзали немногочисленных вялых прохожих. И только деревья казались приветливыми и веселыми.

Под слабенькой тенью молодого каштана Саша решила передохнуть, сбросила вещевой мешок, присела на него. Очень хотелось спать — всю ночь провела на ногах, в тамбуре переполненного вагона. Она зевнула, кулаком потерла глаза. Взгляд ее упал на афишную тумбу. Оттуда на Сашу смотрела красавица в вечернем туалете. Дама держала на вилке большую котлету и иронически улыбалась. Это была реклама нового фильма, в котором играла знаменитая кинозвезда Вера Холодная.

Котлета напомнила о том, что почти сутки у Саши ничего не было во рту и, хотя аппетит начисто отсутствует, есть все же надо. Она сунула руку в карман вещевого мешка, нашарила кусок тяжелого мокрого хлеба, поднесла его ко рту.

Дама на афише продолжала улыбаться — теперь уже, как показалось Саше, откровенно насмешливо. Еще бы: ела она не кислый, лежалый хлеб, а нечто простым смертным недоступное.

— Дура, — беззлобно сказала Саша, упрямо размалывая во рту хлеб, — дура набитая!

— Дура и есть, — сказали за спиной.

Саша обернулась. В двух шагах от нее стоял человек с тяжелой челюстью, непрерывно двигавшейся, будто обладатель ее все время жевал. На голове мужчины была водолазная феска, руки в синей татуировке глубоко засунуты в карманы штанов. Впалую грудь обтягивала выгоревшая рваная тельняшка. «Матрос» хмуро смотрел на Сашу. Вот челюсти его замедлили движение, губы сложились трубочкой, из них вылетел длинный плевок.

— А ну, слазь! — негромко сказал он.

— Куда это я должна слезть? — ответила Саша, с любопытством рассматривая незнакомца.

— А туда… — Человек замысловато выругался, стрельнул глазами по сторонам. — Добром прошу, освободи торбу!

Площадь была пустынна. Убедившись в этом, мужчина пинком сбил Сашу с мешка, подхватил его, одним движением закинул за спину и зашагал прочь.

Саша вскочила на ноги, загородила ему дорогу.

— Не балуй! — Незнакомец снова сплюнул, поиграл слегка вытянутым из кармана ножом.

Он хотел сказать и еще что-то, но осекся: в руках у девушки оказался пистолет.

— Пардон, — пробормотал налетчик, сбросил мешок на землю и с независимым видом пошел к вокзалу.

— Стой!

Мужчина ускорил шаг.

— Стреляю! — сказала Саша.

Незнакомец остановился. Саша поманила его пальцем и, когда он подошел, показала на мешок:

— Бери!

Видя, что тот озадачен, настойчиво повторила:

— Бери!

Он поднял мешок, растерянно посмотрел на Сашу,

— Теперь двигай!

— Куда?

— Двигай, — повторила Саша, шевельнув стволом пистолета. — Сам знаешь куда.

Налетчик понуро побрел через площадь.

Саша сунула пистолет в карман жакетки и пошла следом, забавляясь создавшимся положением.

В двух шагах от здания ЧК «носильщик» остановился.

— Трое у меня, — глухо сказал он, глядя куда-то поверх головы Саши. — Трое, и все девчонки. Младшей годик. Второй день не жрали. Устали орать с голодухи… Увидел, что вытаскиваешь хлеб, не выдержал.

Саша с минуту молча смотрела на него.

— Дай сюда финку!

Он шевельнул прямыми, как доски, плечами, вытащил из кармана свое оружие. Это был кухонный нож с засаленной деревянной ручкой.

Саша повертела нож в пальцах. Подумав, сунула его в щель между тротуарными плитами, ногой нажала на рукоять. Лезвие хрустнуло и переломилось.

— Развязывай торбу!

Мужчина послушно размотал шнурок, стягивавший горловину мешка. Там оказался сверток с одеждой и два кирпича черного хлеба.

— Бери хлеб!

Человек тупо уставился на Сашу.

— Бери!

Он заплакал.

Саша вложила ему в руки оба кирпича, подхватила мешок и ушла.

Вскоре она сидела перед комендантом ЧК, к счастью оказавшимся на работе.

— Лады, — сказал комендант, просмотрев Сашины документы. — Лады, деваха. — Он откинулся на спинку стула, поднял глаза к потолку, пожевал губами. — Это когда же ты, стало быть, изволила приехать?

— Сегодня.

— Одна?

— С латышским полком. Особый латышский полк. А что? В чем вы сомневаетесь, товарищ?

Комендант не ответил. Тяжелым пресс-папье стукнул в боковую стену, к которой был придвинут стол. Видимо, пресс-папье для этой цели служило нередко: стена вся была в мелких выбоинках.

Комендант постучал вторично.

— Журба! — гаркнул он, обращаясь к той же стене.

Почему-то Саша была уверена: человек, которого зовет комендант, будет такой же бравый вояка, с боцманским голосом, при маузере и шашке на перекрещенных ремнях.

Но оказался Журба узкоплечим застенчивым пареньком лет шестнадцати. Войдя, остановился у порога, не зная, куда девать большие худые кисти, торчащие из чрезмерно коротких рукавов совсем уж детского пиджачка.

— Возишься, — строго сказал комендант и положил пресс-папье на место. — Катя где?

— Моется же с дороги, — тонким голосом проговорил Журба и густо покраснел.

— Моется, — недовольно протянул комендант. И решительно приказал: — Позвать!

Когда Журба повернулся к двери, чтобы идти, Саша увидела у него на бедре огромный «смит-вессон» в самодельной кобуре. Револьвер зацепился за ребро дверной коробки. Журба на секунду застрял у выхода, рванулся и неуклюже вывалился из комнаты.

— Орел, — буркнул комендант. И вдруг улыбнулся: — А нюх у него, что у твоей легавой, хоть ошейник с медалью вешай. На золото нюх, ежели оно заховано. Бывает, шукают хлопцы на обыске, бьются, а все без толку. Тогда накручивают телефон: «Журбу сюда!» И что ты думаешь? Явится, покрутит носом и — вот они, кругляши!..

Дверь отворилась. Вошла женщина. Саша удивленно подняла плечи. С минуту они молча глядели друг на дружку, потом расхохотались. В одной роте были политбойцами, вместе в разведку ходили, все лето мотались по стране, дрались с врагами Советской власти. Сюда и то ехали в одном вагоне. Вроде бы подруги — водой не разольешь. А помалкивали, что чекистки.

Саша посмотрела на коменданта, устроившего ей ловушку:

— Хитер ты, дядя!

Тот пожал плечами.

— Будешь хитрый, ежели в благословенной Одессе кинешь в собаку, а попадешь в контру.

Снова было пущено в ход пресс-папье, и, когда Журба явился, комендант приказал накормить и устроить Сашу.

2

Катя Теплова и Саша ночевали в комнатке рядом с кабинетом коменданта. Лежали рядышком на широченном скрипучем топчане и вспоминали о пережитом, временами прерывая беседу, когда комендант очень уж энергично распекал безответного Журбу или колотил по рычагу телефона, пытаясь докричаться до станции…

Саша узнала, что Катюша Теплова — потомственная рыбачка из-под Балаклавы, что родителей ее в восемнадцатом зарубили бандиты и что теперь один-единственный близкий ей человек на всем белом свете — это электрик с минного заградителя «Смелый», который вот уже полгода как не подает о себе вестей, хотя вроде бы жив — видели его люди в матросском десанте у Николаева, потом под Ростовом, потом где-то в Сальских степях…

Слушая подругу, Саша размышляла о своей жизни. Вот и ее разлучила судьба с человеком, который мог стать близким, единственным… Доставив в Киев портфель с драгоценностями, они разъехались. Андрей Шагин получил назначение в особый отдел дивизии, действовавшей на западе Украины. Саше же предстояло пробиваться к родным местам в составе латышского полка… Первой уезжала она. Накануне вечером у них оказалось несколько свободных часов. Устроились на лавочке в каком-то сквере. Больше молчали: в тот последний вечер разговор не клеился.

И писем от него Саша не получала — ни одного письма! Да и откуда было взяться письмам, если ее полк кочевал по лесам и степям, все время в стычках, в боях, и что ни неделя — то новое место базирования, новый адрес!..

Заснули девушки перед рассветом.

Утром Катя Теплова получила назначение в отдел. А Саше под расписку объявили приказ: чекисты, которые в силу военной необходимости покинули свои города, должны вернуться к месту работы.

В этот же день Саша собралась уезжать.

Ее провожали Катя и Журба. Комендант выдал пропуск в порт и записку, по которой Сашу должны были посадить на пароход — тот как раз отправлялся в нужном направлении.

Подруги шли рядом. Журба плелся, поотстав на несколько шагов, неуклюже прижимая к груди вещевой мешок Саши, в котором сейчас находилась связка сушеной тарани и полбуханки хлеба — паек, полученный вЧК.

В порту быстро отыскали нужный причал. Здесь стояла обшарпанная посудина с высокой трубой, пробитой осколками. Из пробоин фонтанчиками выплескивался сизый дым, стекал на палубу и стлался по ней, — казалось, крашенная суриком железная палуба раскалена, дымится, вот-вот взорвется и пароходик взлетит к небесам.

— «Демосфен», — с трудом прочитала Катя полустершуюся, в грязных подтеках надпись на скуле парохода.

— Был такой грек, — сказал Журба. — В древности жил.

— Хорош! — продолжала Катя. — Как сядешь на этого «Демосфена», так держись за спасательный круг. Еще лучше — пробки надень, так и сиди.

— На вашем месте, я бы не поехал, — вдруг сказал Журба и покраснел. — Я этот «Демосфен» знаю. Что ни рейс, то авария. На прошлой неделе дал течь, его буксир спасал. Насилу дотянул до берега.

— Глупости, — возразила Саша. — Он еще поплавает, этот дредноут. И потом, я везучая. Словом, за меня не беспокойся. Дай-ка мешок!

Но Журба еще крепче обхватил вещевой мешок гостьи.

— Не уезжайте, — проговорил он и опустил глаза.

— То есть как? — не поняла Саша. — Совсем не уезжать? Здесь остаться?

Журба стал что-то торопливо объяснять, но голос его утонул в реве сирены. К причалу подходил большой транспорт. Вот с высокого корабельного носа швырнули на берег легость — груз с разматывающимся линем. Транспорт стал швартоваться.

— Как не уезжать? — повторила Саша. — Совсем?

— Ну да, — кивнул Журба и сразу стал багровым. — Оставайтесь у нас…

Саша почувствовала, что и сама заливается краской. Вдруг вспомнилось: утром, когда вернулась с Катей из умывальной, на подоконнике обнаружила граненый стакан с водой и в нем — розу. Позже Журба вызвался проводить девушек в столовую и устроил так, что они быстро и сытно позавтракали. А потом он же битый час висел на телефоне, обзванивая десятки людей в порту, пока не выяснил все необходимое о пароходе. И в заключение приволок хлеб и тарань — Саша в спешке забыла, что надо позаботиться о еде на время поездки… Ну и Журба!

Она растерянно смотрела на юношу. А тот вдруг выпустил вещевой мешок, повернулся и быстро пошел назад. И огромный револьвер в нелепой кобуре прыгал и колотился по его тощему боку.

Саша, будто и впрямь в чем-то была виновата, с опаской скосила глаза на подругу. Но Кате было не до нее. Прижав к щекам ладони, она во все глаза смотрела на группу моряков, спускавшихся по трапу с подошедшего транспорта. Вот она стала клониться вперед, сделала шаг к морякам, еще шаг — и вдруг ринулась к одному из них. Высокая, с разметавшимися по плечам черными волосами, в туго перепоясанной солдатским ремнем черной короткой кожанке, надетой поверх цветастого легкого платья, бежала Катя по выщербленным каменным плитам причала.

А тот, к кому она мчалась, был недвижим, будто врос в камень, на котором стоял, и сам стал камнем: расставленные и чуть согнутые в коленях ноги в брезентовых брюках, распахнутый на здоровенной груди синий китель, широкое лицо, едва видное из-за надетого на плечи колесного станка пулемета «максим».

3

Берег был уже далеко, а Саша все махала платком двум крохотным фигуркам на причале, махала, и улыбалась им, и вытирала слезы, которые, казалось, сами бежали из глаз. Она была счастлива. Счастлива, что все так хорошо получилось у Кати. И верила: Катино счастье — и для нее самой, для Саши, доброе предзнаменование. И у нее тоже все будет хорошо. Да и как может быть иначе, если сейчас ярко сияет солнце и море рядом, вот оно, море, нагнись — и достанешь рукой, доброе и ласковое после столь долгой разлуки…

А пароход, густо дымя искалеченной трубой, неторопливо скользил по округлым зеленым волнам. И все отодвигался берег, и сизая легкая дымка постепенно затягивала и город, и порт, и причал…

Саша вздохнула, отошла от поручней, поискала глазами, где бы устроиться. И удивленно наморщила лоб. На палубе, ближе к носу, прислонившись к каким-то ящикам, сидела… Стефания Белявская!

Выглядела докторша совсем не так, как в день, когда чекисты явились к ней с обыском. Сейчас перед Сашей была не капризная изнеженная барынька, а этакая баба из простонародья, рано поблекшая и располневшая. Вот она поправила косынку на шее, расстегнула пуговицы грубой кофты, стащила ее с плеч. Мужчина с желтым, одутловатым лицом, что сидел рядом, принял кофту, положил себе на колени.

«Муж, — поняла Саша, — сам доктор. А по виду — мешочник, одет в старье, небрит, грязен. Да и выглядит пришибленным, жалким. Может, маскарад?»

Она вздохнула. Кто знает, маскарад или нет? Время такое, что Белявский и вправду мог обнищать, опуститься.

Между тем доктор достал кисет, отсыпал табаку в бумажку, передал кисет мужчине, сидевшему по другую сторону от жены. Саша оглядела и этого, второго, профессионально запоминая незнакомца. Мужчина был в такой же рвани, что и Белявский, но держался иначе. Он производил впечатление сильного, уверенного в себе человека.

Это был Борис Тулин.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Уездная ЧК помещалась все в том же двухэтажном особняке. Возле входа прогуливался часовой. В стороне стоял оперативный транспорт — автомобиль и две пролетки.

Ноги сами несли Сашу к знакомому зданию. Все здесь было привычно: и улица, и этот дом, и часовой, — Саше казалось, что она узнала бойца комендантского взвода, одного из слушателей политкружка, которым руководила по поручению партячейки. Она улыбалась и все ускоряла шаги.

Часовой заметил раскрасневшуюся и возбужденную девушку. Прикинув, что направляется она к подъезду охраняемого им учреждения, на всякий случай загородил крыльцо.

Это вернуло Сашу к действительности. Она гордо вскинула голову и с независимым видом прошагала по тротуару.

Комендатура была за углом. Войдя туда, Саша постучала в окошко, сказала сотруднику, что ей надо к председателю.

— К самому председателю? — усмехнулись в окошке. — Может, хватит коменданта?

— К председателю! — резко повторила Саша.

Она чувствовала себя глубоко задетой тем, как ее встретили в родном учреждении, хотя отлично понимала, что сейчас здесь работают другие люди, ее не знают и со своими претензиями она выглядит просто глупо. Понимала все это, досадовала на себя, но побороть этого чувства не могла и потому злилась еще больше.

А комендант, будто нарочно, все расспрашивал, по какому такому делу домогается встречи с председателем УЧК юная посетительница.

Позже Саша подружилась с ним — комендант оказался славным парнем и неплохим работником. Но сейчас она почти ненавидела его. Ведь по поручению Андрея Шагина она сама выбрала для ЧК это здание, сама размещала все отделы и службы, добывала столы, телефоны, сейфы… И вот теперь какой-то новичок допрашивает ее снисходительно и дотошно, как постороннего человека.

— По служебному, — отрезала Саша. — Звоните и не морочьте мне голову!

Еще в Одессе она узнала фамилию нового председателя здешней ЧК. Это был незнакомый ей человек. И все же, когда наконец комендант сдался и снял трубку телефона, она задержала дыхание: вдруг именно сегодня, в эти часы вернулся в город и занял свое место в ЧК председатель Андрюша Шагин!..

Нет, чуда не произошло. И минуту спустя, предъявив часовому пропуск, Саша стала подниматься на второй этаж, где располагался кабинет председателя. Она была на половине пути, когда вверху хлопнула дверь и на лестничной площадке появился мужчина. Высокий, очень худой, с густой и совершенно седой шевелюрой, раздвинутой прямым пробором на крупной лобастой голове, он стоял на лестнице и разглядывал Сашу.

— Позвольте, — сказал он глухим, с хрипотцой, басом, — позвольте, да это же…

Он не успел договорить. Охнув, Саша кинулась к нему на грудь.

— Кузьмич, — шептала она, обхватив мужчину за плечи, целуя его в жесткую щеку, — дорогой мой, милый Кузьмич!

А тот говорил Саше ласковые слова, осторожно гладил ее голову, плечи.

Бережно поддерживая девушку, он повел ее по коридору, толкнул дверь председательского кабинета.

— Степан, — сказал Кузьмич поднявшемуся из-за стола председателю, — Степан, это Саша. Та самая Саша, мой спасительница.

Как был спасен Кузьмич

1

Последние дни декабря 1916 года… Трудным был этот месяц в родных Сашиных краях. Северный ветер пригнал с моря тяжелые тучи. Они намертво обложили город, реку, взморье, спускались все ниже, пока не соединились с поднимавшимся от воды ледяным промозглым туманом. И тогда небо высыпало на землю снег, много снега, так много, что под грузом его трещали деревья на улицах и в городском парке, а в некоторых ветхих домах предместья провалились крыши. Однако через несколько дней потеплело, хлынул дождь. Он хлестал несколько суток подряд, начисто смыл снег…

Дождь сеет и сейчас, в канун Нового года. И Саша, двигаясь мимо привоза вверх, к форштадту, с трудом вытаскивает ноги из пропитанной влагой, раскисшей земли.

Вот и каторжная тюрьма, одна из пяти городских тюрем (есть еще уголовная, пересыльная, для женщин и для малолетних заключенных). Но каторжная — самая большая и важная, в ней заперты враги царя — политические.

До тюрьмы десяток шагов. У Саши влажнеют ладони, противно першит в горле. Она невольно замедляет шаги. Еще не поздно повернуть назад, возвратиться в город. Ее никто не упрекнет: сама вызвалась.

На железной двери с оконцем надпись: «Служебный вход». Саша стоит перед дверью.

— Еще не поздно уйти, — шепчет она, — не поздно, не поздно… — И стучит в дверь.

Она приготовилась увидеть этакое жандармское страшилище: багровые щеки, выпученные глаза, нос картошкой над волосатым ртом. Но в открывшемся оконце обыкновенное человеческое лицо. Человек что-то жует, сонно глядит на девушку.

— Здравствуйте, — говорит Саша и улыбается. — Мне передали, что у вас есть работа.

Человек перестает двигать ртом. Он озадачен.

— Работа в оранжерее, — поясняет Саша, поспешно раскрывая местную газету. — Вот объявление, вам требуется цветочница. А я так люблю ухаживать за цветами! И умею? — Она показывает новую бумагу.

— Давай!

Тюремщик просовывает руку в оконце, Саша вкладывает в нее газету и свои документы. Рука исчезает. Оконце захлопнулось.

Минуту назад Сашу пробирала холодная дрожь. Сейчас ей жарко. Она опускает воротник пальто. Отойдя на несколько шагов, вытирает мокрое от дождя лицо.

Перед ней лежит город. Отсюда, с вершины пологого холма, он как на ладони. Где-то внизу, близ центральной улицы, ее дом. Там мама и брат… Мама! Вспомнив о ней, Саша плотнее поджимает губы. Мать ни о чем не догадывается: дочка отправилась на поиски работы, вот и все…

Стук отодвигаемых засовов за спиной у Саши. Дверь отпирается. Тюремщик показывает рукой: можно войти.

Саша переступает порог тюрьмы.

В тюремной канцелярии какой-то чин неторопливо перебирает бумаги просительницы. Вот метрическое свидетельство и документ об образовании, из которых явствует, что девушке шестнадцать лет и что в местной гимназии она экстерном сдала экзамены на аттестат зрелости. Далее, плотный голубой лист с тиснением: корона и замысловатый вензель. Это свидетельство управителя имением барона Гольдфайна: подательница сего нынешним летом работала на плантациях барона, занимаясь выращиванием цветов; ее работой довольны…

Отложив бумаги, полицейский офицер поднимает глаза на стоящую перед ним девушку: маленькая, в легком пальто, надетом поверх ситцевого платья. Совсем ребенок…

— Работа в тюрьме среди каторжников для таких, как вы, — дело трудное. Хорошо подумали?

Саша поспешно кивает. Ей очень нужна работа. Мать — фельдшерица, зарабатывает мало. Брату пятнадцать, учится у сапожника, почти не приносит денег… Нет, она будет хорошо работать. Пусть господин офицер не сомневается, она справится.

Чин размышляет. В оранжерее без специалиста не обойтись: недавно заключенные опять погубили несколько сот хризантем. Цветы предназначались на продажу; начальник тюрьмы лишился дохода, устроил взбучку подчиненным, приказал немедленно найти цветовода… Может, взять девчонку на пробу?

— Ладно! — Хлопнув ладонью по столу, офицер встает. — Поглядим, на что вы годитесь.

Саше объявляют: вход в тюрьму по записке старшего надзирателя. С заключенными не общаться, ничего не брать у них, ничего не приносить с воли. В городе не болтать о том, что видела или слышала в тюрьме.

— Иначе мы закуем вас в кандалы и заживо сгноим в темном, как преисподняя, карцере. — Офицер улыбается Саше. Двое надзирателей, что стоят у двери, хохочут.

— Когда сможете приступить к работе?

Саша едва удержалась, чтобы не крикнуть: «Немедленно, сейчас!»

— Завтра, если позволите, — говорит она, стараясь, чтобы голос ее звучал спокойно, буднично.

2

Запахи плесени и карболки, чеснока и застоявшегося махорочного дыма, арестантского пота и прокисшего черного хлеба — весь этот отвратительный тюремный букет господствует не только в сырых каменных коридорах, по которым только что провели Сашу, но даже во дворе заведения. Кажется, будто тяжелый смрад источают серые стены корпусов, со всех сторон обступившие приземистое строение под стеклянной крышей в центре двора. Это и есть оранжерея.

— Входи! — командует сопровождающий Сашу тюремщик и ударом ноги распахивает грубую дощатую дверь. — Веселее двигай ногами, девка!

Саша входит.

Оранжерея — владение другого стража. Передав ему Сашу, первый надзиратель уходит.

Заключенные — их здесь человек двадцать, — как по команде, оставили работу и во все глаза смотрят на девушку. В большинстве это пожилые люди. Впрочем, их очень старят давно не стриженные волосы, косматые бороды. Одеты они в грязные штаны, куртки и шапки из серого солдатского сукна. Все в железе — на запястьях и на ногах у них браслеты, соединенные цепью такой длины, что руки можно поднять лишь до уровня рта.

В руках у надзирателя длинная палка. Не сходя с места, он тычет ею в спину одному из каторжников. Люди, очнувшись, возвращаются к своим занятиям. Большинство из них рыхлят землю на грядках, двое катят на тачке бадью с навозом, еще несколько человек волокут тяжелую бочку с водой.

Движением руки надзиратель подзывает Сашу. Она подходит, выслушивает подробное наставление. Тюремщик увлекся, держит речь. Саша делает вид, что слушает, сама же украдкой разглядывает заключенных. Один из них — тот, ради которого она проникла сюда.

В свою очередь каторжники изучают «вольную»: то и дело кто-нибудь выпрямляется, чтобы вытереть пот с лица, на самом же деле внимательно рассматривает девушку.

В помещении пыльно, душно. В воздухе стоит тихий, мелодичный звон. Его издают цепи работающих здесь людей.

3

Неделя миновала. Саша освоилась, пригляделась к тем, кто постоянно трудится в оранжерее. Таких восемь человек. Остальных приводят, когда есть спешная работа.

«Временщики» Сашу не интересуют. Нужный ей человек должен быть среди этих восьмерых. Установить его, вступить с ним в контакт необходимо как можно быстрее. Руководитель подпольной организации, устроивший Саше «командировку» в тюрьму, указал его приметы: высокий, худой, с хриплым басом, волосы густые и седые. Назвал и кличку: Кузьмич. Кличка пристала к человеку много лет назад в централах, на пересылках и этапах — давняя подпольная кличка, ставшая как бы вторым именем.

Кто же из восьмерых?

Ростом и комплекцией под приметы подходят двое заключенных. Теперь предстоит выяснить, какие у них голоса, кто отзовется на кличку.

Саша приготовила ящик с рассадой, наполнила водой большую лейку и ждала.

Удобный момент наступил, когда тюремщик направился в дальний конец помещения.

Она отнесла рассаду на грядку, близ которой работали интересовавшие ее заключенные, вернулась и подняла лейку с водой.

Работавшие в оранжерее вдруг увидели: возле рассады девушка оступилась и уронила тяжелую лейку, вероятно, себе на ногу, ибо застонала и, присев, стала растирать лодыжку.

Один из каторжников помог ей подняться.

— Очень больно? — спросил он.

— Конечно, больно — тяжесть-то какая! — сказал другой.

При первых звуках его голоса у Саши перехватило дыхание.

— Кузьмич? — выпалила она.

— Ну, Кузьмич, — ответил мужчина. — А что?

Вдруг он отвернулся, схватил грабли, стал сгребать навоз.

— Осторожно! — услышала Саша.

Но она и сама заметила возвращавшегося надзирателя.

Через час Саша вновь оказалась возле Кузьмича, поймала его взгляд:

— Как вам живется? Здоровы ли?

Заключенный осторожно посмотрел туда, где был надзиратель. Страж только что скрутил цигарку, облизал ее и, закурив, обвел помещение сонными глазами. Ну что ж, каторжник и вольная работают шагах в четырех друг от друга, не общаются. Заняты делом и все остальные. Значит, порядок. И тюремщик с удовольствием сделал большую затяжку.

— Здоров ли я? — тихо переспросил Кузьмич. — Да, в общем, со здоровьем неважно…

— О вас думают. Берегите себя. Старайтесь больше отдыхать, не нервничать…

Саша не успела закончить. Кузьмич схватился за грудь. В оранжерее долго не смолкал резкий, надсадный кашель.

Отдышавшись, он принялся за работу.

— Что вам принести?

— Мне бы листик бумаги, — услышала Саша его низкий, рокочущий бас, — Хоть маленький листик бумаги и карандаш!..

— Хорошо!

Подхватив лейку, Саша отошла в сторону. На первый раз было достаточно. Итак, Кузьмич понял ее, отозвался. Часть задачи решена.

4

Утром за десять минут до начала работы Саша была возле тюрьмы. Как всегда, дежурный без промедления выдает разовый пропуск. Но в проходной Сашу подстерегает неожиданность.

— Покажи харч! — требует страж, которому она только что вручила пропуск.

— Пожалуйста, вот мой завтрак. — Саша с готовностью развязывает узелок с едой. — Два бутерброда, яблоко, бутылочка с молоком.

Страж рассматривает и даже взвешивает в руке яблоко, разнимает на половинки бутерброды с маслом, почему-то переворачивает маленькую бутылку, в которой плещется молоко.

— А здесь мелочь, — Саша протягивает портмоне. — Что-то около гривенника. Это я оставлю у вас, если можно. Вы не будете возражать?

— Поговори мне! — бросает страж.

Портмоне отобрано, его содержимое высыпано на стол. Затем тюремщик сгребает монеты, прячет портмоне в ящик стола.

Из смежной комнаты появляется женщина, тщательно ощупывает одежду Саши. Закончив обыск, удаляется. За все это время она не произнесла ни слова.

— Проходи! — командует страж.

У Саши хватает выдержки неторопливо завязать узелок с завтраком, даже улыбнуться тюремщику. Если бы знал он, что при обыске пальцы женщины едва не коснулись карандаша и бумаги, спрятанных под кофточкой!

Кузьмич появился у бочки с водой, будто и не заметил вошедшую. А сам незаметно продвигается к клумбе, где вчера распустились астры.

Звенит кандальная цепь. Щелкают ножницы. Кузьмич срезал два десятка цветов. Держа их в руках, оборачивается. Охранник видит: арестант ищет, кому бы передать астры. Каторжники же, как на грех, все заняты — рыхлят землю, возятся с большой бочкой, полной воды. Только «вольная» стоит без дела — вошла и топчется возле порога.

— А ну, подсоби! — говорит страж и подбородком указывает Саше на Кузьмича. — Да быстрее поворачивайся!

Саша спешит к Кузьмину, берет цветы, ловко укладывает их в плетеную корзину.

— Принесла, что просили, — шепчет она. — Приготовьтесь, сейчас передам!

— Спасибо.

— Срежьте еще цветов. Быстрее!

Кузьмич понял. Минуту спустя Саша берет у него ворох хризантем. Их руки встретились, к Кузьмичу переходит многократно сложенный лист бумаги и крохотный карандаш.

— От вас ждут весточки.

— Кто ждет?

— Вы должны знать…

Внезапно Кузьмич хмурится, отворачивается. Что он знает об этой девице? Не полицейская ли провокация — затея с карандашом и бумагой?

Осторожность борется в нем с желанием наконец-то установить связь с товарищами на воле.

— Хорошо, — говорит Кузьмич.

— Надо сегодня! — Улучив минуту, Саша улыбается каторжнику, на секунду прикрывает глаза. — Не бойтесь, я везучая. Все будет в порядке.

Кузьмич тоже не может сдержать улыбки.

— Спасибо! — шепчет он.

— Меня Сашей зовут.

— Спасибо, Саша!

5

— Зима прошла, и здесь, на юге России, солнце стало пригревать совсем по-весеннему. На дворе март, середина марта 1917 года.

Саша только что закончила работу и торопится покинуть тюрьму. Скорее на волю, на чистый воздух, пропитанный ароматами реки и пробуждающейся после зимней спячки степи! Работа завершена совсем — Саша не вернется сюда. Впрочем, это неточно. Конечно, она явится еще раз, но уже не будет робко стучать у двери, кланяться и улыбаться, демонстрируя унижение и покорность. Тюрьма доживает последние дни. И вообще близок конец всей этой рабской жизни!..

Сегодня утром она мчалась к тюрьме, что называется, на всех парусах — не терпелось скорее сообщить заключенным ошеломляющую весть. Но те Бог знает откуда уже проведали, что в Петербурге революция и царя скинули.

Дробно стучат каблучки Сашиных туфель по каменному полу тюремного коридора. Позади громыхают сапожищи стражника. Этот тоже в курсе событий: весь день озадаченно чесал пятерней заросшую щеку и молча глядел, как арестанты собираются группами, тискают друг друга в объятиях. А потом один из них, осужденный на бессрочную каторгу молодой парень, вдруг сорвал пяток алых гвоздик, с поклоном протянул стражнику. Тот растерялся, цветы взял, и в тот же миг оранжерея задрожала от хохота.

Саша смотрела на эту сцену и кусала губы, чтобы не разреветься. У нее голова кружилась от счастья. Пусть подпольщики не довели до конца дело с побегом Кузьмича и его друзей. Все же главное было достигнуто: удалось подкормить ослабевших политических, укрепить в них веру в скорое освобождение.

Особой заботой Саши был Кузьмич. Удалось пронести для него несколько банок сгущенного молока, масло и даже шоколад. И болезнь стала отступать.

Утром тысячи горожан запрудили центральную площадь. Толпа густеет, с кожевенных и металлургических заводов, из порта и с ткацких фабрик спешат новые группы рабочих и моряков. Люди возбуждены, многие обнимаются, целуют друг друга, поют песни.

То и дело возникают ожесточенные короткие споры. Площадь все больше бурлит. Какие-то личности взбираются на ящики, на облучки экипажей, размахивают шляпами, кричат — призывают к «спокойствию и благоразумию», советуют «не устраивать беспорядков, анархии», избрать депутацию к городским властям, а самим разойтись по домам и ждать.

Толпа отвечает негодующими возгласами. Кое-где ораторов стаскивают с импровизированных трибун, передают с рук на руки — они плывут над морем голов и исчезают на краю площади.

Вспыхивает красный флаг. Он все выше, выше… Человек с флагом взбирается на плечи товарищей.

— К тюрьмам, — кричит он. — Все идем к тюрьмам! Освободим наших братьев, узников самодержавия!

Этот призыв подхватывают тысячи голосов.

Появляются еще флаги. Они движутся. Толпа устремляется за ними. На улицы выливается человеческая река.

Полицейских не видно, и люди ускоряют шаг. Это уже лавина, которую не остановить никакими силами.

Человек пятьсот окружили каторжную тюрьму, взламывают ворота.

Сашу оттеснили, она никак не может пробиться вперед.

И вдруг она видит Кузьмича! Его ведет по тюремному двору Гриша Ревзин. На ходу накидывает на Кузьмича свой пиджак, целует, обнимает.

Это он, Ревзин, первый из городских подпольщиков установил, в каких тюрьмах содержатся те, кого следовало выручить в первую очередь, отыскал след участника баррикадных боев 1905 года большевика Кузьмича. Он же был инициатором операции по спасению подпольщика, дважды пытался устроиться на работу в каторжную тюрьму и, лишь потерпев неудачу, порекомендовал направить туда Сашу.

…Кузьмич и его спутник медленно движутся к выходу из тюрьмы. Где-то Ревзин потерял свои очки. Без очков он беспомощен, то и дело оступается. Кузьмич берет его под руку, что-то говорит, видимо, смешное: Ревзин хохочет. Они оба смеются и плачут, нисколько не стыдясь слез.

Рванувшись, Саша оказывается возле них. Это сделано вовремя — Ревзин споткнулся, ступив на поваленные тюремные ворота. Он и Кузьмич упали бы, не поддержи их Саша.

К вечеру толпы горожан и члены боевых большевистских дружин вновь собрались на центральной площади. Появились парни и девушки со связками желтых картонных папок — делами из городских тюрем. В центре площади их сложили в кучу и подожгли.

Вспыхнул смрадный костер. Пламя разрасталось. Люди бегали вокруг огня, поздравляли друг друга. Кто-то запел «Марсельезу». Мелодию подхватили сотни голосов. И летели в огонь все новые кипы тюремных бумаг, и портреты царя, и синие жандармские фуражки вперемешку с серыми арестантскими робами…

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Председатель УЧК и Кузьмич усадили Сашу, выслушали ее рассказ о том, как были вывезены ценности и документы ЧК. Попросив карту, Саша пометила место, где были зарыты документы и мешок с серебром.

— На всякий случай, — сказала она. — Мало ли что может случиться с любым из нас…

— Где вы расстались с Андреем Шагиным? — спросил председатель. — От него до сих пор нет вестей.

— В Киеве. Мы сдали портфель с ценностями, и Мартын Лацис поручил ему особое задание. Андрей уехал два дня спустя. Я его больше не видела.

— Он имеет здесь близких?

— Он одинок…

— А я и домой к тебе наведывался, — сказал Кузьмин. — Думал, коли вы отправились вместе…

— Мама! — встрепенулась Саша. — Что с ней?

— Жива-здорова, такая же красивая. — Внезапно Кузьмич остановился. — Так ты и дома еще не была?

— С пристани — сюда… А брат?

— Мама ничего о нем не знает…

С минуту Саша молчала. Вон как раскидала людей гражданская война! Где сейчас Михаил? Жив ли? В последний раз она видела брата в дни, когда чекисты готовились оставить город. Михаил, тоже коммунист, на минуту забежал домой. Там и перебросились десятком фраз.

— Тоже уйдешь? — спросила Саша.

Михаил торопливо запихивал в сумку смену белья и бритвенный прибор:

— Не знаю. Приказ собраться в ревкоме.

Схватил самую большую свою драгоценность — именной маузер, которым был награжден за участие в разгроме крупной банды анархистов, поцеловал сестру и мать и исчез…

…Саша вздохнула, отрываясь от воспоминаний, поглядела на председателя. И рассказала, как нашли Григория Ревзина.

Кузьмич встал, заходил по комнате. Вот он подсел к столу, взял лист бумаги. Написав несколько фамилий, пододвинул лист председателю.

— Здесь все, кто работал раньше в аппарате, а теперь вернулся. Надо допросить их. Может, что и выяснится.

— Только без спешки, — сказал председатель. — А то ненароком спугнешь подлеца.

— Если в этой истории и впрямь замешан кто-нибудь из аппарата ЧК, — Кузьмич задумался, сложил бумагу, спрятал в карман. — Пока у нас только ни на чем не основанные догадки.

— Хотел бы я, чтобы ты оказался прав, — вздохнул председатель. — Ох как хотел бы!

Саша попросила разрешения участвовать в расследовании.

— В расследовании — да, в допросах — нет, — сказал председатель. — Кстати, кто вас видел кроме коменданта и часового? Я имею в виду сотрудников.

— Никто.

— Очень хорошо. Более того, это просто удача. — Председатель пересел поближе к Саше. — Я вот о чем думаю. Очень важно, чтобы разговоры с сотрудниками вело лицо… ну, нейтральное, что ли. Точнее, не участвовавшее в тех событиях.

— Вроде бы уточнение некоторых обстоятельств, и только, — вставил Кузьмич. — Тогда никто не насторожится, не встревожится, понимаешь?

— Вот бы послушать, что будут говорить, — сказала Саша. — Я же их всех хорошо знаю, почувствую, если кто сфальшивит.

— Это устроим, — сказал Кузьмич. — Будешь сидеть в соседней комнате, дверь в нее приоткроем, услышишь все до последнего слова. Годится?

— Вполне. — Саша встала. — Идемте!

— Прямо сейчас? Отдохни с дороги, матушку повидай.

— На могиле Гриши Ревзина Андрей Шагин поклялся, что найдет убийцу и сам его расстреляет. Для меня эти слова — приказ. Нельзя медлить. Каждый день «работы» предателя может всем нам дорого стоить.

«Стариков», успевших вернуться в родной город и вновь работающих в аппарате УЧК, оказалось шестеро. Тот, что был вызван первым, доложил Кузьмичу, с кем шел, подробно рассказал о длительном переходе степью навстречу Красной Армии. Его напарник тоже оказался на месте. Кузьмич допросил и его, все уточнил и со спокойной душой отпустил обоих, предупредив, чтобы помалкивали о состоявшемся разговоре.

Еще двое были в командировке.

В кабинет вошел Олесь Гроха. Саша записала состоявшийся диалог.

КУЗЬМИЧ. Как проводилась эвакуация сотрудников УЧК?

ГРОХА. Сперва все вместе плыли на лодках. Спустились по реке верст на десять и высадились там, где начинался лес. Председатель объявил приказ: каждый выбирает напарника, и — ходу лесом, степью, как сподручнее, лишь бы не попасть в руки противника и выйти к своим.

КУЗЬМИЧ. Кого в напарники выбрал председатель УЧК?

ГРОХА. Свою помощницу, Сизову. Что было дальше, не знаю: сам я ушел одним из первых. Имущество УЧК оставалось с ним, с председателем.

КУЗЬМИЧ. Вы сами с кем были в паре?

ГРОХА. Со своим старым дружком. Был у нас такой следователь — Тарас Чинилин.

КУЗЬМИЧ. Был… Как это понять?

ГРОХА. Убили Чинилина.

КУЗЬМИЧ. Когда, где?

ГРОХА. Там же, в степи. Мы напоролись на бандитский кордон… Да я обо всем донес рапортом, как вернулся. И место указал, где Тарас похоронен.

КУЗЬМИЧ. Понятно. Ревзина помните?

ГРОХА. Это Григория-то? Разве такого забудешь!

КУЗЬМИЧ. Дружили с ним?

ГРОХА. Не любит он меня, Гриша. Косится: много, мол, берешь на себя. Олесь.

КУЗЬМИЧ. А вы как к нему относитесь?

ГРОХА. Я что же… Как он ко мне, так и я к нему. Но с Григорием на любое дело и сейчас готов — парень надежный.

КУЗЬМИЧ. С кем уходил Григорий Ревзин?

ГРОХА. Не знаю.

КУЗЬМИЧ. Может, вспомните?

ГРОХА. Мы с Чинилиным раньше ушли, а он еще оставался. Многие еще остались, почти все.

КУЗЬМИЧ. Позже его не встречали?

ГРОХА. Никого из наших не видел, пока сюда не вернулся. А зачем этот разговор?

КУЗЬМИЧ. Узнаете позже. Пока наша беседа секретная.

Когда за Грохой затворилась дверь, Кузьмич прошел к Саше, закурил папиросу.

— Не густо, — задумчиво сказал он. — Кстати, о Ревзине говорил в настоящем времени: «С ним на любое дело готов…»

— М-да, — протянула Саша. — А кто следующий?

Кузьмич заглянул в список:

— Константин Лелека.

Запись беседы с Константином Лелекой

КУЗЬМИЧ. Нам надо быстрее собрать старых работников аппарата УЧК. Поэтому уточняем обстоятельства, связанные с последней эвакуацией из города весной этого года. Надеемся, что это поможет в розыске и возвращении товарищей… Как мне говорили, вы уходили вместе со всеми?

ЛЕЛЕКА. Да, в городе никто не оставался.

КУЗЬМИЧ. Известно, что сотрудники высадились с лодок на противоположном берегу реки, верстах в десяти ниже по течению. Это правильно?

ЛЕЛЕКА. Так и было.

КУЗЬМИЧ. Потом все разбились на мелкие группы и разошлись. И это верно?

ЛЕЛЕКА. Вы все знаете.

КУЗЬМИЧ. Не все. Кто шел первым?

ЛЕЛЕКА. Помнится, Гроха и Чинилин.

КУЗЬМИЧ. А последним?

ЛЕЛЕКА. Не знаю точно — я ушел раньше. Но полагаю, сам председатель и Александра Сизова. Кстати, сегодня она вернулась в город.

КУЗЬМИЧ. Откуда вам это известно?

ЛЕЛЕКА. Моя обязанность — наблюдение за вокзалом и пристанями. Как же мне не знать, кто прибывает в город!..

КУЗЬМИЧ. Резонно… Однако вернемся к эвакуации. Кто ушел после Грохи и Чинилина?

ЛЕЛЕКА. Так сразу и не вспомнишь.

КУЗЬМИЧ. А вы сами?

ЛЕЛЕКА. Где-то в середине…

КУЗЬМИЧ. Вы были один?

ЛЕЛЕКА. Конечно, нет. Председатель Шагин распорядился, чтобы уходили парами.

КУЗЬМИЧ. Понятно. Кто был вашим спутником?

ЛЕЛЕКА. Пожидаев Захар.

КУЗЬМИЧ. И все обстояло благополучно?

ЛЕЛЕКА. Не совсем. Вернее, совсем не благополучно. На шестой день пути, когда мы выбрались к железной дороге, я подхватил дизентерию. Ослаб так, что не мог двигаться. Пожидаев пристроил меня у каких-то людей, сам пошел дальше.

КУЗЬМИЧ. Бросил вас и ушел?

ЛЕЛЕКА. Не бросил. Оставил с моего согласия.

КУЗЬМИЧ. Разумеется, обо всем доложили, когда вернулись?

ЛЕЛЕКА. Меня никто не спрашивал.

КУЗЬМИЧ. Напишите подробный рапорт: где и у кого лечились, в какие сроки, куда направились потом. И о Пожидаеве — как он вел себя в пути, что вам известно о его судьбе.

ЛЕЛЕКА. С тех пор как мы расстались, Пожидаева больше не видел. Где он, не знаю.

КУЗЬМИЧ. Вот и изложите все это на бумаге.

ЛЕЛРКА. Понял. Простите, чем вызван такой… допрос?

КУЗЬМИЧ. После длительного перерыва съезжаются старые работники. Нам надо все знать о каждом человеке. Вам это кажется странным?

ЛЕЛЕКА. Нет.

КУЗЬМИЧ. Ну и отлично. Разговор окончен. Идите и завтра представьте рапорт.

Сидя в своей комнатке, Саша дописывала последние строчки состоявшейся беседы, когда вошел Кузьмич.

— Каковы впечатления? — спросил он.

— О Ревзине вы не упомянули. Почему?

— Не счел нужным. Что мог сказать о нем Лелека? Ведь он ушел раньше…

— А вы-то сами как относитесь к Лелеке?

— Очень неглуп. Умеет работать. У председателя на него кое-какие виды.

— Виды на выдвижение?

— Да.

— А Гроха?

— У этого слаба теоретическая подготовка. Зато он отличный практик. И в его преданности делу революции трудно сомневаться. Словом, парень как парень. Таких у нас большинство.

— Совсем забыла, — вдруг сказала Саша. — Со мной на одном пароходе прибыли врач Станислав Белявский с супругой — те самые, квартиру которых мы обыскивали и были жестоко одурачены… Да вы знаете, я уже говорила. Так вот, Шагин не исключал, что Белявского кто-то предупредил о предстоявшем обыске. — Саша задумалась, покачала головой. — Сперва это обстоятельство. Потом убийство Ревзина. Далее — нас с Шагиным разыскивают по всей степи… Словом, Белявские снова в городе и хорошо было бы установить наблюдение за ними.

Кузьмич кивнул, сделал пометку в блокноте.

— Лучше, если работать будут люди из нового состава, — сказала Саша.

— Резонно, — сказал Кузьмич. Он сделал паузу, задумчиво посмотрел на Сашу. — Я вот о чем думаю. Не проверить ли могилу, о которой упомянул Олесь Гроха?

— Могилу Тараса Чинилина?

— Да.

— Что ж… Заодно разыщем тайник с документами и серебром. Это в одном районе.

— Условимся, то и другое возьмешь на себя.

Саша кивнула.

Зазвонил телефон. Председатель интересовался ходом расследования. Кузьмич коротко доложил о состоявшихся беседах, с минуту слушал, поглядывая на Сашу.

— А вот мы и спросим ее. Он отвел руку с телефонной трубкой: — Твоя старая должность свободна. Не возражаешь?

Саша кивнула.

— Не возражает, — сказал Кузьмич в трубку.

— Теперь я хочу отправиться домой. — Саша подавила зевок. — А завтра утром…

— Лучше, если сразу же выедешь на проверку рапорта Грохи.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Чету Белявских принудили вернуться в город весьма серьезные обстоятельства.

Последние четыре месяца они провели в Одессе, куда перекочевали в поисках удачи. Сперва в Одессу уехал Тулин — у его родителей имелся там особняк, да и сам Борис Борисович был в Одессе своим человеком. Словом, Тулин отправился на разведку. Вскоре от него пришло письмо. Старый школьный товарищ звал супругов Белявских к себе, прозрачно намекая на большие дела, которые сейчас вершат здесь все, кому не лень.

До сих пор ценности мадам Базыкиной лежали у Станислава Оттовича мертвым грузом и, что называется, жгли руки своих новых владельцев. Не терпелось обратить ценности в деньги, а сами деньги пустить в оборот. Но в городе, где все еще обретался Базыкин, это было опасно — нрав у купца, как это хорошо знал Белявский, был крутой, а рука тяжелая. Да и можно ли вообще как следует развернуться в городишке, где каждый человек на виду!

Иное дело — огромная, многолюдная Одесса, рай для тысяч и тысяч дельцов. Они затеряются в человеческом водовороте. Никому не будет дела ни до Белявских, ни до их капиталов.

Словом, Одесса тех дней представлялась Станиславу Белявскому грандиозным карточным столом, на который он и выложит свой великолепный козырь.

Так рассуждал Белявский, прочитав письмо Тулина. Все говорило за то, что Борис Борисович не обманул ожиданий, хорошо разведал обстановку. Теперь предстояло самое трудное — уломать Стефанию. Зная супругу как человека, абсолютно лишенного таких ценных черт характера, как деловитость, инициатива и предприимчивость, Белявский был убежден, что Стефания наотрез откажется от переезда в другой город.

А она, как только Станислав Оттович показал письмо Тулина, бросила все и побежала укладываться!

Станислав Оттович был озадачен. Впрочем, он недолго ломал голову, пытаясь найти объяснение странному поведению жены. Главное достигнуто: они едут!

И вот — Одесса. Жилье Тулина оказалось достаточно комфортабельным. Это был небольшой особняк, расположенный на одной из станций Большого фонтана. Гостям отвели апартаменты на втором этаже.

Наскоро распаковав багаж и переодевшись, они спустились в гостиную. Белявский, в отлично сшитой чесучовой паре, в канотье и с тростью, выглядел вполне респектабельно.

Он заявил, что оставляет супругу на попечение Тулина, ибо очень спешит в город: следует нанести визит одному старому знакомому, местному маклеру, который, конечно, имеет обширные связи в деловом мире.

Хозяин особняка и Стефания заперли двери за Станиславом Оттовичем и… кинулись друг другу в объятия, ибо давно были близки, еще с той поры, когда Борис Тулин впервые появился в доме Белявских.

Так начался одесский период жизни и деятельности врача Белявского. Это было поистине удивительное время. Ему сразу же повезло: при содействии приятеля-маклера он продал базыкинские ценности гораздо выгоднее, чем надеялся. Затем последовала серия смелых спекуляций. Объектами ее было канадское зерно и мясные консервы из Аргентины, сукно и сахарин, изготовленные в Англии, и даже розовое масло Болгарии. И все удавалось, все приносило отличный барыш! За короткое время первоначальный капитал был увеличен почти втрое.

Надо ли говорить, что удачливые коммерсанты обзавелись собственной просторной квартирой и хорошей обстановкой. Станислав Оттович, страстный любитель морских прогулок, стал присматриваться к элегантной моторной яхте, которая по случаю продавалась весьма недорого.

Казалось, все шло хорошо, ничто не предвещало несчастья.

А оно надвигалось.

Началось с того, что Белявский поведал своему другу-маклеру о намерении купить яхту. Затем попросил назвать какой-нибудь надежный банк, французский или, скажем, швейцарский, куда он, Белявский, намерен перевести все свои деньги, так как понимает, что в конце концов большевики могут взять верх, и тогда порядочным людям не останется ничего иного, кроме как бежать на Запад.

Выслушав эти слова, маклер разволновался. Он разразился страстной тирадой, из которой следовало, что в нынешнее бурное время надежных банков нет и не может быть. Со всех концов света идут вести о том, что один за другим лопаются банки, которые еще вчера считались абсолютно надежными, этакими незыблемыми финансовыми твердынями. Лишь золото является непреходящей ценностью, которой не страшны всякие инфляции, девальвации или иные трюки. Нет, в этих условиях умный человек делает единственно верный ход: все свои капиталы, движимое и недвижимое имущество он обращает в благородный металл. С таким грузом можно ехать куда угодно, хоть на край земли. Кстати, лично он так и поступит: свои финансовые операции он уже завершил и не позже чем через месяц переезжает в Австралию. Там у него богатые родственники и неплохие связи в деловом мире.

Белявский позавидовал светлой голове и тонкому чутью приятеля, мысленно возблагодарил провидение за то, что не поспешил с переводом денег в швейцарский или французский банк. Да, они со Стефанией тоже отправятся в Австралию. Путешествовать будут все вместе — так веселее, да и меньше риска.

Маклер выслушал Белявского, казалось, без всякого энтузиазма. Ехать вместе? А не задержится ли Белявский со сборами? Нет? Ну, тогда куда ни шло. Вот и супруги их за время путешествия ближе познакомятся, станут приятельницами. Кстати, в этом случае переправа через границу обойдется дешевле. Что же касается проводника, то такой человек уже найден — абсолютно надежен и возьмет недорого. Прямиком доставит их в Турцию. А оттуда открыта дорога в Австралию.

Он одобрил и предложение Белявского воспользоваться яхтой, которую тот только что купил: очень хорошо, они поедут на яхте. А в Турции ее можно будет продать.

Приняв знаменательное решение об отъезде, Станислав Оттович стал действовать с удвоенной энергией. Он завершал последние операции, покупал на все наличные деньги золото и драгоценности. Работая по пятнадцать часов в сутки, ценой невиданного напряжения, смог все закончить к намеченному сроку.

В эти недели Стефания тоже трудилась не покладая рук, но занималась иными делами — распродавала свои туалеты. Так посоветовал муж, сказав, что смешно везти с собой одесские кофты и юбки, когда на пути в Австралию — в Париже или Брюсселе — можно обзавестись вещами, куда более элегантными и модными.

Наступил день отъезда. Поздним вечером Станислав Оттович и Стефания подошли к своей яхте, причаленной в укромном месте.

Красивое судно будто дремало на неподвижной воде. Станислав Оттович даже прищелкнул языком от удовольствия — яхта была отличной покупкой.

Маклер уже находился на борту. Он протянул руку, чтобы помочь доктору, сгибавшемуся под тяжестью двух саквояжей с драгоценным грузом. Станислав Оттович тепло улыбнулся приятелю, но саквояжей не отдал. Собрав все силы, он сделал последний шаг и гордо ступил на палубу своего владения. Следом поднялась Стефания — она несла тяжелый кожаный сак в черную и красную клетку.

— Слава Богу! — врач поставил саквояжи на палубу и расправил затекшие руки. — Слава Богу, мы дома. Стефания, иди в каюту, сейчас будем отчаливать. Хвала Всевышнему, самое трудное позади!

Но Станислав Оттович плохо знал своего партнера-маклера. Потому и поспешил с выводами.

Неожиданно маклер сделал выпад и выбросил вперед сжатую в кулак руку. Удар был нанесен по всем правилам. Белявский молча перелетел через поручни и упал в море. Секундой позже раздался второй всплеск — в воде забарахталась Стефания.

На яхте застучал двигатель. Судно отвалило от причала и устремилось в море.

Когда Белявским удалось выбраться из воды, яхта была уже далеко — рокот мотора едва прослушивался. Вскоре он смолк. На море и берег легла тишина.

Теперь Белявским нечего было делать в Одессе.

О трагических событиях, развернувшихся ночью возле уединенного причала на Большом фонтане, Борису Тулину рассказано не было. Супруги Белявские все свалили на большевиков: ворвались в дом, обобрали…

ПЯТАЯ ГЛАВА

К исходу теплого осеннего дня бородатый возница завершил свои дела на городском привозе и выехал в степь, направляясь домой.

Ни сам он, ни лошадь нисколько не изменились с тех пор, как их последний раз видела Саша. Цела была даже зеленая шляпа, правда украшенная новым пером. Прежнее обветшало и было выброшено, когда хозяин нашел замену — великолепное перо из хвоста павлина, так кстати валявшееся на обочине большака.

Торговая операция на привозе продолжалась два дня — биндюжник реализовал десяток мешков ячменя и кукурузы. Все это время каурая кобыла стояла без дела, успела хорошо отдохнуть и сейчас легко тянула опустевшую колымагу.

Совсем недавно пролился короткий теплый дождик. Пройдет часа два-три, земля просохнет, и за каждой телегой вновь протянется рыжее облако длиной с версту. Но пока лошадь ступала по влажному грунту, воздух был чист и насыщен сложными ароматами чебреца, полыни, молочая, особенно острыми и сильными после дождя в предвечерней степи.

Сперва бородач что-то тоненько напевал себе под нос, потом смолк, сонно подвигал губами. Он совсем было собрался завалиться на солому, устилавшую дно биндюги, чтобы вздремнуть, как вдруг встрепенулся, протер глаза. Из-за кургана показались всадники. Возчик определил: красноармейцы конвоируют линейку, на которой сидит женщина.

Он заторопился, задергал вожжами, освобождая дорогу, сдал на обочину, в самые ковыли, и остановился.

Линейка поравнялась с подводой, тоже стала.

Биндюжник сразу узнал женщину, правившую лошадью.

— Га, «учительша»! — закричал он и так стеганул кнутом по воздуху, что каурая кобыла задвигала ушами и опасливо покосилась на хозяина.

Саша спрыгнула с линейки, поспешила к бородачу.

Они долго трясли друг другу руки, смеялись.

— А ведь я тебя сейчас поцелую, дядько Микола! — крикнула Саша и чмокнула Ящука в обе щеки.

…Прошло несколько минут. Биндюга и линейка разъехались в свои стороны. Трясясь в колымаге, Микола Ящук обеими руками крепко держал великолепный «цейс». Этот морской бинокль до последнего времени был единственной ценностью, принадлежавшей лично Саше, и хранился дома, пока его владелица колесила по стране. Сейчас бинокль перешел к новому хозяину — Саше хотелось хоть как-нибудь отблагодарить Миколу.

Вдоволь насмотревшись на подарок, Микола Ящук осторожно поднес бинокль к глазам, навел на ближайший курган. Эффект был таков, что старый возница едва не свалился с телеги.

В последующие полчаса бинокль наводился на все, что встречалось по пути. Возчик радовался подарку, как ребенок, потом утомился, завернул бинокль в чистую тряпочку, сунул за пазуху.

В эту минуту он вдруг почувствовал, что должен был о чем-то рассказать встретившейся «учительше». Но о чем именно? Яшук силился припомнить и не мог. Знал только, что это нечто важное.

Ясность пришла много часов спустя, поздно ночью, когда возчик въехал в свое село. Биндюга едва тащилась по безлюдной в ночной час улице. По пути проступали из темноты силуэты домов. Вот возникла изба с заколоченным крест-накрест окном. Ящук усмехнулся. В этом доме минувшей весной бандиты заперли своих пленников. Заперли, да не устерегли. Хозяйка оказалась расторопной бабой… Куда же она девалась? Исчезла вскоре после тех событий. Забила окно, подперла колом дверь да и ушла. Говорили, будто подалась в город, где у нее проживали родственники или знакомые…

Следующим домом была просторная пятистенка деревенского лавочника Аникана. Самое бандитское гнездо. У Аникана останавливался атаман, квартами глушил самогон, до которого был великий охотник. Здесь бесноватый батько беседовал с посланцами других бандитских вожаков, принимал гостей…

Гости!

Микола Ящук так натянул поводья, что каурая едва не взвилась на дыбы. Гости! Наконец-то он вспомнил!

Известие, предназначавшееся для Саши, было такое. Третьего дня в городе, возле привоза, Микола Ящук вдруг повстречал того самого атаманова гостя, который минувшей весной приехал в село из города и вместе с бандитами искал по степи «учителя» и «учительшу»… Этот тип, когда его обнаружил Ящук, шел мимо привоза, держа в руке военную сумку. Открыто шел, не таясь, будто не бандит он, а хозяин в городе, чуть ли не комиссар. Ящук пошел было следом, но растерялся, промедлил: опасался за лошадь. И бандит успел скрыться. Но это неважно. Главное, что он в городе. Значит, его можно выследить и арестовать.

Саша сидела в линейке, привалившись спиной к большому, туго набитому мешку, перемазанному землей, насквозь промокшему. Несколько часов назад мешок был вырыт из тайника в лесу. При каждом толчке в нем что-то звенело, перекатывалось.

Конники, конвоировавшие линейку, смеялись, упражнялись в остроумии. Поначалу Саша отвечала им, потом устала. Какое-то время даже дремала, пока линейка шла по ровному дну высохшего озера.

Ее двухнедельная командировка подходила к концу, Она торопилась домой, чтобы поскорее доложить о результатах поездки, привести себя в порядок, отоспаться, Только этим можно объяснить, что при встрече со старым Ящуком она не спросила об Андрее Шагине. Ведь где только не бывает возчик, с кем не встречается во время своих странствий по округе. Вполне возможно, что видел где-нибудь Андрея. А она толком не поговорила с ним.

Сейчас Саша досадовала, злилась на себя.

Поздно вечером линейка и конвоиры добрались наконец до города. И только здесь, у здания УЧК с темными окнами и запертой входной дверью, выяснилось, что сегодня не пятница, как почему-то полагала Саша, а суббота и на работе никого нет и завтра тоже не будет…

Помощник коменданта и посыльный стащили с линейки привезенный Сашей мешок, унесли в дежурку. Конвой был отпущен и на рысях ушел в расположение своего эскадрона.

Саша осталась одна на улице. Постояв, поплелась домой. Очень хотелось спать. Но она знала, что еще долго будет ворочаться в постели: слишком напряжены нервы. Перед глазами неотступно стоял Микола Ящук. Она не могла простить себе, что не задержалась, не побеседовала с ним.

В понедельник утром, когда Саша пришла на работу, Кузьмич сидел на корточках перед вспоротым мешком и извлекал из него документы.

— Есть новость, — сказал он, как только они поздоровались. — Мне кажется, довольно интересная. Но сперва говори ты.

Саша доложила о том, как отыскала приметное место на опушке леса и вырыла мешок с серебром и архивом, а затем совершила поездку почти за сто пятьдесят верст — к хутору, близ которого, по утверждению Олеся Грохи, в перестрелке с бандитами погиб его напарник чекист Тарас Чинилин.

— Гроха чист, — твердо сказала Саша. — Все проверено. У меня никаких сомнений.

— Ну-ну, — усмехнулся Кузьмич, — не будем спешить, расскажи обо всем обстоятельнее.

— Есть свидетели: видели, как двое отстреливались от бандитов. Отбились от них и ушли в степь. А тут новый патруль. Опять выстрелы. Бандитам удалось застрелить одного. Другой спасся — помогло, что к этому времени стемнело. Но он вернулся к телу товарища — хуторяне утверждают, что наутро увидели свежий холмик у подножия кургана, как раз возле того места, где лежал убитый.

— Уверена, что речь шла о Грохе и его спутнике?

— Уверена. — Саша достала фотографию Грохи. — Эту карточку я возила с собой. Хуторяне опознали Гроху. Но у меня не было фото Тараса Чинилина. Поэтому пришлось принять крайние меры.

— Неужели вскрыла могилу?

— Да. Надо же было довести дело до конца, чтобы рассеялись все сомнения.

— М-да… — Кузьмич покачал головой. — Тело почти четыре месяца лежало в земле…

— У Чинилина недоставало мизинца на левой руке. Это хорошая примета.

— Спасибо, Саша. Что было дальше?

— Дальше было хуже, — Саша помедлила. — Или лучше. Это как считать.

— Что ты имеешь в виду?

— Рапорт Константина Лелеки.

— Ты и его проверила?! — воскликнул Кузьмич.

— Уж заодно…

Саша достала из сумки и разложила на столе сильно потрепанную карту с пометками и значками, связку бумаг, блокнот с записями и копию рапорта, написанного Лелекой по требованию Кузьмича.

— Это дело сложнее, — сказала она. — Все сложнее, за что ни возьмешься. Вот смотрите: Константин Лелека указал, что, заболев дизентерией, добрался до железнодорожного разъезда Логиново в конце мая… Простите, в конце апреля. С маем месяцем здесь связано иное обстоятельство, и я сбиваюсь, как только начинаю думать об этой истории… Итак, он добрался до разъезда. Захар Пожидаев ушел дальше, а Лелека остался — почти две недели жил у начальника разъезда, фамилии которого не помнит. Жил у него и лечился.

— Что же тебе кажется странным? Ну, забыл человек фамилию. Может, сильно болел… Достаточно отыскать этого железнодорожника — и дело с концом. Установила, как его зовут?

— Да, установила. Его звали Говорухо Сидор Никитич.

— Звали?..

Саша передала Кузьмичу лист с несколькими подписями. Это был акт. Группа жителей деревни, расположенной по соседству с разъездом Логиново, свидетельствовала, что в середине мая 1919 года отряд, командиром которого был известный в округе белогвардейский полковник, совершил налет на разъезд Логиново. Все находившиеся там люди, включая начальника разъезда Говорухо и его семью, были убиты, а сам разъезд сожжен.

— Смотри как получилось, — пробормотал Кузьмич.

Саша положила на стол новый лист. Руководство соседней станции свидетельствовало, что разъезд Логиново с 14 мая по 7 июля не функционировал, так как подвергся нападению бандитов, разрушивших путевое хозяйство.

— Ну и ну! — Кузьмич грудью навалился на стол, будто хотел получше разглядеть Сашу. — Вот так известие! Что ты обо всем этом думаешь?

— Пока ничего не думаю, — сказала Саша.

— Может, вызвать Лелеку, поговорить?..

— А зачем? Я бы не беспокоила человека. Особенно если к нему нет претензий по службе.

— Претензий пока нет… Впрочем, ты права. Скоро все прояснится.

— Каким образом?

— Вчера из Харькова вернулся один наш работник. Только что доложил: проходил мимо госпиталя, а в больничном саду в халате и шлепанцах разгуливает… Захар Пожидаев.

— Вот так удача! Это и есть новость, которую вы хотели сообщить?

Кузьмич кивнул.

— Надо немедленно телеграфировать ему, — сказала Саша. — Пусть сообщит, с кем уходил из города, как все было.

— Погоди. Пожидаев, когда с ним говорил сотрудник, доживал в госпитале последние дни. Сказал, что, выписавшись, направится сюда. Так что наберись терпения. Теперь не долго ждать.

— Кому в управлении известно, что Пожидаева обнаружили?

— Председатель знает, я осведомлен, теперь и ты.

— А где тот сотрудник?

— Предупрежден, чтобы помалкивал о своей встрече в Харькове.

Зазвонил телефон. Кузьмич взял трубку, с минуту слушал.

— Тебя, — сказал он Саше. — Звонят из комендатуры. Какой-то человек просится к барышне, которая позавчера ехала на линейке по степи в сопровождении красноармейцев. Какой-то бородач, по виду крестьянин.

Саша схватила трубку.

— Где посетитель? — крикнула она в микрофон.

— Здесь, — послышался в трубке голос коменданта. — У меня сидит. По паспорту — Ящук Николай Терентьевич.

— Пропусти немедленно!

— Добро… Слушай, Саша. У него, видишь, бинокль… Говорит, ты подарила…

— Ну так что?

— Я ему портсигар свой отдам. Серебряный портсигар, полфунта серебра… Зачем ему «цейс»? Бинокль на нем — ну чисто седло на корове… А я портсигара не пожалею да еще зажигалку в придачу отдам. Скажи ему, Саша!

— Он что, не хочет?

— Вцепился в бинокль руками — не оторвешь. Говорит: «Подарунок, не можно».

— Вольному воля, — сказала Саша и рассмеялась.

Ей было приятно, что Ящук не пожелал расставаться с подарком.

— Это тот самый возница. Ко мне рвется. Мой спаситель, — объяснила она Кузьмичу.

— А, — вспомнил Кузьмич. — Бородач, зеленая шляпа с пером?

— Теперь еще и бинокль на груди. Морской бинокль на ремешке через шею. Картина!

— Твой, что ли?

— Был мой, стал его.

— Так… А что хотел комендант?

— Выменять бинокль на портсигар.

— Ну, я ему дам! — вспылил Кузьмич. — Будет знать, как принуждать посетителей…

— Только учтите: портсигар у коменданта великолепный, сама видела. Так что действовал он м-м… честно, что ли.

— Ладно, — сказал Кузьмич. — Иди к своему бородачу. Поглядим, с чем он явился. Проводишь его — зайди.

Саша вышла.

Кузьмич принялся шагать по комнате. Десять минут миновало. Потом еще столько же. Саша не возвращалась. Нетерпение Кузьмича было так велико, что он не выдержал, пошел к Саше.

Саша была взволнована, молча кивнула на сидевшего в кресле Ящука. Кузьмич подошел к нему, пожал руку.

— Ну, что у вас случилось?

— Позволю себе пересказать кое-что из того, что уже известно, — начала Саша. — Итак, весной этого года в родном селе Миколы Ящука стояла банда атамана Неверова. В эти дни мы как раз уходили из города… И вот к атаману прибыли два гостя. Атаман тотчас разослал в степь разъезды — те должны были разыскать и схватить путников с тяжелым портфелем или котомкой…

— То есть вас с Шагиным?

— Да, все это вы знаете… Так вот, гражданин Ящук утверждает: один из гостей атамана был некий полковник, а другой… Другого он видел здесь, в нашем городе, не далее чем три дня тому назад.

— Где именно видел?

— Та возле привоза, — сказал Ящук. — Мимо шел, быстро так, будто шибко занят…

— А как выглядел этот человек?

Ящук не понял, взглянул на Сашу, ища помощи.

— Ну, был он гражданский… цивильный, или же красноармеец, командир?

— Цивильный, — заторопился биндюжник, — штаны на нем были цивильные и капелюха. А френч — тот военный. Френч — он и есть френч. И сумка в руке тоже военная: со стеклом.

— Видимо, планшетка, — сказала Саша. — Дядя Микола, оружия ты у него не заметил? В ответ Ящук развел руками.

— Не бачил, значит, — сказал Кузьмич, подлаживаясь под речь посетителя, — чи есть у него револьвер, чи нема?

— Не бачив, — с сожалением подтвердил Ящук. — Он далече был. А я коня напувал, кобылу то есть. Хотел бежать за тем человеком, да за конягу побоялся.

Кузьмич взглянул на Сашу:

— Попросишь, чтобы с максимальной точностью описал того типа — внешность, возраст, манеру держаться, особые приметы, ежели такие есть. Все это запротоколируй.

Он подсел к Ящуку, дружески улыбнулся:

— Как ваше имя-отчество?

— Микола Терентьевич.

— Очень хорошо… Так вот, скажите, уважаемый Микола Терентьевич, домой вы очень торопитесь?

Ящук не понял, попытался надеть шляпу.

Кузьмич мягко, но решительно отобрал ее, положил на соседний столик:

— У вас здесь друзья, Микола Терентьевич… И я хотел спросить: можете вы не сразу уехать в свое родное село, а задержаться в городе денька на два? Погостить у Саши или, скажем, у меня… Сделайте такое одолжение.

Ящук не проронил ни слова. Он был взволнован, переводил взгляд с одного собеседника на другого.

— Ты не бойся, дядя Микола, зла тебе не причинят, — сказала Саша.

Возчик шумно вздохнул, провел языком по пересохшим губам. Он силился понять, чего от него хотят, и не мог.

Кузьмич решил сделать кое-какие пояснения.

— Ну вот, — сказал он, — вы сообщили нам о подозрительном человеке. Утверждаете, что он в городе, хотите, чтобы мы его арестовали… Так я говорю?

Ящук согласно кивнул.

— Очень хорошо. Но как его найти, этого преступника? Вы его знаете в лицо, а мы нет. Вот и требуется ваша помощь, уважаемый Микола Терентьевич. Теперь понимаете свою задачу?

— Та разумею, — сказал бородач. — Треба вместе шукать.

— Вот-вот! — Кузьмич встал, взял Ящука за плечи. — Только знайте: дело это очень секретное. Поэтому о нашем с вами разговоре — ни одной живой душе.

Ящук снова кивнул.

Саша отвела Кузьмича в сторону, зашептала:

— Я вот о чем подумала. Не показать ли дядьке Миколе некоторых наших сотрудников?

— Правильно, Саша.

— Думаю начать с фотографий в личных делах.

— Боюсь, там маловато порядка. Люди съехались недавно, личные дела только восстанавливаются. Нет, затея эта результата не даст. Ящуку надо показать людей, а не карточки… Только очень аккуратно, Сашенька. Беда, если ошибемся, нашумим. Да ты сама понимаешь…

Рассудив, что до поры до времени никто из чекистов не должен видеть Ящука, Саша созвонилась с гостиницей, заказала номер и в перерыв, когда сотрудники отправились обедать, вызвала автомобиль и отвезла старика в гостиницу.

Комната оказалась просторной и светлой. В гостиничном ресторане Саша договорилась, что обед и ужин постояльцу доставят прямо в комнату.

Теперь Микола Ящук мог спокойно отдохнуть и выспаться — «смотрины», как мысленно назвала Саша предстоящую операцию, решено было провести завтра утром, когда спешащие на работу сотрудники будут подходить к подъезду учреждения.

Предупредив возчика, чтобы тот без ее ведома не переступал порога своего гостиничного номера, Саша вернулась на службу. Оставшееся до вечера время ушло на то, чтобы подготовить место, с которого наблюдатель мог бы хорошо разглядеть лица людей, входящих в здание УЧК.

Домой Саша отправилась, когда на улице было уже темно. По пути зашла в гостиницу. Здесь все было в порядке. Час назад Ящук поужинал. Сейчас он сидел у стола и чинил кнут — заново привязывал ремень к кнутовищу.

Саша стала помогать — сперва навощила дратву, затем придерживала кнутовище, которое Микола Терентьевич обматывал этой дратвой.

Конечно, она спросила старого возчика об Андрее. Ящук хорошо помнил спутника Саши, но, увы, никогда больше не видел его.

— Кто у тебя дома, дядько Микола? — сказала Саша. — Старуха жива?

Ящук поднял голову, несколько секунд равнодушно глядел на девушку, наконец отрицательно качнул головой:

— Нема старухи…

— А дети?

— И деток нема. И старуху, и сынов — всех бог прибрал. Поначалу сынов, потом их родительницу. Одна внучка осталась, так и она жива ли, не ведаю.

— Как же так: есть внучка, а что с ней — не знаешь? Как же так, дядько Микола?

Старик продолжал работать, будто не слышал.

Саша подняла глаза на Ящука. Он беззвучно плакал.

Метнувшись к умывальнику, она принесла воды, заставила старика сделать глоток.

— Прости меня, дядько Микола, — шептала она, своим платком вытирая глаза и щеки возчику. — Прости, если можешь. Какая же я глупая и жестокая!

Вот что узнала Саша в тот вечер. В марте в село Ящука нагрянула очередная банда. Это случилось ночью. А наутро бандиты снялись с места и ушли: чем-то были встревожены. Но это не помешало им насильно увести с собой несколько девушек. Среди них оказалась и Луша шестнадцатилетняя внучка старика, единственный на свете близкий ему человек. Где сейчас Луша, да и жива ли она, Ящуку неведомо, хотя в поисках внучки он исколесил все селения уезда.

Саша напоила старика чаем, постирала ему портянки, выпросив у горничной горячей воды. Ушла, когда Ящук уже собирался ложиться.

Дома Саша отперла ключом дверь и, сняв туфли, на цыпочках пробралась в свою комнату — боялась потревожить мать. Здесь она быстро нырнула под одеяло и мгновенно уснула.

…Ее разбудил звонок у двери. Она села в кровати, включила ночник, поднесла к глазам часы. Еще продолжалась ночь — было около четырех часов.

Позвонили снова — настойчиво, нетерпеливо.

Саша сунула ноги в шлепанцы, взяла с тумбочки пистолет и пошла в переднюю.

— Это я, Прохоров, — сказал из-за двери ночной посыльный. — Собирайся.

— Подожди! — Саша приоткрыла дверь в комнату матери: — Это ко мне, пожалуйста, ложись и спи.

Мать, уже надевшая халат, молча стала раздеваться. За время работы Саши в ЧК она ко всему привыкла.

Тем временем Саша отперла Прохорову.

— По-быстрому! — сказал посыльный и большим пальцем показал назад, за спину.

Саша прислушалась, уловила звук работающего мотора. В ЧК был только один автомобиль. Его берегли. Сейчас машину прислали за ней. Значит, вызывают по серьезному делу.

Она метнулась в комнату, быстро привела себя в порядок.

Приняв пассажиров, автомобиль рванулся вперед. Вот и перекресток — здесь поворот к зданию ЧК. Но автомобиль не свернул.

— Куда мы едем? — крикнула Саша посыльному.

Тот сидел впереди, рядом с шофером, и, видимо, не расслышал.

Саша повторила вопрос.

— В гостиницу, — сказал Прохоров.

У Саши перехватило дыхание, она привстала с сиденья, вцепилась в плечо посыльному:

— Что там?..

— Убийство. Кого-то зарезали. Какого-то старика.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

1

В час, когда Саша ехала в гостиницу, в этот самый час Борис Тулин неслышно отворил калитку в заборе, ограждавшем небольшой садик на окраине города, прокрался по узкой тропке и оказался перед смутно белевшим аккуратным домиком.

Звякнула цепь. Это вылезла из будки собака. Приземистая, с широкой спиной и уродливо вспухшим животом, она приготовилась было залаять, но узнала человека, приветливо ткнулась мордой ему в колени.

Тулин погладил собаку, обошел дом, поскреб ногтем по стеклу крохотного оконца. Оно тотчас отворилось — будто тот, кто был в доме, только и ждал сигнала.

Тулин влез в окно. Створки тотчас прикрыли, окно завесили мешковиной. Вот в комнате зажгли свечу, и Тулин увидел хозяина. Перед ним стоял Станислав Белявский. В коротких кальсонах, едва доходивших до середины икр, в одеяле внакидку, он походил на большую голенастую птицу.

— Ну? — шепотом спросил он, загораживаясь ладонью от свечи, чтобы лучше был виден Тулин.

— Сделал, — сказал Тулин и усмехнулся. — Бог дал, Бог и взял!.. Табаку принеси.

Белявский подал коробку из-под духов, полную махорки. Тулин стал свертывать папиросу.

— Уверен, что до конца? — спросил Белявский вздрагивающим от волнения голосом. — Ведь бывает…

— Бывает, бывает! — рявкнул Тулин. — Выпить чего-нибудь найдется?

— Тихо! — Белявский посмотрел на дверь. — Она всю ночь не сомкнула глаз: зуб разболелся.

Где-то в углу Белявский нашел бутылку, поставил на стол, отправился за стаканом. Вернувшись, увидел, что Тулин пьет прямо из бутылки.

— Одевайся, — сказал Тулин, делая передышку. — Одевайся — и быстро к нему. Он знаешь как сейчас волнуется!

Белявский приподнял край ткани, которой было занавешено окно, покачал головой:

— Рано же. Только-только светает.

— Не рано!

Тулин сел на топчан, принялся стаскивать сапоги.

Позади была бессонная ночь и то страшное, что он совершил… Все это кружило голову, било по нервам. Требовалась разрядка, отдых. Он знал: успокоение находится рядом, за тонкой дощатой стеной, где спит Стефания… Она любит спать одна, сбросив одеяло, ничем не стесненная, не прикрытая. Потому и уходит от мужа за перегородку… Мысленно Тулин видел ее, сонно разметавшуюся на широкой лежанке. И единственной преградой на пути к ней был Станислав Белявский.

Он скрипнул зубами, уперся в Белявского тяжелым, щупающим взглядом:

— Уходи!

Сейчас он мог бы убить и своего школьного товарища.

Станислав Оттович стащил одеяло с тощих покатых плеч, стал надевать брюки, прыгая на одной ноге.

— Саквояж медицинский возьми, — сказал Тулин, когда Белявский справился со штанами. — Проверит кто, так ты к больному идешь… А ему скажешь, что сделано чисто. И деньги возьмешь, какие даст. Он много должен дать.

Белявский одевался нарочито медленно. С некоторых пор он стал подозревать Стефанию в неверности. Полагал, что знает и виновника. Посему остерегался оставлять жену наедине с Тулиным… Ему очень не хотелось уходить, и он тянул, надеясь, что случится нечто такое, что помешает покинуть дом.

Так прошло несколько минут. Чуда он не дождался, в конце концов вынужден был отправиться в дорогу. Для этого воспользовался не дверью, а окном, через которое недавно впустил Тулина. Дверь, которая вела в сени и одновременно в клетушку Стефании, была заперта: Белявский знал, что, уходя спать, супруга всегда закрывает ее на засов. Сейчас теплилась надежда, что Стефания проявит характер, не уступит домогательствам Бориса Тулина.

Станислав Оттович пересек сад и уже взялся за щеколду калитки, чтобы отворить ее и выйти на улицу, как вдруг остановился. С минуту в нем происходила внутренняя трудная борьба, наконец он пересилил себя, двинулся назад к дому.

Вот и окно, из которого он только недавно вылез. Руки плохо повиновались взволнованному Белявскому, но он все же заставил себя отодвинуть занавешивавшую окно дерюгу.

Да, он опасался не зря. Только что взошедшее солнце заглянуло в дом и осветило пустой топчан. В полосе света оказалась и дверь, на которую так надеялся Станислав Оттович, увы, теперь широко распахнутая.

Постояв, он двинулся прочь от дома. Сами собой потекли по щекам холодные злые слезы. Сперва он сдерживался — плакал беззвучно, лишь изредка судорожно всхлипывая. Но вскоре дал волю своему горю — завыл в голос, ибо пересекал большой пустырь и не опасался привлечь любопытных.

Утро застало Белявского в центральной части города. Он шел по тротуару, сверяясь с номерами домов. К этому времени он уже успокоился, даже придумал несколько способов покарать неверную жену и ее любовника. Но прежде надо было выполнить поручение.

Как-то он уже приходил по этому адресу. Однако, будучи человеком рассеянным, начисто все забыл и теперь вел поиск заново.

В конце концов нужный дом был обнаружен. Посланец Бориса Тулина постучал в дверь, был впущен и оказался один на одни с Константином Лелекой.

2

Кузьмич подошел к Саше, задумчиво сидевшей в углу комнаты, тронул ее за плечо.

— Сходи-ка в буфет. Спроси крепкого чая, выпей стакана два. Иди, тебе это сейчас необходимо.

Саша не шевельнулась. Кузьмич не стал настаивать, прошел к столу, позвонил.

— Принеси-ка чайку, — сказал он появившейся в дверях секретарше. — И чтобы крепкий был. — Подбородком показал на Сашу, давая понять, кому предназначен чай.

Они только что вернулись с места происшествия. Перед глазами у Саши все еще стояла гостиничная кровать со сбившимся набок тюфяком, рука Миколы Ящука, свешивающаяся с этой кровати — пальцы почти доставали до щелистого пола, кровь на полу — она еще капала с кровати, когда Саша и посыльный Прохоров вбежали в комнату.

Кровь, просочившаяся сквозь ветхие половицы и пролившаяся на постояльца, который занимал номер этажом ниже, и стала причиной того, что о преступлении узнали немедленно, как только оно было совершено.

И все же убийца успел уйти. В комнате не было видимых следов пребывания постороннего человека. Исключение составляла дверь — по свидетельству дежурной, которая первой вошла в номер Миколы Ящука, дверь была отперта. И еще. Старик был не в кровати. Он лежал на полу почти у самой двери. Это потом его положили на кровать и накрыли простыней.

…Секретарша принесла полный чайник, два стакана с блюдцами и два кусочка сахару. Кузьмич разлил чай, пододвинул стакан ближе к Саше.

— Серьезный дядя, — сказал он, имея в виду убийцу. — Пока мы охотились за ним, он охотился за Ящуком. Сумел-таки опередить нас. Видимо, давно ждал случая.

— Ящука проще было убить где-нибудь в степи, — сказала Саша. — А убили в центре города, да еще в гостинице, рядом с которой милицейский пост. Почему же преступник пошел на такой серьезный риск? Вероятно, должен был спешить. И мне все больше кажется, что он знал о предстоящей проверке, не мог допустить, чтобы она состоялась.

— Я вот о чем думаю, — проговорил Кузьмич. — Почему этот человек только теперь совершил нападение на Ящука?

— Можно рассуждать так: раньше старик не представлял для него опасности… — Саша запнулась, наморщила лоб, пытаясь поймать ускользавшую мысль. Вдруг всплеснула руками. — Смотрите, как все просто!.. Возле привоза Ящук опознал старого знакомца. Пытается следить за ним и, разумеется, делает это неумело. В свою очередь опытный преступник узнал наблюдателя: можно ли забыть Ящука, если хоть раз видели столь колоритную личность? Вскоре возчик отстал. Посчитав, что на том дело и кончилось, преступник успокоился. Но вот он видит: опасный свидетель появился в здании УЧК!.. Теперь для предателя все прояснилось. Он понимает, что Ящук должен быть немедленно убран. И ночью проникает в гостиницу… Смотрите, смог установить, куда мы поселили старого возницу. Наверняка знал, какого рода операция готовится, как скоро состоится, какова в ней роль Ящука. Все знал, иначе не торопился бы, а выждал, чтобы совершить убийство в более безопасной обстановке. И последнее. Дверь отворил не преступник, а сам Ящук. Вам известно, она не взломана, а отперта — специалисты не нашли на замке следов отмычек.

— Быть может, дверь не была заперта?

— Ящук запер ее, когда я уходила. Я стояла за дверью и слышала, как дважды в замке повернулся ключ. Мы условились: отопрет утром, когда я приду и он услышит мой голос…

— Почему же был впущен убийца?

— Этого я пока не знаю. Можно только предположить: преступник сказал что-то такое, что успокоило Ящука…

— Убедило его, что пришел друг, скажем работник ЧК?

— Да, именно так.

— Я бы хотел сказать… — Кузьмич потер виски, как делал обычно в минуты волнения. — Видишь ли, с одной стороны, преступник вроде бы одержал над нами победу, но с другой — разоблачил себя…

— Круг поисков сузился?

— Да.

— К этой мысли может прийти и он сам.

— Что ты хочешь сказать?

— Что противник показал себя человеком изобретательным, решительным. И есть все основания полагать, что он правильно оценит обстановку, в которой оказался, не оплошает. А оценив ее, предпримет новые шаги в свою защиту, задаст нам еще одну нелегкую задачу.

— Чего ты опасаешься? Каких его шагов?

Саша пожала плечами. Допив чай, снова наполнила стакан. Кузьмич пододвинул ей свой кусок сахару.

— Не буду! — сказала Саша.

— Ну-ну, не надо капризничать! Вспомни, как образцово я вел себя в тюрьме: ел все, что вы приносили, мадемуазель!

Саша взяла сахар.

— Знаете, чего мне хочется больше всего на свете? — сказала она, глядя куда-то поверх головы Кузьмича. — Хочется допросить того самого Захара Пожидаева, который лечился в Харькове и должен ехать или уже едет к нам. Допросить его и убедиться, что он действительно уходил с Константином Лелекой весной этого года…

Она хотела сказать и еще что-то, но Кузьмич жестом остановил ее. С минуту прислушивался, потом стремительно вышел в приемную.

— Кто здесь сейчас был? — спросил он секретаршу, закладывавшую в машинку новый лист.

— Константин Лелека, — сказала сотрудница, ударив пальцем по клавише.

— Зачем приходил?

— Звонил по телефону.

— У него в кабинете испорчен телефон?

— Сказал, что испорчен.

Кузьмич повернулся, чтобы идти к себе. В дверях стояла Саша. Она все слышала.

В кабинете Саша крутанула ручку телефона, сняла трубку. Коммутатор тотчас ответил.

— У кого из сотрудников неисправен телефон? — спросила Саша. — Назовите номер кабинета.

— Испортился номер двадцать девятый, — последовал ответ.

— Чей телефон?

— Товарища Лелеки.

— Что случилось с телефоном и когда?

— Не действует со вчерашнего дня. Не доходят звонки. Монтер был болен, но сегодня вышел на работу. Исправляет неполадки… Минуту! Вот он звонит. Спросить, какое было повреждение?

— Не надо, — Саша положила трубку. — Я хочу ехать в Харьков, Кузьмич. Сегодня же выехать, первым поездом. — Она поежилась, будто в комнате стало холодно. — Почему-то мне кажется, что и с Захаром Пожидаевым может случиться неладное… Нет, я никого не подозреваю. Во всяком случае, для этого пока нет оснований. Просто боюсь за Захара. Боюсь и ничего не могу с собой поделать. Ему нельзя возвращаться сюда, пока мы не распутаем всю эту мрачную историю. Дайте депешу на линию, пусть осматривают все поезда, идущие к нам, отыщут Захара и снимут. Во время поездки я буду связываться с вами, где-нибудь найду его — в Харькове или по дороге… Нельзя отдать им еще одну жизнь!..

— Этих твоих опасений не разделяю, — сказал Кузьмич. — Но в Харьков поедешь.

— Сегодня?

— Не успеешь. — Кузьмич взглянул на часы. — Завтра утром туда уйдет эшелон… Теперь одно деликатное дело. Хорошо бы приглядеться к Лелеке. Меня интересует, чем он занимается вне стен учреждения.

— Думаю, обычное наблюдение не даст результата.

— Верно. Нужен человек, который мог бы с ним сблизиться. Найдешь такого?

— Попробую.

— Тогда решили. Поаккуратней, Саша.

Она кивнула, пошла к двери. У выхода обернулась:

— Ко мне обязательно обратятся из группы, расследующей убийство Ящука: известно же, кто поселил его в гостинице. Что я должна ответить?

— Пошлешь их ко мне.

У себя в комнате Саша долго перебирала в памяти всех, кого хорошо знала. Для выполнения трудного задания требовался абсолютно надежный человек.

В конце концов выбор пал на Олеся Гроху. Правда, был он порывист, не в меру горяч, имел и другие недостатки, но отличался острым умом, хитростью, способностью мгновенно принять нужное решение и четко его выполнить.

Гроха тотчас явился на вызов. Выглядел он озабоченным, усталым. На ходу дочитывал письмо. Пояснил: письмо от дружка, которого не видел несколько месяцев. Спрятав письмо в карман, сел на стул и приготовился слушать.

А Саша медлила — все прикидывала, как лучше изложить Грохе суть поручения и при этом умолчать о причинах, по которым руководство УЧК решило понаблюдать за одним из своих сотрудников.

Начала Саша с того, что сделала Грохе внушение за красные глаза и щетину на щеках и подбородке. Чекисту надлежит являться на работу бодрым, выбритым и подтянутым, а не как после какой-нибудь гулянки.

Гроха усмехнулся. Он вовсе не гулял. А что не спал, это точно.

— Что же ты делал? Чем занимался?

— Шахматами.

— Шахматами? — недоверчиво переспросила Саша. — Вот не замечала за тобой этих способностей.

— Я и сам не замечал.

— Тогда не темни, выкладывай все начистоту.

— Не играли мы в шахматы, это верно, — сказал Гроха. — Задачки решали. Какая тебе разница?

— Шахматные задачки? — Саша начала злиться. — Ну-ка, прекрати этот цирк!

— Ей-богу! — Гроха молитвенно сложил руки, подался вперед. — Ей-богу, Саша, не вру! До утра просидели над теми задачками. Знаешь как интересно!

Гроха — забияка, сорвиголова, Гроха — и шахматы? Это было невероятно. И тем не менее Саша чувствовала, что он говорит правду.

— С кем же ты решал те задачки?

Гроха сказал:

— С Костей Лелекой.

Вот так совпадение! Казалось бы, Саше надо радоваться, что все так удачно складывается. А она ощутила тревогу, растерянность.

— Всю ночь? — проговорила она, стараясь не выдать волнения. — Где же вы были?

— Дома у него.

— Оказывается, он шахматист?

— Еще какой! Шахматы у него знаешь какие — слоновой кости! Книжки всякие, учебники… Мы с ним в синематографе были вечером. Потом он говорит: «Пошли ко мне, посидим». Ну, добыл я по дороге бутылку красного… Побыл немного у Кости, стал собираться. А он возьми и достань ту книжку с задачками. Взял доску, расставил фигурки: попробуем, мол. Я отнекивался. Да он настырный, Лелека! Потом я увлекся. Так и просидели до света.

— Понятно, — сказала Саша. — Ну что ж, шахматы штука такая: втянешься — не отлипнешь. Вот и я знала одного: час сидит за доской, другой, третий. Не замечает — день на дворе или ночь. Выйдет на воздух проветриться — и снова решает задачки. Говорит: гимнастика для мозгов — лучше не придумаешь… А вы с Костей выходили воздухом подышать?

— Нет, — сказал Гроха. — Как сели, так и не вставали. Опомнились, когда пришло время на службу идти.

— Ну, ты парень усидчивый, это все знают, — усмехнулась Саша. — Околдовали тебя, что ли?

— Интересно было.

— А он? Ему же это не в новинку.

— Все равно сидел как привязанный.

— И не отлучался никуда — на полчаса, на час? Скажем, за папиросами или за чем еще?..

— Говорю, нет!.. Разве что утром. Утром к нему постучали, он и вышел отпереть дверь.

— Должно, газету принесли.

— Нет, вроде бы не газету. Он не с газетой вернулся… Стой! А ты чего интересуешься?

— Это я интересуюсь? — воскликнула Саша. — Сам все рассказывает, голову морочит. А я слушаю, дура! Нужны вы мне оба — ты и твой дружок!..

— А чего звала?

— «Звала, звала»!.. — Саша достала из сейфа недавно полученную ориентировку: — Читай!

— Да я знаю, — сказал Гроха, едва взглянув на бумагу. — Позавчера показывал Кузьмин.

— Тогда извини.

И Гроха был отпущен.

Почти тотчас к Саше вошел Кузьмич. Оказалось, проходил по коридору, увидел Гроху. Вот и решил узнать, как и что.

Выслушав Сашу, он сказал:

— Ну что ж, для начала достаточно. Мы знаем, как Лелека провел вчерашнюю ночь. Отличное алиби, если бы кому-нибудь вздумалось предъявить ему обвинение в убийстве Миколы Ящука… А раньше он встречался с Грохой, приглашал его домой?

— Пока не знаю.

— А почему не сказала Грохе, чего мы от него хотим?

— С первых же слов он так огорошил меня, что не смогла… Я и сейчас еще не во всем разобралась, Кузьмич. Все очень запутано, сложно…

В эти минуты Гроха сидел у Лелеки, по пути заглянув к нему в кабинет. Тот разговаривал по телефону. Рядом стоял монтер с коммутатора.

— В порядке, работает, — сказал Лелека монтеру и положил трубку.

Монтер вышел.

Лелека рассеянно поглядел на Гроху:

— Ты чего? Был у кого на нашем этаже?

— У Саши Сизовой.

— Что-нибудь новое?

— Ориентировку мне показала. Да я уже знаю, читал… Послушай, здорово это мы с тобой вчера ночку скоротали!

— Вот видишь. А ты не хотел.

— Она тоже одобряет…

— Сизова? — Лелека оживился. — Ну-ну, рассказывай подробнее!

— А чего рассказывать? Одобряет, и все.

— Постой, ты с ней завел разговор, или она сама его начала?

— Ну, я, — сказал Гроха. — Похвастал: всю ночь, мол, маялись над задачками. От стола — ни на минуту, что ты, что я. Так и просидели до утра.

— А она как реагировала? — спросил Лелека, довольно улыбаясь.

— Говорит: молодцы… Слушай, давай и сегодня голову поломаем, а? Могу сообразить еще бутылочку. Хватим малость — и за задачки.

Глаза Лелеки перестали улыбаться. Лицо стало отчужденным, холодным:

— Сегодня, друг, не выйдет: дел до черта.

— Ну, тогда завтра. Давай завтра, Костя? Гляди-ка!..

Гроха вытащил из кармана несколько бумаг, нашел нужную, развернул ее и вместе с другими положил на стол. Это был вырванный из журнала лист с шахматной задачей.

— Да некогда же мне! — сказал Лелека.

— Нет, погляди. Ночью она нам не давалась, проклятая. А как шел сюда утром, так сразу понял, что двигать надо было не конем, как ты говорил, а пешкой. Вот этой пешкой. Гляди, что получается!

Лелека нехотя посмотрел на задачу. Рядом лежал вскрытый конверт с письмом — его тоже достал из кармана Гроха. Лелека скользнул взглядом по конверту, просмотрел снова — на этот раз внимательнее, затем в третий раз прочитал все, что значилось на конверте.

— Ну как? — нетерпеливо проговорил Гроха. — Уразумел, какая силища в той пешке?

— Очень интересно, — вдруг сказал Лелека. — Просто здорово! Ты молодчина, Олесь!

Он взял лист с задачкой, порывисто отодвинул в сторону другие бумаги. При этом письмо упало на пол — в противоположную от Грохи сторону. Тот встал, чтобы обойти стол и поднять письмо.

— Не надо, — сказал Лелека. — Не трудись, я сам.

Он потянулся за письмом, но, видимо, так увлекся задачкой, что задержал руку на полпути, — казалось, забыл обо всем на свете, кроме шахматной головоломки.

Гроха подсел ближе. Они вдвоем взялись за дело — благо наступил обеденный перерыв.

И тут Лелека сказал, что отчаянно хочет есть. Голоден, конечно, и Олесь. Но можно себе представить, что сейчас творится в буфете! Пусть Олесь спешит туда, займет место. Лелека спустится в буфет через несколько минут — только запрет документы в сейф и позвонит начальнику отдела. В буфете, кстати, они и закончат разговор. Может, в самом деле стоит посидеть и вторую ночь за решением шахматных этюдов?

Гроха ушел. Лелека поднял с пола конверт, извлек из него письмо, стал читать. Дружок рассказывал Олесю Грохе о своем житье-бытье: под Чугуевом был ранен в схватке с бандитами, маялся в госпитале больше месяца, пока врачам удалось извлечь пулю, застрявшую в кости под коленной чашечкой. Но все это позади, сейчас он уже свободно ходит, вот-вот должен был выписаться. Однако внезапно открылась другая рана, полученная год назад в бою против зеленых. Как утверждают врачи, мороки с этой раной недели на две, после чего он немедленно садится в поезд и едет в свой родной город продолжать службу.

Письмо заканчивалось так: «С коммунистическим приветом к тебе чекист Захар Пожидаев».

Дочитав письмо, Лелека расслабленно откинулся на стуле, прикрыл глаза. Требовалось собраться с мыслями, успокоиться. Только подумать: за два дня — два таких удара! Сперва появился старый ломовой извозчик, бог знает каким образом оказавшийся в контакте с его противниками. А теперь письмо от человека, который, как это твердо знал Лелека, числился умершим от ран… Ну, хорошо, опасный свидетель его связей с полковником Черным устранен. А как быть с Захаром Пожидаевым, который вдруг воскрес из мертвых, вот-вот нагрянет и, конечно, сейчас же расскажет, что уходил из города вовсе не с Лелекой…

Константин Лелека взглянул на почтовый штемпель. Письмо было отправлено шесть дней назад. Значит, Пожидаев пробудет в госпитале еще неделю… Итак, всего неделя в запасе. Неделя, а может, и меньше: где гарантия, что Пожидаева не выпишут раньше, чем он предполагает?..

Нет такой гарантии. И кажется, нет выхода из критического положения, в котором он очутился. Мелькнула мысль — оставить все и бежать. На этот случай готовы хорошие документы. Есть и убежище, где можно переждать самое трудное время — первые несколько недель.

Ну а его хозяева? Сейчас, когда в уезде, да и не только здесь, готовится волна выступлений против Советской власти, немцы не простят ему отхода от борьбы… А ЧК начнет охоту за своим бывшим сотрудником. Таким образом, он окажется между молотом и наковальней.

Внезапно Лелека вспомнил, что должен идти в буфет, где его ждет Гроха.

Письмо было вложено в конверт и брошено на пол — на прежнее место, бумаги собраны со стола, заперты в сейф, роль которого выполнял железный ящик с висячим замком.

Минуту спустя Лелека уже входил в буфет. Заботливый Гроха расставил на столе миски с борщом и очистил несколько луковиц.

Обед прошел в молчании. Лелеке было не до разговоров.

— Что с тобой? — спросил Гроха. — Болит голова?

Лелека поспешно кивнул. Ему требовалось побыть одному, собраться с мыслями, многое обдумать. Поэтому «разболевшаяся голова» была хорошей причиной, чтобы отказаться от вечерней встречи с Грохой.

Они уже выходили из буфета, когда Гроха вдруг вспомнил о письме, забытом в кабинете приятеля.

— Письмо? — переспросил Лелека. — Какое письмо? Говоришь, упало за стол? Не видел. Но все равно, вот ключ, отопри комнату, забери его. Ключ пусть будет у тебя — я выйду на улицу, проветрюсь. Может, голове полегчает. Да и папирос надо купить. Вернусь — зайду за ключом.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Поезд, который вез Сашу, был смешанный — за паровозом тащилось несколько обшарпанных пульманов, далее следовал хвост из разнокалиберного товарняка.

Она оказалась в пассажирском вагоне, даже завладела там узкой, как гладильная доска, боковой койкой. Это было неслыханной удачей, так как садилась Саша не на вокзале, а на первой от города станции, куда Кузьмич доставил ее в автомобиле. Посадка была совершена без чьей-либо помощи: никто не должен был знать о Сашиной командировке, даже местные железнодорожные чекисты…

И вот ей здорово посчастливилось. Не успел поезд подойти к платформе, как из него стали вываливаться группы галдящих людей. Это выдворяли спекулянтов, которые невесть какими путями проникли в вагоны без документов и посадочных ордеров.

Спекулянты вопили, рвались назад. Стрелки железнодорожной охраны отпихивали их от вагонов и кричали машинисту, чтобы тот поскорее уводил состав. Суматоха, словом, была изрядная. Саша воспользовалась ею, проникла в первый от паровоза пульман.

Нет, ей положительно везло в этот день! Только она вошла в вагон, как увидела пассажира, перетаскивавшего мешки и котомки с боковой койки на другую, более широкую — эту последнюю, вероятно, занимал один из высаженных спекулянтов. Пассажир взглянул на Сашу и пришлепнул ладонью по освободившейся койке:

— Владей, баба!

Саша швырнула на койку рюкзачок и пальто, влезла туда и улеглась. Она даже рассмеялась от счастья.

Тот, кто уступил койку, вертлявый мужичок лет за семьдесят, старательно обживал свое новое место — расстелил на нем старенькую шинель, уложил в головах какие-то пожитки.

Поезд тронулся. Мужичок обернулся, подмигнул Саше.

— Спасибо вам, — сказала она.

— А на кой ляд мне твое спасибо? — усмехнулся старик. — Что я с ним делать буду, почтеннейшая? Может, шубу сошью?

— С одного спасибо, конечно, вряд ли получится, — сказала Саша. — Но если всегда делать добро людям, она, может, и выйдет — шуба.

Ответ старику понравился. Он глядел на Сашу, и глаза у него смеялись, а неправдоподобно редкая бороденка тряслась, и он ухватил ее рукой, будто боялся, что борода вдруг оторвется.

Вот лицо его стало серьезным. Он поманил Сашу пальцем:

— Слазь-ка, баба. Есть дело…

Саша подсела к старику.

— Грамотная?

— Ну, грамотная. А что?

— И по печатному можешь?

— По печатному легче, дедушка.

— Это ежели знаешь, что к чему. Все легко, когда знаешь… Газету мне почитаешь?

— Давай.

Из внутреннего кармана шинели пассажир извлек свернутые в трубку газетные листы. Саша расправила листы. Это была пачка номеров «Бедноты».

— Так они же старые, — сказала Саша, бегло просмотрев газеты. — Все старые.

— Как так?

— Гляди, здесь написано: «Среда, 9 апреля 1919 года». А эта за второе апреля. Впрочем, вот два майских номера. Но все равно старье. Сейчас, дедушка, сентябрь на дворе. Сентябрь, а не май.

Некоторое время старик молча смотрел на Сашу, потом взял газеты, ушел с ними в конец вагона. Вернулся огорченный, подавленный. Видимо, ходил проверять, правду ли сказала попутчица.

— Последние деньги за них отдал, — пробормотал он, бросив газеты на полку. — Ах ты, горе луковое! Что же делать теперь? Ведь и не продашь никому…

Саше стало жаль старика.

— Хотите, прочту самое интересное?

— Давай! — обрадовался пассажир. — Подряд читай, мне теперь нет разницы. — Старик взял одну из газет, пришлепнул по ней рукой. — Начинай отсюдова.

— Сперва заголовки заметок, хорошо? А потом будете выбирать, что поинтереснее.

Саша стала читать. Вся первая страница номера «Бедноты» за 9 апреля была усеяна короткими заметками. Заголовки были красноречивы: «Одесса взята», «Перекоп взят», «Овруч занят», «Сдался батальон белых», «Поделки очищаются от петлюровцев», «Восстание против Колчака», «Восстание в Либаве».

Старик сидел, склонив голову набок, прикрыв глаза. Казалось, дремлет. Но стоило Саше сделать остановку, как он встрепенулся:

— Чего остановилась?

— Перевести дух.

— Дальше давай. Есть там про заграницу?

— Найдется. Вот, например: «Румыния в красном кольце», «Демонстрация в Японии», «В Галиции разгорается…»

— Стой! — Старик тронул Сашу за рукав. — А про Германию тоже есть?

Саша прочитала:

— «В Баварии провозглашена Советская республика».

— Я тебе про Германию, а ты — Бавария!

— Бавария — часть Германии. Ну, вроде как волость, — пояснила Саша. — А зачем тебе, дед?

— В Германии, видишь, племяш мой томится. Второй год, как в плену, бедолага… Теперь там, говоришь, революция? Вроде бы как у нас?

— Сам же слышал, как я читала. Гляди, что пишут товарищу Ленину руководители Советской Баварской республики: «Бавария последовала за Россией и Венгрией. Мы верим в пришествие дня всемирного освобождения. Да здравствует интернационализм, да здравствует всемирная революция!»

Старик взял у Саши газету, приблизил к глазам, оглядел — при этом казалось, что он обнюхивает газетный лист. Бережно сложив газету, спрятал ее за пазуху.

— Все так и написано? — Он строго посмотрел на Сашу. — Не обманула старика? Ну и хорошо. Ну, слава Богу!

Торопливо крестясь, он стал собирать с койки остальные газетные листы.

Саша уже не смотрела на него. Ее внимание привлекла группа людей в соседнем отделении вагона. Сквозь щелистую перегородку были видны несколько мужчин и женщина, сгрудившиеся возле поставленного стоймя большого фанерного чемодана.

— В карты дуются, обормоты, — сказал старик, проследив направление Сашиного взгляда. — Ну, а что с них возьмешь, коли неграмотны, как вот я сам? Им бы лишь время убить, ежели выпала такая оказия, что едешь в поезде и кругом скукота…

Саша продолжала наблюдать за картежниками. Ее все больше интересовал банкомет… В сознании возник ветхий пароходик, на котором еще недавно она плыла из Одессы. Да, конечно, один из тогдашних спутников Стефании Белявской и метал сейчас банк в компании поездных картежников.

А ниточка воспоминаний все тянулась. В памяти всплыли сцены обыска на квартире Белявских, утро в ЧК, когда было обнаружено, что у пройдохи-врача вместо ценностей отобраны ничего не стоящие фальшивки, далее — загадочное убийство Григория Ревзина… Кто и зачем поднял руку на него?

Она смотрела на банкомета и ловила себя на мысли: картежник вполне мог иметь отношение ко всему тому, что заботит ее вот уже столько месяцев.

Если бы знала Саша, что именно этот человек лишил жизни старого Ящука, а теперь ехал в Харьков, чтобы совершить там второе убийство!..

Некоторое время Саша вынуждена была слушать болтовню соседа, отвечать на его многочисленные вопросы. Потом старик стал зевать. Встретившись с Сашей взглядом, виновато усмехнулся.

— Малость притомился. И то: две ночи не спавши.

— Что же вы делали по ночам?

— А поезд ловил. Вот этот самый. Уже отчаиваться стал. Думал, вот-вот Богу душу отдам.

— И отдашь, и подохнешь, старый индюк!

Реплика была подана оттуда, где играли в карты, и принадлежала женщине в рваной черной пелерине и черном грязном платке, туго стянутом под подбородком.

— Дожили! — выкрикивала она, рассматривая только что взятые карты. — Дожили, докатились до ручки: жрать нечего, надеть нечего, поезда месяцами не ходят!..

Вдруг она наклонилась к банкомету, заглянула ему в глаза:

— На банк хочу. Беру еще карту — и бью по банку. А?..

Тот шевельнул сильным плечом, достал из карманчика гимнастерки коричневую расческу, провел по волосам.

— Чего ставите?

Женщина сняла с пальца кольцо с крупным желтым камнем.

— Идет, — сказал мужчина и протянул колоду.

Прикупив карту, женщина протяжно вздохнула и стала разжигать погасшую папиросу.

Все поняли, что она взяла хорошую карту.

Теперь в центре внимания был банкомет. Игроки напряженно ждали. Но тот не спешил, тоже занялся куревом: свернул фунтик из полоски газеты, насыпал в него табаку, аккуратно примял пальцем.

— Нервы царапаешь? — свистящим шепотом сказала женщина в пелерине. — Гляди не обожгись!

Банкомет косо взглянул на нее. Ногтем поддел свою карту, лежавшую на краю чемодана. Карта подпрыгнула и перевернулась рубашкой вниз. Это был туз. Второй открылась десятка.

Все задвигались, зашумели. Только женщина сидела неподвижно. Бледная, с остановившимися глазами, она, казалось, ничего не слышала и не видела.

Победитель взял свою добычу. Проигравшая очнулась, сняла с пальца второй перстень. Но партнер покачал головой:

— Игра сделана, ставок больше нет, — продекламировал он.

И здесь он увидел Сашу.

Он почти не выдал себя — только чуть задержал руку, которой собирался ухватиться за железный кронштейн койки.

Но это не укрылось от Саши. Она поняла, что в свою очередь знакома этому человеку.

В следующую секунду произошло и вовсе неожиданное. Тулин подошел к ней, вытянул руки по швам, со стуком свел каблуки:

— Разрешите представиться: Петр Петрович, некогда бравый офицер, мечтавший стать генералиссимусом «великой и неделимой», ныне бродяга, картежник и маклер, ежели найдется, что перепродать… А кто прекрасная незнакомка?

— Меня зовут Александрой Андреевной, господин неудавшийся генералиссимус.

Тулин галантно поцеловал руку новой знакомой, надел ей на палец только что выигранное кольцо.

Вряд ли он смог бы объяснить, почему решил подойти к Саше, да еще преподнести подарок. Скорее всего, это было озорство уверенного в своем превосходстве человека.

— Спасибо, — сказала Саша, включаясь в игру. — Чем я обязана столь дорогому знаку внимания?

При этом она поправила кофточку, которая слишком уж обтягивала грудь…

Тулин сглотнул ком. Он все по-своему объяснил. Глядя на Сашу, уже вырабатывал план атаки. Ему стало весело: вдруг представил, какое будет лицо у Лелеки, когда тот узнает, что он, Тулин, запросто переспал с помощницей председателя УЧК.

Он не выдержал и расхохотался.

Поезд находился в пути вторые сутки. Тулин и Саша поддерживали знакомство, даже ели вместе. Кавалер продолжал ухаживания. Но у попутчицы оказался трудный характер. Всякий раз, когда Тулин пытался перейти границы дозволенного, его решительно ставили на место.

Время шло, а он ни на шаг не продвинулся в своих домогательствах. Пришлось признать, что новую знакомую недооценил, не может рассчитывать на легкую победу. По всем признакам, здесь уместна не кавалерийская атака, но длительная и терпеливая осада.

На очередной крупной станции Саша сошла на перрон. Как было условлено с Кузьмичом, она наведывалась во все оперативные пункты ЧК по пути следования, чтобы не пропустить информации о Пожидаеве.

Первый, кого она увидела, был Кирилл Колесень. Когда-то их семьи жили по соседству. Кирилл и Саша хотя и не дружили, но хорошо знали друг друга.

И вот встреча на станции. В черной нарядной бекеше и кожаной фуражке со звездочкой, с маузером на длинном ремне через плечо, Кирилл стоял на платформе, расставив ноги, и «ел глазами» подошедший эшелон.

«Чекист», — поняла Саша.

Кирилл было рванулся к ней, но Саша взглядом остановила его, равнодушно прошла мимо.

Умница Кирилл, он все понял, отвел глаза, даже повернулся к ней спиной.

Вскоре Саша оказалась в оперпункте. Здесь она полезла в карман за документами, но Кирилл махнул рукой:

— Знаю, все знаю. Две депеши получил, чтобы обеспечить тебе поддержку. Но Пожидаев не проезжал.

Саша попросила устроить в вагоне проверку документов, описала Тулина.

— Задержать его?

— Мне важно знать, кто он по документам, куда едет, зачем.

— Понял.

— Аккуратнее, Кирюха, чувствую — он опытный… Кстати, задашь мне какой-нибудь вопрос о брате. Я к брату еду, на побывку…

— Лады. — Колесень взглянул на часы. — Поезд вот-вот тронется. Еда у тебя есть?

Не ожидая ответа, шагнул к этажерке в углу кабинета, откинул газету, которой она была завешена. Там оказалась половина черного каравая и брус сала.

Из ящика стола был вынут сложенный вчетверо кусок желтой бязи.

— Портянка, — усмехнулся Колесень, запаковывая в материю сало и хлеб. — Только вчера выдал каптенармус, так что не сомневайся — новая!

— А спирт у тебя найдется? — вдруг сказала Саша. — Хотя бы самогон… Надо!

— Обожди.

Колесень вышел из комнаты. Вскоре вернулся с бутылкой.

— Для дела, Кирюха, — сказала Саша, пряча бутылку в ту же портянку.

Тулин встретил Сашу у лесенки вагона.

— Гуляете, барышня, — проговорил он, кося взглядом на сверток, который Саша держала под мышкой. — Ходите одна, а друзья брошены на произвол судьбы.

Они вошли в вагон.

— Хорошо бы поесть, — сказала Саша, когда поезд тронулся.

— Увы, еды кот наплакал, — вздохнул Тулин. — На сегодня еще хватит, а вот завтра…

— Хватит и на завтра. Глядите, что я раздобыла. — Саша развернула принесенный пакет.

— Боже, — пробормотал Тулин, — боже мой, какие сокровища!

Но с завтраком пришлось повременить. В вагон вошел Колесень. Два красноармейца стали у дверей.

Колесень делал свою работу легко, весело: взгляд на предъявленную бумагу, два-три вопроса ее владельцу, и он уже обращался к следующему пассажиру. Но это была кажущаяся легкость. Специалист отметил бы безошибочность действий контролера, его высокую профессиональную подготовку.

Подошла очередь Тулина. Он передал проверяющему свои документы.

— Очень хорошо, — сказал Колесень, листая их. — Значит, Киреев Петр Петрович? И следуете… — Здесь чекист прервал себя, вернул бумаги. — А куда следуете и зачем, это ваше личное дело, ежели на удостоверении правильная печать, а ордер не просрочен. Я верно толкую, гражданин Киреев?

— Вполне! — Тулин спрятал документы.

Затем проверку прошел старик — владелец пачки газет «Беднота». И вот уже Колесень обратился к Саше:

— К кому изволите ехать?.. Ага, прочитал: к брату! Ну и езжайте с Богом, если бумаги составлены правильно, — заключил он.

Неловкое движение — и часть бумаг упала. Колесень стал собирать их с пола. Саша тоже наклонилась за удостоверением.

— Паспорт у него нормальный, — шепнул Колесень.

— Хочу взглянуть на посадочный ордер!..

— Сделаю.

Колесень прошел в соседнее отделение. Оттуда донесся его голос:

— Оставаться на местах. Попрошу документы!

Саше вдруг стало одиноко, тоскливо. Захотелось лечь на койку, повернуться лицом к перегородке, забыться… Она пересилила себя, аккуратно спрятала бумаги.

— Пора и закусить, — сказала она. — Где там ваш ножик, нарежьте сала.

Тулин засуетился, достал нож, принялся хозяйничать.

— Стол хоть куда, — сказал он, критически оглядывая еду. — Но чего-то недостает…

— Понимаю. — Саша порылась в мешке, вынула длинную железную банку, стала отвинчивать крышку.

— Соль, — разочарованно сказал Тулин, заглянув в банку.

Но вот в руках у Саши оказалась бутылка. Тулин вытащил пробку, понюхал. Убедившись, что в бутылке спиртное, поднял глаза на спутницу.

— Вы колдунья и фея! — воскликнул он. — Но это не все. Не могу удержаться, чтобы не добавить: — «Plus belle que l'antres». В переводе это означает — очаровательная.

— Точнее было бы — прелестнейшая.

— Позвольте… Знаете французский?

— Немного… — Саша вздохнула, с тоской поглядела за окно. — Cuanto se tarda en llegar a Jarkov?

— Не понял… Что это за язык?

— Испанский. Я только хотела спросить: сколько времени поезд идет до Харькова?

— Попробуй не сойти с ума! — Тулин потер лоб. — Вы действительно владеете этими языками?

— Еще и немецким. А что?

Тулин дико глядел на Сашу. Хотелось крикнуть: «Образованный человек, интеллигентка, а продалась большевикам!» Но он сдержался.

— Это все мама, — продолжала Саша. — Сама учила меня. Учила и учит. Теперь настаивает, чтобы я занялась и итальянским. Даже определила срок: год и два месяца на язык. Утверждает, что дети не должны отставать от родителей.

Тулин молчал. Перед его глазами стояла газетная заметка восьмилетней давности, где живописалась драма родителей этой девушки. Выходит, лгал репортер, выставляя ту женщину чуть ли не шлюхой.

— А кто ваша мать? — осторожно спросил он.

— Фельдшерица.

— И знает несколько языков?

— Шесть.

— Вы шутите!

— Это правда.

— Но зачем ей языки? Подумать только, каких денег это стоило!

— Деньги не расходовались. Все языки мама изучила без чьей-либо помощи. Только сама! Засиживалась каждую ночь. Все уже спят, она же скорчится в кресле и торопливо выписывает слова на длинный узкий лист. Так, считает она, быстрее всего запоминается.

— Но зачем ей это?

— Не знаю. Мне кажется, она не могла иначе, вот и все.

— Ну а вы сами? Вам-то для какой надобности языки? Тоже не задумывались?

Саша засмеялась:

— Вдруг возьму да и отправлюсь в кругосветное путешествие!

Тулин плеснул самогону в кружки.

Взяв свою кружку, Саша подумала, что за все время их знакомства собеседник ни разу не поинтересовался ее профессией. Сдержанность воспитанного человека? Нет, интеллигентности в нем маловато. Выглядит этаким волокитой, прожигателем жизни…

Эшелон стал тормозить. Донесся протяжный гудок паровоза. Поезд приближался к очередной станции.

Здесь вновь состоялась проверка документов.

Один из контролеров взял бумаги Тулина, стал примериваться, куда бы присесть. Саша передвинулась в конец койки. Чекист сел и развернул посадочный ордер, держа его так, чтобы Саша видела документ.

Это была ошибка: Тулин все заметил.

Еще при предыдущей проверке ему показалось, что контролер и девица обменялись быстрыми взглядами. Тогда это не встревожило: мало ли какие дела могли быть у чекистов!.. Но теперь выяснилось, что объект их внимания он сам, Тулин!

У него вспотели ладони, задергалась жилка в уголке глаза. То был страх. Но он быстро взял себя в руки. Судя по всему, опасность не столь велика. Сам виноват — вел себя легкомысленно, был развязен. Вот и насторожил спутницу. Поэтому и проверка — девица решила прояснить личность нового знакомого.

Контролеры ушли из вагона. Вскоре поезд тронулся.

— Что-то вы задумались, — сказала Саша. — Этакая меланхолическая отрешенность от всего земного. И водка недопита…

Тулин порывисто встал с койки, взял кружку, склонился в шутливом поклоне:

— Мадемуазель!

— Ну вот, совсем другое дело, — улыбнулась Саша и тоже подняла кружку.

— Ваше здоровье! — сказал Тулин и выпил.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Саша сидела в кабинете Кузьмича и рассказывала о трагических событиях в Харькове, свидетельницей и участницей которых она оказалась. Все то, что произошло во время ее командировки, было подробно изложено в рапорте руководству УЧК, но Кузьмич задавал новые и новые вопросы. Он хотел знать все подробности происшествия.

Было около полуночи. Сотрудники разошлись. Полчаса назад по коридору простучали шаги коменданта, проверявшего опустевшее здание. От усталости Саша едва сидела на стуле. Вдобавок разболелась голова. Но она рассказывала медленно и подробно, стараясь не упустить ни единой мелочи.

— Киреев, — протянул Кузьмич, когда Саша сделала остановку, чтобы выпить воды. — Киреев Петр Петрович… Говоришь, рассталась с ним на перроне? А когда поезд прибыл в Харьков?

— В двенадцатом часу ночи… Я хотела обратиться к транспортным оперативникам, чтобы его задержали. Но у меня ведь были только догадки, предположения. Ни одного факта!.. Он ушел. Даже не предложил проводить, хотя еще накануне настойчиво поучал меня: «По ночам в Харькове неспокойно, берегитесь, не ходите одна…» Может, я сама должна была арестовать его?

— И слава Богу, что не попыталась… Представляю себе: ночь, темнота, суматоха в переполненном вокзальном помещении — торопятся и кричат сотни мешочников, спекулянтов. И в этом хаосе некая девица наставляет пистолетик на здоровенного решительного мужика!.. Да он растерзал бы тебя! Таким, как он, в случае ареста терять нечего.

— Я все ломаю голову над тем, что же его насторожило, заставило изменить линию поведения?..

— Видимо, наследил один из контролеров… Ну, хватит. Рассказывай дальше. Итак, ты осталась одна. Что произошло потом?

— Устроилась в зале ожидания. Утром привела себя в порядок, пошла искать госпиталь. Следовало бы направиться туда на рассвете. Я же лишь часам к девяти добралась до места. Вот и получилось, что он успел раньше…

— Повтори свою беседу с дежурным врачом.

— Это была женщина лет сорока. Толстуха, пальцы в перстнях, на шее фальшивый жемчуг — каждая бусина с вишню… Как напустится на меня! Крик на всю приемную. Я стою, слушаю, а она все сыплет. Раннее, мол, утро, больные только проснулись, а к Пожидаеву уже второй посетитель. И каждый твердит, что у него срочное дело. А для дел, хоть самых сверхсрочных, есть вечерние часы, как распорядился господин главный врач… Слушаю, а у самой спина похолодела от предчувствия беды. Прервала ее, спрашиваю, где Пожидаев. В ответ снова крик, топание ногами. Не выдержала я, сунула ей в глаза свой мандат, схватила за плечи, трясу. Она перепугалась, рукой показывает за окно. Я туда. Захара нашла в дальнем углу сада, в кустарнике. Он еще дышал.

Кузьмич взял со стола большой складной нож с шероховатой роговой рукояткой, раскрыл его. При этом резко щелкнул фиксатор лезвия.

— Серьезный ножик, — сказал он. — Такие бывают у матросов: табак резать, консервы вскрывать, палубу скоблить — на все годится. А при случае — оружие… Куда он ударил?

— Слева, косо, под восьмое ребро. Медицинский эксперт сказал: удар профессионала.

— Вот и Ящук был убит ударом под ребро.

— И нож тоже был оставлен в ране. Да вы помните.

— Почерк один, верно.

— А почему не убрали нож? Ведь улика!

— Мало ли… Убийца мог рассуждать так: выдернешь нож — брызнет кровь, зальет руки, одежду; это улика пострашнее, чем оставленное оружие… Так-таки никто и не видел преступника?

Саша покачала головой.

— Повтори эпизод с мальчиком.

— Он появился в госпитале в начале девятого утра. Сказал, что ищет «больного Захара Пожидаева». В руках держал кулек и записку. Объяснил той самой дежурной врачихе: приехал дружок Пожидаева, знает, что по утрам посетителей не пускают, потому просит передать гостинец и записку… Передачи с едой поощряются: продукты, которые приносят больным родственники и знакомые — хорошее подспорье к скудному госпитальному пайку… Санитарка взяла кулек и записку, поднялась в палату. А через несколько минут на лестнице появился сам Пожидаев. Радостно размахивает запиской. Еще бы: фронтовой друг объявился, ждет здесь, в саду…

— Да, дела. Как же мальчишку-то упустили? — сказал Кузьмич после паузы.

— А он, я думаю, как отдал санитарке кулек и записку, так сразу и исчез. Чего ему было оставаться в госпитале? Нет, он вернулся к «фронтовику», получил, сколько было обещано, и — на рынок или в синематограф.

— Там и следовало искать.

— Искали. И записку искали. Я весь сад на коленях облазила, не нашла.

— Успел забрать ее у убитого… Что ж, умен, ничего не скажешь…

— Да уж, не глуп.

— Полагаешь, это он, твой знакомец?

— Больше некому.

— Не спеши. Давай снова проглядим, как все развивалось. Приехав из Одессы, ты доложила о гибели Ревзина и о бандитах, странным образом осведомленных о портфеле с драгоценностями. Мы начали расследование. По одной из версий, Григория Ревзина убил предатель, проникший к нам в аппарат. Проверяем версию, вызываем людей, опрашиваем. Расследование уже не секрет для сотрудников, хотя никто не знает о его истинной цели.

— Не знает или делает вид, что не знает.

— Поправка принимается. — Кузьмич продолжал: — Вдруг появляется Микола Ящук со своим сообщением. И этой же ночью его убивают. Тогда ты спешно едешь к Пожидаеву, но все равно мы опаздываем… Какие выводы напрашиваются в дополнение к той бесспорной истине, что мы имеем дело с сильным врагом? Первое — этими двумя убийствами противник невольно подтвердил нашу версию о предателе в аппарате УЧК. Второй вывод — предатель действует не один. Во время твоей поездки в Харьков все остальные сотрудники были на месте. Тем не менее Пожидаева убили. Значит, существует организация… Далее, этот наш противник высоко ценим своими шефами. Доказательства? Изволь. Агента отзывают, если ему грозит провал. Исключения бывают лишь в случае, если агент занят важной работой и ее нельзя прервать. В этих обстоятельствах стараются обезопасить агента…

— Убрать тех, от кого исходит опасность?

— Вот именно.

— Я все больше склоняюсь к мысли, что надо арестовать Лелеку.

Кузьмич задумчиво посмотрел на Сашу.

— Недавно была у меня беседа с Олесем Грохой, — проговорил он после паузы. — Парень рассказывал, как однажды ты рявкнула на него, когда при общении с арестованным он не сдержался, пустил в ход руки. Между прочим, с большим уважением говорил о тебе… Ты что, теперь уже не такая? Изменилась за год, проповедуешь то, что раньше сама же осуждала? Можно ли не считаться с законом? Сегодня нарушишь закон, так сказать имея лучшие намерения. Допустим даже, попадешь в точку: арестуешь и накажешь истинного преступника. Но завтра твой «опыт» самоуправства применят другие — и отнюдь не к врагам. Да, не к врагам, потому что существуют и, к сожалению, еще долго будут существовать алчность, мстительность, жажда расправы, власти… Понимаешь, как это опасно — переступить закон даже в мелочи?

Саша кивнула.

— Ну вот и хорошо. — Кузьмич сжал руку в кулак, стукнул по столбу. — Нужны факты, доказательства виновности Константина Лелеки. Думай, как раздобыть их.

Вошел шифровальщик, положил на стол бланк с телеграммой.

— По твоей части, — сказал Кузьмич, просмотрев сообщение. — Нашли того мальчишку.

Саша взяла телеграмму. Из Харькова уведомляли, при каких обстоятельствах был разыскан ребенок, ставший невольным пособником убийцы. Далее следовало описание внешности человека, вызвавшего в сад госпиталя Захара Пожидаева. Словесный портрет был составлен мальчиком.

— Я не знаю этого человека, — сказала Саша, просмотрев текст сообщения. — Какой-то старик.

— Может, загримировался, — неуверенно проговорил Кузьмич, — наклеил седую бороду…

— В телеграмме написано: «Роста ниже среднего, худощав». О моем же попутчике сказали бы так: «Высокого роста, атлетического сложения».

— Значит, еще один неизвестный. Это уже третий по счету… Ты все рассказала?

— Почти все… По моей просьбе в Харькове пущен слух, будто Пожидаев только ранен. Нож, мол, скользнул по ребрам.

— Вдруг кто-нибудь засуетится?

— Я рассудила так: вряд ли у преступника может быть уверенность в том, что он нанес своей жертве смертельный удар. Пусть беспокоится, ищет возможность произвести проверку. Слух, что Пожидаев жив, будет подстегивать преступника. А в Харькове все насторожено, там только и ждут, чтобы он «высунулся». Тем более что теперь известны его приметы.

Кузьмич снова перечитал телеграмму, прошелся по комнате.

— Полагаешь, убийца — этот старик?

— Как же иначе?

— Могло быть так: один негодяй нанимает мальчишку и посылает его к Пожидаеву, а другой ждет свою жертву в саду…

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Кузьмич был весьма близок к истине. Вот как все произошло.

…Тулин стоял у окна и разглядывал предместья Харькова, по которым сейчас шел поезд. Он хорошо знал город, имел здесь кое-какие связи. Все это должно было помочь успешно выполнить трудное поручение.

Плана действий пока не было. Решение созреет, когда он окажется на месте, ознакомится с обстановкой. А пока следовало обдумать заключительный этап акции — исчезновение из Харькова. Было несколько вариантов. Он мог вернуться в родной город, не опасаясь, что будет найден по бумагам, уже известным железнодорожным чекистам: в запасе имелся комплект новых документов. Далее, была возможность отправиться на Кавказ, где, судя по некоторым сведениям. Советской властью пока не пахло. Там жили веселые гостеприимные люди — некоторых Тулин хорошо знал, мог надеяться, что будет принят и обласкан. А какие там женщины! При мысли о них Тулин почувствовал сладостную истому, с веселым презрением скосил глаза на Сашу… Да, первое, что он сделает в Харькове, — это отвяжется от комиссарши. Бог даст, свидится с ней в иной обстановке, тогда они и завершат разговор!..

Поезд стал у харьковского перрона, когда на часах было около двенадцати ночи. К выходу из вагона попутчики пробирались вместе. Тулин даже держал Сашу за руку — будто боялся потерять ее в сутолоке. Но на перроне его подхватила толпа. Еще несколько секунд он старательно демонстрировал, что стремится назад, к своей даме, потом исчез в потоке пассажиров.

Вскоре он оказался в забитом людьми зале ожидания, с трудом отыскал свободное местечко, расположился на полу, чтобы скоротать время до рассвета. Так поступили почти все, кто прибыл с этим эшелоном, — не рисковали идти пешком по ночному городу. В ту пору на окраинах Харькова пряталось немало уголовников. Днем преступники отсыпались, ночью же выходили на промысел.

Вообще говоря, Тулин мог бы пренебречь этой опасностью: располагал пистолетом и ножом, умел пользоваться этим оружием. Но было глупо идти ночью в госпиталь. Его попросту не пустили бы в помещение. Вот почему он не спешил. Утром сделает все как надо, в тот же день исчезнет…

Таковы были планы. Однако скоро в них пришлось внести изменения. Началось с того, что некая личность, по самые глаза заросшая черной вьющейся бородой, в засаленной до блеска рясе и рыжих сапогах, — не то поп, не то дьячок, — перешагивая через лежащих на полу, оступилась и вылила на голову Тулину полкотелка теплого чая.

Тулин вскочил на ноги, сгреб священнослужителя, уже занес кулак для удара. И в этот момент увидел свою недавнюю попутчицу — та сидела в двух-трех шагах от него и беседовала с пожилым человеком, по виду — мастеровым.

Бородач был забыт. Тулин нырнул за спины соседей, стал прислушиваться. Мастеровой объяснял девушке, как добраться до городского госпиталя. Прошло несколько минут, прежде чем Тулин уразумел, что речь шла о госпитале, куда направлялся и он сам. Выходило, он и чекистка ехали по одному адресу, скорее всего, к одному и тому же человеку!..

Он выбрался из помещения, прислонился к какому-то забору, скрутил папироску. Как же ему быть? Можно не сомневаться, что девица отправится в госпиталь уже утром. Значит, Пожидаева надо убрать до ее появления там. Но как это сделать, если теперь он, Тулин, не может показаться в госпитале: чекистка тотчас узнает его по описаниям. А это конец: его найдут хоть под землей!..

Он вдруг подумал, что самое верное — убрать и эту девицу. Вернувшись в зал ожидания, он «наткнется» на пропавшую спутницу, изобразит радость по этому поводу. А дальше возьмется проводить ее, скажем, в гостиницу, на безлюдной улице пустит в дело нож…

Но на это он не решился.

Он и не заметил, как отделился от забора, двинулся через площадь. Опущенная в карман рука нащупала пистолет.

Улица за улицей оставались позади, а он все шел ровным широким шагом посреди мостовой, лишь изредка поворачивая голову и кося взглядом в переулки и подворотни, откуда могла возникнуть опасность. Но ему везло. Спустя полчаса он без помех добрался до цели.

Госпиталь находился в массивном двухэтажном здании с колоннадой и скульптурами перед главным входом. С боков и тыла к зданию примыкал сад. Тулин обошел дом, внимательно обследовал сад.

— Годится, — пробормотал он, когда выяснилось, что сад достаточно густ и запущен и что в нем всего две-три скамейки.

Вскоре он двинулся в обратный путь. В двух кварталах от станции постучал в дверь невзрачного дома с балконом на втором этаже.

На балконе появился человек. Перегнувшись через перила, он пытался разглядеть того, кто был внизу.

— Это я, Боря Тулин. Отопри, Сема!

Человек исчез с балкона. Вскоре в комнате зажгли свечу. Еще через минуту загремело за входной дверью — отодвигались многочисленные засовы, которыми в неспокойную пору горожане береглись от всякого рода непрошеных ночных визитеров. Наконец дверь распахнулась. Тулин был впущен в дом.

Ранним утром он вновь появился на улице. Его сопровождал тощий старик. Это был отец его школьного товарища. Самого Семы дома не оказалось — год назад он уехал на заработки в Киев… Впрочем, отсутствие приятеля не огорчило Тулина. Сема был тугодумом, в обычных обстоятельствах Тулин никогда бы не рискнул поручить ему что-нибудь серьезное. Но сейчас остро нужен был хоть какой-нибудь помощник. Вот почему преступник пришел в этот дом. И неожиданно вышла удача: не оказалось малонадежного Семы, но зато был на месте его папаша — хитрый и пронырливый присяжный поверенный Выдрин. Тулин вынул пачку денег, покачал ее на ладони, и Выдрин — старший тотчас согласился оказать гостю необходимую помощь.

Сейчас они направлялись к госпиталю. Шли молча — все, что требовалось, уже было оговорено… За квартал до цели Тулин стал отставать. Выдрин, напротив, ускорил шаги. Вскоре он уже поднимался по ступеням пышного портика. Отыскав в вестибюле дежурную, вежливо осведомился, когда можно повидать больного по фамилии Анкундинов. Получив справку, что посетителей впускают в вечерние часы, старик горько посетовал на то, что зря проделал путь через весь город. Нельзя ли узнать, лечится ли еще этот Анкундинов? Может, он уже выписан?

Регистраторша раскрыла пухлую книгу. Выдрин следил за пальцем женщины, скользившим по столбикам фамилий. Вскоре он прочитал: «Пожидаев Захар Нилыч». Сбоку была проставлена дата поступления в госпиталь. Даты выписки не было.

Все, что требовалось, Выдрин узнал. Но он терпеливо дождался конца поисков. Когда оказалось, что никакого Анкундинова в госпитале нет, посетитель изобразил растерянность, поблагодарил регистраторшу и ушел.

Следующие четверть часа Тулин затратил на то, чтобы купить пряников и пастилы, запихать все это в кулек. Что касается записки Пожидаеву, то она была составлена загодя — ночью, под диктовку Тулина, на листе ученической тетради ее написал Выдрин.

В восемь часов двадцать минут Тулин, шедший вслед за адвокатом, увидел, как тот подозвал пробегавшего мимо мальчишку, стал что-то объяснять, показывая на госпиталь. Мальчик слушал и согласно кивал, потом взял у старика кулек с запиской, взбежал по ступеням госпитального крыльца.

Вытянув шею, Выдрин глядел ему вслед. Когда мальчик исчез в двери, старик повернулся и, придерживая полы сюртука, засеменил в противоположную сторону. Как было усовлено с Тулиным, он спешил домой.

Тулин проводил его взглядом, зашагал вдоль кирпичной ограды сада. Убедившись, что улица безлюдна, перескочил через ограду, скрылся в тени деревьев.

Еще через несколько минут в саду появился человек в байковом сером халате, из-под которого виднелись кальсоны. Захар Пожидаев не имел в Харькове приятелей или родственников. Он так обрадовался однополчанину, который не только разыскал его здесь, на окраине города, но даже пришел с гостинцем, так спешил на свидание, что не стал одеваться — только накинул халат…

Назад Тулин шел кружной дорогой, чтобы не встретиться со своей бывшей попутчицей.

Выдрин был на месте. Даже успел вскипятить чай. Они выпили по стакану, затем Тулин передал помощнику обещанную сумму, стал собираться в дорогу.

— Убили его? — вдруг спросил Выдрин.

Тулин, возившийся с котомкой, прервал свое занятие, поглядел на хозяина дома.

— Да, убил, — сказал он. — И с вашей, заметьте, помощью. Надеюсь, такой ответ нравится?

— Не нравится, — сказал Выдрин. — Ведь я помогал сознательно. Сразу во всем разобрался, хотя вы помалкивали и соблюдали прочие правила конспирации.

— Дать вам еще денег?

— Не надо.

— Возьмите, у меня есть…

— Плевал я на ваши деньги! — вдруг закричал Выдрин. — Не приставайте к порядочным людям!

— Вам надо уехать, — сказал Тулин, когда старик успокоился. — Очень желательно, чтобы уехали. Скажем, недельки на три.

— Зачем?

— Если найдут мальчишку, он может навести на ваш след. Стоит ли рисковать?

— А в свою очередь я наведу чекистов на вас?

Тулин неопределенно повел плечом.

— Уезжайте, — повторил он.

— Не беспокоитесь, от меня они ничего не добьются. — Выдрин встал, заходил по комнате, размахивая руками. — А вообще вы правы. Чего мне здесь оставаться? Пожалуй, уеду недели на три, а то и на месяц.

— Надо сегодня же.

— Да, сегодня. Сейчас.

— Вот и хорошо, — сказал Тулин. — Теперь разведите огонь в плите.

Выдрин разжег плиту. Молча смотрел, как гость сжигал документы — сперва паспорт, потом какие-то другие книжечки и бумаги.

— Они уже не годятся, — объяснил Тулин. — У меня есть полный комплект новых…

Затем он положил в огонь исписанный лист бумаги. Выдрин узнал записку, составленную им под диктовку гостя, ту самую, которую мальчишка отнес в госпиталь.

— Скажите, — пробормотал он, — есть ли уверенность, что… насмерть?

— Есть. В таких делах я не ошибаюсь. А что?

— Может, стоило бы прогуляться в район госпиталя, послушать, о чем говорят? Могу одеться так, что сам черт…

— Нельзя! — прервал старика Тулин. — Нельзя ни вам, ни мне. И вообще, никакой импровизации, поняли?

— Хорошо, хорошо.

Тулин вновь взялся за свою котомку. Расковыряв ее картонное дно, вытряхнул на стол плотную пачку бумаг. Это был комплект документов.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал он, рассматривая бумаги. — Я вроде снова родился.

Выдрин стал переодеваться. Светлый люстриновый сюртук и диагоналевые брюки, в которых он был утром, исчезли в гардеробе. Оттуда был вынут белый чесучовый костюм и клетчатый саквояж.

— Здорово, — сказал Тулин, когда увидел старика в новом обличье. — Сюда еще канотье и трость — и вполне сойдете за провинциального врача.

Выдрнн молча показал на вешалку в глубине комнаты. Там висело желтое канотье и толстая, в пупырышках, полированная палка.

Вскоре они покинули дом — сперва Тулин, вслед за ним Выдрин. Первому предстояло пешком выйти за пределы города и уже там садиться на поезд. Второй направился к бирже извозчиков, чтобы ехать в одну из пригородных деревень, где у него жил приятель — местный священник.

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

Каждые два-три дня Константин Лелека обходил станцию, подъездные пути, мастерские и конторы местного железнодорожного узла, беседуя с людьми, интересуясь положением дел на узле, событиями, происшествиями. Сотрудники других отделов посещали городские предприятия и учреждения, держали под наблюдением причалы, склады, суда… Таково было одно из требований руководства УЧК, заботившегося о том, чтобы его работники не теряли контакта с горожанами, от которых шла информация, нередко весьма ценная…

Вот и сегодня днем Лелека запер свой кабинет, записал в книгу учета, куда отлучился, и отправился в сторону вокзала. День был солнечный, теплый, и он решил идти напрямик к железнодорожным путям, затем вдоль них к станции.

Он чувствовал: в последнее время что-то изменилось вокруг него. Внешне все обстояло по-старому — при встрече ему пожимали руку, улыбались. На вчерашнем совещании его похвалили за удачную разработку операции… Вроде все было как прежде. И все — не так, он ощущал это, и с каждым днем все отчетливее.

Сильно встревожило, что в день, когда он отправил в Харьков Бориса Тулина, не вышла на работу Александра Сизова. Она не появлялась больше недели. В приказе объявили, что Сизова больна… Ну а если это была не болезнь? Восемь суток — вполне достаточный срок, чтобы съездить в Москву или в… Харьков. Съездить туда и вернуться. Вдруг она там и была, да еще смогла опередить Тулина — все распутала, арестовала его там же, в Харькове… Не потому ли она, эта Сизова, вот уже несколько дней как вернулась, а о Тулине до сих пор ни слуху ни духу?..

Тут еще подоспел со своим сообщением Станислав Белявский — заподозрил наблюдение за собственной персоной. Скорее всего, врет. А зачем? Чего добивается? Надеется благополучно выйти из игры, покинуть город… Но вдруг в самом деле за ним следят? Быть может, всему виной Тулин — был схвачен, теперь сидит в камере, дает показания, вот следствие и вышло на Станислава Белявского.

Дорогу преградила насыпь с путями. Лелека круто взял в сторону, двинулся к видневшемуся в полуверсте зданию вокзала. Сзади послышался стук колес на рельсах. На станцию следовала дрезина. Два железнодорожника стояли на платформе и двигали рычаги ручного привода.

— Эй! — крикнул один из них, когда дрезина поравнялась с путником. — Эй, не мешкай, цепляйся, быстро домчим!

Лелека сделал два шага, ухватился за поручень стремянки, оттолкнулся ногами. Еще миг — и он оказался возле путейцев.

— Ловко же ты, — сказал человек в промасленном комбинезоне, секретарь станционной партийной ячейки. — Тебе, брат, в цирке работать!

— У нас и так каждый день цирк, — ответил Лелека. — Куда путь держите?

— К себе. А были на разъезде. Там, видишь, буза: вынь да положь каждому в обед котелок супа с мясом. И картошки чтобы в достатке. И само собой, хлеба. А где я им возьму?

— Разъяснил бы текущий момент, — осторожно сказал Лелека. — Так, мол, и так, граждане хорошие, враги кругом, революция в опасности, и все такое прочее.

— Вот мы и решили разъяснить, — кивнул секретарь. — Собираю ячейку. Будут не только коммунисты, но и сочувствующие, которые пожелают. Все пусть валят… Не поедешь с нами? Может, и по твоей линии вопросов насыплют?

— Где собираетесь?

— Там же, на разъезде. Сейчас соберу людей из мастерских — и айда на разъезд. Едем, браток, поможешь.

— Ладно, — сказал Лелека.

Собрание проходило бурно. Самое большое помещение на разъезде — комната дежурного — было набито до отказа. Имелось лишь несколько стульев, поэтому люди сидели на полу, на подоконниках, стояли вдоль стен. Почти все курили, из настежь распахнутых окон дым валил так, что казалось — в доме пожар.

Как нередко практиковалось в те годы, собрание шло без твердой повестки и регламента. Не было и доклада. Просто секретарю партячейки и его заместителю задавали вопросы, те отвечали, как могли.

Вопросы были самые разные — о наступлении Деникина и о фокусах батьки Махно и атамана Григорьева, которые сегодня клянутся в любви Советской власти, а завтра вешают коммунистов и красных бойцов, о Петлюре и немцах… Не меньше интересовало рабочих положение с продовольствием.

Секретарь ячейки заносил в тетрадку десяток вопросов, коротко совещался с заместителем и отвечал собранию. Потом записывал новую серию вопросов.

Так прошло часа полтора. Секретарь партячейки взмок, охрип.

Внезапно в комнате произошло движение. Все обернулись к входной двери. Там стоял только что вошедший Кузьмич.

— День добрый, — сказал он и улыбнулся. — Что это у вас происходит? Собрание? Буду рад послушать, ежели позволите. Как, председатель, не возражаешь?

Вместо ответа секретарь партячейки ринулся к Кузьмичу, схватил его за руку, повел к столу, усадил.

— Спас ты меня, — сказал он, счастливо улыбаясь, — ей же богу, спас!

— От кого спас?

— От них. — Секретарь партячейки широко улыбнулся и рукой показал на собравшихся. — Опоздай ты хоть на полчаса — и доконали бы меня своими вопросами эти вот дорогие друзья-товарищи!

— А чего им надобно? — в тон ему сказал Кузьмич.

— Кто ж их ведает? Все знать хотят. Все на свете новости им подавай. И чтобы свежие были, теплые…

— Как буханка из печи, — крикнул парень в грязной тельняшке, сидевший на подоконнике.

Все засмеялись.

— Буханки, положим, горячими вынимают. Горячими, а не теплыми.

— Нехай горячими, — сказал тот же парень. — Абы больше было тех буханок и… новостей.

Кузьмич встал, оправил гимнастерку, выжидая, чтобы в комнате поутих шум.

— Вопрос у тебя есть? — сказал он парню в тельняшке. — Хочешь спросить?

— Хочу… Я вот чего знать желаю: это как же у нас получилось, что кругом по стране на целый месяц отменили пассажирские поезда? Мамка моя нет-нет, а ездила в село, привозила шпику, курку или еще чего… Голодуха же. Понимать надо, что подспорье требуется. А вы на целый месяц все поезда начисто остановили. Не могу уразуметь, как допустила такое Советская власть?

— Отвечу, — сказал Кузьмич. — Отвечу самым подробным образом. Но сперва — новость. Горячая. С пылу, с жару. Будете слушать?.. Только что стало известно: Красная Армия атаковала штаб и войска атамана Григорьева. Занято несколько населенных пунктов, в том числе Каменка — гнездо григорьевских головорезов. Наш бронепоезд ворвался на станцию Александрия, рассеял огнем более десяти эшелонов врага. Тают силы предателя-атамана. Было у него одиннадцать бронепоездов, сейчас только два осталось. Да еще сорок пять орудий перешло в наши руки, Сам Григорьев бежал. Его преследуют красные бойцы. Можно считать, что покончено с атаманом Григорьевым, товарищи!

Кузьмич говорил подчеркнуто негромко, спокойно, лишь изредка поглядывая на собравшихся. Вот он закончил, взял со стола графин, стал наливать воду в кружку. В комнате было так тихо, что все услышали, как звякнула пробка, когда Кузьмич поставил графин на место.

Потом закричали все разом. Закричали, стали стучать ногами, свистеть, хлопать в ладоши. Кое-кто кинулся обниматься с соседями. Оно и понятно. Здесь не было ни одного, кто не хлебнул бы горя от наводнявших уезд бандитских шаек. У парня в тельняшке лишь месяц назад в селе вырезали половину семьи.

Вместе со всеми аплодировал и Константин Лелека — он знал, что Кузьмич сразу же его заметил, как только вошел.

Постепенно шум стих.

— Ну вот, — проговорил Кузьмич, — вижу, понравилось, как красные воины шарахнули по бандитам. Теперь еще одна приятная весть… Это кто спрашивал про пассажирские поезда?

— Ну, я, — сказал парень в тельняшке. — Я спрашивал. И считаю, что так не положено.

— Не положено, это верно, — ответил Кузьмич, — только как быть, если на Восточном фронте Колчак захватил город Уфу?

— Мы тебе про Фому, а ты про Уфу, — сказал горбатый старик, сидевший на полу прямо перед столом, и захохотал, довольный тем, что сострил.

— Нет, и я про Фому. Вот послушайте. За короткое время заготовила Советская власть много хлеба в Уфимской губернии, но успела вывезти лишь самую малость. И вот почти четыре с половиной миллиона пудов зерна попало в адмиральские лапы!

— Как же так? Кто виноват? — закричали в комнате.

— Тихо!.. Попало зерно Колчаку в лапы, а в Москве и Питере людям есть нечего, дети от голода пухнут, руки и ноги у них желтеют, наливаются влагой. Те, у кого ребята через такое прошли, знают: сперва водянка, потом смерть… Что тут делать? Выход один — заготовлять хлеб в других губерниях, ближе к промышленным центрам…

— Делайте, кто вам мешает? — воскликнул горбач. — Может, и нам перепадет чуток!

— Делаем, товарищ! По всей России ездят по деревням и селам рабочие и красноармейские отряды. И от вас, от вашей ячейки, помнится, тоже ушли за продовольствием несколько человек. Так, секретарь?

— Было, — сказал секретарь партячейки. — Четверых отдали в тот отряд.

— Два месяца, как ушли, — вставил парень в тельняшке. — Я два месяца за двоих ишачу. Без рук, без ног остался. А какой результат?

— Результат такой, что отряды поработали хорошо, хлеба собрали много. Но опять загвоздка: нечем вывозить зерно.

— Как так нечем? — крикнули сразу несколько человек.

— Нет паровозов. Вот правительство и решило на месяц отменить пассажирские поезда: освободившиеся паровозы пусть тянут эшелоны с зерном. Эта, конечно, крайняя мера. Но в создавшемся положении Советская власть иного выхода не нашла, как ни искала.

— Эва, придумали, умники! — выкрикнул кто-то из глубины комнаты.

Горбатый старик всем корпусом повернулся на голос.

— А ну, цыц! — сказал он. — Хочешь спросить — спрашивай, но не язви. Где ты там? Вылазь!

У входной двери встал с пола парень. Стал пробираться вперед, перешагивая через сидящих.

— Мой подручный, — сказал старик секретарю партячейки. — Глуп еще, молод, но на строгательном работает подходяще. Дома у него не ахти — отец с войны не пришел, мать выпивает… Ты говори, говори, — обратился он к парню.

— Я что? — смутился юноша. — Я же хотел… Ловко, говорю, придумали с паровозами!

Все засмеялись. Председательствующий замахал рукой, восстанавливая тишину.

— Что из всего этого получилось, судить вам, — сказал Кузьмич. — Вот несколько цифр, которые я запомнил. После прекращения пассажирского движения в Москву и Петроград ежедневно стало прибывать по 209-210 вагонов с продовольствием, а за месяц до этого прибывало 117-118 вагонов… Ну-ка прикиньте, стоило огород городить?

В комнате одобрительно зашумели.

— Вижу, прикинули, — усмехнулся Кузьмич. — Можете считать — партия коммунистов добилась, что от крупнейших пролетарских центров отведена угроза голода.

Горбатый старик встал, повернулся к собранию. Но он не успел ничего сказать. В коридоре послышались шаги, от сильного толчка дверь распахнулась, в комнату ввалилась группа людей. Четверо мужчин держали за руки пятого — лицо этого последнего трудно было разглядеть, мешали волосы, упавшие на глаза; кроме того, он был ранен, из ссадины на лбу текла кровь.

Секретарь стал отчитывать конвоиров: ежели изловили ворюгу или дебошира, следовало отправить его в милицию, а не тащить на разъезд, где идет важное собрание.

Один из конвоиров, пожилой человек в спецовке, молча положил на стол никелированный браунинг.

Кузьмич взял пистолет, подержал на ладони, будто взвешивая.

— Налетчик?

Конвоир покачал головой.

— Мы с блокпоста шли, я и Светелкин Иван, — он показал на товарища. — Слышим, поезд нагоняет. Ну, чуток отошли от путей, ждем. Эшелон все ближе. И вдруг видим: человек на подножке тормозной площадки вагона.

— Сигать собрался? — спросил секретарь.

— Точно… Ну, пусть, думаем, сигает, нам-то что! Прыгнул! Да неловко у него получилось, или зацепился за что, только стал он кувыркаться по насыпи — да как врежет лбом в камень! Мы бегом к нему. Вот и эти парни, — конвоир показал на двух молодых рабочих, которые тоже держали раненого незнакомца, — я их знаю, они из резерва кондукторов, эти ребята тоже все видели и примчались.

— А прыгун? — спросил секретарь.

— Лежит. И пистолет рядом с ним — вывалился из-за пазухи. Я прибрал пушку: отдам, как очухается, ежели он чекист или, скажем, из милиции… Кто-то побег за водой. А я тем временем руку за пазуху потерпевшему. Интересно же, кто он такой, бедолага… Гляжу — документы. Два документа, секретарь. Фамилии разные, а карточки одинаковые.

— И на обоих он? — сказал секретарь.

— Точно.

— Тогда понятно.

— Вот и мы сообразили, что возвращать ему пушку вроде не стоит. Разобраться треба.

— Верно сообразили. Ты все рассказал, ничего не забыл?

— Все. — Рабочий извлек из кармана несколько книжечек, положил на стол. — Вот они, бумаги-то. Что делать дальше?

Секретарь взглянул на Кузьмича.

— Заберешь субчика?

— Заберу.

Кузьмич подозвал Лелеку, передал ему пистолет и отобранные документы.

— Побудьте с задержанным, пока подгонят дрезину. Потом с двумя коммунистами доставите его к нам.

Лелека молча кивнул. Говорить он не мог. Человек, которого задержали рабочие, был Борис Тулин.

Секретарь партячейки распорядился, чтобы освободили соседнюю комнату. Лелека отвел туда Тулина, усадил на полу, в дальнем от двери углу, сам устроился на стуле у входа.

Тулин поднял голову, хотел что-то сказать. Лелека многозначительно показал на дверь. Несколько мгновений он размышлял, потом быстро скрутил папиросу и распахнул дверь. Окажись за ней человек, он бы увидел, что чекисту потребовался огонь для цигарки, только и всего.

Но коридор был пуст. Из другого конца здания доносились голоса. Это продолжалось собрание.

Лелека прикрыл дверь, обернулся к Тулину:

— Будешь бежать. Придется снова прыгать. На этот раз с дрезины… Прыгнешь?

— Да.

— Я дам знать когда. Следи за мной. Переложу наган из правой руки в левую, так сразу и прыгай. Я стрелять буду, не бойся…

— Куда мне потом?

— Домой не ходи. Иди на Николаевскую, в синематограф. Сядешь в одном из задних рядов, с левого края. Жди, пока не появлюсь. Теперь говори!

— Сделал чисто.

— Слава Богу!..

— Только возникло обстоятельство…

Тулин рассказал о Сизовой, о том, что на вокзале она интересовалась адресом госпиталя.

Лелека побледнел. Теперь он не сомневался, что находится под подозрением. Его проверяют, причем действуют энергично… Пока удалось отвести непосредственную опасность. Но что будет дальше? И… как поступить с Тулиным?

Несколько минут назад он принял решение, казавшееся единственно правильным: Тулин будет убит при попытке к бегству. Разговоры о встрече в синематографе были камуфляжем, рассчитанным на то, чтобы успокоить Тулина… Но теперь все переменилось. Сизова опознает убитого. Это значит, что ЧК выйдет на Белявских, у которых последнее время проживал Тулин. А от Белявских потянется ниточка к самому Лелеке…

Что же делать?

Время было на пределе — каждую секунду могли вернуться те, кого послали за дрезиной.

И Лелека решился.

Подскочив к Тулину, он склонился к нему, торопливо зашептал. Тот слушал, время от времени коротко кивал в знак того, что понимает замысел партнера.

Несколько минут спустя отворилась дверь в комнату, где продолжалось собрание. На пороге стоял Лелека. Гимнастерка на нем висела лохмотьями, лицо было разбито и кровоточило. Шагнув вперед, он зашатался и рухнул на пол.

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Ночью в кабинете председателя УЧК Саша слушала Кузьмича, рассказывавшего о положении дел в уезде. Обстановка была тревожной. К городу подтягивался белогвардейский отряд, которым командовал старый знакомец чекистов — полковник Черный. Против Черного был брошен батальон моряков, специально прибывший из центра. Для революции было весьма важно, чтобы здесь, на юге, прочно утвердилась Советская власть. Поэтому Петроград, которому угрожали войска генерала Юденича, все же прислал сюда один из лучших своих батальонов.

Несколько дней моряки проблуждали в плавнях, где, по оперативным данным, должен был базироваться отряд Черного, но так и не встретили противника. Враги были где-то рядом, но всякий раз ускользали от опасности — будто их предупреждали о каждом шаге красных военкоров. А потом, когда батальон втянулся в болота и потерял свободу маневра, его вдруг атаковали. Бой был тяжелый, отряд Черного почти весь полег. Но серьезные потери понесли и моряки.

Вчера в город вернулись остатки этого батальона. Мрачные, усталые краснофлотцы молча шли за подводами, на которых везли погибших товарищей,

Большой ценой было заплачено за разгром белогвардейского отряда. Но оставался еще один враг, не менее серьезный. Этим вторым врагом была банда, о которой говорилось в ориентировке, только что полученной Кузьмичом. Крупная группа всадников откололась от разбитых Красной Армией войск атамана Григорьева, объявила себя самостоятельной единицей и ушла в неизвестном направлении. Группа маневренна, хорошо вооружена, возглавляет ее опытный атаман Шерстев. В заключение в шифровке говорилось: «Не исключено появление банды в вашем районе с целью нападения на уездный центр».

— Уже появилась, — сказал Кузьмич. Он обернулся к приколотой на стене карте, нашел нужное место. — Вот здесь прошла эта банда. Из двух сел увели негодяи всех коммунистов и деревенский актив — более сорока человек. Что с ними — неизвестно.

Он поглядел на Сашу и вдруг спросил:

— Как состояние Лелеки? Кто-нибудь навестил его?

— Не знаю. — Саша посмотрела в глаза начальнику. — Как-то не думала об этом…

— Не навестили, — сказал Кузьмич. — Очень жаль…

Саша насупилась, прикусила палец.

— И не надо злиться, — продолжал начальник. — Выходит, Лелека заранее был извещен, что тот человек будет прыгать с поезда именно на разъезде, шмякнется головой о камень и при этом у него вывалится пистолет… Поэтому-то он, Лелека, и поспешил на разъезд — знал, что на путях встретит секретаря партячейки и получит приглашение на собрание, а уж туда непременно и в нужный час приведут арестованного… Такова цепочка твоих рассуждений?

Саша упрямо молчала.

— О том, что и я обязательно окажусь на этом собрании и что именно ему поручу стеречь арестованного, Лелека, конечно, тоже был осведомлен загодя, посему выработал план действий: бандит треснет его по голове, отберет свои документы и бежит, а самого Лелеку с мозговой рвотой отправят в больницу… Так, ты считаешь, все было? Молчишь? Что ж, при некоторых обстоятельствах молчание — самое милое дело.

— Я думаю об убийце Ящука и Пожидаева.

— Я тоже. Но пока я не могу доказать, что Лелека — тот самый предатель, которого мы ищем. Нет у нас фактов или хотя бы косвенных доказательств его измены. Пока что одни подозрения. А завтра кто-то заподозрит тебя или меня. Значит, в тюрьму нас только потому, что кому-то мы стали несимпатичны?..

Саша встала. Поднялся и Кузьмич, взял ее за плечи, повел к двери. У входа она остановилась, заглянула ему в глаза. Удивительные были глаза у Кузьмича. Человек одиннадцать лет провел на каторге, хлебнул столько горя! Казалось бы, должен ожесточиться. А у него были добрые глаза, добрые и чуточку насмешливые.

— Все равно я ненавижу этого человека, — сказала Саша, берясь за ручку двери. — Пока нельзя его арестовать, согласна. Но придумать подходящий предлог и отстранить от работы — это в вашей власти!

— Теперь это достигнуто. Думаю, все прояснится, прежде чем он покинет больницу.

— Со вчерашнего дня он уже не в больнице. Настоял, чтобы перевезли домой.

— Вот как, — проговорил Кузьмич. — Я и не знал. Ну что же, это даже лучше — может приблизить развязку… Пусть к нему зайдет кто-нибудь из товарищей — табаку принесет или, скажем, яблок. Он должен почувствовать, что ничего худого не произошло, по-прежнему к нему хорошо относятся. Так надо, Саша…

Был вечер, когда Саша добралась до дому. Еще с улицы заметила, что мать не спит: сквозь ставни в ее окне пробивался лучик света.

Она отперла ключом дверь, неслышно вошла. Мать работала — делала выписки из толстого шведско-русского словаря.

Вскоре мать и дочь сидели за столом. Саша ела жареную ставриду, пила чай и слушала городские новости: в госпиталь, где работала мать, вести стекались со всей округи. Сегодня главной темой разговоров было появление в уезде новой большой банды. Ее послал атаман Григорьев, чтобы разделаться с коммунистами и Советской сластью. Утверждают, что в банде около пяти тысяч человек, есть пушки и даже аэроплан.

Внезапно мать всплеснула руками, поспешила к гардеробу, достала платье с многочисленными пуговицами и широкой бархатной полосой по подолу. Платье нашлось в сундуке со старьем, который уже много лет хранится на чердаке. Фасон, конечно, устарел, но материя еще очень хороша, и, если посидеть над платьем вечерок — кое-что переделать, у Саши будет что надеть в театр или, скажем, когда придут гости.

Саша взяла платье, прикинула на себя перед зеркалом.

— Очень недурно, — сказала мать.

Но Саша и сама видела, что платье ей к лицу.

Ей стало весело. Она быстренько взбила волосы, подцепила на вилку большой кусок ставриды и приняла позу, копируя Веру Холодную с афиши у одесского вокзала.

Мать расхохоталась. Вдруг оборвала смех и прислушалась.

— Это уже слишком! — сердито сказала она. — Твое начальство переходит всякие границы.

Теперь и Саша услышала, что на улице тарахтит автомобиль, узнала кашляющий голос старенького чекистского «панар-левассера».

За ней снова приехали.

2

«Панар-левассер», напрягая все силы, бежал по тряской мостовой. Шофер сообщил Саше, что Кузьмич приказал привезти ее не в здание УЧК, а в конец Арочной улицы. Там ее встретят.

Конец Арочной… Саша прикинула, что это близ пересечения с Земляной. Что же там могло быть? Скорее всего, обыск или арест в каком-нибудь доме. Но неужели два часа назад, когда она еще была на работе, Кузьмич не знал о предстоящей операции? Спокойно отпустил ее домой — а теперь вдруг такая срочность!..

И вдруг она вспомнила. Узкая улица, извивающаяся по косогору, почти на самой окраине города, — это и есть Земляная. Там, в самом ее конце, на берегу реки доживает свой век бревенчатый домишко, нынешнее пристанище четы Белявских.

Между тем автомобиль добрался до нужного перекрестка, остановился. Из темноты шагнул человек. Саша узнала знакомого сотрудника, вышла из машины. Они направились к реке.

По дороге выяснилось: ей предстоит участвовать в опознании человека, который появился в доме Белявских и, видимо, скоро должен уйти.

— И Кузьмич здесь? — спросила Саша, едва поспевая за спутником, который все ускорял шаг.

— На месте.

Луна еще не взошла. Нигде не проглядывалось ни огонька. Было безветренно, тихо. Дома, едва видные в темноте, казались мрачными, нежилыми. Будто случилась беда, все люди вокруг покинули свои жилища.

Из подворотни выскочила собака, беззвучно пересекла улицу, едва не задев идущих. Саша вздрогнула, оступилась. Она бы упала, не поддержи ее спутник.

Наконец они вышли к месту, где ждал Кузьмич. Это было возле разлапистого дерева, росшего двумя стволами, как рогатка.

— Здесь, — Кузьмич показал на калитку в деревянном заборе, видневшемся шагах в двадцати. — Гляди в оба, Саша. Может статься, узнаешь его…

Уже давно на языке у Саши вертелся вопрос: почему решили, что появившийся в доме Белявских человек скоро уйдет? Не вернее ли предположить, что тот, кто пришел ночью, останется здесь по крайней мере до утра?

Сомнения отпали, когда она увидела возле забора лошадь, запряженную в пролетку: человек, решивший обосноваться в доме на ночь, непременно завел бы лошадь во двор.

В ожидании прошло более часа.

Стало светлеть. Появилась луна. Саша знала: в эту пору луна восходит поздно, перед самым рассветом. Значит, скоро конец ночи…

Время шло. Нетерпение нарастало. Подумалось: а вдруг лошадь оставлена в качестве приманки? Чекисты напрасно ждут возле нее — объект их наблюдений давно ускользнул и всех оставил в дураках.

Еще полчаса миновало. Внезапно за изгородью в саду, в том месте, где находился дом, вспыхнула полоса света. Вспыхнула и пропала. Вероятно, отперли и вновь затворили дверь. Войти в дом никто не мог. Значит, из него вышли.

Да, вышли. Саша увидела: лошадь перестала жевать мундштук уздечки, подняла голову, прислушиваясь.

Вскоре Саша уловила шорох шагов. Вот шорох оборвался. С минуту была тишина. Потом калитка чуть скрипнула, отворяясь, и в нескольких шагах от Саши и Кузьмича возник… Борис Тулин!

Он был отчетливо виден в свете луны. Саша разглядела даже его гимнастерку с большими накладными карманами — ту самую, в которой он был, когда ехал в Харьков.

Посмотрев по сторонам, Тулин стал отвязывать лошадь. Он казался спокойным, что-то насвистывал.

И тут случилось непоправимое. Один из оперативников неловко повернулся в своем секрете, потерял равновесие. Чтобы не упасть, ухватился за торчавшую рядом ветвь. Та не выдержала, с треском обломилась.

Мгновение — и в руках Тулина оказались два револьвера. Он выстрелил на звук, метнулся в сторону, снова выстрелил и побежал к реке.

— Стой! — послышалось с берега. — Стой, буду стрелять!

Выстрелы слились в протяжный грохот.

Несколько чекистов пробежали к реке.

Появился Олесь Гроха. Кузьмич схватил его за руку:

— Займись домом!

— Есть! — Гроха устремился к калитке, откуда минуту назад вышел Борис Тулин.

Со стороны реки появилась группа людей. Двое вели Тулина, заломив ему руки за спину.

— Знаешь его? — спросил Кузьмич Сашу, когда группа приблизилась.

— Он, — сказала Саша. — Даже гимнастерку не сменил. В левом нагрудном кармане у него должна быть расческа. Любит пользоваться…

Один из чекистов отстегнул клапан кармана гимнастерки Тулина, пошарил в кармане.

— Есть, — сказал он, доставая небольшую расческу. — Коричневая…

Сотрудник положил расческу на место.

— Уведите его, — сказал Кузьмич. — Тщательно обыщите. Я скоро буду. — И продолжал, обращаясь к Саше, когда они остались одни: — Так вот, я тоже его опознал. Будь немного светлее, ты разглядела бы большую ссадину у него на лбу. Ссадину недельной давности. Будто ударился головой обо что-то твердое. Скажем, о камень. Ну, догадалась?..

— Значит, на разъезде тоже был он? — воскликнула Саша.

— В том-то и дело.

— А Лелека?

— Вот теперь дошла очередь и до него. Знаешь, кого заметили сегодня возле дома Лелекн?

— Белявского?

— Да. Пробыл у него около часа.

— Выходит, круг замкнулся, Кузьмич?

— Теперь замкнулся.

Появился оперативник и с ним двое — мужчина и женщина. Все трое вошли в калитку, которая вела к дому Белявских. Это доставили понятых.

— Вам уже тогда все было ясно, — задумчиво сказала Саша. — Поучали меня: нельзя, не положено. А сами все знали, во всем разобрались.

— Не во всем, — возразил Кузьмич. — Еще не было сообщения о визите к Лелеке врача Белявского.

— Дался вам этот визит!.. Вечно что-то скрываете от меня. Нервы мои бережете, что ли?

— Тебе и так досталось с поездкой, — мягко сказал Кузьмич. — Поглядела бы на себя, когда вернулась…

— Наверное, вы и сегодня терзались сомнениями: звать меня сюда или же дать полежать в постельке, выспаться!..

— Терзался, — усмехнулся Кузьмич, — что правда, то правда. Ну ладно, пойдем. — Он взглянул на часы. — Ордер на арест Лелеки я выписал еще вечером. Люди уже давно на месте. Скоро, думаю, привезут его. Так что еду в управление. Тебя подброшу домой.

— А можно остаться?

— Еще наговоришься с Лелекой. Отдыхай.

— Хочу поглядеть, что у Белявских.

— Как знаешь, Саша. Но лучше бы тебе поспать. Завтра много дел, надо быть в форме.

— Я останусь!..

Оказавшись в доме Белявских, Гроха вспомнил об истории с фальшивыми драгоценностями, изъятыми в свое время у этих людей. Свежа была в памяти и головомойка, устроенная ему тогда руководством УЧК. Поэтому сегодняшнее поручение — осмотреть дом, задержать и доставить в комендатуру его обитателей — Гроха расценил как шанс на реванш, действовал с особым старанием.

Гроха производил обыск, а напарник стоял у входной двери, держа под наблюдением хозяев дома. На них неотрывно глядели и понятые, стоявшие в противоположном углу комнаты. Уж они-то, городские обыватели, были наслышаны о многочисленных налетчиках, взломщиках, душителях, орудующих на улицах в ночную пору. Утверждали, что были среди бандитов и такие, что передвигались на высоченных ходулях, запросто проникая на балконы и в окна вторых этажей богатых особняков…

Сейчас понятые с любопытством и страхом разглядывали Белявских, у дома которых ЧК подняло такую стрельбу…

Между тем Гроха быстренько переворошил находившийся в комнате немногочисленный скарб — старый фибровый чемодан, еще чемодан, поменьше, большую плетеную корзину для белья, фанерный шкаф и грубые деревянные полки на стене. Теперь надо было осмотреть продавленный полосатый матрац, на котором сейчас сидели рядышком Станислав Оттович и Стефания.

Вошла Саша. Гроха обернулся на скрип двери, кивнул сотруднице. Продолжая обыск, он согнал Белявских с матраца, поставил матрац боком, потрогал ткань, где она была прибита к деревянному каркасу. При этом отовсюду стали вылезать толстые блестящие клопы, и Гроха брезгливо вытер пальцы о штаны.

Саша села на табурет, стала наблюдать. Поймав на себе испуганный взгляд Белявской, отвернулась к окну. Очень хотелось допросить Стефанию и врача, чтобы выяснить, наконец, тайну фальшивых ценностей, но она сдержалась, решив, что сделает это позже, в ЧК.

Обыск продолжался. И хотя была исследована каждая щель, а с наступлением рассвета столь же тщательно осмотрен и сад, Гроха ничего не обнаружил.

В восьмом часу утра работа была завершена, Белявских вывели на улицу.

И здесь наконец повезло чекистам!

В одном из соседних домов — стареньком деревянном строении, прилепившемся к гребню высокого обрыва, — вдруг распахнулось окно, и в нем появился ребенок. Мальчик — ему было лет десять — несколько секунд с любопытством глядел на арестованных и конвоиров, потом отпрянул от окна, будто вспомнил о чем-то. Вслед за тем из дома донеслись вопли ребенка вперемешку с сердитым женским контральто. Еще через минуту ребенок выпрыгнул из окна, а из двери выбежала мать и стала его ловить. Но мальчик уже карабкался по приставной лестнице на крышу.

Вскоре он был наверху. И тогда Саша увидела у него в руках бинокль, большой морской бинокль, очень похожий на «цейс», которого не оказалось при убитом Ящуке.

— Обожди меня, — сказала она Грохе, быстро пошла к дому.

Несколько минут спустя она держала в руках свой бинокль.

Оказалось, хозяйка этого дома купила, точнее, выменяла бинокль у «госпожи докторши» — та взяла за него два ведра картошки и кварту подсолнечного масла.

Здесь же, на улице, была наскоро допрошена Стефания Белявская. Она все подтвердила. Бинокль принадлежал их «старому другу», видимо, был куплен на барахолке. Дома бинокль лежал без дела, а им было голодно — здесь, на окраине, муж почти не практиковал, следовательно, не имелось и заработков. Тогда и было решено обменять бинокль на продукты. Белявская назвала дату, когда Тулин принес в дом бинокль. Это совпадало со временем убийства Миколы Ящука.

Когда возле жилища Белявских загремели выстрелы и послышались крики, в одном из соседних домов отворилась дверь, на пороге появился мужчина. С минуту он прислушивался, затем взял шляпу и покинул дом.

Вскоре он уже звонил у двери аптеки, звонил настойчиво, требовательно, пока не разбудил ее хозяина. Когда посетителя впустили, он снял трубку телефона, твердя, что тяжело заболел брат и надо срочно вызвать врача.

Разговор состоялся. Мужчина несколько раз повторил в трубку, что болезнь серьезная, доктор должен прибыть немедленно, иначе будет поздно. Затем он покинул аптеку — столь же стремительно, как и ворвался в нее несколькими минутами раньше.

На другом конце провода повесил трубку Константин Лелека. Он стал быстро одеваться. Света не зажигал — за домом могло быть наблюдение. На сборы ушло не много времени — саквояж, в котором имелось все необходимое, был всегда наготове.

Он бесшумно отворил окно, прислушался. Вокруг было тихо.

Под окном смутно светлел широкий карниз. По нему можно было добраться до угла дома, где имелась металлическая пожарная лестница, спуститься на задний глухой дворик и через пролом в заборе выйти на улицу уже в другом квартале…

Но Лелека недооценил председателя УЧК. Кузьмич еще неделю назад окончательно прояснил личность подпавшего под подозрение сотрудника. В те дни поступили сведения о двух телефонных номерах, связываясь с которыми Лелека никогда не пользовался своими личными телефонами — служебным или квартирным, — звонил этим абонентам из столовой, с вокзала или с почты. Установив владельцев обоих телефонов, чекисты вскоре засекли у них на квартирах появление Белявского, а затем и Бориса Тулина… Знал Кузьмич и многое другое — в частности, был информирован о пожарной лестнице в доме, где жил Лелека, и о дыре в заборе, огораживавшем задний дворик.

Лелека был взят, когда выбирался из этого двора на улицу.

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Следствие по делу Константина Лелеки вела особая группа, которую возглавлял председатель УЧК. Саша в нее не входила, но, случалось, присутствовала на допросах — сидела в углу комнаты и слушала, как Кузьмич и его помощники пытались «размотать» предателя. А тот крутил, изворачивался, отказывался от того, что утверждал только вчера, не признавал очевидных фактов. Чем было вызвано такое поведение Лелеки? Набивал себе цену в надежде выторговать жизнь в обмен на сведения, которыми располагал? Могло быть и так, что надеялся на контрреволюционное восстание в уезде — вот и петлял, чтобы дотянуть до этого времени…

Кузьмич быстро во всем разобрался. Лелеке было объявлено, что его незамедлительно предадут суду военного трибунала. И тот не выдержал — знал, что в деле достаточно документов, изобличающих его как убийцу или соучастника убийства Ревзина, Ящука, Пожидаева. Знал, каким может быть приговор. Не сомневался и в том, что чекисты без задержки приведут приговор в исполнение.

Он стал рассказывать. Допрос, начавшийся вскоре после обеда, продолжался до глубокой ночи, затем после перерыва на сон и еду — все утро и день.

Вечером Кузьмич вызвал Сашу. Он только что умылся и, когда Саша вошла, стоял посреди кабинета в нательной рубахе, растирал лицо полотенцем.

— Извини! — Он жестом пригласил Сашу сесть, присел сам, стал жадно пить крепкий, почти черный, чай, только что принесенный уборщицей. — По милости нашего подопечного не пришлось поспать. Посему не сомневаюсь, что выгляжу мерзко… Так вот, рассказано много важного. Если, конечно, не темнит. Впрочем, не думаю — не в его интересах.

Кузьмич взял со стола стопу исписанной бумаги.

— Протокол? — спросила Саша.

— Да, и придется тебе с ним ознакомиться. О причинах узнаешь позже. А пока читай. Места, где говорится о связях с эсерами и петлюровцами, можешь опустить — сие тебя не касается. Все внимание банде есаула Шерстева. Ну, читай, а я малость вздремну.

И Кузьмич ушел за занавеску, где у него стояла койка.

Саша вновь оглядела толстенный протокол, поудобнее устроилась на диване и принялась за работу.

Вот наиболее важные выдержки из того, что ей довелось прочитать.

ВОПРОС. Вы и раньше знали атамана Шерстева?

ОТВЕТ. Мы оба из Москвы, жили по соседству. Он ухаживал за моей сестрой Люсей, поэтому бывал у нас дома.

ВОПРОС. Опишите его внешность, характер, привычки. Говорите подробнее.

ОТВЕТ. Ему около тридцати пяти лет. Высок ростом, сложен пропорционально, полноват. Светлый шатен, глаза голубые. Во всем облике, в манерах, походке чувствуется порода, воспитание… Не употребляет вина, не курит. Любит стихи, недурно декламирует. Жестокий человек, эгоист… Знает языки.

ВОПРОС. Какими языками владеет?

ОТВЕТ. Насколько помню, французским и греческим.

ВОПРОС. Чем закончился его флирт с вашей сестрой?

ОТВЕТ. Люся порвала с ним.

ВОПРОС. Расскажите об этом.

ОТВЕТ. Помнится, дело было так. Они гуляли, и сестра заметила на земле птенца воробья. Люся подняла воробья, передала его Шерстеву — тот должен был посадить птицу на карниз дома, чтобы не достали кошки. Шерстев зашел за угол здания и раздавил воробья каблуком. Люся как раз обернулась и все увидела. С тех пор они больше не встречались.

ВОПРОС. Как Шерстев стал казачьим есаулом?

ОТВЕТ. Не знаю. Вероятно, закончил соответствующее училище.

ВОПРОС. Как вы поддерживали связь с атаманов Шерстевым?

ОТВЕТ. Был курьер.

ВОПРОС. Кто именно?

ОТВЕТ. Борис Тулин.

ВОПРОС. Он и привез к вам атамана Шерстева?.. Ну, решительнее! Фотографию Шерстева мы предъявили известному вам Станиславу Белявскому, и тот опознал человека, которого месяц назад принял у Бориса Тулина и доставил к вам на квартиру… Будете и дальше молчать?

ОТВЕТ. Да, примерно месяц назад Шерстев приезжал ко мне, гостил двое суток.

ВОПРОС. С какой целью он приезжал?

ОТВЕТ. Обсуждался план восстания в уезде.

ВОПРОС. И захват уездного центра?

ОТВЕТ. Да.

ВОПРОС. Это не новость. Когда намечался переворот?

ОТВЕТ. В тот раз мы не пришли к согласию. Должны были снова встретиться.

ВОПРОС. Где намечалась новая встреча?

ОТВЕТ. У Шерстева.

ВОПРОС. Где базируется его отряд?

ОТВЕТ. Не знаю.

ВОПРОС. Как же так: собирались встретиться, а где — не знаете?

ОТВЕТ. Он очень осторожен, нигде подолгу не задерживается. За неделю до намеченного времени должен был прислать курьера с сообщением, где и когда состоится встреча.

ВОПРОС. А могло быть так, чтобы вместо курьера приехал сам атаман Шерстев?

ОТВЕТ. Не думаю. Вы слишком нашумели в ту ночь: сперва стрельба у дома Белявских, затем возня возле моего жилища. Об этом, конечно, уже широко известно в городе. Значит, дошло и до Шерстева. Или вот-вот дойдет.

ВОПРОС. У него здесь свои люди? Вы знаете их?

ОТВЕТ. Кто же раскрывает собственную агентуру!..

ВОПРОС. Вернемся к атаману Шерстеву. Что вам известно о численности его банды, структуре, вооружении?

ОТВЕТ. Он осторожен, скрытен. Меня ни во что не посвящал… Могу предположить, что в отряде не менее тысячи человек. О вооружении понятия не имею. Впрочем, он хвастал, что раздобыл аэроплан.

ВОПРОС. Есть и пилот?

ОТВЕТ. Да, какой-то испанец или француз. Точно не знаю. Словом, иностранец.

ВОПРОС. Теперь сообщите, где находится ваша сестра.

ОТВЕТ. Не понимаю…

ВОПРОС. Где сейчас находится ваша сестра — та самая, за которой ухаживал Шерстев.

ОТВЕТ. Люся живет в Москве.

ВОПРОС. Она состоит в переписке с вами?

ОТВЕТ. Изредка пишет.

ВОПРОС. Можно предположить, что кроме поклонника она имела и подруг?

ОТВЕТ. Подруги были.

ВОПРОС. Здесь, на этом листе, напишите их адреса, фамилии и имена… А может ли так случиться, что ваша сестра переписывается и с Шерстевым?

ОТВЕТ. Исключено. Да и куда бы она писала ему?

ВОПРОС. Вдруг Шерстев отправил ей письмо с оказией, тем же путем получил ответ?

ОТВЕТ. Нет, Люся не станет писать ему.

ВОПРОС. Чем занимается ваша сестра?

ОТВЕТ. Служила в какой-то конторе. Сейчас не имеет работы… Где-то у меня было ее последнее письмо… Теперь оно, конечно, у вас. Найдите его, там все сказано.

ВОПРОС. В этом городе есть подруги вашей сестры?

ОТВЕТ. Люся никогда не выезжала из Москвы. Откуда здесь взяться ее подругам?

ВОПРОС. А какие-нибудь знакомые?

ОТВЕТ. Нет и знакомых…

Саша отложила последний лист протокола, привалилась к спинке дивана. Помедлив, она мысленно повторила все то, что довелось прочитать. Итак, в продолжение всего допроса Кузьмич настойчиво прояснял характер главаря банды и личность сестры Константина Лелеки. Надеялся использовать девицу в работе против Шерстева? Но Лелека утверждал, что сестра не пойдет на контакты с этим человеком. На что же тогда рассчитывает Кузьмич?

Кузьмич открыл глаза, в ту же секунду сбросил ноги с кровати, встал и, приглаживая волосы, шагнул в кабинет. Он всегда просыпался вот так — сразу, начисто отметая самую мысль о том, что можно хоть минуту понежиться в постели… Эта привычка выработалась за годы отсидок в тюрьмах с диким режимом, где только тот выживал, кто ни на мгновение не расслаблял энергию, волю…

Саша спала, по-кошачьи свернувшись в углу дивана. Кузьмич тихо вышел к секретарю, распорядился насчет чая, вернулся и стал работать,

Несколько минут спустя, когда он поднял голову от бумаг, Саша сидела на диване с карандашом в руках и деловито перечитывала протокол. Они встретились взглядами и расхохотались.

Принесли чайник с кипятком, заварку, эмалированные кружки, Саша разлила чай, отхлебнула из своей кружки. Кузьмич смотрел на нее. Смотрел и молчал. Потом отпер сейф, достал шифровку. Из Москвы сообщили, что сюда отправлен кавалерийский полк особого назначения. Полк должен покончить с бандитизмом в уезде. Кузьмичу предписывалось принять кавалеристов под оперативное руководство, обеспечить выполнение боевой задачи.

— Когда его ждать? — спросила Саша.

— Сюда не прибудет. — Кузьмин сделал ударение на слове «сюда». — Стоит полку появиться в городе, как об этом узнает весь уезд. Банда снимется и уйдет. Где-нибудь в глуши переждет опасность — и тогда начинай все сызнова. — Он нашел на карте нужное место. — Гляди, двадцатая верста отсюда, разъезд Захарово. На разъезде полк скрытно выгрузится, даже не здесь, а чуть в стороне, прямо в поле — я знаю место… Отсюда направится на базирование в село Лозняки. Это пятнадцать верст от разъезда. Сейчас туда тянут секретный кабель… Полк занимает село, и мы объявляем карантин — не выпускаем оттуда ни единого человека. Тем временем разведка ищет банду Шерстева. Найдем ее — навалимся общими силами и ударим…

— Понимаю.

— Одну из разведгрупп возглавишь ты…

— Понимаю, — повторила Саша. Она положила ладонь на карту. — Если банда пришла от Григорьева, искать надо где-то здесь.

— Да, юго-восток — главное направление. Это район твоей группы. Но прощупаем весь уезд. Будет действовать десяток групп… Кого дать тебе в помощь?

— Олеся Гроху. — Саша задумалась. — Теперь вот еще что. Я бы хотела, чтобы снова допросили Лелеку.

— При тебе?

— Да. Но пусть он меня не видит. А я буду рядом, скажем, за занавеской.

— Сделаем.

— Это не все. Покажите мне письмо сестры Лелеки — то самое, о котором он упомянул на допросе.

Кузьмич отпер сейф, порылся в документах и передал Саше надорванный голубой конверт.

— Занятно, — сказала Саша, ознакомившись с письмом. — Только по обращению в начале да по двум фразам в тексте можно определить, что адресовано оно брату, а не сестре или, скажем, подруге. Почти весь текст можно толковать как угодно.

— Что ты задумала?

— Глядите: «дорогой Костя» легко превращается в «дорогую Настю». Ну, а два-три «опасных» словечка в самом письме попросту следует вычеркнуть — и дело с концом. Бывают же в письмах зачеркнутые слова и фразы!..

— Бывают, — сказал Кузьмич. — Ну-ну, продолжай!

— Вот я и подумала: если все сделать аккуратно, у меня окажется ценный документ — письмо особы, по которой, быть может, до сих пор вздыхает атаман Шерстев.

— Полагаешь, он помнит почерк той девицы?

— Не сомневаюсь! Гимназистки общались со своими кавалерами главным образом записками — это я по себе знаю. Он, конечно, получил в свое время не одну такую записку. Как же мог забыть руку любимой девушки?

— Хорошо. — Кузьмич взял письмо, мельком оглядел его, отложил в сторону. — Утром его приведут в надлежащий вид. Завтра же будут готовы другие документы. Но в путь двинешься не раньше чем прибудет кавполк. Так что не спеши — думай, готовься. А пока отправляйся домой и отдохни. Жду тебя в полдень. Явишься — вызовем Лелеку и начнем разговор. Кстати, набросай мне шпаргалку, о чем спрашивать его в первую очередь. Это чтобы не упустить ни одной мелочи.

— Сделаю. А вы найдите возможность раза два прервать допрос и заглянуть за занавеску: вдруг у меня возникнут новые вопросы!..

ЧАСТЬ III

ПЕРВАЯ ГЛАВА

По старинному степному тракту, такому прямому, будто его прочертили по линейке, неторопливо пылили странники. Впереди шли два парня в широкополых соломенных шляпах — брылях. Поотстав на версту, двигались парень и девушка. Далее, почти у самого горизонта, в слепящих солнечных лучах неясно проступал силуэт еще одного путника.

Так они шли уже второй день, плохо одетые, босые, с перекинутыми через плечо башмаками. Каждый тащил груз — мешок или ранец, туго набитый и, видимо, тяжелый.

Второй парой были Саша и Олесь Гроха.

— Ну и теплынь, — пробормотал Гроха. — Будто не октябрь на дворе, а разгар лета. Сунуть бы голову под первый попавшийся куст, всхрапнуть малость!

Он протяжно зевнул. Спохватившись, прикрыл рот ладонью, с опаской посмотрел на спутницу.

— Манеры у тебя, — строго сказала Саша, едва подавив зевок. — Ну просто лорд Фаунтлерой… Есть такая книжица про английского аристократа, его маленького внука и собаку.

— Мне больше графья по душе, — сказал Гроха и сделал вид, что снимает шляпу и отвешивает низкий поклон. — Миледя, позволь ручку, я, граф де ла Фер, к твоим услугам!

— «Миледя»! — засмеялась Саша. — «Мушкетеров», что ли, читал на дорогу?

Гроха важно кивнул.

— Ну, парень! Только эту успел или еще чего?

— Чего не успел, с собой прихватил!

Гроха сбросил с плеча палку с болтавшимся на ее конце мешком, порылся в мешке, извлек книгу. Саша взяла ее. Первые страницы отсутствовали, остальные были растрепаны, порваны, кое-где проклеены папиросной бумагой.

— Названия нет, а так ничего, — сказал Гроха. — Захватывает, не отпускает.

— Это «Айвенго». Написал ее англичанин Вальтер Скотт. Постарайся найти и другую его книгу — «Робин Гуд».

— Вальтер Скотт, — повторил Гроха. — «Айвенго», «Робин Гуд»…

Он только три года назад выучился грамоте. Первую книгу увидел, когда вместе с печником, у которого состоял в подмастерьях, перекладывал плиту в доме богатого адвоката. Господский мальчишка крутился возле мастеров, а бонна все совала ему книгу в руки, пыталась увести из кухни. В конце концов это ей удалось, но напоследок мальчишка все же изловчился и запустил в нее книгой. Книга шлепнулась рядом с плитой. Олесь подобрал ее, сунул в ящик с инструментами — на самое дно.

Ему посчастливилось — это был «Робинзон Крузо».

С тех пор он читал все, что попадало в руки, и где придется — даже в седле, во время длительных степных переходов, когда был бойцом конного отряда самообороны уездного ревкома… Он стеснялся этой своей страсти, но исподволь добывал все новые книги. А потом вдруг такое придумал!.. Словом, была в УЧК каморка на первом этаже, заваленная всяким хламом. И вот, придя однажды на работу, сотрудники увидели, что дверь каморки распахнута, внутри чисто выметено и горит свет, а на двух сдвинутых столах уложены книги. Здесь же объявление: каждому разрешается взять книгу, чтобы почитать в свободное время, — пусть запишет свою фамилию в тетрадь, которая лежит на столе, и может читать книгу хоть неделю.

Между тем Гроха уже успел спрятать «Айвенго». Путники пошли дальше. Сегодня утром случилось происшествие. Они только перебрались через встретившийся ручей, как из прибрежных кустов боярышника появился здоровенный парень, молча двинулся на Гроху. Руки парень держал в карманах — Саша чувствовала, что там у него оружие… Дальнейшее произошло мгновенно. Гроха свалил парня, заставил отдать пистолет, врезал налетчику пониже спины, и тот ретировался.

— Я все думаю, — сказала Саша, вспоминая о той стычке, — думаю, как ловко ты его подсек!

— Ничего особенного, — проговорил Гроха, — он полез, я ответил. И все дела.

— Сообразил броситься ему в ноги.

— Потому и бросился, что а кармане он держал пистолет. Иначе мог бы успеть выстрелить.

— Что-то я не пойму…

— Понимать нечего. Этому приему я научился, наблюдая за одним мальчишкой. Вижу, бежит по улица хлопчик: руки в карманах, гремит там медяками. И вдруг он поскользнулся… Ну-ка, что делает человек, если потерял равновесие?

— Пытается схватиться за что-нибудь…

— Верно. И у мальчишки так получилось: вырвал руки из карманов. А в кулаках деньги. Р-раз! Медяки — веером на мостовую… Вот и этот наш сегодняшний знакомец — подумать не успел, как его ручищи сами собой выпростались из карманов. Попался на научный подход!

И Гроха захохотал.

— Ну, Олесь, — сказала Саша, — таким я тебя не знала. На глазах умнеешь.

Явно польщенный Гроха стал сворачивать папиросу. Вместе с газетой для завертки вытащил из кармана фотографию. Две белобрысые девчонки сидели на коленях у матери и глядели в объектив камеры. Рядом стоял мальчик чуть постарше, а позади всех — отец семейства, его рука лежала на плече сына. В глазах у ребят были веселые огоньки. Все трое, наверное, так и прыснули со смеху, когда фотограф закончил съемку.

— Моя фамилия, — гордо сказал Гроха. — Батько, мамка и мы. Нравимся мы тебе?

— Очень ты умно выглядишь, — сказала Саша. — Выходит, с детства был такой?

— С пеленок.

— А батька твой чем занимался?

— Почему спросила?

— Одеты чисто, по-городскому.

— Вот оно что, — рассмеялся Гроха. — Ну, это забавная история.

Он рассказал. Однажды в их родную деревню приехал фотограф. Стал ходить по избам, делать снимки. Хитрый был мужик. Таскал с собой чемодан различной одежды: у кого не имелось подходящей для такой торжественной акции, давал свою. Вот мать и соблазнилась. Уж как сопротивлялся отец, все же уговорила его.

А потом, когда фотограф стал раздавать готовые карточки, в деревне поднялся крик: почти все женщины оказались на снимках в одинаковых кофтах…

Некоторое время шли молча. Гроха исподволь разглядывал Сашино платье с шикарным бархатом по подолу и сверкавшими на солнце многочисленными пуговицами.

— Богато у тебя пуговиц, — сказал он. — Ох, богато, глаза так и разбегаются!

— Уж и пуговиц нашить нельзя, — ворчливо проговорила Саша. — Две недели собирала их по дому, все пальцы исколола об иглу, пришивая, чтобы были одна к одной, и на тебе — не понравились! Совсем ты меня затюкал, друг Олешек!

— Подари хоть одну, — не унимался Гроха.

Вдруг он глянул вперед, осекся.

Саша посмотрела туда же. Далеко впереди, на возвышенности, виднелись две фигурки. Они делали знаки руками.

— Сигналят, что к хутору вышли, — сказал Гроха.

— Ответь, что поняли.

Гроха послал сигнал. Те, что были впереди, исчезли.

Это был авангард маленькой разведывательной группы, возглавляемой Сашей. Еще один чекист шел сзади, подстраховывая товарищей с тыла.

Маршрут разведки наметили заранее, определили действия каждого члена группы при различных обстоятельствах.

Хутор тоже изучили еще в городе. Бандитам нечем было бы поживиться в этом крохотном населенном пункте с нищенскими огородами. Поэтому хутор не интересовал и разведчиков. Но он был на пересечении степных дорог, от хутора шел прямой путь к селу Марьино. А оно, это село, уже давно снискало дурную репутацию прибежища всякого рода дезертиров, уголовников. Кто знает, не почтил ли Марьино своим вниманием и атаман Шерстев?..

Еще десяток верст пройден.

Первая пара разведчиков, а за ней и Саша с Грохой обошли хутор стороной. Пятый же член группы остался. Ему предстояло осесть в этом хуторе, любой ценой раздобыть лошадь и ждать, круглые сутки ждать, держа под контролем дорогу на Марьино. Он — последнее звено в той цепочке, по которой в УЧК пойдет весть о бандитах, если разведка окажется удачной.

Миновало около часа. Первая пара все замедляла шаг. Саша и Олесь нагоняли ее. Так и должно быть. Первой в село войдет Саша. Позже, под вечер, туда проникнет Гроха. Он должен связаться с Сашей. Два других разведчика останутся за околицей. Их задача — контролировать дорогу из села, в случае нужды оказать товарищам помощь, при удаче спешить назад с эстафетой и передать ее тому, кто ждет на хуторе.

Если же село будет пусто, группа отправится дальше, сообразуясь с данными, разведанными в Марьино. Вот и вся «технология» поиска.

Разумеется, в этом селе, как и в каждом населенном пункте по пути следования, чекисты будут стремиться устанавливать контакты с населением, вербовать себе помощников…

Саша и Олесь поравнялись с товарищами, шедшими впереди.

— Село за этим курганом, в низине, — сказал один из них, Георгий, коренастый крепыш лет двадцати пяти, с широко раскрытыми светлыми глазами. — Версты полторы будет, не больше. Если есть оружие, лучше сдайте.

— Нема оружия, — сказала Саша. Она тронула Гроху за рукав: — Ну, я пошла.

Спутники расступились, освобождая дорогу.

Вдали послышался приглушенный рокот — будто за холмами отбивали дробь на барабане.

— Автомобиль? — неуверенно сказал Гроха. — Вроде бы непохоже…

— Скорее мотоциклист, — возразил Георгий. — Больно громко стучит. Ого, глядите, глядите!

Рокот стал явственнее, перешел в громкий треск. Из-за кургана появился летательный аппарат. Это был старенький биплан с решетчатым фюзеляжем и открытым сиденьем между крыльев, на котором угадывался человек.

Саша знала: советских аэропланов здесь быть не могло. В уезде их всего два, оба находятся в городе и стоят в сарае механического завода — на ремонте.

Выходит, эта машина чужая?

Она вдруг вспомнила слова Кузьмича: «Банда Шерстева хорошо вооружена, даже имеет аэроплан, на котором летает какой-то иностранец».

— Ложись! — крикнула она и первой упала на землю. — Нельзя, чтобы видели нас вместе.

Но такая опасность разведчикам не угрожала. Машина шла в стороне, на небольшой высоте, людей на дороге скрывали кусты.

Тем не менее все прижались к земле.

— Тоже, я думаю, разведчик, — сказал Гроха. — Летает в чистом небе да посматривает, что делается на грешной земле. Такому позавидуешь. Саша с волнением следила за улетавшим аэропланом. Вот он уже на самом горизонте — кажется едва заметной точкой на блеклом небе. А теперь исчезла и эта точка…

Два года назад какой-то пилот производил демонстрационные полеты в ее родном городе. Это был первый летательный аппарат, который видели горожане, и, когда аэроплан приземлился, авиатору устроили овацию. А Саша стояла возле самолета, вдыхала ароматы бензина, горелого масла… Кажется, все бы на свете отдала, только подняться в воздух!

Сегодня она снова увидела аэроплан. Но от него уже надо было прятаться.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Вскоре Саша входила в село. Мысленно она оглядела себя. Босая, в длинном суконном платье с глупыми пуговицами; щегольской цветастый платок на голове, а за плечами мешок и стоптанные башмаки на палке. Видик! Но столь же нелепо выглядят сотни других горожан, которые бродят по окрестным селам в поисках продуктов.

…Саша идет по широкой улице, делящей село на две равные части. В этот послеобеденный час улица пустынна. Но вот вдали появилась женщина с ведрами на коромысле.

Крестьянка с ведрами приближается. Теперь можно разглядеть, что она не только несет воду, но и прижимает к груди малыша.

Саша первая поклонилась при встрече, улыбнулась ребенку — веселой годовалой девочке.

— Из города я. Голодно там. В лавках полки пустые, на привозе хоть в пятнашки играй. Люди по уезду разбредаются. Ну и я подалась в ваши края: может, выменяю чего на еду.

— Отчего не выменять…

Женщина не выказала сочувствия горожанке, не проявила интереса к вещам, которые могли быть у Саши. Ответила просто так — лишь бы что-нибудь сказать. И глядела куда-то поверх Сашиной головы: вроде бы намаявшийся, ко всему равнодушный человек. А Саша за всем этим почувствовала напряжение, настороженность. Она и сама невольно подобралась.

Беседа продолжалась. На вопросы горожанки женщина отвечала односложно.

Саша решила остаться в селе.

— В хату не пустишь? — сказала она. — Мне бы ночь переспать, завтра дальше пойду. Пусти на ночь, дам тебе кое-что из вещичек.

Женщина кивнула и пошла вперед, показывая дорогу.

В просторной горнице горбатая старуха укачивала девочку н дотошно расспрашивала Сашу о городском житье-бытье, о семье, знакомых… Молодая же, как ввела гостью в дом и отдала ребенка свекрови, так и простояла весь разговор у стены. А потом тоже без единого слова набросила платок на голову и вышла.

Вернулась она спустя четверть часа, когда Саша уже помылась и собиралась прилечь на неудобном горбатом сундуке. Остановившись в дверях, поманила горожанку:

— Пойдем, слышь-ка!

— Куда? — Саша подняла голову, попыталась встретиться взглядом с женщиной.

Та отвела глаза:

— К людям пойдем…

— Ну что же, — равнодушно сказала Саша. — И мешок взять?

— Как хочешь.

Мешок Саша взяла.

Они миновали несколько домов, пересекли улицу. Вслед за провожатой Саша вошла в просторную хату. Вошла и невольно остановилась на пороге. В ноздри шибанул резкий сивушный дух. Глаза защипало от табачного дыма. Сизый туман в комнате был так плотен, что с трудом можно было различить длинный стол и сидящих за ним людей.

— День добрый, — сказала Саша.

Ей не ответили. Вероятно, разглядывали вошедшую. Потом один из мужчин встал, взял Сашу за руку, толкнул на табурет у края стола.

Теперь она увидела и оружие: в дальнем углу стояли у стены винтовки и шашки.

Винный перегар и крепкий чесночный дух, исторгаемые десятком бандитских глоток, испарения разгоряченных и давно немытых тел, запахи сыромятных ремней, прокисшей овчины и застоявшегося махорочного дыма — все это смешивалось в отвратительный букет, и Сашу стало мутить. А тут еще кто-то пододвинул глиняную кружку, полную самогона.

Неожиданно для самой себя Саша встала с табурета, шлепнула ладонью по столу.

— Вы все тут с ума посходили. Видано ли, чтобы люди дышали этакой гадостью? Все как есть помрете до сроку. — Она обернулась к хозяйке, достававшей из печи огромный противень с яичницей. — Старая, отвори-ка оконце!

Не утерпев, сама толкнула створки окна, шагнула к другому.

— А ну, стой!

Саша обернулась.

— Ходи сюда, — сказал детина средних лет с повязкой на левом глазу, из которой торчали клочья серой ваты. — Ты кто будешь, такая шустрая?

— Сестра милосердия буду, — ответила Саша. — Иначе фельдшерица. А что, неможется тебе?

Одноглазый ладонью шлепнул себя по заду:

— Здесь у меня болячка!

За столом захохотали.

— Ну, будешь лечить? — Бандит привстал и сделал вид, что расстегивает штаны.

— Буду! — крикнула Саша, пересилив шум в комнате. — Вот только дрючок отыщу покрепче да этим дрючком — по заду, по спине, по бесстыжей твоей башке!

И, не давая опомниться бандиту, присела рядом, чуть отодвинула повязку на его глазу,

— Пусти! — зарычал тот.

Но Саша уже завладела инициативой, стала развязывать узел повязки.

— Что с глазом-то? Давно случилось? Да сними повязку, леший!.. Стой, не трожь, я сама… А ну, не вертись, наказание ты божье!

Вот так, сыпя вопросами, не позволяя бандиту сказать хоть слово, она ловко сняла измазанную кровью и гноем повязку, швырнула ее в печь, стала осматривать воспаленный, распухший глаз, промыла его оказавшимся у хозяйки крепко заваренным чаем, потребовала у нее же чистую тряпицу.

А бандит, который несколько минут назад запросто мог пристрелить девушку, сейчас покорно вертел головой, когда закрепляли новую повязку.

— Утром еще раз промой, вечером снова — и будешь здоров… А глаза беречь надо, мужики! — Теперь Саша обращалась ко всем присутствующим. — Глаза заботы требуют. Вот как надо их протирать, ежели приспичило. — И она осторожно коснулась глаз тыльной стороной ладони.

…Вся компания продолжала попойку. Но сейчас в Центре внимания была Саша. Она ела яичницу и рассказывала. Вместе с родителями живет близ уездного города. Отец — священник, мать — фельдшерица. Вот и сама она пошла по медицинской части — окончила специальные курсы. Как оказалась здесь? Да разве одна она скитается по селам в это трудное время, когда честному человеку никак в городе не прокормиться!

— Наберешь жратвы — и назад? — спросил одноглазый.

Саша помедлила, будто раздумывала. Потом решительно тряхнула головой:

— Могу и прижиться, ежели найду подходящее место. Мужа нет, отчета никто не спросит. Было бы из-за чего остаться…

— Разбитная, — сказал бандит. — Выходит, своя ты, девка? — Это как посмотреть… — Саша усмехнулась, повела плечом.

Бандит облапил большую бутыль, плеснул из нее в стакан, пододвинул его Саше:

— Хлебни!

— А вдруг откажусь?

— Хлебнешь, — значит, своя. Не хлебнешь — будет другой разговор.

— Это что же, условие?

— Считай, что условие. Разок должна хлебнуть.

— Только разок? — Подняв стакан, Саша оглядела присутствующих. — Налейте и себе. Чокнемся, мужики?

И выпила залпом.

Некоторое время ей еще удавалось контролировать себя. Она даже отрезала кусок колбасы, стала жевать. Но вскоре поняла, что дело плохо. Напрягая все силы, встала из-за стола, подошла к хозяйке.

Они вышли из хаты. В глубине двора была навалена солома. Саше удалось добрести до этой кучи. Здесь ее вырвало.

Стало легче. Когда несколько минут спустя хозяйка позвала ее, Саша уже окончательно взяла себя в руки.

Хозяйка, маленькая, седая и очень полная, была любительница посудачить, быстро выложила все, что знала о бандитах. Казалось, она не могла остановиться — сыпала и сыпала словами, хватая Сашу за руки, заглядывая ей в глаза. Кто такие эти девятеро, что расположились в хате? Они здесь уже второй раз. А впервые появились две недели назад, пожили в селе три дня. Теперь вот приехали снова. Что ж, она не в убытке. Не с пустыми руками приезжают. В прошлом месяце оставили ей швейную машину, только без челнока… А вчера привезли корзину с бельем — почти полная корзина, и белье такое мягкое. Две сорочки даже с кружевами, очень подходят по росту… А откуда они появляются, эти люди, где стоит их войско, она не ведает. И про их командира тоже ничего не знает.

Потом женщина долго говорила о селе; об урожае, который почти весь пропадет — некому убрать; о какой-то Нюрке — та живет по соседству и все норовит переманить гостей, чтобы ей несли подарки, а не кому другому. Только ничего у этой Нюрки не выйдет, и получит она не подарки, а дулю.

Саша делала вид, что слушает болтовню хозяйки, а сама пыталась осмыслить то, что довелось узнать.

Итак, группа бандитов впервые побывала здесь две недели назад. А когда объявилась банда Шерстева? Сообщение о ней было получено в середине сентября. Что же, сроки почти совпадают.

Как утверждает хозяйка, одноглазый и его спутники ничего не берут у сельчан, даже подарки привозят. Вот и это согласуется с имеющимися данными о банде. По сведениям Кузьмича, Шерстев беспощадно расправляется с коммунистами и сельским активом, но делает это тайно. Стремится выглядеть покровителем крестьян… Словом, похоже, что Саша и Олесь оказались там, где нужно.

Зачем в селе находится группа одноглазого? Разведка? Но что им здесь выяснять? Может, приехали подхарчиться, насобирать продовольствия? Нет, фуражиры крупной банды прибыли бы на подводах или линейках. А у этих только верховые кони, стоят под навесом позади хаты.

Где же расположена сама банда?

Саша неторопливо приблизилась к калитке, оглядела улицу. Вот-вот должен появиться Гроха. У них было условлено: на закате Саша найдет возможность побывать возле колодца, чтобы передать там товарищу добытые сведения.

Она уже знала, что колодец где-то вправо от дома — время от времени оттуда шли сельчанки с полными ведрами. Вот и женщина, которая привела ее к бандитам, тоже несла воду с той стороны.

Солнце было у горизонта. Приближалось время встречи со связником. Удастся ли свидеться? И что скажет она Олесю, если пока ничего толком не разведала?

Но все равно встреча нужна.

…Женщины посидели на лавочке, вернулись в дом. Саша попросила воды. Получила полный ковш, но пить не стала.

— Тепловатая водица, — сказала она хозяйке. — Может, за свежей сходить?

— Сходи, ежели есть охота. Вон они, ведра и коромысло.

— Эй, бабы, чего раскудахтались? — крикнул из-за стола одноглазый бандит.

Женщина пояснила.

— А сама? Ноги отвалятся?

— Это еще что за указчик? — хозяйка уперла руки в бока, шагнула к обидчику. — Гляди, раскричался. В гости пришел — гостем и будь!

Бандит нашел шапку, нахлобучил себе на голову, взял карабин и пояс с подсумками.

— Вместе пойдем, — сказал он Саше.

— И до ветру провожать ее будешь? — усмехнулась хозяйка. — Вот ведь какой кавалер!

Бандит разразился ругательствами.

— А мне нравится, что к колодцу пойду не одна, — сказала Саша. — Сколько живу, а не ходила по воду с провожатым. Он и ведра понесет, кавалер мой.

В комнате захохотали. Встал парень лет тридцати, со шрамом на лбу:

— Слухай, Степан, и я с вами. Не дай Бог, заблудитесь одни. Нам вдвоем сподручнее будет, Степан!

Все это время он глядел на Сашу, рукавом рубахи вытирал вымазанный в сале подбородок.

— Цыц! — яростно крикнул одноглазый. — Я те пойду! А ну, на место, Петро!

Парень поворчал, но вернулся к столу.

— Топай! — приказал Саше одноглазый.

Они неторопливо шли по улице — впереди Саша с ведрами и коромыслом, чуточку поотстав — провожатый.

Солнце садилось. Свет шел из-за тополей, шеренгой тянувшихся вдоль улицы. От деревьев пролегли по дороге густые синие тени. Слабый ветерок доносил запахи дыма, увядших трав, теплого молока…

Низко опустившееся солнце мешало смотреть, и Саша увидела Гроху, когда оказалась шагах в двадцати от колодца, — нечесаный, босой, с уродливым мешком за спиной, он подходил к колодцу с противоположной стороны.

У деревянного сруба под черепичной двускатной крышей собралось десятка полтора женщин. Они с любопытством разглядывали незнакомых. Румяная толстая девка что-то сказала подружкам, те засмеялись.

Саша обернулась к спутнику:

— Может, прогуляешься? Как звать-то тебя?

— Степан я.

— Ну, иди, Степан. — Саша поправила повязку у него на глазу. — Нечего тебе здесь ошиваться. Видишь же, у колодца одни бабы. Иди, застыдят нас.

Бандит стоял и глядел на Сашу.

— Со мной поедешь, — вдруг сказал он.

— А куда? — Саша напряглась, стиснула коромысло. Неужели выложит, где банда?

— Куда повезу.

— Вот какой разговор… Гляди-ка, нашел вертихвостку! Куда ехать-то?

У колодца снова засмеялись.

— Хорош, нечего сказать! — сердито зашептала Саша. — Срамишь на людях. Уходи же! Иди, после поговорим!

— Лады! — Одноглазый повесил карабин на плечо. — Отсюда прямо в избу, поняла?

И он ушел.

Саша обернулась к колодцу, отыскивая глазами Гроху. Тот стоял возле сруба — держал над головой ведро и ловил ртом льющуюся струйку воды. Напившись, долил из бадьи ведро, кивнул его владелице и неторопливо двинулся от колодца.

Вскоре подошла Сашина очередь. Она быстро наполнила ведра, взяла их на коромысло, пошла к дому. Все это время она не упускала из виду товарища. Заметила, как тот бросил палку на дорогу, а сам свернул за деревья, в кустарник.

Она все поняла. Дойдя до валявшейся в колее палки, опустила ношу на землю, будто сделала остановку для отдыха.

— Говори! — донеслось из-за дерева.

Склонившись над ведрами, она быстро пересказала то немногое, что удалось узнать.

— Поедешь? — спросил Гроха.

Саша уже приняла решение. По всем признакам, одноглазый и его компания — из банды Шерстева. Отправиться с ними — значит установить расположение банды.

— Еду, — сказала она.

— Понимаешь, чего он хочет от тебя?

— Ты и Григорий пойдете следом. Постарайтесь не отстать. Отстанете — возвращайтесь на хутор. Это все, Олесь!

— Дать пистолет?

— Нет!

Она вернулась к хате, когда там спешивались три всадника. С ними были вьючные лошади. Вьюки — переметные сумы из ковровой ткани осторожно сняли с коней, внесли в помещение. Из каждой сумы, похожей на огромный карман, торчала горловина ведерной бутыли, залитая красным блестящим сургучом. Всего было шесть бутылей.

Что могло быть в бутылях?

Вскоре это выяснилось.

Хозяйка поставила на стол противень курятины, второй — с жареной в сале картошкой, миски с капустой и огурцами, четверть самогона. Трапеза возобновилась.

Парень со шрамом — тот самый, что тоже собирался идти к колодцу, плеснул в стакан самогону, выбрал в противне куриную ножку, все это протянул Саше:

— Поди, нагуляла аппетит, докторица. На-ка, держи!

— Э, нет! — Она отодвинула стакан. — Один раз бывает проверка.

— Выпьешь!

— Дудки! Или мужики что собаки — сбрехали да позабыли? Не буду!

— Будешь! — настаивал бандит. — А то, гляди, отсюда налью. — Он показал на вьюки с бутылями.

Эти слова вызвали взрыв смеха.

Парень со шрамом с трудом вытащил из вьюка бутыль, поднес ее к Саше.

Почудился знакомый запах. Протянув руку, Саша коснулась горловины сосуда, поднесла пальцы к носу.

— Касторка?! — воскликнула она.

— А ты думала!

— И там, — Саша показала на вьюки, — и в других тоже касторка?

Бандит кивнул. Он давился от хохота.

Саша растерянно глядела на него. Касторовое масло в шести огромных бутылях? Для чего бандитам столько лекарства? Уж не мается ли животами все их воинство?

Бутыль водворили на место.

Парень со шрамом настаивал, чтобы Саша выпила самогону. Одноглазый остановил его.

— Скидку делаем докторице, — сказал он. — С нами она поедет.

— Вот какой быстрый! — Саша покачала головой. — Не уважаю торопливых!

— Не желаешь? — Бандит привстал с табурета.

— Сперва скажите, какому Богу молитесь?

— Опознаешь, когда свидишься с ним.

— С самим Богом? — Саша небрежно роняла слова. — Вот диво дивное. Он хоть красив, этот ваш бог?

— Семь их, богов! — Одноглазый выхватил наган, крутанул барабан. — Выбирай любого!

— Стращаешь? — Саша гневно выпрямилась. — А ежели я не из пугливых? Убери пушку. Лучше лаской попробуй.

— Я — лаской! — вскинулся парень со шрамом. — Коня хочешь? Коня тебе сыщу тонконогого, горячих кровей. Саблей махать выучу. Ты, я вижу, девка бедовая!

Из груды оружия он извлек шашку в нарядных ножнах, подбросил в руках, картинным жестом протянул Саше.

— Владей! Легкая, гляди, а кусачая!

Саша сделала вид, что любуется оружием.

— Дивись! — Бандит выхватил шашку из ножен. Мгновенный высверк клинка — и подброшенная к потолку картофелина оказалась разрубленной на половинки. — Владей! — повторил он, бросив шашку в ножны. — Штаны малинового сукна тебе справлю, хромовые сапожки с подковками на высоких подборах… Эх, ничего не жалко!

Грохнул выстрел.

— Эта пуля в небо, — сказал одноглазый, помахивая револьвером, из ствола которого курился дымок. — Вторая в тебя будет, Ты меня знаешь, Петро, не промахнусь!

Выстрел и угроза главаря группы особой реакции не вызвали. К таким вещам здесь привыкли. Но виновник инцидента все же утихомирился. Вскоре он уже грыз куриное крылышко…

Саша сказала: не годится порядочной девушке ехать по первому зову малознакомого человека. Да и неизвестно, в какие края ее повезут. И найдется ли там подходящее занятие, жилье? И как еще на это посмотрит старший командир или батько? И ехать, видимо, далеко — не один день пробудешь в пути. А в селе по соседству, люди сказывали, требуется фельдшерица. Вот куда надо спешить. Опоздаешь — другую наймут.

Одноглазый схватил ее за руку, потащил в сени.

— Дуреха, — зашептал он, — в полночь тронемся, утром будем на месте. В лесу войско атаманово, в здешнем лесу. Всего-то будет верст сорок. А батько — он добрый. Дюже любит, ежели кто из образованных. Сам, что ни день, книжками балуется.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Маленький двукрылый аэроплан стоял на лесной опушке, под протянутым между деревьями тяжелым желтым брезентом. Он был без пропеллера и мотора. Разобранный двигатель лежал здесь же, на шерстяном солдатском одеяле — ребристые головки цилиндров были сняты и отложены в сторону.

Черноволосый смуглый мужчина с грудью и бицепсами циркового борца — пилот Энрико Гарсия, он же и механик, ловко орудовал шабером, счищая нагар с донышка поршня.

Настроение у Гарсия было неважное — он делал зряшную работу. День потрачен на то, чтобы освободить поршни и головки цилиндров от наросшей на них черной смолистой дряни. Теперь предстояло собрать двигатель, установить его на место. Но после нескольких дней полетов все повторится.

Подъехали два всадника. Один из них, лет тридцати пяти, в новеньком сером френче и лаковых сапогах с твердыми голенищами, какие любят поляки, спешился и подошел к пилоту. Это был атаман Николай Шерстев.

Они заговорили по-французски. Родного языка пилота атаман Шерстев не знал, французским же владел вполне сносно: много лет зубрил этот язык, сперва с гувернанткой, затем в гимназии. Что до пилота, то, как и многие жители восточных провинций Испании, он свободно говорил по-французски.

— Салют! — сказал Шерстев.

— Салют, шеф!

— Ремонт, я вижу, в разгаре. — Атаман поискал глазами, куда бы присесть, пододвинул ногой валявшийся неподалеку ящик, устроился на нем. — Когда думаете закончить?

— Сеньор, — пробурчал Гарсия, — я устал чинить эту рухлядь, устал проклинать день и час, когда принял за чистую монету ваши обещания и пошел к вам на службу.

— Что же случилось?

— То, что должно было случиться. Я столько раз предупреждал: нужен комплект новых поршневых колец! Меня кормили обещаниями. И вот финал: кольца сработались, масло гонит в камеры сгорания цилиндров, засоряет свечи…

— Скажите, где достать эти кольца, и они будут! Обещаю вам, Гарсия.

— Святая мадонна! Я, испанский пилот и механик, должен подсказывать русскому офицеру, где у него в России продают запасные части к авиационным моторам!..

— А эти кольца нельзя изготовить?

— Сеньор, — торжественно сказал Гарсия, — сеньор, вы разговариваете с токарем высшего разряда. На стайке я могу все! Но где, скажите, станок? Где сталь специальной марки, не слишком хрупкая и достаточно жаропрочная, какая только и годится на такие кольца? Дайте мне станок и нужную сталь, сеньор, и я отстану от вас.

— Вы получите это. И надеюсь, скоро. Впрочем, кое-что зависит от вас самого тоже.

— От меня зависит, получу ли я новые кольца для поршней этой птички? Уж не шутите ли вы, шеф?

— Вовсе не шучу. — Шерстев понизил голос. — Вам я могу довериться. Так вот, слушайте внимательно. Можете быть уверены: не пройдет и двух недель, как весь уезд будет в моих руках! Всего две недели, каких-нибудь пятнадцать дней, дорогой Энрико. Мы немедленно переберемся в город, и вы сами выберете лучшую мастерскую и лучшую сталь для этих колец.

— Я сразу выточу два комплекта!

— Хоть четыре… Но все это осуществится при условии, что ваша птичка выздоровеет и завтра же начнет вести воздушную разведку.

— У вас какие-то новости?

— Есть сведения, что сюда высылают сильный отряд красных. Его надо вовремя обнаружить. Тогда мы быстро расправимся с ним. Дорога к уездному центру будет открыта.

— Вы сказали — «не пройдет и двух недель…». Это реальный срок, сеньор?

— Операция уже разработана, сроки утверждены. Словом, машина запущена. В этом бою мы будем не одни, Энрико. Нам помогут. Но это строго конфиденциально.

— Можете положиться на меня, шеф.

— Значит, успокоились, господин сомневающийся?

— Спасибо, шеф. Две недели этот мотор еще протянет. Но две недели, не больше.

— Слово, Гарсия!.. Теперь еще одна приятная весть. — Шерстев обернулся к спутнику, который стоял в отдалении с лошадьми: — Иди сюда, Леван!

Спутник приблизился. Обутый в кавказские сапоги, обтягивающие ноги, словно чулки, он ступал бесшумно и мягко. На нем была черкеска из мягкой серой ткани и папаха, вооружение составляли наган и кольт на ремнях крест-накрест через плечо, кинжал и две гранаты на поясе. Ему можно было дать лет сорок: поджарый, длиннолицый, с темными овальными глазами, большими и влажными.

— Отсчитай двести рублей, Леван!

Из-за пазухи горец вытянул сафьяновый мешочек, распустил завязки и высыпал двадцать золотых десятирублевок. Затем все так же молча вернулся к лошадям.

— Благодарю, — сказал Энрико Гарсия, засовывая деньги в карман комбинезона. Кстати, где вы раздобыли этого типа? Что заставило его покинуть свои горы и ринуться сюда, в водоворот событий?

— Но и вы покинули родину!

— О, я совсем другое дело, сеньор!

— Не вижу разницы.

— Всадники едут, хозяин, — вдруг сказал Леван, и голос у него оказался высокий, как у женщины. — Много всадников, десять или двенадцать.

— Где они?

— Вон туда смотри! — Горец показал на далекую, у самого горизонта, линию холмов. — Двенадцать всадников.

— Едут к нам?

— Да, хозяин.

Шерстев поднес к глазам бинокль.

— Двенадцать всадников, — сказал он. — Ну и зрение у тебя, Леван!

— Теперь тринадцать, хозяин.

— Верно! — воскликнул Шерстев. — Верно, тринадцать!

Кавалькада приближалась. Лошади шли широкой рысью, вскоре атаман уже мог различить лица людей. Впереди ехал конник с повязкой на глазу.

— Гаркуша, — сказал Шерстев.

— Глаз у него не прошел, хозяин. Совсем не заботится о себе человек!

— А женщину видишь?

— Раньше не видел. Теперь вижу. Рядом с Гаркушей едет. Кто такая, не знаю.

Шерстев спрятал бинокль и обратился к авиатору:

— Возвращается экспедиция. Мне кажется, съездили не впустую.

— Отлично, шеф!

— И еще: они везут девушку. По виду городскую.

— Сеньор проливает бальзам на мое израненное сердце! — Гарсия отбросил головку цилиндра, с которой счищал нагар, поднялся на ноги и стал глядеть в сторону далеких холмов.

— Вот вам бинокль.

Пилот приставил бинокль к глазам, стал крутить маховичок настройки.

— Ага!.. Хвала Святой Деве Марии, таинственная незнакомка отнюдь не страшилище… А я весь в масле и копоти, и нету времени смыть эту грязь!..

— Ну и поза у вас! — сказал атаман. — Как-то я наблюдал за сеттером, когда он делал стойку на дичь…

— Полагаете, мы похожи? Ну что же, нет возражений. Испанцы — люди особой породы. Им нужна встряска — женщина, коррида, аэроплан, — все равно что!

— Северяне — тоже люди с характером.

— Нет, нет, не говорите, сеньор. У вас кровь течет в жилах спокойно, будто ручей по равнине. У испанцев она бурлит, словно горный поток.

— Бурлит, пенится и ударяет в голову, как только на горизонте появилась юбка, не так ли?

— Вы недалеки от истины. Таковы испанцы. И я не хотел бы хоть в чем-нибудь изменить своей природе.

— Вспомните о Дон-Кихоте. Он плохо кончил.

— Для меня он пример. Дон-Жуан тоже.

— Испанцы, испанцы!.. Иной раз завидую вашему умению жить, не заглядывая в будущее. А у меня день и ночь отягощена голова думами о завтрашнем дне России.

— Нечто подобное утверждают и большевики. Их антиподы — тоже.

— Меньшевики?

— И еще эсеры. Вам не кажется странным: враждуя между собой, вы в то же время твердите, что заботитесь о будущем своей страны. Как это увязать, сеньор?

— Видите ли, у людей различные вкусы. Одни мечтают вместо свергнутого царя посадить на трон мужика и солдата. Другие, напротив, не желают, чтобы дворцы Петербурга и Гатчины провоняли махоркой.

— Вы в числе последних?

— Разумеется. И твердо верю: Россия останется Россией, что бы ни произошло!

Показались всадники. Они вынырнули из пологой ложбины, были уже совсем недалеко.

Первым подъехал Гаркуша. Спешившись, стащил шапку с головы, поклонился атаману.

— Батько, — сказал он, — все зробили, як ты приказал. Масла привезли богато.

— А девушка откуда?

— Городская. В село за харчами пришла.

Гаркуша стал рассказывать, при каких обстоятельствах встретил Сашу. Шерстев слушал и краем глаза наблюдал за незнакомкой. Вот к ней подошел Энрико Гарсия, церемонно поклонился. Видимо, предпринял попытку начать разговор.

Вдруг пилот всплеснул руками. Его лицо расплылось в улыбке.

— Что такое? — строго спросил атаман.

— Сеньор, — ошеломленно сказал Гарсия, — сеньор, эта девушка знает испанский!

Он снял Сашу с лошади, бережно опустил ее на землю.

— Грасиас, — сказала Саша. — Мучас грасиас… Большое спасибо!

— Эс устэ эспаньола? — прошептал авиатор.

— Е сой руса, — рассмеялась Саша. Она уже разобралась в обстановке и теперь обращалась к Шерстеву: — Русская я, как, наверное, вы сами. Ведь вы русский, правда?

— Русский, — ответил Шерстев. — Но об этом позже. Как вы сюда попали?

Саша развела руками и посмотрела на Гаркушу, как бы приглашая его вступиться.

— Батько… — нерешительно начал тот.

— Помолчи! — Шерстев снова посмотрел на Сашу. — Кто вы такая? Какие имеются документы?

— А по какому праву мне задают вопросы? — Саша постаралась, чтобы голос ее звучал сердито. — Сами вы кто, милостивый государь? Надо представиться даме, а уж потом расспрашивать. Как ваше имя?

— Допустим, Николай Юрьевич, — холодно сказал Шерстев.

— Ну, а я — Александра Андреевна, — в тон ему ответила Саша. — Увы, документами не запаслась. Не предполагала, что окажусь в вашем обществе.

— Как вы здесь очутились?

Саша резко обернулась к Гаркуше:

— Будете и дальше стоять истуканом? Говорите же. А то ваш начальник убежден, что я рвалась к нему в гости.

Одноглазый раскрыл было рот, но атаман взглядом остановил его. Возникла пауза.

— Постоянно живете в городе? — спросил Шерстев.

— Да.

— Путешествуете?

— Очень точно сказано. Именно путешествую. Совершаю увеселительную поездку, чтобы удовлетворить одну из своих причуд.

— Какую именно?

— Иной раз возникает желание поесть.

— Имеются и другие причуды?

— Работать и получать жалованье.

— А что вы умеете делать?

— Докторица она, — сказал Гаркуша. — Вот глаз мне промыла. Ловко зробила.

— Вы врач?

— Фельдшерица.

— Как же не могли найти работу в городе?

Саша не ответила. Повернувшись к пилоту, заговорила по-испански. Тот просиял, утвердительно наклонил голову. У них завязалась беседа.

Шерстев движением руки прервал разговор.

— Гаркуша, — сказал он, — вези ее в штаб. Не отпускай ни на шаг. Головой отвечаешь за эту девицу.

Одноглазый подсадил Сашу на лошадь. Они уехали.

— Не слишком ли сурово обошлись с гостьей? — сказал Энрико Гарсия. — Не понимаю, что могло вас насторожить.

— Очень бойкая особа. Начальник патруля утверждает, что легко уговорил ее ехать с ним.

— Ну так что?

— А зачем ей нужен этот увалень?

— Гаркуша?.. Об этом я не подумал. Действительно, они… не созданы друг для друга.

— Кривоногий увалень, — продолжал Шерстев, — от которого за версту несет гнилью. И я должен поверить, что хорошенькая девушка польстилась на подобное сокровище?

— Я понимаю, сеньор. Только… правду ли сказал Гаркуша?

— Но приехала же она с ним!

Испанец промолчал.

— Кстати, о чем вы говорили?

— Попросила покатать ее на аэроплане.

— Что вы ответили?

— Какой мужчина откажет в просьбе красивой девушке? Я сказал «да».

— Вы подниметесь, и она заставит вас перелететь к большевикам.

— Меня? — Испанец гордо выпрямился. — Пилота Гарсия никто не заставит делать то, что ему не по душе. Сеньор, разумеется, шутил?.. Если начистоту, то в ее просьбе видится другое: уверенность, что вы быстро во всем разберетесь, снимете свои подозрения. Вы умный человек, шеф. Как следует допросите девушку — и все станет ясно.

— Это я и собираюсь сделать.

— И не слишком сердите ее.

— Что вы имеете в виду?

— Боги послали нам очаровательную гостью. Если такая улыбнется тебе — чувствуешь себя мужчиной. Еще я подумал, что во всей этой истории пока нет выигравших, но уже есть проигравший.

— Кто же это?

— Гаркуша, шеф. Как это вы сказали ему? Ага! «Головой отвечаешь за девушку». Кто бы мог подумать, что вы такой шутник, шеф?

И Гарсия расхохотался.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Этот день атаман Шерстев начал, как обычно, с занятий гимнастикой. Упражнения проводились на лесной поляне и состояли из наклонов, приседаний и размахиваний руками, в которых были зажаты двухфунтовые гантели.

О том, что гимнастика продлевает жизнь, Шерстев много лет назад прочитал в одном бельгийском журнале. В том же номере сообщалось о вреде алкоголя и табака и были напечатаны рисунки, изображавшие печень пьяницы и легкие курильщика. Художник не поскупился на краски, рисунки впечатляли. С той поры Николай Шерстев не курил и не прикасался к спиртному. Тогда же он принял решение по утрам делать гимнастику.

Атаман еще продолжал упражнения, а ему уже приготовили ванну. В кустарнике был установлен раскладной бак из красной резины, в него натаскали десяток ведер теплой воды из походной кухни. Леван сунул в бак руку, убедился, что вода нужной температуры, и стал ждать хозяина.

Тот не замедлил явиться и вскоре уже плескался в баке, куда предварительно вылил стакан крепкого уксуса: в бельгийском журнале утверждалось, что укусус легко расправляется с болезнетворными бактериями.

Купание подходило к концу. Леван уже собирался подать хозяину мохнатую простыню, как вдруг заметил приближающегося человека, преградил ему дорогу.

— До атамана треба, — сказал Степан Гаркуша.

Леван не шелохнулся.

— Батько! — крикнул бандит, став на цыпочки и заглядывая через плечо стража. — Дозволь слово сказать!

— Кто там еще? — недовольно проговорил Шерстев.

Бандит назвал себя.

Леван оглянулся на хозяина. Тот сделал разрешающий знак.

Гаркуша приблизился. Шерстев лежал, согнув ноги в коленях — ванна была коротковата, — и ладонями наплескивал воду себе на грудь. Он не изменил позы, только повернул голову к подошедшему.

— От девицы я, — сказал Гаркуша. — От докторши…

Руки атамана перестали двигаться.

— Чего ей надо?

— Побалакать с тобой желает.

Атаман недобро усмехнулся, вылез из ванны, принял из рук Левана простыню, стал вытираться. Затем он закутался в простыню и присел на брезентовую разножку. Леван уже держал наготове фарфоровую кружку с простоквашей — Шерстев всегда пил простоквашу после купания.

— Твердит и твердит: «Веди до атамана», — продолжал Гаркуша. — Я ей: обожди, батько сам вызовет. А она свое: «Нема часу, веди!».

— Гляди какая нетерпеливая. Чего же ей надобно? Или какой-нибудь разговор был у вас?

— Был, батько.

— О чем же? — Шерстев взял у Левана кружку, отпил. Видимо, простокваша понравилась, потому что он тут же сделал второй глоток, побольше. — О чем вы с ней говорили?

— О тебе, батько, — вздохнул Гаркуша.

— Интересовалась мною?

— Пытала, какой ты есть человек. Ну, я и рассказал… Вдруг как всплеснет руками: «Веди до твоего батьки!»

Возникла пауза. Шерстев опустил кружку.

Сомнения относительно личности девицы за ночь не рассеялись. В постели, затем во время гимнастики он все прикидывал, как лучше повести допрос этой особы. А теперь оказалось, что она сама ищет встречи с ним!

Шерстев поглядел на Гаркушу. Тот стоял, вытянув шею, и ждал.

— А ты как о ней думаешь?

Гаркуша засопел, переступил с ноги на ногу, но не ответил.

— Ну, хорошо. — Шерстев встал с разножки, отдал кружку Левану. — Отправляйся и приведи ее.

Запахнув простыню, он зашагал прочь от ванны.

Полчаса спустя он покончил с завтраком, и тогда Леван ввел Сашу.

Шерстев принял ее в своем «штабе» — сторожке лесника, единственном «капитальном» строении в здешнем лесу: банда разместилась в наспех сооруженных землянках и шалашах, возле которых были устроены коновязи. Особняком расположились только артиллеристы: для орудий были устроены ровики, люди имели две потрепанные палатки.

За завтраком атаман обдумал несколько фраз, с которых решил начать разговор. Прежде всего поблагодарит девицу за помощь, которую она оказала одному из членов отряда, вылечив ему глаз. Далее, предложит ей место в отряде, поскольку она доказала, что является хорошим лекарем. В заключение выразит готовность содействовать в устройстве ее сердечных дел… Это ловушка. Если Гаркуша нужен был ей, чтобы проникнуть в отряд, девица может сейчас отказаться от него. Тем самым она выдаст свои истинные намерения.

Так рассуждал атаман. Однако с самого начала беседа пошла по другому направлению.

Войдя, Саша приветливо кивнула главарю банды, быстро оглядела комнату. Взгляд ее задержался на подоконнике со стопкой книг.

— Ваши?! — воскликнула она. — Боже мой, Державин, Фет. Далее, кажется, Тютчев, Кольцов, Пушкин!.. Я не ошиблась?

— Все правильно.

Шерстев с удивлением видел, как девушка приблизилась к подоконнику, ласково коснулась пальцами книги в синем переплете.

— В этом издании есть и «Водопад», и «На смерть князя Мещерского»!..

— Вы так хорошо знаете Державина?

— Вас это удивляет? А, ну конечно: «простая фельдшерица». Так вот, я не фельдшерица!

Находившийся у двери горец Леван подошел и встал рядом с хозяином.

— Можете вы удалить слугу? — сказала Саша.

Шерстев молчал.

— Я жду, атаман!

Шерстев смотрел на девушку и чувствовал, как в нем закипает злость. Едва сдерживаясь, глухим от волнения голосом сказал, что полностью доверяет Левану, при нем можно говорить о чем угодно.

Тогда Саша взяла со стола карандаш, на клочке бумаги крупно вывела: «Лелека» — пододвинула бумагу Шерстеву.

Атаман прочитал, пальцами потер виски, прочитал снова. Казалось, он силился понять написанное и не мог. Вот он еще раз скользнул глазами по бумаге. Помедлив, поднял голову, стал рассматривать Сашу, будто видел ее впервые.

Саша выдержала его взгляд.

— Леван, — сказал Шерстев, — придется тебе ненадолго выйти. Будь поблизости, я позову тебя.

Горец, зло поглядев на Сашу, вышел.

— Мы одни, — сказал атаман.

— Шесть дней назад я покинула уездный центр, чтобы разыскать отряд, которым командует Николай Шерстев. Я знала: этот отряд недавно отделился от войск атамана Григорьева и перебрался в наш уезд. Шла под видом мешочницы. В селе Марьино наткнулась на группу вооруженных всадников. Со старшим группы удалось сблизиться: у него болел глаз, а я знакома с основами медицины… Поступила так, потому что предположила: группа Гаркуши может иметь связь с отрядом Шерстева или хотя бы знать об этом отряде. Встретив вас вчера вечером, я уже не сомневалась, что нахожусь на верном следу. Сегодня исчезли последние сомнения: узнала вашу фамилию, а теперь еще увидела и это. — Саша показала на стопку книг на подоконнике.

— При чем здесь книги?

— Не каждый день встретишь командира вооруженного отряда, который бы возил с собой библиотечку русских поэтов. А вас так и характеризовали: интеллигент, книголюб, эстет…

— Кто характеризовал?

— Особа, знакомая нам обоим. Лелека.

— Он слишком мало знает меня, чтобы иметь право…

— Не он, а она.

— Люся?! — вскричал Шерстев. — Что с ней? Она здорова?

— Вполне здорова.

— А кем приходитесь Люсе?

— Подругой. Я тоже москвичка. Сейчас живу в здешнем уездном центре.

— Люся в Москве?

— Была там.

— Как это понять? Где же она теперь?

— У меня. — Саша выдержала паузу. — Приехала, как только узнала, что с братом случилась беда.

— С Константином?

— Вам не известно, что он арестован? — Саша и вправду была удивлена.

Шерстев вскочил на ноги, с грохотом свалив стул:

— Арестован? Кем?

— Его забрали в ЧК.

Вошел горец, вопросительно посмотрел на атамана.

— Ничего, Леван, иди и затвори дверь. — Шерстев обернулся к Саше: — Когда взяли Константина?

— Вероятно, недели полторы назад, — сказала она, все еще не веря в неосведомленность атамана. У бандитов такого ранга агентура действует во многих населенных пунктах округи и, конечно, в уездном центре. Как же Шерстев проморгал арест своего единомышленника?

— Рассказывайте! — потребовал атаман.

— С Константином Петровичем мы мало знакомы. О том, что живу в одном с ним городе, узнала из письма Люси… А потом вдруг приезжает она сама.

— Кто сообщил Люсе об аресте брата?

— Как я поняла, один из сослуживцев Константина Петровича — его приятель или доброжелатель.

— Кто именно?

— Люся не назвала этого человека,

— А вам известно, где работал Константин?

— Да, он служил в ЧК.

— Об этом вы узнали тоже от Люси?

— От него самого. Мне Люся писала о брате, ему — о своей подруге, то есть обо мне. Получив письмо, он разыскал меня, помог устроиться на работу в уездный ревком. Печатала там на машинке… Для Константина Петровича всегда закладывала лишний экземпляр.

— Черт возьми! — вырвалось у Шерстева. — И вы оставили такую службу!

— Кто-то позвонил мне и сказал, чтобы я уходила, иначе буду арестована.

— Люся уже была у вас?

— Приехала за два дня до этого. Бедняжка, плакала, бегала по учреждениям — хлопотала за брата… Когда я упомянула о звонке неизвестного доброжелателя, она сказала, что догадывается, кто этот человек.

— Тот, кто написал ей письмо?

— Совершенно верно.

— Кто же он?

— Я спрашивала, но она промолчала.

— Так… Каким образом вы оказались здесь?

— Я уже говорила, что искала вас.

— Выходит, вы еще в городе знали о моем отряде? Как это удалось?

— Странный вопрос. Ведь я работала в ревкоме. А там вы хорошо известны. Для ревкома не тайна и численность вашего отряда: тысяча сабель. В последнее время стало известно и о ваших пушках.

— О батарее? — с тревогой переспросил Шерстев. — Вы уверены?

— В ревкоме считают, что у вас пять трехдюймовок. Там даже знают, сколько снарядов…

— Сколько же?

— По двадцать на ствол.

— Дела! — пробормотал атаман. Он нахмурился, закусил губу. — Вести не очень приятные…

— Хочу подчеркнуть: как мне кажется, сведения поступили из отряда. Боюсь, у вас завелась гниль…

— Знают ли в ревкоме об аэроплане?

— Нет. — Саша тряхнула головой, как бы внося поправку. — Во всяком случае, мне об этом неведомо. Думаю, пока ваш аэроплан — тайна для города.

— Так, — сказал Шерстев. — А почему все-таки искали меня? Чем могу быть полезен?

Задав этот вопрос, он увидел, что собеседница сникла, уронила руки на колени. Казалось, она не знает, что ответить.

— Еще вчера, — наконец сказала Саша, — еще вчера я была уверена, что, отыскав вас, буду просить о помощи. А сейчас отчетливо вижу, в какую авантюру впуталась.

— Выражайтесь понятнее. Вас послала Люся?

— Нет. Почему-то она не любит вас…

— Но Люся знала, что вы намеревались разыскать меня?

— Да, я сказала.

— Так в чем же дело?

— Кто-то сообщил ей, что брата допрашивают по двенадцать часов кряду. Он пытается отмолчаться. Понимает, что после завершения расследования будет казнен. Вот и тянет время.

— Надеется на спасение?

— Вы бы не надеялись?

— Кто же может прийти к нему на помощь?

— Кроме вас, некому.

— Не могу, — твердо сказал Шерстев. — Ничего не добьюсь, только погублю отряд. Сунуться в город одними моими силами — безумие. Вот несколько позже…

— А что может измениться?

— Многое. Перемены наступят в самое ближайшее время… Словом, скоро мой отряд уже будет не одинок. И тогда я заставлю задрожать от ужаса этот чертов город!

— Город-то задрожит. Но к этому времени Костя Лелека будет убит. И это еще не завершение трагедии.

— Что вы имеете в виду?

— Боюсь, уйдет из жизни и Люся… Пока она суетится, на что-то надеется… Третьего дня под большим секретом сообщила мне, что готовит брату побег.

— Его можно спасти, только совершив налет на тюрьму. А побег — чепуха. Представляете, как в подвалах ЧК стерегут своего бывшего сотрудника?

— То же самое говорила и я. Но она настаивала. И в конце концов убедила меня. Сейчас я верю, что побег может получиться.

— Каким образом?

— Приятель Константина Петровича, тот самый чекист, через два дня на третий дежурит в тюрьме, возглавляет смену. Обещал Люсе выпустить брата, если она сможет принять беглеца и тотчас выпроводить из города.

— За чем же остановка?

— У Константина Петровича повреждена нога. Самому ему из города не выбраться. Нужна чья-то помощь. Следовательно, побег бесполезен: с огромным трудом его вызволят из тюрьмы, а спустя час исчезновение заключенного будет обнаружено, чекисты прочешут город, отыщут беглеца, схватят его или пристрелят… И все же приятель Лелеки продолжает искать. Надеется совершить невозможное.

— Почему такая заинтересованность, настойчивость?

— Видите ли, он… неравнодушен к Люсе.

— Откуда вы знаете? Вы же не видели его!

— Это сказала Люся.

— А сама она? Тоже интересуется им?

— Не думаю. Скорее всего, нет. Но Люся так любит брата!.. Ради его спасения она может пойти на все.

— Как вы оказались в здешних местах?

— Мне надо было уйти из города… Последнюю ночь мы обе не спали. Проговорили до рассвета. Я назвала несколько сел, в которых намеревалась укрыться на первое время. Объяснила Люсе, что, по данным ревкома, в тех местах появился большой, хорошо вооруженный отряд, враждебный Советской власти. К тем селам и следует пробираться — большевики туда не сунутся… Так вот, упомянув об отряде, я назвала его командира, то есть вас. Люся вскрикнула, закрыла лицо руками и расплакалась.

— Она что-нибудь сказала?

— Ничего ровным счетом. Как всегда, была сдержанна, скрытна. Поэтому я не знаю о ваших отношениях. Но мне кажется, когда-то между вами произошла размолвка.

— Почему вы так думаете?

— Думаю, и все. Разве я ошиблась? Вот видите, вы молчите!

— Люся ничего не передала для меня? — вдруг спросил Шерстев. — Быть может, записку? Или на словах?..

Саша покачала головой.

С минуту они глядели друг на друга. Потом атаман встал, прошел к окну. Все, что он услышал, было убедительно. Собеседница держалась безупречно, не сфальшивила даже в мелочи. А чувство настороженности, тревоги, возникшее, как только он увидел девицу, не ослабевало. Сейчас надо было решить, как дальше вести разговор.

Вошел Леван.

— Хозяин, — сказал он, встав у распахнутой двери, — большой гость приехал!

В комнату шагнул полковник Черный. Саша сразу его узнала: у Кузьмича имелись фотографии многих бандитских главарей.

Шерстев широко улыбнулся и принял гостя в объятия. Затем обратился к Саше:

— Сделаем перерыв. Позже я позову вас.

— Могу я попросить о любезности? — сказала она. — Пусть меня отведут к авиатору.

— Это зачем?

— Глупо упустить возможность час-другой поболтать с настоящим испанцем. Такая практика в языке!..

Шерстев был в нерешительности.

— О, я понимаю ваши опасения, — воскликнула Саша. — Но есть хорошее решение. Пусть авиатор разговаривает со мной, держа наготове заряженный револьвер. Полезно присутствие и еще кого-нибудь. Скажем, Гаркуши. Тогда наблюдение за подозрительной особой будет вестись в четыре ока. Эти мои слова надо понимать буквально: час назад я сняла повязку с глаза упомянутого Гаркуши.

— Хорошо, — сказал атаман. — Хорошо, я удовлетворю вашу просьбу. Гаркуша проводит вас к стоянке аэроплана и не будет мешать беседе с Энрико Гарсия… Леван, ты все понял?

— Хоп! — сказал горец.

— Сдашь нашу гостью на попечение Гаркуши и объяснишь ему, что надо.

Саша и Леван вышли.

— Ну и фифа, — сказал Черный. — Где ты ее раздобыл?

— Сама явилась. Утверждает, что подруга сестры Константина Лелеки.

— Подруга сестры Кости?.. Известно тебе, что дело его — труба?

— Мне сообщили, я не поверил.

— Кто сообщил?

— Эта особа. Потому и не поверил. Все пытаюсь выяснить, что она за птица. Пытаюсь, но пока все темно.

— А держится хорошо.

— Отлично держится. Думаю, большинство из того, что она рассказала, чистая правда.

— Большинство или все?

— Может, и все.

— Так какого же рожна!..

— Погоди! Ты батьку Григорьева хорошо знал?

— Не очень.

— Ну а я вырос у него на глазах. Хитер батька, как змий. Пестовал меня и всегда остерегал: «Бойся того, кто кажется слишком хорошим, у кого все идет слишком гладко».

— Не понимаю, какая здесь связь?

— У нее все слишком гладко. Я ей вопрос, она мне ответ, да такой, будто заранее все изложила на бумаге и карандашиком каждую запятую выправила… Батько Григорьев перед глазами стоит и перстом покачивает: «Остерегись, человече!»

— Не пережимаешь?

— А суди сам! Она принесла весть о Косте Лелеке. Не успел я переварить услышанное и засомневаться, как являешься ты и все подтверждаешь.

— Ну, хватил ты, друг Коля! — Черный вцепился руками в край стола, напрягся, — казалось, вот-вот бросится на собеседника. — Если ты и меня зачислил в тайные чекисты, разговор с тобой будет соответственный!

— Перестань, — поморщился Шерстев. — Тут дело серьезное. Все думаю: девица сообщила об аресте Лелеки, потому что понимала — вот-вот в отряд придет подтверждение.

— Заработает очко в доверии?

— Именно так.

— Не советовала ли она освободить Костю?

— Нет. Более того, косвенно предостерегала от такого шага. Ревкому, мол, и ЧК известна численность отряда, его вооружение.

— Там и в самом деле располагают данными об отряде?

— Даже знают, сколько у меня снарядов. Она назвала цифру: двадцать выстрелов на орудие.

— Точная цифра.

— Видишь, еще очко заработала!

— Послушай! — воскликнул Черный. — А не в твою ли пользу это очко? Может, перебрал ты в своих подозрениях и страхах? Повсюду в стране люди, недовольные властью большевиков, бегут к их противникам, объединяются, добывают оружие… Почему не предположить, что подруга Люси Лелеки — одна из таких патриоток?..

— Можно бы и предположить, — вздохнул Шерстев. — Вот только батько Григорьев перед глазами маячит…

— Ну, ладно! — Черный встал, выпятил живот, похлопал по нему ладонями. — Здесь, дорогой друг, непривычно пусто: не ел со вчерашнего дня. Знаю, и ты не враг чревоугодия. Так вот, прикажи, чтобы соорудили обед повкусней. И барышню к столу пригласи. Поболтаем с ней, приглядимся…

ПЯТАЯ ГЛАВА

Энрико Гарсия затянул последнюю гайку крепления мотора к фюзеляжу аэроплана, затем надел на вал сверкающий желтый пропеллер.

Работа была закончена. Он отошел в сторонку, чтобы передохнуть и выкурить папиросу.

Теперь предстояла проверка работы двигателя. Если все будет хорошо, он поднимется в воздух, сделает два-три круга.

Самолетик стоял у самой кромки леса, носом к просторному ровному лугу. Красные крылья машины и белоснежный решетчатый фюзеляж приятно контрастировали с фоном — позади биплана густо росли клены, и они уже оделись в осенние краски.

— Моя маленькая птичка, — проговорил испанец, любуясь аэропланом, — ты сильно сдала, бедняжка, но все равно я люблю тебя и не променяю ни на какую другую!..

— Боже, как интересно! — сказали рядом. — Никогда не приходилось слышать столь пылкого объяснения в любви.

Гарсия обернулся и увидел Сашу. Сопровождаемая Гаркушей, она только что подошла к самолету.

— Сеньорита! — Пилот раскланялся. — Вы ли это, или у меня снова начинаются видения?..

Саша полюбопытствовала, о каких видениях идет речь. Гарсия пояснил, что провел странную ночь. То ли он спал, то ли бредил наяву, но все время с ним была русская сеньорита.

— И знаете, с чего началось? Почему-то я оказался в Валенсии, у стены монастыря бенедиктинок, возле ниши с корзиной для подкидышей… Вы знакомы с этим нашим обычаем? [8]

— Да, читала.

— Только на этот раз все было наоборот. Я подхожу к нише, дергаю за шнур звонка. С минуту ниша пуста. Потом появляется корзина, и в ней — вы!

— В грудном возрасте?

— Ну нет. Вы были такая, как сейчас: взрослая и очаровательная, самая красивая на свете!

— И разумеется, одета как невеста, — усмехнулась Саша. Она уточнила: — Как ваша невеста…

— Именно так. На вас была мантилья и фата, причем такие, какие я сам выбрал бы в магазине.

— А что было дальше?

— Очень просто: я взял вас на руки и понес. Всю ночь мы слонялись по улицам, в каждой таверне нам подносили вина. Потом где-то мы танцевали. Какому-то карлисту [9], посмевшему поднять на вас глаза, я набил физиономию.

— Чем все это закончилось, сеньор жених?

— Увы, пока я дрался с карлистом, вы куда-то исчезли. Но вот вы появились снова, и я счастлив.

— Я все думаю, — сказала Саша, приняв озабоченный вид, — думаю, где бы нам достать мантилью и фату.

Гарсия расхохотался, взял руку Саши, поцеловал.

— А если я отыщу все это?

— Спрячем для другой девушки, которую вы тоже полюбите с первого взгляда.

— Сеньорита разбивает мне сердце.

— Оно исцелится, как только вы полетаете на своей птичке. Иногда не мешает проветрить мозги.

Испанец насупился. Саша подумала, что слишком уж грубо обошлась с ним. Чтобы переменить тему разговора, спросила, как подвигается ремонт.

— Ремонт окончен, — сказал Гарсия. — Я как раз собирался опробовать аппарат в воздухе.

— Надеюсь, у вас хорошая память на обещания? — сказала Саша. — Вы неосмотрительно поклялись, что возьмете меня в полет.

— Слово есть слово!

— Впрочем, не все зависит от нас с вами. — Саша покосилась на Гаркушу. — Я отдана на попечение этого человека. Он может не разрешить…

— Думаю, с ним мы поладим. Не станет возражать, если прихватим и его.

— Ваша птичка может поднять троих?

— Может, сеньорита. Но это предел… Итак, я проверяю мотор и, если все в порядке, мы летим.

Гарсия пошел к самолету.

Запуск мотора аэроплана всегда был нелегким делом. Сложность заключалась в том, что из воинства атамана Шерстева почти никто не соглашался дергать пропеллер. Если же за винт брался сам авиатор, трудно было найти желающего сесть на его место и, двигая рычажком газа, поддерживать обороты, когда заработает мотор. Аэроплана боялись, и основания для этого были. Как-то одному из добровольных помощников лопастью винта сильно попало по руке. В другой раз распустился узел веревки, которой биплан был привязан к дереву, мотор застучал, аэроплан побежал по лугу, и сидевший в кресле пилота бандит с воплем выбросился на землю.

Только немногие все еще соглашались помогать авиатору при подготовке машины к полетам. Одним из таких был телохранитель и слуга атамана — горец Леван. Сухощавый, тонкий в талии, он казался и вовсе невесомым, когда подпрыгивал и, ухватившись за лопасть пропеллера, повисал в воздухе. Но в следующую секунду винт поворачивался, мотор стрелял и, выплюнув клуб дыма, начинал тарахтеть. А Леван отпрыгивал в сторону, вскидывал руки, что-то кричал, случалось, даже выхватывал кинжал и потрясал им над головой. Работающий аэропланный мотор всякий раз приводил его в исступление… И всего несколько человек изъявили желание совершить полет. Среди этих последних был Степан Гаркуша. В банде Шерстева он считался лучшим наездником, лихим рубакой.

…Итак Гарсия стал готовить мотор к запуску. Он проверил, правильно ли установлено зажигание, осмотрел свечи, магнето. Все было в порядке. Тогда из большой белой жестянки он залил в бак горючее — жидкость с резким запахом.

— Мерзость необыкновенная, — проговорил Гарсия, вздрагивая от отвращения. — Но моя птичка неприхотлива, она способна переварить и эту зловонную пищу.

— Значит, вы хорошо ее воспитали, — рассудительно заметила Саша.

— Спасибо, сеньорита… Теперь мы зальем масло в картер, и тогда с Божьей помощью эта груда железного лома очнется от спячки.

— То вы поносите свой аэроплан, то осыпаете самыми нежными словами. Где лежит истина?

— Я люблю его, сеньорита. А кого любят, не грех и поругать иной раз — для порядка… Куда же девалось масло? Ага, вот оно!

Пилот поднял большую бутыль — одну из тех, что привезла группа Гаркуши.

Саша всплеснула руками. Все еще не веря глазам, подошла ближе, и тогда в нос ударил знакомый «аромат».

— Свой аэроплан вы поите касторкой?! — воскликнула она и расхохоталась.

— А что? Это лучшее масло для мотора. В юности я был гонщиком. Мой мотоцикл бегал только на касторке.

Саша долго не могла успокоиться. Наконец взяла себя в руки.

— Хочешь полетать? — сказала она Гаркуше.

— А ты? Оставить тебя не могу.

— Оба полетим!

Гаркуша с сомнением посмотрел на аэроплан и заметил, что на полет требуется разрешение атамана.

Где-то в лесу подала голос кукушка — прокричала пять раз, потом трижды и еще столько же. После минутной паузы все повторилось.

Это давал знать о себе Олесь Гроха. Сигнал, повторенный дважды, означал, что связнику надо срочно встретиться с разведчицей.

Как же повидать Гроху? Саша задумалась, рассеянно оглядела пилота, своего стража.

Энрико наполнил маслом картер мотора и теперь мыл руки, готовясь идти к атаману за разрешением на полет.

— А мне уже расхотелось, — вдруг сказала Саша и потерла затылок. — Голова побаливает. Болит и кружится…

Она села на жестянку из-под бензина, прижала платок ко лбу.

Гарсия поспешил к гостье.

Подошел и Гаркуша.

— Не найдется ли воды? — сказала Саша.

— Вода! — Гарсия посмотрел на Гаркушу. — Там вода… — Он показал на край луга, подал бандиту пустую манерку.

Гаркуша понял испанца: тот имел в виду ручеек, протекавший вдоль лесной опушки в версте от стоянки аэроплана.

Несколько секунд он был в нерешительности. Потом взял манерку, а испанцу передал свой карабин, выразительно показав глазами на Сашу.

Он ушел. Пилот расстелил на траве кусок брезента, предложил Саше прилечь и отдохнуть.

— Напротив, хочу встать!

С помощью пилота она поднялась на ноги, сделала несколько шагов.

— Кружится голова? — участливо спросил испанец. — Право, лучше бы вам посидеть.

— Она уже не болит. Вот только тошнота… Я пройдусь немного, хорошо?

Пилот кивнул.

Некоторое время он смотрел, как девушка, пошатываясь, идет к кустарникам. Достал табаку, скрутил и зажег папироску. Потом бросил ее, пошел следом за Сашей.

Саша вошла в лес, и тотчас подскочил Гроха.

— Лелека и Тулин бежали! — выпалил он.

Саша замерла, прижав руки к груди.

— Когда?

— Позавчера в ночь. Есть данные: Лелека сюда пробирается… Я коней раздобыл. Сматывай удочки!

— Погоди…

— Не медли, Саша!

— У них аэроплан — в степи не скроешься. В лесу будем — лес небольшой, найдут. Погибнем, да еще и переполошим банду.

— Послушай…

— Все, Олесь! Вечером жди здесь. Не приду — утром жди. Через связника Кузьмичу передай: банду нашли, здесь и полковник Черный. Что-то замышляют. Пусть Кузьмич высылает эскадроны ЧОН. Ни секунды не медли, мчись к связнику, Олешек!

— Держи! — Гроха достал маленький пистолет. — И еще знай: мы оба, Георгий и я, смотрим за шляхом. Лелека и Тулин появятся — встретим!

Саша спрятала пистолет на груди, пошла к лугу.

Когда она вернулась к опушке леса, пилот возился у аэроплана. Виден был и спешащий с водой Гаркуша. А с противоположной стороны, где находился лагерь банды, показались два всадника.

Вскоре Саше была передана полная манерка воды. К этому времени они с испанцем перебросились десятком фраз. Узнав, что девушка чувствует себя хорошо, пилот удовлетворенно кивнул.

Подъехали Шерстев и адъютант.

Первым делом главарь банды осведомился, куда ходил Гаркуша. Пилот объяснил. Подумав, добавил, что хотел было покатать девушку на аэроплане, но Гаркуша потребовал разрешения атамана.

Шерстев не ответил, но по выражению его лица было видно, что он доволен.

— Впрочем, — сказал Гарсия, — все равно полет не состоялся бы. Выяснилось, что разладился карбюратор. Регулировка займет полдня. Так что сегодня полетов не будет.

— Очень жаль, — сказал Шерстев. — Я как раз хотел покружить над лесом.

— Ближе к вечеру постараюсь все привести в порядок.

Атаман кивнул. Затем спросил, как чувствует себя гостья.

— Нездоровилось. Сейчас все прошло.

— Вот и хорошо, — сказал Шерстев. — В таком случае приглашаю вас на обед.

— Спасибо, — ответила Саша. — Это очень кстати. Признаться, я проголодалась.

— Почему вам так хочется совершить полет? — вдруг спросил атаман.

— Это у меня с детства. Мечтаю об аэроплане и…

— О чем еще?

— Научиться управлять автомобилем… Нет ли у вас старенькой машины?

— Вот вы какая! — Шерстев покачал головой. — Не перестаю удивляться.

Он взял авиатора под руку, повел в сторону. На ходу обернулся к Саше:

— Прошу пожаловать через полтора часа.

Она кивнула. Атаман и пилот удалились. В стороне негромко разговаривали горец Леван и Гаркуша.

Саша осталась одна.

Что же такое случилось в далеком городе, как удалось Лелеке и Тулину вырваться на свободу?.. Можно не сомневаться, Кузьмич делает все, чтобы схватить преступников. Но они опытны, особенно Лелека — этому известны чекистские хитрости… Что, если он прорвется сюда?..

Она подавила вздох, медленно прошлась по площадке. Итак, обед у атамана. Цель приглашения ясна… Ну что же, обед так обед. Только бы не появились Лелека и Тулин!

Атаман закончил разговор с авиатором, позвал Левана. Тот оставил Гаркушу, вскочил на лошадь и подъехал к хозяину, ведя его коня в поводу. Вскоре Шерстев и слуга уехали в лагерь.

Подошел Гарсия:

— Шеф сказал, что вы попросились ко мне, желая получить практику в языке. Это правда?

— Конечно.

— Но вы хорошо говорите по-испански. Особой практики не требуется… Зачем я понадобился?

— Атаман объяснил.

— Сеньорита должна простить, но я… не верю.

— Ваше право — верить или сомневаться. Странно, что вы так настойчивы.

— На это есть причины. — Гарсия помолчал. — Видите ли, когда вы ушли в лес, я отправился следом. Хотел быть неподалеку, если понадобится помощь… И я видел все!

— Что вы видели? — резко спросила Саша.

— Все, — повторил авиатор. — Даже знаю, куда спрятан маленький пистолет, переданный вам молодым человеком.

Они долго глядели друг другу в глаза.

Испанец сказал:

— Очень повезло, что мы с вами вовремя вернулись к аэроплану… Кто вы такая?

Саша молчала.

— Тогда придется сказать мне. Вы здесь с особыми целями. Ведете разведку… Да отвечайте же!

— Допустим, — проговорила Саша. — Что дальше?

— Хвала святому семейству, мы начинаем понимать друг друга… Я не собираюсь спрашивать о ваших планах — расскажете, если найдете нужным. Но знайте: вам не доверяют. Считают, что вы не та, за кого себя выдаете. Поэтому за обедом вам устроят проверку.

— Какую проверку?

— В ней буду участвовать и я…

— У вас счеты с Советской властью? — вдруг сказала Саша. — Она обидела вас, вы мстите?

Гарсия покачал головой, прошел к самолету, снял спинку сиденья, долго перебирал вывалившиеся из-за нее бумаги.

Гаркуша поинтересовался, о чем разговор.

Саша хотела было ответить, но вернулся пилот. Он принес вырезку из газеты «Беднота». Сохранился номер газеты и дата: среда, 9 апреля, 1919 года. Большими буквами был набран заголовок: «ОДЕССА ВЗЯТА».

Далее шел текст заметки:

— «Украинскими красными войсками атамана Григорьева с боем взята Одесса. Захвачено громадное количество военной добычи и много пленных. Население восторженно приветствует Советские войска».

Саша пробежала заметку.

— Грамотный? — спросила она Гаркушу.

— Трошки могу…

Тогда она прочитала заметку снова, на этот раз вслух.

— Все точно, — сказал Гаркуша.

Саша обернулась к испанцу.

— Ну так что? — сказала она, показывая на вырезку. — Чем вы хвастаете? Этому вашему атаману доверили не слишком сложную операцию. Я знаю, как было дело. Красная Армия вконец расшатала оборону противника. Григорьеву надо было только подставить руки, и спелое яблоко само упало к нему в ладони. Старому грешнику великодушно дали возможность загладить вину перед Советской властью. А он что натворил? Стал грабить, насиловать, убивать. Вскоре Красной Армии пришлось разгромить его штаб. Да вы не хуже меня знаете, как мародерствовали войска этого негодяя…

Гаркуша стоял и глядел Саше в рот, с интересом вслушиваясь в незнакомую быструю речь. Саша прервала себя, тронула бандита за плечо.

— Иди, Степан, — негромко сказала она. — Иди покури. Мы скоро кончим и пойдем к атаману: он пригласил к себе на обед.

Гаркуша отошел в сторонку, устроился на каком-то бугорке, достал кисет и бумагу.

— Поглядите-ка сюда, — сказал Гарсия и поднял рукав комбинезона.

Саша увидела большой синий рубец, косо пересекавший предплечье.

— Ветераны демонстрируют боевые шрамы! — усмехнулась она. — Что будет дальше?

— Эту рану я получил за два часа до того, как в Одессе прогремел последний выстрел.

— Какой же вывод я должна сделать, сеньор?

— Вывод, что ваш собеседник воевал за Советскую власть, но не против нее.

— Он и сейчас уверен в этом, мой собеседник? Надеется, что защищает власть рабочих и крестьян?

— Нет, уже не уверен. Всякого насмотрелся здесь, в отряде…

— Понимаю. — Саша помолчала. После паузы заговорила другим тоном: — Как случилось, что вы оказались так далеко от границ своей родины?

— Что поделаешь!.. В благодатной Испании не нашлось места для таких, как Энрико Гарсия. Я бежал из своей страны, сеньорита. Нет, я не совершил ничего плохого. Так сложились обстоятельства… Вам это интересно?

— Очень.

— Хорошо, расскажу. У себя на родине я работал у одного дельца — он владел несколькими аэропланами и обучал желающих ремеслу авиатора. В этой примитивной школе пилотов я был в роли инструктора. Все шло нормально, пока моя анархистская группа не приняла решение… Я забыл сказать, что являюсь анархистом. И если вы считаете себя революционеркой, то мы с вами — птицы из одного гнезда… Почему вы смеетесь?

— Анархисты всегда путались в ногах у революции. Но сейчас не время для дискуссий. Вы не сказали, какое решение приняла группа анархистов…

— Постановила расправиться с одним полицейским генералом. Этого изверга проклинала вся округа… Акцию поручили мне. В назначенный день из гаража одного отеля я угнал мощный мотоцикл, подъехал на нем к полицейскому управлению. Часа через два «мой» генерал появился на улице. Устремляюсь вперед, выпускаю в него весь магазин своего кольта, даю полный газ… За мной охотилась полиция всей Испании. Но товарищи помогли мне покинуть страну. Вот почему я здесь… Скажите что-нибудь!

— Что, например?

— Откуда мне знать?.. Хотя бы так: «Энрико, ты поступил как мужчина!» Вы зря улыбаетесь. Увидите, придет время — и вы скажете это!

Саша глядела на испанца и думала о том, как иной раз странно складываются обстоятельства: только что встретилась с этим человеком, должна видеть в нем врага, а верит каждому его слову…

— Молчите? — продолжал пилот. — Ну что же, ничего не поделаешь. Вижу, рассказывать придется мне. Хотели бы вы знать, почему мой шеф со своим войском уже три недели топчется в этом лесу? Так вот, он ждет поддержки. Со дня на день должен прибыть второй отряд, тоже большой. Тогда они захватят уездный город, весь уезд… У них какие-то связи с Петлюрой. Могу сказать: уже приехал человек, который будет направлять действия обоих отрядов.

— Полковник Черный?

— Вот видите, вы знаете его! Кстати, он тоже будет на обеде… Да спрашивайте же меня, пока есть время!

— Когда ждут второй отряд?

— Не позже чем через неделю.

— Можно ли считать, что до его прихода Шерстев не тронется с места?

— Да. Вчера мы с шефом составили план полетов на неделю.

— Вы один поднимаетесь в воздух?

— Часто со мной отправляется атаман.

— Вы сказали, аппарат может взять троих?

— Да… Что вы задумали?

— А как далеко можно улететь?

— Примерно на триста ваших верст. Разумеется, горючее должно быть налито в бак под самую пробку…

— Хочу попросить: на обеде держитесь так, чтобы Шерстев и его гость не догадались о наших отношениях. И еще. Желательно, чтобы полковник Черный чувствовал себя как можно лучше. Пусть пьет больше. Помогайте ему в этом, но не навязчиво.

— Понял. Что касается атамана, то известно ли вам, что он трезвенник?

— А вы сами?

— Испанцы любят вино, в этом они не уступают французам. Но если сеньорита пожелает…

— Сегодня у вас должна быть свежая голова.

— Когда надо, испанцы умеют не только пить… Сеньорита не верит?

— Если б не верила, не было бы у нас этого разговора, Энрико.

— Вы назвали меня по имени… Благодарю вас!

— Хочу попросить: после обеда найдите предлог и уведите меня.

— Увести вас? Куда?

— Сюда, к вашей машине.

— Мы должны уйти одни?

— Да.

— Понял. Буду стараться, сеньорита.

Саша выяснила все, что хотела. В сущности, разведка была завершена. Теперь дело за эскадронами особого назначения. Только бы не промедлили конники, успели расправиться с бандой Шерстева до прихода второго отряда!..

Она прикинула: до места, где ждет связник, пять часов пути. В город связник доберется за сутки, если ничего не случится в дороге. Что же может произойти? Мало ли что! Нарвется на бандитский разъезд. Ночью может сбиться с верного направления. Наконец, захромает лошадь.

Какой же вывод? За первым связником надо послать других. И Грбху тоже. Пусть едут поодиночке, разными путями. Так надежнее.

Вечером она передаст Грохе, что удалось выяснить в эти последние минуты, отошлет его в город.

Но сама останется без помощника? Никого не будет рядом, если вдруг возникнут осложнения…

Саша упрямо тряхнула головой. Главное, чтобы ушли связники. И до времени не потревожить банду…

— Есть у вас бумага и карандаш?

Энрико кивнул, достал требуемое.

— Мой страж не должен видеть… Отвлеките его.

Испанец подошел к Гаркуше, что-то сказал. Оба направились к аэроплану. Когда они скрылись за фюзеляжем, Саша стала писать записку.

Четверть часа спустя испанец вернулся. Гаркуша остался у самолета. Действуя молотком, он поглубже вгонял в землю колья, к которым был привязан аэроплан.

— Вот, — сказала Саша, передавая авиатору сложенную бумагу. — Это на случай чрезвычайных обстоятельств. Скажем, вдруг после обеда мне… не удастся прийти сюда. А здесь будет ждать человек. Тот, кого вы уже видели в лесу. Запомнили его?

— Да, сеньорита.

— Если со мной что-нибудь случится, с ним должны встретиться вы. Обещаете?

— Я готов!

— Он придет сюда на закате. Будет наблюдать из леса. Вы приблизитесь к опушке, поднимете эту записку, несколько раз громко скажете: «Олесю Грохе». Эти слова я написала, как адрес… Сможете вы произнести их?

Гарсия повторил. Саша осталась довольна.

— Должен ли я что-нибудь передать устно? Я уже изучил около сотни русских слов.

— Не знаю. Смотрите сами… Попробуйте объяснить ему, что со мной случилось. Но главное, чтобы он не терял ни минуты, спешил с этой запиской… — Саша помолчала и вдруг спросила: — Ваш аэроплан и в самом деле неисправен?

— Он в полном порядке, я солгал атаману.

— Я так и думала, — прошептала Саша. — Энрико, ни ваш шеф, ни его помощники больше не должны подниматься в воздух!

— Хорошо, сеньорита… — Пилот искоса посмотрел на Сашу. — Сюда нагрянут войска большевиков?

— Очень надеюсь, что нагрянут, — Саша вздохнула. — Ну вот, теперь вы знаете все… Кстати, в записке есть несколько слов об испанском пилоте, который помог мне в выполнении задания. Не беспокойтесь, к вам отнесутся хорошо.

Гарсия кивнул.

— Вы помрачнели… В чем дело?

— Сеньорита, — сказал пилот, — в Испании мне дважды сватали невест. Это были красивые девушки с неплохим приданым. Но оба раза я проявлял стойкость. И вот — остался свободным… Будто чувствовал, что когда-нибудь судьба сведет меня с вами… Конечно, сейчас вы ничего не ответите. Да я и не хотел бы этого: все слишком серьезно. К нашему разговору мы вернемся позже. А пока я запускаю мотор аэроплана, и мы с вами летим…

— Куда?

— Туда, куда надо доставить вашу записку.

— Не могу.

— Я обещаю: высадив вас, тотчас вернусь, разыщу этого парня. Вашего помощника нельзя бросить на произвол судьбы, я понимаю!..

— Мне нельзя уезжать.

— Почему, черт возьми?

— Объяснять долго… О, сюда едут!

Показался всадник. Он быстро приближался. Рядом бежали две оседланные лошади.

— Не забудьте о записке, Энрико! — успела сказать Саша.

Подъехал Леван, вскинул руку к папахе:

— Хозяин ждет!

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Полковник Черный положил вилку, привалился к спинке стула, неторопливо раскурил папиросу. В расстегнутом кителе, раскрасневшийся, с бисером испарины на круглом, гладко выбритом лице, он улыбался, весьма довольный обществом, едой, вином, своей папиросой.

Он сидел слева от Саши. Справа от нее был атаман. Напротив расположился Энрико Гарсия.

В комнате было тепло, накурено. Запах табака смешивался с ароматом мяса, масла, лука, каких-то острых приправ.

Саша не могла скрыть удивления: здесь, в лесной глуши, за сотни верст от самой захудалой харчевни, стол был сервирован с отменным вкусом — сервизные фарфоровые тарелки, блюда, соусницы, изящные ножи и вилки с затейливыми вензелями на ручках, хрустальные бокалы и рюмки… Имелась даже плетеная корзинка для хлеба, с чистой салфеткой. И все это покоилось на туго накрахмаленной скатерти!

Могла ли она знать, что среди многочисленных чемоданов и ящиков, составлявших личное имущество «интеллигентного» атамана и возимых за бандой в особых тележках, были не только ящики с посудой и столовым бельем, складная ванна и разборный ломберный столик для игры в карты, но даже большой тюк желтой туалетной бумаги!..

Уже была съедена какая-то рыба, затем наперченный суп из баранины с горохом, и прислуживавший у стола Леван стал менять тарелки для очередного блюда, а полковник Черный и Шерстев все еще непринужденно болтали с Сашей. Атаман рассказал забавную историю. Как-то довелось ему провести ночь в обществе спиритов. Те настойчиво вызывали дух одного общего знакомого, умершего год назад. Оказалось, хотели насплетничать покойнику, что его вдова ведет образ жизни отнюдь не монашеский…

В разговор втянулся Энрико. Пользуясь услугами переводчиков — Шерстева и Саши, живо и с юмором пересказал смешной эпизод, случившийся в валенсийском монастыре инсургентов, — почти полгода настоятель монастыря прятал у себя двух любовниц.

Затем полковник Черный поднял тост «за очаровательную, но, к сожалению, все же единственную даму нашего застолья». Мужчины встали, чокнулись с Сашей и выпили до дна.

— Леван! — крикнул Шерстев. — Леван, твоя рыба и суп были весьма вкусны. Но они съедены так давно, что все мы умрем с голода, если ты не проявишь чудеса расторопности с шашлыком!

— Хоп! — Горец выскользнул из комнаты.

— Такие дела, Коля, — задумчиво проговорил Черный, — любишь ты, брат, поесть. Вот и притчу занятную поведал про спиритов. Очень все интересно.

— Теперь твоя очередь.

— Что ж, я готов. Более того, тоже весьма охотно вызвал бы дух некоего индивидуума. Сейчас он в мире ином, а весной был жив и крепко надул меня. Просто вокруг пальца обвел. До сих пор не могу успокоиться!..

— В чем дело-то? — полюбопытствовал атаман.

— Ладно, — проговорил Черный, — так и быть, расскажу. Весной упустил я в степи двух человечков — мужчину и женщину. В руках у меня были, а упустил. Как случилось, и сейчас не пойму.

— Те, что были с портфелем?! — воскликнул Шерстев. — Знаю, мне Костя рассказывал.

Саша сидела, боясь шевельнуться, выдать себя неосторожным движением, взглядом. Вот с кем столкнул ее случай!

А Черный продолжал:

— Месяца три прошло с того досадного происшествия. Оно отодвинулось в памяти, стало забываться — навалились новые дела и заботы. И вот я в Одессе. Оказался там после боев, когда власть в городе снова захватили «товарищи». Серьезное было дело, пришлось рискнуть. Впрочем, документы имел хорошие, экипировку тоже… Ну, прибыл в родную Одессу. Вечером захожу в кафе, встречаю нужного человека. Потолковали о делах. Потом собеседник показывает на соседний столик, где сидит мужчина и жрет похлебку с воблой: это, мол, чекист, вчера он был вызван на заседание ревкома и получил благодарность за спасение портфеля с золотом и драгоценностями.

— Неужели тот самый случай? — сказал Шерстев.

— Тот самый. Не успокоился я, пока не узнал подробности. Все подтвердилось, Коля. — Черный наполнил рюмку, посмотрел сквозь нее на свет, залпом выпил. — Вот как бывает на свете…

— Дальше!

— Дальше было так. Чекист встал — и я встал. Он вышел — и я за ним. Как все сложится, я не знал, только понимал: не могу его упустить!.. Но ведь это — Одесса. Одесса в летнюю пору. Вокруг тьма народу. Как быть? И здесь, как говорится, Бог помог. Мой знакомец направился к морю. Захотелось, видишь ли, ему искупаться. И выбрал он на берегу уединенное местечко, в скалах. Возле скал я его и настиг — когда он в воду входил…

У Саши горело лицо. Она чувствовала, как набухают глаза: вот-вот хлынут слезы.

Распахнулась дверь.

Леван торжественно внес дюжину шампуров с шашлыком. Мясо было прямо с огня — шипело и дымилось.

Атаман вскочил со стула, схватил один шампур, впился зубами в сочную баранину.

Поднялся и полковник. Он держался степеннее — аккуратно снял со стержня кусок мяса, попробовал.

— Недожарен, — сказал Черный. — Эй, Леван, где у тебя мангал?

Кавказец и полковник вышли из комнаты.

— А по-моему, в самый раз. — Шерстев проглотил второй кусок.

Взяв новый шампур, снял с него мясо на тарелку, пододвинул ее Саше.

Вернулся Черный, принялся за еду.

— Что это? — вдруг сказал он, скосив глаза на Сашу. — Барышня плачет? А в чем дело?

Саша сидела, склонив голову к тарелке. Сделав усилие, выпрямилась, взглянула на Черного. Она успела перемазать губы в жире.

— Очень горячо, — по-русски сказал Энрико и помахал ладонью перед собственным ртом, показывая, как обжигает шашлык. — Надо ждать. Сеньорита не хочет, Очень любит… как это? — Он показал на шампуры.

— Шашлык, — подсказал Шерстев.

— Да-да, — обрадовался авиатор. И повторил по складам: — Ша-шлык!

— Ну что же, люблю тех, кто любит поесть, — скаламбурил Черный. Он взглянул на Шерстева. — Нет, речь не о тебе. Я опять буду пить за нашу гостью. Барышня, поднимите же вашу рюмку!.. Помилуй Бог, я провозглашаю тост в вашу честь, а вы отказываетесь? Да разве можно так?

— Я уже выпила две рюмки. Этого достаточно.

— Ну, еще одну. Последнюю!

— Нет.

— Позволю себе заметить… — начал Шерстев.

Саша резко обернулась к нему:

— Не пытайтесь споить меня. Я рассказала все, что знала. Если этого недостаточно — спрашивайте еще. Быть может, всплывут кое-какие мелочи… Ну, я жду!

— Меня интересует вот какая мелочь. — Полковник Черный встал за стулом Саши, положил ладони на его спинку. — Меня весьма интересует, в каком отделе ЧК вы работаете, кто придумал всю эту затею — ваш визит в отряд в качестве подруги сестры Константина Лелеки, ну и все прочее. И последнее: какая преследуется цель?

— Вы приехали от Люси и не привезли никаких свидетельств того, что говорите правду, — сказал Шерстев. — Вот мы и не верим. Лучшее, что вы можете сделать, это признаться и все рассказать.

— Тогда мы подружимся, — вставил Черный. — И чем черт не шутит, у нас вдруг окажется ценнейшая помощница в стане большевиков!..

— Это реальная перспектива. — Шерстев взял новый шампур с шашлыком, осмотрел его и, видимо, остался доволен. — Положить вам еще мяса? — обратился он к Саше.

— Положите, — сказала Саша. И спросила: — Вы откажетесь от своих подозрений, если будет предъявлена записка Люси?

Шерстев с шампуром и вилкой в руках медленно встал, не сводя с Саши глаз.

— Нет! — крикнула Саша, тоже поднявшись со стула. — Люся не писала вам и никогда не напишет. А полковник прав: я действительно агент ЧК. Поэтому уведомила вас об аресте Константина Лелеки. Далее сообщила, что большевики знают, где расположено ваше войско, сколько у вас людей, пулеметов, пушек, снарядов. В заключение предупредила, чтобы не вздумали в одиночку лезть на штурм города — там только и ждут этого, чтобы одним ударом покончить с отрядом батьки Шерстева. Ну вот, кажется, достаточно. Это ли не доказательство того, что я ваш смертельный враг? Остается только дивиться вашей проницательности!

Несколько минут за столом молчали.

— И все же у меня есть письмо Люси, — сказала Саша, обращаясь к Шерстеву.

— Дайте!

— Но оно адресовано не вам, а мне.

— Все равно.

Саша извлекла из кармана несколько бумаг, нашла нужную.

— Вот. Написано месяц назад, когда Люся еще была в Москве.

Шерстев прочитал письмо.

— Ну как? Есть ли сомнения в почерке, подписи?

Атаман не ответил.

— Знаете, чего она не может вам простить? — продолжала Саша. — Эпизода с воробьем.

— Что это? — спросил Черный.

— Был случай, — кивнул Шерстев. — Раздавил птенца… ненароком. А она особа сентиментальная, расстроилась.

Черный взял Сашу за руку:

— Послушайте, не могли бы вы… вернуться?

— Куда вернуться?

— В город.

— Нет!

— Все же придется. Ненадолго. Вместе со мной.

— Зачем?

— Надо подумать о Константине Лелеке.

Саша молчала. Мелькнула мысль: предложение Черного — провокация.

— Не поеду, — сказала она после паузы. — Очень опасно. Возьмите у меня адрес, разыщите Люсю. Она свяжет с нужными людьми. А я останусь. Мне нельзя появляться в городе.

— Если нащупаны связи для спасения Константина, надо вмешаться, — сказал Черный атаману. — Нечто подобное мы успешно проделали в Одессе. Там получилось, — значит, и во второй раз выйдет. — Он встал, поднял рюмку. — За успех!

— Уж не в этом ли одеянии собираетесь в гости к большевикам? — сказала Саша. — Тогда заодно кресты нацепите, шпагу с перевязью не забудьте.

— Одежду найдем подходящую. — Шерстев показал на Левана. — У него есть все, и в большом выборе. Можете составить себе полный гардероб.

— Я не поеду, — упрямо сказала Саша. — Могу дать хороший совет полковнику. Не обязательно трястись в седле двое суток. В город надо лететь. Три-четыре часа — и вы у цели. Приземлитесь за несколько верст, в степи — там легко спрятать маленький аппарат. Если все сложится хорошо, аэроплан доставит в отряд Лелеку. Так будет решена задача перевозки человека, у которого повреждена нога.

Подкинув бандитам мысль об использовании самолета, Саша надеялась в случае удачи уже сегодня вернуться в город с результатами разведки. Если же Черный решит лететь один, донесение доставит пилот Гарсия… Лишь бы полковник и атаман клюнули на эту приманку!

Теперь она ждала, — делая вид, что увлечена едой, исподволь наблюдала за хозяевами. А они отошли в сторонку и совещались.

— Энрико, — сказал Шерстев, — какое расстояние можно пролететь, если с вами будут два пассажира?

Пилот быстро взглянул на Сашу. Она чуть заметно кивнула.

— Четыреста верст, — сказал испанец.

— Мало.

— А сколько нужно, сеньор?

— Почти шестьсот. Да, шестьсот в оба конца.

— Ну что же, — испанец снова встретился взглядом с Сашей, — если взять запасную жестянку с горючим, привязать ее за сиденьем…

— Долетите?

— Думаю, да.

Вперед выступил Черный, обратился к Саше:

— Слушайте внимательно, барышня. Вы подали хорошую идею — спасибо! Мое решение: летим сегодня втроем. Для вас это экзамен. Выдержите — я слуга вам до гробовой доски. Если нет — пеняйте на себя. Уяснили?

— Уяснила и поэтому останусь здесь.

— Встать! — рявкнул Черный.

Саша поднялась на ноги.

Не сводя с нее глаз, полковник стал расстегивать кобуру. Медленно вытянул револьвер.

Он насмешливо скривил губы, когда увидел страх, проступивший на лице девушки.

— Ну? — сказал он.

— Вы… привезете меня назад? Обещаете?

— Слово офицера! — Черный прижал руку к груди.

Энрико Гарсия получил необходимые указания. Вылет — как только соберутся в дорогу пассажиры.

Испанец уже разобрался в игре, которую вела разведчица. Понимал, что не должен мешкать. Сунув в карман кисет с табаком, он поспешил к выходу. У двери обернулся.

— Вот вы и совершите воздушную прогулку, — сказал он Саше.

Энрико успокаивал ее. А сам был охвачен предчувствием надвигающейся беды…

Он торопливо шел к стоянке самолета. Ощущение тревоги, опасности все усиливалось. Не выдержав, он побежал.

До цели оставалось несколько сот шагов, когда из-за кромки леса выехали пятеро всадников. Они пересекали луг, направляясь к лагерю. Вот один из кавалеристов отделился от группы, погнал коня. Остальные продолжали двигаться шагом. Кони ступали тяжело. Они приблизились, и стало видно: перед каждым всадником лежит поперек седла человек — раненый или убитый.

Гарсия продолжал путь. Он давно перестал удивляться подобным вещам. Не проходило дня, чтобы бандиты не убивали где-нибудь коммунистов, представителей власти, почтарей или инкассаторов. Но делалось это «с умом». Атаман не оставлял следов преступлений. Более того, забирая у крестьян продовольствие или фураж, щедро расплачивался быстро обесценивающимися деньгами. А месяц назад, когда Шерстеву удалось захватить несколько вагонов мануфактуры (ивановские текстильщики посылали ситец и бязь в подарок крестьянам), атаман половину награбленного торжественно раздал тем же сельчанам и по этому случаю устроил митинг. Такими приемами он камуфлировал свои цели, затруднял работу чекистов по розыску банды. И пока это приносило плоды…

Вскоре авиатор был возле своей машины, принялся за работу. Он спешил: вот-вот должны были приехать пассажиры.

Но они не появились.

Вот что случилось в эти часы.

Расставшись с Сашей, Гроха некоторое время двигался лесом, затем вышел на опушку — в том месте, где проходила единственная дорога к селу. Здесь ждали Георгий и связник, доставивший из города весть о побеге преступников.

Этого второго связника Гроха тут же направил с донесением на хутор, приказав двигаться скрытно, минуя дорогу. Сам же он присоединился к Георгию — с той минуты, когда стало известно о побеге Лелеки и Тулина, Георгий вел наблюдение за дорогой.

Они лежали в стороне от тракта, на небольшом возвышении, затаившись в кустах. В степи было тихо, тепло. Где-то монотонно трещала цикада. Гроха задремал. Проснулся, почувствовав руку товарища у себя на затылке.

— Гляди! — Георгий подбородком показал на дорогу.

Там появился человек. Он был в крестьянской одежде, с мешком или котомкой за плечами, с длинным посохом в руке. Двигался посреди дороги, не таился. Словом, ничем не мог насторожить чекистов. Но незнакомец шел в сторону, где был лагерь бандитов, поэтому подлежал проверке. Ее следовало произвести скрытно, чтобы человек, окажись он обычным странником, ни о чем не догадался.

— Один идет, — сказал Гроха. — Гляди смелый какой!..

— Похоже, мешочник.

— Похоже… Но что ему надо, мешочнику, в этих краях?

Путник приближался. Гроха не сводил с него глаз. А Георгий то и дело посматривал на Гроху. Он не знал в лицо тех, кто совершил побег, во всем должен был полагаться на товарища.

— Он? — не выдержал Георгий.

— Погоди!

Гроха медлил. Прохожий вроде бы стар и немощен — вон как шаркает ногами, при каждом шаге загребает песок… Ну да это ничего не значит — Лелека не прост, способен преобразиться в кого угодно.

Лишь когда человек поравнялся с засадой, Гроха сделал окончательный вывод.

Путника пропустили.

Напряжение спало. Георгий достал еду — половину ржаного каравая и несколько луковиц. Разведчики с аппетитом поели. Теперь самое время было запалить самокрутку. Гроха уже извлек из кармана бумагу и махорку, поделился с товарищем, как вдруг отложил кисет. На дороге появился еще человек.

Мужчина был далеко, едва ли не в полуверсте, но Гроха только взглянул на него и сразу узнал.

Он вытащил наган, проверил патроны в барабане, сунул револьвер за пояс. Достал нож, воткнул его в землю рядом с собой.

— Уверен? — сказал Георгий, тоже готовя оружие. — Ты бы еще поглядел…

— Он самый. Такого разве спутаешь с кем другим… Трижды убийца. Ну, держись, гад!

И Гроха положил ладонь на рукоять ножа.

— Лучше гранатой, — сказал Георгий. — Для верности, Олесь!

— Нельзя шуметь.

— Понял. Действуй, а я подстрахую.

Константин Лелека приближался. Вскоре можно было разглядеть не только его лицо, но и заплаты на ветхом сереньком зипуне и дерюжных штанах преступника.

Чекисты не выпускали из поля зрения и того, кто шел впереди. Видели: «странник» поднялся на холм, сделал знак Лелеке и продолжал путь по гребню возвышенности. Судя по всему, выполнял роль передового дозорного — в случае опасности должен был предупредить коллегу.

— Уйдет, — прошептал Георгий.

— Никуда не денется. Кончим с главным, займемся помощником.

Лелека поравнялся с засадой. Гроха выскочил на дорогу у него за спиной, вскинул руку с ножом.

Но ударил винтовочный выстрел.

На мгновение Лелека оцепенел. В следующий миг шарахнулся в сторону, бросил палку и побежал.

Гроха мчался за ним, на ходу вытаскивая револьвер.

Снова загремели выстрелы. На холме появились всадники, дали шпоры коням, рванулись к бегущим.

Георгий выскочил из кустов с гранатами в обеих руках. Сделал шаг и будто споткнулся — рухнул на землю, сбитый пулей.

Наконец Гроха настиг Лелеку, всадил в него нож, ударил еще, выпустил в корчившегося на земле предателя несколько пуль из нагана.

Топот коней нарастал. Олесь выхватил гранату, чтобы отбиться от всадников. Поздно! Бандиты были уже рядом, и один достал его шашкой…

Патрулем, охранявшим подступы к лагерю банды, командовал Степан Гаркуша.

Сидя в седле, он наблюдал, как спешившиеся патрульные обыскивали убитых… Все в этом происшествии выглядело необычно. Вооруженные люди затеяли бой на дороге. И где? Близ лагеря отряда!.. Были так увлечены сварой, что проглядели патруль.

Он распорядился, чтобы убитых погрузили на коней, и повел группу в отряд.

…Торопясь с докладом о случившемся, Гаркуша на галопе миновал палатки артиллеристов, коновязи, походные кухни, осадил коня у резиденции атамана.

Здесь его глазам представилась такая картина. Возле сторожки стояло несколько оседланных лошадей. На одну из них Леван подсаживал мужика в замызганном пиджаке и грязных сапогах. Взглянув в лицо этого человека, Гаркуша с удивлением обнаружил, что знает его — видел сегодня утром. Но тогда это был осанистый полковник с властными жестами… Другую лошадь держала в поводу «докторица», тоже переодетая крестьянкой. Рядом с ней стоял батько.

Вот полковник взгромоздился на коня. Леван помог ему просунуть носок сапога в стремя, передал поводья.

— Хоп! — сказал горец и шлепнул коня по крупу. Тот вскинул голову, сделал короткий прыжок.

Тут же на лошадь села девушка и вскочил на своего жеребца атаман.

Гаркуша опомнился, подбежал к Шерстеву, стал рассказывать о происшествии. Не разобравшись, атаман прервал его на полуслове, хлестнул коня.

Но уже показались четверо патрульных. За ними валили любопытные.

Все спешились. Все, кроме Саши — она сразу узнала Олеся и Георгия, застыла в седле.

Убитых стали снимать с лошадей.

Гаркуша стоял рядом с Шерстевым и Черным, рассказывал, как все произошло.

Сперва положили на землю Георгия и Гроху. Затем стащили с коня человека, которого первым увидели чекисты. Этого порешил сам Гаркуша: гнался за ним, едва не вылетел из седла, когда конь споткнулся на выбоине, озлобился и наотмашь рубанул клинком беглеца.

Вот сняли последнего убитого. Саша не видела его лица, но знала, что это Лелека или Тулин. Только их могли атаковать Гроха и Георгий, атаковать и уничтожить, чтобы вывести ее из-под удара, спасти операцию.

Лелеку положили на землю. Черный скользнул по нему взглядом.

— Константин! — закричал он.

Вцепившись в грудь Гаркуше, повалил его, стал топтать ногами.

Шерстев еле оттащил полковника.

— Мои люди не виноваты, — твердил он. — Знаешь же, как все было. Другие напали на Костю. Вот же, удары ножом. Два удара…

— А потом из нагана добавил, — сказал Гаркуша, поднимаясь с земли. — Мы скачем к нему, а он бьет и бьет по лежащему!

— Кто? — сказал Черный.

Гаркуша показал на Олеся Гроху.

— Думаю, агент ЧК, — проговорил Шерстев. — Там понимали: вырвавшись на свободу, Лелека сделает попытку уйти к своим. Вот и устроили засаду. Странная история. Странная и запутанная… Меня уверяют, что Костя посажен в тюрьму. А он вдруг появился близ моего отряда. Как это понимать?

— Он был арестован, — сказал Черный. — Сведения точные.

— И что ногу повредил, ходить не может — тоже точные сведения?

— Зажила нога. Зажила, если он столько верст по степи прошагал.

— Сейчас выясним… Леван!

Подбежал горец.

— Леван, — распорядился Шерстев, — осмотри человека — вон того, что лежит крайним слева. Осмотри от пояса и до кончиков пальцев ног. Где-то у него должно быть повреждение: рана пли шрам. Найди это место.

— Затея нелепая, — сказал Черный.

— Почему?

— Потому что у Кости мог быть вывих. А вывихи, равно как растяжение сухожилий, не оставляют следов. Даже если их ищет такой крупный специалист, как твой холуй в черкеске. Была опухоль, спала. Вот и все.

Саша спешилась, отошла в сторонку, села под деревом. Столько свалилось на нее в этот трудный день! Голова была будто чугунная: ни единой мысли.

К Шерстеву подошел горец:

— Ноги у него чистые, хозяин. Ничего не нашел…

— Ладно, — сказал атаман, избегая встретиться взглядом с Черным. — Ладно, это не так важно. Где, кстати, девушка?

— Здесь была, хозяин. Позвать?

— Не надо…

Люди, толпившиеся возле убитых, стали расходиться. Ушли в сторожку Шерстев и Черный. На площадке осталась только Саша. Да в отдалении маячила нескладная фигура Степана Гаркуши. Утром он выменял у приятеля часики с браслетом и пару сережек — то и другое из золота, — отдав за них саблю в нарядных ножнах (у него была еще одна).

Теперь Гаркуша ждал, чтобы Саша ушла с поляны. Вдали от любопытных глаз он передаст ей подарки… Привезя девушку сюда, он был убежден, что быстро договорится с ней. Но помешали атаман и испанец. Вот и приехавший полковник тоже, как полагал Гаркуша, стал обхаживать гостью. Начальник патруля пришел к выводу, что должен действовать решительнее. Тем более что девушка стала нравиться ему всерьез. Если будет ее согласие, они тайно уедут из банды. Осядут где-нибудь в тихом селе, подальше от атамановых глаз, обвенчаются по закону… У него кое-что накоплено, спрятано в надежном месте — хватит на первые годы.

Постепенно Саша пришла в себя, разобралась в случившемся. Как же быть дальше? Если к Шерстеву прорывался Лелека, то можно ждать появления и Бориса Тулина. И на его пути уже не будет чекистского заслона… Значит, уйти, скрыться, пока еще не поздно?

Она представила: ночь, лагерь бандитов спит, со всех сторон врываются в лес эскадроны ЧОН, рубят врагов. Представила это и упрямо тряхнула головой. Вот когда она сможет подумать о себе, не раньше! Надо, чтобы Шерстев не встревожился, не увел отряд. Гроха и Георгий выполнили свой долг. Теперь пришел ее черед.

Из сторожки вышли атаман и Черный, медленно двинулись по поляне.

Саша с ненавистью следила за полковником. Человека, убившего Гришу Ревзина, настигло возмездие. Убийца Андрея Шагина все еще здравствует.

Она с трудом поднялась на ноги. Очень хотелось пить. Где-то здесь должно быть ведро с кружкой. Ага, вот стоит на скамье возле сторожки.

Она взяла кружку, зачерпнула воды. Но так и не напилась.

Над поляной повис злой пронзительный крик.

Саша вздрогнула, обернулась.

Кричала женщина, сидевшая позади здоровенного бородача на крупе лошади. Они только что въехали на поляну, и вот женщина увидела Сашу.

Эта была Стефания Белявская.

Сидя у атамана, Белявская истерически всхлипывала и рассказывала, как была схвачена чекистами и ждала смерти, но чудом оказалась на свободе, как несколько дней назад на тайной квартире встретилась с Лелекой, бежавшим из тюрьмы, согласилась помочь ему выбраться из города…

Затем последовало описание двухдневных мытарств в степи. Повсюду подстерегали опасности. Но чекисты искали одинокого мужчину, а Лелека шел с женщиной, вдобавок изменил внешность… На заключительном этапе пути они были уже втроем: Лелека встретил знакомого, тот взялся показать, где примерно расположен отряд Шерстева.

Двигались цепочкой, в полуверсте друг от друга. Когда из кустов выскочили двое и набросились на Лелеку, она, Стефания, была далеко позади. Упала на землю, отползла в сторону и затаилась.

Она видела, как появились конники и убили тех, кто напал на Константина Петровича. Но не было сил подняться, закричать, чтобы привлечь к себе внимание. Только два часа спустя она смогла наконец собраться с силами и продолжать путь. Тут-то и заметили ее всадники…

Привели Сашу.

Белявская подтвердила: это та самая чекистка, что весной была у них с обыском и забрала ценности, а в прошлом месяце участвовала в ночном налете ЧК, во время которого были арестованы Константин Лелека, Борис Тулин и она, Стефания, с мужем.

У Саши были связаны руки за спиной. Подошел Черный, некоторое время разглядывал ее, будто видел впервые.

— Желаете что-нибудь сказать?

Саша не ответила.

Покачав головой, полковник вернулся на место.

— Ну, кто из нас оказался прав? — усмехнулся Шерстев.

— Интересный экземпляр! — Черный повысил голос, обращаясь к Саше: — Понимаете, что вас расстреляют?

Саша глядела на него и думала, что жить осталось минуты. Она умрет, а убийца Андрея Шагина будет жить, ходить по земле.

Она повернулась, толкнула ногой дверь.

У дома ее ждал конвой.

По тому, как уверенно повели ее в лес, она поняла, что конвойные получили все указания…

Она закашлялась. Почудилась какая-то тяжесть на груди. Вспомнила: в лифчике еще лежит пистолет, переданный Грохой.

— Развяжите мне руки, — сказала она. — Развяжите руки, и пусть подойдет полковник Черный. Мне надо передать ему важные сведения.

— А ну, оборотись! — сказали сзади.

Она повернулась на голос.

Тут же ударил выстрел.

Гарсия ждал у аэроплана до темноты. В десятом часу вечера зачехлил мотор, привязал аэроплан к вбитым в землю кольям, решив идти к атаману, выяснить причину задержки. Но вдруг остановился. Пальцы потянулись к карману комбинезона, где находилась записка — та, которую утром передала Саша.

Как же быть? Парень, наверное, явился на место встречи и ждет.

Он вернулся к машине. Долго ходил вдоль опушки леса, подняв над головой записку, звал адресата…

Не дождавшись, побрел к лагерю.

Атаман и его гость уже спали. У сторожки сидел Леван и при свете свечи чистил сапоги хозяина.

Здесь Гарсия узнал обо всем.

У него хватило выдержки выслушать горца и ничем себя не выдать.

Он присел под деревом, чтобы выкурить папиросу, успокоиться. Снова нащупал в кармане записку. Адресат не придет за ней. Никогда не придет… Но записка должна быть доставлена. Куда же? В город, советским властям. Пусть знают, как жила и погибла эта удивительная девушка!..

Так было принято решение.

Подошел истопник, собиравший дрова для бандитской кухни. Устроился рядом, попросил табаку.

Закурив, рассказал, что ходил к оврагу поглядеть на убитую. Совсем еще молодая…

Энрико взял его за руку. Мучительно искал нужные слова на чужом языке и не мог найти. Вскочив на ноги, стал показывать, как действуют лопатой.

— Где похоронили? — догадался истопник. — Да нет, пока не зарыли. Утром зароют. Хочешь взглянуть на нее?

— Гарсия закивал.

— Туточки. — Истопник показал направление. — Сотня шагов — и будешь на месте.

Он встал, каблуком раздавил окурок, побрел к своей кухне.

Гарсия направился к оврагу.

Высоко в безоблачном небе светила полная луна, и пилот сразу увидел лежавшую.

Но она была не одна. Кто-то стоял возле нее на коленях!..

Испанец отпрянул. Из-под ноги сорвался камень, с шумом покатился по склону оврага.

Тот, кто был внизу, испуганно оглянулся. Гарсия узнал Степана Гаркушу.

Бандит тоже опознал авиатора, поманил его пальцем.

Гарсия прыгнул в овраг.

— Бьется сердце-то! — зашептал Гаркуша.

Пилот упал на колени, приложил ухо к Сашиной груди. Уловил слабый прерывистый стук.

Они сбросили с себя рубахи, стали рвать их на полосы, обматывать рану на груди девушки.

Перевязка была закончена. Тогда Гаркуша показал Энрико маленький пистолет. Оружие было обезображено глубокой вмятиной возле казенника.

— Здесь был, — Гаркуша показал Саше на грудь. — Пуля в него и шмякнула.

Гарсия снова вспомнил парня, с которым Саша встретилась в лесу.

Гаркуша поднял Сашу на руки:

— Куда понесем?

— Ко мне!

Путь в две версты тянулся бесконечно долго: при малейшей опасности они хоронились в кустах.

И вот наконец аэроплан.

Сашу усадили на сиденье, крепко привязали. Энрико снял чехол с мотора.

Теперь предстояло ждать рассвета.

Они расположились в неглубокой ложбинке, свернули папироски. Здесь можно было курить, не опасаясь, что огонь увидят в лагере. Гаркуша полез в карман, вытащил часы и сережки:

— Ей отдашь. Как придет в себя, сразу и отдай. Скажешь от кого…

Пилот опустил подарки в карман комбинезона, где лежали записка и обезображенный пистолет.

— Жаль мне ее стало, — продолжал Гаркуша. — Сперва позабавиться думал. А потом пожалел… Хотел сделать, как лучше. Не моя вина, что не вышло…

Стало прохладно и сыро. Луна скрылась. Сразу потемнело. Но это продолжалось недолго. Вот далеко на горизонте небо стало розовым, по самому его краю пролегла прозрачная полоса. Налетел ветерок, тронул траву на краю ложбины.

— Пора, — сказал Гаркуша.

Они встали, пошли к машине.

Гарсия пощупал пульс у Саши.

— Ничего, — сказал он. — Будем лететь!

— С Богом, — сказал Гаркуша.

Он влез в кресло авиатора, положил руку на рычажок газа, как учил испанец.

Гарсия рванул лопасть пропеллера. Рванул снова. Мотор застучал.

Гаркуша спрыгнул на землю, поспешил к хвосту машины, где должен был перерезать веревку, удерживающую аэроплан возле дерева.

Энрико уже сидел на своем месте, надевал очки.

Самолет дрогнул, пошел навстречу светлой полоске на горизонте.

Мотор ревел напряженнее, злее.

Машина все убыстряла бег. Вот уже повисла в воздухе, пошла вверх, теряя очертания, будто растворяясь в сумраке начинающегося дня.

КНИГА ВТОРАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Швертбот обогнул скалистый мыс Султан и вошел в бухту. Здесь он взял круче к ветру, направляясь к далекому бую. В ночную пору белый мигающий огонек буя можно разглядеть за несколько миль. Ориентируясь на мигалку, танкеры из Махачкалы и Астрахани легко находят дорогу к причалам нефтяного порта Баку.

У этого буя предстояло повернуть и швертботу: при сегодняшнем береговом ветре такой маневр позволил бы точно выйти к бонам городского яхт-клуба.

Маленьким судном управлял Энрико Гарсия. За последние годы он мало изменился — разве что стал жилистее и суше да резче обозначились надбровные дуги на костистом смуглом лице.

На борту он был не один. Рядом сидела Саша. В кокпите [10] спала на разостланных пробковых поясах девочка лет четырнадцати — дочь.

Сегодня Энрико исполнилось сорок пять лет. Накануне на семейном совете было решено, что в выходной день они совершат морскую прогулку по островам, вернутся под вечер. Ну, а ежели появятся гости, что же, в доме есть бочонок вина.

В море пробыли весь день. Сперва направились к торчащей из волн горбатой скале — острову Вульфу, любовались его причудливыми гротами, в которых металась и пенилась зеленая вода, затем высадились на другом островке — Песчаном, купались на мелководье, прямо руками ловили у берега серо-зеленых больших раков и глупых бычков. Накупавшись, разожгли костер.

День выдался на редкость знойный. У путников не было с собой картошки, которую можно было бы испечь в золе, не имелось чайника или котелка. Словом, костер был ни к чему. Но Энрико сказал, что истинные моряки всегда разводят огонь на необитаемом острове.

— Огонь, — насмешливо протянула Саша. Она погладила дочку по блестящим черным волосам. — Скажи, Лола, ты видишь огонь?

Все рассмеялись. В самом деле, сложенные в кучу щепки и хворост трещали и корчились, но пламени нельзя было разглядеть. Более того, костер отбрасывал тень. Причудливая зубчатая тень металась по белому песку пляжа, повторяя очертания огня, невидимого в ослепительном сиянии летнего солнечного дня.

Теперь путешественники возвращались домой. Швертбот шел с небольшим креном на хорошей скорости. Еще час — и они будут на берегу.

— Саша, — сказал Энрико, пытаясь заглянуть под парус, — пройди на бак. Мне кажется, кто-то плывет навстречу.

Она легко пробежала по борту к носовой части суденышка, поднесла руку к глазам, всматриваясь в море.

— Большая яхта, капитан! Идет встречным курсом, расстояние — пять кабельтовых.

— Доклад принят, — сказал Энрико. И наставительно добавил: — Только не «расстояние», а «дистанция». Дистанция — пять кабельтовых, Саша. Ну, а как мы разойдемся?

— По всем правилам, капитан. Левыми бортами.

— При встрече судов в море полагается и еще что-то. Ты опять забыла?

— При встрече в море суда приветствуют друг друга, приспуская флаг, — отчеканила Саша. — Но что делать, если наш флаг пришит к кромке паруса?.. Будут еще указания, кэп?

Они поженились вскоре после того, как Саша оправилась от ранения. Вот как это произошло.

Дождливым осенним утром 1919 года жители уездного города были разбужены треском, доносившимся откуда-то сверху. Наиболее любопытные вышли из домов и увидели низко кружащийся над улицами аэроплан. У реки аппарат снизился и исчез из виду. Люди побежали туда. Когда они достигли набережной, аппарат уже стоял на земле. От него спешил к горожанам смуглый мужчина, держа на руках окровавленную женщину. «Гошпиталь, — твердил он, заглядывая в глаза людям, — гошпиталь надо быстро!..»

Он был в комбинезоне и кепке, повернутой козырьком к затылку, и на шее у него болтались большие автомобильные очки на ремешке.

Полчаса спустя у аэроплана уже стояли часовые. Еще через два часа аппарат взял двух чекистов в черных кожанках и взмыл в воздух.

Вскоре в местной газете появилось сообщение о разгроме банды атамана Шерстева, последнего крупного отряда контрреволюционного войска атамана Григорьева.

Первое, что увидела Саша, когда к ней вернулось сознание, был белый известковый потолок больничной палаты. Она опустила глаза и обнаружила Энрико Гарсия. Он сидел на стуле у ее ног и спал.

Саша вздохнула. Сами собой сомкнулись веки, отключилось сознание. Но теперь она дышала ровно, глубоко.

Энрико принял все заботы о раненой, проводил возле нее дни и ночи. Отлучался лишь для того, чтобы сбегать на привоз и раздобыть какой-нибудь деликатес. Здесь весьма кстати пришлись золотые десятки, которыми атаман Шерстев расплачивался со своим пилотом.

По возвращении он демонстрировал Саше свои приобретения — выхватывал из кошелки и поднимал над головой курицу, кусок сала или лепешку сливочного масла в зеленом капустном листе. Саша обязательно должна была подтвердить: это действительно лучшее из того, что можно достать на рынке. А Энрико таращил глаза, надувал щеки и отчаянно жестикулировал: копировал спекулянтов, воссоздавая историю покупок.

Поглядеть на эти представления сбегалась вся больница. Люди толпились в дверях и покатывались со смеху. Поведение Энрико объяснялось его экспансивностью, темпераментом: испанец, горячая южная кровь.

На деле же все было иначе. Только Энрико знал, что по ночам Саша плачет: никак не может забыть погибших товарищей. Ему уже было известно, кто был Андрей Шагин и как подло с ним расправились. Ну, а убитых напарников Саши по разведке — Олеся Гроху и второго связника он сам видел в банде… Вот он и лечил по-своему Сашу — старался развеселить.

С ее матерью он познакомился, когда после разведывательного полета с чекистами посадил аэроплан на городской площади и вернулся в больницу. Ему сказали, что Саша у хирурга. Он устроился у двери в операционную и стал ждать. Почти тотчас в дальнем конце коридора появилась женщина. Сопровождал ее руководитель чекистов, которого Энрико уже знал.

Они тоже подошли к операционной. Энрико сразу понял, кто эта женщина: мать и дочь были очень похожи.

— Сеньора, — сказал он, — потеряно много крови, но рана, я думаю, не так опасна, как это кажется. Еще я свидетельствую: она мужественно держалась до самого конца. Любая мать могла бы гордиться такой дочерью. Что до меня, то перед ней я в неоплатном долгу.

Кузьмич заметил, что это он, Энрико Гарсия, спас жизнь Саше, а не наоборот.

— Ну нет! — Энрико покачал головой. — Есть вещи, которые порядочные люди ценят выше собственной жизни. Сеньорита помогла мне остаться честным человеком.

Так они познакомились, вместе провели ночь у Сашиной постели — после операции Саша была в таком состоянии, что в любую минуту могло потребоваться вмешательство врачей.

На рассвете он уговорил пожилую женщину отправиться домой и немного поспать: утром ее ждала работа в госпитале, находящемся на другом конце города.

К исходу дня, когда она снова пришла в больницу, Энрико провел ее в расположенную по соседству каморку. Там стояла раскладная койка с постелью.

— Мои апартаменты, — сказал Энрико. — Как видите, условия вполне приличные. И потом у меня нет другого жилья в этом городе.

— Для вас готова комната в моем доме.

— Как вы думаете, оставила бы она тяжело раненного товарища?

— Думаю, не оставила бы, — сказала мать и улыбнулась.

Энрико тоже улыбнулся, взял ее руку и поцеловал.

Так он добивался права неотлучно находиться возле Саши.

Она вышла из больницы через полтора месяца. К этому времени у них все было решено.

Год спустя в семье появилась маленькая Лола. Еще через два года Энрико Гарсия с отличием завершил учебу на курсах военных пилотов, стал красным командиром, получил назначение в Среднюю Азию — там все еще свирепствовали басмачи, местные власти остро нуждались в таких, как он, храбрых и умелых авиаторах. Саша отправилась с ним, а Лола осталась у бабушки.

Последние несколько лет они служили в Баку — Энрико попросил перевести его ближе к морю, которое любил с детства. Саша работала в ГПУ, Энрико командовал звеном морских ближних разведчиков — МБР. Они звали с собой и Марию Павловну, но она больше всего на свете ценила независимость и не поехала. Она и Лолу не хотела отдавать: девочка хорошо учится, занимается языками, сейчас бабушка ей нужнее, чем родители. Но Саша все же настояла на своем.

…Между тем встречное судно приблизилось. В те годы это была единственная на Каспии настоящая большая яхта — с килем в несколько тонн, уходящим под воду массивным треугольным плавником. Тяжелый киль позволял судну нести большую парусность. И сейчас, подставив боковому ветру белоснежные кливер и грот, яхта грациозно скользила по волнам.

Энрико с горящими от возбуждения глазами следил за изящным судном. Яхта принадлежала военно-морскому ведомству, стояла на якоре неподалеку от базы гидросамолетов. Он хорошо знал ее и все же всякий раз немел от восторга, когда видел судно в плавании… Если авиация была делом жизни Энрнко, то яхты, швертботы, вообще плавание под парусами — самым сильным увлечением.

— Лола! — крикнул он. — Взгляни на это чудо!

И так как дочь продолжала спать, он протянул руку и легонько пощекотал ее за ухом.

Лола проснулась, выставила голову за ограждение кокпита.

— Что это?!

Девочка показывала на берег. Там, за западной оконечностью города, полыхал пожар. Высоко вверх била струя огня, будто кто-то зажег гигантский факел. Пламя то скрывалось в бурлящих клубах черного дыма, то расталкивало дым и тогда было видно целиком.

Саша тоже увидела пожар, перебежала на корму, села рядом с Энрико.

— Нефть? — сказал он.

— Думаю, горит фонтан… — Она взглянула на мужа. — Надо быстрее на берег!

Энрико молча показал на паруса. Широкое полотнище грота, еще минуту назад упруго выгнутое давлением ветра, сейчас обмякло, пошло складками.

В сотне метров от них качалась на зыби красавица яхта. Там тоже глядели на пожар — один из членов экипажа даже влез на мачту и наблюдал оттуда. Ловя последние дуновения ветра, рулевой успел сделать поворот и положить судно курсом на военный порт. Но сейчас ветер окончательно упал, яхта почти не двигалась.

Пожар продолжал бушевать. Дым окутывал небо, растекался по сторонам, плотной пеленой ложился на землю, — казалось, огонь вот-вот охватит город.

Однажды Саше довелось видеть нечто подобное. По делам службы она была в управлении нефтетреста, как вдруг здание задрожало от грохота, рева. Все, кто был в комнате, бросились к окну. Примерно в километре от управления вырвался из-под земли черный упругий столб, мгновенно разметал решетчатую вышку и устремился в небо. Нефть била на огромную высоту, потоками низвергалась на землю… В тот раз все обошлось — фонтан «задавили», как говорят нефтяники. А пожар мог возникнуть каждое мгновение — стоило одному из камней, которые во множестве вылетали из скважины вместе с нефтью и газом, ударить по железу и высечь искру…

Так она узнала, что на промыслах не только не радуются фонтанам горючего, если нефть бьет в открытую, но считают это величайшим несчастьем, строго наказывают виновных.

Вчера ей стало известно: на промысле, расположенном в Бухте Ильича, завершается бурение новой скважины. Предполагали, что будет вскрыт еще не тронутый горизонт, очень богатый горючим.

Да, по всем признакам, фонтан ударил из той самой скважины: пожар свирепствовал в районе Бухты Ильича.

Она представила, что сейчас происходит на промысле. Пылающая нефть, хлопья жирной копоти усеивают землю на сотни метров вокруг скважины, тяжелый дым застилает окрестности. Все, что поблизости, все находится под угрозой пожара и гибели — буровые скважины и резервуары с нефтью, компрессорные установки и нефтепроводы, мастерские, гаражи, жилые дома… Кроме того, открытые фонтаны обедняют недра: из скважины вместе с нефтью бьет газ, в пласте быстро снижается давление. А энергия пласта — единственная сила, способная подгонять горючее к забоям скважин.

Все эти истины Саша познала еще три года назад, когда по прибытии в Баку была определена в отдел ГПУ, ведавший безопасностью нефтяной промышленности.

При первом же знакомстве с новой сотрудницей начальник отдела Агамиров хитро посмотрел на нее и заметил, что расположенные в различных пунктах Азербайджана четыре кавалерийских полка в эти дни превращаются в танковые. Там уже сдали лошадей, сейчас принимают технику.

Саша молчала, силясь понять, к чему клонит начальник. А тот навалился грудью на стол, приблизил к ней тонкое продолговатое лицо с крупным носом, темными насмешливыми глазами и сказал, что, по его сведениям, аналогичный процесс происходит также в Грузии и Армении.

Он выжидающе смотрел на собеседницу. «Ну, — говорили его глаза, — пошевели мозгами, чекистка!»

— Лошади кушали овес? — сказала она.

— Верно! — воскликнул начальник. — Лошади кушали овес, а машинам подавай топливо и масло: танкам, автомобилям, самолетам, подводным лодкам…

— И все это обеспечиваем мы?

— Почти все. На бакинском горючем работает три четверти советских моторов. Так что постарайтесь понять, какое значение для страны имеют нефтяные промыслы Азербайджанской республики.

— Уже поняла, — сказала Саша. И не без иронии прибавила: — Я очень смышленая.

Агамиров запрокинул голову, раскрыл рот с крупными белыми зубами, плотно смежил глаза. В комнате возникли странные булькающие звуки, — казалось, у человека рот полон воды. Так он смеялся.

Позже Саша узнала, что этот весельчак дважды был приговорен к смерти — турками и англичанами, когда те оккупировали Баку, — и оба раза бежал, проявив чудеса находчивости, а до этого имел отношение к созданию подпольной большевистской типографии в Баку, а еще раньше — к транспортировке «Правды» из-за границы… Но все это она узнала много позже. Теперь же, сидя в его кабинете и тоже смеясь, думала, что работать с ним, вероятно, будет нелегко, но что, слава Богу, он не чиновник и не сухарь.

Агамиров прошел к окну, поманил Сашу.

Здание ГПУ стояло у самого берега моря. Был вечер, залитый огнями Баку будто смотрелся в огромное зеркало бухты.

— Красиво, — сказала Саша. — Вижу, вы любите свои город.

— Он также и ваш. Теперь за его безопасность вы отвечаете не меньше, чем я.

Помолчали.

Только что взошла луна, и Каспий покрылся мелкими серебряными завитками. Ветер дул с моря, в окна вливались острые ароматы водорослей, соли, йода…

Прощаясь, начальник подчеркнул: бурильщики скважин обычно плохо знакомы с трудом работников промыслов. А промысловики, извлекающие из недр нефть, мало что смыслят в принципах переработки сырой нефти в бензины, масла и другие продукты. Это естественно: каждый занимается своим делом. Ну а чекист, обслуживающий нефтяную промышленность, обязан хорошо знать все ее отрасли. Иначе он не сможет работать.

Он проводил Сашу до двери.

— Ну что же, — сказала Саша, — буду стараться, товарищ полковник.

— Старайтесь, — кивнул Агамиров. — Нефть называют черным золотом. А вы, я слышал, неравнодушны к золоту, вообще к сокровищам. — Он хитро улыбнулся. — Одно время даже носили на себе целый ювелирный магазин!

…Прошло не меньше часа, прежде чем в море вновь потянул ветер. Теперь он дул на берег, и парусные суда набрали ход. Впрочем, им пришлось тотчас потравить паруса и изменить курс: навстречу шел пароход.

Это был «Боевой», единственное на Каспии пассажирское судно, совершавшее регулярные рейсы между портами Советского Союза и Ирана. Сейчас «Боевой» отправлялся в очередное плавание.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Итак, пароход «Боевой» покидал бакинскую бухту, держа путь в иранский порт Пехлеви.

Два часа назад, когда пограничники, закончив досмотр, сошли на берег, на палубе не видно было ни одного пассажира — все сидели в каютах. Теперь же они высыпали наверх и облепили правый борт. Бинокли и фотокамеры были нацелены на западную оконечность бухты, где свирепствовал нефтяной пожар.

Позже других на палубу поднялась солидная чета. Средних лет мужчина бережно вел под руку моложавую стройную даму. По облику и манере держаться они казались англичанами или скандинавами, были хорошо одеты. На шее у мужчины висел «кодак» в футляре из черной лакированной кожи, женщина держала в руке раздвижную зрительную трубу — такие безделушки, ловко стилизованные под старину, во множестве выпускаются на потребу туристам в Швейцарии и Италии.

Проследовав на ют, где было меньше людей, они выбрали место возле спасательной шлюпки и тоже стали наблюдать за пожаром.

— Славный костер, — сказал по-французски мужчина, — и долго будет гореть, очень долго!..

Он поднес к глазам камеру, принялся устанавливав диафрагму.

— Может, не стоит? — проговорила женщина, искоса оглядывая тех, кто был поблизости. — Вдруг посчитают подозрительным…

— Подозрительно, если все снимают, а ты нет!..

На пути парохода оказались швертбот и яхта. Капитан притронулся к рукоятке сирены. «Боевой» коротко рявкнул, требуя дороги, и парусные суда поспешили уйти с его курса. Пароход солидно проследовал мимо них, стал обходить горбатый остров.

— Нарген, — сказал мужчина, — тоже, знаешь ли, интересно. Стоит, как часовой, у ворот в бухту. Значит, где-то должны быть батареи… Ну, конечно! Взгляни на верхушку горба. Вот одна из них!

— Пушек не заметно…

— Потому что стволы опущены в капониры. Зато виден дальномер — гляди, он накрыт брезентом!

— Вижу, — сказала женщина. — Только, пожалуйста, не вздумай снимать.

— Здесь ты права. — Мужчина опустил фотоаппарат.

«Боевой» обогнул остров и вышел в открытое море. Нарген заслонил горящий нефтяной фонтан — теперь можно было разглядеть лишь размытое черное пятно над горизонтом. Пассажиры стали покидать палубу.

Остров подернулся дымкой. С каждой минутой он делался меньше, будто погружался в море.

Следовавший за пароходом пограничный катер прибавил скорость, описал траекторию и лег на обратный курс.

— Все, — сказал владелец «кодака». — Прощай, Совдепия! Мы в нейтральных водах.

— А мне жаль, — сказала спутница.

Мужчина взял ее под руку, проводил до каюты.

В ресторане он заказал две порции водки, жадно выпил, потребовал еще. Он взял бы сразу бутылку, но обычно европейцы так не поступают. А он старательно играл роль европейца…

После третьей рюмки он достал платок, чтобы вытереть глаза. Очки мешали, и он снял их.

Он сильно сдал за последние пятнадцать лет — постарел, обрюзг. Под глазами набрякли склеротические мешки. Вот и бородка, которую он специально отрастил перед поездкой, очень изменила лицо. И все же Саша Сизова, вероятно, сразу узнала бы этого человека: в ресторанном салоне парохода находился не норвежский торговец Лудвиг Хоркстрем, как он значился по документам, а Борис Борисович Тулин — в прошлом белогвардейский офицер, заговорщик и убийца, осенью 1919 года арестованный ЧК вместе с Константином Лелекой и бежавший вскоре из тюрьмы, теперь же сотрудник одной из секретных служб нацистской Германии.

— Слава тебе, Всевышний! — Тулин поднял очередную рюмку, сделал короткий выдох, вылил спиртное в рот. «Вернусь, — мысленно продолжал он, сжевав половину бутерброда с икрой, — вернусь благополучно и в тот же день запалю килограммовую свечу. Спасибо, Владыка, что не обошел заботами раба твоего!»

Вояж в Советский Союз завершался без происшествий. Путешествие было начато восемь дней назад, когда в Финляндии он получил транзитную советскую визу и вместе со спутницей оказался в Москве, а затем в Баку.

В прошении о визе, поданном в советское консульство, сообщалось, что норвежский импортер восточных эмалей и чеканки следует в Иран и Ирак для закупки очередной партии товара и потому просит разрешения на транзитный проезд через территорию Советского Союза, — как известно, такой путь является самым коротким из Скандинавии на Ближний Восток… Вместе с коммерсантом следует его супруга: он пожилой человек, отягощенный болезнями, нуждается в повседневном уходе… Речь шла о Стефании Белявской, давней сожительница Тулина, а теперь и его партнерше по службе у нацистов.

В Баку Тулин и Белявская трое суток ждали парохода. Была возможность в первый же день воспользоваться самолетом и оказаться в Тегеране уже через несколько часов. Но в ответ на такое предложение представителя туристского агентства «норвежский коммерсант» горестно развел руками: увы, супруга не переносит высоты…

Истина заключалась в том, что Тулину были остро необходимы эти несколько дней в Баку. Приезд сюда за трое суток до отплытия «Боевого» был специально спланирован разведкой.

Итак, все получилось как надо. Трое суток с рассвета и до темноты он и Белявская, что называется, обшаривали город. Чету заграничных коммерсантов можно было видеть в старинной крепости и крохотных шашлычных и чайханах в нагорной части города, в древнем храме огнепоклонников и на курортном северном побережье Апшеронского полуострова и, конечно, в музеях и театрах. Их возили на нефтяные промыслы Сураханов и Биби-Эйбата, которыми особенно гордятся бакинцы, показали и «Белый город» — средоточие заводов, не менее знаменитых, чем нефтяные промыслы. И всюду Тулин фотографировал. Не сам — упаси Боже! Его собственная камера оставалась в гостиничном номере, а снимки делал специально нанятый фотограф, служивший в туристском агентстве. Уж он-то знал, что можно снимать, а чего нельзя. Тулин обещал хорошо оплатить труд фотографа и переводчика, который тоже обслуживал иностранных туристов. И слово свое сдержал.

Поведение гостей настораживало: деловые люди, твердят, что у них каждый час на учете, сетуют на то, что должны несколько суток ждать парохода, и тут же отвергают предложение воспользоваться самолетом. Коммерсант объясняет, что его жена плохо переносит полет. Но ведь путь из Хельсинки в Москву они проделали по воздуху!

Подозрения усилились, когда стали очевидны неуемное любопытство, дерзкая назойливость иностранца. Много раз Тулин подходил к черте, за которой срабатывает система защиты безопасности государства. Но он так и не переступил эту черту.

Это не входило в задачу, более того, категорически запрещалось теми, кто планировал операцию. Тулин должен был вести себя так, чтобы привлечь внимание контрразведки — и только. За ним будут смотреть в оба глаза. Быть может, выдворят из страны. Но больше он ничем не рискует.

Ему не сказали, зачем вся эта затея. Но он и сам догадывался, что в эти дни поблизости действовал еще один агент — тот, которому он, Тулин, должен был помочь остаться невидимым и неслышным…

Сейчас, сидя в судовом ресторане, он как бы заново переживал события последней недели, возносил молитвы небу за то, что все хорошо обошлось.

Интересно, подумал он, чем же занимался тот, другой?

И вдруг он вздрогнул. Он вспомнил о гигантском нефтяном пожаре.

Уже были выпиты четыре рюмки. Хотелось еще — за время, проведенное на своей бывшей родине, он не прикасался к спиртному. Теперь можно было чуточку ослабить режим. Но — чуточку: он должен был до конца играть свою роль, до возвращения в Германию.

Тулин расплатился, пошел к трапу.

Вот и палуба. Ступив на нее, он будто прирос подошвами к доскам настила. Он был убежден, что берег давно скрылся за горизонтом и вокруг нет ничего, кроме воды. Оказалось же, что пароход лежит в дрейфе неподалеку от горбатого Наргена и возле борта судна прыгает на волнах катер с зеленым флагом на гафеле.

На палубе появилась группа людей. Советский морской офицер и два моряка с винтовками сопровождали пассажира — дородного мужчину лет пятидесяти, в очках с сильными стеклами. Тулин видел этого человека в помещении таможни, когда производился досмотр багажа пассажиров.

Человек нервничал, совал пограничникам свои документы, то и дело показывал на часы. Командир пограничников улыбался и на плохом французском языке объяснял, что должен выполнить приказ и доставить господина на берег — в документах какая-то неточность, нужны объяснения. Когда все уладится, гостя отправят в Иран на самолете — он нисколько не опоздает.

Офицер подвел задержанного к борту и здесь, все так же улыбаясь, надел на него наручники. Он извинился: таковы правила службы, исключений не делается ни для кого.

Задержанного спустили в катер, туда же переправили и его чемоданы — на палубу парохода их вынес еще один пограничник.

Тулин стоял у борта и не мог оторвать глаз от катера. У него уже не было сомнений: чекисты арестовали агента, на которого они, Тулин и Стефания, работали все эти дни и который устроил нефтяной пожар. Но если это так, то резонно предположить, что советской контрразведке каким-то образом стала известна вся операция и, значит, все ее участники…

Из каюты катера, куда увели арестованного, появился командир пограничников, ухватился за трап, свисавший с борта «Боевого». Вот сейчас он поднимется на палубу парохода за очередной своей жертвой… Тулин облился холодным потом. Он готов был прыгнуть в волу. Что угодно, только бы не оказаться снова в лапах чекистов!..

Но страхи были напрасны. Моряк лишь перебросил конец трапа за борт. Вот он притронулся к кнопке сирены, помахал рукой капитану парохода. На катере взревел мотор, маленькое судно резко набрало ход и, оставляя за кормой высокий бурун, устремилось к берегу.

Палуба под ногами у Тулина затряслась. Это пришли в движение корабельные машины. Пароход продолжал путь.

А Тулин все глядел вслед суденышку пограничников. Не оставляла мысль: сейчас там допрашивают снятого с парохода человека и тот, спасая себе жизнь, начинает давать показания. Ведь могло быть так, что он видел Тулина или Стефанию в одном из учебных центров секретной службы Германии, а потом опознал их в таможенном зале или при посадке на пароход. Опознал и догадался, какую работу они здесь выполняли!..

Тулин судорожно сглотнул, полез в карман за папиросами, но задержал руку. Внезапно ударил сырой, пронзительный ветер. Первый же его порыв сорвал с волны гребень, швырнул на палубу. Тулина окатило с головы до ног. Невольно он посмотрел туда, где должен был находиться Нарген. На горизонте был лишь желто-лиловый клубок туч. Это шел шторм.

Он спустился в каюту. Стефания спала в кровати, закутав голову в простыню. За иллюминатором уже вовсю бесновалось море, а здесь было тепло и тихо. От Стефании исходила какая-то безмятежность, спокойствие. Он поглядел на нее, усмехнулся. Как всегда, разделась догола. Вот уж для кого не существует времени, обстоятельств…

Порыв ветра и большая волна обрушились на пароход. Тот задрожал, будто изо всех сил сопротивлялся напору стихии. Стефания высунула голову из-под простыни.

— Боже, что это?

— Подул сильный ветер, — сказал Тулин. — Очень сильный ветер, только и всего. Спи, теперь все хорошо.

— Тебе нравится, что разгулялся ветер? — Стефания широко раскрыла глаза. — Ты в своем уме?

Тулин слабо улыбнулся. Он был разбит, опустошен. Казалось, не смог бы двинуться в кресле.

Вот так же он чувствовал себя в день, когда пришло сообщение о смерти Лелеки. Подумать: чудом вызволили его из чекистской тюрьмы, вывели за пределы города, и когда, казалось бы, все самое трудное позади, он нашел гибель в двух верстах от базы Шерстева!.. А вскоре стало известно о разгроме самого отряда и второй банды, спешившей на соединение с Шерстевым. Это была катастрофа. Рухнули последние надежды на переворот, целью которого являлось отторжение от большевиков юга России!

Ниточка воспоминаний прервалась. Захотелось курить. Тулин пошевелил рукой. Стефания поняла, передала папиросы и спички.

Она сидела в углу постели, подобрав под себя ноги, и тоже курила.

У них сложились странные отношения. Он не собирался жениться на ней, и она это знала. Но вот пятнадцать лет миновало, а их связь продолжалась, хотя и с перерывами. И всегда инициатива принадлежала ей, Стефании. Это она разыскала его в самом конце 1919 года, когда в уезде все шло кувырком — чекисты добивали остатки контрреволюционных отрядов и банд, — разыскала в крохотном рыбачьем селении близ Одессы. Он договорился с контрабандистом-греком и уже готовился на его фелюге переправиться в Болгарию. И вот она нашла его, кинулась на шею… Она была одна — врач Белявский все еще сидел в ЧК.

Фелюга была в пути почти трое суток — сперва мешал противный ветер, затем грек сбился с курса. Словом, когда наконец суденышко ткнулось носом в берег, у них едва достало сил вылезти на сушу…

— Иди ко мне, — сказала Стефания.

Тулин покачал головой.

— Иди же. — Она потянулась, зевнула. — Я жду, Борис!

— Спи, — сказал Тулин.

Ветер и море снова обрушились на пароход. Он стал крениться. Иллюминатор в каюте не был прикрыт. Вода ударила в него, с шумом плеснула по полу. Стефания вскрикнула. Тулин сделал попытку встать с кресла — и, не смог.

— Затвори, — сказал он.

Стефания сбросила простыню, скользнула к иллюминатору и завинтила зажимы стеклянной крышки.

— Что с тобой? — сказала она, вернувшись на кровать. — Нездоровится?

— Хороший шторм, — сказал Тулин. — В шторм маленькие пограничные катера должны спешить к берегу. Они не могут думать ни о чем другом, кроме как о собственной безопасности. Очень хороший шторм.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Пришло время восстановить некоторые события, случившиеся в Баку в канун пожара нефтяного фонтана и во время самого происшествия.

На новом участке приморского промысла только что закончили проходку скважины ноль одиннадцать — она именовалась так по последним цифрам длинного регистрационного номера, как это принято у нефтяников.

Еще когда геологи выдавали точку для бурения ноль одиннадцатой, они надеялись на хорошие результаты. Под этой точкой на глубине двух километров приборы прощупали некое вздутие пород, или купол, — в геологии это называется антиклиналью. В таких образованиях часто скапливаются газ и нефть.

Бурение шло быстро. Когда долоту осталось пройти до проектной глубины около ста метров, буровой мастер посадил одного из рабочих на велосипед, приказав мчаться в контору бурения и доложить, что ноль одиннадцатая «заговорила».

Сам же он стал тщательно наблюдать за глинистым раствором. Этот раствор — непременный участник бурения: он циркулирует в скважине и выносит на поверхность измельченную долотом породу. И вот в глинистом растворе появились пузырьки газа и радужные разводы. С каждым новым метром проходки их становилось все больше.

Это была серьезная опасность. Сейчас почти двухкилометровый столб раствора всей своей тяжестью придавливает нефть, скапливающуюся возле забоя скважины. Если же он напитается газом и станет легче, нефть может вырваться на свободу.

В ожидании инженера мастер принял меры предосторожности. Бригада стала добавлять в раствор специальный утяжелитель. Когда руководители конторы бурения прибыли на ноль одиннадцатую, опасность открытого фонтана уже была предотвращена.

Так же умело действовали нефтяники при освоении новой скважины. Затем промысловые слесари смонтировали на устье ноль одиннадцатой сложное устройство из толстостенных труб, вентилей и штуцеров, именуемое фонтанной елкой. Теперь достаточно крутануть чугунное колесо одного из вентилей, чтобы из скважины хлынула тугая струя нефти. Это готовились сделать в ближайшие часы — группа монтажников уже заканчивала прокладку трубопровода от скважины к резервуарам.

Тогда-то и раздался взрыв на ноль одиннадцатой. Из-под земли вырвался черно-зеленый сверкающий столб. В ту же секунду все вокруг вспыхнуло — пятидесятиметровый султан нефти, остатки вышки, сама земля, на которую низвергались потоки пылающего топлива…

Полчаса спустя, когда вокруг горящего фонтана уже суетились сотни людей и действовали многочисленные пожарные автомобили, начальник районного отдела НКВД лейтенант госбезопасности Арам Гарибян привез к себе в отдел приземистого крепкого парня в лоснившейся от нефти спецовке, ввел в кабинет и плотно затворил окна, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса, — пылающий фонтан заглушал не только крики людей, но и сирены пожарных автомобилей.

Парня в спецовке звали Джафар Бабаев, он был бригадиром промысловых слесарей, монтировавших на ноль одиннадцатой фонтанную арматуру.

Они были приятелями, Бабаев и Гарибян, жили по соседству, вместе рыбачили на прибрежных скалах, когда к берегам подходили косяки шемаи и воблы, а то и отправлялись на «капитальную» рыбалку к устью реки Куры — там отлично брал крупный сазан, сом…

И вот теперь Гарибяну предстояло допросить Бабаева по поводу случившегося чрезвычайного происшествии.

Гарибян молча указал ему на стул. Но стулья в кабинете были в чистых парусиновых чехлах, и Бабаев сперва стащил чехол с одного стула, а уж потом уселся, со вздохом облегчения расслабив свое сильное тело.

— Устал, — сказал он. — Сутки работали без перерыва. Кругом крик: давай-давай, надо скорее пустить ноль одиннадцатую!..

— Вот и наработали.

— Мы все сделали, как надо.

— Работа бригады была принята? Есть акт?

— Нету акта. — Бабаев вздохнул. — Есть только слово человека, которого ты знаешь двадцать лет… Что, не веришь мне? — Он с тревогой посмотрел на Гарибяна.

— Да нет, — сказал тот, — верю. Вот только… Ты не один ведь работал, Джафар. Сколько вас в бригаде?

— Пятеро. Пять человек, я шестой.

— И за каждого ручаешься?

Бабаев посмотрел в глаза Гарибяну, развел руками:

— А как же иначе? Все здешние, все хорошие парни. Сколько лет работаем вместе!.. Нет, мы все сделали на совесть. Поставив фонтанную елку, парни стали тянуть трубопровод к коллектору. А я остался на буровой. Я каждый фланец, каждую муфту ключом проверил! Могу подписать любой документ: арматура была в порядке.

— Как же ее сорвало?

— Не знаю…

— Может, кто-нибудь из бригады вернулся на ноль одиннадцатую…

— Нет! — выкрикнул Бабаев. — Меня пусть судят. Лучше меня, чем любого из парней!..

— Как же сорвало задвижку? — повторил Гарибян.

— Ломаю голову — не могу понять.

— Давай рассуждать, Джафар. Ну вот, мы условились, что фонтанная арматура была смонтирована по всем правилам и ее не могло сорвать. Это так?

— Правильно.

— А «елку» сорвало!..

— Послушай, — сказал Бабаев, — а что, если это был посторонний человек?

— Ты видел такого?

— Вчера видел. Когда бригада укладывала трубы, понадобилась муфта. А сумка с угольниками и муфтами осталась на буровой. Я не стал отрывать слесарей от дела, сам пошел на ноль одиннадцатую. Сумка была на месте. Взял ее, собрался идти назад. Поднял голову — человек! Стоит шагах в двадцати. Симпатичный такой…

— Симпатичный?

— Ну да. Глядит на меня, улыбается. Говорю: чего вам здесь надо? А он пожимает плечами: мол, шел мимо, остановился на минуту, вот и все.

— Рядом дорога, — сказал Гарибян.

— Да, шоссе…

— Что было дальше?

— Ничего не было. Он ушел, потом я ушел.

— Больше не видел его?

— Нет.

— Так… — Гарибян помолчал. — Мне сказали, ты и сегодня ходил на ноль одиннадцатую. Примерно за час до аварии.

— Ходил. Еще раз осмотрел «елку». Все было в порядке.

— А потом ты звонил в трест, к каротажникам [11]. Зачем?

— Вчера я заметил: они забыли на буровой амперметр. Думал, к вечеру заберут. Сегодня прихожу — прибор там. Ну, стал звонить, чтобы пришли за ним, взяли.

— Дозвонился?

— Никто не подошел к телефону.

Гарибян снял трубку промыслового телефона, попросил, чтобы соединили с каротажной. Абонент не ответил. Включилась телефонистка и сказала, что все на пожаре.

Гарибян положил трубку.

— Почему ты решил, что амперметр оставили каротажники? — вдруг спросил он.

— Кто же еще?

Гарибян снова снял трубку. На этот раз он звонил дежурному по промыслу. Начальника райотдела НКВД интересовало, когда на скважине ноль одиннадцать был проведен электрокаротаж.

— В субботу, — ответила трубка.

— Могли они приехать на буровую вторично?

— А что им там делать? Показания же сняты! Кстати, документ сейчас у меня. Желаете взглянуть?

— Спасибо, — сказал Гарибян и положил трубку.

— В субботу были каротажники, — проговорил Бабаев. — А сегодня четверг.

— Может, ты видел тот прибор раньше? — осторожно сказал Гарибян. — Вспомни, Джафар.

Бабаев решительно покачал головой.

— Понятно. — Гарибян отложил исписанный лист, взял новый. — Как он выглядел?

— Амперметр?

— Тот человек. Похож на кого-нибудь из рабочих?

— Не сказал бы… Был одет в синий костюм…

— Погоди!

Гарибян отпер сейф, достал конверт с пачкой фотографий, разложил их на столе. Это были снимки мужчин разного возраста и обличья. С минуту Бабаев разглядывал карточки.

— Нет, — сказал он. — Тот был совсем другой. Лето, а человек ходит по промыслу в синем шерстяном костюме. Представляешь?

— В костюме, — задумчиво повторил Гарибян и вдруг достал из сейфа второй конверт, разложил на столе новую серию фотографий.

Бригадир слесарей скользнул взглядом по карточке Бориса Тулина, двух каких-то других мужчин, вдруг вскрикнул и ткнул пальцем в четвертое фото.

— Погляди еще раз. Пойми, это очень важно!

— Он самый!

Гарибян так поспешно схватил трубку телефона, что едва не свалил аппарат на пол.

— Друг, — сказал он Бабаеву, набирая номер, — друг, извини меня, но придется тебе посидеть в коридоре.

Тот вышел из кабинета и плотно затворил дверь.

Несколько минут спустя появился Гарибян.

— Идем! — сказал он.

— На буровую?

Гарибян не ответил. Он уже знал, что подозреваемый находится на борту «Боевого», полтора часа назад отвалившего от пристани, и что морским пограничникам дан приказ догнать пароход и снять этого человека. Только бы не промедлили пограничники!

— Куда мы идем? — повторил Бабаев, когда они вышли на улицу. — На буровую?

— Куда же еще!..

Гарибяну предстояло решить важную задачу — обнаружить хоть какие-нибудь остатки прибора, о котором упоминал Бабаев, ибо начальник районного отдела НКВД теперь не сомневался, что все случившееся на ноль одиннадцатой — результат злого умысла, диверсии.

Они сели в машину, и, пока ехали, Гарибян расспрашивал Бабаева об устройстве, которое тот накануне обнаружил на буровой. Оно было размером с кирпич, только вдвое толще, имело шкалу со стрелкой, какие-то маховички и ручку для переноски.

— Железный, — сказал в заключение Бабаев. — Железный и покрашен черным лаком. Словом, вылитый амперметр.

— А где он стоял?

Слесарь начал было говорить, но вдруг запнулся на полуслове.

— Ты видишь перед собой дурака! — закричал он. — Большого дурака!..

— Тихо! — прервал его Гарибян. — Ну-ка, спокойнее.

— Понимаешь, какое дело, — торопливо проговорил Бабаев, — вчера этот «амперметр» стоял в углу буровой, у самого входа, так что я не сразу его заметил…

— А сегодня в другом месте?

— Да!

— Возле самой задвижки?

Бабаев кивнул.

— Вон какое дело, — пробормотал Гарибян. — Выходит, этот человек дважды побывал на ноль одиннадцатой! Вчера он увидел тебя раньше, чем ты его. Увидел и поспешил отойти к дороге… Ты испугал его, Джафар.

— Теперь и я понял. Он заметил меня, скорее сунул «амперметр» в угол буровой…

— Это же была главная улика!..

— А утром вернулся и перенес его к задвижке.

— Ну, утром у него могли найтись и другие дела, — сказал Гарибян. — Скорее всего, вернулся вчера же — вечером или ночью.

Гарибян закончил свой доклад, попросил разрешения курить. Разговор происходил у начальника отдела республиканского НКВД полковника Агамирова. Кроме хозяина кабинета и Гарибяна присутствовала Саша Сизова.

В распахнутое окно было видно, как по бухте стлались полосы дыма. Ноль одиннадцатая все еще горела.

— Где ты оставил Бабаева? — спросил Агамиров.

— Ждет внизу. Он нужен?

— Приведи.

— Любопытно, как он отреагирует, — сказал Агамиров, когда Гарибян вышел.

Саша кивнула.

Гарибян ввел Бабаева. Тот остановился у двери, стащил с головы кепку, попытался пригладить волосы. Агамиров подошел к нему, протянул руку:

— Спасибо, товарищ!

— За что спасибо? — ворчливо проговорил Бабаев. — Фонтан-то горит!

И он показал на окно. Саша невольно посмотрела туда же. Взглянула снова, внимательнее. Вскрикнув, вскочила со стула, подбежала к окну.

Поверхность моря была чистой, лишь в глубине бухты виднелись темные клубящиеся пятна, но и они быстро исчезали.

— Закрыли фонтан, — сказал Бабаев и счастливо улыбнулся. Он посмотрел на Агамирова. — Можно я уйду? Сейчас на промысле будет большая работа. Особенно много дел у слесарей. А я бригадир.

— Скоро вернетесь к себе. — Агамиров подвел Бабаева к стулу, усадил. — Полюбуетесь одним предметом и поедете.

При этих словах Саша вышла из кабинета.

— Быстро справились с пожаром, — продолжал Агамиров. — Кто закрывал фонтан?

— Все закрывали, — сказал Бабаев. — Одного назовешь, другой обидится. Эти трое суток люди почти не спали.

Вернулась Саша. Она принесла нечто завернутое в газету.

— Поставьте на стол, — сказал Агамиров.

— Вахсей! — воскликнул Бабаев и невольно отпрянул от стола.

Там стоял черный металлический ящичек размером в два сложенных вместе кирпича, со шкалой, какими-то маховичками и ручкой для переноски.

— Вижу, узнали, — сказал Агамиров.

— Это он! — твердил Бабаев. — Тот самый прибор, начальник!

— К сожалению, нет. Тот взорвался… Значит, утверждаете, что похож?

— Родные братья, начальник!

— Очень хорошо. — Агамиров взял у Саши лист бумаги, положил перед Бабаевым. — Это протокол. Прочтите и, если там все правильно, поставьте подпись.

Бабаев дважды прочитал бумагу.

— Все в точности, — сказал он, взял перо и размашисто подписался.

— Теперь можете ехать к себе. Вы помогли нам, спасибо. Внизу у подъезда ждет машина… — Агамиров посмотрел на Сашу, заканчивавшую разговор по телефону.

— Синяя «эмка», — сказала Саша и положила трубку. — Шофер предупрежден, доставит на промысел или куда вам потребуется. Счастливого пути.

— И вам спасибо. — Бабаев заторопился к двери. — На промысел еду, куда же еще. — У выхода он обернулся, встретился взглядом с Гарибяном: — Буду искать, не беспокойся!

Гарибян кивнул.

— О чем была речь? — спросил Агамиров, когда посетитель ушел.

— Пытаемся найти остатки взрывного устройства. Два сотрудника непрерывно дежурят возле ноль одиннадцатой. Сейчас, когда фонтан уняли, будут работать. Бабаев поможет им.

— Можешь потрогать, — сказал Агамиров, перехватив взгляд Гарибяна, брошенный им на «амперметр». — Не бойся, обезврежено.

Гарибян взял взрывной снаряд, подержал в руках, осторожно поставил на стол.

— Тяжелый…

— Сильная штука, — сказал Агамиров. — Хочешь знать, как она оказалась у нас? Так вот, это подарок. Принес один немец и подарил капитану Сизовой.

— Все шутите, товарищ начальник.

— Это правда, — сказала Саша.

— На-ка! — Агамиров достал из сейфа и протянул Гарибяну картонную папку. — Садись на диван и читай. Там все сказано. Прочти, тебе будет полезно. На мой взгляд, интересный документ… Но прежде следует кое-что пояснить. Было так: пришел посетитель, оказался у дежурного, потом в нашем отделе. С ним работала капитан Сизова.

— Мне кажется, любопытный человек, — сказала Саша. — Хорошо бы вам зрительно представить его, когда начнете читать, — она кивнула на папку. — Парень лет двадцати двух, красное лицо, белые волосы, светлые глаза, огромные рабочие руки. Голос хриплый, будто человек очень простужен…

В папке оказалась стенограмма. Гарибян прочитал ее всю, не отрываясь.

Вот этот документ.

СИЗОВА. Назовите ваше имя.

ПИФФЛЬ. Пиффль. Готфрид Бердт Пиффль. При этом сразу возникает вопрос о национальности, не так ли? Ну да, немец. Родился здесь, в Азербайджане, гражданин СССР. Служу на нефтеперерабатывающем заводе, в третьем цеху… Впрочем, вот мое удостоверение.

СИЗОВА. Спасибо. Я знаю этот завод, бывала и в вашем цеху.

ПИФФЛЬ. Тогда вы должны помнить семнадцатую установку. Три огромные колонны слева, когда въезжаешь на территорию цеха. Это — лучшее, что есть на заводе.

СИЗОВА. Вы работаете на семнадцатой?

ПИФФЛЬ. Нет, я оператор девятки. Это совсем в другой стороне цеха. О семнадцатой заговорил, потому что имею поручение взорвать ее. Почему вы молчите?

СИЗОВА. Я внимательно слушаю.

ПИФФЛЬ. Вчера ко мне позвонил один человек… Однако вы должны знать кое-что из того, что было раньше. Но это займет определенное время.

СИЗОВА. Я не спешу.

ПИФФЛЬ. Так вот, это началось три года назад. Осенью тридцать четвертого года я получил странное письмо. Судя по конверту и почтовому штемпелю, его отправили из Одессы. Автор, назвавшийся другом моего покойного отца, рассказывал о «великих переменах, которые происходят в новой Германии». Он подчеркивал, что вклад в расцвет империи Гитлера должен внести каждый немец, независимо от того, где живет и подданным какой страны является. В конце он сообщал, что по всем этим вопросам хотел бы знать мое мнение. К письму был приложен адрес для ответа.

СИЗОВА. Адрес в Москве?

ПИФФЛЬ. Нет, в Берлине. Некоего Гейнца Дитриха я должен был поздравить с днем рождения. Такое поздравление свидетельствовало бы о том, что я разделяю точку зрения автора письма.

СИЗОВА. Вы послали письмо?

ПИФФЛЬ. Нет… Испугался, что в Москве его перехватят, расшифруют. Словом, поймут, что к чему, и всыплют мне по первое число.

СИЗОВА. Значит, будь вы посмелее…

ПИФФЛЬ. Отправил бы письмо. В тот год в голове у меня был полный хаос. А по Германии, которую знаю только по книгам, я и сейчас тоскую. Тоскую, ничего не могу поделать с собой!..

СИЗОВА. Что было дальше?

ПИФФЛЬ. Дальше было то, что ко мне в дом явился человек… Это произошло в середине следующего года. Ну да, летом тридцать пятого. Он пришел вечером, позвонил и, когда я отпер, сказал, что хочет видеть отца. Расстроился, узнав, что он уже пять лет как в могиле. Не мог сдержать слез… Конечно, я пригласил его в дом. В тот вечер мы долго разговаривали… Мой отец — выходец из Рура. Оказалось, что новый знакомый — тоже из тех мест, лишь неделю назад покинул Германию. Он пояснил, что является коммерсантом, ведет дела с иранскими фирмами. Вот и пересек транзитом Советский Союз — из северной части Европы это удобный путь на Ближний Восток. А очутившись в Баку, не мог не навестить старого приятеля. И вот не застал его в живых… В беседе он то и дело возвращался к рассказам о своей родине. Вдруг спросил, имею ли я гороскоп. Видя мое недоумение, заметил, что миллионы людей в Германии заказывают себе гороскопы. Есть гороскопы и на всю страну. Таких два десятка, составленных лучшими, как он выразился, «специалистами оккультных наук». Они единодушно предсказывают стране великое будущее…

СИЗОВА. Чем закончился ваш разговор?

ПИФФЛЬ. Он посоветовал мне переехать в Германию.

СИЗОВА. С какой целью?

ПИФФЛЬ. Переехать, и все. Там теперь нет безработицы. Такие специалисты, как я, хорошо зарабатывают.

СИЗОВА. А как переехать? Ну… что вы написали бы, обратившись к советским властям за разрешением на переезд в другую страну?

ПИФФЛЬ. Я задал ему такой вопрос. Он ушел от прямого ответа. Сказал, что главное — мое согласие. Получив его, они будут действовать…

СИЗОВА. Они?..

ПИФФЛЬ. Как я понял, в Германии существует организация, занимающаяся такими делами.

СИЗОВА. Дали вы согласие?

ПИФФЛЬ. А вот послушайте… Отец не раз рассказывал, почему уехал из Германии. Вкратце дело было так. В ответ на кровавые события в России в январе тысяча девятьсот пятого года в Руре забастовали сотни тысяч углекопов. Отец был членом стачечного комитета на своей шахте; когда произошла стычка с полицией, сгоряча двинул по физиономии одному из шуцманов. Отец был на полголовы выше меня, весил сто двадцать кило. Короче, шуцмана отправили в больницу. А отцу пришлось бежать. Товарищи собрали ему денег, он перешел границу, некоторое время скитался по Скандинавии, попал в Россию. В конце концов осел в Баку. Сперва рыл нефтяные колодцы, потом строил вышки — это когда скважины стали продалбливать штангами с долотом. Называлось «ударное бурение». Он плевался, когда узнал, что владелец промысла — барон Ротшильд. Надо же, опять попал под власть германского хозяина!.. Но решил остаться. К этому времени он уже обзавелся семьей — моя мать была дочерью горничной, вывезенной из Германии инженером-немцем. Она родила меня в восемнадцатом году. При Советской власти отец прожил одиннадцать лет. Семья была хорошо устроена. Меня даже пытались учить музыке… И все же его не оставляла тоска по Германии.

СИЗОВА. Хотел бы вернуться туда?

ПИФФЛЬ. Ему была нужна не всякая Германия!

СИЗОВА. Он был коммунист, ваш отец?

ПИФФЛЬ. Нет.

СИЗОВА. А вы сами?

ПИФФЛЬ. Тоже беспартийный.

СИЗОВА. Так что же вы ответили гостю?

ПИФФЛЬ. Не сказал ни да ни нет… В тот раз так и закончился наш разговор.

СИЗОВА. Были и другие беседы?

ПИФФЛЬ. Еще одна.

СИЗОВА. С вашим знакомцем?

ПИФФЛЬ. Это был новый человек. Он позвонил мне по телефону. Передал привет от того, другого, и спросил, подтверждаю ли я готовность содействовать расцвету Германии… Вопрос поставил меня в тупик. Разумеется, я не пошевелил бы пальцем, чтобы чем-то помочь нацистам: мне, как и моему отцу, не всякая Германия по нутру. Но за Германию, где у власти стоит народ и все делается по справедливости, я не пожалел бы и жизни. И я дал уклончивый ответ. Я знал, о какой Германии говорил собеседник. Ну, а я имел в виду свою Германию… Кроме того, хотелось знать, чем все это кончится…

СИЗОВА. Чего добивается собеседник?..

ПИФФЛЬ. Вот именно.

СИЗОВА. Что было потом?

ПИФФЛЬ. Он назначил мне встречу. Свидание состоялось в кино «Форум» — это на проспекте Кирова.

СИЗОВА. Когда?

ПИФФЛЬ. Сегодня утром. Там дневные сеансы. Шла какая-то глупая картина, в зале было всего несколько человек. Я сел в двенадцатом ряду на предпоследний стул. Так было условлено. Он появился, когда погас свет. Но сел не возле меня, как я ждал, а сзади. Наклонился вперед, тронул меня за плечо. Попросил не оборачиваться. Передал нечто в коленкоровом переплете, похожее на тонкую брошюру. Это был немецкий заграничный паспорт. Я раскрыл его. То был мой паспорт, с моим фото, вклеенным в углу первой страницы…

СИЗОВА. Вы дали согласие на переезд?

ПИФФЛЬ. В ту минуту я плохо соображал… Вы должны понять мое состояние. Но я уже знал, что приду сюда, в ваше учреждение. Собеседник ждал моей реакции. Постепенно ко мне вернулась способность рассуждать, и я понял, что не должен спешить с согласием. Сказал, что сомневаюсь в своей полезности для Германии: моя профессия — нефть, а в Германии нет нефти. «Вы нужны именно в таком качестве, — был ответ. — В качестве человека, который хорошо знает, где и что лежит на нефтяных промыслах и заводах Кавказа». Так у меня «вырвали согласие» ехать в Германию. Паспорт он взял, сказав, что мне возвратят его, когда я буду переправлен в Иран. Потом на коленях у себя я ощутил тяжелую кожаную коробку. «Это мина, — шепнул собеседник, — не беспокойтесь, пока совершенно безвредная. Пристройте ее у основания установки номер семнадцать вашего цеха, выдерните кольцо, которое увидите, как только снимете крышку футляра. Взрыв последует через шесть часов. Таким образом, уезжая домой, вы как следует хлопнете дверью».

СИЗОВА. Где эта коробка?

ПИФФЛЬ. Дома. Точнее, возле дома, в сарае. Я не рискнул везти ее к вам.

СИЗОВА. Она действительно похожа на мину?

ПИФФЛЬ. Я не раскрывал футляр.

СИЗОВА. Как вы расстались?

ПИФФЛЬ. Он ушел. Попросил сидеть прямо, не оборачиваться, и исчез. Но прежде сказал, что после взрыва я встречусь с человеком, которому поручено переправить меня в Иран.

СИЗОВА. Когда должен был бы произойти взрыв?

ПИФФЛЬ. Этой ночью.

СИЗОВА. Что вы можете сказать о собеседнике?

ПИФФЛЬ. Я так и не увидел его.

СИЗОВА. А голос?

ПИФФЛЬ. Высокий, как у женщины.

СИЗОВА. Быть может, это была женщина?

ПИФФЛЬ. Не думаю. Скорее всего, нет. Знаете, мне запомнился его запах. Так пахнут мужчины, если они недавно побрились…

СИЗОВА. Разговор велся по-немецки?

ПИФФЛЬ. Да. И язык он знает в совершенстве.

СИЗОВА. Еще какие-нибудь мелочи! Вспомните, это очень важно.

ПИФФЛЬ. Боюсь, что больше ничего… Стоп! У него есть часы. Я увидел их, когда он протянул руку, чтобы забрать назад паспорт. Перед моими глазами оказалась часть руки, край манжеты сорочки и — часы на руке.

СИЗОВА. Они были с браслетом? Может, на ремешке? Какая форма корпуса, цвет циферблата? Напрягите память!

ПИФФЛЬ. Помню, что часы, а вот все остальное…

СИЗОВА. Сейчас, пытаясь вспомнить, вы косите взглядом направо. Почему?

ПИФФЛЬ. Хочу зрительно восстановить, как все было. Как он протянул руку…

СИЗОВА. Рука должна была протянуться слева. Часы носят на левой руке.

ПИФФЛЬ. Но все было, как я сказал. Отчетливо помню, что я держал паспорт в правой руке и чуть наклонился вправо — с этой стороны была дверь запасного выхода и над ней светилась лампочка. Вот я и подался к свету, чтобы прочитать запись в паспорте.

СИЗОВА. Тогда-то он и забрал паспорт? Уверены, что его рука протянулась из-за вашего правого плеча? Хорошо помните это?.. Видите ли, бывает, что человек вдруг внушил себе ложную версию какого-нибудь события, внушил так сильно, что уже как бы видит то, чего в действительности и не было…

ПИФФЛЬ. Рука протянулась справа.

СИЗОВА. А как он сидел? Точно ли прямо позади вас, в затылок? Быть может, занимал кресло, которое стояло правее?

ПИФФЛЬ. Думаю, что сидел в кресле с тем же номером, что и мое. Ведь кожаную коробку он передал мне слева.

СИЗОВА. С левой стороны? Значит, левой рукой. Смотрите, что получается: тяжелую коробку он передает вам левой рукой. А часы носит на правой… Какой можно сделать вывод?

ПИФФЛЬ. Боже, да он — левша!

СИЗОВА. Теперь попробуйте вспомнить еще что-нибудь. Видите, как по мелочам накапливаются сведения о человеке. Ну, напрягите же память!.. Ладно, мы еще вернемся к этому разговору. А пока надо ехать за тяжелым предметом в кожаном футляре… Вот ваш пропуск. Идите вниз, ждите меня на углу, где стоянка машин. Я буду через несколько минут.

ПИФФЛЬ. Я хотел бы сказать… Быть может, стоит взять с собой специалиста? Знаете, на всякий случай.

СИЗОВА. Разумеется, мы поедем не одни.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Саша раскрыла блокнот с записями, вопросительно взглянула на полковника Агамирова.

— Можете приступить, — сказал тот. — Временем не ограничиваю, так что не торопитесь. Кстати, хочу выслушать и то, что нам с вами было известно и раньше. Словом, нарисуйте полную картину… Но сперва вопрос: как ему живется в камере? Жалобы были?

— На завтрак ему дали обычную пищу. А он потребовал яйца всмятку, джем и масло.

— Понял… Ну, приступайте.

С этими словами Агамиров вышел из-за стола и устроился в дальнем углу кабинета, на диване. Он всегда делал так, если предстояло выслушать обстоятельное сообщение, доклад — переключал телефоны на секретаря, забивался в угол дивана и сидел неподвижно, смежив веки, будто очень устал и дремлет. Это помогало сосредоточиться, не упустить ни единой мелочи из того, что докладывали сотрудники. Страстный курильщик, он не брал в рот папиросы во время доклада, не задавал вопросов и не делал записей. Сидел и слушал. У него была феноменальная память. Однажды услышав фамилию, дату, обстоятельство происшествия, он запоминал их навсегда.

— Мы располагаем следующими данными. Прежде всего, промысловый слесарь Джафар Бабаев утверждает, что предъявленное ему взрывное устройство однотипно с «амперметром», который он обнаружил в буровой ноль одиннадцать — сперва в углу, при входе в вышку, а назавтра, за час до взрыва и пожара, — возле устья скважины, у основания фонтанной арматуры. Далее, получена справка руководителей конторы бурения, нефтепромысла и каротажной партии: никто из их работников не оставлял на ноль одиннадцатой каких-либо приборов или устройств в течение последней недели перед ЧП. Слесарем Бабаевым подписан протокол: на одной из предъявленных ему фотографий он опознал человека, которого увидел возле ноль одиннадцатой, когда он, Бабаев, за сутки до ЧП вернулся на эту буровую за сумкой с инструментами. Эта фотография переснята с карточки, наклеенной на заграничном паспорте Швейцарской конфедерации. Паспорт выписан на имя некоего Мортимера Леже. Владелец паспорта был снят с парохода, направлявшегося из СССР в Иран. И наконец, последнее в этой группе доказательств. После ликвидации пожара на ноль одиннадцатой и укрощения фонтана государственная комиссия обследовала место происшествия. Установлено, что выброс произошел в результате повреждения фонтанной арматуры. Характер деформации арматуры предполагает применение взрывного устройства… Теперь о второй группе доказательств. Основываясь на свидетельстве Готфрида Бердта Пиффля, следствие пришло к выводу, что человек, с которым Готфрид Пиффль встретился в зале кинотеатра и от которого получил взрывное устройство, — этот человек, возможно, левша. Проведены два следственных эксперимента, чтобы отработать версию, согласно которой собеседник Пиффля и швейцарец Леже — одно и то же лицо. Первый эксперимент. Надзиратель велел подследственному прибрать в камере. Леже действовал веником, держа его в левой руке. Далее, ему возвратили часы, отобранные при аресте (предварительно заменив стекло плексигласом).

— Он надел часы на правую руку?

— Да. — Саша закрыла блокнот.

— Это все? — спросил Агамиров.

Он сидел в той же позе, даже прикрыл лицо ладонями, как если бы у него болела голова.

— Все, — сказала Саша. — Исследовали его одежду — надеялись найти следы нефти… Я уже знаю, что нефть Биби-Эйбата сильно отличается от сураханской или какой-либо другой… Пятен не нашли. Нет и пальцевых отпечатков на кожаном футляре мины или на самом устройстве. Видимо, был осторожен.

— Хватит и того, что собрали. — Агамиров вернулся к столу. — Полагаю, что можно вызывать арестованного и начинать допрос.

— Я вот о чем подумала… — Саша рассеянно посмотрела в потолок. — Я подумала: жаль, что с Готфридом Пиффлем мы познакомились, когда Леже был уже снят с парохода. Явись к нам этот Пиффль чуточку раньше, все можно было бы повернуть по-другому, интереснее…

— Позволить диверсанту уехать? Вы это имеете в виду?

— Да. Смотрите, как могло получиться. В третьем цеху инсценируется взрыв. Организуем просачивание за границу информации о «взрыве». Авторы диверсии уверены, что свое дело сделали, да еще и завербовали хорошего агента: тот подорвал установку, следовательно, скомпрометировал себя. А если так, то новый агент надежен — понимает, что в любую минуту может быть выдан советским властям… Что из этого следует? Логично предположить, что очередных посланцев из-за рубежа в первую голову будут нацеливать на контакт с Пиффлем… Да, вот так могла бы начаться комбинация, значение которой трудно переоценить. Во всяком случае, она намного перевесила бы ущерб от пожара.

— А может, еще не поздно? — задумчиво сказал Агамиров.

— Экипаж и пассажиры «Боевого» видели, как пограничники спускали человека в свой катер. Такие вести распространяются во все концы света. Можно не сомневаться, что дойдут и до хозяев этого типа. Они могут сделать вывод: Леже был выдан. Кем же? Конечно, человеком, который знал его как разведчика. То есть Готфридом Пиффлем.

— Вовсе не обязательно, чтобы они так рассудили. Ведь на самом деле все было иначе. Разве Пиффль причастен к аресту диверсанта?

Саша озадаченно посмотрела на начальника.

— Погодите, погодите, — пробормотала она. — Кажется, начинаю понимать… Нет, концы с концами не сходятся. Они все равно будут подозревать Пиффля. Ведь установка номер семнадцать не взорвана!

— А если все же инсценировать взрыв? Напечатать о происшествии в газетах?..

— Заодно и рассказать, как был схвачен диверсант! — подхватила Саша. — Это уже кое-что!

— Самое удивительное, что мы напишем сущую правду. — Агамиров не смог сдержать улыбки. — Ну как? Имеются возражения?

— Думаю, надо сделать попытку.

— Обязательно надо. Готфрид Пиффль для них слишком соблазнительная фигура: сын выходца из Германии, охотно пошел на вербовку… Как же они расстанутся с таким, даже не сделав попытки проверить его надежность?.. Обязательно будут проверять всеми доступными им средствами. А это уже наша забота, чтобы Пиффль проверку выдержал. Ну вот, так и решим. Но эту работу будут делать другие…

— Не понимаю, — сказала Саша.

— Скоро поймете. Прибыл товарищ, интересуется вами.

— Кто?

— Он скажет сам. Вам надо поехать к нему.

— Теперь же, немедленно?

Агамиров кивнул. Зажег папиросу, почему-то вздохнув при этом.

— Дайте и мне, — попросила Саша.

Она взяла папиросу, прикурила от спички, которую предупредительно поднес начальник отдела.

— Почему вы так смотрите на меня? Будто жалеете.

— Жалею? — переспросил Агамиров. — Обычно вы не курите. А теперь вот взяли в рот эту гадость.

И он фальшиво рассмеялся.

Саше вдруг стало одиноко, тоскливо.

— Чего еще хотят от меня? — сказала она, и голос ее прозвучал непривычно резко. — Опять придется куда-то переезжать? Но я почти пятнадцать лет мотаюсь по стране. Может, достаточно?.. Да и семья у меня. И не девчонка я!

Она встала, пошла к выходу.

Агамиров проводил ее до двери.

— Куда являться-то? — спросила Саша.

Агамиров показал за окно. На противоположной стороне улицы, у спортивного дворца «Динамо», стоял большой синий автомобиль.

— Прислан за вами.

— М-да. — Саша наморщила нос и вдруг рассмеялась.

Глядя на нее, захохотал и Агамиров.

— Ну и характер у вас, — проговорил он, вытирая повлажневшие глаза. — Я-то думал, нет на свете женщины злее моей обожаемой Шовкет-ханум. Теперь буду спать спокойно.

— Спите спокойно, дорогой товарищ, — в тон ему ответила Саша. — А при встрече я обязательно сообщу моей дорогой соседке, какой у нее любящий муженек.

Семья Агамировых, состоявшая из родителей и шестерых ребят, мал мала меньше, и Саша с Энрико и дочкой жили в одном доме неподалеку от наркомата.

Синий автомобиль выбрался за пределы города и стал пересекать Апшерон. Спустя час он оказался на северном берегу полуострова. Здесь было царство песка, ноздреватых скал. Дул ветер, море атаковало гряду рифов, торчащую в сотне метров от суши, и, обессилев в этой борьбе, вяло накатывалось на пологий берег. Поселки, несколько вышек разведочных буровых партий, станция пригородного электропоезда — все это осталось в стороне. Впереди, на округлом, как курган, скалистом мысе, одиноко белел столбик маяка.

— Приехали, — сказал шофер.

Саша быстро взглянула на него, силясь сообразить, зачем ее везут к маяку.

Но шофер имел в виду не маяк.

Автомобиль обогнул нагромождение серых скал, и она увидела строение — стену из ракушечника, за ней кроны деревьев и часть крыши.

Отворились ворота. Автомобиль въехал в них.

Еще через минуту Саша стояла перед Кузьмичом, прижималась лицом к его колючей щеке, что-то говорила ему. А он молча гладил ее по голове.

— Сколько же мы не виделись?! — воскликнула Саша. — Ну да, с двадцатого… Погоди, ведь это почти семнадцать лет?.. Где ж ты был, дорогой мой Кузьмич? Гляди, и бороду отрастил… Зачем тебе борода?

— Для солидности, — сказал Кузьмич. — А то все твердят: годы идут, ты же все молодой, когда наконец будешь стариться? Вот и принудили меня завести бороду, Ежели не одобряешь, сбрею в момент.

Он шутил, а глаза смотрели внимательно, будто заново изучали собеседницу.

Сильно сдал за эти годы Кузьмич — поседел, стал горбиться. Да и борода старила, хотя она была у Кузьмича особенная — полоска серых с проседью волос тянулась по краю нижней челюсти, от виска к виску, курчавясь на подбородке, будто ее специально завили. Словом, облик Кузьмича Саше не понравился.

Она не удивилась, что ее привезли в этот дом на пустынном взморье. Бывают обстоятельства, когда работникам секретной службы надо скрывать свои контакты и встречи. Только гадала: о чем пойдет разговор?

Кузьмич обнял ее за плечи, повел в дом.

Это было типичное для здешних мест жилище: открытая веранда с деревянной балюстрадой и столбом, поддерживающим плоскую кровлю, две комнаты, окна и двери которых выходили на веранду. В комнатах — ковровые дорожки на полу, ниши в беленных известкой стенах, где сложены одеяла и подушки, дощатый маленький стол и два табурета. Вот и все убранство, если не считать многочисленных фаянсовых мисок и чайников, выстроившихся на узкой полке под потолком. В углу комнаты лежал на полу раскрытый чемодан — этакий красавец из желтой тисненой кожи, с медными сверкающими замками, возле него — большой дорожный несессер. То и другое — явно иностранного происхождения.

Саша перевела взгляд на Кузьмича. На нем был хорошо сшитый и, видимо, дорогой костюм, под стать костюму сорочка, галстук и башмаки на толстой подошве. Странно было все это видеть на человеке, который, как твердо знала Саша, никогда не придавал значения одежде, был равнодушен и ко всем прочим благам. Да и носил он одну лишь военную форму, после того как в семнадцатом году сбросил брезентовую робу каторжника.

Кузьмич будто разгадал ход ее мыслей. Поднес к глазам кисть руки с крупным рубином на пальце, подышал на камень, затем заботливо протер его рукавом пиджака. При этом хитро взглянул на Сашу.

И Саша вдруг все поняла.

Он это почувствовал, удовлетворенно улыбнулся, показал ей на табурет.

— Может, в сад пойдем? — сказала Саша. — В саду должно быть сейчас хорошо.

— Боюсь. — Кузьмич помедлил. — Поджидая тебя, бродил по аллее. Там, ближе к морю, виноградник, потом бахча. Нагнулся над кустом — и вдруг змея! В метре от меня выскочила откуда-то большая змея. Я похолодел. С детства боюсь змей.

Он передернул плечами от отвращения.

— Сказал бы… Есть же здесь охрана!

— Есть, конечно. Только службу несут так, что никого и не увидишь. Да я здесь ненадолго. Приехал утром, а скоро снова в путь.

Саша не спросила, едет ли Кузьмич домой или командировка только начинается. Все, что нужно, он скажет сам…

Они сели за стол, перекинулись десятком фраз. Саша рассказала о семье, о теперешней службе Энрико, заговорила о Лоле. Потом не выдержала:

— Зачем я понадобилась? Где ты был все эти годы? Ведь ни разу не дал знать о себе. А теперь вдруг вспомнил. Говори же, в чем дело!

— Сразу разве ответишь? Сперва придется пояснить кое-что. Не будешь возражать? Так вот живем мы все труднее, если иметь в виду международные дела… Впереди просветления не видно. Впрочем, сама делай выводы. Я буду говорить, а ты суди. Едва Гитлер стал у власти, как немцы ушли из Лиги Наций и покинули конференцию по разоружению. В последние дни того же тридцать третьего года был убит румынский премьер-министр Дука. А кто он был, этот Дука? Сторонник коллективной безопасности. Тогда же пошла гулять по свету известная фраза Гитлера: «Отныне Германия вычеркивает из своего словаря слово „пацифизм“. Следующий год. Гитлер объявил, что отныне в Германии нет коммунистической партии. Коммунисты или уничтожены, или загнаны в концлагеря… Страшная штука — эти лагеря!

— Видел их, Кузьмич?

— Видел. Видел и лагеря, и как на улицах Берлина евреи зубными щетками моют тротуары… Но пойдем дальше. В том же 1934 году в Вене убивают канцлера Дольфуса, в Марселе — югославского короля Александра и французского министра иностранных дел Барту. Эти трое тоже мешали фашистам… Как же на все это реагирует блюстительница европейских порядков — Англия? Год спустя англичане дают согласие, чтобы Германия строила военные корабли, причем подводный флот немцев может составить чуть ли не половину тоннажа подводных сил Британии. Итак, немцы, тайно строившие свои крейсера и подлодки в Финляндии и Турции, Испании и Голландии, теперь делают это открыто у себя дома… Что было дальше? Муссолини напал на Абиссинию, а дивизии Гитлера вторглись в демилитаризованную Рейнскую зону. Затем тот и другой послали свои войска на подмогу Франко, сейчас топят в крови Испанскую республику. Далее. Лидеры Германии и Японии заключают пакт против Коминтерна. И последнее: вчера японцы спровоцировали инцидент в Китае, сейчас вводят туда свои войска.

— Зачем ты это рассказываешь? Я все знаю.

— Знать мало. Надо действовать.

— Что я должна делать?

— Погоди, Саша… Нефтяной пожар погасили, фонтан укротили?

— Да, сегодня.

— Человека, которого сняли с парохода, уже допрашивали?

— Готовились к допросу. Теперь подготовка закончена. Но я удивлена…

— Чему?

— Что тебе все известно в подробностях. Как я понимаю, это не твой профиль.

— Не мой, верно. Впрочем, это как посмотреть… Какова доля Баку в топливном балансе страны?

— Более восьмидесяти процентов нефти. А что?

— Можно не сомневаться, что об этом достаточно полно информированы и наши противники. Ты имела случай убедиться: они уже действуют.

— Зачем ты все это рассказываешь? — повторила Саша.

Кузьмич будто не слышал. Он продолжал:

— Недавно Гитлер заявил: «Германия перешагнула через трудности подготовительного этапа, теперь надо решить новую задачу — дать немецкому народу жизненное пространство». Вот так, ни больше ни меньше… А в Англии готовятся установить дипломатические отношения с правительством Франко. Значит, англичане уверены, что Испанская республика не выстоит… Там очень трудно, Саша.

— Слышала. Дважды подавала рапорт — ехать туда. А Энрико — он места себе не находит… Неужели не выстоят?

— Боюсь, фашизм выиграет свою первую схватку. Но главное у них впереди. Главное — это мы.

— Зубы сломают!

— Сломают, — кивнул Кузьмич. — Только нам не безразлично, как глубоко вонзятся они в тело нашей страны, сколько ран нанесут, прежде чем им вышибут эти зубы.

— Ты меня потому позвал?

— Да. Уполномочен предложить новую работу.

— Что именно?

— Это нефть, Саша.

— А я чем занимаюсь?

— Ты можешь делать гораздо больше. С твоим опытом, знанием языков…

— Значит, работа за кордоном?

Кузьмич кивнул.

— Где именно?

— В Германии. Цель все та же — защита советской нефти. Надеюсь, понимаешь, что всевозможные поджоги, взрывы и иные диверсии на промыслах и заводах Баку, Грозного, Майкопа планируются и готовятся за пределами нашей страны. В частности, в Германии. Вот нам и надо иметь свои глаза в одном из таких нацистских центров. Выбор пал на тебя. Это очень трудное дело. Так что…

— Могу отказаться?

— Во всяком случае, можешь подумать, прежде чем решить окончательно.

— Ты уже знаешь, как я отвечу… Я буду одна?

— Нет.

— С тобой?

— Я не в счет. Речь о другом. Но этот человек тоже хорошо тебе знаком. — Кузьмич выдержал паузу. — Будешь работать с Энрико.

Саша быстро посмотрела на него.

— Не шучу, — сказал Кузьмич и снова улыбнулся.

— Погоди, погоди… Выходит, он уже знает? Знает и дал согласие?

Кузьмич кивнул.

— А мне ни слова не сказал! — пробормотала Саша. — Глядел на меня ясными глазами — и ни звука. Когда же вы успели встретиться?

— Два часа назад. Так что он не успел еще глядеть на тебя ясными глазами… Словом, знал, что ты согласишься. Вот только беспокоился: как все будет с Лолой?

Саша вздохнула, плотно сжала губы.

— Может, побудет с бабушкой? — осторожно сказал Кузьмич. — А нет — так заберу к себе. То есть в семью моей сестры. Я ведь тоже не бог весть какой домосед…

— Поедет к бабушке, — сказала Саша. — Та давно ее зовет.

— Ну, ежели так, — значит, решено. Отправь дочку пораньше, как только сможешь. Приказ о твоем перемещении не замедлит. Будешь откомандирована ко мне. Предстоит немалая подготовка. Да и поездить придется, пока доберешься до места… Но обо всем этом — в свое время.

Саша встала. Поднялся с места и Кузьмич, обнял ее за плечи, посмотрел в глаза.

— Нет ли сомнений, иных причин?..

Саша покачала головой.

— Все же подумай. Если вдруг откажешься — тебя не упрекнут, поймут правильно.

— Мы все решили… Я вот о чем, Кузьмич. Сегодня довелось встретиться с одним человеком. И теперь я вспомнила о нем: может, пригодится?..

И Саша рассказала об операторе с нефтеперерабатывающего завода Готфриде Пиффле.

— Ну что ж, — сказал Кузьмич. — Это интересно. Спасибо, Саша.

— Еще я хотела бы спросить… Тебе решительно нельзя появляться в городе?

— А что такое?

— Пообедал бы у нас. Я знаешь какая хозяйка!

— Не в этот раз. — Он взглянул на часы. — Очень трудно со временем.

— Сегодня же уезжаешь?

— Есть спешные дела…

Они вышли из комнаты. Хотя широкие листья разросшихся инжирных деревьев плотно загораживали солнце и на веранде господствовал сумрак, здесь было куда жарче.

Постояли, перед тем как расстаться.

Остро пахло укропом, мятой. К этим ароматам примешивался едва уловимый запах дыма. Было знойно и тихо. Даже море не так шумело — лишь изредка можно было расслышать слабые всплески воды у песчаного пляжа.

— Тишина, — сказал Кузьмин. — Тишина и покой.

Будто нет на свете фашизма и прочей мерзости и тебе не надо снова готовиться в трудную командировку.

— Опять в банду.

— В банду — ты это верно заметила. Но теперь все будет посложнее. Однако и ты ведь не та, что была прежде. Опыта прибавилось. Да и у нас совсем иные возможности.

ПЯТАЯ ГЛАВА

По утрам в теплое время года в берлинском парке Тиргартен можно было встретить десятки всадников. Сюда на прогулки по аллеям для верховой езды собиралась столичная знать — похвастать породистыми конями, покрасоваться…

Сегодня небо хмурилось, низкие тучи предвещали дождь, и на пустынных аллеях можно было увидеть только служителей, сгребавших в кучи валежник и опавшие листья.

В девять часов утра тишину парка нарушил приглушенный стук копыт. Появился конник, по виду — типичный фланер: черный сюртук с закругленными полами и черный шелковый котелок, серые бриджи, черные сапоги с короткими мягкими голенищами. Он был средних лет и, видимо, небольшого роста: на крупном золотисто-рыжем жеребце казался и вовсе маленьким.

Конь горячился, пританцовывал от нетерпения. Всадник ослабил повод, и жеребец поскакал укороченным манежным галопом.

Неподалеку по велосипедной дорожке двое слуг в униформе из зеленого твида катили кресла на колесиках, в которых сидели пожилой оберст с перебинтованной ногой и старуха.

Всадник на рыжем жеребце проскакал мимо. Оберст и старуха прервали разговор и посмотрели ему вслед.

— Боже, — сказала старуха, брезгливо улыбнувшись, — как дурно держится он в седле! Горбится, дергает локтями при каждом прыжке лошади.

— А лошадь хороша! — Оберст даже прищелкнул языком от удовольствия. — Точно такая, помнится, была у меня в Африке… — Он вздохнул, покрутил головой, как бы признавая, что потерянного не вернешь.

— Лошадь хороша, а наездник ни к черту! — упрямо сказала старуха. — Можно только удивляться, что таких увальней берут в кавалерию.

— С чего ты взяла, что он кавалерист?

— Следом скачет слуга. Погляди на него и все поймешь.

Теперь и оберст увидел второго всадника. Это был солдат. Он сильно отстал и стремился догнать того, кто ехал впереди.

— Ординарец, а не слуга, — наставительно сказал оберст. — Ты же видишь: он в мундире.

— В том-то и штука, что на нем мундир драгуна. Вот я и делаю вывод: если слуга драгун, то его хозяин тоже кавалерист.

— Все же моряк, а не конник.

— Так он знаком тебе?

— Немного… Еще недавно был командиром береговой охраны в Свннемюнде. Недавно вот перебрался сюда. Говорят, получил какую-то должность в одном из тыловых управлений ОКВ [12]. Что ж, будет тянуть лямку, пока не выслужит пенсию.

— Как его имя?

— Кажется, Канарис. — Оберст наморщил лоб, припоминая. — Ну да, капитан цур зее [13] Вильгельм Канарис.

Между тем всадник продолжал прогулку. За поворотом аллеи он пустил коня шагом.

Верховой ездой Канарис занимался по утрам, через день, как советовал врач, и всегда в этом парке. Ведь Тиргартен находился совсем рядом с большим четырехэтажным зданием, где он теперь служил. Но оберст ошибался, утверждая, что это было некое тыловое управление вермахта. Обширный особняк на Тирпитцуфер, 74 являлся главной резиденцией абвера, одного из самых таинственных учреждений гитлеровской Германии, а Канарис — главой абвера. Он был назначен на эту должность два года назад, когда отпраздновал свое 48-летие. Назначение было секретным, и поначалу о нем знали только заправилы рейха, верхушка генералитета и РСХА [14]. Кстати, сейчас, два года спустя после своего назначения, руководитель абвера был уже контр-адмиралом. За это время многое изменилось. Абвер, в котором числилось менее сорока сотрудников, когда его принял Канарис, теперь насчитывал более четырех тысяч офицеров и агентов и продолжал расширяться. Но все равно о нем и о его руководителе публике мало что было известно.

Время приближалось к десяти утра. У выезда из парка адмирал соскочил с седла. Ординарец подхватил поводья и увел коня. Канарис же сел в поджидавший его автомобиль.

Три минуты спустя он был уже в своей резиденции. Еще через несколько минут переоделся в пиджачную пару и занял место за письменным столом просторного кабинета.

По всем признакам предстоял напряженный день. Уже месяц, как по заданию Гитлера военный министр и главнокомандующий вермахтом фон Бломберг готовил некий ответственный документ. Вчера Бломберг был вызван в имперскую канцелярию, пробыл там весь день. Таким образом, сегодня ожидались новости.

Канарис не ошибся. Прогудел зуммер прямой связи абвера с Банделерштрассе [15]. Канарис снял трубку и услышал глуховатый баритон военного министра. Фон Бломберг вызывал к себе главу военной разведки и контрразведки вермахта.

Когда Вильгельм Канарис снова появился в своем кабинете, рабочий день был на исходе.

Некоторое время он сидел неподвижно, собираясь с мыслями, потом достал из сейфа толстую тетрадь. Это был его личный дневник, куда записывалось все самое важное.

Сейчас предстояло сделать запись о совещании у Бломберга. Оно было знаменательным. Министр огласил директиву, одобренную фюрером. Вермахту предписывалось энергично готовиться к войне, хотя в директиве и признавалось, что Германия не должна опасаться нападения с чьей-либо стороны.

Предусматривались следующие вероятные варианты.

1. Война на два фронта с центром тяжести на западе (план «Рот»).

2. Война на два фронта с центром тяжести на юго-востоке (план «Грюн»).

Далее шла детализация вариантов, анализ положений, в которых могла бы оказаться Германия.

Подчеркивалось — при выполнении плана «Грюн» нужно исходить из следующих условий: война может начаться на востоке молниеносным нападением Германии на Чехословакию, для чего германская дипломатия и секретная служба обязаны заблаговременно создать политические и международно-правовые предпосылки.

Канарис отложил перо, так и не написав ни строчки, встал и зашагал по кабинету. Смеркалось, но он не зажигал огня, медленно передвигаясь от стола к окнам, затем вдоль них — к противоположной стене, где висел большой портрет полковника Николаи [16]. Под портретом была прикреплена полочка, на ней красовались две безделушки из фарфора и бронзы. Первая изображала лежащую на боку таксу, к которой приткнулись полдюжины щенят. Вторую, очень древнюю, вывезли из Китая. Это была сложная композиция из трех обезьян-капуцинов. Одна обезьяна напряженно всматривалась в даль. Другая слушала, приложив ладонь к уху. Третья держала палец у рта и как бы предостерегала…

Канарис задержался возле безделушек, в который раз всматриваясь в бронзовых капуцинов — это были его любимцы. Более того, он считал статуэтку неким символом секретной службы, задача которой — все видеть и слышать, самой же оставаться невидимой и неслышимой.

В отсветах угасавшего дня старинная статуэтка загадочно мерцала. Это была зеленая бронза, великолепно отполированная, и столетия не только не состарили ее, но, напротив, придали металлу какую-то шелковистость, как бы завершив то, что задумал и создал скульптор.

Канарис долго стоял возле полки, снова и снова рассматривая фигурки обезьян, их выразительные физиономии.

Вздохнув, он вернулся к столу. День выдался трудный. Сейчас он мечтал о постели — лечь, расслабиться, провалиться в сон… Но он не мог уйти, не сделав записи в дневнике. Он никогда не откладывал этого на завтра: новый день приносит новые заботы, они вытесняют из памяти то, что было накануне. Память человеческая столь несовершенна…

Он раскрыл тетрадь, поставил дату записи: 24 июня 1937 года. И снова отложил перо. Откинувшись на спинку кресла, стал выстраивать в сознании все самое значительное. Итак, война — дело решенное. Установлена даже очередность: кто будет первым объектом внимания вермахта, а кто вторым, третьим… Сейчас он отчетливо видел лицо фон Бломберга, его глаза, когда тот всем корпусом повернулся к шефу своей разведки: «Адмирал, ваши люди должны идти впереди вермахта. От того, как умело они будут действовать, зависит, сколько солдатских жизней сохраним мы для новых походов во славу фюрера и германской нации. Готовьте таких людей, такие батальоны и полки, адмирал. И мой вам совет: не теряйте ни единого дня!» И вторая реплика министра: «Господин Канарис, я предвижу танковые сражения, в которых, быть может, примут участие тысячи машин, предвижу длительную работу тысяч бомбардировщиков, чтобы привести в покорность такие страны, как Франция, Россия или Англия. И я не сказал еще ни слова о нашем морском флоте… Надеюсь, вы поняли, куда я клоню. Речь идет о горючем, господин адмирал, о той самой нефти, которой всегда недоставало Германии, но имелось в избытке у наших противников… Вчера фюрер сказал мне, что здесь он возлагает самые большие надежды на руководимое вами управление. Нет, нет, абверу не поручат поиск новых нефтяных полей, бурение скважин и добычу топлива для армии и флота рейха. Но мы требуем от вас сделать так, чтобы в случае кризисной ситуации нефтяной голод терзал не только Германию! Фюрер высоко оценивает потенциальные возможности вашей службы, и я целиком с ним согласен. На вашем месте я бы подумал о дальнейшем расширении аппарата, чтобы усилить проникновение абвера в интересующие нас страны и объекты. Таким образом, я напутствую вас в предприятии, имеющем весьма важное значение для судеб рейха. Напутствую и повторяю: не медлите, адмирал!»

Канарис снова вышел из-за стола. Но направился не к полке со статуэтками, а к карте, занимавшей всю стену. Она была так велика, что адмирал пользовался лесенкой, если требовалось взглянуть на некоторые районы земного шара.

Нефть!.. В центральной части Европы ее добывалось совсем немного. Рука адмирала коснулась карты в районе Югославии… Вот, где-то здесь. Затем Румыния: промыслы в Плоешти. Далее — незначительные месторождения в Австрии и на востоке Польши, в Драгобыче. Увы, все это не идет в сравнение с нефтяными потоками, которые хлещут из скважин на месторождениях, принадлежащих Советам.

Канарис передвинулся правее, следя глазами по карте. Вскоре он нашел то, что искал. Майкоп, прочитал он, Грозный и, наконец. Баку.

Баку… Глава абвера положил на карту обе руки, так что кружочек с названием города оказался между ладонями, долго всматривался в выдающийся в море аппендикс — полуостров, на котором была расположена нефтяная столица Советского Союза.

Минуту спустя он сидел за столом и писал, как всегда покрывая тетрадный лист неторопливыми четкими строчками.

Вот он прервал работу, поднял голову и поглядел в противоположный угол кабинета. Лампа освещала только письменный стол. Остальная часть комнаты тонула в темноте. И все же бронзовая композиция из трех обезьян мягко сияла, будто свет исходил откуда-то изнутри…

Зазвонил телефон. Это был особый аппарат, не значившийся ни в каких справочниках или списках. Номер был известен лишь особо доверенным людям, фактически — личным агентам главы абвера. Но и они могли звонить по этому телефону только в чрезвычайных обстоятельствах.

Он снял трубку, дважды подул в микрофон. В ответ послышалось то же самое, будто вернулось эхо. Канарис снова подул в трубку, но уже один раз. Вслед за тем в трубке раздались гудки отбоя.

С обеих сторон не было произнесено ни слова, но тем не менее разговор состоялся. Глава абвера положил трубку на рычаг и вернулся к дневнику. Теперь он то и дело поглядывал на часы.

Вскоре он запер дневник в сейф, вызвал автомобиль и уехал.

У газетного киоска на Вильгельмштрассе Канарис велел шоферу остановиться и купить вечерние издания. Пока тот ходил к киоску, у автомобиля побывал мужчина, по виду — торговец сувенирами или распространитель лотерейных билетов. Окно пассажирского салона было опущено, незнакомец передал в него конверт и удалился.

Поздно вечером Канарис в своем домашнем кабинете вскрыл этот конверт. На стол выпали копии документов и фотография семьи: отец и мать сидят в окружении нескольких детей.

Часть бумаг касалась личности подданного Германской империи, некоего Эбергарда Гейдриха, и свидетельствовала, что он рожден от немца и еврейки. Далее указывалось, что человек этот был опереточным актером, тенором. В заключение приводились данные о его семье, в частности о сыне — Рейнгарде Гейдрихе.

Этот последний был группенфюрером СС [17] и руководителем РСХА — главного имперского управления безопасности, в которое входили гестапо, служба безопасности — СД, полиция безопасности, криминальная полиция…

Канарис бережно спрятал документы в конверт, подержал его в руках, как бы не желая расставаться с такой ценностью, затем положил конверт в сейф.

Дверь вделанного в стену сейфа осталась открытой — он перебирал хранившиеся там документы, некоторые из них бегло просматривал, пока не отыскал нужный. Это была картонная папка с тесемками, крытая синим блестящим коленкором. То, что хранилось в ней, Канарис считал бесценным сокровищем.

Тесемки были развязаны, папка раскрыта. В ней находились две фотографии. Канарис взял их, поднес к свету, как бы желая убедиться, что они те самые, никто не украл их, не подменил…

Оба снимка были сделаны на кладбище. Фотограф постарался, и карточки получились контрастные, четкие. Изображена была могила. На обоих снимках — одна и та же могила. Об этом свидетельствовало характерное надгробие и все, что его окружало, — деревья, кустарники, фигурное металлическое ограждение.

Чем же привлекло внимание Канариса это захоронение, — казалось бы, самое обыкновенное, неотличимое от тысяч других на кладбищах любого германского города?

На первом снимке надпись на мраморной доске надгробия утверждала, что здесь погребена Сарра Гейдрих (немецкий текст был повторен по-древнееврейски). А на второй фотографии того же надгробия была уже другая доска. Надпись гласила: «С. Гейдрих». Текст на древнееврейском языке отсутствовал.

Снимки были вложены в папку и спрятаны в сейф, где хранились многие другие ценности такого же рода и среди них — история болезни унтер-офицера Адольфа Шикльгрубера [18], нуждающегося в длительном наблюдении психиатров…

Адмирал уже собирался спуститься в гостиную и выпить чашечку кофе, как вдруг затявкал Зеппль. Это был любимый пес Канариса; цветной портрет таксы Зеппля висел в служебном кабинете главы абвера — неподалеку от портрета полковника Николаи и полки с тремя бронзовыми обезьянами…

Итак, Зеппль подал голос. Это могло быть только в случае, если в дом пришел посторонний. Канарис бросил тревожный взгляд на сейф и поспешил вниз.

В холле его ждал… группенфюрер Рейнгард Гейдрих!

На лице Канариса отобразилась радость, едва ли не восторг от такой неожиданной и приятной встречи. Он протянул гостю руку, и его мягкая, как у женщины, ладошка утонула в крепкой руке Гейдриха.

— Такая скучища одолевает по вечерам, — сказал Гейдрих. — Сидел дома, крепился, пока были силы. Когда стало невмоготу, решил нанести «визит вежливости». — При этих словах он ухмыльнулся, его тонкие губы растянулись в длинные полосы.

Канарис закивал в знак того, что все это ему очень хорошо понятно, и предложил гостю кресло. Но тот сказал, что лучше, если они прогуляются: ветер, который дул с утра, разогнал тучи. Сейчас он унялся, и вечер прекрасен.

Они вышли из дома. Впереди бежал Зеппль, переваливаясь на кривых лапах.

Они знали друг друга вот уже пятнадцать лет, и судьба то и дело странным образом перекрещивала их пути. Впервые они встретились в 1922 году на палубе учебного крейсера «Берлин». В ту пору Канарис был оберлейтенантом, Гейдрих — кадетом. Спустя несколько месяцев офицерский суд чести слушал дело кадета Гейдриха, обвинявшегося в какой-то уголовщине, и постановил изгнать его из флота. На суде присутствовал Канарис. Далее они встречались на партейтаге в Мюнхене и затем в Свинемюнде. К этому времени роли переменились: в Свинемюнде Рейнгард Гейдрих приезжал уже в ранге руководителя РСХА, проверяя состояние охраны участка побережья, которым руководил Канарис. И вот, наконец, пригород Берлина, где Канарис купил дом, когда был назначен главой абвера. Была ли это игра случая или нечто прямо противоположное, но дом Гейдриха оказался на той же самой Доллештрассе, что и особняк Канариса…

Так они сделались соседями. А люди, если они живут рядом, да еще и заняты сходной работой, должны общаться. Вот они и стали ходить в гости друг к другу вместе с женами и детьми, встречаться на теннисном корте и площадке для игры в крокет. Но все это было чисто внешнее. Гейдрих люто ненавидел Канариса, считая, что тот содействовал его изгнанию из флота. В свою очередь Канарис отчетливо ощущал опасность, которая всегда грозила со стороны руководителя РСХА, и накапливал материалы, компрометировавшие Гейдриха с точки зрения нацистов.

Сейчас «заклятые друзья» прогуливались по лугу, расточали друг другу улыбки, обменивались ничего не значащими фразами — маленький изящный Канарис и костлявый верзила с безжалостными глазами и орлиным носом на длинном асимметричном лице.

— Были у Бломберга? — вдруг сказал Гейдрих.

Канарис искоса взглянул на него. Конечно, шеф РСХА должен был знать о директиве военного министра относительно подготовки к войне. Но зачем группенфюрер спросил об этом? Какая преследуется цель?

Неожиданно для самого себя он взял Гейдриха под руку. Тот скосил на него глаза.

— Я вернулся от военного министра, и с той самой минуты голова у меня работает только в одном направлении.

— Ну-ну, — пробормотал Гейдрих, — выкладывайте. Любопытно, что вас заботит.

— Нефть!

Шеф РСХА снова взглянул на собеседника.

— Нефть, — повторил Канарис. — Нефтяные источники, которые будут питать моторы врагов Германии.

Гейдрих ждал, чтобы Канарис развил свою мысль.

— Чьи источники? — наконец проговорил он. — Каких государств? А, кажется, начинаю понимать… Ведете речь о России?

— Да.

— И что вы задумали?

— Пока нет планов. Они появятся, когда удастся достаточно хорошо осветить эти районы.

— «Удастся осветить»… Выходит, у вас недостает возможностей?

— Я бы не стал утверждать так категорично. Но помощь друзей никогда не помешает…

— Вон вы куда гнете! Хотите знать, чем я располагаю в России?

— Пусть даже в общих чертах, — осторожно сказал Канарис.

Гейдрих повернул голову и вперил в собеседника тяжелый щупающий взгляд.

— Надеетесь пристегнуть меня к своей лямке?

— Что же… Вы и я — мы оба тянем одну и ту же повозку, разве не так? — Канарис простодушно улыбнулся и, нагнувшись, погладил Зеппля, который, как только люди остановились, стал рыть землю и уже выкопал порядочную яму.

— Так-то оно так, — проворчал Гейдрих. И вдруг рассмеялся: — Любопытно, что вы скажете, если узнаете, что сейчас, быть может, в эту минуту, два очень умных парня из моей службы бродят по тому самому объекту?..

— Какой объект имеете вы в виду?

Гейдрих будто не расслышал вопроса.

— По моим данным, они должны были появиться там два или три дня назад, — продолжал он. — А сегодня или завтра покинут Россию.

— Я всегда говорил, что вы умеете глядеть вперед. — Канарис снова погладил Зеппля. — Что они делают в России, эти ваши люди?

— Что могут делать два агента СД, оказавшись в самом центре нефтяного царства Советов?

— Так они в Баку?

— В Баку, дорогой адмирал.

Они погуляли еще немного. Потом Гейдрих сказал, что время возвращаться домой. Завтра на рассвете он должен лететь в Австрию. Там завариваются важные дела.

И они расстались, пожелав друг другу доброй ночи.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Личный самолет главы имперского управления безопасности приземлился в Берлине августовским утром, когда солнце уже основательно прогрело плиты взлетно-посадочной полосы и над бетонными дорожками, над сводчатыми кровлями ангаров и мастерских подрагивало знойное марево.

Позади была напряженная трехнедельная поездка, дни и ночи, наполненные работой: совещания с людьми своей службы, официальные визиты и встречи иного порядка, строго конфиденциальные, происходившие в самых различных местах и условиях, ибо РСХА располагало в Австрии широкой сетью агентов, в числе которых были министры и лавочники, адвокаты, промышленники, владельцы туристских отелей, военные… Гейдрих умел работать. Уж он-то знал, что иной раз самая важная информация добывается маленькими, незаметными людьми, поэтому не гнушался контактов с этой категорией «источников».

Он пожал руку пилоту, вышел из самолета. Возле трапа ждала машина. Гейдрих сел в нее. Поначалу хотел отправиться домой, чтобы выспаться, но передумал и приказал ехать на службу. Разумеется, он и так был в курсе всех дел: шифровальщик и телетайп службы гестапо германского посольства в Вене эти три недели исправно работали на своего высокого шефа. Но все равно могли быть новости…

Он не ошибся. Приняв в служебных апартаментах ванну и позавтракав, сразу же натолкнулся на интересное сообщение. Оно касалось итогов действия группы агентов. В РСХА был заведен твердый порядок, согласно которому подразделения, ведающие работой против различных стран, немедленно докладывали в главную квартиру о всех проведенных акциях. Референтура Гейдриха отсеивала второстепенное — это объединялось в ежедневных сводках. Самое же ценное попадало в особую «красную папку» на столе шефа. Впрочем, она лишь называлась так — «красная папка». На деле это был встроенный в крышку письменного стола плоский стальной ящик, оклеенный красной лакированной кожей. Ключи от весьма сложного замка ящика имели лишь два человека: тот, кто клал в ящик документы — главный адъютант Гейдриха, и сам хозяин. Документы находились здесь в дневное время, когда Гейдрих работал. На ночь они исчезали в особом хранилище.

Итак, Гейдрих раскрыл «красную папку». Ящик был полон. Но особое внимание главы РСХА привлек один документ. Прочитав сколотые бумажные листы, он усмехнулся. На память пришел последний разговор с адмиралом Канарисом. Он поглядел на белый телефонный аппарат прямой связи с руководителем абвера, но звонить не стал, вновь перечитал документ. Потом вызвал адъютанта, показал на бумаги:

— Принесите все, относящееся к делу. Хочу знать подробности.

Тот понимающе кивнул. Он тоже полагал, что дело заслуживает внимания.

Адъютант вернулся с дополнительными материалами.

— Этот человек здесь, — сказал он.

Гейдрих поднял голову, взглянул на офицера.

— Я подумал, что он может понадобиться вам, — проговорил адъютант.

— Он один?

— Да, группенфюрер.

— А женщина?

Офицер неопределенно повел плечом. Женщина была фигурой второстепенной и вряд ли могла вызвать интерес.

— Хорошо, — сказал Гейдрих. — Пусть ждет.

Зазвонил белый телефон.

— Можете идти, — сказал Гейдрих.

Адъютант вышел, и он снял трубку.

— Примите поздравления по поводу благополучного возвращения, — послышался в микрофоне глуховатый голос Канариса. — Не думал, что вы уже на месте, позвонил на всякий случай. И вот — приятная неожиданность. Здравствуйте, группенфюрер!

Гейдрих поморщился. Его раздражала всегдашняя осведомленность главы абвера о делах РСХА. И никак нельзя было докопаться до источников информации. Вот и теперь Канарис, конечно, был извещен, что он, Гейдрих, вернулся и находится у себя в кабинете.

— Здравствуйте, сосед, — пробурчал он. — Я нужен вам?

— Особых дел нет. Но вы только что из Австрии. А я давно не был там. Вот и служба моя в этой стране работает не бог весть как хорошо. Словом, получить информацию из первых рук, да еще от вас, группенфюрер!.. Скоро я должен быть в ваших краях и, если позволите, зайду, чтобы пожать вам руку.

— Хорошо, — сказал Гейдрих. — Приезжайте.

И он положил трубку…

— Адмирал Вильгельм Канарис, — доложил адъютант, распахнув дверь.

Гейдрих механически взглянул на часы. Со времени телефонного разговора с адмиралом прошло менее сорока минут. Канарис явно спешил с визитом.

Он встретил гостя посреди кабинета, подвел к дивану, усадил. Сам устроился в кресле напротив.

Принесли кофе и коньяк.

Канарис поднял рюмку:

— Вижу, что не отдохнули. Не беда, отоспитесь и войдете в норму. Ваше здоровье, группенфюрер!

Гейдрих поблагодарил, отпил из рюмки. Сейчас коньяк «не шел». Во рту была какая-то горечь. Голова отяжелела. У него все больше портилось настроение.

Канарис, напротив, был весел, сыпал словами, задавал все новые вопросы. Но Гейдрих отчетливо ощущал во всем этом наигранность, фальшь. Силился понять, зачем так спешно пожаловал руководитель абвера, и не мог. А это раздражало еще больше.

Взгляд Гейдриха, бесцельно блуждавший по лицу адмирала, по дубовым панелям кабинета, скользнул по письменному столу, задержался на бумагах, которые он недавно просматривал. На память пришел последний перед отъездом в Австрию разговор с Канарисом. Может, показать гостю эти бумаги? Любопытно, как он справится с подобной пилюлей.

Канарис видел, как вдруг просветлело лицо хозяйка кабинета.

— Что такое? — сказал он.

Гейдрих ласково улыбнулся гостю, проследовал к столу, взял документы и вернулся. Движением руки он попросил, чтобы Канарис отодвинул поднос с напитками. На столик легло большое фото. Снимок запечатлел море и на заднем плане береговую полосу с нагромождением зданий. В левой части фотографии отчетливо просматривался пожар — бьющие вверх языки пламени, клубы черного дыма. Темный шлейф окутывал добрую треть города.

Канарис молча рассматривал снимок.

— Баку, — негромко сказал Гейдрих. — Взорван и горит мощный нефтяной фонтан.

Затем он развернул несколько газет с фотографиями нефтяного пожара.

— Русские газеты. Издаются в этом городе. Вот переводы интересующих нас материалов.

Канарис просмотрел машинописные листы с переводами.

— Смотрите-ка, быстро разобрались, что была диверсия, — проговорил он, откладывая очередной лист. — Разобрались и не скрывают этого.

— Они не дураки. Такая публикация — лучший способ насторожить население.

— Как я понимаю, действовал ваш человек?

— Мой, — сказал Гейдрих.

— Он вернулся?

— Увы, нет.

Канарису был передан перевод еще одной газетной заметки. Описывалась история того, как органам безопасности и пограничникам удалось в последнюю минуту нагнать в море пароход, отправлявшийся в заграничное плавание, и снять с него диверсанта.

Далее в сдержанных выражениях критиковались действия командира пограничного катера — тот проявил нерасторопность, халатность и не довел дело до конца. Во время разыгравшегося шторма преступник растолкал конвоиров и бросился в море. Несмотря на тщательные поиски, его не удалось обнаружить и взять на борт. Командир катера наказан. Ведется расследование.

Канарис прочитал текст заметки и отложил бумагу.

— Весьма прискорбно, — сказал он. — А не могла быть так, что этот отважный человек спасся?

— Он был в наручниках.

— Точные сведения или догадка?

— На том пароходе были еще два моих человека. Один находился на палубе, когда арестованного вывели из каюты и посадили в катер. Он видел: наручники были надеты.

— Действительно разыгрался шторм?

— Подтвердил и это. А вот справка метеорологической службы. Как видите, шторм. Ветер достиг силы одиннадцати баллов. Северный ветер. Для парохода он был попутным, для пограничного катера — встречным… Но вы так подробно выспрашиваете! В чем причина?

Канарис потянулся в кресле, улыбнулся.

— На следующий день в этом городе случилось новое происшествие… Я спешил к вам, чтобы преподнести сюрприз. Видите ли, позавчера я получил такие же газеты. — Он извлек из портфеля несколько газет и показал Гейдриху. — Получил их и сразу вспомнил наш последний разговор. Напрягите память, группенфюрер, в канун отъезда в Вену вы прогуливались со мной. Речь зашла о нефти наших противников. Вы сказали, что, может быть, в эту минуту два человека СД действуют в нефтяной столице Советов… И вот мне доставляют бакинскую прессу с информацией о диверсии в нефтяной промышленности! Разумеется, я сразу понял, чья это работа. Вы вернулись, и я поспешил к вам, чтобы поздравить с успехом. Увы, сюрприз не получился.

— Занятно, — пробормотал Гейдрих. — Что же дальше? О каком новом происшествии вы упомянули?

— Вам не известно о нем?

Адмирал достал из портфеля новый документ. Это было фото: огромную цилиндрическую колонну, обвитую переплетением труб и мостков, наполовину закрывали клубы дыма; внизу копошились люди и стояли два пожарных автомобиля.

— Что это такое? — спросил Гейдрих.

— Нефтеочистительная установка номер семнадцать, самая крупная и современная на самом крупном заводе Баку. Подорвана на следующее утро после того, как был взорван и загорелся нефтяной фонтан.

Гейдрих взял снимок, долго разглядывал его. Губы главы РСХА раздвинулись, на узком лице возникло подобие улыбки.

— Откуда это у вас?

— Откуда? — Канарис помедлил. — Ну что ж, отвечу. В Баку аккредитовано консульство Персии. А там у абвера есть добрые друзья.

Возникла пауза. Гейдрих продолжал разглядывать фотографию.

— Вас что-то смущает, группенфюрер? Или эта акция — неожиданность?

— Нет, агент должен был провести подобную диверсию. Точнее, организовать ее… Вы поэтому интересовались обстоятельствами ареста и гибели этого человека? Полагали: быть может, он спасся и наутро довел дело до конца?

Канарис неопределенно повел плечом.

— Завод охраняется войсками, — продолжал Гейдрих. — Да, дивизион двадцать четвертого полка НКВД. Туда не проникнешь. Но у агента имелся свой человек на заводе, который и должен был пронести в цех мину. — Гейдрих запнулся от внезапно пришедшей на ум мысли: — Если эта фотография не фальшивка… Ваш источник надежен?

— Вполне надежных агентов в природе не существует, вы это знаете не хуже меня… Но до сих пор мы не имели претензий к этому человеку.

— Он и сам мог стать жертвой дезинформации… Я все думаю: о горящем нефтяном фонтане и об аресте диверсанта напечатали в газетах. А насчет акции в цеху завода пресса хранит молчание. Мы просмотрели все поступившие к нам газеты, привлекли к делу службу радиоперехвата. Нигде — ни единого звука!

— Столб пылающей нефти наблюдали десятки тысяч людей, арест человека на пароходе видели другие пассажиры, в большинстве иностранцы. Чего же тут скрывать? Иное дело — акция на заводе. Как я выяснил у специалистов, в цехах нефтеочистительных предприятий мало людей. В момент диверсии у злополучной установки могли находиться два-три оператора. Ну, сбежались еще два десятка рабочих. Примчались пожарные. Это все свои люди, которых легко привести к молчанию.

— А цех огорожен высокой стеной, — задумчиво проговорил Гейдрих. — Знаете, о чем я подумал?..

— Об утонувшем агенте?

— Да. Хорошо, что его не довезли до берега. В ЧК его заставили бы заговорить, выдать тех, с кем он был связан…

— Вашего человека на заводе? Он русский?

— Немец, в том-то и дело, сын выходца из Германии. Теперь, совершив акцию, он доказал, что надежен. — Гейдрих снова, в третий раз, поднес к глазам фотографию установки. — Если только этот снимок нам не подставили.

— Я далек от того, чтобы недооценивать контрразведку большевиков. Но быть может, вы все же сгущаете краски, группенфюрер? Ведь это факт, что несколько дней и ночей в бакинское небо бил столб пылающей нефти. Так почему не предположить, что удалась и другая акция?

— Меня смущает гибель агента. Как там написано? — Гейдрих взял перевод газетной заметки: — «Растолкал конвоиров и кинулся в море…» В ЧК у него еще были бы какие-то шансы на жизнь, — скажем, надежда на перевербовку. В бушующем враждебном море человек со скованными руками шансов не имеет. И я все думаю: зачем он это сделал?

— Сказать по чести, и меня тоже точит червячок… Что ж, в таких обстоятельствах есть лишь одна возможность прояснить дело.

— Проверка на месте?

— Да.

— Вот и я об этом… Думаю, агент попался по чистой случайности. Если отбросить случайность, можно сделать вывод: мы на верном пути. Надо готовить людей. Цель — создать в этом районе прочную базу… Хотите взглянуть на одного из тех, кто только что прибыл оттуда?

— Охотно.

Гейдрих позвонил.

— Где этот человек? — спросил он вошедшего адъютанта. — Как его имя?

— Штурмфюрер Борис Тулин.

— Пусть он войдет.

Адъютант удалился.

Спустя минуту дверь вновь отворилась. В кабинет шагнул вызванный. Сделав несколько шагов, четко приставил ногу, коротко наклонил голову.

— Подойдите и садитесь. — Гейдрих показал на кресло. И когда Тулин занял указанное ему место, продолжал: — Я знаю, вы хорошо выполнили задание. Усердие не останется без награды… Вы были на палубе парохода, когда русские пограничники сняли с него человека?

— Да, группенфюрер.

— Знаете, кто он был?

— Арест последовал вскоре после того, как возник пожар на берегу. Не трудно было догадаться…

— Верно, они взяли нашего человека. Когда на него надели наручники?

— Перед тем, как спустить в катер.

— Вы отчетливо это видели?

— Да, группенфюрер. Офицер, надевавший наручники, извинился. Он сказал, что таковы правила.

— Арестованного спустили в каюту катера?

— Пока я его видел, он оставался на палубе.

— Когда начался шторм?

— Налетел внезапно. Катер был уже едва виден.

— И шторм сразу набрал полную силу?

— В какие-нибудь секунды. Позже я беседовал с помощником капитана и выяснил, что там это — обычное явление.

Канарис, который до той поры сидел неподвижно, зашевелился в своем кресле.

— А как вы оказались на палубе? — вдруг спросил он. — Вы были там все время?

— Сперва сидел в баре. Поднялся на палубу, потому что, выпив водки, собирался вернуться к себе в каюту.

— Понял… Россия — ваша родина?

— Да.

— Что привело вас к нам, в число сотрудников секретной службы Германской империи? Хотелось бы знать о побудительных причинах.

— Ненависть к тем, кто сейчас владычит на русской земле. — Тулин повернул голову к Гейдриху: — Это допрос, группенфюрер? Меня в чем-то подозревают?

— Беседа вызвана интересом к вашей личности, который возник у моего друга — главы военной разведки адмирала Канариса.

Тулин посмотрел на Канариса. Тот кивнул в знак того, что согласен с Гейдрихом.

— Извините, господин адмирал, — сказал Тулин.

— Извинять не за что, — ворчливо проговорил Канарис. — Вы держитесь как мужчина. И если группенфюрер когда-нибудь уволит вас, прямиком мчитесь ко мне.

Гейдрих улыбнулся шутке адмирала, протянул Тулину фотографию нефтеперегонной установки.

— В эту акцию тоже вложена часть вашего труда, штурмфюрер.

— Выходит, она взорвана? — сказал Тулин, рассматривая снимок.

— Во всяком случае, похоже…

— Взорвана, — повторил Тулин, продолжая глядеть на фото. — Никаких сомнений. Тоже работа человека, которого сняли с парохода?

— И ваша. Вы очень помогли ему,

— Есть ли сведения о том, что с ним?

— Он умер. Умер как герой.

Тулин прочитал заметку о действиях морских пограничников, задумался. Снова взял фотографию установки, долго изучал ее.

— В чем дело? — сказал Гейдрих. — У вас какие-то сомнения?

— Сами вы, — вдруг сказал Канарис, — сами как поступили бы, штурмфюрер, оказавшись в таких обстоятельствах?

— В угол воротника нам вшивают ампулу с ядом… Я выбрал бы яд. Он выбрал море. Есть ли разница?

Гейдрих шумно выдохнул, поднялся с кресла. Тулин встал, вытянул руки по швам.

— Боюсь, адмирал Канарис не дождется, чтобы вы постучали к нему в абвер!

И Гейдрих захохотал.

Канарис тоже засмеялся.

— Спасибо за службу, оберштурмфюрер, — сказал Гейдрих, оборвав смех.

Тулин молча глядел на него.

— Оберштурмфюрер Тулин, — повторил Гейдрих. — Приказ о повышении вас в чине подпишу сегодня же!

— Благодарю. И готов выполнить любое задание!

— Знаю. А теперь идите!

— Славный малый, — сказал Канарис, когда за Тулиным затворилась дверь. — У вас дар привораживать сердца людей. Снова пошлете его в Россию?

— Возможно.

— Я бы не советовал. После двух диверсий там все насторожено. Вторичное появление в Баку человека, который уезжал из этого города в один и тот же день с раскрытым агентом, не пройдет незамеченным.

Гейдрих молчал.

— Есть иное решение, — сказал Канарис.

— Послать другого?

— Конечно. Абвер может предоставить подходящего кандидата. Даже двух людей. Очень надежных.

— А что абвер попросит взамен?

— Человека, которого вы уже не можете использовать в России.

— Зачем вам Тулин?

— У меня возникла идея создать диверсионное формирование. Там будут подразделения, нацеленные против определенных стран. Скажем, команды и роты русских, чехов, поляков, хорватов, македонцев… Когда возникнет кризис, они будут идти впереди вермахта и расчищать дорогу. Первое, что требуется, — это подобрать руководителей. Ими должны стать ловкие разведчики с хорошей офицерской подготовкой. Мне кажется, Тулин — именно такой человек.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Йоганн Иост, младший партнер венской адвокатской фирмы «Ганс Диллом и Иост», на рассвете 25 июля 1934 года был поднят с постели настойчивыми телефонными звонками. Накануне было порядочно выпито, он лег поздно и сейчас, с трудом разомкнув веки, потянулся к телефонному аппарату.

Звонил связной 89-го штандарта [19] СС, в который Иост вступил осенью прошлого года в качестве СС-манна [20].

Сон слетел с Иоста, когда он услышал шифрованный приказ о сборе. Несколько минут спустя, захватив кастет, он катил на велосипеде к условленному месту.

Рота собралась, на грузовиках ее отвезли в район Гумбольдтплац. Здесь в одном из домов был вскрыт тайник с оружием; эсесовцы разобрали карабины и пистолеты, вновь заняли места в кузовах машин.

Теперь путь их лежал к площади Ам Бельхаузплац, где была резиденция федерального канцлера. Предстояло окружить и изолировать дворец, пока там будут действовать главные участники операции — те, кому поручено ликвидировать канцлера.

Но в тот день до дворца федерального канцлера рота Йоганна Иоста не доехала. Внезапно отряд полиции преградил путь грузовикам. Раздались выстрелы. Нацистов как ветром сдуло с машин. Попрыгав на землю, они пустились наутек.

Неудача постигла и две другие роты 89-го штандарта. Однако несколько путчистов все же проникли во дворец, ворвались в кабинет главы государства и выстрелами в упор убили канцлера Энгельберта Дольфуса.

Йоганну Иосту повезло. Его участие в путче прошло незамеченным для полиции, он мог продолжать адвокатскую деятельность.

Повезло ему и в том, что в эти дни он сдружился с адвокатом Артуром Зейсс-Инквартом. Коренной житель Вены, владелец процветающей юридической конторы, весьма состоятельный человек, Зейсс-Инкварт не жалел денег на поддержку австрийских нацистов, хотя до поры до времени воздерживался от оформления своего членства в ландеслейтунге. Прошло несколько лет, и тогда выяснилось, что, поступив так, он проявил мудрость и прозорливость.

Поражение австрийских путчистов явилось тяжелым ударом для Гитлера. Захват федеральной канцелярии и убийство федерального канцлера Дольфуса были произведены по плану, разработанному руководством НСДАП. Оттуда же, из третьего рейха, доставили оружие и несколько мундиров австрийской армии, в которые были одеты диверсанты из 89-го штандарта, ворвавшиеся во дворец руководителя государства.

После этих событий обстановка в Австрии осложнилась для нацистов. Их партию запретили. Новый федеральный канцлер Курт фон Шушниг даже отдал под суд головорезов, повинных в злодейском преступлении.

Однако вскоре в Австрии дела пошли по-старому. Не прошло и двух лет, как Шушниг подписал соглашение с Гитлером о восстановлении дружеских отношений между их странами. В этот день Зейсс-Инкварт встретился с Истом. Они провели вечер в уютном загородном ресторане, славившемся своей рыбной кухней. Разговор шел в открытую. Главной темой являлось будущее Австрии. В разгар беседы в ресторан ворвался газетчик. Посетители мгновенно расхватали газеты — в них был напечатан текст нового австро-германского соглашения.

Оказалось, Зейсс-Инкварт уже знал о нем в подробностях. Смеясь, он очеркнул ногтем один из параграфов соглашения.

Иост прочитал:

— «Правительство Австрийского федерального государства будет постоянно руководствоваться в своей общей политике по отношению к Германии тем принципом, что Австрия признает себя германским государством».

Зейсс-Инкварт отложил газету.

— Вот и все, — сказал он, — теперь присоединение Австрии к Германии — вопрос ближайшего времени. Стоит выпить за это.

Приятели встали, прокричали «хот» и до дна осушили свои кружки.

На этом разговор двух адвокатов не закончился. Задумчиво глядя на коллегу, Зейсс-Инкварт заметил, что события, которые назревают и будут иметь решающее значение для судеб государства, должны подстегнуть к действиям каждого истинного патриота. Стопроцентные австрийцы во время этих событий обязаны находиться там, где принесут больше пользы отечеству. В стране есть силы, которые заняты сейчас такой расстановкой надежных людей. Их вниманием не обойден и Йоган Иост. Как он смотрит на то, чтобы переменить профессию? Ему могли бы предложить ответственный пост, — скажем, в прокуратуре или полиции…

Иост глядел на собеседника, и на языке у него вертелись десятки вопросов. В самом деле, этот человек не состоял в организации, но всегда был в курсе всех дел нацистов… О переговорах Гитлера с Шушнигом он знал, когда еще никто в Австрии об этом и не догадывался… Вот и теперь больше, пожалуй, чем даже руководитель венского отделения ландеслейтунга, Зейсс-Инкварт озабочен тем, чтобы Гитлер взял верх в борьбе против канцлера Шушнига и президента Микласа… Кто же он такой, этот человек, чего добивается?

1938 год Йоганн Иост встретил на посту начальника полиции одного из городов Верхней Австрии, расположенного близ границы с Германией.

Как всегда, на зимний сезон в страну съехались иностранные туристы. По вечерам они заполняли партер и ложи знаменитой Венской оперы, ночи напролет веселились в многочисленных ресторанах и кабаре. В ту зиму особенно модны были катания на русских тройках, а для лыжников — полеты на воздушных змеях, буксируемых всадниками или автомобилями. Разумеется, на полную мощность работали сотни гостиниц и пансионатов, охотничьи альпийские хижины.

Да, с точки зрения туристов и обывателей, Австрия была все та же — добрая старая Австрия, чьи традиции формировались веками и неподвластны времени.

Но так только казалось. Мыслящие люди страны встретили Новый год в тревоге. Было известно, что вновь зашевелился пресловутый «австрийский легион» [21]: вербует в свои ряды добровольцев, проводит учения, причем непосредственно возле границы. Носились слухи об интенсивных переговорах между руководителями Австрии и Гитлером. В эти же дни прессу облетело сообщение о том, что швейцарская полиция захватила на Костанцском озере судно, груженное взрывчаткой и бомбами. То и другое было германского производства и предназначалось австрийским нацистам.

Такова была обстановка в стране, когда начальнику полиции города Луста Йоганну Иосту доложили о чрезвычайном происшествии.

16 февраля 1938 года две жительницы города, мать и дочь, были доставлены в больницу с признаками тяжелого пищевого отравления. Обе находились в бессознательном состоянии. Подобрали их на улице, неподалеку от кондитерской «Двенадцать месяцев», где, как выяснилось, они только что побывали.

Кондитерская славилась широким ассортиментом деликатесов собственного изготовления, а также кофе и шоколадом, завариваемыми по особым рецептам, но больше всего — новинками, которые время от времени заведение предлагало клиентам. Причем это были истинные новинки, — как правило, экзотические лакомства народов стран Востока или Латинской Америки.

Владелица кондитерской, Эстер Диас, была зарегистрирована в иммиграционном управлении как прибывшая год назад из Южной Америки. Она показала, что видела обеих пострадавших у себя в заведении: женщины пробовали очередной шедевр кондитерской — персидскую рисовую халву.

В кондитерскую был послан наряд полиции. Он подтвердил, что очередной новинкой была особого сорта халва — изделие со сложной рецептурой, главными компонентами которого являются рис, мед и масло. Полицейские изъяли для лабораторного анализа образцы халвы и всех других изделий.

Доклад об этом происшествии начальник полиции Йоганн Иост слушал невнимательно. Он думал о другом. Еще позавчера федеральный канцлер Шушниг спешно выехал в Берлин. И вот полчаса назад из Вены позвонил один из функционеров нацистской партии. Захлебываясь от волнения, он сообщил: в Берлине фюрер сделал Шушнигу такой «политический массаж», что австрийский канцлер, что называется, едва не испортил белье. Положение дел таково, что сейчас могут возникнуть любые неожиданности. Посему Иост и его люди должны быть готовы к действию, если разразится кризис. Важно не прозевать изменения ситуации.

Между тем инспектор закончил доклад о происшествии в кондитерской. Иост уже собирался наложить штраф на владелицу кондитерской и на этом закрыть дело, как вдруг пришло сообщение из больницы. Врач уведомил, что пострадавших спасти не удалось. Обе женщины умерли.

Дело осложнилось. Возникла необходимость опечатать кондитерскую и провести тщательное расследование. Иост продиктовал инспектору нужные распоряжения.

— Эта женщина хочет, чтобы вы ее выслушали, — сказал инспектор, сделав записи.

— Хозяйка заведения?

— Да.

— Хорошо. Впустите ее.

Инспектор отворил дверь.

— Войдите, фрау Эстер Диас, — проговорил он.

Полицей-президент оглядел появившуюся в кабинете женщину, маленькую, смуглую, с блестящими темными волосами, стянутыми на затылке в огромный тугой узел, ее элегантный туалет из серого бархата с кружевным жабо.

Это была Саша Сизова.

— Подойдите, — сурово сказал Иост. — Мы слушаем вас.

— Прежде всего полагается предложить даме кресло. — Саша гордо вскинула голову, сделала несколько шагов. — Слава Богу, я еще не преступница.

— Почти преступница… Обе ваши клиентки скончались.

— Это ни о чем пока не говорит. Или у вас уже есть результаты медицинской экспертизы?.. Вот видите, вы молчите. Так я могу сесть, господин полицей-президент?

Иост посмотрел на инспектора. Тот пододвинул кресло посетительнице.

— Ну вот, — сказала Саша, со вздохом опускаясь в кресло. — Так-то лучше. Господин полицей-президент, обращаюсь с требованием подвергнуть лабораторному анализу также исходные продукты кондитерской. Кто знает, не виноваты ли поставщики муки, масла, варенья, пряностей…

— Хорошо. — Иост снова поглядел на инспектора. — Ваша просьба будет удовлетворена. — Он подчеркнул слово «просьба».

— Это не все, — проговорила Саша, наблюдая за инспектором, который делал пометку в блокноте. — Вот список четырнадцати человек: фамилии и номера телефонов. Все они мои постоянные клиенты, вчера и сегодня побывали в кондитерской и тоже пробовали новинку. Полагаю, полиции надо связаться с ними и выяснить, не нуждаются ли они в медицинской помощи…

Иост принял из рук Саши список, мельком оглядел его и передал инспектору:

— Сделайте немедленно!

— У меня все, господин начальник полиции, — сказала Саша. — Могу я удалиться?

— Придется вам побыть в полиции некоторое время, — сухо сказал Иост.

Четверть часа спустя полицейский закончил обзванивать клиентов кондитерской «Двенадцать месяцев» и внес в протокол их свидетельства. Все они подтвердили, что пробовали в кондитерской персидскую халву, и все чувствовали себя как обычно.

Несколькими часами позже поступили результаты лабораторных анализов продуктов и готовых изделий кондитерской. Здесь тоже все обстояло нормально.

К вечеру завершили работу судебно-медицинские эксперты, производившие вскрытие и исследование погибших женщин. Они пришли к выводу, что в обоих случаях смерть наступила от пищевого отравления. Был обнаружен и непосредственный виновник трагедии — высокотоксичный яд, какого не могли иметь ни компоненты халвы, ни само изделие в целом.

Все выяснилось, когда в полицию вернулись инспектор и эксперт, побывавшие в доме, где жили покойные. Они доставили в лабораторию бутылку с остатками opaнжада и два стакана, обнаруженные ими в квартире, на столике в прихожей. В оранжаде, как и на донышке стаканов, химики сразу нашли тот самый яд. Им оказался разложившийся краситель напитка.

Руководитель расследования вошел в комнату, где находилась задержанная владелица кондитерской. Она дремала на стуле. Инспектор осторожно кашлянул и, когда Саша открыла глаза, вежливо поклонился.

— Фрау Эстер Диас, — сказал инспектор, и Саша сразу поняла, что все обошлось, — фрау Диас, вас просит к себе господин полицей-президент.

Минуту спустя Йоганн Иост принес Саше свои извинения, присовокупив, что его супруга всегда была самого высокого мнения о кондитерской «Двенадцать месяцев» и, несомненно, останется постоянной клиенткой заведения.

— Что же касается лично меня, — продолжал шеф полиции, — то я отдаю дань вашей деловой хватке, таланту коммерсанта. Кондитерская заняла ведущее положение в городе, и все это — только подумать! — за каких-нибудь полгода…

— Я приехала сюда год назад, — холодно сказала Саша. — Срок вполне достаточный, чтобы во всем разобраться и прилично поставить дело.

— Полиции известно, что вы работаете по пятнадцать часов в сутки. Конечно, это одна из причин преуспевания. Тем не менее меня смущают некоторые обстоятельства…

— Говорите, я слушаю.

— У вас в кондитерской все самое лучшее и изысканное. Я не ошибся?

— Полагаю, не ошиблись. Но что дальше?

— Дальше то, что цены в кондитерской «Двенадцать месяцев» — одни из самых низких в городе…

— Самые низкие!

— Вот-вот, — подхватил Иост. — А это означает, что вы получаете минимальную прибыль. И я рассуждаю: кому нужно предприятие, которое приносит мало дохода?

— О каких доходах вы говорите, господин начальник полиции! — вздохнула Саша. — Пока кондитерская приносит одни убытки. Да, да, только убытки. И притом немалые. Но эти убытки не неожиданность…

— Не понимаю вас, фрау Диас. Начиная дело, вы знали, что будут убытки?

— Я их запланировала.

— Запланировали? — пробормотал Иост. — Да что вы, фрау Диас! Кто же, если это нормальный человек, открывая дело, планирует не прибыли, а убытки?

— Любите вы ловить рыбу, господин полицей-президент?

— Допустим, а что?

— Тогда вам должен быть знаком термин «подкормка»… Что, требуется пояснение? Какой же вы рыбак!

— У меня три спиннинга, — обиженно сказал Йоганн Иост. — Я никогда не возвращался с альпийских озер без форели!

— А, спиннинг!.. Я о другом. В ряде стран Южной Америки люди предпочитают действовать обыкновенной удочкой. Здесь побеждает тот, кто заранее приваживает рыбу к определенному месту. Глупец будет смеяться, глядя на то, как человек сыплет в воду драгоценный корм, много корма. А умный проникнется уважением к этому рыбаку. Уж он-то знает: завтра «расточитель» будет с богатым уловом… Я поклонница этого способа добычи рыбы.

— Сколько же вы скормили «рыбам»? И когда надеетесь начать лов?

— Подготовка проведена немалая. Вы сами заметили, что кондитерская завоевала признание. Надо добавить: мы оттеснили всех опасных конкурентов. Словом, можно было надеяться, что самое трудное уже позади. И вдруг трагическое происшествие — гибель двух женщин!..

— Но вы ни в чем не повинны.

— Растолкуйте это сотням обывателей, которые видели, как женщин подобрали близ кондитерской!.. А в предприятие я вложила немалые деньги.

— Это ваши личные средства?

— Начинала своими, но они быстро иссякли. Пришлось привлечь и деньги супруга. Увы, кондитерская поглотила его взнос тоже. И это весьма печально.

— Ваш супруг скуп?

— Напротив, добрейшей души человек. Но, как он выражается, не любит швырять деньги на ветер. А по брачному контракту каждый из нас сам распоряжается собственными средствами.

— Ему надо растолковать, что дело перспективное.

— Бесполезно, господин полицей-президент. Он не коммерсант, ничего не понимает в делах. — Саша задумчиво поглядела на Иоста, будто прикидывая, как дальше вести разговор. И вдруг сказала: — Теперь я поставлена перед необходимостью подыскать надежного компаньона.

— М-да, — неопределенно проговорил Иост. — Вон как у вас все поворачивается…

Прогудел зуммер телефона. Иост снял трубку и услышал голос инспектора, которому было поручено собрать сведения о хозяйке кондитерской. Инспектор доложил, что задание выполнено.

— Очень хорошо, — сказал Иост, — очень хорошо, но это уже ни к чему… Впрочем, погодите минуту! — Он наморщил лоб, скользнул взглядом по сидевшей напротив женщине. — Вот что, зайдите ко мне через десять минут.

— Да, шеф, — послышалось в трубке.

Разговор был закончен. Иост положил трубку, в задумчивости склонился над столом. Казалось, он решает сложную задачу.

— Что же, — сказала Саша, прерывая затянувшуюся паузу, — я рада знакомству с вами, господин полицей-президент. Спасибо за доброе ко мне отношение. Надеюсь в свою очередь оказаться вам полезной. Во всяком случае, с этой минуты в кондитерской для вас открыт неограниченный кредит.

— Спасибо и вам, — проговорил Иост. — Наше знакомство должно продолжаться. Сейчас у меня возникли новые мысли. В них еще надо разобраться, и тогда, я уверен, мы встретимся. Желаю процветания кондитерской и ее очаровательной хозяйке. «Двенадцать месяцев» — очень хорошее название, фрау Диас!

— Встретимся, но не в помещении полиции, — улыбнулась Саша. — Думаю, в нашем городе есть куда более приятные места, не так ли?

— Конечно, конечно, — заторопился Иост. — Я сделаю все, чтобы встреча была не только приятной, но и полезной.

— До свидания, господин полицей-президент!

— До скорого свидания, фрау Диас!

Иост встал, протянул Саше обе руки.

Зазвонил телефон, стоявший отдельно от группы других аппаратов. Хозяин кабинета сразу стал серьезным, быстро взял трубку.

По мере того как он слушал, его охватывало все большее волнение — лицо покрылось испариной, губы подрагивали. С прижатой к уху телефонной трубкой, он сидел неподвижно и лишь время от времени коротко наклонял голову, поддакивая невидимому собеседнику.

К концу разговора толстое румяное лицо полицейского было мокро от пота. Шумно выдохнув, он положил трубку на рычаг и стал вытирать лицо платком. Его глаза сияли.

— Получили хорошее известие? — осторожно спросила Саша.

— Хорошее? — Иост вскочил с кресла, восторженно всплеснул руками: — Это отличная весть, сверхотличная, потрясающая, дорогая фрау Диас! Мой лучший друг назначен министром внутренних дел и безопасности Австрии!

Саша молча смотрела на полицейского. А тот, забыв обо всем на свете, кричал:

— Назначение состоялось вчера! Кроме того, декретом президента амнистированы истинные патриоты — те, для кого всегда была идеалом Германия Адольфа Гитлера!.. Ну, теперь мы соберемся с силами и устроим хорошую взбучку этому вшивому демократу Шушнигу!

Он оборвал себя на полуслове.

Распахнулась дверь. Появившийся на пороге секретарь торжественно провозгласил:

— Господин министр Артур Зейс-Инкварт!

Иост побагровел, с шумом втянул воздух. Казалось, он задыхается.

— Кто! — тонко выкрикнул он.

А в кабинет уже входил осанистый мужчина в белом плаще и изящно обмятой серебристой шляпе.

— Здравствуйте, коллега, — сказал он звучным баритоном.

Иост рванулся навстречу гостю, обеими руками обхватил протянутую ему ладонь.

— О, какая честь, — бормотал он, ведя министра к креслу, — боже, какая великая честь!..

Секретарь принял у Зейсс-Инкварта плащ и шляпу.

— Коньяку! — крикнул Иост. — Кофе и коньяку, черт возьми!

Секретарь выскочил из кабинета.

Тут Зейсс-Инкварт заметил Сашу.

— Моя посетительница, — заторопился Иост, глядя на министра преданными глазами. — Владелица лучшей кондитерской… У нас был деловой разговор… Фрау Эстер Диас, приветствуйте же моего друга, а теперь еще и моего шефа и самого могущественного покровителя!.. Перед вами федеральный министр внутренних дел и безопасности Артур Зейсс-Инкварт!

Саша была информирована о личности Зейсс-Инкварта, его пронацистских взглядах. Знала она и о поездке Шушнига в Германию. Теперь было ясно, что на этом настоял Гитлер. И вот итог переговоров глав двух государств: австрийские нацисты, которые сидят в тюрьмах за различные преступления, получают амнистию, скрытого фашиста Зейсс-Инкварта назначили на важный пост, подчинив ему службу безопасности и полицию.

Как расценить все это? И что ждет Австрию в самом ближайшем будущем?

— Бывают же чудеса, господин министр, — сказала Саша и мило улыбнулась Зейсс-Инкварту.

— А? Что? — тот встрепенулся, резко повернул голову к хозяину кабинета.

— Фрау Диас имеет в виду ваше неожиданное появление в нашем городе, — поспешил пояснить Иост. — Всего несколько минут назад я с гордостью говорил о вашем высоком назначении — и вот открывается дверь и вы входите! Саша впервые видела Зейсс-Инкварта и теперь внимательно наблюдала за ним. Перед ней сидел мужчина лет сорока, полный, с заметным брюшком. В его облике не было ничего арийского. Смуглый, круглолицый, с темными круглыми глазами, беспокойно бегающими за толстыми стеклами очков в черной оправе (тоже круглой), он больше походил на жителя южных стран.

В порывистых движениях Зейсс-Инкварта, в манере держать голову, поворачивая ее не плавно, а толчками, было что-то птичье. «Скворец» — мысленно окрестила его Саша.

— Сегодня меня ждет в Берхтесгадене фюрер, — сказал Зейсс-Инкварт, морща лоб и покусывая верхнюю губу. — Но случилась задержка: в самолете оказалась неисправность, пилот вынужден был совершить посадку. Вот как плохо работает авиация нашей несчастной страны!

— Уж теперь-то вы наведете порядок, — льстиво сказал Иост. — И в полиции, и в авиации. Везде!.. Все мы засучим рукава и примемся за дело по первому вашему сигналу.

— Спасибо, мой друг.

— Смею ли я просить, — продолжал полицей-президент, — смею ли я просить вас передать фюреру, что в городе Лусте живет человек, готовый выполнить любой приказ этого великого преобразователя Германии и всей Европы?..

— Смеете, — ответил Зейсс-Инкварт и дернул головой. — И я скажу так: вам, дорогой Иост, недолго осталось торчать в этой дыре. Надвигаются события огромной важности, и в них вам будет определена достойная роль.

Секретарь вкатил столик с коньяком, уже разлитым по бокалам, и кофе. Иост почтительно передал бокал гостю, потом Саше, взял свой бокал.

— Ваше здоровье, господин министр! Здоровье фюрера!.. О святые угодники, какие славные вести пришли сегодня в наш город!.. И я не сомневаюсь: это только начало.

Коньяк был выпит.

Саша понимала, что должна уйти. Она встала, снова улыбнулась Зейсс-Инкварту:

— Может ли Бог совершить еще одно чудо, господин министр?

— Какое же, сударыня?

— Я молюсь, чтобы он подсказал вам мысль когда-нибудь посетить мою кондитерскую. Остальное беру на себя. Уж я позабочусь, чтобы вам у меня понравилось!

И она вышла.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Незадолго до полуночи 11 марта 1938 года — в 23 часа 15 минут венское радио внезапно прервало музыкальную передачу для сообщения чрезвычайной важности. Сдерживая волнение, диктор объявил, что президент Миклас только что назначил канцлером Австрии доктора Артура Зейсс-Инкварта.

Пятью часами позже, когда над Центральной Европой только брезжил рассвет, германская армия пересекла в ряде пунктов австрийскую границу и двинулась к Вене. Танковые и автомобильные колонны быстро катили по хорошим дорогам, не встречая сопротивления, австрийская армия выполняла приказ нового главы правительства, требовавший отходить и не сопротивляться…

Еще через час над Веной появились эскадрильи бомбардировщиков с крестами на крыльях. Они кружили над городом и сбрасывали миллионы листовок.

Кузьмич, только что прилетевший в Вену из Цюриха, подобрал одну из листовок. Она гласила:

«Национал-социалистская Германия приветствует национал — социалистскую Австрию и ее новое правительство, которые соединились в нерушимый союз».

Несколько позже Кузьмичу удалось в общих чертах воссоздать картину того, что произошло за последний месяц. Все это время Гитлер и его окружение усиливали давление на Шушнига и Микласа. Адмирал Канарис был направлен в Мюнхен, где размещался 7-й отдел его службы, ведавший работой против Австрии, и непосредственно руководил деятельностью этого отдела. Цель: создать видимость концентрации германских войск на границе с Австрией, непреклонности Гитлера начать войну, если в Вене пренебрегут требованиями Германии. А требования были такие: убрать Шушнига, отменить назначенный им на 13 марта плебисцит в стране, назначить канцлером «честного и независимого» Зейсс-Инкварта, присоединиться к Германии. Акция имела успех. Общими усилиями Гитлер, Канарис, Риббентроп и фон Бломберг заставили Шушнига отказаться от плебисцита, итог которого наверняка был бы не в пользу нацистов. Какое-то время президент Миклас сопротивлялся назначению Зейсс-Инкварта главой правительства, но в конце концов сдался.

…Кузьмич спрятал листовку в карман, медленно двинулся по улице, присматриваясь к тому, что творилось в городе. Люди высыпали из домов, глазели на самолеты, толпами кидались за падающими с неба бумажками, тревожными взглядами провожали десятки грузовиков с вооруженными людьми, которые мчались во все концы города.

На перекрестке стоял здоровенный полицейский. Вот подъехал тяжелый дизельный «бенц» с двумя десятками нацистов с нарукавными повязками со свастикой, заслонил полицейского и остановился. Когда машина ушла, вновь стал виден полицейский — он стоял на том же месте и, ухмыляясь, разглядывал такую же повязку на своем левом рукаве… Вдруг он вытянулся, вскинул руку в «приветствии Гитлера», салютуя неторопливо проезжавшей большой открытой машине. В ней сидели двое. Кузьмич узнал Зейсс-Инкварта и Генриха Гиммлера.

Оба были веселы, оживленно беседовали. Только что Зейсс-Инкварт разговаривал с Гитлером по телефону. Венский слуга и его берлинский господин были довольны положением дел. Зейсс-Инкварт получил новые инструкции: в ближайшие сутки прогнать Микласа с поста президента, занять его пост и в качестве главы государства издать федеральный конституционный закон об официальном присоединении Австрии к Германской империи. Далее, Гитлер разрешил нескольким подразделениям австрийской армии вступить на территорию Германии. Фюрер пояснил: акция направлена против тех, кто вопит, будто Германия слопала Австрию. Если все сделать как надо, ни у кого не останется сомнений в том, что это итог взаимного тяготения друг к другу обоих государств. И тогда крикунам придется заткнуть свои глотки.

Зейсс-Инкварт был в восторге от такого решения Гитлера. Он прокричал в трубку, что фюрер, как всегда, мудр, глядит далеко вперед и блестяще оценивает перспективу. Слава фюреру!

Разговор подходил к концу. И тогда Зейсс-Инкварта осенило. Он предложил, чтобы Гитлер, не откладывая, прибыл в свои новые владения и встретился с народом. Подобная акция тоже весьма полезна. Самое подходящее место — Верхняя Австрия, ее центр — город Линц, где фюрер провел лучшие годы своего детства.

Возникла пауза. Гитлер, которому понравилось предложение собеседника, отложил трубку и стал изучать сводку продвижения германских войск по территории Австрии. Наконец нужная информация была найдена. Сообщалось, что час назад танковый батальон и две роты стрелков вступили в Линц. Инцидентов нет, на улицах спокойно. Убедившись, что безопасность будет обеспечена, Гитлер взял трубку и сказал, что сегодня же прибудет в Линц. Пусть партейгеноссе Зейсс встретит его в этом городе.

В те минуты, когда Кузьмич увидел в автомобиле Зейсс-Инкварта и Гиммлера, они ехали на аэродром, чтобы лететь в Линц.

Машина скрылась. Проводив ее взглядом, Кузьмич дошел до перекрестка, купил несколько газет. Было холодно, сыро, с низкого серого неба сыпались снежинки пополам с водяной пылью. Он огляделся, отыскивая какое-нибудь кафе. Взгляд упал на стену дома: мужчина в вытертом кожаном полупальто и надвинутой на лоб кепке только что наклеил рукописное объявление, пришлепнул по нему рукой и быстро пошел прочь.

Кузьмич механически шагнул к бумажному листу на стене. Отчетливо видны были строчки, крупно выведенные влажным чернильным карандашом:

Австрийцы

Нацисты задушили народ Германии, они проливают море крови в Испании. Теперь пришел наш черед. Они добрались и до нас. Сопротивляйтесь, австрийцы! Будь проклят нацизм!

Коммунисты Вены.

Кузьмич прочитал все это, медленно двигаясь вдоль стены. Он поднял голову и оглядел улицу, отыскивая того, кто прилепил к стене прокламацию. Но человек в кепке уже исчез.

Вскоре Кузьмич сидел в баре и прихлебывал из чашки густой горячий шоколад. В зале было много народу. За соседним столиком расположились двое мужчин в клетчатых брюках гольф и спортивного покроя куртках. Они жестикулировали, громко смеялись и то и дело прикладывались к бокалам со спиртным. Кузьмич определил, что это итальянцы.

Остальные посетители вели себя иначе — просматривали газеты, разговаривали вполголоса. На их лицах была озабоченность, тревога. Да, в Вене не всем нравился фашистский переворот, далеко не всем.

Кузьмич задумался. В Австрию он прибыл для встречи с Сашей и Энрико. Надеялся в первый же день повидать обоих. Но теперь дело осложнилось. Страна наводнена немецкими войсками. Повсюду патрулируют австрийские нацисты. Полиция тоже приведена в боевую готовность. В этих обстоятельствах требовалась удвоенная осторожность, чтобы не усугубить и без того трудное положение советских разведчиков, которые, как это знал Кузьмич, еще не успели должным образом утвердиться в этой стране, обрасти помощниками, связями… Как же быть? Рискнуть и в этой неразберихе отправиться к ним? Или, быть может, попытаться вызвать Сашу сюда, в Вену?..

Радио, которое все это время передавало вальсы, вдруг смолкло. После короткой паузы из динамика раздались звуки фанфар. Вслед за тем диктор объявил, что сейчас будет передано сообщение государственной важности.

Приемник стоял на прилавке бармена. Хозяин заведения увеличил громкость.

В зале притихли. Смолкли даже те двое в клетчатых гольфах. В наступившей тишине слышалось лишь потрескивание динамика.

И вот вновь зазвучал голос диктора. Он торжественно объявил, что в эти минуты фюрер Германской империи направляется на аэродром Темпельгоф, чтобы лететь сюда, в новую национал-социалистскую Австрию. Цель визита фюрера — Линц, где он сегодня же выступит перед горожанами.

Диктор смолк, и в бар ворвались громовые звуки военного марша.

Итальянцы переглянулись, затем разом вскочили на ноги. Один кричал, подзывая кельнера, другой торопливо доставал из бумажника деньги.

Подошел служитель. Посетители заговорили с ним. Кельнер медлил с ответом, переспрашивал.

Кузьмич прислушался. Сквозь грохот музыки из радиоприемника с трудом уловил несколько слов. Посетители спрашивали дорогу на Линц.

Еще несколько секунд он колебался. Потом решительно подошел к итальянцам.

— Я бывал в Линце, — сказал он. — Бывал там не раз и готов помочь синьорам.

Те обернулись. Один из них, средних лет человек с толстым лицом и приплюснутым носом, схватил Кузьмича за плечи, заговорил по-немецки, коверкая слова. Он благодарил неожиданного помощника и заверял, что хорошо заплатит, если тот согласится быстро вывести их автомобиль за пределы города и показать дорогу на Линц. Он, Карло Валетти, фашист, горячий поклонник Муссолини и Гитлера, обязательно хочет послушать первое выступление фюрера на земле Австрии. Того же желает его друг Стефано, с которым они вместе приехали сюда из Турина.

Новый знакомый улыбнулся в знак того, что все понял, Он перешел на итальянский, которым владел так же хорошо, как и немецким, и заявил, что охотно поможет.

Кузьмич прожил в Австрии почти два года, после того как совершил первый побег с царской каторги и вынужден был эмигрировать. Он знал страну, бывал ив Линце. Из Вены дорога туда, как он помнил, пролегала через Нейленгбах, Лосдорф, Иос. Далее был город, в котором находились Саша и Энрико, затем два-три мелких населенных пункта и, наконец, Линц.

Все трое вышли из бара. У тротуара стоял новенький спортивный «фиат». Карло Валетти показал Кузьмичу на место рядом с шофером, сам сел за руль. Второй итальянец поместился сзади, и машина тронулась.

Следуя указаниям Кузьмича, автомобиль выбрался на кольцо бульваров, миновал оперный театр, Западный вокзал и вскоре оказался на окраине города.

— Ну вот, — сказал Кузьмич, — здесь начинается трасса на Линц. Это полтораста километров.

Карло Валетти притормозил и подал машину к обочине. Остановив «фиат», он достал бумажник и зашуршал деньгами. Кузьмич молча следил за ним. Судя по всему, итальянцы были людьми состоятельными. Он же решил до конца играть роль человека, стесненного в средствах и вынужденного дорожить каждой монетой.

— Этого хватит? — спросил Карло Валетти, передавая Кузьмичу пачку бумажек.

— О да! — воскликнул провожатый. Он схватил деньги и запихал их в карман. — Синьор щедр, как король. Да хранит бог синьора!

И он стал искать ручку, чтобы открыть дверцу автомобиля и выйти.

Итальянец ждал, положив пальцы на рычаг переключения передач. А провожатый медлил. Вдруг он повернул голову к хозяину автомобиля.

— Могу ли я попросить о любезности?..

— Хотите ехать с нами? — догадался итальянец. — А куда вам надо?

— Говоря по чести, час назад я и не думал о поездке. — Кузьмич изобразил смущение. — Надеялся, что мне переведут деньги, а их нет и нет…

— Куда вам надо? — повторил итальянец.

— Теперь, когда благодаря вашей щедрости я обеспечен дня на два, — Кузьмич выразительно похлопал себя по карману, — теперь я тоже съездил бы в Линц, чтобы послушать господина Гитлера. Надо быть идиотом, чтобы пропустить такую возможность. А потом я вернусь в Вену, получу перевод и снова буду на коне.

Валетти молча перевел рычаг, дал газ, и спортивный «фиат» рванулся с места.

Они не проехали и десяти километров, как вынуждены были остановиться: дорогу перегораживал грузовик, поставленный так, что была свободна лишь узкая полоса для объезда. Возле машины маячили трое в накидках с капюшонами. У того, кто первым подошел к путникам, был карабин за плечами, а в руке ременный хлыст, которым стражник пощелкивал по сапогам.

Итальянский паспорт Карло Валеттн произвел на него впечатление. Стражник просунул голову в оконце автомобиля, дружески подмигнул водителю и попросил передать наилучшие пожелания «дуче Бенито». На других пассажиров он и не взглянул.

— А зачем контроль? — спросил его Валеттн.

— Кто знает… — Человек с карабином наморщил лоб. — Приказали организовать проверку документов, — значит, надо. Я так думаю, вот-вот начнем охоту на красных.

«Фиат» ловко объехал грузовик и устремился вперед. Валетти мастерски вел машину; Кузьмич, сам неплохой шофер, оценил его искусство.

— Охота на красных, — сказал Валетти. — Да, фюрер быстро наведет здесь порядок.

— Прихлопнет всех до единого, — отозвался тот, что сидел сзади. — Опыта у него достаточно.

— Ну-ка, дай мне огня, — обращаясь к Кузьмичу, процедил Валетти, перекатывая в зубах незажженную сигарету. — Спички в ящике для перчаток.

После того как Кузьмич взял деньги да еще напросился в попутчики, итальянцы смотрели на него как на человека, с которым можно не церемониться.

Кузьмич зажег спичку. Водитель прикурил, выпустил ему в лицо клуб дыма.

— Машину водишь?

— Могу.

— А молчал! — Итальянец сбросил газ и подрулил к краю шоссе. — Вылезай, обойди кругом и сядь за руль. Мы со Стефано провели веселую ночку, глаз не сомкнули. — Он коротко хохотнул и зажмурился, отдаваясь приятным воспоминаниям. — Теперь самое время соснуть, пока не прибудем на место… Ну, поворачивайся живее!

Кузьмич повиновался.

«Фиат» шел легко. Сильный мотор чутко реагировал на малейшее увеличение подачи газа.

— Больше не дави, — сказал Валетти, когда стрелка спидометра уперлась в цифру «100». — Кто тебя знает, какой ты специалист…

Он прервал себя на полуслове и выругался. Впереди, за поворотом, возник новый городок и новое препятствие — на этот раз опущенный шлагбаум.

Перед заграждением прогуливался человек в пальто, опоясанный широким ремнем, на котором висел тесак. Другой, с винтовкой наперевес, следил за тремя молодыми парнями — те сидели на краю кювета, заложив руки за голову.

— Кто такие? — спросил Валетти, когда охранник просмотрел и вернул ему паспорт.

— Здешние, — сказал человек с тесаком, — рабочие с лесопилки. Сложились и наняли грузовичок, чтобы ехать в Линц.

— Послушать фюрера?

— Точно… — Стражник недобро усмехнулся. — Торопились, канальи!

Валетти недоуменно глядел на него. Стражник сходил к обочине, что-то поднял с земли и вернулся. В руках у него была брезентовая сумка. Откинув крышку, он поднес сумку к окну автомобиля. Ударила вонь. В сумке была гнилая картошка и десяток тухлых яиц,

— Вот оно что! — пробормотал Валетти.

Давно остался позади городишко с шлагбаумом перед въездом, а у Кузьмина перед глазами все стояли трое парней, которым не удалось по-своему встретить Гитлера на австрийской земле. Кто они? Быть может, члены коммунистической партии, загнанной в подполье незадачливыми правителями Австрии?..

Травлю австрийских коммунистов вел Дольфус и продолжал Шушниг. Поступив так, тот и другой устранили последнее препятствие на пути нацизма и сами стали его жертвами. Дольфус заплатил жизнью за недальновидность. Смещенный Шушниг, по слухам, арестован. Теперь сгниет в каком-нибудь концлагере, если его довезут до лагеря…

Кузьмич вернулся мыслями к Саше. Еще десяток километров — и он у цели. Уже намечен план, как расстаться с итальянцами. Дело нехитрое… Он скосил глаза на Валетти. Тот спал, запрокинув голову и по-рыбьи шевеля открытым ртом. Второй итальянец привалился к боковому окну и дремал.

Вскоре показался шпиль кирхи и труба цементного завода. До города оставалось километра два. Пришло время будить хозяев автомобиля. Выбрав порядочную рытвину на обочине, Кузьмич въехал в нее передним колесом, резко сработал рулем. Скорость была порядочная, автомобиль тряхнуло и занесло. Валетти разразился бранью. В зеркальце Кузьмич видел, как он растирал висок ладонью, — вероятно, ударился головой о боковую стойку.

— Извините, синьор, — сказал Кузьмич. — Угодил в западню. Яма была скрыта под слоем мусора.

— Ложь!

— Право же, синьор…

— Молчать! — рявкнул Валетти, едва сдерживаясь, чтобы не проучить кулаком легкомысленного водителя. — Ты задремал за рулем, вот что. Задремал, каналья, и машина съехала в сторону. Тут-то она и угодила в яму — на обочине, а не посреди дороги, лгун паршивый!

— Даю обещание, синьор! — Кузьмич обернулся к хозяину автомобиля, молитвенно сложил ладони.

— Хватай руль! — завопил итальянец. — Тормози!

Кузьмич повиновался и вскоре остановил машину. При этом он еще раз попал колесом в рытвину.

Еще через минуту он стоял на шоссе и глядел вслед «фиату», который быстро удалялся.

Когда машина скрылась, он неторопливо двинулся к видневшимся неподалеку домам. Впереди не было ни шлагбаума, ни прочих заграждений.

Теперь он не сомневался, что уже вечером встретится с Сашей и Энрико.

Но он увидел ее еще раньше.

Предместье городка было застроено небольшими коттеджами, вытянувшимися вдоль мощенной брусчаткой улицы. Они стояли тесно, домик к домику, каждый с крохотным аккуратным садиком, обнесенным невысокой изгородью, с католическим крестом или фигуркой святого в нише над входной дверью, с замысловатым флюгером на ребре островерхой крыши.

Кузьмич шел неторопливой походкой фланера. Улица называлась Меркурштрассе и, как он знал, рассекала город надвое. На этой улице, ближе к центру, располагалась кондитерская «Двенадцать месяцев».

Позади остались два квартала. Улица была пустынна. Лишь изредка проезжала машина да появлялись две-три фигурки — горожане спешили по своим делам. Город выглядел буднично, мирно. Но вот из переулка выкатился дизельный «бюссинг», обдал Кузьмича дымом, пахнущим керосином, устремился по магистрали. Кузов грузовика был набит людьми с винтовками. Где-то впереди «бюссинг» въехал на тротуар и остановился. Люди попрыгали на землю, устремились в подъезд здания. Послышались крики, со звоном лопнуло стекло.

Кузьмич продолжал путь. Он шел по противоположной стороне улицы. Когда поравнялся с грузовиком, налет уже подходил к концу: люди с повязками со свастикой втаскивали в кузов трех мужчин и женщину, по виду — мастеровых. Грузовик взревел мотором и задымил по Меркурштрассе. Двери дома, от которого он только что отъехал, были распахнуты, окно выбито. Как свидетельствовала вывеска, здесь помещалась типография и переплетная,

Еще квартал позади. Отсюда начиналась автомобильная дорога на запад. Кузьмич уже собирался перейти шоссе, как вдруг из-за поворота показался легковой «опель-капитан». Он шел от центра и, видимо, выбирался за город. Автомобиль имел опознавательные знаки полиции.

Машина приблизилась, сбавила скорость перед поворотом и выехала на загородную трассу. В последний момент Кузьмич успел разглядеть на заднем сиденье двоих — офицера полиции и женщину. Спутницей полицейского чина была Саша Сизова.

Автомобиль исчез на загородном шоссе, а Кузьмич все стоял на перекрестке. Наконец медленно двинулся по улице. Он знал о запросе, сделанном австрийской полицией в Южной Америке, откуда Саша прибыла в этот город. Вероятность таких действий полиции учитывалась, еще когда Сашу и Энрико готовили к заграничной командировке. И за результат запроса Кузьмич не беспокоился: советская разведка располагала возможностью сделать так, чтобы в полицию пришел положительный ответ. И это было осуществлено. Почему же Саша оказалась в полицейской машине? Какие новые осложнения возникли на ее пути?

На эти вопросы не было ответа.

Он приблизился к центру. Вот и кондитерская. Ее можно было заметить издалека. Большая вывеска изображала розовощекого мальчугана. В одной руке он держал стакан молока, в другой — шоколадного зайца, у которого недоставало уха. Ниже шло название заведения и фамилия его владелицы: Эстер Диас.

Кузьмич вошел в кондитерскую, спросил чашку кофе и стал выбирать пирожное. Множество различных сластей было красиво разложено под сверкающим стеклом длинного прилавка.

— Возьмите вот это.

Продавщица, круглолицая девушка в кокетливой кружевной наколке, показала на замысловатое изделие. Поверх корочки крем был уложен в форме свастики.

— Очень вкусно, — продолжала девушка. — Наша новинка. Придумана только вчера. — Она провела по губам розовым влажным язычком. — Я уже съела три таких… Попробуйте, господин!

— Это ваше изобретение?

— Что вы, господин! Я не способна на такое. Съесть — другое дело, — девушка звонко рассмеялась.

— Пожалуй, я попробую, — сказал Кузьмич. И осторожно спросил: — Кто же автор?

— Сама хозяйка.

Продавщица сказала это почтительно, даже с гордостью.

— Хозяйка?.. — медленно повторил Кузьмич, не сводя глаз с веселой девушки. — Хозяйка, сказали вы? Но помнится, кондитерской владел мужчина.

— Это когда было! Уже год, как кондитерская в других руках.

Кузьмич пожал плечами, что должно было означать его полнейшее равнодушие к словам собеседницы.

Кофе поспел. Девушка наполнила чашечку, положила пирожное со свастикой на фарфоровую плитку, передала посетителю.

— Вкусно, — сказал Кузьмич, попробовав. — Могли бы вы съесть еще одно? Разумеется, плачу я…

— Но это будет уже четвертое! А я должна следить за фигурой. Толстухам редко удается выйти замуж.

Говоря так, продавщица взяла пирожное с противня.

— Вам это не угрожает, — льстиво сказал Кузьмич.

— Ну, если так!.. — Девушка с жадностью съела пирожное. — Спасибо, господин! Не правда ли, вкусно?

— Очень… Передайте мою признательность хозяйке.

— Увы, ее нет…

Возникла пауза. Кузьмич ждал затаив дыхание. А девушка перекладывала пирожные на витрине, ловко действуя широкой металлической лопаточкой.

— Передадите, когда она вернется, — наконец сказал Кузьмич.

— Обязательно. — Продавщица отложила лопаточку. — А почему вы не в Линце?

— Не понимаю…

— Боже, да вы ничего не знаете! В Линц должен приехать фюрер Адольф Гитлер. Быть может, в эту минуту он уже там и держат речь перед горожанами.

— Но об этом не сообщалось в газетах. — Кузьмич изобразил удивление, растерянность. — Откуда такие сведения?

— Радио! Передавали два раза, — наставительно сказала продавщица. — И многие отправились в Линц. Это совсем недалеко. Поехала и хозяйка. — Она взглянула на часы: — Думаю, фрау Диас уже там. Ее взял с собой полицей-президент. А у него автомобиль — ветер!

…Он расплатился и вышел на улицу. Все так же хлестал дождь с мокрым снегом. Ветер рябил лужи на мостовой. А Кузьмичу было жарко, он расстегнул пуговицы пальто, снял шарф и сунул его в карман.

В городе было два отеля. Он выбрал тот, что был подальше от кондитерской, снял номер.

Некоторое время он лежал на диване, приводя в порядок мысли и собираясь с силами. Потом осмотрелся — походил по этажу, заглянул в холл и пивной зал. Гостиница была маленькая. Судя по всему, большинство комнат пустовало.

Спустя час он вновь появился в кондитерской,

— Понравилось ваше пирожное, — сказал он продавщице. — Дайте еще одно и, конечно, кофе.

— Я знала, что так и будет. Быть может, сразу возьмете две штуки?

— Съел бы все до последней, — проговорил Кузьмич, разглядывая противень, на котором гнездилось множество кремовых свастик. — Но у меня не все ладно с желудком, следует соблюдать режим.

На видном месте лежала переплетенная в белый сафьян книга отзывов. Он раскрыл книгу и сделал шифрованную запись о своем приезде. Он знал: что бы ни случилось, Саша каждый вечер обязательно просматривает эту книгу.

Они встретились на следующий день.

Дождь не переставал, только сделался мельче, крохотными каплями, почти водяной пылью оседал на земле, на шляпках и пальто немногочисленных прохожих, попадавшихся на пути приземистого «опель-кадета». В этот мглистый предвечерний час машина неторопливо катила по пустынным улицам, выбираясь на окраину. Здесь тянулась стена красного кирпича. За стеной было кладбище. Показался прохожий. Мужчина в шляпе и пальто с поднятым воротником шел вдоль стены, опираясь на трость. Машина поравнялась с ним. Остановилась. Oтворилась дверца, мужчина приподнял шляпу и сел в автомобиль, который тотчас тронулся. Со стороны могло бы показаться: вежливый водитель оказал услугу случайно встретившемуся пешеходу.

— Ну, здравствуй, — сказал Кузьмич.

Саша на секунду отняла руку от руля, сжала ладонь товарища. Дорога была скользкая, уже стемнело, и надо было внимательно глядеть вперед.

Кузьмич вздохнул, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

— Письма от твоих не довез, уничтожил, — сказал он. — Были обстоятельства… Извини, Саша.

Она кивнула.

— Энрико?

— В Вене. Поехал к поставщикам. Вот-вот должен вернуться.

— Понял… Что у тебя стряслось?

Саша рассказала об отравившихся женщинах и о полицейском расследовании.

— Был запрос за океан, — заметил Кузьмич.

Саша быстро повернула голову к собеседнику.

— Ну, что ты! — сказал он. — Все нормально.

Он внимательно выслушал сообщение о контактах с полицей — президентом.

— Чего хочет этот Иост?

— Предложил стать моим компаньоном.

— У него есть деньги?

— Я спросила. Он ушел от прямого ответа… Но у него имеется кое-что более ценное. Иост — дружок Зейсс-Инкварта.

— Что ж, хорошо. Только все равно надо, чтобы он сделал вклад. Настаивай, покажи себя деловым человеком.

— Деловой человек вцепился бы в возможность использовать его связи.

— Жадный деловой человек постарается использовать и его связи, и деньги. Настаивай. Покажи себя жадной. Будет больше ценить.

— Вчера в Линце выступал Гитлер.

— Знаю.

— Там был и Зейсс-Инкварт, Проводил Гитлера на аэродром. Потом они около двух часов беседовали.

— Зейсс-Инкварт и Иост?

— Да. Уединились в ратуше. А я ждала в машине.

— О чем был разговор?

— Не знаю… Кузьмич, президента Микласа уже нет. Теперь Зейсс-Инкварт канцлер и президент. Так сказал Иост.

— Но это противоречит конституции.

— Они плевать хотели на конституцию.

— М-да. — Кузьмич помолчал. — Что говорил Иост, когда вы возвращались сюда?

— Сделал мне свое предложение о компаньонстве. Сказал, что Зейсс-Инкварт сулит ему крупный пост в министерстве безопасности и внутренних дел.

— Тогда зачем ты ему нужна?

— Он делец. Еще неизвестно, как сложится его карьера в министерстве. А здесь верный доход. И немалый. Нарисовал картину того, как мы развернем сеть кондитерских по всей стране.

— Под его высоким покровительством?

— Он так и сказал: «Действуйте смело, дерзко. Я буду вашим ангелом-хранителем».

— Что же, не лишено интереса… Но все равно деньги он должен дать. Требуй. Покажи себя настойчивой, жадной. Такие в его среде ценятся высоко.

— Понимаю.

— Сеть кондитерских по всей Австрии… Может, кое-где и в Германии?

— Боюсь загадывать. Нужны солидные средства. Пока их нет… Конечно, со временем они бы вернулись…

— Деньги можно найти.

— Тогда стоило бы рискнуть.

— Думаю, стоит. Но я еще посоветуюсь… А пока жди.

— Я здесь уже год. Еще ничего не сделала. Это угнетает. Мне очень трудно, Кузьмич.

— Ты многое успела: прижилась, завязала важные знакомства. А спешить не следует. У тебя особое задание, и оно может быть выполнено только с началом войны. Впрочем, ты все это понимаешь не хуже меня. Обрастай связями, нащупывай людей, которые могут пригодиться. — Кузьмин продолжал, как бы рассуждая вслух: — Контакт с Иостом… А где найти другую такую возможность ездить в любые районы Германии, когда только вздумается?.. — Он прикоснулся к Сашиной руке. — По некоторым признакам, нацисты готовят акцию против Чехословакии. Быть может, и против поляков. Надо быть ближе к кухне, где это заваривается.

— Ты из-за этого приехал?

— Да.

— Я должна перебираться в Германию?

— Так решено. И кое-что уже подготовлено. Но теперь это будет запасным вариантом: твой альянс с Иостом — предпочтительнее. По крайней мере, я так думаю. Но повторяю, еще посоветуюсь.

Некоторое время они молчали. Автомобиль успел объехать почти весь город и теперь вновь приближался к кладбищу.

— Как выглядит дочка? — вдруг спросила Саша. — Когда ты видел ее?

— Не смог повидать, Саша. Говорил по телефону. И с мамой тоже.

Кузьмич скосил глаза на Сашу. Вероятно, она почувствовала его взгляд, покачала головой:

— Решил, что раскисла?

— Ничего я не решил… Мы долго разговаривали, с полчаса. Я все допытывался: может, им что-нибудь требуется…

— Так они тебе и сказали!

— Верно, не сказали. Но у них все в порядке — это точно. Туда ездил наш человек. Он и взял письмо. И карточку Лолы.

Саша резко повернула голову, но встретилась с взглядом Кузьмича и сникла.

— Не мог, — угрюмо проговорил Кузьмич. — Ну, не мог, Саша. Уж очень она на тебя похожа. И снялась в пионерском галстуке. Она же и не догадывается, где ты… А на одном сложном перекрестке я вдруг почувствовал внимание к своей персоне. Вот и пришлось уничтожить письмо и карточку.

Саша вздохнула, ниже склонилась к рулю.

Фары выхватывали из темноты косые белесые штрихи. Дождь усилился. Впереди снова возникла кладбищенская стена. Саша выключила фары, нажала на тормозную педаль.

— Тебе пора, Кузьмич.

— Да. — Он приоткрыл дверцу. — В четверг здесь, в это же время. Приготовь письмо. — Он криво усмехнулся: — Авось дойдет…

Машина стала. Кузьмич прислушался.

— Тихо, — сказал он. И снова усмехнулся: — Как на кладбище.

Он вылез, прихлопнул дверцу, исчез в темноте.

Автомобиль мягко взял с места.

Прежде чем ехать домой, следовало побывать в кондитерской и взглянуть, как готовится завтрашний ассортимент.

Теперь, когда встреча с Кузьмичом состоялась, Саша мысленно вернулась к тому, что повидала в Линце. В сознании возникло стрельчатое здание ратуши и толпа перед ним. Задрав головы, обыватели глазеют на Адольфа Гитлера. Тот держит речь с большого балкона, жестикулирует — вскидывает руки к голове и потрясает кулаками; сложив ладони, выбрасывает их вперед, будто таранит воображаемого врага, поминутно срывается на крик… Из фраз, которые долетали до толпы, явствовало, что он, Гитлер, считает Линц своей второй родиной, ибо рос здесь и учился, вскормлен здешним хлебом. Что, бродя ночами по городу, он клялся его улицам и площадям возвеличить Линц, Австрию. И пусть теперь люди судят, как он сдержал свою клятву. Отныне Германия я Австрия — одно государство с единой судьбой. Им определена великая роль. Очень скоро у ног тевтонов будет весь мир.

Саша слушала Гитлера я глядела на толпу. Только что совершили насилие над страной, лишили ее государственности, а люди на площади пялятся на виновника всего этого, некоторые вроде бы даже довольны…

В эти минуты произошло то, на что она уже перестала надеяться. К балкону, с которого кричал Гитлер, протиснулась плотная молчаливая группа. В оратора полетели какие-то предметы. На перилах балкона и на стене возникли пятна, подтеки. Те, кто был вблизи, зажали нос и устремились назад, пытаясь выбраться из толпы. В толпу ринулась полиция, отряды людей со свастикой на нарукавных повязках. Началась потасовка. А Гитлер продолжал бесноваться. И рядом с ним кричал, извергая угрозы, новый Сашин знакомец — Зейсс-Инкварт.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Два автомобиля мчались утром 15 марта 1939 года по широкой бетонной дороге, пересекавшей Саксонию с юга на север. Вчера днем они начали путешествие в Австрии и вот теперь приближались к Берлину.

Первым следовал белый «мерседес» с флажком на переднем крыле (два серебристых зигзага на черном поле), что свидетельствовало о принадлежности его владельца к нацистской элите — СС. Вторым был синий «опель-кадет».

«Мерседес» вел Йоганн Иост, одетый в военный мундир со знаками гауптштурмфюрера СС. Саша и Энрико дремали на заднем сиденье. Поначалу они ехали в своей машине, но потом Иост, которому наскучило одиночество, пригласил их к себе, а «опель» повел шофер Иоста.

Весь вчерашний день автомобилям приходилось то и дело жаться к обочине, пропуская встречные эшелоны войск, главным образом танки и колонны грузовиков с солдатами. Войска двигались в направлении границы с Чехословакией.

Иост торжественно приветствовал каждую колонну. Он весьма гордился своим новым мундиром и даже приспустил боковое стекло, чтобы лучше было видно, кто сидит за рулем «мерседеса».

— Маневры, — пояснял он спутникам, — войска отправляются на очередные маневры, только и всего.

При этом он хитро щурил глаз, давая понять, что это вовсе не маневры, а нечто чрезвычайно важное, о чем он, Иост, конечно же, осведомлен, но, увы, не волен разглашать военную тайну.

Саша и Энрико понимали, куда направлялись войска. Полгода назад правители третьего рейха принудили президента Бенеша передать Германии Судетскую область. Можно было не сомневаться, что сейчас начинается новая акция против Чехословакии.

Движение войск продолжалось и вечером. И все это время автомобильный радиоприемник, который Иост не выключал ни на минуту, доносил слова команд, обрывки каких-то диалогов. Временами врывался мужской голос, монотонно читавший длинные колонки цифр. Час от часу радиообмен нарастал, занимал весь диапазон коротких и средних волн. А на длинных волнах берлинская широковещательная станция передавала обычную информацию и симфоническую музыку.

Ночевали в Хемннце. Утром, когда снова собрались в дорогу, шоссе было пустынно. Не встречая помех, автомобили шли на большой скорости. Саша прикинула: еще час-полтора — и они будут в Берлине.

Все трое ехали на церемонию открытия берлинского филиала кондитерской. Фирма, в которой теперь было два владельца — Саша и Иост, сохранила прежнее название. Новый компаньон помог заполучить в столице отличное помещение, расположенное близь центральной Александерплац. Он же раздобыл в Вене и Будапеште новейшее оборудование и элегантную мебель. Саша заключила контракты с поставщиками и разработала ассортимент изделий. Последние два месяца она провела в Берлине, наблюдая за ходом работ по отделке помещения и установке оборудования, вернулась в Вену лишь неделю назад — здесь тоже было немало дел.

До Берлина оставались считанные километры — машина уже миновала Потсдам, когда радио внезапно смолкло. Казалось, диктор осекся на полуслове. Вслед за тем из динамика вырвались пронзительные звуки фанфар. Иост увеличил громкость и повернул голову к спутникам. Его лицо сияло.

— Навострите уши, друзья, — сказал он. — Сейчас вы кое-что услышите!

Динамик продолжал изрыгать потоки звуков — теперь к фанфарам присоединились барабаны.

И вот вступил диктор и провозгласил: в эту минуту все радиостанции рейха прервали свои передачи и транслируют Берлин, чтобы каждый немец мог услышать и навсегда запомнить документ, который будет сейчас оглашен.

И он стал читать:

«Фюрер и имперский канцлер сегодня в присутствии имперского министра иностранных дел Риббентропа принял президента Чехословацкого государства доктора Гаху и министра иностранных дел Хвалковского. По желанию последних на встрече с полной откровенностью было рассмотрено возникшее в последние недели весьма серьезное положение на территории Чехословацкого государства. Обе стороны единодушно выразили свое убеждение в том, что нужно приложить все силы, чтобы в этой части Европы восстановилось спокойствие, порядок и мир. Президент Чехословацкого государства заявил, что он ставит перед собой именно эту цель и в интересах достижения окончательного умиротворения он с доверием отдает судьбу страны и чешского народа в руки фюрера Германской империи. Фюрер принял к сведению это заявление и решил взять чешский народ под защиту Германской империи и обеспечить ему автономное развитие, соответствующее его народной жизни. Документ подписан в двух достоверных экземплярах».

Должны были пройти многие годы, чтобы люди на земле получили возможность узнать подробности того, как была предана и продана нацистам Чехословакия. Но и в те секунды, когда диктор читал сообщение, мало кто верил, что на все это чехи пошли добровольно.

Даже нацист Иост, всякое повидавший за годы своей адвокатской карьеры и, казалось бы, разучившийся удивляться, и тот не выдержал и расхохотался.

— Ну и дела! — бормотал он, ошалело крутя головой. — Ведь вот как все обкручено! — И снова смеялся и доставал платок, чтобы промокнуть выступившие на глазах слезы.

Спохватившись, он посмотрел на спутников. Те были серьезны — казалось, внимательно слушают радио.

— Господа, — провозгласил он, стараясь, чтобы голос звучал торжественно, — уважаемые господа, сейчас вы присутствуете при историческом событии! Запомните эту минуту. Только что наши заклятые враги чехи преподнесли фюреру ключ от своего дома. Вчера вы видели на дорогах германские танки. Это значит: сегодня они уже там, в гостях у чехов… Нет, черт меня побери, не в гостях — у себя, в своем собственном новом доме, где много хлеба, масла и мяса… И заметьте, все это по доброму согласию, мирно, без единого выстрела. Вот так, господа!

Энрико и Саша глядели на него и думали, что теперь война еще на шаг приблизилась к Советскому Союзу и еще больше возросла важность задания, которое они обязаны выполнить здесь, в глубоком тылу нацистского государства…

Спустя три дня после описанных событий, вечером восемнадцатого марта, на одном из военных аэродромов Берлина приземлился транспортный «дорнье». Самолет подрулил к дальнему краю летного поля, где уже ждали два вместительных автобуса.

Прибывших встречал старший офицер СС. Из самолета выходили мужчины в штатском. Некоторых можно было принять за туристов или коммивояжеров, иные смахивали на ремесленников или крестьян.

Стоя у трапа, офицер каждому из них пожимал руку. Люди коротко кивали в ответ и исчезали в автобусах. Высадка была завершена в считанные минуты: никто из пассажиров самолета не имел багажа. Двери автобусов захлопнулись, машины ушли.

Так вернулась в Берлин команда специального назначения СД, неделю назад заброшенная в Прагу.

В те дни на территории Чехословакии действовали десятки команд СД и абвера. В канун вторжения вермахта в эту страну они занимались выявлением элементов, подлежавших аресту и уничтожению, как только страну оккупируют германские войска, вели разведку, сеяли слухи, панику. Особое внимание было уделено наблюдению за важнейшими промышленными объектами, чтобы предотвратить уничтожение их патриотами, — немцы были кровно заинтересованы в том, чтобы промышленность Чехословакии, особенно военные заводы и электростанции, попали к новым хозяевам целыми и невредимыми.

Команде, о которой идет, речь, была определена иная задача. В день, когда Прагу займут германские войска и в город прибудет некое важное лицо, члены команды должны были смешаться с толпой на центральных улицах и зорко следить за тем, чтобы не было предпринято враждебных действий против высокого гостя.

В этой команде действовал и Борис Тулин. Утром 16 марта, повинуясь полученному по радио приказу, он вывел группу агентов на Вацлавскую площадь. Части вермахта вступили в город еще накануне, и сейчас на улицах повсюду можно было увидеть немецкие мундиры. Патрули стояли на перекрестках, мерно шагали по обочинам мостовых.

На Вацлавской площади войска вытянулись в две длинные шеренги, образовав коридор. В глубине площади была видна боевая техника. Оттуда доносился приглушенный рокот: танковые моторы работали на малых оборотах.

И вот появились те, для кого была приготовлена эта встреча, — Гитлер и сопровождавшие его лица. Некоторые были знакомы Тулину. В пассажире одной из машин нацистского кортежа он узнал адмирала Канариса, затем увидел группенфюрера Гейдриха.

Ревел военный оркестр. Солдаты взметнули «на караул» винтовки с ножевыми штыками.

Тулин стоял в центре площади, тотчас за военным оцеплением. Рядом находилась группа пражан. Люди безмолвствовали. Когда мальчишка лет десяти, взволнованный невиданным зрелищем, вдруг сдернул с головы шапку и что-то закричал, стоявший рядом старик дал ему подзатыльник. Тулин быстро взглянул на старика, запоминая его лицо.

По соседству стояли две женщины и еще одни старый человек. Все трое беззвучно плакали — глядели куда-то поверх немецких штыков и вытирали слезы, которые текли у них по щекам.

Тулин сжимал в кармане рукоять пистолета, поставленного на боевой взвод, смотрел на этих людей. Ему стало смешно при мысли, что от них-то он и обязан оберегать священную особу Гитлера.

Позже, когда самолет взял на борт команду СД и взмыл в воздух, Тулин посмотрел в иллюминатор и подумал, что пригороды Праги напоминают окраины Москвы. И вдруг представил, что по Москве тоже маршируют колонны немецких солдат, а впереди едет в автомобиле Гитлер… Ну что ж, начало положено. Совсем неплохое начало. Дай Бог, чтобы и дальше все шло так же хорошо. Он сделает для этого все, что в его силах.

Он не принадлежал к разряду германофилов. Более того, недолюбливал немцев, считая их высокомерными, грубыми и мелочными людьми. Но нынешняя Германия Гитлера — это была единственная сила на земле, способная одолеть большевиков, следовательно, дать ему, Тулину, возможность вернуться в Россию…

Автобусы доставили Тулина и его коллег в уединенную усадьбу близ Потсдама. Отсюда семь дней назад они отправлялись в свой чехословацкий вояж. Теперь члены команды СД сдавали одежду и фальшивые документы, которыми были снабжены перед поездкой, переодевались в свои костюмы и пальто. Затем каждому выдали конверт с семьюстами марками — по сто марок за день командировки — и разрешили ехать по домам.

Борис Тулин выкатил из гаража свой одноцилиндровый БМВ, запустил двигатель и сел в седло.

Сильная мотоциклетная фара хорошо освещала дорогу, и он все увеличивал подачу газа. Не терпелось скорее добраться до дома, до Стефании — за эту неделю он порядочно по ней изголодался.

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

С точки зрения Йоганна Иоста, церемония открытия берлинского филиала кондитерской прошла вполне успешно. Он находился в центре событий — держал речь перед репортерами, которых первыми впустили в зал и щедро угостили самыми лучшими изделиями, затем принимал и кормил делегацию национал-социалистского союза женщин — эти тоже были не прочь наесться на дармовщину.

Когда кто-то из делегаток пожелал познакомиться со вторым владельцем фирмы, Иост пояснил: фрау Диас находится возле кулинаров и кондитеров, заканчивающих выпечку последних партий праздничного ассортимента, в этот ответственный момент она не может оставить без присмотра своих подопечных.

Энрико, который тоже был с гостями, охотно поддержал Иоста. Сашу и Энрико вполне устраивало, что в делах предприятия австриец довольно нагло выдвигал себя на первый план.

Ровно в полдень, как это было заранее объявлено, распахнулись двери заведения и специально нанятый оркестр грянул увертюру из вагнеровской оперы «Валькирия».

К этому времени на улице собралась толпа. Экономика в Германии уже давно была перестроена в соответствии с провозглашенным Герингом лозунгом «Пушки вместо масла», люди сидели на скудном продовольственном рационе, порядком истосковались по вкусной еде. И в кондитерскую хлынули посетители. Иные старались держаться пристойно. Но большинство изо всех сил работали локтями, чтобы быстрее протиснуться к прилавкам, откуда шли дразнящие запахи печеного теста, масла, ванили, корицы… Помещение наполнилось гулом, возгласами. Почти непрерывно звонили кассовые аппараты.

Саша вышла из кухни, стала в углу торгового зала и принялась наблюдать. Подошел Энрико.

В зале то и дело возникали перебранки, ссоры. Вот господин и дама вцепились в подростка, который словчил и, обойдя очередь, совсем уже пробился к прилавку с пирожными. Парня с такой силой отшвырнули назад, что он грохнулся на пол, задрав ноги в красных полосатых чулках. Рядом оказался шуцман — огрел подростка резиновой дубинкой и пинком выбросил на улицу. Затем полицейский бесцеремонно растолкал очередь. Минуту спустя он уже пробирался к выходу, прижимая к груди большую коробку с пирожными. Толпа провожала его негодующими репликами.

— Поразительно, — пробормотал Энрико. — Клянусь святым семейством, не верится, что это воспитанные немцы.

— Гляди лучше, если не верится, — сказала Саша.

В дверь вливались все новые группы людей. Толпа в кондитерской густела. Те, кому удалось сделать покупку, держали над головой коробки и свертки и прокладывали себе путь к выходу — раскрасневшиеся, потные. В этот будничный день трудовой люд столицы Германии либо стоял за станками и у конвейеров заводов и фабрик, либо отсыпался после ночной смены. Да и далековато было от рабочих окраин Берлина до фешенебельной Александерплац. Поэтому большинство посетителей кондитерской составляла «чистая публика» — обыватели, лавочники. Они-то и показывали себя в полной красе…

Появился Иост. Лицо его было мокро от пота.

— Уф, — проговорил он, доставая платок и промокая лоб, щеки, — ну и влипли мы с вами, господа. Какой успех, какой успех!.. Да снимите же свои мрачные темные очки, фрау Диас, и взгляните на это поистине вавилонское столпотворение… Нет, я решительно должен быть причислен к гениям коммерции!.. Только подумать, каких усилий мне стоило уговорить очаровательную компаньонку, чтобы она вложила деньги в берлинский филиал!

— Ну, я колебалась не слишком долго, — ворчливо сказала Саша. — Я сразу поверила в ваше удивительное чутье, любезный компаньон. Что, разве не так?

— Ваша правда. И торжественно заявляю: это только начало. Дайте срок, мы с вами еще не так развернемся!.. Вы тоже оказались на высоте, — Иост дружески подтолкнул Энрико. — Правда, сперва порядком попортили мне нервы, но в конце концов выложили денежки, и немалые!

— О двенадцать апостолов! — Энрико нежно обнял Сашу. — Сказать по чести, я был убежден, что совершаю очередную ошибку!

Вдруг он почувствовал, как напряглось плечо Саши.

Она смотрела на входную дверь. Та вращалась, впуская все новых клиентов. Проследив за направлением Сашиного взгляда, Энрико увидел светловолосую статную женщину с сумкой в руке.

— Куда вы?! — воскликнул Иост, заметив, что компаньонка пошла в служебное помещение.

— На кухне Бог знает что творится, — сказала Саша, не оборачиваясь. — Энрико, ты мне понадобишься! — И она скрылась в дверях,

Иост остался в зале, Энрико нагнал Сашу.

— Что случилось? — сказал он.

— Вошла женщина. Блондинка в синем плаще…

— С клетчатой сумкой?

— Да. Знаешь, кто она? Стефания Белявская!

Энрико молча глядел на Сашу.

— Я не ошиблась!..

— Она… видела тебя? — пробормотал Энрико.

— Думаю, что не видела.

— Так… — Он прикусил палец, что-то обдумывая. — Не выходи отсюда. Будь возле телефона.

И поспешил в зал.

Стефания Белявская!.. Энрико хорошо знал эту женщину по рассказам Саши. Мог ли он думать, что она вновь окажется на их пути, да еще в самом центре нацистской Германии!

Он медленно приближался к прилавкам, возле которых теснились покупатели. Наконец увидел ее. Подошел и стал рядом. Некоторое время внимательно разглядывал. Энрико мог поступить так: Белявской он был незнаком.

Перед ним стояла немолодая, но еще привлекательная женщина, разве что чуть вульгарная: слишком затейливо взбиты рыжие волосы, чрезмерно накрашен рот. Одета со вкусом, по моде: элегантный плащ, дорогой зонт с ручкой слоновой кости, лакированные туфли.

Он перевел взгляд на сумку Белявской, из которой торчали покупки. Внимание привлекла коробка — на ней была изображена голова мужчины с намыленными щеками. Кому же куплено мыло для бритья? Можно предположить, что мужу. А супруг этой особы — врач Станислав Белявский. Неужели он тоже находится здесь, в Берлине?..

Энрико прикинул, сколько еще придется постоять в очереди этой женщине. Выходило, что минут десять — пятнадцать. Вполне достаточно, чтобы он успел взять пальто.

Четверть часа спустя Энрико шел по улице вслед за Белявской. В кармане пальто лежали ключи от «опеля» — на случай если бы женщину поджидал автомобиль. Но та пошла пешком.

Она пересекла центр, на Фридрихштрассе зашла в винный магазин и купила бутылку водки, затем спустилась в подземку.

Поездка в метро закончилась в Целендорфе. Здесь, на окраине столицы, было пустынно и тихо. Вдоль мощенных брусчаткой улочек тянулись особнячки и коттеджи, одинаково обвитые плющом, с непременным крохотным газоном за оградой и табличкой с номером дома на ограде, возле калитки.

Белявская вошла в один из таких коттеджей — уверенно толкнула калитку, перед этим привычно заглянув в щель почтового ящика, взбежала по ступеням крыльца и ключом отперла дверь в дом.

Вскоре Энрико прошел мимо коттеджа, мельком взглянул на эмалированную табличку, запоминая адрес. Итак, Паркштрассе, 11.

Телефонная будка была на углу. Он набрал номер и облегченно вздохнул, услышав голос Саши.

Несколько минут спустя Саша уже знала улицу и номер дома, к которому необходимо доставить автомобиль.

Энрико вышел из будки, неторопливо двинулся по улице. Вновь прошел мимо дома номер 11 и на этот раз заметил за оградой прислоненный к стене мотоцикл.

Он должен был побольше узнать о коттедже и его обитателях. Расспросы соседей или прохожих исключались. Оставалось личное наблюдение. Это было сложно: поблизости не имелось пивной или кафе, где можно было бы устроиться возле окна, в которое видна улица, соседние здания. Вот почему ему нужен был «опель»: машина — отличный наблюдательный пункт…

Не прошло и часа, как в конце улицы показался маленький синий автомобиль. Он проследовал мимо Энрико и свернул в переулок.

Две старухи и девочка, прогуливавшиеся по переулку, видели, как элегантный мужчина сел в подъехавшую машину и находившаяся там женщина подставила ему губы для поцелуя.

— Совсем распустились девицы, — пробормотала старуха в черном ворсистом пальто. — Готовы делать детей прямо на улице! — И она больно дернула за косицу внучку, которая засмотрелась на целующихся.

Прохожие скрылись за углом. Энрико отодвинулся от Саши, в нескольких словах передал то, что успел узнать.

— Мотоцикл? — переспросила Саша. — Ты не ошибся?

— Накрыт куском брезента. Но я отчетливо видел руль и часть переднего колеса. Кстати, на Фриндрихштрассе она купила бутылку спиртного. Я думаю, здесь и супруг, тот самый врач…

— Болезненный, слабый человек. Станет он ездить на мотоцикле!

— Кто же тогда?

— У нее был и другой.

— Погоди. Как его… Тулин?

— Да.

Энрико задумался.

— Ну что же, — сказал он. — Если и Тулин в Германии, то, может быть, даже лучше, что они здесь вдвоем. Теперь уходи!

— Осторожнее, Энрико. — Саша приоткрыла дверцу автомобиля. — Не спеши, все хорошенько взвесь.

— Уходи, — повторил Энрико. — Постарайся поймать такси. Ночью в гостинице будь у телефона. Помни: я могу задержаться.

Саша выбрался из машины. Перед тем как прикрыть дверцу, обернулась:

— Номерные знаки забросала грязью. Цифр не видно.

— Понял.

— Еще: пистолет на месте. Только прошу: не спеши, Энрико!

И она ушла.

Энрнко включил двигатель, развернул машину и выехал из переулка.

Конечно, они рисковали, покинув кондитерскую в первые же часы ее работы. Отсутствие Энрико еще могло пройти незамеченным. Но Иоганн Иост почти наверняка будет искать компаньонку. Однако ничего иного не оставалось. На всякий случай Саша сказала администратору, что почувствовала недомогание, пойдет к врачу, а оттуда — в гостиницу.

…До коттеджа номер 11 по Паркштрассе осталось около пятидесяти метров, когда «опель» приткнулся к обочине. Здесь росли два платана. Густо присыпанные снегом ветви деревьев склонились над тротуаром и частью мостовой. Под ними автомобиль был едва виден.

Заглушив мотор, Энрико механически взглянул на часы. Они показывали около шести вечера.

Через час стало смеркаться. Кое-где зажглись огни. Засветилось и окно в доме Белявской. В лучах света замелькали косые штрихи — с неба все так же сыпался редкий снежок.

Он вылез из автомобиля, двинулся по направлению к коттеджу. Почти совсем стемнело, и сейчас он чувствовал себя увереннее. Счел возможным задержаться у палисадника и рассмотреть дом. Коттедж был невелик, — вероятно, комнаты три-четыре. Труба на скате крутой крыши курилась легким дымком. Энрико потянул носом и почувствовал характерный запах горелого кокса.

Он прошел шагов сто и, когда обернулся, почувствовал: что-то изменилось в доме номер 11. Вдруг понял — в окне погас свет.

Легли спать? Вряд ли, слишком уж рано. Что же тогда? Он заторопился к автомобилю. На полпути к нему увидел, как отворилась входная дверь коттеджа.

Первой вышла женщина, стала спускаться с крыльца. Тот, кто появился за ней, задержался у двери. Послышался звон ключей. К этому времени Стефания была уже возле калитки. Спутник нагнал ее, чиркнул спичкой и раскурил сигарету.

Сидя в автомобиле, Энрико сунул руку под панель с приборами, где был устроен тайничок, извлек пистолет, переложил во внутренний карман пиджака.

Теперь он был готов следовать за Белявской и ее спутником. Но люди вышли из калитки и остановились. Кого-то поджидают? Скорее всего, так и есть. Условились о встрече по телефону, вот и ждут.

Энрико напрягал зрение, стремясь возможно лучше разглядеть мужчину. Тот был выше среднего роста, атлетического сложения, судя по манере держаться — далеко не стар. Значит, не муж Стефании, а кто-то другой.

И еще один вывод сделал Энрико. Мужчина старательно запер дверь, — значит, в коттедже были только он и Белявская.

Не прошло и минуты, как за спиной Энрико послышался рокот мотора, по мостовой запрыгали пятна света. Рокот делался громче, сноп света ударил в багажник «опеля», выхватил из темноты тех, кто стоял на тротуаре. Прежде чем мужчина загородил ладонью глаза, Энрико разглядел его лицо с твердым волевым подбородком. Теперь он не сомневался, что это Борис Тулин.

— Вот ты и появился, — пробормотал он.

Между тем автомобиль проехал мимо «опеля», притормозил. Послышались возгласы, смех. Энрико видел, как Стефания и Тулин сели в машину. Хлопнула дверь. Автомобиль тронулся.

Несколько секунд он размышлял. Ехать за ними? Быть может, остаться и ждать? Вернутся же в конце концов к себе домой эти двое!

А два красных огонька все удалялись. Вот-вот скроются где-нибудь за поворотом. И Энрико принял решение. «Опель» резко взял с места.

Пивная «Зигфрид» была известна тем, что имела «программу». По вечерам здесь давала представления труппа, состоящая из обычных актеров и лилипутов. Как свидетельствовала реклама, разыгрывались сюжеты из «Песни о Нибелунгах». Посему вход в пивную был платным. Билет стоил довольно дорого, и заведение посещали только люди определенного круга — ремесленники, лавочники, всякого рода маклеры и дельцы.

Энрико вошел сюда вслед за Белявской, Тулиным и их спутниками — мужчиной и женщиной в форме офицеров СС. Некоторое время он медлил в вестибюле, причесывался перед зеркалом — ждал, чтобы интересовавшие его люди заняли места в зале. Потом он вошел в зал и устроился за столиком по соседству.

Представление было в разгаре. На крохотной сцене располагалось пышное ложе под балдахином с кистями. Здесь находились некая средневековая дама и ее кавалер. Этот последний медленно раздевал партнершу, старательно демонстрируя залу каждую снятую с нее деталь туалета. Дама не менее старательно изображала растерянность и смущение.

Зал бурно реагировал. Люди хохотали, топали ногами. Иные протискивались к рампе и что-то кричали актерам, Воздух в зале был сизым от табачного дыма. К запаху табака примешивались «ароматы» разгоряченных тел посетителей, запахи подгоревшего мяса и чеснока…

И тут появились карлики. Маленькие черные фигурки с всклокоченными бородами крались к алькову, дико сверкая глазами, размахивая ружьями и кривыми ножами.

Зал застонал. Зрители повскакали из-за столиков, заорали, предупреждая любовников об опасности. Обнаженный мужчина спрыгнул с алькова и ринулся на врагов. Дама, на которой сейчас уже ничего не было, последовала его примеру. Началась потасовка. Пока мужчина расправлялся с полдюжиной врагов, несколько других карликов атаковали даму, норовя повалить ее на постель. Та отбивалась, кричала. Но все видели, что сопротивление ее слабеет. А на кровать карабкались все новые черные фигурки. Вот-вот должна была наступить развязка. И тогда два служителя задернули занавес.

Зал разразился рукоплесканиями. Дали свет. Вышел служитель и объявил перерыв.

Перед Энрико уже давно стояла высокая кружка с пивом. Он не притронулся к ней. Он ничего не ел с самого утра, а пиво, если человек голоден, действует вдвое активнее. Нет, сейчас требовалось, чтобы у него была свежая голова.

Зато вовсю пировали за соседним столиком. Там было тесно от напитков и еды. Тулин уже успел опорожнить несколько стаканчиков шнапса, всякий раз запивая спиртное большим глотком пива. Не отставала и Стефания. Перед ней тоже стояли три пустых стаканчика, и она властным движением руки показывала кельнеру, чтобы тот принес еще.

Постепенно шум в зале стал стихать. Вскоре Энрико мог расслышать, о чем разговаривали интересовавшие его люди. Обняв соседа и положив другую руку на плечо Стефании, Тулин рассказывал об охоте на медведей. Вот он заставил собеседника встать, присел перед ним и движением руки показал, как ножом вспарывают брюхо медведю. Выпрямившись, он захохотал. Он был сильно пьян — стоял, чуточку покачиваясь, медленно поворачивался и оглядывал зал. Глаза его остановились на рояле, находившемся возле подмостков. Он двинулся к роялю, ногой пододвинул стул. Зал заполнили звучные аккорды.

— Русский гимн, — сказала Стефания соседям по столику. — Называется «Боже, царя храни».

А Тулин уже бросил играть, стал карабкаться на сцену. Вот он одолел несколько ступеней, обернулся к залу и поднял руки.

— Господа! — крикнул он. — Господа, только что вы слопали Чехословакию. Слопали, не подавились, и это приятно моему сердцу.

Зал, притихший после того как он сел за рояль, взорвался криками, рукоплесканиями.

Тулин стоял на авансцене, балансируя разведенными руками и улыбаясь.

Постепенно шум стих.

— Говори! — крикнул кто-то из-за спины Энрико. — Продолжай говорить, ты нам нравишься.

Тулин попытался шагнуть вперед, но зацепился ногой за рампу и едва не упал.

— Господа, — сказал он, — еще раньше вы проглотили Австрию и даже не поперхнулись. А до этого очень и очень хорошо поработали в Испании, И это мне тоже весьма приятно!

Зал снова бурно приветствовал оратора.

— Я хочу выпить! — заявил Тулин.

К нему протянулись руки с пивными кружками. Он покачал головой, поморщился.

— Я русский, — сказал он. — Я русский, господа. Так пусть мне дадут водки!

Сосед Стефании прошел к сцене и протянул Тулину полный стаканчик.

Тот взял водку, движением ладони попросил тишины.

— Господа! — Сейчас Тулин кричал, побагровев от натуги, выбросив вперед сжатую в кулак руку. — Я приглашаю вас в Россию. Всех приглашаю — вас, ваши танки, бомбардировщики, все ваше оружие! Я пойду с вами, и вот этими… — он залпом выпил водку, швырнул стаканчик на пол и выставил обе руки с растопыренными пальцами: — Вот этими лапами буду бить, душить всех, кто станет поперек нашей дороги!

— Браво! — крикнула Стефания.

Все обернулись к ней. Люди, сидевшие за дальними столиками, вставали с мест, чтобы лучше видеть женщину. Она влезла на стол, простерла руки к эстраде.

— Борис! — кричала она, пританцовывая от возбуждения. — Браво, Борис! Я пойду с тобой! Я тоже буду стрелять! Стрелять и жечь!

Зал неистовствовал. Обыватели ринулись к Стефании, подняли ее и на руках понесли к подмосткам. Дюжина голосов затянула «Хорст Вессель».

Некоторое время Энрико наблюдал за этой сценой, потом стал выбираться из зала.

Время приближалось к полуночи, когда синий «опель» вновь появился на северо-восточной окраине Берлина. Энрико приткнул автомобиль к нескольким другим машинам, стоявшим за две улицы от нужного ему дома, и дальше пошел пешком.

Коттедж номер 11 с темными окнами и припорошенной снегом крышей казался мрачным, таинственным. Снова начал идти снег. Снежинок не было видно в темноте, но Энрико ощущал их на своем лице: щеки покалывало, они покрывались мельчайшими капельками влаги…

Он оглядел пустынную улицу и вошел в калитку. Входная дверь, как он знал, была заперта. Попытался открыть окно в боковой стене. Не вышло: оно оказалось запертым изнутри. Двинулся дальше. В противоположной от улицы стене было второе окно и дощатая дверь, — вероятно, выход из кухни.

Надавив на дверь, он почувствовал, что ее держит только задвижка или щеколда. Извлек из кармана перочинный нож, раскрыл его, просунул лезвие в дверную щель. Да, это была щеколда. Нож легко поднял ее. Дверь отворилась. Оставив обувь за дверью, он вошел в дом.

Он сразу почувствовал характерный запах — будто неподалеку растерли головку чеснока. Шагнув к газовой плите в темноте, пробежал пальцами по вентилям горелок. Один из них был открыт.

Завернув вентиль, прошел в комнаты. В спальне кроме деревянной сдвоенной кровати был туалетный столик с зеркалом и платяной шкаф. Он ощупал висевшую в шкафу одежду — несколько платьев и штатских костюмов, наткнулся на мундир. Сперва под пальцами обозначился витой погон, затем «молнии» на одной из петлиц. Так он выяснил, что Борис Тулин является офицером СС.

Присев на край кровати, он задумался. Конечно, самое простое — остаться в доме и уничтожить обоих, как только они появятся. Но где гарантия, что сюда не ввалится вся пьяная компания — хозяева коттеджа и их дружки? В этом случае все осложнится. Да и не хотелось бы поднимать руку на людей, которые, строго говоря, еще не являются прямыми противниками. Иное дело — Тулин и Белявская, всеми своими делами поставившие себя вне закона…

Как же быть?

Он прошел в соседнюю комнату, судя по обстановке, служившую гостиной и кабинетом, затем вернулся на кухню. В комнатах воздух был чист, здесь же запах газа все еще чувствовался.

Запах газа… Энрико взглянул в сторону плиты, что-то соображая. Подошел к ней, ощупал вентили. Так и есть — четыре горелки. Пятая, надо думать, в ванной. Ну что ж, вполне достаточно. Вот и окно из кухни выходит на противоположную от улицы сторону. Широкое окно. То, что нужно. А за ним, шагах в пятнадцати, смутно маячит толстое дерево. Надежное укрытие. Оттуда не промахнешься в такую хорошую цель, как большое кухонное окно…

Что потребуется еще? Он пошарил по посудной полке, нашел пластиковый стаканчик, сунул его в карман. Ну, кажется, достаточно. Остальное есть в автомобиле.

Теперь следует затворить двери в гостиную и спальню: газ должен скопиться на кухне, а не растекаться по дому.

В ванной он отвернул кран подачи газа в нагревательную колонку, вернулся на кухню и открыл все четыре вентиля газовой плиты. Помедлил, прислушиваясь к шипению вытекающего газа.

По дороге к автомобилю Энрико подобрал два обломка кирпича. Еще несколько минут ушло на то, чтобы из бензобака нацедить горючее в пластиковый стаканчик, проверить исправность зажигалки. Обвязав обломки кирпича кусками сухой тряпки, он взял то, что приготовил, вернулся к дому.

Он стоял за древесным стволом, в нескольких шагах от крыльца коттеджа, и ждал. Сейчас он больше всего на свете боялся, что Тулин и Белявская вернутся домой раньше времени — до того, как кухня заполнится газом.

Снег перестал падать. Небо начало очищаться от туч. Кое-где проглянули звезды. И ветер поднялся — холодный, сырой, он дул порывами, забирался под пальто, леденил тело. Мучительно хотелось курить. Но он и думать не мог о сигарете. Не смел выйти из укрытия, чтобы чуточку размяться, прогнать холод.

Прошло около часа. Он тревожно кашлянул. Скоро должна наступить развязка. Предстоит действовать в полную силу, молниеносно. А у него спина окоченела, колени и ступни налились тяжестью.

Еще четверть часа ожидания. Прикинув, что теперь достаточно натекло газу, он вновь вошел в дом.

Когда он появился из двери, его глаза горели, по лицу текли слезы. Но он сделал, что требовалось, — перекрыл газовый кран в ванной и три вентиля кухонной плиты. Теперь, если по какой-либо причине операция сорвется, владельцы коттеджа обнаружат только один не завернутый вентиль, А это вполне можно отнести за счет невнимательности хозяйки…

Те, кого он поджидал, появились перед самым рассветом. Из машины первым вылез Тулин. Он едва держался на ногах, но все же пытался помочь Стефании. Водитель автомобиля и его спутница глядели на них и хохотали. Кончилось тем, что мужчина оставил руль, вышел на тротуар и стал подсоблять. Общими усилиями Стефанию вытащили.

Время шло, а трое на тротуаре все никак не могли расстаться. Тулин лез целоваться с приятелем, Стефания тащила обоих в дом, крича, что у нее есть торт и настоящая русская водка. Гость упирался и твердил, что выпило достаточно, а он еще должен благополучно довести машину до гаража.

Наконец ему удалось вырваться, сесть за руль. Автомобиль уехал. Тулин и Стефания, поддерживая друг друга, махали ему рукой.

Теперь они были во власти Энрико. Стоя за деревом, он не спускал с них глаз.

Тулин отворил калитку, проковылял к крыльцу, извлек из кармана связку ключей, стал перебирать их, отыскивая нужный. Стефания не выдержала — вырвала у него ключи, отперла дверь и вошла.

В тот же миг Энрико подскочил к Тулину, ребром ладони нанес удар в горло. Опустив на ступени лестницы потерявшего сознание противника, ринулся в дом. Там коротко вскрикнула Стефания…

Вот Энрико вновь появился на крыльце, подхватил Тулина. Втащил его в дом, запер дверь изнутри.

Потребовалось немного времени, чтобы перенести на кухню мужчину и женщину и выскочить на воздух. Но перед этим он положил ключи Тулину в карман, извлек оттуда и бросил на пол его зажигалку.

Пластиковый стаканчик с бензином и прочее, подготовленное для акции, — все было за стволом дерева, в пятнадцати шагах от дома, прямо перед окном в кухню.

Он облил бензином завернутые в тряпицы куски кирпича: если первый зажигательный снаряд погаснет или не достигнет цели, сразу же будет брошен второй.

Он заставил себя помедлить с полминуты — ждал, чтобы хоть немного унялась резь в глазах, схлынули слезы.

Потом поднял завернутый в тряпку кусок кирпича. Достал зажигалку, поудобнее уложил ее на ладони.

Успел подумать, что обязательно надо унести пластиковый стаканчик и второй обернутый в тряпицу обломок кирпича.

Палец толкнул рифленое колесико зажигалки. Тряпка вспыхнула. В следующее мгновение Энрико метнул в кухонное окно гудящий бензиновый факел, а сам упал за древесный ствол.

Звон лопнувшего стекла утонул в грохоте взрыва.

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

В этот теплый летний вечер замок Вальдхоф и окружающий его парк казались огромной бриллиантовой россыпью — так сверкали и переливались в ночи разноцветные огни иллюминации. Гирлянды лампочек и фонариков были вывешены вдоль аллей, охватывали клумбы цветов, змеились по берегам водоемов. На лужайке перед замком в свете цветных прожекторных лучей били в небо струи воды. Фоном для них, если смотреть из замка, являлась трехметровая огненная свастика, которая медленно вращалась. А сам замок — массивный двухэтажный дом с зубчатыми башнями по углам и центральным шпилем в виде трезубца, на котором был укреплен металлический герб владельца — рука с коротким и широким тевтонским мечом, — сам замок Вальдхоф казался обиталищем колдуна из старых германских легенд…

Показался галопирующий всадник. Осадив коня возле крыльца, он спрыгнул на землю и, передав поводья груму, широким шагом направился в замок. Это был хозяин Вальдхофа — Теодор Тилле.

У входа в замок стоял камердинер — атлетического сложения человек во фраке и с белым цветком в петлице. Он вопросительно смотрел на хозяина.

— Можно выключить, — сказал тот. — Все сделайте сами, будку с рубильниками заприте, ключ спрячьте. И не спускайте с меня глаз, когда все соберутся. Вы поняли?

Камердинер молча поклонился.

— А где Андреас?

— Молодой господин у себя, — сказал камердинер. — Он в ванной. Скоро начнет одеваться.

Тилле кивнул камердинеру и вошел в дом.

— Конрад! — вдруг позвал Тилле.

Камердинер встрепенулся и поспешил в замок.

Из центра просторного холла вели на верхний этаж две массивные лестницы. Тилле стоял на левой лестнице, наклонившись через широкие перила.

— Конрад, — сказал он, когда камердинер подошел к лестнице, — напоминаю, чтобы репортерам не мешали, если они проникнут на празднество.

Камердинер поклонился. Потом он прошел к будке электрика и выключил несколько рубильников. Иллюминация в парке погасла.

В это время Тилле миновал кабинет, библиотеку и спальню сына, занимавшие все левое крыло верхнего этажа замка, толкнул дверь в ванную.

Тилле-младший только что вылез из ванны, растирался мохнатой простыней.

В зеркале было видно, как отворилась дверь и вошел отец. Не оборачиваясь, Андреас Тилле развел руки в стороны, с силой согнул их в локтях и сжал кулаки. На руках вспухли округлые бицепсы.

— Ну? — сказал он.

— Неплохо, малыш. — Папаша шутливо ткнул его кулаком в спину. — Совсем неплохо, вполне годишься, чтобы встать у резиденции фюрера вместо любого из двух бронзовых атлетов — с мечом в руке или с факелом, как тебе больше понравится [22]… Но шутки в сторону, оденься и как следует осмотри дом. Не упусти ни единой мелочи, в конце концов, сегодня ты здесь хозяин. Ты, а не я.

— Хозяин лишь до двенадцати часов ночи…

— Не пытайся возражать. В двенадцать ты уедешь в Берлин. Утром я присоединюсь к тебе… Ну, марш!

— А это правда, что фюрер держал меня на руках? — вдруг спросил Андреас.

— Правда.

— Сколько же мне было?

— Три года.

— И он спас меня?

— На улице шел бой. Каким-то образом ты оказался на мостовой. Люди метались из стороны в сторону. Кругом гремели выстрелы… Да я сто раз рассказывал об этом!

— Погоди!.. Как же случилось, что нас разъединили? Где в тот момент был ты?

— Толпа, напуганная выстрелами, устремилась на нас, когда мы шли по тротуару, сбила меня с ног… Больше я ничего не помню. Очнулся, когда рядом стоял фюрер. Он держал тебя на руках и помогал мне подняться с земли.

— А кругом стреляли?

— Грохот был такой, что у тебя долго болели уши. Я истратил уйму денег на врачей. Расплачивался с кредиторами почти полтора года.

— Но у меня ничего не осталось в памяти… — Юноша наморщил лоб, затряс головой, — Хоть какое-нибудь воспоминание!..

— Ты был слишком мал. Достаточно, что у меня память в порядке.

— А фюрер… Он помнит?

— В прежние годы он не раз рассказывал об этом, называл твое имя. А сейчас у фюрера столько забот… Не будем нескромны, Андреас, нельзя докучать великому человеку…

Тилле-старший кривил душой. Сегодняшний праздник в честь шестнадцатилетия сына он затеял с единственной целью — напомнить Гитлеру о том, что существует на земле Теодор Тилле, который в трудное для него, фюрера, время не стоял в стороне, помог ему, быть может, даже вызволил из беды, спас…

А юноша продолжал расспросы. Теперь его интересовало, очень ли был беден отец в то далекое время.

— Я же говорил, — ответил тот, — объяснял, что влез в долги и полтора года расплачивался с кредиторами.

— Но сейчас мы богаты?

Отец мог бы ответить: «Да, очень». Но он пожал плечами и заметил, что семья прочно стоит на ногах, только и всего. Андреасу не надо беспокоиться за будущее.

— Тебе помог фюрер?

Тилле-старшему и на этот вопрос полагалось бы дать утвердительный ответ, ибо Гитлер расплатился с ним весьма щедро. Однако он предпочел произнести туманную фразу, из которой можно было понять, что фюрер помогает всем, кто этого заслуживает.

Затем Теодор Тилле направился в свои апартаменты и влез в ванну. Вода оказалась нужной температуры и в меру сдобренной ароматическими эссенциями. Специальные щетки с длинной ручкой, чтобы можно было потереть между лопаток, комплект губок, мыло и шампуни — все это находилось на месте, под рукой. Одним словом, порядок, который Тилле самолично разработал и ввел в доме, этот порядок неукоснительно соблюдался. Убедившись в этом, он блаженно прикрыл глаза и погрузился в воду до подбородка.

Из головы не лез разговор с сыном, его расспросы о фюрере. Тилле усмехнулся, представив, как выглядел Гитлер в далеком 1923 году. В ту пору ему было не до спасения ребенка. Выплыть бы самому, удержаться на поверхности, добраться до берега и столкнуть в воду противников — вот что владело помыслами будущего фюрера.

Тогда-то и была задумана акция, которую потом остряки назвали «пивным путчем». Для путча необходима была хоть какая-нибудь аудитория, полагал Гитлер. Он выступит перед ней с речью, зажжет сердца людей, поведет толпу за собой.

Такой случай представился 8 ноября. В тот день в мюнхенской пивной «Бюргерброй» собрались обыватели, чтобы послушать речь профсоюзного деятеля, посудачить, напиться пива и разойтись.

И вот в зал врывается Гитлер, которого сопровождают два десятка вооруженных штурмовиков. У него горят глаза, всклокочены волосы. Вскочив на стул, он стреляет из револьвера в потолок. В это же время штурмовики устанавливают у выхода пулемет.

Зал ошеломлен, ничего не может понять. А Гитлер уже возле трибуны. Навстречу спешит полицейский офицер. Он преграждает путь, держа руку в кармане.

Гитлер бледнеет от страха, но успевает приставить револьвер к виску полицейского: «Руки вверх!» Оказавшийся поблизости второй полицейский отводит его руку с оружием.

А потом произошло чудо: полицейские отпустили Гитлера. Тот устремился к трибуне, которая была свободна — предыдущий оратор удрал от греха подальше.

«Национальная революция началась! — кричит Гитлер. — Со мной шестьсот человек, вооруженных с ног до головы… Казармы рейхсвера и полиции заняты нами; рейхсвер и полиция уже идут сюда под знаменем свастики».

Все это было вранье. Но завсегдатаи «Бюргерброя» поверили.

Так начался пресловутый «пивной путч».

А вот как он завершился. Наутро, когда Гитлер и Людендорф вывели на улицу обманутых ими людей (им было объявлено, что низложен президент республики, а также имперское и баварское правительства), полиция перегородила узкую Резиденцштрассе и стала стрелять. Путчисты попадали на землю. Как только огонь прекратился, Гитлер вскочил на ноги и удрал, хотя незадолго до этого публично клялся, что «грудью встретит вражеские пули».

Все это стало широко известно. Насмешкам не было конца. На голову незадачливого вождя нацистов они сыпались со всех сторон и, конечно, со страниц прессы — авторы фельетонов и карикатуристы вовсю упражнялись в остроумии.

Надо было что-то делать. И тут на помощь пришел Теодор Тилле. Он был рядом с фюрером, когда тот начинал свою акцию в «Бюргерброе», был и в числе демонстрантов утром 9 ноября, хотя из предосторожности держался на почтительном расстоянии от головной группы шествия. Что же предпринял Тилле?

В первую очередь встретился с Еленой Бехштейн [23] и так разжалобил сердце престарелой дамы, что та немедленно внесла кругленькую сумму в партийную кассу нацистов и вдобавок объявила себя приемной матерью Адольфа Гитлера. Это давало ей возможность навещать Гитлера в тюрьме — через два дня после провалившегося путча полиция посадила будущего фюрера в Ландсбергскую крепость.

Но все изложенное не могло идти в сравнение с той главной услугой, которую Тилле оказал фюреру после его выхода на свободу. В один прекрасный день Гитлер поднялся на трибуну пивной «Левенброй», ведя за руку мальчика. Выждав, чтобы в зале стало тихо, он поведал собравшимся трогательную историю о том, как подобрал этого ребенка у стен Фельдхернхалле [24] в день путча и на руках вынес из-под обстрела.

В зале бешено зааплодировали — сперва Герман Геринг, Рудольф Гесс, Эрнст Рем, Рейнгард Гейдрих и другие коллеги оратора, затем все присутствующие. Рукоплескания смешались с криками восторга и здравицами в честь «вождя нации».

Теодор Тилле хлопал в ладоши и кричал вместе со всеми. Гитлер, который неподвижно стоял на эстраде, прижимая к себе мальчика, встретился с ним взглядом и чуть наклонил голову. Он благодарил своего верного паладина: ребенок, который стоял на эстраде рядом с фюрером, был сын Теодора Тилле — Андреас.

Наутро пронацистская пресса напечатала подробные отчеты об эпизоде в пивной «Левенброй», поместила десятки фотографий Гитлера и «спасенного» им мальчишки. Не остался в стороне и Теодор Тилле. Он охотно раздавал интервью, в которых свидетельствовал: все было так, как рассказывал Адольф Гитлер.

В последние дни января 1933 года нацисты в союзе с другими реакционными силами страны привели к власти своего лидера Адольфа Гитлера. Он стал канцлером — главой Германского государства.

Несколько дней спустя новый канцлер встретился с наиболее близкими ему людьми на уединенной вилле. Был вьюжный вечер, порывы ветра раскачивали деревья в парке, ветви вязов и буков стучали в окна просторного холла. В такую пору особенно хорошо чувствуешь себя возле камина, если в нем жарко горит огонь. Обстановка настраивает на мирный лад, человека тянет к воспоминаниям…

Камин в холле был разожжен, пламя жадно пожирало все новые порции угля, который щедро подбрасывал Теодор Тилле. На низком широком столике имелось вдоволь пива и бутербродов. Словом, была вполне подходящая обстановка, чтобы хлопали пробки, произносились спичи… Однако присутствующим было не до сантиментов. Нацисты могли удержаться у власти, только подавив, а точнее, истребив своих идейных противников, прежде всего коммунистов. Сейчас обсуждался кардинальный вопрос: как разделаться с КПГ, влияние которой росло в стране день ото дня, а заодно и с иными прогрессивными организациями.

Геринг высказал мнение, что хорошо бы обвинить коммунистов в крупном преступлении, поднять шум я прессе и по радио, взбудоражить обывателей при помощи блоклейторов [25]. Разумеется, коммунисты не замедлят ответить на предъявленные им обвинения. Борьба выплеснется на улицы. А это уже повод, чтобы в дело вступили штурмовики и полиция.

Гитлер досадливо дернул плечом, заметив, что это не решение вопроса. Обычной акцией — убийством или, скажем, взрывом — здесь ничего не добьешься. Преступление должно быть таким, чтобы у людей кровь в жилах заледенела. Но, по всем признакам, это невыполнимо. На разработку и проведение акции таких масштабов требуется время. А его нет: в марте должны состояться выборы в рейхстаг и ландтаги земель. Если до этого не разделаться с коммунистической партией, положение резко осложнится. Никто не знает, каким будет соотношение сил в стране после выборов…

Теодор Тилле как раз подбрасывал в камин очередную порцию угля. При последних словах фюрера он вздрогнул, всем корпусом повернулся к нему.

— Что такое? — спросил Гитлер, глядя на приятеля.

— Пожар! — пробормотал Тилле и показал на камин.

Гитлер снова посмотрел на него, на этот раз уже с опаской. Он даже несколько отодвинулся в сторону.

— Пожар, — повторил Тилле. — Нужен пожар. Большой пожар в центре Берлина. Чтобы пылал, как этот камин, долго — час, два часа, десять часов. Чтобы все были убеждены: пожар — дело рук коммунистов, заклятых врагов нации!

В доме стало тихо. Все молча смотрели на Теодора Тилле. А тот, выговорившись, почувствовал усталость, спад. Сидел опустив голову. И вдруг услышал, как кто-то крикнул: «Пусть горит рейхстаг!» Был ли это Геринг или кто-то другой, Тилле так и не узнал. Да это не важно, кто первый крикнул, что поджечь надо рейхстаг. Главное, что отыскался нужный объект — одно из красивейших зданий столицы, едва ли не реликвия государства. Такой пожар наделает шуму — уж в этом можно не сомневаться.

Так был вынесен приговор германскому рейхстагу.

27 февраля нацисты привели в исполнение этот приговор. Вот первое сообщение о пожаре, составленное и распространенное ими по всему миру.

«В понедельник, около 21 часа 15 минут вечера, пожарная команда была вызвана в рейхстаг, где в части здания с куполом возник пожар. По вызову пожарная команда направилась туда с машинами 10 берлинских пожарных постов. На место пожара явился большой отряд шупо [26] и оцепил на большом расстоянии здание рейхстага. Прибывшие пожарные команды нашли большой золотой купол рейхстага охваченным пламенем. Вся окрестность была залита дождем искр. Пожарная команда и полиция немедленно проникли в рейхстаг, и здесь им удалось задержать человека, который открыто признался в поджоге. Он заявил, что принадлежит к Нидерландской коммунистической партии».

Рейхстаг пылал, а отряды штурмовиков мчались на машинах во все концы города, включив полицейские сирены. У каждого отряда имелись списки коммунистов, которых полагалось немедленно схватить и убить или бросить в тюрьмы и концлагеря, спешно создаваемые под Берлином и в ряде других мест.

В первый же день была арестована вся коммунистическая фракция рейхстага, а также большинство прочих левых депутатов и журналистов, многие тысячи членов коммунистической партии. Спустя неделю количество арестованных уже исчислялось десятками тысяч.

В это ответственное время Тилле делал важную работу. Он возглавлял группу штурмовиков, носился с ними по городу, забыв о еде и отдыхе. Судьба была благосклонна к нему. Случилось так, что один из арестованных антифашистов не выдержал допросов с избиениями и назвал адрес, по которому скрывалось несколько коммунистов. Тилле не промедлил, успел обложить этот дом. В его руки попало семеро мужчин и одна женщина. Трое из них оказались членами ЦК компартии страны, женщина — помощницей самого Эрнста Тельмана.

О поимке важных противников и о том, кто руководил операцией по их захвату, в тот же день стало известно Гитлеру — Тилле и здесь все сделал как надо.

Назавтра он был приглашен к фюреру и обедал у него. Когда он покинул рейхсканцелярию, у него сияли глаза. Впервые в жизни он стал владельцем недвижимости: имперское правительство подарило ему замок с угодьями — тот самый, в котором сейчас должен был состояться праздник в честь дня рождения Андреаса.

…Теодор Тилле вылез из ванны, докрасна растер тело простыней. Мысленно он все еще был в удивительном 1933 году. Удивительном и щедром: тогда кроме замка он получил еще некую сумму денег и чин штурмбанфюрера СС с золотым партийным значком в придачу.

Вот так было пять лет назад. Теперь же многое обстояло иначе. Последние годы он вел себя тихо, не лез вперед, и о нем стали забывать. Недавно, когда фюрер устроил большой прием по поводу аншлюса Австрии и состоявшегося вслед за тем плебисцита, в результате которого нацисты получили преимущество, Теодору Тилле даже не прислали приглашения.

Надо было действовать, напомнить о себе. Поразмыслив, он решил, что хороший повод для этого — предстоящий день рождения сына. Вот он и отметит шестнадцатилетие Андреаса. Закатит праздник, да такой, чтобы о нем заговорил весь Берлин…

Он направился в спальню и стал одеваться. Вот-вот должен был начаться съезд гостей.

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Рейнгард Гейдрих прибыл на службу с некоторым опозданием. С рассвета и до девяти часов утра он находился за городом, где пробовал спортивный «хорх» новой модели, специально доставленный с завода в Берлин, чтобы давний покровитель фирмы и опытный автомобилист Гейдрих мог оценить машину и сказать свое слово. Машина понравилась: легко набирала скорость за полтораста километров, хорошо «держала дорогу» и вписывалась в повороты; особенно удачны были подвеска и тормоза новой системы.

Словом, Гейдрих вернулся в город в отличном настроении. Как всегда, он начал рабочий день с просмотра обобщенных разведсводок о положении в стране и за рубежом и сводки криминальной полиции о важнейших происшествиях за ночь.

Гейдрих читал сводки и мрачнел. Если обстановка в Австрии не вызывала опасений, то иначе обстояли дела в новом имперском протекторате Богемия и Моравия. Нет, пока здесь не доходит до вооруженных выступлений или иных акций против немцев. Но ежедневно десятки и сотни молодых чехов тайно покидают страну. Куда же они направляются? В сводке подчеркивалось: эмигрируют в Великобританию, где обосновались бывшие правители Чехословакии. А это означало, что со временем там возникнут военные формирования из числа беженцев и что в конце концов они обратят оружие против Германии. А в самом протекторате продолжает действовать коммунистическая партия, казалось бы разгромленная и обезглавленная уже в первые дни оккупации. В сводке указывалось: по последним сведениям, создан новый подпольный ЦК чешской компартии…

В разведсводке по Германии главной неприятностью было сообщение об усилении активности антифашистов на заводах концерна АЭГ и Мессершмитта в Аугсбурге. Один экспериментальный истребитель, оборудованный секретной новинкой — взлетным ускорителем, взорвался во время испытательного полета. Эксперты еще не закончили расследование, но есть основания полагать, что причина катастрофы — диверсия.

Третья сводка, подписанная шефом 5-го управления РСХА (криминальная полиция) группенфюрером СС и генерал-лейтенантом полиции Артуром Небе, была не лучше первых двух. Она начиналась с сообщения о раскрытии в Берлине двух притонов гомосексуалистов, которые посещали некоторые видные особы…

Гейдрих отложил сводку, вызвал секретаря и приказал принести кофе. Следовало отдохнуть и привести в порядок мысли, перед тем как заняться делом, которое вчера поручил ему Гитлер.

Он не признавал крохотных чашек, которых хватает на один глоток. Здесь у его личной служанки хранилась объемистая фарфоровая кружка с надписью внутри, на донышке: «Моему хозяину», подаренная группенфюреру супругой. Шефу РСХА кофе подавалось только в этой кружке. К тому же заваривался кофе особым способом — электрический нагреватель раскалял очищенный морской песок в жаровне, а уж в этот песок вставлялась кружка…

Итак, кофе был принесен. Гейдрих отхлебнул из кружки и причмокнул от удовольствия. И здесь коротко прогудел зуммер телефона прямой связи с Артуром Небе.

Шеф криминальной полиции доложил о важном происшествии, которое случилось на рассвете и потому не попало в сводку. Речь шла о взрыве газа в коттедже. Мужчина и женщина, хозяева дома, сгорели, коттедж разрушен. Группа расследования, составленная из лучших специалистов, еще продолжает работу, но уже можно сказать, что, по-видимому, имел место несчастный случай: владельцы дома и их приятели отправились в ресторан, в спешке был оставлен открытым кран одной из конфорок газовой плиты. Несколько часов спустя хозяева вернулись, попытались включить свет или зажечь спичку…

— Мой милый Небе, — прервал собеседника Гейдрих, — за каким дьяволом вы рассказываете все это, да еще с такими подробностями? Мало ли у нас ротозеев? Погибли два пьяных идиота — так им и надо! Или у вас нет более важных дел?

— Это были ваши люди, группенфюрер…

— Что-о? — вскричал Гейдрих. — Кто такие?

— Двое русских. Некие Борис Тулин и Стефания Белявская. Говорят, что оба…

— Стоп! — Гейдрих встал. — Вот что, Небе, вы лично отвечаете за расследование. Эти люди делали важную работу. Они действовали против России. Вы понимаете меня?

— Этого я не мог знать, шеф.

— Знаете теперь! Учтите: все может быть не так просто, как показалось на первый взгляд.

— Понял, группенфюрер.

— Держите меня в курсе. Я жду новостей.

И Гейдрих положил трубку.

Его взволновал не сам факт гибели двух работников службы безопасности. Тем более что их уже нельзя было посылать в Россию, а для иных дел особой ценности они не представляли. Беспокоило другое: что если приглашение Тулина и Белявской на выпивку, взрыв и пожар — не стечение обстоятельств, а спланированная акция? Не могло ли быть так, что смерть Тулина и Белявской — ответный удар советской разведки? Быть может, к акции причастна одна из групп Сопротивления, которые, как это известно СД, возникают в разных концах страны, ищут связи и помощи у зарубежных противников нацизма?..

Отложив сводки, шеф РСХА вернулся к кофе. Теперь он думал о предстоящей беседе с человеком, который, вероятно, уже прибыл и дожидается в приемной.

Рука Гейдриха скользнула в ящик стола и извлекла пачку фотографий. Карточки были сделаны в ночную пору. Лица людей, освещенные сильными дуговыми лампами, контрастировали с глубокой чернотой фона… Снимки выполнил секретный сотрудник СД. Они изображали обнаженных мужчин и женщин, скачущих на неоседланных лошадях по празднично иллюминированной аллее.

На голове у всадников были тевтонские рогатые каски. Конники сжимали в руках бутыли или фляги.

Вчера Гейдрих показал эти фотографии Гитлеру, когда докладывал о делах. Внимание Гитлера привлек снимок, запечатлевший такой эпизод: здоровенный мужчина с плечами и грудью, заросшими волосами, перетаскивает к себе на лошадь всадницу, галопирующую рядом, тоже совсем обнаженную. Фоном для этой пары служила огромных размеров светящаяся свастика и причудливо изгибающиеся струи фонтана.

— Где это было? — спросил Гитлер.

— В имении Теодора Тилле, мой фюрер. Оргия продолжалась всю ночь. Четверо гостей отправлены в больницу: травмы в результате падения с лошадей.

Далее Гитлер спросил, когда состоялось празднество и по какому поводу. Гейдрих все объяснил.

— Очень жаль, — сказал Гитлер и покрутил головой. — Мальчишке не следовало глядеть на такие вещи. Пригласите Теодора Тилле и сделайте ему внушение. Я знаю этого человека. Думаю, простого внушения будет достаточно.

— Мальчик ничего не видел, — заметил Гейдрих. — Отец заблаговременно отослал его в Берлин.

— Вот как! Это меняет дело. В таком случае старину Теодора не в чем упрекнуть. В конце концов, каждый развлекается, как умеет. Теодор Тилле старый член СС. А я не намерен превращать СС в монастырь. У вас иное мнение?

Гейдрих поспешил кивнуть в знак того, что целиком разделяет точку зрения фюрера.

Он уже сложил бумаги в папку, собирался сунуть туда же и фотографии, как вдруг отворилась дверь. Вошел Гюнше — личный адъютант Гитлера, исполнявший также обязанности камердинера и лакея. Это был самый доверенный человек правителя третьего рейха.

— Письмо, мой фюрер, — сказал Гюнше в ответ на вопросительный взгляд хозяина.

При этом он улыбнулся, как бы поясняя, что письмо необычное и он, Гюнше, поэтому-то и осмелился войти в кабинет, когда фюрер не один.

Гитлер взял конверт, вынул из него сложенный лист бумаги. При этом на стол выпал банковский чек. «Тысяча марок», — определил Гейдрих, скользнув взглядом по документу.

Между тем Гитлер читал письмо, надев очки, чего, кстати говоря, никогда не делал при посторонних — полагал, что очки повредят его престижу.

На двух страницах автор письма клялся в любви и преданности фюреру, который когда-то спас ему жизнь. Теперь, став взрослым («недавно мне исполнилось шестнадцать лет»), он мечтает об одном: отдать все силы и саму жизнь во славу фюрера и империи. А пока что передает в распоряжение главы партии и государства все сбережения, которые накопил с первых лет своей жизни.

Гитлер прочитал письмо сперва про себя, затем вслух.

— Славный юноша, — сказал Гейдрих, когда увидел, что Гитлер достал платок и старательно вытирает глаза. — Кто он? Надо будет запомнить его имя.

— Мальчика зовут Андреас, — сказал Гитлер, — Андреас Тилле. Старый национал-социалист и наш добрый друг Теодор воспитал хорошего сына.

При этом он выразительно посмотрел на стопку фотографий.

Гейдрих пометил в своем блокноте. Но сделал это только для вида. Он все понял, еще когда Гитлер читал первые строчки письма. Ведь это он, Гейдрих, в свое время разработал легенду о том, что в день «пивного путча» фюрер спас жизнь незнакомому мальчишке — вынес ребенка из-под огня полиции. А придумав это, подобрал исполнителей и затем осуществил сам спектакль.

Не обманывался он и относительно причин, по которым было написано сегодняшнее письмо Андреаса. Он мог бы прозакладывать голову, что «сыновнее послание фюреру» продиктовал Тилле-старший.

Между тем Гитлер справился со слезами и теперь прохаживался по кабинету.

Гейдрих сидел и ждал. Он знал, чем все это кончится Растроганный фюрер прикажет, чтобы преданного нациста пригласили, поинтересовались его нуждами, делами.. Что же, все к лучшему. Бесспорно, Тилле-старший — ловкач. А СД и полиции безопасности всегда нужны люди способные творчески мыслить, добиваться своего, перешагивать через любые препятствия.

И он уже прикидывал, где лучше всего использовать Теодора Тилле…

Вот как все обстояло вчера в кабинете Гитлера. За истекшие сутки Гейдрих все обдумал, взвесил. Теперь приглашенный прибыл и ждет аудиенции. Что ж, за дело!

Войдя в кабинет группенфюрера, Тилле отсалютовал «приветствием Гитлера» и остановился. Его пригласили сесть, угостили коньяком и кофе. Гейдрих был предупредителен и любезен.

Некоторое время разговор вертелся вокруг малозначительных тем. Затем хозяин кабинета спросил: правда ли, что партейгеноссе Тилле долгое время жил в Южной Америке?

— Правда, — пробурчал Тилле и настороженно взглянул на собеседника.

Если человека вызвал шеф службы безопасности, значит, предварительно изучил его прошлое. Так какого же черта Гейдрих темнит, прикидываясь, что чуть ли не впервые видит сидящего перед ним посетителя! Будто не осведомлен в том, что его, Теодора Тилле, хорошо знает сам фюрер!

Но Тилле сдержался. Он сообщил, что родился в тех местах, провел в Америке детство и юность.

— А потом, — продолжал Тилле, — вместе с Рудольфом Гессом, который тоже из наших краев, мы сели на корабль и пересекли океан, чтобы навсегда поселиться на земле предков и лучше служить нации.

Он не без основания полагал, что имя Гесса, заместителя Гитлера по партии, произведет должное впечатление.

Гейдриху был известен и этот факт из биографии Тилле. Он тепло улыбнулся гостю, подлил ему коньяку, пододвинул коробку с сигаретами.

— Где именно вы родились? — последовал новый вопрос.

При этом Гейдрих поглядел в глаза собеседнику, и Тилле стало не по себе от тяжелого, щупающего взгляда главы РСХА.

— Мамаша произвела меня на свет в Колумбии. Я вылупился из яйца в сотне миль от Боготы, на отрогах Восточных Кордильер — там находилась асьенда [27] моих родителей. Данное событие произошло в последний день августа первого года нынешнего столетия в двадцать часов сорок три минуты. Секунды я опускаю…

Тилле шутил, пытаясь избавиться от странного состояния неуверенности и тревоги, которое вдруг возникло у него в этом кабинете.

Гейдрих улыбнулся — одними губами, тогда как лицо оставалось неподвижным, — и спросил, имеются ли у Теодора Тилле родные в других странах.

— Только сестра, — последовал ответ. — Одна сестра, да и то не родная. Дочь моего дяди…

— За пределами Германии?

— Да.

— Где именно?

— Была в Соединенных Штатах.

— Была… Как это понять?

— До середины двадцатых годов дядя жил в Калифорнии, затем подписал контракт с русскими и уехал в Россию.

— Уехал один или с семьей?

— В Россию отправились все — он, жена, дочь. Контракт был подписан на пять лет. Вот он и поехал с семьей. Когда истек срок контракта, дядя вернулся в Калифорнию.

— Что делал в России ваш дядя?

— Он был инженером. Специализация — строительство заводов нефтяной химии. В России сперва наблюдал за сооружением крупного нефтеочистительного завода, затем налаживал на нем производство.

— Где он теперь?

— Увы, умер несколько лет назад. Вскоре за ним последовала жена.

— Дочь?

— Жива. Точнее, была жива еще год назад… я давно не имею вестей от кузины.

— У вас с ней неважные отношения? Ссора?

— Нет, здесь другое… — Тилле сглотнул ком. — Видите ли, она осталась в России.

— Осталась в России, — бесстрастно повторил Гейдрих. — Почему? Тоже подписала контракт?

— Ну что вы! О каком контракте речь! Эта особа ничего не умеет. Глупа как пробка. Вдобавок взбалмошна и своевольна.

— Что же тогда?

— Она выскочила замуж, вот что.

— Кто же супруг вашей кузины?

— Какой-то кавказец.

— Так они там и живут, в России? Где именно?

— Год назад жили в Баку.

— Вот как… — задумчиво проговорил Гейдрих. — А чем он занимается, этот ваш родственник?

— Вовсе он не мой! — Тилле обиженно дернул плечом. — Я и в глаза не видел этого типа. Известно лишь, что он инженер, был заместителем моего дяди.

— А знаете, это интересно. — Гейдрих прошелся по комнате. Вновь подсев к гостю, наполнил его рюмку: — Можно предположить, что человек, работавший заместителем крупного иностранного специалиста, после отъезда этого специалиста имеет шансы занять его пост.

— Все так и есть, группенфюрер, — сказал приободрившийся Тилле. — В своем последнем письме эта женщина хвастала, что супруг назначен главным инженером завода.

— Она не так уж глупа, любезный Тилле. Удивлены? Ну что ж, поясню свою мысль. Ведь ваша сестра скрыла от советских властей, что у нее есть брат в Германии и что он — нацист.

— Почему вы так думаете?

— Сами прикиньте!

— А ведь вы правы, — сказал Тилле. — Конечно, она скрыла это. Иначе русские не назначили бы мужа на столь высокий пост!

— Именно так, любезный Тилле.

— Теперь я начинаю понимать, почему письма из России шли в адрес нашей престарелой тетки. А уж она передавала их мне.

— Ну вот, все встало на место. Вы зря недолюбливаете свою далекую кузину… Как вы сносились с ней?

— Сказать правду, остерегался писать в Россию. Этим занималась тетка. Но и она писала весьма редко. За все время пять или шесть раз.

— Упоминалось ли в письмах ваше полное имя?

— Ни разу. От меня тетка имела строгое указание на этот счет.

— Очень хорошо.

Гейдрих нацедил себе сельтерской воды, посмотрел сквозь бокал на свет и заметил гостю, что вот так же бурлит и клокочет планета Земля. Имеется в виду реакция дипломатических кругов и мировой прессы на известные действия Германии в последнее время — в Австрии и Чехословакии.

Сделав паузу, он взглянул на Тилле. Тот сидел, уставясь в угол комнаты, и молчал.

— Все это только начало, проба сил рейха, — продолжал Гейдрих. — Достигнутое не идет ни в какое сравнение с тем, что намечено и предстоит свершить в ближайшем будущем. Перед нацией стоят задачи огромной важности. Решив их, немцы станут хозяевами Европы. И не только Европы…

— К чему вы все это, группенфюрер? — недовольно сказал Тилле. — Пытаетесь прощупать меня? Но мы с вами птицы из одного гнезда!

Гейдрих выпил бокал, пожевал губами. Он хотел ответить: «Хорошо, что ты напомнил о себе и что всплыла история с этой твоей кузиной и ее мужем». Но сказал другое:

— Вчера я долго беседовал с фюрером. Он принял решение укрепить нашу службу. И первым назвал ваше имя.

Гейдрих встал. Поднялся и Тилле.

— Это связано с заграницей? — спросил он.

— В какой-то степени да. Надеюсь, вы не против?

— Против? — вскричал Тилле и стиснул кулаки. — Я горд, счастлив, черт меня побери!.. Ах, глупец, и зачем только я притащился сюда!

— Что все это означает? — строго сказал Гейдрих. — Извольте объясниться!

— Означает, что я предвидел, чем закончится разговор. Не зря же вы так подробно выспрашивали меня про Южную Америку. Теперь я буду послан консулом в какую-нибудь вшивую провинцию за океан. Как же: заграничная работа, особое доверие, почет, честь!.. На деле же буду делать третьесортную работу вдали от родины, пока не подохну от какой-нибудь экзотической хвори или пули наемного убийцы… И все потому, что осмелился напомнить о своем существовании. Будто не я сто раз вставал под огонь за фюрера и нацию… Дурень я, дурень: возомнил, что на старости лет заслужил солидный пост в партии или, скажем, в СС. Боже, вот ведь как ошибаются люди!

Закончив этот горестный монолог, Тилле сел, достал платок и шумно высморкался. Сейчас он и сам верил, что забыт, обойден, едва ли не обворован.

Гейдрих смотрел на него с улыбкой. Он видел, что Тилле ждет ответа, умышленно затягивал паузу.

Тилле прекратил наконец возню с платком, с мрачным видом стал выбирать сигарету.

— Погодите! — Гейдрих прошел к шкафу, стоящему за письменным столом, вернулся с ящиком сигар. — Попробуйте, — сказал он и раскрыл ящик перед Тилле. — Эти сигары я держу для самых уважаемых гостей. Смею думать, они вам понравятся.

Тилле раскурил сигару, не подняв глаз. Она и впрямь была хороша.

Наблюдавший за ним Гейдрих удовлетворенно кивнул, прошел к тому же шкафу и принес новую коробку, вдвое большую.

— Это подарок, — сказал он, ставя коробку на стол, — Здесь две дюжины точно таких же.

Тилле глядел на коробку и молчал.

— Спасибо, — наконец пробормотал он.

— Не стоит, — Гейдрих поставил на стол модель танка размером со спичечный коробок. Танк немедленно пришел в движение — рассыпая искры из ствола пушки, помчался к Тилле. Это было неожиданно, и Тилле отпрянул. А танк добежал до края стола, на мгновение завис над кромкой доски, но не свалился, а повернул и устремился в обратную сторону.

Тилле не выдержал и расхохотался.

— Вашему малышу, — сказал Гейдрих, пряча танк в коробочку. — Мой подарок ко дню рождения Андреаса. Фюрер был очень доволен его письмом и чеком.

— Письмом и чеком? — повторил Тилле, старательно изобразив удивление. — О чем вы, группенфюрер?

Гейдрих сделал вид, что все принял за чистую монету, и в нескольких словах поведал о вчерашнем разговоре с Гитлером.

— Славный малыш, — сказал он в заключение. — Истинный сын нации. Жаль только, что теперь вы будете уделять ему меньше времени. Фюрер поручает вам дело государственной важности.

— Что именно? — пробормотал Тилле.

— Работу против России. На мой взгляд, один из важнейших участков этой работы.

— Что вы имеете в виду?

— Кавказ. Нефть Кавказа.

Тилле наморщил лоб, тяжело приподнялся в кресле.

— Должен ли я понимать так, что мое сообщение о двоюродной сестре…

— Это счастливое совпадение, и только. Когда рейхсфюрер СС [28] и я решали данный вопрос, мы почти ничего не знали о вашей кузине. Нам импонирует ваша хватка, умение мыслить комбинационно, ваша энергия, напор. Ко всему, вы пользуетесь доверием фюрера. Он так и сказал: «Я буду спокоен, если старый национал-социалист Тилле возглавит это направление вашей службы. Поздравьте его со званием штандартенфюрера [29]».

Тилле почти упал в кресло.

— Вы привели собственные слова фюрера? — пробормотал он.

Гейдрих кивнул. Он продолжал:

— Пусть вас не смущает новизна дела, отсутствие опыта. Вам помогут. Вы быстро во всем разберетесь… Через два часа я буду у фюрера. Что я могу доложить?

— Передайте: фюрер сказал — я повинуюсь!

…В шестом часу схлынул поток дел, и Гейдрих стал подумывать о том, чтобы отправиться пообедать и развлечься. Выбор пал на «Балатон» — там подавали знаменитый венгерский рыбный суп «халасле» и, разумеется, гуляш. Кроме того, в ресторане выступал ансамбль скрипачей из Будапешта.

Он совсем уже собрался ехать, когда позвонил шеф криминальной полиции Артур Небе. Он сообщил, что находится неподалеку, может явиться и доложить об интересующем Гейдриха деле.

— Были на месте? — спросил тот. — Тогда приезжайте… Стойте, Небе! Вы обедали?

— Денек выдался горячий. Как-то не успел, шеф…

— Тогда встретимся в «Балатоне». Отправляйтесь туда, распорядитесь относительно обеда и ждите. Я не задержусь. Подходит вам это, Небе?

— Попали в точку, шеф! — В телефонной трубке раздался смешок. — Не поверите, но я как раз собирался посетить эту берлогу… Итак, понял и повинуюсь: «Балатон»!

Вскоре они сидели в уютном зале ресторана, декорированном под старинную венгерскую корчму. Мебель составляли грубо сбитые столы и скамьи. Гирлянды лука, чеснока, перца украшали красные кирпичные стены. В центре зала под огромным колпаком пылал очаг, на котором жарился баран: каждый, кто хотел, мог взять нож и отрезать от туши добрый кусок мяса.

Обед начали с фирменного салата, в который входили красный перец, черный перец, чеснок и лук. Гейдрих проглотил кусок и тут же влил в себя полстакана токая, чтобы загасить огонь, охвативший его рот и гортань.

— Страшная штука, — пробормотал он, отодвигая тарелку. — Ну, рассказывайте, Небе, как было дело.

— Помня ваше предостережение, я организовал тщательное расследование случившегося. Пока что все свидетельствует в пользу версии «несчастный случай». Они действительно были сильно пьяны, когда вернулись домой из ресторана.

— Женщина тоже?

— В том-то и дело. Медицинские эксперты единодушны в своем заключении. Газовый кран одной из конфорок кухонной плиты найден открытым. Хозяйка торопилась к поджидавшим в автомобиле приятелям, вот и допустила небрежность…

— Это мог сделать и кто-то другой.

— Злоумышленник отвернул бы все краны, во всяком случае — несколько: чем больше вытечет газа, тем сильнее взрыв.

— Будь на его месте я, открыл бы только один кран: так больше похоже на небрежность, проявленную кем-нибудь из хозяев дома… Кстати, с кем они были в ресторане?

— Это вполне достойная чета. Он — владелец гаража, член НСДАП, она состоит в национал-социалистском союзе немецких женщин. Квартальный уполномоченный характеризует их с лучшей стороны. В нашей картотеке не значатся… Они заехали за приятелями в своем автомобиле, ночью в этой же машине доставили их домой… Кстати, кельнер, которому предъявили фотографии погибших, подтвердил, что оба много пили и при выходе из ресторана поддерживали друг друга.

— Вижу, вам хочется, чтобы эта версия подтвердилась, — пробурчал Гейдрих.

Небе не ответил,

Некоторое время оба были заняты рыбным супом, который о самом деле оказался превосходным. Но вот официант убрал опустевшие тарелки, и на столе появился знаменитый гуляш.

Гейдрих положил себе большую порцию, крепкими белыми зубами с хрустом разгрыз головку чеснока.

— Продолжайте, — сказал он. — Что показал осмотр места происшествия? Дом сильно поврежден?

— Очень сильно. Тем не менее мы смогли установить, что все выбитые взрывом окна находились на внутренних запорах. Была заперта изнутри и входная дверь. Она тоже пострадала. Следы, если они и были, уничтожены при тушении пожара.

— В доме был только один выход?

— Имелся и второй — из кухни. Эта дверь сорвана с петель. Но на засове и его дужке нет повреждений, которые указывали бы на то, что засов был задвинут…

— То есть нет доказательств, что в момент взрыва эта дверь была заперта?

— Выходит, что так, шеф. Пожарные и полицейский, первыми прибывшие к месту происшествия, именно возле этой двери обнаружили обгоревшее тело женщины. Рисуется картина: почувствовав запах газа, хозяйка отодвинула засов, чтобы открыть дверь. Но тут вошел супруг с зажженной сигаретой в зубах…

— Погодите рисовать картины… Кто-нибудь видел, как Тулин, Белявская и их провожатые подъехали к дому?

— Неподалеку живет одинокий старик. За день до происшествия у него разболелась десна. Ночью он не мог заснуть — лежал на диване и нянчил свой флюс, полоща зубы раствором шалфея. Он слышал, как перед рассветом подъехал автомобиль, остановился у дома напротив. Возгласы, смех, доносившиеся через улицу, разожгли его любопытство. Он поспешил к окну. Видел вылезших из автомобиля людей, опознал в них соседей. Слышал, как они уговаривали тех, кто остался в машине, хоть ненадолго заглянуть в дом. Хозяйка соблазняла их каким-то особенным тортом. Но те отказались и уехали. Постояв на улице, соседи направились к своему дому. Старик вернулся на диван, где его ждал термос с шалфеем. Взрыв прогремел несколько минут спустя… Пока это все, шеф. Но мы еще вызовем старика.

— Теперь те двое, муж и жена.

— Я сам опросил их. Подтвердили слова старика относительно того, что их приглашали зайти в дом, обещая угостить водкой и тортом. Деталь: хозяйка хвастала, что торт куплен «сегодня днем» и необыкновенно вкусен. Шоколадный с орехами и цукатами…

— Что еще? О чем была болтовня в ресторане?

— Я настоял, чтобы они вспомнили весь разговор — с чего началась беседа, какие темы затрагивались. Стенограф исписал десяток страниц, но ничего существенного не обнаружилось. Вот разве это: Белявская упомянула, что как-то встретила женщину, похожую на ту, которую она знала раньше, очень давно, в дни своей молодости.

— Вот как! — Гейдрих положил вилку и нож.

— Что вас насторожило, шеф?

— Молодость Белявской протекала в России. Нам известно: воспоминания о тех временах были для нее отнюдь не самыми приятными. Белявская и Тулин бежали через границу, спасаясь от преследовавших их чекистов… Надеюсь, теперь понятна моя настойчивость?

— Понятна, шеф. Полагаете, могло быть так, что здесь, в Берлине, Стефания Белявская встретила особу, которую знала в России?

— Разве подобное исключено?

— Конечно, нет. Уж мы-то знаем, как иной раз складываются обстоятельства… Значит, столкнулись давнишние «приятельницы», опознали друг друга. — Небе покрутил головой. — В итоге — взрыв в доме, гибель двух наших людей… Такова ваша версия?

— Допустим, да.

— Не верю, шеф. Принять эту версию мешает одно немаловажное обстоятельство: пока ничто не свидетельствует о том, что утечка газа в доме Белявской и последовавший затем взрыв есть результат чьей-то злой воли.

— Вот и ищите эти доказательства. Кстати, где Белявская произвела покупки?

— Имеете в виду водку и торт?

— Разумеется.

— Сделано, шеф. С водкой было легко — такая продается лишь в магазине близ Тиргартена. Это известно каждому любителю выпивки. А вот торт задал нам работу. Два сотрудника с ног сбились, прежде чем установили фирму, которая его изготовила. Помните: шоколадный, с орехами и цукатами. Так вот, вчера и позавчера такие торты были в продаже в кондитерской «Двенадцать месяцев».

— И больше нигде?

— Это новая кондитерская. Хозяева из Австрии — отделения их фирмы есть в каждом крупном австрийском городе. Кондитерская сразу завоевала популярность. От посетителей нет отбоя. Торт был оттуда, шеф.

— Велите продолжать расследование, Небе. Меня не покидает чувство, что мы вот-вот наткнемся на след. Пусть подробно допросят старика с больными зубами.

— К нему послан один из опытных следователей. — Небе взглянул на часы. — Вероятно, он уже закончил допрос и вернулся в полицию. Кроме того, установлено наблюдение за кондитерской и прилегающими кварталами. Признаться честно, это больше для очистки совести, шеф…

Гейдрих посмотрел на него и усмехнулся. Небе раздражал его и одновременно нравился своей прямотой и независимостью в суждениях. Вот и сейчас уперся — не стронешь с места. Ну что же, может, прав все-таки он, Небе. Время покажет.

Некоторое время они ели молча. Когда с гуляшом было покончено и подали сладкое, Небе вдруг поднялся со стула.

— Вы и меня заразили своими сомнениями, — сказал он, отвечая на вопросительный взгляд Гейдриха. — Решил позвонить к себе — справиться, как идут дела…

Небе отсутствовал около четверти часа.

— Вижу, есть новости, — сказал Гейдрих, когда он вернулся. — Да отвечайте же, Небе.

— В повторном исследовании трупов принял участие опытный патологоанатом. Он обнаружил, что у мужчины повреждены хрящи гортани. Впечатление — будто был нанесен удар в горло. Несильный, но точный удар: повреждение едва просматривается, его не заметили другие эксперты.

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Рассвет еще только занимался над Варшавой, когда дежурный радист польского военного министерства, дремавший в аппаратной с наушниками на голове, был разбужен настойчивым попискиванием морзянки. Обстановка была тревожной. Накануне с западной границы пришли сообщения об усиленном передвижении германских войск. Поэтому несколько радиостанций прямой связи с военными округами не выключались всю ночь. И вот сейчас одна из них заработала.

Радист поправил наушники, простучал ключом готовность к приему, схватил карандаш и стал записывать.

Рация расположенного близ Данцига польского военного порта Вестерплатте сообщала:

НЕМЕЦКИЙ ЛИНКОР «ШЛЕЗВИГ-ГОЛЬШТЕЙН» В 4 ЧАСА 45 МИНУТ ОТКРЫЛ ПО НАМ ОГОНЬ ИЗ ВСЕХ ОРУДИЙ. ОБСТРЕЛ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. ЖДУ ВАШИХ УКАЗАНИЙ.

Радиограмму подписал начальник военного порта майор Сухаревски.

Радист сорвал с головы наушники и с телеграммой в руках ринулся к двери, чтобы позвать начальника узла связи, отдыхавшего в одной из соседних комнат. Но запищала вторая радиостанция, за ней — еще две. Все западные военные округа доносили, что атакованы артиллерией, танками и авиацией немцев.

Вскоре над Варшавой появилась первая группа нацистских бомбардировщиков «Хеннкель-11I» и пикировщики «Юнкерс-87».

Это произошло 1 сентября 1939 года.

Кузьмич прибыл в Берлин за несколько дней до этик событий. Сотрудник полиции безопасности, «встретивший» его на границе и проследовавший в Берлин в одном с ним вагоне, видел, как на Восточном вокзале иностранец сел в «роллс-ройс», который только что скатили с грузовой платформы поезда, как затем владельца дорогого автомобиля с почетом встретили в отеле «Кайзерхоф», где для него был зарезервирован комфортабельный номер.

Сотрудник ЗИПО [30] получил справку в отеле: интересующий его господин является давним постояльцем, останавливается здесь всякий раз, когда приезжает в столицу Германии. Он специалист по старинной бронзе и фарфору, у него собственное дело в Лихтенштейне, судя по всему, процветающее.

Были подняты старые регистрационные книги отеля, и агент убедился, что господин Алоис Фишбек был записан как постоялец отеля еще в 1915 году! Нашелся и свидетель — портье, служащий в отеле чуть ли не со дня его открытия. Он подтвердил, что нынешний постоялец и тот, что впервые снял комнаты в отеле почти двадцать лет назад, а затем неоднократно поселялся в «Кайзерхофе», — одно и то же лицо.

Все это была истинная правда. Большевик-подпольщик Кузьмич эмигрировал на Запад еще до начала первой мировой войны. Обосновавшись в Швейцарии и Лихтенштейне, он развернул кипучую деятельность как коммерсант: добывал деньги для партии. На какое-то время эта работа прекратилась — весной 1916 года, когда он приехал в Россию, чтобы повидаться с больной матерью, был опознан охранкой и схвачен. Как был освобожден из тюрьмы Кузьмич и чем занимался в первые годы Советской власти, читатель знает… А потом он вновь вернулся к работе за пределами Родины…

В памятное утро 1 сентября 1939 года Кузьмич, как всегда, поднялся в восемь часов, побрился, принял ванну. Горничная вкатила столик с завтраком, бесшумно расставила посуду, кофейник, корзиночку с булками. Это была хорошенькая девушка — голубоглазая, с вьющимися светлыми волосами.

— Сегодня отличная погода, господин, — улыбаясь, прощебетала она, и на щеках у нее обозначились ямочки.

«Ни дать ни взять — Гретхен с пасхальной открытки», — подумал Кузьмин и подсел к столу.

Пожелав гостю приятного аппетита, симпатичная горничная упорхнула.

Несколько минут спустя она вновь появилась в дверях. Лицо ее было бледно, губы тряслись. Она молча показывала на радиоприемник.

Кузьмич включил радио и сразу узнал голос Гитлера.

— Сегодня, — кричал Гитлер, — сегодня ночью немецкая территория была обстреляна солдатами Польши. С 5 часов 45 минут мы отвечаем на обстрел, и, начиная с данного момента, мы ответим бомбой на каждую бомбу!

Горничная все еще стояла у двери.

— Это война? — прошептала она.

— Не знаю. — Кузьмич разрезал булочку, стал намазывать на нее маргарин. — Откуда мне знать, милочка?

— У меня жених в вермахте. Он артиллерист. Его батарея там, на границе с Польшей… Что теперь будет?

Он пожал плечами и налил в чашку кофе.

— Но первыми начали они! — горничная стиснула кулачки, зло сощурилась. — Подлые варвары, надо раздавить их, раздавить всех до единого!

Он бросил в чашку плоскую беленькую таблетку. Растворяясь в кофе, сахарин шипел и пенился. Когда Кузьмич поднял голову, девушки уже не было в комнате.

А Гитлер продолжал говорить. Из динамика несся поток угроз в адрес поляков, перемежаемый истошными призывами к немцам утроить усилия, чтобы раз и навсегда покончить с «вечным и смертельным врагом Германии». Заключительные слова Гитлера утонули в реве и грохоте — военный оркестр грянул бравурный марш.

В сущности, для Кузьмича не было неожиданностью все то, что он сейчас услышал. Люди, с которыми он был связан, уже давно доносили о нарастающем напряжении на границе с Польшей, и он еще в прошлом месяце известил Центр, что назревает акция против поляков.

И все же он был взволнован. Не укладывалось в сознании, что сейчас, в эти минуты, совсем недалеко отсюда грохочут танки, самолеты сбрасывают бомбы, сокрушая дома, убивая тысячи людей…

Он подошел к распахнутому окну. С высоты четвертого этажа хорошо просматривался сквер с плакучими ивами вокруг маленького озерца и аккуратно подстриженными кустами жимолости. На зеленом газоне виднелась коляска, в которой сидел малыш. Рядом на траве с книгой в руке лежала женщина, — видимо, его мать. Ребенок смеялся и тянул к женщине руки. Та, оторвавшись от чтения, что-то говорила ему и грозила пальцем. А дальше, за сквером, был канал — широкая лента сверкающей воды, тоже безмятежная, мирная…

Кузьмич вздохнул, вернулся к столу, зажег сигарету. Итак, стала известна очередная жертва нацистов. Что же дальше? И как вообще развернутся события? Вспомнилась фраза, мелькавшая в германских газетах и восторженно повторяемая обывателями: «Fuhrer macht alles ohne Krieg» [31]. Вот мол, какой он умный и ловкий политик, наш фюрер!

Это ушло в прошлое. Кузьмич был убежден: всем очень скоро станет ясно, что залпы по Польше — это первые залпы новой большой войны, в которую неизбежно втянутся многие страны.

Его мысли вернулись к Польше. Конечно, вермахт быстро расправится со своим восточным соседом (перевес немцев в авиации, в танках — десять к одному, если не больше), разгромит польскую армию и выйдет к восточным границам страны. Дальше — территория Советского Союза, главная цель Германии. Об этом Гитлер твердит не один год.

Нападет или поостережется?..

В динамике снова зазвучала речь. Теперь говорил комментатор. Он объявил, что намерен поведать миру о событии, которое предшествовало началу военных действий немцев и фактически стало причиной того, что терпение фюрера истощилось. Он, комментатор, находится в пограничном Глейвице, на известной всей стране радиостанции. Здесь взломаны двери, на полу — осколки стекол: окна разбиты, некоторые едва держатся на полусорванных петлях. На полу — труп. Убитый — в форме польского легионера. В его кармане жетон и документы рядового польской армии. Что же здесь произошло? Вечером 31 августа «группа польских злодеев» перешла границу и атаковала эту радиостанцию. Десятки жителей Глейвица видели людей в польской военной форме, которые вели огонь по зданию станции. Поляки ворвались в помещение, и один из них, схватив микрофон, стал поносить Германию и фюрера. Но тут подоспели патрули вермахта. Грязные диверсанты были отброшены. Они оставили доказательство своей преступной акции — труп польского солдата. Терпению фюрера пришел конец. Нельзя допустить, чтобы продолжались подобные злодеяния. Тысячу раз прав фюрер, решивший ответить силой на силу. Слава фюреру!

Кузьмич выключил радиоприемник, взглянул на часы. Время близилось к одиннадцати. Погасив сигарету, он допил кофе, взял шляпу и вышел. Сегодня предстояли две встречи, ради которых он, собственно, и приехал в Берлин.

2

Гвидо Эссену под пятьдесят. Он высокого роста, худощав и подтянут. Пепельного цвета волосы зачесаны за уши, спадают на затылок. Пышные усы опускаются к углам рта — такие называют моржовыми. Днем и вечером он носит очки в железной оправе, круглые темные очки, защищающие глаза, которые в 1916 году на Марне были поражены газом. И неизменная трость в левой руке, толстая дубовая трость с замысловатым набалдашником, почти черная от времени; с нею наладчик станков головного завода в Сименсштадте [32] Гвидо Эссен не расстается даже в цехах завода — если надо проверить станок, первым делом упрет палку в станину, приложит ухо к набалдашнику, долго слушает и уж потом принимается за дело. Неразговорчив и резок, даже когда собеседник — сам господин инженер. На заводе все величают его «дядюшка Гвидо», за глаза называют «верблюдом». Он лучший специалист по металлорежущим станкам, его уважают за мастерство, но не любят. Всем известно, что до 1930 года Гвидо Эссен был антифашистом, а потом вдруг взял да и переметнулся к нацистам. С тех пор на лацкане пиджака и над грудным карманом рабочего комбинезона он носит выпуклый серебряный кружочек с черной свастикой посредине: «верблюд» вступил в НСДАП еще до прихода Гитлера к власти, принадлежит к числу тех, кого в прессе называют «старыми партийными бойцами», по всем признакам, горд этим…

Ночная смена, в которой работал Эссен, закончилась в восемь утра. Как всегда, он принял душ, не торопясь оделся и, перед тем как покинуть завод, прошел из конца в конец весь свой цех. Станки, над которыми склонились рабочие, ровно гудели. Убедившись, что здесь все в порядке, он направился к выходу.

У выхода на заводской двор и застала его весть о войне с Польшей. Возле застекленной загородки, где был стол инженера цеха, столпились все, кто мог на несколько минут оставить работу. Люди молча слушали радио. Так же молча стали расходиться, когда Гитлер кончил говорить.

С одним из них Эссен встретился взглядом.

— Что ты обо всем этом думаешь, дядюшка Гвидо? — спросил рабочий. — Надеюсь, доволен?

— Так надо. — Наладчик станков сдвинул брови, стукнул палкой об пол. — Фюрер приказывает, мы повинуемся.

— Вот и я говорю, что надо. — Рабочий, молодой светловолосый парень с глубоко посаженными темными глазами, отстегнул пояс. — Дай-ка мне твой ножик, дядюшка Гвидо!

Недоумевая по поводу странной просьбы собеседника, Эссен достал из кармана перочинный нож. Рабочий взял нож, раскрыл его и кончиком лезвия пробуравил в поясном ремне новую дыру.

— Ну вот, — сказал он, возвращая нож. — Теперь все в порядке. Первую я проколол, когда мы победили чехов и норму выдачи маргарина нам сократили на треть. Думаю, что пригодится и эта, вторая. Спасибо, дядюшка Гвидо.

Эссен посмотрел по сторонам. Никто не слышал этого разговора. Он повернулся, вышел из цеха.

Парень стоял на том же месте и с ненавистью глядел ему вслед.

«Ну и дела, — подумал Эссен. — Смотри какая неожиданность! Так вот ты какой, Герберт Хаан!

И он направился домой.

В длинном тяжеловесном здании из серого камня, построенном на паях рабочими завода, он занимал крохотную квартирку на втором этаже.

Поднявшись к себе, Эссен отпер ключом дверь, распахнул окно, заставленное горшками с резедой и гвоздикой. Поспешив в ванную, принес оттуда лейку и поставил ее на подоконник, рядом с цветами. И только потом стал переодеваться.

Четверть часа спустя, когда на кухне он кипятил воду для кофе, у двери позвонили.

Он отпер. В дверях стоял Кузьмич.

— Я еще издали увидел лейку на подоконнике, — сказал Кузьмич и улыбнулся.

— Да, лейка на месте. — Эссен тоже улыбнулся и отступил на шаг, освобождая дорогу гостю. — Входите, товарищ. Я извещен и жду вас.

Это была их вторая встреча. Первая состоялась больше года назад.

Руководитель берлинских антифашистов сказал об Эссене так:

— Верю ему, как самому себе. Прирожденный революционер и конспиратор. Раньше многих из нас понял, что обстановка в стране складывается в пользу нацистов и что они могут захватить власть. Тогда же предложил инсценировать переход на сторону нацизма, надеть личину ренегата. И с тех пор мужественно и умело ведет свою трудную роль. Сейчас возглавляет подпольную группу, которая занимается самым опасным делом — разведкой в секретных службах нацистов.

Дальнейшие события показали, что люди, рекомендовавшие Эссена, были точны в его характеристике. Конечно, многое из того, что поступило от Алекса, как конспиративно именовался глава группы подпольщиков, стало известно советской разведке и из других источников. Но это не только не умаляло значения деятельности Эссена, но, напротив, подтверждало, сколь ценной является его работа: так уж заведено в разведках, что полученные по одному каналу сведения лишь тогда считаются достоверными, если подтверждены (разведчики говорят: «перекрыты») иными сообщениями. Так вот, вся информация Алекса, которую Центр имел возможность перепроверить, вся без исключения оказалась достоверной и точной. Сведения были весьма важные, в них шла речь о некоторых сторонах деятельности абвера и СД, о новых военных разработках, в частности о прицелах, дающих возможность пилотам производить бомбометание в ночное время…

И все же одна из главных задач, порученная Алексу, долгое время оставалась нетронутой. Лишь две недели назад Эссен сообщил в Москву, что в поле зрения наконец возник нужный объект. Кузьмич получил указание срочно встретиться с руководителем группы…

Пока хозяин возился на кухне, разливая кофе, Кузьмич сидел на крохотном диване и рассматривал комнату, в которой находился. В ней было метров двенадцать. Обстановку кроме дивана составляли стол и полочка книг над ним, несколько стульев и кресло, еще столик в углу, под портретом Гитлера, а на столике, покрытом алой бархатной скатеркой, книга в коричневом переплете с металлическими уголками — гитлеровская «Майи кампф».

Вошел Эссен с подносом, снял с него чашки, вазу с галетами.

— Кофе будем пить с сахаром, — объявил он. — Кофе тоже почти настоящий. То и другое выдано мне вчера по особому списку «образцовых немецких рабочих». Так что у нас праздник. — Взгляд Эссена скользнул по лежащему на столе номеру «Фолькишер беобахтер» с речью и изображением Гитлера. — Двойной праздник: настоящий сахар и… настоящая война!

— Да, дела, — протянул Кузьмич. Он посмотрел на подоконник. — Лейка на месте. Ждете еще кого-нибудь?

— Придет тот самый человек.

— Расскажите о нем.

— Он моих лет. Росли вместе: жили в соседних домах. Когда подросли, обоих призвали в один и тот же полк. Весной пятнадцатого ему оторвало снарядом левую ступню. Годом позже я вернулся из госпиталя с поврежденными легкими и больными глазами. И тут мы встретились снова. В восемнадцатом оказались в Баварии — сперва он, потом я. Были свидетелями провозглашения Советской республики и ее гибели. В эти дни бедняге снова досталось: в схватке с полицией заполучил рану в ту же ногу, пуля пробила мякоть бедра. Случилось так, что я находился неподалеку, оказал помощь. Потом, когда революция была подавлена, начались скитания в поисках работы. Оба мы порядком наголодались, прежде чем обрели работу и кров.

— Он стал «нацистом» при тех же обстоятельствах, что и вы?

— Да. Тогда-то мы и вступили в новые отношения… Короче, мне досталась роль руководителя.

— А он попал к вам в подчинение?

— Верно… Вот я и посоветовал ему определиться в услужение к какому-нибудь нацисту из видных: с таким увечьем ему было трудновато работать на заводе. Да и не нужен он был мне в роли рабочего. А на новом месте возможна перспектива… Так он попал к своему теперешнему хозяину. Сперва был камердинером, потом получил повышение, стал управителем поместья. Видать, понравился… Год назад потерял жену. За неделю сгорела от крупозного воспаления легких. Она была очень дружна с моей Кристиной.

Кузьмич невольно огляделся. В комнате ничто не указывало на то, что здесь живет и хозяйка. Эссен перехватил его взгляд.

— Нет ее, Кристины, — угрюмо сказал он. — Давно нет. Видите, какая штука: не смог бы я изображать этакого сукина сына, находись она рядом. Жене полагается быть под стать мужу. А она резкая, прямая до наивности. Чем-нибудь да выдала бы нас.

— Отправили ее куда-нибудь?

— Пришлось нам «поссориться». — Эссен усмехнулся. — Словом, развелись, и она уехала. Для всех — к каким-то своим родственникам в Тироль.

— А на самом деле?

— Да у вас она, — сказал Эссен и рассмеялся. — Седьмой год, как живет в Москве…

Кузьмич молча смотрел на сидящего перед ним человека и чувствовал, как поднимается в груди горький комок.

Эссен снял очки, вытер покрасневшие глаза.

— Однако задерживается наш товарищ, — сказал он, взглянув на часы.

В этот момент позвонили.

Вошел коренастый мужчина с шишковатой большой головой и мощным торсом. Сделал несколько шагов, чуть припадая на левую ногу, мельком взглянул на незнакомца и нерешительно остановился.

— Представься, — сказал Эссен, появляясь вслед за ним из передней. Он показал на Кузьмича: — Это наш большой друг.

— Мое имя Конрад Дробиш, — проговорил вошедший низким хрипловатым голосом.

— Здравствуйте, товарищ! — Рука Кузьмича скрылась в огромной ладони Дробиша. — Ну и лапа у вас! — воскликнул он, шутливо массируя онемевшие пальцы. — Подковы можно ломать.

— Он и ломает, — подтвердил Эссен. — Да что подковы! Был случай, на спор завязал узлом железный прут толщиной с палец!

— Это все гантели, — Дробиш шумно вздохнул, осторожно присел на краешек стула. — Гантели каждый день: полчаса утром, столько же перед ужином. — Он бросил взгляд на номер «Фолькишер беобахтер» на столе, пальцем отодвинул его в сторону: — Утром слушал радио Лондона. О, там переполошились! Похоже, понимают, что уже не могут дать задний ход. — Посмотрел на Кузьмича. — Войны не избежать?

— Она уже идет, война…

— Я о другом. О новой вселенской мясорубке.

Кузьмич неопределенно повел плечами.

— Пей. — Наполнив чашку, Эссен пододвинул ее к Дробишу. — Пей, Кони, и говори. Повтори все про сейф и дневник. Товарищ должен знать все, что известно тебе самому. — Он подчеркнул: — Любые подробности, какие только пожелает.

Сказав это, Эссен прошел к цветам на подоконнике и убрал лейку.

— Хорошо бы начать с автора дневника, — сказал Кузьмич, когда хозяин вновь занял место за столиком. — Для меня очень важно представить себе этого человека…

— Понял. — Дробиш положил ладони на край стола, приблизил к Кузьмичу лобастую голову. — Говорит вам что-нибудь такое имя: Теодор Тилле? Вижу, что нет. Так вот, это и есть мой хозяин. Если коротко — старый наци, пройдоха и ловкач. По-своему очень неглуп. Кстати, много читает. Особенно любит книги с острым сюжетом, авантюрные романы и мемуары военных. У него в замке порядочная библиотека… Ко всему, дружок нашего обожаемого фюрера.

— Они близки и сейчас?

— Точнее, Тилле был дружком Гитлера, пока тот не стал тем, что он есть теперь… При всех своих качествах Теодор Тилле отстал на каком-то этапе развития нанизма и в последнее время находился в тени.

— Причины?

— Не знаю их. Но отчетливо вижу, что чувствует себя обиженным, забытым: другие вон какие посты отхватили, распухли от всяких благ, а он как был, так и остался рядовым «партейгеноссе». Посему и охладел к «вождю нации».

— Если можно, факты.

— Просматривая за завтраком газеты, прежде всего ищет в них информацию о новых назначениях. Зеленеет от злости, если встретит знакомое имя. Тут уж мне достается: кофе недостаточно горяч, хлеб плохо поджарен… Однажды, когда он сидел на террасе с книгой, я принес почту: газеты и пакет со штампом «Личная канцелярия фюрера». Он тотчас вскрыл пакет, достал письмо. Там было всею три строчки, и я смог разглядеть их из-за его плеча. Референт уведомлял, что фюрер получил письмо Тилле, но очень занят и в ближайшее время не сможет его принять… Надо было видеть хозяина в эту минуту! Налился желтизной, губы запрыгали. «Табaки, — прохрипел он, — был Табaки и остался им». Отшвырнул книгу, которую читал, и ушел в дом. Я подобрал ее, полистал. Знаете, как она называется? «Маугли»! Книга про мальчика, жившего среди зверей. Табaки — это шакал, враг Маугли.

— Любопытно, — усмехнулся Кузьмич. — А откуда у него поместье, у этого рядового партейгеноссе?

— Здесь я вынужден сказать несколько слов в защиту Гитлера. Тилле несправедлив к нему. В свое время замок ему подарил Гитлер.

— За какие заслуги?

— Не совсем ясно… Что-то связано с сыном хозяина. В дни «пивного путча» Гитлер вынес мальчика из-под огня… В дневнике — только это…

— Сколько мальчику теперь?

— Семнадцатый год. Живет с отцом. Гвидо сказал, чтобы я принес их фотографии. Вот они.

Кузьмич взял карточки, посмотрел, отложил в сторону.

— Как давно ведет дневник Теодор Тилле?

— В сейфе только тетради с записями за последние четыре года. Велся ли дневник и раньше, не знаю. Я понятия не имел о нем, пока не получил доступ в сейф хозяина.

— Как это удалось?

Дробиш усмехнулся, поглядел на Эссена.

— Гантели помогли, — сказал тот, — точнее, атлетические способности Кони. По силе ему нет равных в округе. Вот хозяин и хвастает, какой у него «холуй». Как соберутся гости, вызывает Кони, и тот должен развлекать почтеннейшую публику — гнуть полосу железа, поднимать за ножку тяжелое кресло или еще что… Говори, как было дело!

— В замке справляли день рождения Андреаса. Съехалось много народу. Пока присутствовал мальчик, все было пристойно. Но к полуночи его отправили на берлинскую квартиру, и тут началось безобразие. Привезли дюжину шлюх, раздели их донага, посадили на неоседланных лошадей. Мужчины тоже все поснимали с себя. И пошло-поехало! Скачки, мужчины стаскивают баб с лошадей, валят на траву… Словом, все, что можете себе представить, все было.

— И этот ваш… книголюб развлекался вместе со всеми?

— Он все и затеял. — Дробиш покачал головой. — Вот уж не считал его способным на подобное свинство. А когда насытились все да угомонились, вдруг слышу — спор. И вроде бы речь обо мне. Так и есть: хозяин стал искать меня. Вызвал и говорит: «Сейчас я поспорил на двести марок, что ты поднимешь эту скотину». И показывает на здоровенного жеребца. Я оглядел компанию. Штук двадцать двуногих скотов лежат вповалку на зеленом газоне, ржут и лупятся на меня.

— Подняли?

— Кричит: «Выгоню, если посрамишь честь замка Вальдхоф!» И выгнал бы. Но ведь я у него нахожусь для дела. Вот и пришлось наступить на свой характер… В иных обстоятельствах ответил бы как надо, можете не сомневаться. А тут нагнулся, просунул плечи под лошадиное брюхо, поднатужился… Сказать по правде, боялся за больную ногу.

— Неужели подняли?

— Поднял… После подзывает меня один из гостей, отводит в сторонку. Говорит, что это он проиграл двести марок. Проиграл и не жалеет, ибо такого еще не видел. Спрашивает: «Сколько тебе здесь платят?» Я ответил. Он: «Даю вдвое больше, если перейдешь ко мне на службу. Будешь управлять поместьем». Тут я сделал правильный ход. Сказал, что не в деньгах счастье. Доволен теперешним хозяином, буду служить ему, пока необходим.

— Хозяин узнал об этом?

— Гость тут же ему все рассказал. Просил уступить меня. Тилле не согласился.

— Кто же расстанется с подобным сокровищем, — вставил Эссен и усмехнулся.

— На другой день я был вызван и в награду за преданность назначен управителем имения.

— А те двести марок?

— О них речи не было.

— Все понятно, — сказал Кузьмич. — Теперь расскажите о сейфе.

— О том, что в доме имеется сейф, я догадался, когда в качестве управителя докладывал хозяину о делах. Разговор происходил в его кабинете, и на столе лежала связка ключей в кожаном чехле. Один был не похож на другие — сразу видно, что от сейфа. Надо сказать, связку ключей я увидел впервые: хозяин всегда держит их при себе. Значит, подумал я, дорожит тем, что у него заперто. Стал искать. Осмотрел хозяйские апартаменты, включая спальню молодого Андреаса, ничего не обнаружил. Мы с Гвидо долго ломали голову: где же он, этот проклятый сейф? И вот что придумали. Из своей кассы Гвидо дал мне тысячу марок. У меня тоже была некая сумма. Собрав все это, я вошел в кабинет к хозяину и говорю: здесь мои сбережения, как быть с ними — не знаю, так как не очень-то доверяю банкам… И он клюнул. Польстило, что так верю хозяину.

— Может, жадность? — сказал Эссен.

— Скорее всего, то и другое. Взял деньги, сказал, что спрячет. Я разыграл этакую нерешительность и спросил, будет ли надежно? «Из этой комнаты никуда не уйдут, — сказал он. — Здесь надежнее, чем в любом банке». Полез было в карман за ключами, но спохватился. Так я понял, что сейф действительно имеется и что искать надо в кабинете… Обнаружил его на другой же день, когда Тилле уехал в Берлин и я мог спокойно повозиться в его покоях. Одна из секций книжного стеллажа оказалась на шарнирах. За ней находится сейф, вделанный в массивную стену… Остальное было легче. Слепок с ключа сделал, проводив патрона в ванную. Дубликат ключа получил без задержки: у нас хорошие специалисты. Вот и вся техника.

— Дневник был в сейфе?

— Да. Кроме того, дарственный документ на замок и земли, связка писем, деньги… Мои лежали отдельно от хозяйских, что правда, то правда. Еще партийный билет члена НСДАП и карточка члена СС.

— Письма, конечно, смотрели?

— Не успел.

— С писем надо снять копии. Я дам технику…

— Та, которую вы оставили год назад, действует исправно, — сказал Эссен. — Конечно, новая не помешает. Но и со старой кое-что мы уже сделали.

Эссен встал, прошел к портрету Гитлера, вытащил из тайничка в багете маленький черный цилиндрик и передал Кузьмичу.

— Первые пятьдесят страниц дневника.

— Вот еще порция. — Дробиш положил на стол точно такой же цилиндрик. — Гвидо сказал, чтобы я опустил середину дневника, в первую очередь сфотографировал записи этого года.

— Меня так просили, — пояснил Эссен гостю. — Сказали, что вам это особенно важно.

— Спасибо. — Кузьмич взял второй цилиндрик, повертел в пальцах. — Лупа найдется?

Эссен кивнул и пошел в спальню.

— Надо, чтобы русские лучше берегли свои нефтяные промыслы и заводы, — негромко сказал Дробиш.

Кузьмич раскрутил ролик пленки.

Вернулся Эссен с большой лупой.

— То, что нужно, — сказал Кузьмич, взяв лупу. — Я задержусь у вас. Мне думается, это безопасно?..

— Вполне. Ко всему, я партийный блоклейтор. — Эссен скривил губы в усмешке. — Доверенное лицо самого крейслейтора [33]. Так что работайте спокойно. Мы с Кони уйдем на кухню, чтобы не мешать.

— Спасибо… Видите ли, сегодня я не смогу взять с собой эти пленки. А время не терпит, надо быстрее ознакомиться с записями. Потом мы побеседуем — все трое. Идет?

— Я выговорил себе свободный день, — сказал Дробиш. — У меня время — до ночи.

Немцы вышли, и Кузьмич принялся за пленку.

Выдержки из дневника Теодора Тилле. 1939 год

«16 августа. К Рейнгарду Гейдриху я ехал со смешанным чувством любопытства и тревоги. После письма Андреаса фюреру можно было надеяться, что меня примет если не сам фюрер, то во всяком случае Рудольф Гесс или, в его отсутствие, Мартин Борман. И вдруг приглашение явиться к главе РСХА! Было отчего поломать голову и понервничать. За те два дня, которые оставались у меня до встречи, удалось пополнить сведения о Гейдрихе. Я и раньше не раз встречался с этим высоким, статным человеком с внешностью истинного арийца, знал, что родился он где-то на среднем течении Шпрее. Удивлялся, что Гейдрих, уже занимая высокий пост в СС, мог появиться где-нибудь в пивном зале со скрипкой под мышкой. Теперь выяснилось, что любили музицировать и его отец, и мать… В середине двадцатых годов сам он служил на флоте, затем покинул военную службу. Еще одно увлечение Гейдриха — спорт (фехтование и легкая атлетика). И еще одно — женщины… В СС он вступил лет восемь назад в Гамбурге. Уже будучи оберлейтенантом запаса, безропотно надел мундир СС-манна. Тогда-то Гейдрих познакомился с Гиммлером. Тот вызвал его в Мюнхен и повысил в чине. Утверждают: идея создания службы безопасности СС принадлежит ему, Гейдриху. Он же по поручению Гиммлера подготовил первоначальный проект статута СД, затем возглавил ее. Мой Бог, в ту пору ему не было и тридцати!.. Мне намекнули: возвышению Гейдриха способствовало то обстоятельство, что он был правой рукой Гиммлера, когда партия подавляла путч Рема [34]. Ну что же, таким и должен быть истинный немец — непримиримым и беспощадным ко всем врагам империи и фюрера!

Итак, я отправился к Гейдриху и был принят в назначенный час, минута в минуту. Я подумал, что это доброе предзнаменование. И не ошибся, ибо услышал лестные слова в свой адрес… Что ни говори, а письмо Андреаса было поистине золотым ходом! Даже моя далекая кузина и ее супруг и те неожиданно сработали в мою пользу. «Чистое совпадение», — сказал Гейдрих, когда объявил о моем новом назначении. Но я не слепой! Уж я-то видел, как он заинтересовался, когда узнал о высоком посте, занимаемом этим человеком на Кавказе!

Работа в СД против русской нефтяной промышленности!.. Гейдрих передал слова фюрера, санкционировавшего мое назначение руководителем этого отделения СД: «Я буду спокоен, если старый национал-социалист Теодор Тилле возглавит это направление вашей службы. Поздравьте его со званием штандартенфюрера». От себя Гейдрих прибавил: «Требуйте все, что вам необходимо. Подбирайте нужных людей. Помните, главное — это те, на кого вы будете опираться. Ищите их во всех уголках страны и за ее пределами. Я ничем не ограничиваю вас. Лишь бы к моменту, когда фюрер решит напасть на русских, мы имели на кавказских нефтепромыслах и заводах достаточное количество людей, готовых действовать в пользу Германии. Сделайте это — и фюрер ничего не пожалеет для вас».

Ну вот, дорога открыта. В добрый путь, штандартенфюрер Теодор Тилле!

«Der Fuhrer macht es!

Der Fuhrer schaftes!

Der Fuhrer denkt fur uns alle» [35]

26 августа. Накануне утром меня вызвал Рейнгард Гейдрих и ошеломил первой же фразой: «На днях предстоит акция против Польши. Цель — окончательное решение польской проблемы». Далее он спросил, знаю ли я в лицо шефа гестапо Генриха Мюллера. Получив утвердительный ответ, передал мне запись на листе бумаги: «Генерал Эрвин Лахузен, второе управление абвера, второй отдел».

«Отправляйтесь к генералу Лахузену, заберите груз, который он приготовил, доставьте этот груз в Оппельн, где сейчас находится группенфюрер Мюллер. Он извещен и ждет вас. Груз передать в собственные руки Мюллеру. Задание государственной важности. Постарайтесь управиться до полуночи».

В начале одиннадцатого часа ночи в здании гестапо Оппельна я вручил группенфюреру Мюллеру четыре объемистых тюка и опломбированный портфель.

«Проверяли груз?» — спросил он, когда мы остались с глазу на глаз.

Я ответил, что такого приказа не было.

Тогда он вскрыл один из тюков. Там находились комплекты польской военной одежды, судя по знакам различия, для рядовых или унтер-офицеров.

«Ношеные, — сказал Мюллер, осматривая мундиры. — Очень хорошо, что так».

Затем он заглянул в портфель и тоже остался доволен. Там оказались какие-то документы, по виду — они могли быть солдатскими книжками или чем-то вроде этого.

Мюллер тут же позвонил Гейдриху и доложил, что все в порядке. Затем он передал трубку мне.

«Тилле, — услышал я голос шефа, — можете возвращаться в Берлин».

На обратном пути я недолго размышлял о причинах, побудивших Гейдриха перебросить на восток страны комплекты униформы солдат чужой армии. Было ясно, что польские мундиры нужны нашим разведчикам или диверсантам, назначенным участвовать в предстоящей акции. Меня занимало другое. Странно выглядел сам процесс передачи польской военной одежды из одного ведомства в другое, транспортировка ее в Оппельн: этим занимались три генерала и штандартенфюрер!

Но все это забылось, когда на рассвете я оказался дома и лег наконец в постель.

В полдень позвонил мой помощник. В отделение пришла важная шифровка. «Та самая, которую вы ждете», — прибавил он.

Речь шла о выполнении задания, которое руководство СД передало своему резиденту, действующему в составе германского посольства в Москве. Требовалось установить контакт с моей кузиной, прощупать ее настроение, взгляды. Учитывая высокое положение, которое занимает супруг этой женщины, мы настаивали на особой осмотрительности.

И вот пришел ответ из Москвы. Я сразу подумал о неудаче: задание было передано лишь неделю назад, это слишком маленький срок, чтобы что-то успеть, но для неудачи — вполне достаточный.

Так и оказалось. «Дипломат» не мог отправиться на Кавказ с соблюдением обычных правил (уведомив власти о маршруте и целях поездки и получив соответствующее разрешение). Поехал туда нелегально, но уже на вокзале в Баку почувствовал наблюдение. Ему не мешали, но не спускали с него глаз. Работник понял, что должен немедленно вернуться. Он так и сделал.

Да, неудача. Я подумал и о том, как воспримет это Гейдрих. Теперь, когда я у него в подчинении, он по-прежнему корректен, вежлив. Но у нас уже иные отношения…

Двумя часами позже он сам вызвал меня. Оказалось, он уже знал о московской шифровке.

— Понимаете, что произошло? — холодно сказал Гейдрих. — Необдуманными действиями вы просигналили русским, что намеревались с кем-то встретиться в Баку. А важность этой встречи подчеркнули тем обстоятельством, что рискнули отправить туда официально аккредитованного дипломата!

Я сказал, что все понимаю и готов нести ответственность.

— Вашей вины здесь нет. — Он покачал головой: — Неопытны, только и всего. Взялись за дело не с того конца. — Гейдрих продолжал после паузы: — Учтите, в Баку действует консульство Персии и там есть наш человек…

Мы подробно обговорили этот вариант, все спланировали.

Я был уже возле двери, когда он окликнул меня:

— Любите вы музыку, штандартенфюрер?

Я был огорошен, но быстро нашелся. Разумеется, я знал, как ответить — ведь мне была известна страсть Гейдриха к скрипке.

— О да! — воскликнул я. — Фортепиано и скрипка для меня превыше всего в часы отдыха.

Гейдрих стоял за столом и улыбался.

— В таком случае жду вас завтра в восемь часов вечера у себя в Зюденде. Соберутся любители музыки. Буду рад доставить вам удовольствие.

27 августа. Я пишу эти строки в полночь, только что вернувшись от Гейдриха. То, что я увидел там, непостижимо. Будто побывал в ином мире… Огромный салон обставлен старинной мебелью, пол устлан ковром и поверх него — тигровыми и медвежьими шкурами. Гости в вечерних туалетах чинно сидят в белых с серебром массивных креслах. У рояля, стоящего на небольшом возвышении, прямая и статная фрау Лина Гейдрих. Ее светлые волосы гладко зачесаны, тяжелая коса свешивается до пояса, приятно контрастируя с алым бархатом платья. В нескольких шагах от нее сам хозяин. Он во фраке, глаза полузакрыты. Расставив ноги, он чуть покачивается в такт мелодии, которую извлекает из своей скрипки. Обстановку таинственности, волшебства дополняют свечи — зажжены только они, в их неровном свете лица людей кажутся белыми, нереальными… Будто нет вокруг Германии с ее дымящими, грохочущими заводами, нет сотен дивизий, которые заканчивают последние приготовления, подтягиваясь к границе с Польшей, и будто не он, Гейдрих, несколько часов назад сидел в своем кабинете, управляя гигантской машиной безопасности рейха!

Позже, когда закончился легкий ужин в саду и подали кофе, случилось так, что на несколько минут мы с Гейдрихом оказались с глазу на глаз.

— Вам понравилось? — спросил он.

Разумеется, я рассыпался в похвалах по поводу его таланта.

— То, что вы делали со своей скрипкой, — истинное волшебство, — сказал я. — Можно подумать, что в руках у вас был «Страдивари».

— Увы! — сказал он и вздохнул. — О такой скрипке я могу лишь мечтать.

Под конец я заметил, что у меня из головы не выходит наш последний разговор — идея с использованием человека из персидского консульства в Баку…

— А пока, быть может, стоит направить к кузине нового посланца, более ловкого? — сказал я. — Выждать какое-то время и сделать новую попытку…

— Я подумаю, — ответил Гейдрих. — Возможно, так и поступим. Но все равно это позже. Сегодня я позволил себе несколько часов развлечения. Надо было дать отдохнуть нервам перед трудным делом в Польше. Месяц, если не больше, мы будем работать как одержимые. Подождите еще месяц, Тилле, и мы все решим».

3

Было около четырех часов дня, когда Кузьмич закончил просматривать пленку. Отложив ее, прислушался. С кухни не доносилось ни звука. Он встал и прошел туда.

Эссен спал, положив голову на угол стола. Дробиш сидел рядом и курил. Увидев вошедшего, бесшумно поднялся с табурета. Они вернулись в комнату.

— Извините его, — сказал Дробиш, кивнув в сторону кухни. — Гвидо работал ночью, сутки не сомкнул глаз… Ну, как пленка?

— Вы сделали важную работу, товарищ, — сказал Кузьмич. — Очень важную. Но…

— Но это только начало?

— Да.

— Нужен весь дневник?

— В первую очередь письма. Все, какие есть. У этого Тилле могут оказаться письма от некоей женщины.

— Имеете в виду его кузину?

— Да, ее. И это срочно.

— Я понял.

— Где сейчас ваш хозяин? Он дома?

— Отсутствует с позавчерашнего дня. Я собрал его как в дорогу: чемодан, несессер. Он где-нибудь на Востоке. Сейчас там много дел для СД… Стойте! Хотите заполучить письма уже сегодня?

— Хорошо бы!..

— Ну что ж, — сказал Дробиш. — Надо так надо.

— Минуточку… Скажите, ваш хозяин знает русский язык?

— Вряд ли. — Дробиш подумал. — Нет, не знает!

— Почему такая уверенность?

— У него на письменном столе переводы с русского. В основном газетные статьи — перевод и тут же справка: такая-то газета, дата, город. Но самих газет нет. Значит, они ни к чему.

— Справедливо. Из каких городов газеты?

— Я запомнил: Москва, Баку, Грозный…

— О чем статьи? Нефть?

— Да, нефть. Но есть и на другие темы.

На улице послышался шум. Кузьмич и Дробиш приблизились к окну. По всей ширине мостовой двигались барабанщики — полсотни мальчиков и девочек в шортах и блузах хаки и таких же пилотках, с барабанами на ремнях через плечо. Два парня постарше несли транспарант:

«Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer!» [36]

У других парней были знамена со свастикой и портреты Гитлера. За ними маршировала основная масса юнцов в форме гитлерюгенд. Барабаны гремели. Шедшие по бокам процессии командиры выкрикивали первые слова лозунгов, а колонна скандировала окончание.

На тротуарах было мало прохожих. Все они останавливались и, как заведенные, вскидывали руки к портретам Гитлера.

— Вот как выдрессировали, — угрюмо сказал Дробиш. — Быстро приучили стадо к повиновению!.. «Любуюсь» такими и думаю: а что будет дальше?

Он обернулся, поглядел в глаза Кузьмичу.

— На этот вопрос вы даете ответ своей работой, — сказал Кузьмич. — Если боретесь против нацизма, значит, верите в возможность его поражения. Разве не так?

— Верю, что Германию не оставят в беде. Это и придает нам силы. — Дробиш твердо повторил: — Да, не оставят. А если так, то и мы не должны сидеть сложа руки. Ибо сказано: Бог тому помогает, кто сам себе помогает.

Он готов был рассмеяться, но перехватил взгляд Кузьмича, брошенный на часы, сгреб со стола свою шляпу.

— К десяти часам вечера управитесь? — спросил Кузьмич.

— Постараюсь. Встретимся здесь?

— Лучше в другом месте… Скажем, возле вашего замка. На южной дороге в двух километрах от него есть заброшенный домик.

— Сторожка в буковой роще?

— Да, сторожка, так будет точнее.

— Выходит, вы там бывали? — удивленно пробормотал Дробиш.

Кузьмич обнял его за плечи, повел к двери.

— От десяти до одиннадцати возле сторожки я буду возиться с автомобилем — менять свечу.

— Понял.

— Если не сможете прийти, завтра свяжитесь с Эссеном. Он отыщет меня.

4

Дробиш появился в начале двенадцатого, когда Кузьмич, решив, что пора возвращаться, закончил «ремонт» автомобиля — ввернул на место свечу и опустил капот двигателя.

— Неудача, — сказал Дробиш, сев в автомобиль. — И я сам во всем виноват. Вел себя как последний дурак. Понимаете, достал пачку писем из сейфа, стал просматривать. Читал, глупец, вместо того чтобы действовать камерой. Уж очень хотелось отыскать те, о которых вы упоминали…

— Письма кузины?

— И ведь нашел! Там три таких письма… Быстро просмотрел их, приготовил фотоаппарат. И — неудача. Сперва появился хозяйский сын, проторчал часа полтора в кабинете отца. А теперь к нему пожаловали гости…

— Что было в письмах?

— Они короткие. На мой взгляд, ничего особенного:

«Мы с мужем здоровы, живем хорошо; как вы поживаете, тетя, здоров ли мой кузен?..»

— Тетя, сказали вы?

— Я забыл!.. Письма адресованы женщине. Я знаю ее. Это старуха, родная тетка Теодора Тилле. Живет в Бабельсберге. Кажется, Хорст Вессельштрассе, сорок два.

— Имя, пожалуйста!

— Аннели Шеель.

— А имя этой… кузины?

— Эрика Хоссбах. Теперь адрес. — Дробиш наморщил лоб и не без труда выговорил: — СССР, Баку, Телефонная улица, тридцать два.

— Очень хорошо. Еще вопрос: упоминается ли в письмах имя вашего хозяина?

— Мне кажется, нет… Нет, не упоминается. «Кузен», и все.

— Так… Говорите, письма короткие?

— Да. Каждое — страница и то неполная: десять — пятнадцать строк.

— Понимаю… Товарищ Кони, раньше я думал, будет достаточно, если вы сфотографируете их. Теперь вижу, что должен посмотреть сами письма.

— Только эти три?

— Да. Но и конверты тоже. Это займет немного времени. Просмотрю и тотчас верну.

Дробиш понимал, что, рассказав о письмах, чем-то насторожил собеседника. По-немецки тот говорит, как немец. Впрочем, шипящие чуть смягчает и растягивает гласные, отчего речь приобретает певучесть. Похоже на говор жителей областей, пограничных с Францией… Так кто же это такой?

Он скосил глаза на Кузьмича. Подтянут, элегантен. Движения по-юношески точны, хотя по другим признакам ему не так уж далеко до старости… А что, если это русский? Гвидо ни слова не сказал о нем. Познакомил — и баста. Даже не назвал его имени…

Кузьмич терпеливо ждал ответа на свою просьбу. Время шло, а Дробиш сидел в неподвижности, будто не мог найти решения. Наконец он задвигался, что-то просвистел. Неожиданно улыбнулся, тронул соседа за плечо.

— Если желаете взглянуть на письма, то надо сейчас, не откладывая.

— Каким образом?

— Отправиться в замок. Завтра, может случиться, будет поздно: вдруг вернется хозяин? Вот что мы сделаем: машину загоним в кусты, ее там сам черт не отыщет, и — пешком, здесь ведь недалеко. Ночь, все спят. А у меня ключи от любой комнаты.

С минуту Кузьмич размышлял.

— Ну что же, — сказал он, — пешком так пешком.

Мягко заурчал мотор. Пятясь, машина въехала в кусты и скрылась в разросшемся ивняке.

Вскоре оттуда появились две тени, пересекли дорогу, стали взбираться на холм, вершину которого венчали владения Теодора Тилле.

К себе в отель Кузьмич вернулся только под утро. До этого он побывал еще в ночном баре «Команчи», известном тем, что в одном из его залов каждый посетитель мог выпустить в мишень дюжину стрел из настоящего индейского лука и при удаче получить приз. Он даже чуточку пошумел в этом заведении — отчитал кельнера, когда тот несколько замешкался с выполнением заказа. Словом, старательно зафиксировал это свое посещение.

Швейцар, встретивший его в отеле, получил на чай двадцать пфеннигов, затем столько же — на четвертом этаже, куда с трудом доставил подгулявшего постояльца: тот был сильно навеселе и все порывался жонглировать тростью с надетой на нее шляпой.

Наконец клиент был водворен в номер и дверь захлопнулась. Некоторое время швейцар прислушивался к шагам и возгласам, доносившимся из комнаты. Вскоре за дверью стихло. Это означало, что старик наконец-то угомонился. Сделав такой вывод, швейцар вернулся к себе.

В эти минуты Кузьмич лежал в постели и обдумывал все то, что свалилось на него за истекшие сутки… Наконец-то дал результат широкий поиск, который вот уже полтора года вели здесь, в Германии, советская разведка и ее добровольные помощники. Вообще-то он не сомневался, что в конце концов в поле зрения возникнет нужный объект. И все же выход группы Эссена на Теодора Тилле можно было считать большой удачей.

Тем не менее сейчас Кузьмич думал не об этом человеке, а о проживавшей в далеком Баку Эрике Хоссбах. Узнав о том, что в ее письмах имя кузена не упоминалось, да и сами письма адресовались другому лицу и уж потом передавались Теодору Тилле, Кузьмич сразу подумал о шифре или тайнописи.

Вот почему он не мог ограничиться просмотром фотокопий этих писем, а должен был исследовать оригиналы. Это было важно для выяснения, что за человек автор писем.

Исследование писем дало неожиданный результат. Прежде всего, не обнаружился ни скрытый текст, ни что-либо похожее на шифровку. Далее, Кузьмич с удивлением установил, что письма вовсе и не предназначались Тилле — ничто не указывало на то, что, получив эти письма, Аннели Шеель должна была передать их своему племяннику. И последнее: тон писем был спокойный, доброжелательный к стране, где жила Эрика Хоссбах.

Кузьмич прикрыл глаза и откинулся на подушке. Мысленно он набрасывал текст сообщения в Центр. Требовалось возможно быстрее произвести проверку личности Эрики Хоссбах, чтобы знать, как надлежит вести с ней дело, ибо в голове у него уже складывались контуры многоходовой комбинации, в которой эта особа и ее супруг могли сыграть не последнюю роль…

К восьми часам утра подробное сообщение было готово. Кузьмич перечитал написанное, надолго задумался. Потом решительно уничтожил сообщение. Он понял, что не может доверить бумаге возникший замысел.

Он составил новое сообщение. В нем было всего несколько фраз. Кузьмич просил разрешения немедленно выехать в Москву.

В десять часов утра он побрился, принял ванну и вышел из гостиницы.

В одиннадцать, совершив поездку в метро и на двух трамваях, добрался до дома Гвидо Эссена. Сегодня старик выходил на работу в ночную смену, — значит, сейчас должен был находиться дома.

Он взглянул на подоконник квартиры Эссена, увидел лейку, повернутую носиком к ящику с цветами, и вошел в подъезд.

Состоялся короткий разговор. Кузьмич сообщил о письмах бакинской родственницы Теодора Тилле, передал шифровку для Центра.

— Связь будет в пятнадцать часов, — сказал Эссен. — Я дам вам знать, если поступят новости.

Примерно в час дня Кузьмич вернулся в отель и наконец-то смог позволить себе отдохнуть.

Есть не хотелось — он даже не заглянул в ресторан. Оказавшись у себя в номере, перенес на диван подушку и плед, улегся и развернул купленную по дороге газету. Всю первую страницу занимали портрет Гитлера, его речь в рейхстаге и сводка верховного командования германской армии. Сообщалось об успешном продвижении танковых соединений в глубь Польши, о бомбардировках Варшавы, Кракова, Лодзи…

На второй странице был заверстан большой снимок: убитый польский солдат лежал на полу разгромленного помещения посреди поваленных микрофонов, разбитой аппаратуры, обрывков проводов.

Далее шел крупно набранный текст. Подробно описывалось «злодейское нападение польских легионеров» на радиостанцию города Глейвиц, приводились свидетельства «очевидцев», мнения иностранных журналистов, которых работники отдела прессы германского МИДа привезли на место происшествия.

Глейвиц… Глейвиц… Кузьмин отодвинул газету, задумался. Ну конечно, Оппельн куда Теодор Тилле неделю назад отвозил тюки с польскими военными мундирами, город Оппельн и этот самый Глейвиц расположены по соседству!..

Теперь стало ясно, почему германской секретной службе на востоке страны вдруг понадобились комплекты польской военной одежды. Ловкая провокация, ничего не скажешь!..

Он выкурил сигарету, натянул на голову плед и повернулся к стене, пытаясь заснуть. Но это никак не удавалось.

Теперь он думал о Саше и Энрико. На обратном пути он планировал сделать остановку, чтобы повидать их. Но обстоятельства складывались так, что это вряд ли окажется возможным. А они так нуждаются в поддержке!..

Мысленно он вернулся к акции, проведенной против двух предателей. Энрико действовал правильно — ничего другого ему не оставалось. И все же Кузьмича не покидала тревога. Вдруг где-нибудь допущена пусть даже не ошибка — неточность? Можно не сомневаться, что это не прошло бы мимо внимания гестапо. Там сидят большие специалисты, они умеют найти самую незаметную ниточку, размотать клубок…

Он заворочался на диване, вновь потянулся за сигаретами. Сколько же сейчас времени? Ого, перевалило за четыре часа! Надо думать, шифровка уже передана.

Он так и не заснул до самого вечера.

В девятом часу, когда стало подташнивать от множества сигарет, выкуренных на голодный желудок, наконец собрался идти в ресторан.

Зазвонил телефон.

— Мне нужен Арвид, — сказали в трубку, и он узнал голос Эссена.

— Здесь нет никакого Арвида, — ответил Кузьмич условной фразой.

— А, черт! Третий раз набираю номер — и все не тот. Извините!

В телефоне зазвучали сигналы отбоя.

Кузьмич осторожно положил трубку на рычаг.

Последние слова Эссена означали, что ответ на шифровку получен: Центр разрешил выезд.

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

В конце первой недели ноября 1939 года служащие фирмы «Двенадцать месяцев» проводили главу фирмы и ее супруга, решивших отдохнуть несколько дней в горах. После польских событий и вступления Германии в войну против Англии и Франции дела фирмы шли все хуже. Третий рейх и его западная провинция — Остмарк, как теперь именовалась Австрия, — были посажены на строгий продовольственный рацион. Недостаток продуктов сказался на ассортименте и качестве изделий кондитерской, доходы упали. Поговаривали, что скоро она и вовсе прекратит свое существование. Тем более что один из компаньонов, Йоганн Иост, получил новое назначение, теперь работал далеко на востоке и, естественно, не мог уделять фирме должного внимания.

Синий «опель» пробежал две сотни километров по дорогам Верхней Австрии, близ местечка Альтаусзе свернул на изрядно размокший проселок и вскоре оказался на берегу красивого горного озера. Путники были у цели. Здесь у самой воды находился пансион для небогатых туристов и рыболовов.

Летний сезон закончился два месяца назад, зимний еще только начинался, и хозяйка пансиона сама вышла встречать редких в эту ненастную пору гостей. Высокая прямая старуха в толстом свитере и вязаных брюках, заправленных в горные башмаки на шнуровке, энергично встряхнула руку Энрико, милостиво кивнула Саше. Затем коротким жестом она показала свои владения — полтора десятка бревенчатых домиков, разбросанных по поросшим кустарником рыжим скалам. В доме, что стоит в центре, — столовая. Два домика по ее бокам заняты. Из остальных можно выбрать любой. Все одинаковы: в каждом две комнаты, ванная, есть радиоприемник, камин. Там же комплект рыболовных снастей, включая спиннинги.

Все это хозяйка проговорила громко и резко, на одном дыхании, будто боялась, что ей помешают. Затем загородилась от ветра, дувшего с озера, ловко зажгла сигарету.

— Выходит, мы не очень опоздали, рыба еще клюет? — наивно сказал Энрико.

— Не так, как летом, но без улова не будете. — Хозяйка раздвинула в улыбке свои белые, бескровные губы, странно контрастировавшие с загорелым лицом. — Кстати, есть проводник, он знает, где лучшие места. Но это — за отдельную плату…

Гости остановили выбор на крайнем слева домике. Энрико поставил автомобиль под навес, а у входа в дом повесил на вбитом в стену крюке красный рюкзак — знак для Кузьмича, который должен был прибыть вечером.

После обеда Саша осталась дома, а Энрико отправился на озеро — следовало исправно играть роль рыболова.

Он вернулся, когда смеркалось, поставил спиннинг в угол, показал Саше две рыбки.

— Только и всего? — сказала она.

— Зато завтра будем с хорошей добычей. — Энрико загадочно прищурил глаз. — Как всегда, ты недооцениваешь своего дорогого супруга!..

В восемь вечера удар колокола возвестил, что ужин готов и ждет постояльцев.

Саша первая вошла в столовую и сразу увидела Кузьмича. Он сидел за столом и ел. Кроме него здесь было еще несколько человек. Мужчины встали, коротко кивнули вошедшей: обычный знак внимания даме. Встал и Кузьмич. Секундой позже он вновь уткнулся в свою тарелку.

Хозяйка пансиона, выполнявшая сейчас роль подавальщицы, поставила перед Сашей и Энрико тарелки с нехитрой едой, присела на свободный стул. В ее крупных желтых зубах торчала неизменная сигарета.

— Как улов? — сказала она, щуря на Энрико прозрачные, как у кошки, глаза.

Энрико молча поднял два пальца.

— А я поймал восемь штук, — сказал бородач, сидевший на противоположной стороне общего стола. — Фрау Хильда, вы свидетельница, не так ли?

Хозяйка молча кивнула.

— Ну что же, завтра на озеро мы отправимся вдвоем. — Энрико обнял Сашу. — Бьюсь об заклад, что поймаем не меньше.

— Принято! — крикнул бородач.

— Выезжаем тотчас после завтрака. Ловим в разных концах озера. К обеду сравниваем результат. Проигравший ставит пиво на всех.

— Идет! — Бородач пришлепнул ладонью по столу, показал на женщину, сидящую рядом: — Мы тоже будем вдвоем.

Кузьмич ел и не вмешивался в разговор. Покончив с ужином, аккуратно сложил салфетку и вышел.

Вскоре вернулись к себе и Саша с Энрико. Войдя в домик, Саша вскрикнула, рванулась к столу. Прислоненная к пепельнице, там стояла карточка дочери.

В двенадцатом часу ночи Энрико вышел из дома. Вернулся довольно быстро.

— Все тихо, — сказал он. — Можешь идти.

— А ты?

— Одному из нас надо остаться. Мало ли что произойдет… Иди, я буду ждать.

Саша бережно поставила на стол фотографию Лолы, накинула плащ и отправилась к Кузьмичу.

2

Они сидели в дальнем от окна углу комнаты. Горел лишь ночник, да и тот поставили на пол и загородили стулом с висящим на нем пиджаком Кузьмича, хотя окно было плотно зашторено.

Саша слушала, не прерывая. В полумраке едва проглядывалось лицо Кузьмича. Он казался спокойным. Говорил неторопливо, голос звучал обыденно, ровно. А она думала о той огромной работе, которую проделали Кузьмич и его помощники. Прежде чем удалось выйти на нужный объект, были изучены многие десятки, других. В основе удачи, если здесь можно было употребить это слово, лежали долгие годы изучения страны, поиски противников режима и завязывание связей с ними, отбор наиболее стойких, надежных, готовых идти до конца в борьбе против нацизма. И это в условиях свирепого террора, когда, казалось бы, в Германии разгромлено, сметено, задавлено все сколько-нибудь прогрессивное, честное…

Саша знала, что у Кузьмича нет семьи. Не нашел подходящей пары? Не мог отвлечься от трудной работы, которую делал всегда — сперва у себя в стране, потом за ее пределами? Быть может, боялся причинить страдания той, которую изберет: туберкулез легких он заполучил еще на царской каторге, и все эти годы болезнь гнездилась в его организме…

Он закончил рассказ о Теодоре Тилле и его дневнике. Сделал передышку, зажег новую сигарету.

— Теперь о кузине этого человека. Твой старый знакомый Агамиров лично занимался ею. Я приехал, и он выложил на стол толстую папку — документы, фотографии.

— Как ее имя?

— Эрика Хоссбах. По мужу — Назарли. Муж у нее азербайджанец.

— Он и в самом деле большой специалист, как утверждается в дневнике Теодора Тилле?

— Главный инженер крупного завода. Коммунист.

— Кто еще в семье?

— Мальчик девяти лет. Отец обожает сына и жену. Агамиров сказал: «По-собачьи глядит ей в глаза».

— Такая красавица?

— Отнюдь. Правда, очень большие глаза. Большие и очень печальные. Выражение такое, будто только что плакала. Даже когда она смеется…

— Почему она не уехала с отцом?

— Длинная история. Если в двух словах, то отвергла человека, которого прочили ей в мужья, выбрала другого…

— Своего теперешнего мужа?

— Да. Представляешь: совсем еще девчонка — и вдруг у трапа парохода расплевалась с родным папашей. Билеты, паспорта — все готово, чтобы ехать на Запад. И неожиданно: «Я остаюсь!»

— Значит, характер… А сейчас не жалеет?

— Ты о тоске по родине? Но она мало жила в Германии. — Кузьмич задумался. — Почти не помнит ее, а стены одной из комнат в их квартире сплошь увешаны репродукциями с картин германских художников. В большом шкафу Шиллер, Гете, Гейне, Ремарк…

— И не скрывает этого?

— Я бы сказал — гордится, что немка.

— Смелая!..

— Меня это успокоило, как ни странно…

— Чем же она занимается? Служит?

— Окончила местный педагогический институт. Шестой год преподает в школе немецкий язык.

— Там у нее все нормально?

— Вполне… Погоди, у тебя уже неприязнь к ней?

— Не знаю… Как вы встретились, Кузьмич?

— Видишь ли, еще в Берлине, ознакомившись с дневником Тилле и ее письмами, я решил, что она должна работать на нас… Позже, уже в Баку, изучив подготовленные Агамировым документы, почувствовал, что в ней можно найти союзницу… Кстати, все то, что рассказал тебе, я знал еще до встречи с ней… Вот и поехал к ним на квартиру — утром, когда муж был на работе, а сын в школе.

— И она согласилась?

— Без колебаний.

— Слишком уж быстро, — пробормотала Саша.

— Вот и мне так показалось. А она, видимо, прочитала это в моих глазах. Провожая меня до двери, сказала:

«Хотела бы доверить вам один секрет. Дело в том, что не так давно я написала письмо в Центральный Комитет ВКП(б). Германский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп прибыл в Москву 23 августа, не так ли? Ну вот, на следующий день я и отправила это письмо. Взяла на себя смелость предостеречь Москву от сближения с Гитлером».

Я не знал, что и думать. Молча смотрел на нее и ждал.

«Осталась ли у вас копия?» — спросил я наконец.

Она покачала головой: «Нет копии». И прибавила: «Я даже не подписала его. То есть подпись была, но такая: „Женщина, которая ненавидит фашизм“. — „И ничего не сказали супругу?“

Она снова покачала головой.

Я поинтересовался, почему не было подписано письмо, в чем причины, что его скрыли от супруга?

«Боялась, — сказала она, — боялась, что будут неприятности мужу. А от вас скрывать не могу». — «Что же вы написали в Москву?»

Она прикрыла глаза и на память повторила десяток фраз, составлявших содержание письма.

Напоследок я спросил, не изменились ли ее взгляды после заключения договора с Германией?

«Нет! — выкрикнула она, сжав кулаки. — Не изменились и никогда не изменятся!»

— Разумеется, ты установил, было ли послано в Москву такое письмо? — сказала Саша.

— Запрос послал в тот же день. Наутро пришло подтверждение. Совпало все до последнего слова. Более того, я заказал экспертизу. Письмо написано ее рукой.

— Ну что же, все это в ее пользу, не так ли?

Кузьмич кивнул.

— Кстати, таких писем немало и в адрес ЦК, и в правительство, и в редакции газет…

— Есть ли карточка этой женщины?

— И не одна! Имеется многое другое, — практически все документы, которые могут понадобиться.

— Где они?

— Со мною.

— Привез их сюда? Как же ты рисковал, Кузьмич!

— Документы доставил наш человек, большой специалист в этих делах. Вручил их мне, когда я уже устроился в пансионе… Сейчас ты начнешь изучать то, что относится к твоей новой роли давнишней подруги этой женщины. Задача сильно облегчается тем, что Тилле и его тетка мало что знают о жизни Эрики Хоссбах, помнят ее девочкой, да и то смутно… Словом, ты будешь знать о ней куда больше… Итак, в середине двадцатых годов ты тоже жила в Баку, но, в отличие от Хоссбах, уехала, когда истек срок контракта твоего мужа. Потом ты рассталась с ним, чтобы выйти за другого… Учти: есть человек, который в случае запроса все подтвердит. Он в самом деле инженер и работал в Баку. И еще: в новой легенде ничто не будет противоречить сведениям, которые уже собрала о тебе австрийская полиция. Начнем с фотографий. Вот пленка и лупа. Иди к ночнику и работай. Здесь около сотни снимков: Эрики Хоссбах в юности и какая она теперь, ее мужа, сына, их дома, квартиры, комната за комнатой. Где требуются пояснения, впечатан текст… Иди, я не буду мешать.

— Можно, я займусь этим у себя?

— Ну что же, так даже лучше. Этого тебе хватит до утра. К утру пленку уничтожь: бросишь ее в воду, она и распустится. Утром поезжай с Энрико на озеро. Я отыщу вас. Там продолжим…

Кузьмич встал, бесшумно открыл дверь. Прислушавшись, поманил Сашу рукой. Она выскользнула из комнаты.

3

Завтрак закончился в половине девятого. Бородатый постоялец первым допил кофе. Подталкивая супругу, он поспешил к выходу. По пути задержался возле Энрико и Саши.

— Мы отправляемся, приятель. Советую заранее распорядиться относительно пива.

Энрико встал.

— Слушаюсь! — выкрикнул он, щелкнув каблуками, тараща глаза. — А вам советую позаботиться насчет денег. Учтите: мы с женой пьем много, если платят другие.

Присутствовавшая при этой перепалке хозяйка пансиона громко расхохоталась и шлепнула себя по тощим ляжкам. Кузьмич поднял голову, оглядел спорщиков и вновь принялся за еду.

— Мы ловим на левой стороне. — Энрико повернулся к окну, за которым расстилалось озеро, показал рукой: — Вон там. Не маячьте у нас перед глазами.

Бородач крякнул от негодования, ударом кулака распахнул дверь и пошел к лодкам. Следом семенила его супруга.

Несколькими минутами позже вышли и Саша с Энрико.

Солнце только-только выглянуло из-за округлых мохнатых гор. Туман, который окутывал озеро, вдруг стал розовым, прозрачным, задвигался, пополз вверх, обнажая белую, как молоко, воду, противоположный берег — желтые, в темных изломах скалы, клубящийся позади них хвойный лес.

Но Саше было не до красот природы. Энрико и она бодрствовали всю ночь (пленку уничтожили только в седьмом часу утра), и сейчас ей смертельно хотелось спать. Удобнее устроившись на кормовом сиденье лодки, она закуталась в пальто и закрыла глаза.

Энрико энергично греб. Где-то вдали на поверхности озера темнела черточка — лодка конкурентов. Судя по тому, как возле нее ритмично вспыхивали крохотные искорки, бородач изо всех сил работал веслами.

— Торопишься, дьявол, — пробормотал Энрико, — дарового пива тебе захотелось.

И вдруг расхохотался.

— Ты чего? — встрепенулась Саша.

Он замотал головой: спи, мол, после узнаешь.

На вчерашней ловле ему повезло. Вероятно, наткнулся на косяк форелей — почти каждый заброс спиннинга приносил добычу. В короткое время он натаскал штук двадцать рыб. Хотел было везти Саше весь улов, но передумал. С приездом Кузьмича предстояла трудная работа, в дневное время — где-нибудь на озере, вдали от посторонних глаз. Будет не до возни со спиннингом. А рыболовам полагается возвращаться с озера с трофеями. Вот он и приберег почти всю добычу — нанизал живых рыб на кукан и погрузил в воду возле приметных скал. Теперь эта хитрость должна была помочь выиграть пари.

Вскоре лодка ткнулась носом в берег. Энрико точно привел ее к нужному месту. Он выпрыгнул на скалу, помог выйти Саше, закрепил носовой конец.

Почти тотчас вдалеке показалась вторая лодка. Это плыл Кузьмич.

Место было уединенное: нагромождение огромных камней, дикий лес. И все же Кузьмич проследовал дальше. Оставив лодку в соседней бухточке, берегом пробрался к товарищам.

— Ну, здравствуйте, — сказал он, появляясь из-за груды валунов. — Насилу нашел вас…

Выглядел Кузьмич плохо: синева под глазами, ввалившийся рот. Но он бодрился. Обняв Энрнко, шлепнул его по спине, пошутил, что тот вроде бы еще больше раздался на заграничных хлебах.

— А вы похудели, — сказал Энрико. — Совсем не заботитесь о себе. Хоть о Саше подумайте. Что она будет делать без вас?

— Разговорчики! — прикрикнул Кузьмич. — Условимся так: мы с Сашей работаем, Энрико наблюдает за обстановкой… Кстати, вы зря затеяли спор с тем бородатым чудаком. Как теперь будете выкручиваться?

Вместо ответа Энрико шагнул к кромке озера, сунул руку в воду, пошарил и вытянул гроздь сверкающих рыбок. Некоторые были живы и дергали хвостами.

— Цирк, — пробормотал Кузьмич. — Где ты их нашел?

Энрико вернул рыб в их родную стихию, в двух словах пояснил, как было дело, стал готовить спиннинг.

— Ну что ж, — проговорил смеясь Кузьмич. — Половину отдашь мне: я ведь тоже со снастями. И особенно не махай спиннингом. Выигрывать не надо. Победители должны много пить — сам же хвастал, что оба вы на этот счет мастера. А ночью нам снова работать. Вот так, горячая голова!..

Расположившись между камней, в нескольких шагах от берега, Кузьмич передал Саше новый рулон пленки.

— Биография Эрики Хоссбах, — сказал он. — Здесь все, что должна знать ее близкая подруга. Кстати, имеется описание того, как вы познакомились, подружились.

— Все это ты готовил вместе с Хоссбах?

— Разумеется. Она полностью в курсе… Итак, ты уже знаешь, что мы поверили ей. Но имей в виду и другое: тем не менее контролируется каждый шаг этой женщины. Работает полковник Агамиров и его аппарат…

— Понимаю, — сказала Саша. И вдруг спросила: — У нее уже есть мое фото?

— Пока что мы решили воздержаться. — Кузьмич быстро взглянул на Сашу. — Вот понимаю, что не должен был говорить тебе об этом…

— Встревожусь?

— Конечно.

— Я спокойна, Кузьмич.

— Фотографию задержал не из-за каких-то сомнений. Их нет, Саша. Просто не нужна ей твоя карточка до поры до времени.

— А когда будет нужна?

— После того, как на тебя выйдет СД. — Кузьмич помолчал. — Гестапо или СД, все равно кто. Так или иначе, все это замкнется на уже известном тебе Теодоре Тилле.

— Но… если он окажется в стороне?

— Изучив все то, что я привез, убедишься, что это исключено. А пока работай, не теряй времени. У нас очень много работы.

Саша достала лупу и развернула валик пленки.

4

Обед в столовой пансиона протекал весело. В центре внимания были бородач и его супруга. Они выиграли пари, поймав четырнадцать форелей — на две больше, чем конкуренты. Добыча прямо с берега была отправлена на кухню, и вскоре хозяйка пансиона торжественно внесла в столовую большое блюдо вареной рыбы с картофелем.

Кто-то включил радиоприемник. Загремела музыка. Все стали аплодировать. А когда появился служитель с корзиной, из которой торчали бутылки, крики и смех заглушили музыку.

Вошел Кузьмич. Он тоже вернулся не с пустыми руками. В его сачке был пяток форелей. И снова все стали кричать и хлопать в ладоши.

Эту добычу тоже унесли на кухню. Взоры присутствующих обратились к хозяйке. Она привычно откупорила бутылку, наполнила кружку, подняла ее над головой и сказала несколько лестных слов в адрес победителей, после чего запрокинула голову и перелила пиво в себя.

Несколько минут слышалось хлопанье пробок и чавканье — все жадно пили и ели.

Как и вчера, Кузьмич первым закончил еду. Он уже сложил на тарелке вилку и нож и приготовился встать, как вдруг музыка в радиоприемнике оборвалась. Диктор объявил, что будет передано правительственное сообщение.

Шум за столом оборвался. Все сгрудились у радиоприемника. Хозяйка протиснулась вперед, подкрутила ручку настройки, увеличила громкость.

Заговорил другой диктор. Голос его звучал торжественно и вместе с тем гневно. 8 ноября в Мюнхене, где собрались Гитлер и его сподвижники, чтобы вспомнить о волнующих событиях осени далекого 1923 года [37], произведено злодейское покушение на особу фюрера. Враги нации заложили бомбу в стенную панель пивного погребка, куда фюрер пригласил гостей. И бомба взорвалась!

Семь человек убито, тринадцать тяжело ранено. Фюрер не пострадал. Видно, само провидение простерло крылья над главой нации и государства, спасло его для новых великих свершений. Чем иным объяснить тот факт, что за несколько минут до взрыва фюрер покинул зал!.. Несомненно, это злодейское преступление — дело рук антиобщественных элементов и их зарубежных покровителей. Полиция ведет тщательное расследование. Она отыщет виновных. Их ждет суровая кара…

Сделав короткую передышку, диктор продолжал. Вот один из примеров того, как СД и гестапо расправляются с вражескими агентами. В Берлине на заводах АЭГ и на некоторых других предприятиях раскрыта подпольная антинацистская организация. Преступные элементы вели пораженческую пропаганду, для чего использовали пишущие машинки и даже печатный станок. Кульминацией деятельности преступников явилась попытка установить связь с некоторыми враждебными Германии государствами, чтобы передавать им информацию о германских военных новинках. Хвала Господу Богу, они недолго делали свое черное дело. Полиция безопасности ликвидировала осиное гнездо. Схвачены и посажены за решетку десятки вражеских элементов. Пусть немцы сами оценят самоотверженные действия полиции безопасности. При аресте заговорщиков их радист забаррикадировался у себя в доме, открыл огонь по полиции, затем вышвырнул из окна свой передатчик с привязанной к нему взрывчаткой. Рация взорвалась и убила двух офицеров полиции. Но другим удалось взломать дверь и разделаться с подпольщиками.

Покушение на священную особу фюрера, деятельность преступной банды в Берлине — серьезное предупреждение всем жителям рейха. Немцы должны помнить: враги орудуют среди нас. Они подслушивают разговоры по телефону, шпионят на заводах и в канцеляриях. Отныне брошен лозунг: каждый имперский немец — добровольный помощник полиции!

Голос смолк.

Все задвигались, зашумели. Что-то кричала хозяйка, выкатив глаза и размахивая кулаками.

Саша украдкой взглянула на Кузьмича. Он казался спокойным. Только чуть подрагивали пальцы руки, которой он опирался на стол. Вот он пододвинул к себе кружку с пивом, отпил глоток. Кивнул хозяйке, когда та подскочила и, стуча по столу, принялась поносить подпольщиков и участников покушения.

Ночью, когда Саша вновь пробралась к Кузьмичу в дом, он встретил ее как обычно. Спросил, выспалась ли?

— Не смогла сомкнуть глаз. Все думала: вот бы задержался Гитлер в той проклятой пивной, побыл со своими коллегами еще десяток минут!..

— Убьют одного, появится другой, можешь не сомневаться. В Италии, когда созрели условия, возник Муссолини, здесь — Гитлер. А вообще, думается мне, покушение в Мюнхене — не более чем провокация. Спросишь, какой в этом смысл? Резон есть, и немалый. Гитлер готовит новые акции. Вот ему и потребовалось драматизировать обстановку, ударить обывателя по нервам. Немцы должны видеть: вокруг полно злодеев, но провидение спасло фюрера; оно будет с ним и дальше, что бы ни случилось, ибо фюрер удачлив, он избранник Божий. Посему верьте ему, непогрешимому, хватайте оружие и — вперед, куда он прикажет… Ну, довольно об этом. Давай работать. Вот новый валик пленки. Бери-ка лупу.

Саша молча глядела на Кузьмича.

— У тебя еще какой-то вопрос? — спросил он.

— Беспокоюсь о тех берлинских подпольщиках. Не могло быть так, что среди арестованных есть люди, которых ты знаешь?

— В передаче не назвали имен, — Кузьмин пожал плечами. — Впрочем, думаю, что нет. Саботаж, пропаганда — не их профиль. Они занимаются только разведкой. Все остальное запрещено.

Он задумался. Вдруг представил, что схвачены Гвидо Эссен и Конрад Дробиш, а у этого последнего обнаружены ключи от сейфа его хозяина. Представил все это и невольно поежился.

— Саша, — сказал он, — делается все возможное, чтобы исключить любую случайность. Могу заверить: ты шагу не ступишь, пока я не получу подтверждения, что у Эссена и его помощников все хорошо. И давай работать. Нам с тобой каждая минута дорога.

ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Теодор Тилле вошел в кабинет Гейдриха в назначенное время и застал его за странным занятием. Шеф СД и полиции безопасности стоял у окна и рассматривал скрипку. Здесь же находился лысый старик в очках, — вероятно, мастер или владелец скрипки.

— А вот и вы, — сказал Гейдрих. — Пришли очень кстати. Ну-ка, послушайте!

Он приставил скрипку к плечу, взмахнул смычком. Прозвучала короткая музыкальная фраза.

— Как вам показалось? — Гейдрих опустил смычок и строго посмотрел на сотрудника.

Мгновенно уловив ситуацию, Тилле скривил губы и покачал головой.

— Вот видите, — сказал Гейдрих старику и передал ему скрипку. — Штандартенфюрер тоже знает толк в музыке. Так что берите ваше сокровище и проваливайте!

Старик поспешно вышел.

— Ну и мошенник, — сказал Гейдрих. — Уверял, будто его скрипка сработана лучшим учеником Амати [38].

— Пронюхал, что вы большой любитель музыки, вот и пытался всучить подделку, — вставил Тилле. — Но вы, разумеется, быстро во всем разобрались.

— Не подделка, Тилле. Это действительно старинная итальянская скрипка. Но нижняя дека треснута и заклеена. Кроме того, заменена колковая коробка. Да вы сами убедились: нет чистоты и силы звучания. А мне так нужна хорошая скрипка!.. Жаль, что и на этот раз неудача. Но вернемся к делам. Слышали ли вы о таком подразделении: «учебная строительная рота номер восемьсот для особых поручений»?

— Слышал, группенфюрер. Но «рота 800» — это абвер!

— Верно. Рота создана при втором отделе абвера, специализация которого — саботаж и диверсии за пределами рейха.

— Я в курсе дела.

— А то, что менее чем за полгода рота переросла в батальон, вам тоже известно?

— Нет, группенфюрер.

— Да, это уже батальон. Роты укомплектованы людьми, хорошо знающими языки. Есть или будет русская рота, французская, английская, хорватская, греческая… Вчера вечером я гулял с адмиралом Канарисом. Он расхвастался: «Готовлю бойцов, каких еще не знал мир. Они будут идти впереди вермахта, расчищая ему дорогу». В заключение заметил, что очень скоро батальон превратится в полк.

— Торопится, — сказал Тилле.

— Не торопится, а предвидит новые походы вермахта.

Тилле подумал, что, с тех пор как Германия находится в состоянии войны с Францией и Англией, враждующие армии стоят друг против друга на границах своих государств и не трогаются с места. Вот и вчерашняя военная сводка гласит: «На различных участках фронта продолжаются поиски патрулей. Погода очень скверная, снег и большой туман. Артиллерийский огонь полностью прекратился». Так продолжается уже седьмой месяц. О каких же «новых походах» говорит Гейдрих?

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Тилле. — Какие страны?

— Те, которые объявили нам войну. Однако, вторгшись во Францию, фюрер не сможет оставить без защиты фланги вермахта. Таким образом, под удар подпадут Бельгия, Нидерланды, Дания, Норвегия, и не только они.

— Это будет скоро?

— Очень скоро. Месяц, от силы — два. Я уже отдал приказ сформировать ядро будущих особых команд и групп для работы в этих странах… Канарис говорит: «Батальон 800» пойдет впереди вермахта». Ну что же, пусть так. А мы двинемся следом за войсками. И горе тому, кто не подчинится новому порядку, диктату немцев!

— Понял, шеф.

— Но и это не все. Я бы сказал больше: это только начало. Наш главный противник не там.

— Понимаю. Россия?

— Она самая… Вот и подходит ваша очередь, штандартенфюрер. Кстати, я слышал, у вас есть новости?

— Да, группенфюрер. Мы тоже не сидим без дела… Начну с того, что около двух месяцев тому назад моя кузина Эрика Хоссбах прислала очередное письмо своей тетке… Речь идет о женщине, которой вы заинтересовались при первой нашей встрече. Напрягите свою память, шеф.

— Та, что живет в России?

— Да, на Кавказе.

— Я помню. Что же дальше?.. Погодите, ваша тетка — имперская немка?

— Совершенно верно. Местожительство — Бабельсберг. Она никогда не выезжала из Германии… Когда кузина была совсем маленькой, тетка нянчила ее. С тех пор они дружат. Кузина пишет только ей. И вот ее последнее письмо. Она рассказывает о своей близкой подруге. Та находится в Австрии и в последнее время не отвечает на письма. Кузина тревожится: не случилась ли беда. Просит разыскать подругу… Впрочем, вот это письмо.

Гейдрих просмотрел письмо. Подумав, прочитал его снова.

— Ну так что? — Сложив письмо, он взглянул на конверт, повертел его в пальцах. — Отправлено обычной почтой… Так в чем дело?

— Кузина пишет, что рассталась с подругой двенадцать лет назад. Значит, в 1928 году. А ведь именно тогда она отказалась вернуться на родину, решив остаться в России.

— Выходит, ее подруга тоже находилась там?

— В этом все дело, группенфюрер. Эстер Диас — это ее фамилия по второму мужу — шесть лет прожила бок о бок с моей кузиной. Ее тогдашний супруг был специалистом по нефти, как и отец кузины. Североамериканец, он вернулся на родину с супругой, когда закончил работу у русских. Эстер Диас вскоре рассталась с ним, чтобы выйти замуж вторично.

— Но в письме нет ни слова об этом. Погодите!.. Так вы разыскали эту Диас?

— Да, группенфюрер.

— Ого, интересно!

— Отыскал ее, установил наблюдение. Уже полтора месяца, как под контролем каждый шаг этой особы. Вот как она выглядит.

Теодор Тилле веером рассыпал по столу дюжину фотографий. Здесь было несколько портретов Саши, ее снимки в домашней обстановке, на прогулке в автомобиле, в кондитерской, с Энрико.

— Ей сорок один, — продолжал Тилле. — Как видите, на фото выглядит лет на десять моложе. Очень следит за собой: утренняя гимнастика, массаж, длительные прогулки пешком. Она весьма деловая особа: создала в Австрии сеть кондитерских, примерно год назад открыла филиал в Берлине. Кондитерская называлась «Двенадцать месяцев»… Повторяю: весьма деловая — менее чем за три года заработала почти полмиллиона марок. Но с началом войны, когда ввели нормирование продовольствия, доходы упали. Недавно Диас ликвидировала дело. Собралась возвращаться на Запад. Уже оформляла документы для выезда.

— И передумала?

— Нет, группенфюрер. По моей просьбе полиция тянет с выдачей документов. Подчеркиваю: близкая подруга кузины; несколько лет жила в том самом городе, на Кавказе; ко всему — умная, решительная особа… Как же я могу выпустить такую!

— А каковы ее взгляды? Почему она не отвечала на письма вашей кузины?

— Они регулярно переписывались до тех пор, пока Эстер Диас не оказалась в Австрии. Точнее, до момента, когда Австрия воссоединилась с Германией. С этой поры кузина перестала получать ответы на свои письма.

— Откуда это известно? Вы что, допрашивали ее?

Тилле положил на стол несколько листов фотобумаги с четким изображением рукописного текста, присоединил к ним конверт с письмом.

— Служба безопасности Вены произвела тайный обыск в доме Эстер Диас. Были обнаружены два письма моей кузины. Это отпечатки с них. Третье письмо тому же адресату, по дате — самое последнее, изъято на венском почтамте. Оно лежало там две недели, и никто не приходил, чтобы взять его. В этих письмах ответ на все ваши вопросы.

Гейдрих внимательно прочитал письма.

— Убеждены, что их действительно писала ваша кузина?

— Это несомненно. Я сличил письма с теми, которые приходили от кузины год назад, три года, пять лет назад. Стиль, почерк, даже бумага — все совпадает.

— Тем не менее нужна экспертиза.

— Уже сделано. — Тилле выложил на стол новый документ. — Вот, можете убедиться.

Гейдрих мельком взглянул на бумагу.

— Как, вы сказали, называлась кондитерская? — вдруг спросил он.

— «Двенадцать месяцев»…

— Где-то я уже слышал о ней…

— О кондитерской было в прессе, по радио.

Гейдрих задумчиво кивнул.

— Эту женщину знает один из офицеров нашей службы, — сказал Тилле. — Знает почти с момента ее появления в Австрии и характеризует положительно.

— Вон какие она устанавливает связи!.. Кто этот офицер?

— Гауптштурмфюрер Йоганн Иост. Но выслушайте, группенфюрер. То, что я сейчас расскажу, произошло в Австрии, задолго до аншлюса. Отравились какие-то женщины. Было высказано предположение, что всему виной недоброкачественные кондитерские изделия. Вызвали в полицию владелицу кондитерской. Вскоре выяснилось, что Эстер Диас невиновна. Тогда-то и познакомился с ней полицейский комиссар Йоганн Иост. Вскоре Иост стал ее компаньоном. Кстати, она сопротивлялась. Но он настоял на своем… Так вот, могла ли знать Эстер Диас, что спустя год произойдет аншлюс Австрии, а еще через год Иост будет переведен в СД?

— Все равно присмотритесь к этому человеку. Йоганн Иост, сказали вы? Что-то не припомню такого.

— Гауптштурмфюрер Иост участвовал в войне против Польши, теперь работает в генерал-губернаторстве [39]. Две недели назад он приезжал в Берлин, и я подробно расспросил его… Иост, кстати, утверждает, что, когда случилось отравление, полиция Австрии занялась личностью Эстер Диас. Был сделан запрос в Южной Америке, откуда она прибыла. Криминала не установлено. Шеф, я сам проверил это. Все чисто. Более того, удалось выяснить местожительство ее первого мужа.

— Нефтяного инженера, работавшего в России?

— Точно так, шеф. Этот человек разыскан в Венесуэле: запад страны, город Сен-Лоренсо на берегу озера Маракаибо. Там богатые нефтяные поля. Дело тянулось более месяца. Вчера получен ответ: инженер все подтвердил. Агент, наводивший справки, раздобыл даже фотографию — инженер снят со своей женой, теперь уже бывшей. Кстати, он весьма нелестно отозвался о ее втором избраннике.

— Так они знали друг друга, эти мужчины?

— Оба из одних и тех же мест. Второй супруг Эстер Диас не имеет образования. Богатый человек, любитель автомобилей, умеет управлять самолетом. Инженер утверждает: это фат и волокита. Он крайне удивлен, что Эстер сделала подобный выбор…

— Такая характеристика подтверждается?

— Первое время ее нынешний супруг вел себя пристойно. Но несколько месяцев назад был зарегистрирован в полиции как участник попойки с дамами сомнительного поведения. Дрался, избил человека до полусмерти. Говорят, он силен, как Голиаф. Заплатил в полиции большой штраф… Кстати, вот фотография и донесение агента, проводившего проверку за океаном. Только получив все, я позволил себе доложить вам это дело.

Гейдрих взял и эту карточку Саши, стал сравнивать с другими фотографиями.

— Ну вот что, — сказал он. — Такую же проверку произведите у вашей кузины. Пусть и она подтвердит личность интересующей нас женщины. И чем скорее, тем лучше.

— На это понадобится несколько недель, быть может — месяцев. А Эстер Диас нужна уже сейчас, немедленно! Шеф, я собрал столько доказательств!..

— Да, вы поработали на совесть. По правде сказать, не ожидал подобной напористости. Очень хорошо, Тилле. Но доведите дело до конца.

— Боже, да я забыл… Ко всему, она хорошо знает русский!

— А как это установлено?

— Среди ее вещей есть несколько книг. Одна из них — том произведений писателя Федора Достоевского в подлиннике.

— Это не доказательство.

— Но на полях книги много пометок, тоже по-русски. Вот я и назначил две экспертизы. Графологи подтвердили, что записи сделаны рукой Эстер Диас. Специалист по языку пришел к заключению, что автор записей свободно владеет русским.

Проговорив это, Тилле вопросительно взглянул на Гейдриха. Тот молчал, уставясь в стол.

— Шеф, — негромко сказал Тилле, — напоследок я бы хотел кое-что прояснить относительно личности гауптштурмфюрера Иоста. Ведь у вас и здесь какие-то сомнения, не так ли?

— Он должен быть тщательно проверен, вот и все. Это элементарно. Не сомнения, Тилле, а обычная предосторожность.

— Понимаю. Но известно ли вам, по чьей рекомендации переведен в СД этот офицер? Так вот, за него поручился Артур Зейсс-Инкварт… Кстати, Зейсс-Инкварт знает и бывшую компаньонку Поста, бывал в ее кондитерской.

Гейдрих откинулся в кресле, положил руки на крышку стола и в упор посмотрел на собеседника.

— Я чувствую себя как на ринге, штандартенфюрер. Вы наносите удар за ударом. Но это приятные удары.

— Спасибо, шеф.

— Хорошо. Работайте с ней, Тилле. Работайте. Но все равно пусть ваша кузина подтвердит личность своей подруги.

— Будет сделано, шеф!.. — Тилле поднялся со стула, принялся укладывать бумаги в портфель.

Вот он защелкнул замок портфеля, выпрямился.

— Простите, шеф, мне кажется, вы все еще в чем-то сомневаетесь?..

— Я подумал, как много сделали вы за эти два месяца. Поразительно много… Как, сказали вы, именовалась та кондитерская?

— «Двенадцать месяцев».

— Где я слышал это название? — пробормотал Гейдрих. — Ну хорошо. Можете идти, штандартенфюрер. Желаю удачи!

Тилле повернулся на каблуках и покинул кабинет.

ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Кинозал заполнен до отказа. Люди стоят вдоль стен, даже сидят на полу в проходе между креслами. Демонстрируется военная хроника.

Такие сеансы стали весьма популярны в Германии после того, как 9 апреля 1940 года немецкие войска атаковали Данию и Норвегию, на следующий день начали оккупацию Бельгии и Люксембурга, обошли с фланга пресловутую линию Мажино и вторглись во Францию.

Фронтовые операторы кинохроники трудились на совесть, дела шли успешно, и в кинотеатрах обыватели вопили от восторга, глядя на то, как десятки и сотни «штука-бомберн» [40] переворачиваются через крыло и с воем устремляются в пике. Черные капельки бомб все увеличиваются в размере. Взрывы, взрывы! В пыли и грохоте вздымаются к небу языки пламени, взлетают обломки зданий, паровозов, вагонов, исковерканные тела людей.

Действие переносится на землю. Выстрелы пушек, лязг танковых траков, снова пыль и дым пожарищ, убитые и умирающие люди, колонны неприятельских солдат, которые понуро бредут в плен под конвоем здоровенных немецких солдат с автоматами в обнаженных по локоть руках.

Далее следовал показ столиц поверженных государств: Осло, Брюссель, Копенгаген — по широким проспектам этих городов гордо шагают победители, грохочут немецкие танки, сотни и сотни танков…

Вперемежку монтировались кадры, не менее впечатляющие: на вокзалах германских городов стоят железнодорожные составы, из вагонов выгружают бесконечные вереницы ящиков и мешков. И вот все это — в магазинах. Боже, каким счастьем светятся лица немецких хозяек! Крупно засняты женские руки, запихивающие в сумки куски знаменитого голландского сыра и не менее известного масла из Дании, кровяные лионские колбасы и пакеты со страсбургским печеночным паштетом, тушки кур, индеек, гусей и бутылки, бутылки — бургундское, анжуйское, шампанское…

Когда Франция прекратила сопротивление, в экстренных выпусках германской кинохроники появился сам фюрер, прибывший в столицу мира — Париж. В Компьене он наблюдает, как престарелый Петэн подписывает капитуляцию своего государства, и это происходит не где-нибудь — нет! — в специально доставленном сюда историческом вагоне знаменитого маршала Фоша.

Акт подписан. Но фюреру мало этого. Дело следует довести до конца. И германские саперы здесь же, в Компьенском лесу, один за другим взрывают памятники былых побед ненавистной Франции!

Так было в последние недели.

Сегодня имперские немцы и жители Остмарка вновь устремились в кинотеатры. Желудки обывателей туго набиты трофейным маслом, мясом и хлебом. Посему у всех отличное настроение. Жители третьего рейха весьма довольны своей судьбой, они в восторге от фюрера, столь удачливого в военных делах. А сейчас им покажут нечто волнующее: торжественную встречу фюрера после его исторической поездки в «немецкий Париж».

Места Саши и Энрико в самом конце узкого и длинного зала. Гаснет свет. На экране возникает панорама центральных улиц и площадей германской столицы. Всюду цветы, гирлянды цветов и зелени. И флаги, тысячи флагов, багровых длинных полотнищ с белым кругом и черной свастикой посредине, свешивающихся с окон домов, со столбов и деревьев. Тротуары кишат людьми: шеренги полицейских и солдат едва сдерживают напор огромных толп мужчин, женщин, детей.

Новый кадр. К Ангальтскому вокзалу подкатывает выкрашенный в серое бронепоезд. Диктор, взволнованно комментирующий фильм, переходит на крик: глядите, мужчины и женщины рейха, этот красавец бронепоезд подарен фюреру его другом и сподвижником, великим дуче итальянского народа Бенито Муссолини, подарен в ознаменование блестящих побед фюрера на полях брани.

Вот Гитлер появился в дверях вагона. Во весь экран — лицо «вождя нации и государства», набрякшие желтизной мешки под колючими темными глазами, его плотно сжатые бескровные губы. Камера отъезжает, и теперь виден весь Гитлер. Он в плаще — таком длинном, что из-под него выглядывают лишь носки армейских сапог.

Еще кадр, Гитлер стоит в автомобиле, медленно движущемся по фешенебельной Вильгельмштрассе. Толпы на тротуарах неистовствуют. Под колеса машины летят цветы, флажки, ленты…

Наконец сеанс окончен. Саша и Энрико пробираются к выходу. Он крепко держит ее за локоть: понимает, что сейчас на душе у Саши. Скорее бы добраться до дома, чтобы передохнуть, снять напряжение!..

Улица. Теплый летний вечер. Высоко в небе стоит полная луна.

Мимо них торопливо идут люди — те, что были в кино. Горящие возбуждением глаза, громкий говор и смех.

Из репродуктора на перекрестке доносится музыка. Оркестр аккомпанирует певцу.

Wir fordern den britischen Lowen aus

Zum letzfen, entscheidenden Schlag.

Wir habten Gericht.

Es wird unser Stolzester Tag. [41]

Энрико сжал Сашин локоть. Она кивает в знак того, что поняла. Да, с Францией разделались. Теперь очередь Англии. Но только ли ее очередь? Не вернее ли предположить, что легкие победы вскружили головы нацистам и они с удвоенной энергией будут готовить войну против Советского Союза?.. В том, что это произойдет, уже можно не сомневаться. Вопрос только в сроках.

Саша мысленно перебирает то, что произошло после встречи с Кузьмичом на озере. Слава Богу, у Эссена и Дробиша все оказалось в порядке. И тогда из Баку в Германию пошло письмо. Отправитель — Эрика Хоссбах, адресат — Аннели Шеель.

Знает она и о проверке, которую предприняли немцы в Америке, у ее «первого мужа», А вскоре после этого у себя на квартире обнаружила следы пребывания «гостей». Те действовали квалифицированно, но все же оставили свою «визитную карточку»: бумаги в секретере оказались чуточку сдвинутыми с места, а ниточка, вложенная в конверт между двумя исписанными листами, крохотная белая шерстинка, переместилась из центра в угол конверта…

Ну что ж, значит, визитеры нашли то, что им полагалось обнаружить. Таким образом, решена первая часть задачи: нацистские органы безопасности наведены на след.

Все последующее будет неизмеримо сложнее, ибо с этой минуты инициатива перешла к противнику. Дальше решать будет он. А Саше и Энрико определено ожидание.

Сколько же это может продлиться? Где уверенность, что все пойдет как намечено? И что произойдет, если у противника вдруг окажется неучтенная советской разведкой возможность организовать проверку и в СССР?.. Вот мысли, которые неотступно преследуют Сашу и Энрико весь этот последний месяц, чем бы они ни занимались. Напряжение нарастает. Недавно Саша поймала себя на том, что, находясь в комнате одна, разговаривает вслух…

Как и было намечено, три недели назад они затребовали документы на выезд из Германии. Это — чтобы подстегнуть противника к действиям. До сих пор нет ответа из полиции. Следовательно, там получены определенные указания. Ну, а что дальше? Почему молчит противник?

Они неторопливо приближаются к дому.

До подъезда — два десятка шагов.

На тротуаре, под раскидистой липой, сидит за своим стеклянным коробом старуха — продавщица сигарет. Энрико задержался, чтобы купить пачку. Старуха хорошо знает его и Сашу, всегда приветлива к своим постоянным покупателям, не преминет перекинуться с ними фразой-другой. А теперь, отсчитывая сдачу, даже не подняла головы.

Энрико сгреб мелочь, глянул на Сашу. Она тоже заметила странное поведение продавщицы.

Подъезд. Лестница на этаж, где расположена их квартира.

На лестнице Энрико обнял Сашу, губами коснулся ее щеки:

— Спокойнее!..

Саша молча кивнула.

Она отперла входную дверь, протянула руку к выключателю.

Но свет зажегся сам.

В холле стояли двое, в плащах и шляпах, с пистолетами наготове.

Сзади затопали. По лестнице поднимались еще двое.

2

В день, когда арестовали Сашу и Энрико, Теодор Тилле, ехавший из своей резиденции домой, внезапно почувствовал резкую боль в правом нижнем углу живота, был доставлен в госпиталь, обследован и немедленно оперирован по поводу аппендицита.

Здесь, в больничной палате, он получил известие, что арестованных перевезли в Берлин и что заранее назначенный следователь приступил к допросам. Словом, все шло своим чередом. Тем не менее он очень нервничал. Нет, не потому, что лишился возможности сам вести первые допросы. Еще когда планировалась акция, было условленно: это сделают другие, он же до поры до времени не покажется на глаза арестованным. Но Тилле рассчитывал быть поблизости, чтобы все видеть и слышать, составить личное впечатление об интересующих его людях, особенно о женщине, и решить, как дальше вести дело. Полторы недели, проведенные на больничной койке, нарушили эти планы.

Сегодня утром он был наконец выписан и прямо из госпиталя поехал на службу. Тотчас явился следователь с документами. Тилле углубился в чтение протоколов. Впрочем, многое ему уже было известно — сотрудник наведывался в госпиталь и информировал начальника о ходе работы.

Дочитав последнюю бумагу, Тилле выпрямился в кресле, поглядел на офицера и попросил описать подследственную, ее душевное состояние, манеру держаться.

— Не знаю, что и думать, — сказал тот. — Данные наблюдения свидетельствуют, что она полна энергии, жизни. Уже известный вам гауптштурмфюрер Йоганн Иост все подтверждает. Он выразился так: «В делах, в умении оценить конъюнктуру рынка, подобрать работников и заставить их трудиться с полной отдачей она стоит двух мужчин».

Проговорив это, следователь смолк, задумчиво потер ладонью щеку.

— Она что, не такая?

— Ко мне вводят человека вялого, опустошенного. Отвечая, она едва роняет слова.

— В чем же дело?

— Думаю, здесь только одна причина. Она травмирована арестом, оскорблена тем, как с ней обошлись.

— Ее били?

— Что вы, шеф! Пальцем не тронули. Но, как вы и приказали, она получила возможность видеть, что делают в тюрьме с другими…

— Значит, страх?

— Только не за себя! Вот уже десять дней, как мы общаемся, и я все больше убеждаюсь, что она не из робких. Если и страх, то за мужа. Всякий раз при встрече она спрашивает о нем.

— Любит его… А что он?

— Я допрашивал его дважды. Очень спокоен, я бы сказал, уверен в себе. Расхохотался мне в лицо, когда узнал, что обоих обвиняют в шпионаже в пользу России. Потом сказал: «К вашей политической доктрине я отношусь равнодушно, как, впрочем, ко всякой другой. Мое дело — жить, наслаждаться жизнью. К сожалению, иных принципов придерживается жена. Она не может сидеть без дела. Работа — вот ее стихия. Ее сочувствие нацизму привело нас в эту страну. Надеюсь, теперь она поняла свою ошибку».

— Сочувствие нацизму… В чем-нибудь она проявила это?

— Нет, шеф.

— А ее нынешнее состояние? Угнетенность, подавленность — не является ли это косвенным подтверждением того, что сказал мужчина? Вы же утверждаете: «Оскорблена тем, как с ней обошлись».

— Не знаю. Может быть, вы и правы, шеф…

— Вас что-то настораживает в них?

— Диас тепло отозвалась о России. Когда зашла речь о пребывании в этой стране, сказала, что ей было там неплохо.

— Но она уехала оттуда, а эта, ее… подруга — осталась.

— А если уехала, будучи предварительно завербованной русской разведкой?

— Русская разведчица тепло отзывается о России, когда ее допрашивают в СД?

— Вот видите, вам это показалось алогичным. Разумеется, мне — тоже… Ну а вдруг она тонкий психолог?

Тилле искоса взглянул на следователя.

— Сколько вам лет, Экслер?

— Тридцать шесть, штандартенфюрер. А что?

— Мне нравится, как вы работаете.

Экслер покраснел от удовольствия, но промолчал.

— Нравится ваша дотошность, — продолжал Тилле. — Только сейчас вы пошли не до конца. Как вы объясните, что советские разведчики, удачно осев в Германии, обзаведясь хорошими связями, словом, создав условия для успешной работы, вдруг все бросают и собираются уезжать из страны?

— Наследило наблюдение, вот они и перепугались.

— Неправда. Супруги Диас затребовали документы на выезд еще до того, как за ними было установлено наблюдение. Вы это знаете не хуже меня. Пойдем дальше. Какие у вас основания считать этих людей причастными к разведке Советов? Только то, что женщина несколько лет прожила в России? Но разве это доказательство? Однако я сказал не все, даже не самое главное. Представим на минуту, что они и в самом деле разведчики. И вот в Германию по почте приходит письмо от некоей «русской немки». Та просит разыскать свою близкую подругу, с которой переписывалась и след которой затерялся где-то в Австрии. Можно ли поверить, что советские контрразведчики пропустили такое письмо? И что это за русская разведчица, если она колесит по свету и переписывается со своими подругами-немками в Советском Союзе?..

— Из Австрии она не отвечала на письма подруги. Я все думаю: почему?

— Она прибыла в Австрию, и вскоре эта страна стала частью германского рейха. Одно дело писать в коммунистическую Россию из Швейцарии или, скажем, Монако и совсем иное — из Германии, где у власти нацизм, смертельный враг коммунизма. Я так полагаю — это была мера предосторожности.

Следователь хитро посмотрел на начальника:

— Могу ли я сказать, шеф, что мне тоже нравится, как вы работаете?

Тилле расхохотался.

— Ну вот что. — Он вышел из-за стола, приблизился к собеседнику. — Ну вот что, Экслер. Мы тут будем расточать комплименты друг другу, а они и в самом деле окажутся не теми, за кого себя выдают. Короче, обвинения еще не сняты. За обоими смотреть получше. Мы предоставим им относительную свободу. Чем больше свободы, тем больше шансов на то, что где-то ослабнет самоконтроль… Понимаете меня?

— Разумеется, шеф.

— Сегодня во время очередного допроса пусть к вам зайдет кто-нибудь из офицеров. Надо, чтобы он посидел несколько минут, полистал бумаги…

— Зачем, шеф?

— Завтра в ваш кабинет невзначай загляну и я. Бумаги, изъятые у них при обыске, должны лежать на виду.

— Письма?

— Вот-вот, Экслер. Письма — главное… И отнеситесь ко мне возможно более почтительно.

— Да, шеф.

— Тогда мы закончили… Минуту, Экслер! Вот что, пусть отлупят супруга этой особы. Не слишком сильно, без серьезных увечий, но по-настоящему.

— Это должен сделать я?

— Не вы и никто из тюремных должностных лиц. Следует натравить на него заключенных. Скажем, уголовников.

— Супруги сидят в одиночных камерах, ни с кем не общаются.

— Распорядитесь, чтобы в тюрьме устроили уборку или что-нибудь в этом роде.

— Понял.

— В разгар потасовки должны вмешаться надзиратели и навести порядок. Потерпевшему следует оказать помощь. Если надо, вызвать врача.

— Хорошо, шеф.

— И последнее. Она должна узнать о случившемся.

— Понял вашу мысль, шеф. Это надо сделать к завтрашнему утру?

— Разумеется. Ну вот, все. Протоколы останутся у меня. Я снова просмотрю их. Можете идти.

3

Утром Сашу доставили на очередной допрос. Следователь указал ей на стул и углубился в бумаги, которые просматривал, когда она вошла.

— Что случилось с моим мужем? — Саша взялась руками за спинку стула, наклонилась к сидящему за столом человеку. — Мне стало известно: вчера вечером на него напали. Что с ним? Я так тревожусь!..

Разумеется, Экслер был в курсе дела. Акция была подготовлена по всем правилам, и поначалу все шло как по нотам. Энрико Диаса вывели из камеры, дали ведро и швабру и приказали вычистить уборную. Тут-то и появились трое рецидивистов, затеяли ссору с уборщиком и пустили в ход кулаки. Надзиратели были наготове, вскоре ворвались в уборную, чтобы отбить арестанта. Глазам их открылась такая картина: рецидивисты валялись на полу, а уборщик поливал их из ведра, чтобы привести в сознание.

Тем не менее Экслер изобразил неосведомленность, удивление. Он немедленно позвонил в тюрьму. Положив трубку, с негодованием сказал: это подследственный Диас набросился на ничего не подозревавших заключенных и так их отделал, что пострадавших пришлось поместить в медицинский изолятор.

— Молодец, — сказала Саша и улыбнулась.

— Поглядим, как этот молодец запляшет на виселице, да и вы с ним за компанию!

Саша села на стул, привычно оглядела помещение. День выдался по-летнему жаркий. В комнате было много солнца: золотистые блики усеивали крытый линолеумом пол, горели на чернильном приборе письменного стола следователя и на хромированной дверце сейфа в углу. В распахнутое окно врывались шумы города — перестук пневматических молотков, гудки автомобилей; где-то неподалеку пианист настойчиво упражнялся в гаммах… И если бы не человек в мундире офицера СС, сидящий на фоне забранного решеткой окна, обстановка могла показаться самой умиротворяющей.

— Когда же нас повесят? — сказала Саша. — Когда и по какому обвинению?

— Можете не сомневаться, что очень скоро! — Экслер с ненавистью посмотрел на нее. — Сперва повесят его, и вы будете присутствовать при казни любимого человека. Потом с месяц вас подержат в камере смертников. И только тогда придет ваш черед, не раньше!..

И он вновь стал просматривать бумаги.

Вскоре следователь услышал всхлипывания. Он поднял голову. Женщина сидела, закрыв руками лицо.

Отворилась дверь. В кабинет вошел Тилле.

— Встать! — заорал Экслер.

Он выскочил из-за стола, стукнул каблуками, вытянул руки по швам.

— Штандартенфюрер, старший следователь Якоб Экслер…

— Хорошо, хорошо! — Движением руки Тилле прервал рапорт, прошел к столу, сел сбоку. — Делайте свою работу, гауптштурмфюрер.

Экслер вернулся на место, посмотрел на арестованную. Она сидела, все так же прижав ладони к глазам.

— Прекратите комедию! — приказал он.

Саша сразу узнала Тилле: управляющий имением Дробиш передал Кузьмичу фотографию своего хозяина. Встретиться с этим человеком она надеялась уже в момент ареста, но за ними пришли другие. Потянулись дни ожидания в тюрьме. Вскоре она поняла: систематические многочасовые диалоги со следователем имели целью запугать, сломить волю, подавить, — словом, довести их с Энрико до нужной «кондиции» и только тогда передать главному противнику. Но время шло, а Тилле не давал знать о себе. Тогда появилась тревога. Уже начало казаться: следствию что-то стало известно и Тилле вовсе не появится… Последние двое суток она почти не спала — перебирала в памяти все то, из чего складывалась подготовка к операции, пытаясь обнаружить ошибку, просчет…

И вот он пришел!

— В чем дело? — сказал Тилле, вороша документы, горкой лежавшие на столе. — Почему истерика?

— Мы разговаривали, штандартенфюрер. — Экслер насмешливо поглядел на Сашу. — Вели задушевную беседу. Тема — участь, которая ожидает эту особу и ее супруга. Вот она и ударилась в слезы. Обычное дело: мерзавцы сперва вредят рейху, где только могут, а когда пойманы и изобличены, бьются в истерике и молят о пощаде.

Саша отняла руки от лица.

— Я не молила о пощаде. Ваши обвинения — ложь и бессмыслица. Видит Бог, мы ни в чем не виноваты.

Несколько минут назад она почувствовала слабость. Казалось, вот-вот лишится сознания. И слезы, которые вдруг потекли, были настоящие: не выдержали нервы. Сейчас слабость прошла, она снова была в форме. Сидела и будто глядела на следователя Экслера — на самом же деле наблюдала за Теодором Тилле, шарившим в бумагах.

Вскоре он нашел то, что искал. Взял со стола письмо, затем второе. Подержал в руках и отбросил в сторону — будто случайно наткнулся на эти письма. Подумал и вновь протянул к ним ладонь. Казалось, он в нерешительности, силится что-то припомнить.

Все это выглядело настолько естественно, что на мгновение Саша даже поверила ему — поверила, что Тилле только сейчас обнаружил письма своей кузины.

А тот продолжал игру — просматривал письма, старательно изображал смущение, растерянность… Вот он закурил и, гася спичку, метнул на Сашу взгляд, в котором можно было прочитать сочувствие, даже тревогу. Потом сказал несколько слов следователю и стремительно покинул кабинет.

СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

Как обычно, Теодор Тилле встал в семь часов утра. Бритье и ванна заняли немного времени. Затем последовал легкий завтрак: кофе, два яйца всмятку, ломтик черствого хлеба, намазанный тонким слоем масла. Он не признавал свежего хлеба, булочек, пирожных, не потреблял крепких напитков, твердо уверенный, что все это не на пользу.

В половине восьмого он вышел на крыльцо замка. Лошади и грум были на месте. Тут же находился Дробиш, которому полагалось приготовить ножи для метания в цель. С первого взгляда Тилле убедился, что ножи аккуратно разложены на специально вынесенном столике, а мишень, представлявшая выпиленный из толстой доски силуэт человека, поставлена на место и укреплена.

Словом, все было в порядке. Тилле милостиво кивнул управителю и вскочил в седло.

Верховая прогулка продолжалась двадцать минут. Столько же времени ушло на упражнение с ножами. Он с детства привык к лошадям, хорошо ездил верхом. Что до ножей, то пристрастился к ним лишь полгода назад, когда побывал в имении Геринга. Группа старших офицеров РСХА, прибывшая к рейхсмаршалу и заместителю фюрера для инструктажа перед французской кампанией, была принята им в необычайной обстановке. Одетый в шелковый японский халат и римские сандалии, Геринг занимался в парке стрельбой из лука… Итак, Геринг увлекался луком и стрелами, Гейдрих — скрипкой, фехтованием и легкой атлетикой, Гесс — авиационным спортом. Все имели какое-то пристрастие. Это было модно. Вот Тилле и придумал себе ножи. За полгода он изрядно преуспел в своем новом занятии и теперь нередко попадал в цель — концентрические круги, отмечающие грудь деревянного человека, были испещрены ножевыми отметинами.

Сегодняшняя тренировка проходила особенно удачно. Тилле сделал пятьдесят бросков и в семнадцати случаях поразил цель.

— Господин барон делает явные успехи, — сказал Дробиш, выдергивая ножи из мишени. — Если и дальше так пойдет, можно выступать в цирке.

— Будем работать вместе, — Тилле хлопнул управителя по плечу. — Тебе тоже найдется дело: гнуть железо и таскать на спине лошадей. Мы заработаем кучу денег!

Он угостил Дробиша конфетами, которые всегда носил в кармане, чтобы меньше курить.

Затем он переоделся.

— Комнаты приготовлены? — спросил он управителя, когда шофер уже подал к крыльцу автомобиль.

— Готовы, как и распорядился господин барон… Когда должны прибыть гости?

— Может статься, уже сегодня, — Тилле улыбнулся каким-то своим мыслям. — Если все пойдет как надо, я сам привезу их. — И он уехал.

В это будничное утро повсюду развевались флаги и транспаранты, на улицах было много народу. Тилле вспомнил, что сегодня в Берлин возвращаются боевые дивизии, отличившиеся в войне против Франции. Однако войска должны появиться во второй половине дня. А зеваки уже теснятся на перекрестках и площадях. Вон сколько еще бездельников в столице!..

Машина подкатила к подъезду управления. Тилле взбежал по лестнице к себе на четвертый этаж. Он знал, что Гейдрих никогда не пользуется лифтом, и не хотел быть хуже патрона.

В приемной адъютант поднялся из-за стола.

— Женщина доставлена и ждет, — доложил он в ответ на вопросительный взгляд начальника.

— Введите через несколько минут! — приказал Тилле и прошел в кабинет.

Разумеется, он не без волнения ждал встречи с особой, за которой столь долго охотился, первой беседы, да еще с глазу на глаз. Этому предшествовала серьезная и длительная подготовка. Удалось даже самое трудное — проверка в России. Гейдрих высказал поистине счастливую мысль: для контакта с Эрикой Хоссбах использовать персидское консульство в Баку. Он же дал явку к работнику СД, действующему в этом консульстве под личиной персидского дипломата.

Дальнейшее не представляло особой сложности. Со специальным курьером ушла в Москву шифровка и кое-какие документы, адресованные резиденту СД в немецком посольстве. Резидент оказался расторопным работником: быстро устроил вызов «перса» из Баку в русскую столицу, передал ему поручение. Не прошло и десяти дней, как в Берлин поступило сообщение, что задание выполнено. Агент докладывал: Эрика Хоссбах опознала подругу на предъявленных ей фотографиях, по фотокопиям подтвердила подлинность отправленных этой подруге писем.

Но это было не все. «Перс» передал кузине короткое послание Теодора Тилле и получил ответное. И какое! Узнав, что ее послание будет отправлено в Германию по особым каналам и минует русскую цензуру, кузина писала откровенно, не таясь. Тилле прочитал это письмо и понял, что вправе гордиться своей родственницей, горячей патриоткой новой Германии!..

Таково было положение дел, когда отворилась дверь и конвоир ввел в кабинет Сашу.

Запись диалога «Тилле — Сизова».

Выполнена стенографом СД по скрытой трансляции

ОН. Я заинтересовался некоторыми аспектами вашего дела. Чувствуйте себя свободно — это не допрос. Вот сигареты. Скоро принесут кофе.

ОНА. Мы отвергаем нелепые обвинения в шпионаже. Еще при аресте мы потребовали, чтобы вызвали нашего адвоката. Я каждый день повторяю это следователю, но тщетно. Немедленно пригласите адвоката!

ОН. У нас это невозможно. Мне известно, что нет такого закона и в России.

ОНА. При чем здесь Россия?

ОН. Во время ареста у вас найден передатчик и шифровальный блокнот, то и другое — русского происхождения. Мы знаем толк в подобных вещах — в наших руках побывал не один советский разведчик.

ОНА. Хочу повторить: когда мы с мужем вернулись домой из кино, ваши люди были уже там. Понимаете, что это значит? Улики подброшены.

ОН. А если ваш муж признает эти вещи?

ОНА. Пусть свои «признания» он повторит при мне!

ОН. Ладно, я пошутил. Он столь же упрям, как и вы. Но беда в том, что ваших признаний не требуется. Суду вполне достаточно того, что передатчик и блокнот были обнаружены и факт зафиксирован в протоколе.

ОНА. Но это провокация!

ОН. Более того, на передатчике найдены отпечатки пальцев. Вы видели заключение экспертизы. Это следы ваших пальцев… Ко всему, вы хорошо знаете русский язык, жили в России. Понимаете, как все складывается, даже если то, что вы назвали провокацией, и впрямь провокация.

ОНА. Что же дальше?

ОН. Дальше то, что машина работает и, к сожалению, не может быть остановлена.

ОНА. И мы попали в зубья этой машины?

ОН. Увы, да.

ОНА. «К сожалению»… «Увы»… Как это понять? Вы что, жалеете нас?

ОН. Так сразу и не ответишь… На одном из допросов, когда следователь интересовался вашими знакомствами, всплыло такое имя: Йоганн Иост.

ОНА. Это мой бывший компаньон.

ОН. Почему вы не попытались прибегнуть к его защите?

ОНА. А что он мог сделать?

ОН. Уже сделал. Следствие попросило, чтобы господин Иост охарактеризовал вас. Он дал самую лучшую рекомендацию.

ОНА. Еще бы! Я помогла ему заработать много денег.

ОН. Более того, на днях господин Иост позвонил ко мне и попросил облегчить вашу участь — в пределах возможного, разумеется. А он весьма уважаемый человек, друг самого Зейсс-Инкварта… Вот почему я появился в кабинете следователя, когда вас допрашивали.

ОНА. Я знаю и господина Зейсс-Инкварта.

ОН. Следствие информировано и об этом. Но они бессильны против того, что зафиксировано в протоколах.

ОНА. Тогда зачем наш разговор?

ОН. Видите ли, эти господа рисуют вас энергичной и деловой особой с пытливым, гибким умом. То, чем располагает следствие относительно вашей работы в кондитерской фирме, подтверждает такую характеристику… Ага, вот прибыл кофе. Пожалуйста, сахар, сливки.

ОНА. Недостает лишь шампанского. Или будет и оно?

ОН. Будет петля, в лучшем случае — смерть от пули, если вы упустите свой последний шанс. Осторожно!.. Возьмите салфетку и вытрите платье. Вот новая чашка. И не настраивайтесь на слезы. Пейте кофе, успокойтесь. Право, я начинаю сомневаться в лестных отзывах штурмбанфюрера Иоста.

ОНА. О каком шансе вы говорите?

ОН. Шанс — три письма, которые я держу сейчас в руках. Я пришел в кабинет следователя, чтобы взглянуть на вас, и вот наткнулся на эти письма. Кто их автор?

ОНА. Подруга моей юности. О ней все сказано в протоколах.

ОН. Я прочитал их. Сейчас меня интересует то, чего нет в протоколах. Неужели только любовь — причина того, что она, немка по крови, осталась в России?

ОНА. Любовь — это не так уж мало. И потом она почти ничего не помнит о Германии. Ее вывезли отсюда ребенком.

ОН. У нее есть здесь родственники?

ОНА. Мне кажется, тетка. Тетка и еще кто-то…

ОН. Кто именно — вторая тетка, сестра или, скажем, брат?..

ОНА. Не интересовалась. Зачем мне было знать? Ведь я не предполагала, что окажусь в Германии.

ОН. Не знаете? Ну что же… А каково отношение этой женщины к русским, к политическому кредо Советов?

ОНА. Мы расстались давно. Тогда она была совсем молодой, думала лишь о предмете своей любви. Нет, восторгов от того, что происходило в России, она не испытывала. Кстати, ее супруг нерусский. Он кавказец. Мой первый муж отзывался о нем как о талантливом инженере.

ОН. Можете описать этого человека?

ОНА. Высок, строен, блестящие черные волосы…

ОН. Меня интересует, как он относится к большевикам.

ОНА. Что я могу знать об этом? Прошло столько времени…

ОН. Ваша правда.

ОНА. Но я запомнила: он испытывал известные трудности из-за своего отца. В старой России тот владел нефтяным промыслом.

ОН. Есть доктрина Сталина: дети не отвечают за родителей.

ОНА. Тем не менее его дважды отчисляли из института. И если бы не его поразительные способности…

ОН. Вам известны такие детали?

ОНА. Когда-то он ухаживал и за мной. Да и вообще не пропускал ни одной юбки.

ОН. Вон как… Ну а ваши взгляды? Как вы относитесь к тому, что происходит в России?

ОНА. Вот не думала об этом. Я всегда была далека от политики.

ОН. А к новой Германии?

ОНА. Ваши коллеги сделали все, чтобы я стала врагом Германии.

ОН. И это им удалось?

ОНА. Поставьте себя на мое место!

ОН. Однако вы откровенны.

ОНА. Почему-то я прониклась доверием к вам. Женщины эмоциональны, а я — женщина…

ОН. Откровенность за откровенность. Я все больше убеждаюсь, что должен сделать попытку вызволить вас из беды.

ОНА. Каким образом?.. Погодите, в каком-то криминальном романе я прочитала: пойманный шпион, чтобы избежать смертной казни, согласился стать полицейским агентом и вылавливать других шпионов. На меня такие же виды?

ОН. Вот послушайте. Завершена кампания во Франции и в полдюжине других стран. Все это были вынужденные акции: мы только защищались. Нет человека, который так жаждал бы мира, как фюрер. Остается опасность экспансии с Востока. Фюрер понимает это и пошел на заключение дружеского договора с большевиками. Но они так коварны! Где уверенность, что договор будет честно выполняться? Нет, за ними нужен глаз да глаз. Мы должны знать обо всем, творящемся по ту сторожу русской границы. Вот я и подумал о вас…

ОНА. Нет.

ОН. Я не закончил… Видите ли, вы не представляете ценности как разведчица. Ведь вы ничего не умеете и у вас нет склонности к деятельности такого рода. Натаскивание, всякие курсы или инструктажи мало что изменят. Короче, от вас трудно ждать серьезной работы. Так что мое предложение только в ваших интересах. Я тоже проникаюсь к вам чувством симпатии. Почему вы молчите?

ОНА. Я уже ответила.

ОН. Теперь прочитайте это письмо. Ваша подруга отправила его своему родственнику. Позже я объясню, как оно оказалось у нас. Пока же вчитайтесь в текст. Вы характеризуете эту женщину искренним и честным человеком. Следовательно, ей можно верить. Уж она-то знает положение дел в России. Вы покинули эту страну более десяти лет назад, она же и сейчас там. Неужели мы не поможем ей и миллионам таких, как она! Читайте же, я подожду…

ОНА. Да, тяжелое письмо. Как она рискнула послать такое?

ОН. Право, не знаю. Но уж если она пошла на подобный риск, положение отчаянное, правда?

ОНА. Мне очень жаль Эрику!

ОН. Еще бы! Ведь вы были как сестры… Ну вот что, давайте прервем нашу беседу. Сейчас вы вернетесь в тюрьму, получите все отобранное при аресте, переоденетесь, и мы с вами уедем.

ОНА. Куда?

ОН. Вы все узнаете.

ОНА. Но мой муж?

ОН. Не беспокойтесь. Мы и его вызволим из тюрьмы.

ОНА. Я так подавлена письмом Эрики!..

ОН. Идите, не теряйте времени. Я уже вызвал конвоира — он ждет за дверью.

2

Черный «мерседес» с откинутым брезентовым верхом медленно двигался к центру Берлина. Медленно — потому что магистрали пикетировались сильными нарядами полиции и войск особого назначения. Патрули бесцеремонно останавливали появлявшиеся автомобили и загоняли их в боковые улицы. Но «мерседесу» дорога была открыта — на его ветровом стекле был наклеен специальный пропуск, а один из пассажиров принадлежал к нацистской элите.

Машина проследовала по Шарлоттенбургершоссе, миновала Бранденбургские ворота и оказалась на Унтер ден Линден.

— Стоп! — приказал Тилле шоферу. И обернулся к Саше: — Отсюда все будет хорошо видно.

Водитель притер машину к кромке тротуара.

Неподалеку выстроился отряд гитлерюгенд. Юноша, стоявший впереди, перехватил взгляд штандартенфюрера, подал команду. Отряд принял положение «смирно» и прокричал приветствие. Тилле улыбнулся, поманил пальцем юношу. Тот подошел.

— Ты доволен, что живешь в эпоху, когда Германией правит Адольф Гитлер? — спросил Тилле.

— Так точно, штандартенфюрер!

— Обнажи оружие!

Юнец выхватил из ножен широкий кинжал.

— Что написано на клинке?

— «Кровь и честь», штандартенфюрер!

— Очень хорошо.

Юноша погладил пальцем лезвие, на котором матово темнела надпись, сунул кинжал в ножны.

— А какой лозунг ты исповедуешь?

— Победа! — прокричал парень. — Вождь, приказывай! Мы следуем!

Он отсалютовал «приветствием Гитлера» и вернулся на место.

— Вам понравилось? — спросил Тилле, посмотрев на Сашу.

— Он хорошо вышколен.

Где-то вдали послышались звуки музыки. Сперва это были гулкие удары в барабан и басовые вздохи труб. По мере того как оркестр приближался, стали слышны и другие инструменты. И вот уже все вокруг утонуло в громовом марше.

Из арки Бранденбургских ворот появился всадник. Это был генерал в полной походной форме, с рогатым шлемом на голове. За ним ехали адъютанты, знаменщики с ассистентами, далее оркестр.

Ожили репродукторы на столбах. Заглушая топот сотен коней, оркестровые барабаны и трубы, гул грузовых автомобилей с пушками на прицепе, над центром Берлина загремел голос.

Тилле наклонился к Саше и прокричал:

— Доктор Йозеф Геббельс! Имперский министр пропаганды и гауляйтор столицы приветствует боевую дивизию, одну из тех, что огнем и мечом прошли Бельгию и Голландию, ворвались во Францию и покорили Париж!

Саша оглянулась, пытаясь определить место, откуда держал речь Геббельс.

— Смотрите! — Тилле, едва превозмогая смех, показал в сторону от Бранденбургских ворот. — Трибуны установлены на Паризерплац. Представляете: мы соорудили их прямо под окнами посольств французов и американцев. Ну и умора! Нет, что ни говори, а доктор Геббельс большой шутник…

Войска все шли. Каре пехотинцев чередовались с колоннами автомобилей и танков. Громыхали тракторы, буксирующие пушки крупных калибров. Проезжали походные кухни — из труб валил дым, повара в белых фартуках и колпаках хлопотали у раскрытых котлов, длинными черпаками помешивая варево.

Описанный полупарад-полубалаган продолжался около часа. И все это время толпы зевак на тротуарах неистовствовали от восторга.

Еще через час Теодор Тилле привез Сашу в замок Вальдхоф.

Они проследовали через несколько богато убранных комнат. Впереди двигался управитель и распахивал двери. Вот он остановился перед очередной дверью, вопросительно взглянул на хозяина. Тот чуть заметно кивнул. Тогда Дробиш постучал в дверь, затем отворил обе ее створки.

Саша увидела Энрико.

Сейчас ей полагалось вскрикнуть, броситься к мужу. Может быть, даже заплакать от волнения и счастья.

Она так и поступила.

Тилле стоял на прежнем месте и наблюдал. Встретив исполненный признательности взгляд женщины, ласково кивнул ей и провел пальцем у себя под глазом, будто снимал слезу.

Потом он повернулся, прошел к себе в кабинет и достал дневник. Не терпелось запечатлеть на бумаге события сегодняшнего дня.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

На исходе второй недели марта 1941 года Тилле привез Сашу Сизову и Энрико в Иран. Осталась позади более чем полугодовая подготовка нового «агента» СД. Сперва она проводилась в особом подразделении службы безопасности, близ Бреслау, и включала радиотехнику, взрывные устройства, прыжки с парашютом, плавание, а также совершенствование в языке, изучение условий жизни в СССР, советской прессы и литературы. Затем Сизова работала в центре румынской нефтяной промышленности — Плоешти, где знакомилась с главными месторождениями горючего и нефтеочистительными заводами. СД хорошо использовала свои возможности в этой стране, и Саша получила обширные навыки по организации диверсий в нефтяной промышленности.

Все это время с ней находились Энрико и помощник Тилле — гауптштурмфюрер Макс Бергер, отвечавший за подготовку разведчицы. Сам Теодор Тилле появился в Румынии в первых числах марта и тотчас увез свою маленькую группу в Бухарест. Несколько дней ушло на изучение подготовленных для Саши документов, проверку ее экипировки и снаряжения. Затем группа вылетела в Иран. Транспортный «фокке-вульф» пересек с запада на восток Черное море, где-то в районе Трабзона взял к югу и, следуя вдоль турецко-советской границы, вскоре оказался над Ираном. Здесь он обошел города Тебриз и Ардабиль и совершил посадку на ровном, как столовая доска, такыре — высохшем соляном озере.

Путешествие прошло без приключений. Никто не препятствовал пролету машины со знаками «люфтганзы» над территорией двух государств. Более того, на месте приземления путников ждал легковой автомобиль. Несколько часов езды — и группа была доставлена в расположенную на взморье уединенную виллу.

Словом, СД и здесь оказалась на высоте.

Саша проснулась на рассвете, вышла в сад. Территория виллы была ограждена высокой стеной из ракушечника в форме подковы. Концы стены упирались в гряды скал, которые пересекали песчаный пляж и двумя мысами вдавались далеко в море. Пространство между скальными грядами представляло уютную бухточку, наглухо отгороженную от внешнего мира.

Сад спускался к морю пологими террасами. Группы кипарисов и магнолий чередовались с кустами сирени и роз. Здесь, на юге, весна выдалась ранняя, и кое-где на кустах уже проглянули листочки. Неподалеку, на круглой каменистой площадке, красовалась большая коллекция кактусов.

Саша прошла сад и оказалась на пляже. Ночные тени еще лежали в расщелинах скал. Было тепло и тихо. Неподвижная вода на горизонте смыкалась с небом, бесцветным в этот ранний час.

Она неторопливо брела вдоль береговой полосы, затем присела на выброшенное морем бревно. Итак, она снова на берегу Каспия. Где-то слева, совсем недалеко от этих мест, — граница, первый советский город Астара. А оттуда рукой подать до Баку…

Казалось бы, многое достигнуто. Советской разведке удалось навязать свою волю противнику. Но все идет слишком уж гладко. При каждом удобном случае Тилле подчеркивает: он полностью доверяет новой сотруднице. Пошел даже на то, чтобы на всех этапах подготовки рядом с Сашей находился Энрико. А ведь забрасывать будут ее одну. Энрико, который «ни слова не знает по-русски», нечего делать в Советском Союзе. По крайней мере, на данном этапе.

Полностью доверяет… Как бы не так! Энрико оставлен в расчете на то, что супруги, если они ведут двойную игру, где-то ослабят бдительность и выдадут себя!.. В Бреслау, а затем в Плоешти с них не спускали глаз. Помещения, в которых они жили, были снабжены аппаратурой подслушивания. Вот и вчера вечером, вскоре после того как Тилле самолично провел их в уютный коттедж, пожелал покойной ночи и удалился, Энрико поманил Сашу пальцем, показал на шишечку в колпаке ночной лампы. От шишечки, венчавшей колпак, тянулась едва заметная проволочка: по виду — декоративная нить, вплетенная в шелковый абажур лампы. Затем подобные тайные микрофоны обнаружились в гостиной и даже в ванной комнате.

…Послышался скрип шагов по песку. Саша подняла голову. С полотенцем через плечо приближался Макс Бергер. Подошел, коротко кивнул в знак приветствия, сел рядом.

— Боюсь, прервал лирическое уединение прекрасной дамы, — сказал он, наклонился и поболтал пальцами в воде. — Как прошла ночь, хорошо ли спалось?

— Спала как всегда. А в качестве компенсации за нарушенное лирическое уединение дайте мне сигарету.

— Ого, вы шутите, и это приятно. — Бергер раскрыл портсигар. — Извольте. Это очень важно, что обретено спокойствие и, мне кажется, даже уверенность.

— Муж, когда он недоволен мною, твердит, что по натуре я авантюристка. А люди этого склада в большинстве фаталисты. Вам известно, я пыталась послать к дьяволу вашего шефа, да и вас заодно с ним. Но вы оказались сильнее… Поняв это, я смирилась, вот и все.

— Чему быть, того не миновать?

— Видимо, да.

— А почему вы улыбаетесь?

— Купаться, конечно, вы не собирались. Полотенце — камуфляж. Явились сюда на всякий случай: вдруг ваш драгоценный агент привяжет камень себе на шею и кинется в воду. А?..

Бергер расхохотался. Коренастый, с могучей грудью и непомерно большой головой, которая, казалось, росла из самых плеч, он долго трясся от смеха, всхлипывая и вытирая глаза.

— Мой Бог, какой темперамент! — бормотал он. — Знайте, я почти влюблен в вас.

— Поостерегитесь сболтнуть об этом при Энрико. — Саша насмешливо скривила губы. — Он ревнив, как мавр.

— Зарежет?

— Зачем ему нож, когда он знает каратэ!

Бергер встал, выпятил грудь, согнул руки в локтях, так что под тонкой тканью сорочки обозначились шары бицепсов.

— Каратэ, сказали вы? Принимаю вызов. У меня за плечами шесть лет на профессиональном ринге. Я боксер, мадам. Хвалебными статьями о моей персоне мог бы оклеить комнату.

— Это все в прошлом.

— Ну нет, женщины утверждают, что я все еще молодец. — Бергер снова поиграл мускулами. — Вернетесь с Востока, и я тотчас начну свои атаки…

Саша смотрела на него и думала о том, что вот уже столько времени не давало ей покоя. Пошел восьмой месяц, как они с Энрико потеряли связь с Кузьмичом. Когда жили в поместье Тилле, управляющий Дробиш смог устроить им встречу. Они проговорили всю ночь — знали, что в дальнейшем трудно будет рассчитывать на сколько-нибудь регулярные контакты. Ведь возможности советской разведки не безграничны…

При расставании Кузьмич дал им явку к старому Эссену и данные для радиообмена с Центром. Саша получила также пароль на случай перехода границы СССР…

Он будто чувствовал, что это их последняя встреча. Так и случилось: неделю спустя Саша и Энрико были направлены в район Бреслау и оказались наглухо изолированными. Когда прибыли в Румынию, положение не изменилось — Бергер и его сотрудники контролировали каждый их шаг.

И вот теперь — Иран, уединенный дом на взморье, где предстоит пробыть совсем недолго: решение о заброске принято и может быть осуществлено в любой день…

— Когда же меня намерены переправить к Советам? — вдруг спросила она.

— Очень скоро. Если успеют подготовить самолет, то уже завтра. Все мы нервничаем, вы в особенности. Я так думаю: чем скорее, тем лучше.

Бергер умолк, искоса посмотрел на собеседницу. Та казалась спокойной — сидела с расслабленно опущенными руками, носком туфли чертила по влажному коричневому песку.

— Ну что же, завтра так завтра, — сказала Саша после паузы. — Если все подготовлено, нечего тянуть резину. Здесь вы правы, дорогой Бергер.

— У вас будет провожатый.

— Что? — Саша быстро взглянула на немца, швырнула в море окурок. — Никаких провожатых! Это не было предусмотрено.

— Сейчас перерешили.

— Но я досконально изучила район приземления. Вот закрываю глаза и вижу там каждый бугорок. Знаю маршрут следования. Знаю, что наш человек недавно побывал у Эрики и она готова принять и на первое время устроить подругу. Знаю, где и когда получу дополнительные средства связи и все остальное… Зачем же лишний человек? Понимаете ли вы, что он лишь усложнит дело?

— Решение принято, — мягко сказал Бергер. — Оно оформлено приказом, так что спорить бесполезно. Кстати, этот человек уже прибыл. Вместе с вами спустится на парашюте, передаст вас встречающим. Потом исчезнет. Вы его больше не увидите… При необходимости он должен защитить вас, пусть даже пожертвовав собственной жизнью.

— Чепуха. Его схватят, и он предаст меня. — Саша порывисто встала. — Идемте к шефу, я потребую, чтобы приказ изменили!

— Бесполезно. — Бергер покачал головой. — Штандартенфюрер Тилле не волен что-либо изменить.

— Так это не он автор приказа?

— Разумеется, нет.

— Кто же?

— Вальтер Шелленберг [42]. А он в свою очередь действовал по прямому указанию группенфюрера Гейдриха. Вот какие люди пекутся о вашей безопасности!

2

Вылет назначили на следующие сутки.

Вечером тучи застлали небо, ближе к полуночи пролился короткий дождик. На такыре, где стоял готовый к вылету «фокке-вульф», сделалось холодновато. Остро запахла прибитая дождем лессовая пыль.

Человек, назначенный сопровождать разведчицу, появился, когда пилот уже заканчивал прогревать двигатели самолета. Его привез Бергер, подвел к Саше.

— Знакомьтесь, — сказал он. — Это Абдулла.

Высокий худощавый человек с автоматом на груди обеими руками взял руку Саши, осторожно пожал.

— Ханум [43] не должна тревожиться, — проговорил он по-немецки с резким акцентом. — На той стороне я бывал много раз, всегда благополучно возвращался.

При этом он улыбнулся, низко поклонился спутнице. Ему можно было дать лет сорок. Он был смугл, обрит наголо, светлоглаз. Одежду Абдуллы составлял дешевый штатский костюм, на ногах были чарыхи [44].

— Иди в машину, — приказал ему Бергер.

Абдулла снова поклонился Саше и, так и не взглянув на стоящих возле нее Тилле и Энрико, неторопливо двинулся к самолету. Саша видела, как, отойдя на несколько шагов, он покачал головой, будто разговаривал сам с собой.

— Пора и вам, — сказал Бергер, взглянув на Сашу.

Она подошла к Энрико, обняла его, поцеловала. Они встретились взглядами.

— Счастливого пути, маленькая, — проговорил Энрико. — Верю, что все будет хорошо.

А у нее в голове бились тревожные мысли. Через час-полтора она будет в Советском Союзе. Там понимают, что с каждым днем нарастает угроза войны. Значит, в пограничной зоне все приведено в готовность, настороженно. Пролет неизвестного самолета от границы, конечно же, не останется незамеченным. Их будут искать. Быть может, встретят уже на месте приземления. Если это случится — катастрофа. Абдулла — человек решительный, без боя не отступит. В завязавшейся перестрелке пуля пограничника найдет и ее. Или это сделает сам Абдулла.

Она чуть не вскрикнула от внезапно возникшей догадки. Стало ясно, почему Тилле и Бергер навязали ей провожатого. Абдулла должен уничтожить свою спутницу, если возникнет опасность, что она живой попадет в руки противника!..

Энрико все так же держал ее за плечи, смотрел в глаза. Саша нашла в себе силы кивнуть ему, даже улыбнуться.

Потом повернулась, пошла к самолету. У трапа остановилась. Ждала, чтобы приблизились немцы.

— До свидания, — сказала она и протянула руку Тилле.

Тот подал свою.

У нее мелькнула мысль — свалить Тилле на землю. Энрико рядом, он вооружен. Он все поймет, мгновенно разделается с двумя противниками. Моторы самолета работают, выстрелов никто не услышит. Одолеть ничего не подозревающего Абдуллу, затем принудить пилотов поднять машину в воздух и направить ее через границу — дело несложное…

Секунду Саша еще колебалась, потом пожала руку Бергеру и — скрылась в самолете.

Позже она призналась: это были самые трудные секунды в ее жизни…

Провожающие отошли. Они видели, как трап втянулся в самолет и задраилась дверь. Машина покатилась по такыру. Сильная фара освещала широкую полосу земли, — казалось, самолет пытается догнать бегущее впереди яркое световое пятно. Прошло около минуты — и световой блик исчез. Это означало, что «фокке-вульф» оторвался от земли и набирает высоту. Еще некоторое время светила в ночи белая точечка — хвостовой самолетный фонарь, — потом погасла и она.

Иллюминаторы были зашторены. Над дверью в кабину пилотов горел плафон. Саша сидела на привинченной к полу узкой алюминиевой скамье, напротив Абдуллы. Тот уже надел парашют и сейчас дремал, положив локти на висящий на груди автомат.

Теперь Саша иначе думала об этом человеке. Абдулла стал главной опасностью. Но она была бессильна что-либо предпринять. В комплекте подготовленного для нее снаряжения имелась рация и не было оружия. Тилле пояснил: рацию она спрячет на месте приземления, вернется за ней позже, а пистолет окажет медвежью услугу, если на пути следования в Баку ее подвергнут проверке. Ну что же, она не настаивала. Могла ли она знать, как обернется дело! О роли, которую должен сыграть Абдулла, она догадалась слишком поздно, чтобы можно было попытаться взять пистолет у Энрико…

Она вздохнула, потянулась к парашюту, лежащему возле скамьи, осмотрела замок вытяжного устройства, разобрала лямки. Вчера вечером она сама уложила свой парашют, заперла в комнате. Сегодня Энрико доставил его на такыр, отнес в машину лишь незадолго до вылета. С парашютом все было в порядке.

Абдулла открыл глаза, с готовностью помог Саше надеть парашют.

Они объяснялись жестами — шум моторов заглушал голоса. В заключение Абдулла усадил спутницу на место, сел сам и, улыбнувшись, кивнул Саше. Успокаивал свою подопечную.

Моторы ровно гудели. Саша взглянула на часы. С момента старта прошло двадцать пять минут. Значит, самолет вот-вот пересечет границу. Она знала: сперва машина должна углубиться в море, выйти в воздушное пространство над нейтральными водами, затем повернуть на север и, идя над Каспием, миновать советскую Астару, Ленкорань, устье реки Куры. Здесь она возьмет на северо-запад, пересечет береговую черту и окажется в районе городка и железнодорожной станции Аляты. Западнее Алят, над пустынной местностью, парашютистам предстоит оставить самолет. В степи будет ждать местный житель — человек Абдуллы. Саша будет передана ему, и Абдулла исчезнет. Новый провожатый доставит ее на станцию. Оттуда до Баку — менее ста километров.

Такова была схема, разработанная нынешними «хозяевами» Сизовой. Она снова проследила ее, пункт за пунктом, но успокоения не обрела. Не давала покоя мысль о некоей нарочитости этой разработки. Зачем понадобилось Тилле и Бергеру, чтобы об их агенте сразу же узнали два человека, непричастных к операции, в сущности совершенно посторонних? Что это — тупость, педантизм чиновников от разведки? Вряд ли, немцы оставляли впечатление людей опытных, думающих. Что же тогда?..

Истек час полета. Абдулла завозился на своей скамье, поднес к глазам руку с часами, стал поправлять лямки парашюта.

Почти одновременно замигал плафон над дверью в кабину пилотов. Дверь отворилась, из кабины вышел человек в шлеме и комбинезоне. Присев возле Абдуллы, развернул карту, потыкал в нее пальцем, что-то прокричал в ухо парашютисту. Тот взглянул на карту, понимающе кивнул.

Тогда пилот стал отодвигать запоры в бортовой двери. Дверь распахнулась. В самолет ворвалась струя холодного воздуха.

Саша поднялась со скамьи. Абдулла уже был на ногах, осматривал свое снаряжение.

В эти секунды Саша приняла решение. Она будет прыгать второй. Перед тем как покинуть самолет, задержится в дверях, чтобы машина отошла подальше от места, где должен приземлиться Абдулла. Остальное не так уж сложно — в Баку будет добираться одна. Главное, чтобы передатчик остался при ней. Тогда она сможет сообщить немцам, что потеряла спутника при десантировании, не имела возможности задержаться и вести поиски…

Она подняла тюк с передатчиком и стала пристегивать его к карабинам на своем поясе. Груз имел собственную парашютную систему, но его полагалось сбросить позже, на полдороги к земле, чтобы проследить путь вниз и быстрее отыскать после приземления.

Работая, она косила глазом на Абдуллу. Тот все еще был занят своим снаряжением. Вот он закончил возню с парашютными лямками, просунул руку в страховочную резинку на вытяжном кольце.

В следующую секунду он увидел радиоконтейнер на поясе у Саши, решительно отобрал его. По выражению лица Абдуллы она поняла, что спорить бесполезно.

Так закончилась попытка Сизовой действовать вопреки планам Тилле и Бергера.

Снова замигал белый плафон. Вслед за тем зажегся второй — зеленый. Это был сигнал парашютистам оставить машину.

Абдулла показал спутнице на раскрытую дверь. Саша шагнула к ней, стиснула вытяжное кольцо, боком вывалилась в черную гудящую пустоту.

3

Укрывшись за бугром, Абдулла посылал пулю за пулей, отвечая на выстрелы, доносившиеся из недалекой балки. Саша лежала в двух шагах от него. Рядом шлепались стреляные гильзы, вылетавшие из патронника «шмайсера». Случилось то, чего она опасалась еще перед вылетом: их обнаружили.

Они благополучно приземлились, быстро нашли рацию и питание к ней, закопали парашюты. Теперь следовало отыскать приметное место, чтобы запрятать передатчик. Это заняло много времени — вокруг простиралась равнина. Через полчаса десантники набрели на заброшенный колодец. Абдулла быстро спустился в него. Вскоре из глубины глухо донесся его голос. Саша передала Абдулле радиостанцию.

Когда спутник выбрался из колодца, она вздохнула с облегчением. Можно было считать, что самое трудное позади. Колодец значился на карте, которую Саша еще неделю назад затвердила в памяти. Теперь следовало идти строго на север. Совсем недалеко от этого места развилка грунтовых дорог. Здесь-то их и должен был ждать второй провожатый… И вдруг вспыхнули автомобильные фары, раздался голос, приказывающий бросить оружие и поднять руки. Слова команды были произнесены на чистом русском языке.

…Абдулла израсходовал магазин, вставил в автомат новый. Снова застучал «шмайсер». Несколько гильз упало в песок возле головы Саши, еще одна больно ударила ее в щеку.

Она будто очнулась от оцепенения. Надо было действовать.

Абдулла повернул к ней злое, напряженное лицо.

— Уходите! — прокричал он. — Скорее бегите. Я задержу их!

У Саши сжалось сердце. На мгновение ей стало жаль этого человека: пусть он враг, но сейчас ведет себя мужественно.

— Скорее! — снова крикнул Абдулла. — Смотрите, они окружают!..

В самом деле, теперь вспышки выстрелов возникали не только впереди, но и слева.

И Саша быстро поползла в противоположную сторону. Только бы выбраться из зоны огня, где в любой миг может достать шальная пуля! А уж потом она сама выйдет навстречу тем, кто сейчас ведет перестрелку с Абдуллой.

Уже метров двести позади. Выстрелы звучат глуше. Она поднялась с колен, продолжала путь, пригибаясь к земле.

Так она прошла еще с полкилометра. Хватит! Теперь залечь в какое-нибудь укрытие, дождаться рассвета. Благо ждать осталось недолго — вот светлеет восточный краешек неба.

С каждой минутой делалось светлее. Уже можно было разглядеть сухую растрескавшуюся землю, редкие кустики прошлогодней сухой травы.

Внезапно она оступилась, упала.

Она оказалась на дне неглубокой канавы, вырытой вдоль проселка. Лежа в канаве, ощутила колющую боль в боку. Механически сунула руку под кофточку, нащупала и вытащила предмет, причинявший боль. Это была патронная гильза, одна из тех, что выскочили из автомата Абдуллы. По краю дульца гильзы шли четкие острые зубчики. Они-то и вонзились в бок.

Ощущение беспокойства, тревоги пришло к Саше позже, когда она уже швырнула гильзу в песок.

Она много раз стреляла из «шмайсера» под Бреслау, где проходила подготовку. За тренировку выпускала по два-три десятка пуль. Затем старательно собирала гильзы. Их полагалось сдавать: в Германии ценился каждый грамм меди.

Сейчас отчетливо вспомнила: у тех стреляных гильз не было зубчиков на срезе дульца!

Она лежала на дне канавы и осторожно раздвигала песок ладонями. Куда девалась гильза?

Под пальцами обозначилась скомканная бумажка, наполовину засыпанная песком. Саша мельком оглядела ее, подвинула в сторону. Снова посмотрела на бумажку. Что-то знакомое было в коричневых линиях, шедших по желтому полю. Она расправила бумажку. Коричневые линии образовали силуэт верблюда. Да это же упаковка от американских сигарет «Кэмел»!

Пачка от «Кэмела» — в самом центре Советского Азербайджана?.. Ее мог выбросить только какой-нибудь иностранец. Но что ему было делать здесь, в глуши?

Куда же она девалась, гильза? Ага, вот! Саша подняла ее с земли, приблизила к глазам. Стало почти совсем светло, гильзу можно было рассмотреть в подробностях. Три зубчика были загнуты внутрь. Можно предположить, что первоначально в таком же положении находились и остальные зубцы — их выпрямили пороховые газы в момент выстрела.

Зубчики были загнуты внутрь гильзы… Значит, что-то держали там? Что именно? Пулю? Но пуля, будь она загнана под зубчики, не оставила бы в гильзе места для порохового заряда.

Выходит, не было пули?

Сейчас она вспомнила: во время перестрелок с бандитами и белогвардейцами, в которых участвовала в прежние годы, воздух был наполнен жужжанием и воем — это «пели» рикошетирующие пули.

Здесь же она слышала только грохот автомата Абдуллы да выстрелы его противников. Только выстрелы, ничего больше. Ни одна пуля не рикошетировала.

Что же это такое?

И вдруг она догадалась. Самолет не пересекал границы. Она все еще находится в Иране.

Так вот почему ей навязали «телохранителя», а самой не дали оружия. При первой же проверке пистолета обнаружилось бы, что патроны фальшивые. А снабдить ее боевыми патронами немцы не могли. Ведь единственной целью всей этой мистификации была проверка агента, пока что не заслужившего доверия. Генеральная проверка перед операцией, на которую возлагаются очень большие надежды.

Все стало на место. Боже, да она чуть не забыла об ампуле с ядом, которую под наблюдением Бергера самолично вшила в левый кончик воротника кофточки!..

«Это на крайний случай, — сказал тогда Бергер. — На самый крайний, если вам уже не на что будет надеяться. Хотя я уверен, что яд никогда не понадобится — так всесторонне и тщательно подготовлена ваша заброска к большевикам».

Саша поняла: немцы ждут, что это средство будет применено. С их точки зрения, ампула — самое большое испытание.

Значит, ампула пуста. В ней не может быть никакого яда!..

Она все еще держала на ладони гильзу автоматного патрона. Мелькнула дикая мысль — сохранить ее, чтобы позже показать Энрико и Кузьмичу.

В следующий миг гильза была брошена в песок. Саша старательно затоптала ее, засыпала грунтом и бумажку с изображением верблюда возле пальмы.

С двух сторон к ней приближались люди с винтовками наперевес. Все они были в красноармейских шинелях, в фуражках с синим верхом и малиновым околышем [45].

Еще четверть часа назад она открылась бы этим людям…

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

1

В Германии, на юге земли Бранденбург, простирается область Лаузиц, по-славянски — Лужица. Места эти издревле были населены не только немцами, но и людьми славянской крови — лужичанами, Да и сам город Бранденбург был когда-то Бранибором, получив свое название по одноименному славянскому племени, основавшему его. Многие столетия длилась кровопролитная борьба между немцами и лужичанами, пока эту область не захватил Альбрехт Медведь. Захватил ее, подчинил себе и положил начало первой династии маркграфов Бранденбурга.

Так было в эпоху далекого средневековья. Но и теперь, в дни описываемых событий, в этой части Германии проживало немало славян.

В этих краях родился Рейнгард Гейдрих. Сегодня, в первый день апреля 1941 года, самолет главы РСХА приземлился на одном из специальных аэродромов Лужицкой земли. Однако Гейдрих прилетел сюда отнюдь не для того, чтобы побывать в родных местах и предаться воспоминаниям о своем детстве. В нескольких десятках километров от аэродрома находилась одна из многочисленных служб адмирала Канариса. Гейдрих был приглашен, чтобы ознакомиться с этим подразделением.

Длинномордый спортивный «хорх» менее чем за час доставил Гейдриха к запрятанному в буковой чащобе странному барачному городку. Только персонал КПП, перекрывавший единственную дорогу к лагерю, был в форме вермахта. Все остальные обитатели лагеря — а таких за двойным забором из колючей проволоки, ограждавшим лагерь, насчитывалось около тысячи человек — как две капли воды походили на рядовых и командиров Красной Армии.

В странном лагере занимались странными делами. Канарис, встретивший Гейдриха у КПП, тотчас повел гостя к сооружению на невысоком холме. Макет представлял собой комплекс строений, напоминавший крепость. Впереди был вырыт извилистый ров.

— Что это? — спросил Гейдрих.

— Копия одного из орешков, который должен будет разгрызть вермахт при переходе русской границы, Брестская крепость. А это, — Канарис показал на ров с водой, — это река Западный Буг… Разумеется, все сильно уменьшено. Тем не менее люди получат представление о том, что их ожидает. — Он понизил голос. — Незадолго до времени «икс» они попытаются проникнуть в эту крепость…

— А кто этот? — Гейдрих кивнул на человека, который орудовал указкой, рассказывая группе диверсантов о крепости.

— Перебежчик. Сын богатого сибирского хозяина, у которого Советы отобрали имущество в пользу нищих крестьян. Служил в той самой крепости. Мой агент выяснил всю подноготную этого человека, распропагандировал его. И вот он здесь…

— Таких много?

— Увы, нет. Те, кто его слушает, — в большинстве белогвардейцы или члены разгромленных в России вольниц и банд, которым в двадцатые годы удалось перейти границу. Мы подобрали их не только в Германии, но разыскали во Франции, в Бельгии…

— Полагаете, они надежны?

— Я бы назвал их так — «люди одноразового применения». Главное, что они знают язык. Пусть проложат дорогу вермахту через укрепления в приграничной полосе Советов, посеют панику в первые дни кампании. А потом будет видно… Нет, особого доверия они не заслуживают. Жадны и вороваты. Мечтают скорее вернуться на свою бывшую родину, выпустить кишки из большевиков. Спят и видят себя хозяевами России.

— В России будет один хозяин — немец.

— Чем позже они поймут это, тем лучше…

Канарис взял гостя под руку, повел в сторону.

— Сейчас я покажу кое-что любопытное, — сказал он.

— Ну-ну, — пробурчал Гейдрих. — А сколько у вас людей?

— В этом лагере около тысячи человек.

— Для русской кампании?

— Только для русской.

— И все знают язык?

— Все.

— Что ж, недурно.

— А вообще «Бранденбург» — это уже дивизия. — Канарис быстро взглянул на генерала СС. — Помните наш разговор?

Гейдрих кивнул. Еще бы он забыл, как адмирал хвастал, что создаст собственное военное формирование! Выходит, добился своего. Да, он не терял времени даром.

До сих пор свое войско имел в Германии только рейхсфюрер СС. Теперь нечто подобное появилось и у главы абвера.

Гейдрих помрачнел. Уже год, как в СД стали просачиваться сведения о некоторых странностях Канариса. Его эмиссары шныряют по странам Запада. Отмечены многочисленные контакты этих людей с крупными политическими деятелями Европы, которых не причислишь к друзьям Германии… А Гитлер доволен Канарисом. Известно, что вот-вот ему будет присвоен чин полного адмирала… Чем все это кончится? Какую игру ведет Канарис? И чего можно ждать, когда дивизия «Бранденбург» перерастет в корпус, в армию, единоличным хозяином которой будет глава абвера?

Канарис будто почувствовал перемену в настроении гостя, ускорил шаг, увлекая его за собой.

— Вот мы и пришли, — сказал он, останавливаясь перед большим деревянным сараем.

Из сарая выбежал человек в штатском, вытянулся перед адмиралом и отдал рапорт.

— Покажите ваш товар, — приказал Канарис.

Человек посторонился, пропустил посетителей, вошел в сарай вслед за ними.

Это было обширное помещение, вдоль стен которого тянулись стеллажи, заставленные различными предметами. Бросив взгляд на ближайший стеллаж, Гейдрих увидел на нем две гармошки, аккордеон, гитару, детскую коляску…

— Работают? — спросил Канарис хозяина склада.

— Так точно!

— Хочу посмотреть вот это, — шеф абвера снял со стеллажа старую гитару.

Работник принял ее из рук адмирала, пробежал пальцами по струнам. Гитара отозвалась нестройным аккордом. Еще одно движение пальцев — и ее боковина откинулась на скрытых петлях. Работник запустил руку в образовавшееся пространство, извлек оттуда наушники на шнуре, подал Канарису.

— Полминуты, чтобы прогрелись лампы, — сказал он.

Вскоре в наушниках возник характерный треск.

— А ключ, вот он. — Работник повернул инструмент так, чтобы можно было заглянуть внутрь.

Канарис и Гейдрих увидели вмонтированный в гитару передатчик: лампы мягко светились, матово поблескивала эбонитовая головка телеграфного ключа.

Далее посетителям была продемонстрирована гармошка, тоже прятавшая в себе радиостанцию.

— Есть любопытная новинка, эксцеленц, — сказал работник, ставя гармошку на стеллаж. — Очень занятно.

Он вопросительно посмотрел на шефа. Тот кивнул.

Человек быстро прошел в глубину склада, спустя минуту вернулся в сопровождении инвалида — тот двигался, опираясь на палку. Его усадили, предложили поднять штанину. Под ней оказался протез — Гейдрих отчетливо увидел металлический коленный шарнир, еще выше — ремни крепления. Владелец искусственной ноги продемонстрировал, как надо вскрыть ее полость ниже колена, достать оттуда наушники, включить передатчик и привести в действие ключ.

— Сколько таких устройств? — спросил Канарис.

— Пока сто десять, — доложил работник. — На днях будет доставлена еще сотня. Людей хватит на все. Практически подготовка завершена. Радисты могут приступить к работе хоть завтра.

Канарис и Гейдрих вышли из склада.

— Полтораста — двести радистов будут действовать в России под видом беженцев, покинувших свои дома из страха перед немцами. Задача: сеять панику, слухи, — словом, вносить в большевистский тыл дезорганизацию и хаос. А главное, вермахт получит полную информацию о том, что происходит перед его наступающими колоннами.

Проговорив это, Канарис посмотрел на Гейдриха. Он ждал реакции собеседника.

Гейдрих не спешил с ответом. После осмотра склада настроение его отнюдь не улучшилось. Получив приглашение Канариса посетить этот лагерь аусланд-абвера [46], он много думал о причинах такой любезности адмирала. Можно было не сомневаться, что Канарис оторвал его от дел вовсе не для того, чтобы показать диверсантов и аппаратуру, подготовленные для действий против России. Что же тогда? Гейдрих терялся в догадках, но пока ничего не прояснил.

— Весьма благодарен, — сказал он наконец. — Все, что я видел, очень мило, дорогой адмирал. Проделана большая работа, она даст свои результаты. Фюрер будет доволен. А теперь попрощаемся. Сейчас у нас с вами уйма дел, не так ли?

И он тепло улыбнулся Канарису.

Тот кивнул в знак того, что все очень хорошо понимает, целиком согласен с собеседником. И вдруг сказал:

— Группенфюрер, в это трудное время я хотел бы предостеречь вас.

— Что такое? — надменно проговорил Гейдрих,

— Имеется в виду некая фотография. — Канарис помолчал. — Снимок касается одной из ваших родственниц. — Снова возникла пауза, более продолжительная. — Родственницы старшего поколения… — Канарис сделал третью остановку.

Все это время собеседники глядели в глаза друг другу. Гейдрих не разжал губ, и адмирал продолжал:

— Фотография попала ко мне случайно, Я бы сказал точнее, по счастливой случайности.

— О каком снимке вы говорите? — не выдержал Гейдрих.

— На нем изображено надгробие. Судя по надписи и номеру захоронения, это надгробие сооружено на могиле вашей бабушки, может быть — тетки. Вот, посмотрите.

Гейдрих взял фотографию, мельком оглядел ее и вернул. Лицо его прояснилось.

— Фамилия и инициалы, — сказал он ровным голосом. — Год рождения и дата смерти. Да, могила моей бабушки со стороны отца. Не понимаю, чем взволновал вас этот снимок.

— Взволновало сообщение моего доверенного человека. Он утверждает: некое лицо, у которого добыт данный снимок, располагает еще одной фотографией той же могилы. Но на втором снимке доска надгробия иная. Приведено полное имя покойной. Кроме того, сделан перевод на… другой язык.

Гейдрих молчал.

— У вас есть враги, группенфюрер, — мягко сказал Канарис. — Но еще больше у вас друзей. И я хочу, чтобы вы знали: они не дремлют, эти ваши друзья.

— Кто хозяин снимков?

— Увы, он не немец и живет не в Германии. Но сети расставлены, и я надеюсь поймать этого человека в ближайшее же время. Как только это случится, он будет передан в ваше распоряжение.

В тоне, каким были сказаны эти слова, Гейдрих уловил плохо скрытую насмешку. Он холодно кивнул адмиралу и направился к машине.

К злобе и ненависти, которые он всегда испытывал к Канарису, сейчас примешивался страх. Было ясно, что второй снимок тоже находится у Канариса и что он, Гейдрих, никогда не узнает, кто и при каких обстоятельствах проник в его тайну.

Теперь стало понятно, зачем глава абвера пригласил его в этот лагерь. Проведал, что РСХА охотится за его секретами. Подготовил и нанес ответный удар. Недвусмысленно предупредил Гейдриха о своих возможностях…

2

На следующее утро Гейдриху доложили, что вернулся штандартенфюрер Теодор Тилле. Группенфюреру было известно, что Альфа, как теперь именовалась в картотеках СД Эстер Диас, то есть Саша Сизова, заброшена в Советский Азербайджан и уже дала знать, что у нее все благополучно. Тем не менее Тилле был немедленно впущен в кабинет: операции придавалось важное значение, глава РСХА хотел знать подробности.

Выслушав рассказ о том, как была организована и проведена генеральная проверка нового агента, Гейдрих некоторое время разглядывал сидящего перед ним человека, чуть покачивая головой. Казалось, он озадачен.

— Кто все это придумал? — наконец проговорил он. — Неужели вы сами, штандартенфюрер?

Почувствовав в словах начальника похвалу, Тилле скромно улыбнулся.

— Я главную ставку сделал на ампулу с ядом. Приказал Альфе самой выбрать ампулу из дюжины других, находившихся в коробочке, вшить в угол воротника своей блузки. Она видела, что произошло, когда одну из этих ампул раздавили во рту овцы… Все было сделано чисто, шеф. Ампулу Альфы мы лишь в последний момент подменили фальшивой…

— И она воспользовалась ампулой?

— В ту самую минуту, когда поняла, что вот-вот будет схвачена «чекистами». Разгрызла ампулу и рухнула, потеряв сознание. Это был нервный шок. Ее долго приводили в чувство.

— Как она вела себя, когда все раскрылось?

— Вспоминаю, и мне делается страшно. — Тилле усмехнулся. — Первый, кого она увидела, когда очнулась, был гауптштурмфюрер Бергер. Собрав все силы, она поднялась на ноги и надавала ему пощечин. Потом с ней сделалась истерика…

— Ее можно понять, — сказал Гейдрих. — Этот ваш Бергер, он еще дешево отделался. Все должно иметь свои пределы, Тилле. Боюсь, здесь вы хватили через край.

— Спустя день мы помирились. Шеф, я взял смелость сказать ей, что вы уже все знаете, восхищены тем, как она держалась, представите ее к награде.

— Ну, а она?..

— Мне показалось, оживилась…

Гейдрих расхохотался. Затем спросил, как отнесся ко всей этой истории супруг Эстер Диас.

— Я был предусмотрителен и в те минуты, когда самолет, в котором находилась Альфа, набирал высоту, посадил Энрико Диаса в автомобиль и отправил в Пехлеви. Оттуда его увезли в Германию… Таким образом, он ничего не знает.

— В донесении сказано, что средством транспортировки агента через границу был самолет… Она что, добровольно согласилась вторично спуститься с парашютом?

— Да, группенфюрер.

— Ну и характер! — пробормотал Гейдрих. — Расскажите в подробностях.

— Утвержденный вами план мы выдержали до мелочей: время вылета, курс, место выброски. Она выговорила себе разрешение находиться в кабине пилотов, чтобы следить за курсом машины по компасу и карте. Покинула самолет над пустынной местностью в районе железнодорожной станции Аляты. Командир корабля доложил: всю дорогу была сосредоточенна, неразговорчива. И еще. Перед вылетом настояла, чтобы я дал ей пистолет. Однако пистолет оставила в самолете. В последний момент сунула его командиру корабля, сказав, что перерешила — оружие может только повредить.

— Пистолет был исправен?

— На аэродроме она вдруг оттянула затвор, дважды выстрелила в камень и осмотрела пулевые отметины.

— Сперва вы проверяли ее, потом она вас. Потому-то и оставила оружие летчикам. Убедилась, что на этот раз все без шуток. Удивительная женщина. Она восхищает, а в чем-то и настораживает.

— У меня ощущение, схожее с вашим. Впрочем, сильные, волевые люди где-то бывают непонятны, порою даже загадочны.

— Да, в этих случаях почти всегда наличествует отклонение от привычных стандартов… Но мы ударились в философию, а это редко приводит к добру. — Гейдрих дружески улыбнулся подчиненному. — Итак, делаем выводы. Можно считать, что начало положено… Слава Богу, вы не промедлили. События нарастают. Могу сообщить: по всем признакам, кампания на Востоке начнется уже этим летом. Не следует торопить Альфу — пусть освоится, приживется. Но и мешкать тоже не надо… Связь налажена?

— Она наотрез отказалась взять с собой передатчик. Как вы теперь знаете, оставила в самолете и пистолет. Очень осторожна. Ничего, получит передатчик в самое ближайшее время.

— Как же она дала знать о себе?.. А, понимаю: консульство Персии?

— Наш человек в этом консульстве был заблаговременно предупрежден. В строго определенный час Альфе полагалось позвонить ему на квартиру, сказать условную фразу невинного содержания, получить такой же ответ и повесить трубку. У агента связь с немецким посольством в Москве… Судя по тому, что сообщение из Москвы поступило, все так и было.

— Как передатчик доставят Альфе?

— Обратным путем. Сегодня в Москву выезжает специальный курьер с «дипломатической почтой».

— Ну что же, вы и в самом деле работаете профессионально, дорогой Тилле. Теперь следует подумать о судьбе Энрико Диаса. Нужен он вам?

— Альфа хотела бы иметь его возле себя. Утверждает: он только прикидывается человеком, который стоит вне политики, на деле же — ярый противник большевизма…

— А как думаете вы?

— Он богат, этот Энрико Диас. А такие редко бывают сторонниками марксизма.

— Хуже, если бы он и она орали о своей ненависти к большевикам, не так ли?

— Да, группенфюрер… Так вот, для вида я дал согласие на заброску Энрико Гарсия к русским на каком-нибудь более позднем этапе. Она обрадовалась, стала учить его языку… Но все равно это химера и чушь. Мы никогда не пошлем его в Россию. Провалится в первый же день.

— Кажется, он пилот?

— У него пилотское свидетельство. Был личный самолет. Ко всему, он хорошо знает оружие, владеет приемами каратэ. Помните эпизод в тюрьме, когда он уложил набросившихся на него уголовников? Это и было знаменитое каратэ.

— Вот как!.. Я хотел бы взглянуть на этого человека.

— Я и забыл, что вы спортсмен, группенфюрер!.. Думаю, он придется вам по душе. Здоровый, сильный мужчина. Хороший образчик человеческой породы.

— Поначалу я думал передать его в абвер. Там организуется испанский батальон. Фюрер считает: Южная Америка столь же важна для новой Германии, как и просторы Восточной Европы. Придет время, мы высадим тысячные десанты где-нибудь в устье Рио Колорадо или Рио Негро… Там уже действуют наши колонисты: скупают земли в прибрежной полосе, исподволь готовят запасы горючего, продовольствия, обзаводятся транспортом…

— В испанском батальоне Энрико Диас был бы на месте.

— Это от него не уйдет. А пока он будет у вас. Пусть его учат русскому языку и всему тому, что может пригодиться в России. Видите ли, восточный поход вермахта может продлиться несколько недель, как надеется фюрер…

— А может, и дольше?

— История войн свидетельствует, что бывают всякие неожиданности, — уклончиво проговорил Гейдрих.

Он встал, прошел к стене, на которой висела большая карта Советского Союза, принялся разглядывать ее. Тилле терпеливо ждал. Постепенно ему передалось беспокойство, проскользнувшее в словах начальника. Он тоже приблизился к карте.

— Да, это не Франция с Англией, — сказал Тилле.

Гейдрих не ответил. Из головы не выходил документ, который недавно показал ему глава СС Генрих Гиммлер. Показал и тотчас запер в сейф.

Вверху стояло: «Фюрер и верховный главнокомандующий вермахтом». Далее шла дата: «18.12.1940 года». И наконец, название документа: «Директива э 21. Вариант „Барбаросса“.

Это был план нападения на СССР. Он начинался фразой: «Немецкие вооруженные силы должны быть готовы к тому, чтобы еще до окончания войны с Англией победить путем быстротечной военной операции Советскую Россию…»

Семь последних слов этой фразы были подчеркнуты.

Значит, даже не война в полном смысле слова, а мгновенный всплеск немецкой военной мощи, некая огненная лавина, которая, как извержение вулкана, в считанные недели затопит просторы России.

Можно ли оспорить такое решение фюрера, чей военный гений блестяще выдержал все испытания последних лет? Мысль была настолько нелепа, что Гейдрих усмехнулся.

Но ему было известно и другое. Сравнительно недавно в Восточной Пруссии, близ города Растенбурга, особые формирования СС и приданные ей строительные подразделения организации Тодта начали сооружение секретного подземного города — будущей ставки фюрера на Востоке. Предусмотрено создание свыше сорока казематов, укрытых многометровыми слоями бетона и стали, системы лифтов, подземной электростанции, мощного узла связи, других служб. Строительство поглотит сотни тысяч тонн ценнейших материалов, труд целой армии рабочих и инженеров… Зачем все это, если Россия будет повержена в считанные недели? Неужели в глубине души фюрер опасается, что восточный поход может затянуться?..

Гейдрих вернулся к столу в глубокой задумчивости.

— Думаю, мы обо всем поговорили, — сказал он Тилле, который все еще стоял у карты, — Вы свободны, штандартенфюрер. Я дам знать, когда найду время поглядеть на этого вашего феномена.

Тилле покинул кабинет.

Оставшись один, шеф РСХА некоторое время ходил по комнате, снова обдумывая все связанное с предстоящей войной против России. Сейчас он по-иному оценивал и смысл начавшейся операции в нефтяном центре Советского Союза. Руководители рейха требуют провести там серию диверсий, чтобы главный противник Германии лишился преимущества в обеспеченности топливом. Есть ли логика в таком решении, если считать, что военные разработки фюрера безошибочны и восточный поход окажется быстротечным? Вряд ли в этих условиях обилие нефти даст Советам реальное преимущество. Не вернее ли предположить, что сами русские попытаются уничтожить свои нефтепромыслы и заводы, как только немецкие армии форсируют Волгу и перевалы Кавказа?

Взгляд упал на белый телефонный аппарат непосредственной связи с рейхсфюрером СС. Рука потянулась к телефону. Стоит снять трубку — и раздастся глуховатый голос: «Рейнгард, слушаю вас!» И конечно, тотчас будет включено записывающее устройство…

Перед Гейдрихом возникло мягкое, будто опухшее лицо Генриха Гиммлера, его неподвижные бесцветные глаза, в которых никогда ничего не прочитаешь. И он задержал руку. Еще достаточно свежо в памяти все то, что произошло с Эрнстом Ремом, Грегором Штрассером и другими, когда они попытались мыслить независимо, в чем-то не согласиться с Гитлером, Герингом, Гиммлером…

Да и имелись ли на самом деле реальные основания сомневаться в фюрере как политике и стратеге!.. Его дерзость, напор, психологическое чутье, умение всколыхнуть нацию, мобилизовать мощь империи и устремить все это на врага неизменно приводили к триумфу. Конечно, и на этот раз он все взвесил, оценил, рассчитал. Если же что-либо кажется непонятным, сомнительным — это потому, что фюрер знает больше, видит дальше, не обязан до конца раскрывать свои планы и замыслы. Так случалось не раз, и всегда побеждал талант фюрера.

Вошел адъютант и доложил, что прибыл бригадефюрер СС [47] профессор Ганс Брандт.

Гейдрих кивнул. Этот визит был обговорен несколько дней назад. Брандт, врач и крупный специалист в области ядов, занимал пост генерального комиссара по отравляющим веществам. Гейдриху было приказано принять Брандта, рассмотреть его предложения и решить вопрос положительно.

Впервые Гейдрих вступил в контакт с Гансом Брандтом позапрошлой осенью. Именно тогда, 1 сентября 1939 года, Гитлер подписал документ, требовавший, чтобы «из гуманных соображений неизлечимо больным, в случае критической оценки их болезненного состояния, обеспечивалась легкая смерть». Реализация документа была поручена доктору медицины Брандту и, как это знал Гейдрих, протекала весьма успешно. За два года в клиниках и больницах уже было умерщвлено свыше 100000 человек душевнобольных, инвалидов, калек, дистрофиков из числа иностранных рабочих, доведенных до этого состояния непосильным трудом и плохим питанием, а также всякого рода «антиобщественных элементов», то есть антифашистов, смутьянов… Акция называлась «Эвтаназия» [48]. С каждым месяцем границы ее применения все расширялись [49]. Как выразился Гиммлер на совещании у фюрера, уничтожались «бесполезные едоки», а заодно с ними — «враги нации и государства».

Брандт вошел, браво вытянулся у порога и прокричал приветствие. Одетый в мешковатый штатский костюм, он держался так, будто был в мундире СС. Внешне он чем-то походил на Гиммлера и весьма гордился этим.

— Дорогой группенфюрер, — затараторил он, — вы отлично выглядите. Непостижимо, как это удается при той тяжелой ноше, которую — я знаю! — вот уже столько лет вы с честью несете на своих плечах!

Получив приглашение сесть, он плюхнулся в кресло, стал вытирать лицо красным шелковым платком.

Гейдрих вышел из-за стола, сел в кресло напротив гостя, раскрыл перед ним коробку с сигаретами.

Брандт замахал рукой и стал объяснять, как четыре года назад ему удалось подавить страсть к табаку и какие меры он принимает, чтобы вновь не начать курить.

— Что привело вас ко мне? — прервал его Гейдрих.

Брандт запнулся. Но это продолжалось секунду. В следующее мгновение он с той же горячностью начал излагать существо дела. Фюрер пошел навстречу предложениям группы видных медиков и биологов, озабоченных необходимостью двигать вперед немецкую науку куда более высокими темпами, чем это делалось до сих пор. Решено создать сеть специальных клиник и лабораторий. Как правило, они будут размещены на территории концлагерей, ибо в основе исследований лежат широкие эксперименты на живом человеческом материале. В папке, которую он принес и оставит группенфюреру Гейдриху, все подробно описано и обосновано. Поэтому нет смысла терять время на устные объяснения. Но об одном направлении исследований он все же хотел бы сказать несколько слов.

Год назад он имел счастье быть принятым фюрером. Состоялась продолжительная беседа. Фюрер подчеркнул, что в ближайшем будущем предстоят новые крупные политические и военные акции Германии за пределами рейха. В результате этих свершений под власть немцев подпадут огромные пространства. Их надо колонизировать. А для этого требуются люди, много людей, миллионы мужчин и женщин немецкой крови. Но где взять этих людей, если германская нация сравнительно малочисленна, в империи недостаточно высок уровень рождаемости?.. Вся надежда на немецких ученых и исследователей, они должны найти возможность коренным образом поправить дело с рождаемостью в Германской империи.

— И вы отыскали ключ к решению этой задачи? — спросил Гейдрих.

— Ищем, настойчиво ищем. После долгих исследований стало ясно, что обычными мерами, — скажем, материальным поощрением многодетных семей или улучшением питания людей — мало что изменишь. Тем более что акции, о которых упомянул фюрер, немыслимы без участия миллионов немецких мужчин. А это значит, что они будут лишены общения со своими женами… Где же выход? Каково кардинальное решение проблемы?

— Близнецы? — сказал Гейдрих.

Брандт всплеснул руками, вскочил с кресла и ошеломленно посмотрел на хозяина кабинета.

— Поразительно, — прошептал он. — Мы пришли к такой мысли после долгих и изнурительных поисков и дебатов. Вам же потребовалось на это чуть больше минуты… Да, близнецы! Проникновение в тайну многодетной беременности, чтобы раскрыть причины, по которым в чреве женщины одновременно возникает не один плод, а два или несколько.

— Вы уже продвинулись на этом пути?

— Исследования в этом направлении начаты совсем недавно. Их ведет группа врачей в концлагере Аушвиц [50]. Работа зашифрована как исследования в области наследственности. Руководитель — доктор Йозеф Менгеле, опытный хирург и патологоанатом. Он полон энергии и оптимизма. Но ему очень нужна помощь.

— Помощь будет оказана.

— В первую очередь речь пойдет о человеческом материале. Требуются близнецы — однополые и разнополые. Люди любого возраста и национальности.

— Что еще? — спросил Гейдрих, делая запись в блокноте. — Говорите, у нас широкие возможности.

— Нужны также беременные женщины. Все степени беременности… Увы, доктор Менгеле и его коллеги пока испытывают значительные трудности, так как ограничены в материале.

— Можете передать доктору Менгеле: пройдет немного времени — и группу в Аушвице мы завалим всем необходимым.

— Немного времени… Как это расшифровать?

— Месяцы. Несколько месяцев.

— Понял. Но вы должны знать, группенфюрер, из этих людей никто… не вернется.

— Не имеет значения, дорогой Брандт. Дело есть дело. Интересы империи превыше всего.

— Сейчас мне пришла в голову мысль. Нельзя ли уже теперь отдать приказ, чтобы близнецы, если их обнаружат в других концлагерях, немедленно транспортировались к Менгеле?

— Считайте, что такой приказ отдан.

— Я восхищен! — Брандт прижал руки к груди, поклонился Гейдриху. — Я вижу здесь столько доброжелательства, эрудиции, динамизма! При случае обязательно скажу фюреру, как чутко реагирует СД на неотложные нужды германской науки. А сейчас я восклицаю: хвала Всевышнему, что он создал меня немцем и что вы, группенфюрер Рейнгард Гейдрих, мой брат по крови и товарищ по партии!

Положив на стол толстую папку, доктор медицины Ганс Брандт с достоинством покинул кабинет.

ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА

Сторожевой корабль мордивизиона пограничных войск Азербайджанской ССР, несший службу 20 марта 1941 года на траверзе советской Астары, в первый час этих суток засек шум моторов неизвестного самолета. Машина шла над нейтральными водами на большой высоте курсом на север. Корабль немедленно донес об этом в штаб дивизиона в Баку.

На исходе часа ночи доклады о неизвестном самолете поступили командованию почти одновременно от поста службы наблюдения и связи Каспийской военной флотилии, расположенного на одном из островков Пирсагатской гряды, и от поста ВНОС — этот последний был дислоцирован близ населенного пункта Аляты. Посты докладывали, что самолет шел из морского сектора и пересек береговую черту.

Спустя четверть часа самолет прошел между постами в обратном направлении, и шум моторов затих в морском секторе.

В районе, где самолет мог выбросить десант или груз, была объявлена тревога. Группы, направленные на прочесывание местности, получили строгий приказ: ни при каких обстоятельствах оружия не применять.

Приказ был отдан полковником Агамировым, которому поручили координировать действия расположенных в этом районе подразделений НКВД и войск РККА.

Около пяти часов утра в кабинете Агамирова зазвонил телефон.

— Это я, — сказал женский голос. — Вот, прилетела…

— Здравствуйте! — Агамиров почти кричал. Он вскочил на ноги, трубка, зажатая в его кулаке, дрожала. — Здравствуйте, дорогая!.. Здоровы? Все благополучно? Где находитесь?

— Аляты. У начальника райотдела НКВД.

— Сейчас выезжаю за вами… Дайте ему трубку!

В девятом часу, когда Агамиров прибыл в Аляты, начальник местного НКВД сидел в приемной собственного учреждения и ел каймак [51], черпая его из широкой разрисованной чаши.

— Ужинаю, — сказал он, словно оправдываясь. — Ужин и завтрак сразу. Ночью задержался в отделе. Хотел идти домой, а тут тревога.

— Где она?

Начальник райотдела показал на дверь, ведущую в кабинет.

— Хоть догадался накормить?

— Отказалась. Постелил ей на диване. Спит.

— Кто ее видел кроме тебя?

— Шофер.

— Где?

— Вам знакомо это место — развалины у ручья. Шофер колхозной полуторки не знал о тревоге, возвращался из Баку, Подъехав к ручью, остановил машину, чтобы долить воды в радиатор. Тут появилась она — вышла из-за развалин. Попросила довезти до станции, обещала деньги. Он согласился.

— Чертов калымщик! — пробормотал Агамиров. — Что было дальше?

— Не доезжая до станции, у первых домов велела ему остановиться. Расплатилась и сошла. Сказала, что зайдет к знакомой, которая живет по соседству.

— И пришла к тебе?

— Да… Я этого шофера найду, всыплю ему!

— Тревогу не отменил?

— Как вы и приказали.

— Шофера установи, только осторожно. Я сам с ним поговорю. Теперь слушай внимательно. Пусть побольше людей узнают, что чекисты и милиция искали кого-то в степи. Искали, но безрезультатно. Все должны видеть тебя озабоченным, мрачным.

— Потерпел неудачу?

— Да. Но не перестарайся, иначе будешь выглядеть дураком, А нам это тоже ни к чему. И последнее. — Агамиров взглянул на часы. — Через несколько минут, когда я выйду с ней, никто не должен нас видеть — здесь, в отделе, и на улице, где стоит моя машина.

— Понял.

— Мы уедем, а ты продолжай «поиски». Ну вот, это все. А теперь, — Агамиров показал на чашу с каймаком, — теперь доедай, если боишься умереть с голоду. — Он улыбнулся, протянул руку сотруднику: — Спасибо за службу!

Агамиров осторожно открыл дверь кабинета. Саша спала на диване, уткнувшись лицом в подушку.

Он хорошо понимал, что пришлось ей вынести за эти последние часы. Но все равно должен был разбудить и немедленно увезти ее отсюда.

— Саша! — позвал он.

Не дождавшись ответа, прошел к динамику в углу комнаты, вставил вилку в розетку.

— Поднимите руки вверх, — строго сказал динамик. — Выше руки!.. Начинаем!

Выдернув шнур из розетки, Агамиров шепотом выругался, испуганно посмотрел на диван.

Саша сидела, спустив ноги на пол, нашаривала туфли. Глаза ее все еще были закрыты.

Он подскочил, поднял ее на руки, закружил по комнате.

Две минуты спустя они уже сидели в машине, мчавшейся по направлению к Баку.

Агамиров рассказал: еще месяц назад Эрика Хоссбах сообщила, что вот-вот должна прибыть ее «подруга»… Дома все благополучно — туда выезжал сотрудник, привез ей письма. Потом спросил, как сформулировано ее задание.

— Создать разведывательно-диверсионную группу, главным образом в нефтеочистительной промышленности. Подготовить условия для уничтожения важнейших объектов… Организовать базу для приема подрывников — жилье, документы… И ждать команды.

— Что привезли с собой?

— Ничего, кроме комплекта документов.

— Хорошие документы?

— Не подкопаешься.

— А средства связи?

— Категорически отказалась взять радиостанцию, Убедила «хозяев», что передатчик может осложнить положение, когда буду добираться до Баку. Мы условились, что рацию пришлют позже.

— Значит, получили явку?

— Да. Но не знаю, кто этот человек. Мне дали его телефон. Должна позвонить, сообщить о прибытии. Известно, где встречусь с ним и когда: приморский бульвар, пристань купальни; встреча должна состояться на третий день после телефонного звонка, в двадцать часов; он сам опознает меня и подойдет, При неудаче встреча переносится на следующий день, на девять часов.

— Почему отказались взять передатчик?

— Во-первых, продемонстрировала свою осторожность, значит, и надежность. Ведь до самого последнего времени они не исключали, что я двойник. А внедренный к ним советский разведчик при обратной заброске не побоялся бы взять с собой любой груз… И второе. Для доставки радиостанции они будут вынуждены использовать какие-то каналы связи. Значит, возникнет возможность проследить эти каналы.

— Что там происходит? Какие новости?

Саша поняла: Агамиров интересовался положением дел в Германии.

— Хорошего мало… Один из тех, кто готовил меня, некий гауптштурмфюрер Бергер, как-то рассказал: в Берлине на Унтер ден Линден есть известное фотоателье Гофмана… Это старый нацист, имеет монополию на фотопортреты персоны фюрера. Так вот, Гофман взял за правило вывешивать географические карты на одной из витрин своего ателье. Бергер рассказал: месяца за два до оккупации Чехословакии Гофман выставил карту этой страны. Потом на витрине красовались карты Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии, Франции…

— Сейчас висит карта Советского Союза?

— Да.

— А вот посмотрите это. — Агамиров достал из кармана компактную книжку в коричневом коленкоровом переплете. — Вчера получил. Доставили из Германии через Ближний Восток… Утверждают, что отпечатано недавно, массовым тиражом. Заказчик — вермахт.

И он передал книжку Саше.

Это был экземпляр русско-немецкого разговорника — фразы на русском языке были напечатаны латинскими буквами:

«Ты коммунист?»

«Как зовут секретаря райкома?»

«Где председатель колхоза?»

«Буду стрелять!»

«Сдавайся!»

— Любопытно, — сказала Саша, возвращая разговорник. — А мы им нефть поставляем, зерно, лес. Вот какая ситуация. Воистину неисповедимы дела твои, Господи!..

Еще утром было тепло и тихо. Теперь же холодный порывистый ветер гнал по небу низкие тучи, швырял в лица прохожим пригоршни колючего песка, мелкую ракушку, камешки.

— Будет снег, — сказал Агамиров. — Ничего не поделаешь, март на дворе. На Апшероне всегда так: март обязательно показывает характер. Всю зиму может быть спокойно, даже солнечно. А в марте зима, будто спохватившись, спешит напоследок насолить людям. Ветер, снег, сумасшедшая метель — вот что такое апшеронский март!

— Куда мы едем?

— Хочу, чтобы вы сегодня же повидались с Эрикой Хоссбах.

— Едем к ней домой?

— Туда позже. Скажем, завтра. Предварительно надо кое-что подготовить: не исключено, что за домом наблюдают…

Машина остановилась у неприметного здания в нагорной части города. Агамиров помог Саше выйти, скользнул взглядом по улице. В конце ее стоял автомобиль.

— Очень хорошо, — сказал Агамиров, — нас уже ждут.

Они вошли в подъезд. Агамиров сунул ключ в замок, отпер дверь. За ней стоял мужчина в пальто, с кепкой в руках.

— Идите в машину, — сказал ему полковник. — Подождете женщину и отвезете ее домой.

Сотрудник вышел.

Увидев Эрику, Саша тотчас вспомнила слова Кузьмича: «Очень большие глаза. Выражение такое, будто она только что плакала. Даже когда смеется…»

— Вот вы и встретились, — сказал Агамиров. Он кивнул Эрике, посмотрел на Сашу: — Беседуйте, а я пойду покурить на кухню.

— Я вас сразу узнала, — сказала Саша. — Здравствуйте, Эрика!

Немка кивнула. Она сидела, опустив голову, и глядела на свою сумочку, которую держала на коленях.

— Лет двадцать назад мне пришлось действовать против бандитов, — продолжала Саша. — Я проникла к ним под видом подруги сестры одного из главарей.

— Теперь история повторилась? — Эрика усмехнулась, достала из сумочки коробку «Казбека».

Закурили.

— Странно, — сказала Саша. — Я знаю, вы горячо любите Германию. Но вот только что оттуда приехал человек, и вы не спешите расспросить его…

— О чем спрашивать? Сейчас во всем мире слово «немец» звучит как оскорбление. — Эрика тяжело вздохнула. — Разве не так?

— Может, и так. Но у обывателей. Могу сказать: если мне кое-что удалось сделать в Германии, то это потому, что помогли немцы — настоящие патриоты. К счастью, есть и вторая Германия, неподвластная Гитлеру.

— Неужели она существует?

Саша кивнула.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза.

— Я сделаю все, что нужно, — сказала Эрика. — Можете на меня положиться. Ведь это работа и для «той» Германии, правда?

Саша снова кивнула.

Вошел Агамиров, уселся в углу комнаты.

— Вы как раз кстати, — сказала ему Саша. Она положила на стол широкую плоскую пудреницу. — Сейчас я вручу Эрике этот сувенир Теодора Тилле.

— Осторожно! — негромко сказал Агамиров.

Саша посмотрела на Эрику.

— Кстати, до самого последнего времени Тилле скрывал, что вы его родственница. Посвятил меня в эту тайну лишь перед отлетом сюда.

— А вы все уже знали?

— Конечно… — Саша прикоснулась к пудренице. — Это контейнер. Внутри спрятана бумага. Стоит сдавить крышки — и бумага будет немедленно уничтожена. — Она усмехнулась. — Но теперь, когда миновала опасность, что пудреница окажется у чекистов, мы аккуратно вскроем контейнер.

Пудреница была разъята на части. В ней оказалось двойное дно, под ним — многократно сложенный тонкий бумажный лист.

Эрика прочитала письмо, передала его Саше. Та тоже просмотрела послание Тилле.

— Логично, — сказала она. — Сперва поклоны и приветы: любящий брат тоскует по кузине, надеется на скорую встречу. Потом деловая часть, где речь идет о поджогах и взрывах… Ну что же, ему не откажешь в логике. Вы — немка по крови, следовательно, должны быть влюблены в фюрера. Вашего супруга всю жизнь третируют большевики. Таким образом, он тоже на стороне нацистов. Что до меня, то я — особа с этакой авантюрной жилкой в характере. Скомпрометирована, осуждена на смерть, насиделась в подвалах СД, после чего завербована и направлена сюда. А чтобы не выкинула какой-нибудь фокус, нацисты взяли заложником моего мужа, которого — они знают! — я очень люблю… Можно ли было найти лучших кандидатов для ядра диверсионно-разведывательной группы в нефтяном центре Советского Союза!..

Эрика молчала. Агамиров пересел поближе к ней.

— Вижу, вам еще не все понятно… Мы организуем такую группу, она создаст видимость активной работы. Если понадобится, будет проведена имитация диверсионных актов на промыслах и заводах — это не самое трудное, Куда сложнее сделать так, чтобы противник поверил, что по советской нефтяной промышленности наносятся ощутимые удары. Тогда можно надеяться, что секретные службы нацистов не станут спешить с созданием других групп в нашем городе…

— Групп, не известных советской контрразведке, — вставила Саша. — Они могут сильно навредить, прежде чем их выявят. В этом главный смысл операции. Как видите, мы только защищаемся. Вот, теперь вы знаете все.

Агамиров посмотрел на часы, встал.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он. — Подруги познакомились, поглядели друг другу в глаза.

— Мне понравилась моя старая подруга, — сказала Эрика и улыбнулась. Она тоже встала, протянула руку Сизовой: — Можете положиться на меня… Как вас зовут?

— Эстер, — сказала Саша.

— Это ваше настоящее имя?

— Не задавайте мне таких вопросов, — мягко сказала Саша. — Пока вы не должны знать больше, чем необходимо для дела… Вам полностью доверяют. Но таков порядок. И не сердитесь на меня, хорошо?

— Это вам следовало бы рассердиться на женщину, пристающую с глупыми вопросами, — сказала Эрика. — Я понимаю: для вас самые трудные испытания, быть может, еще впереди… И если так, буду молить Бога, чтобы все окончилось благополучно.

У Саши больно кольнуло сердце. С момента, когда она приземлилась на парашюте, ее не покидала мысль об Энрико. То, что она на Родине, — это всего лишь передышка. Ей еще предстоит вернуться на Запад — иначе Энрико не выкарабкаться.

Агамиров сказал:

— Завтра парашютистка должна приехать в Баку и встретиться с подругой. Полдень — удобное время?

— Для меня — да, — сказала Эрика.

— О том, что агент переброшен через границу, известно не только нам, — продолжал Агамиров. — Поэтому за домом Эрики Хоссбах могут наблюдать, чтобы зафиксировать приход агента. Вот я и подумал: будет лучше, если встреча подруг произойдет «на людях». Скажем, Эрика возвращается из магазина, а возле дома к ней подходит Эстер. Тогда наблюдатель получил бы возможность убедиться, что они узнали друг друга, рады встрече.

— Мне нравится, — сказала Саша. — Так и решим.

Агамиров проводил Эрику к машине и вернулся.

— Придется вам переночевать здесь, — сказал он. — Завтра Хоссбах покажет ваше постоянное жилье. Мы решили вопрос и о вашей работе: ведь заброшенному сюда агенту полагалось бы легализоваться. Вот вы и поступите на службу. Есть несколько вариантов, выберете, какой понравится.

— Муж Эрики посвящен во все это?

— Он очень способный инженер. И хороший человек. Все понял правильно. Мы сразу нашли общий язык.

— Его зовут Назарли?

— Да, Искандер Назарли. Кстати, знает немецкий. А Эрика свободно говорит по-азербайджански… Но в контакт с Назарли войдете не сразу. Так будет естественнее. В группу мы подберем еще несколько человек. Все — наши работники.

— А тот немец… Пиффль? Мне показалось странным, что Тилле ни разу не упомянул о нем.

— Ничего странного. Тилле уже год как установил связь с этим человеком.

— Та же цель?

— Да. Естественно, мы не мешаем их контактам. Пиффль все делает как надо. С нашей помощью создал «диверсионную группу».

— Ну а практические дела? Ведь одних разговоров недостаточно.

— Мы разработали крупную «акцию» на одном заводе. Пиффль запросил согласие Берлина на проведение диверсии. И знаете, какой пришел ответ?

— Отказ?

— Похвалили за активность, но сказали, чтобы с акциями не торопился.

— Выжидают начала войны, чтобы удар оказался особенно чувствительным. Ударит Пиффль, ударит группа Альфы… Война, немцы рвутся через границу, а в глубоком советском тылу взрываются важнейшие нефтяные объекты… Неплохо задумано! Ведь и мне категорически запрещено предпринимать какие-либо действия без особой команды… Вообще оперативная обстановка сложная?

— Кроме немцев большую активность проявляют англичане. Используется территория Ирана и Турции. Они имеют в этих странах хорошие возможности…

— Представляю, как вам достается!

— О себе вы, конечно, не думаете. Совершили длительную прогулку по заграницам, вернулись отдохнувшая, бодрая… Ну ладно, я ухожу. Кстати, ванна в порядке, полотенце, мыло — все готово. На кухне — чай, сахар, кое-какая еда. Я вернусь вечером. Вместе поужинаем, если не возражаете.

— У меня просьба, — сказала Саша. Она улыбнулась: — Мечтаю сходить в кино…

Она ждала, что Агамиров ответит отказом. А он взглянул на нее и сказал, что все устроит.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

21 июня 1941 года Гвидо Эссен работал, во второй смене. Вахта выдалась трудная — то и дело разлаживался большой карусельный автомат. Наладчик только к концу смены справился со строптивым агрегатом. Он порядком устал и, придя домой, тотчас уснул.

Он был разбужен в восьмом часу утра — непрерывно дребезжал звонок, барабанили в дверь. Он отпер и увидел соседа по этажу — заводского табельщика. Известный на весь дом чистюля и хлыщ, табельщик был сейчас неузнаваем.

— Заперлись! — кричал он, заправляя подол сорочки в наспех надетые брюки. — Заперлись, не выходите!.. А ведь вы блоклейтор!

— Что случилось? — строго сказал Эссен. — В каком вы виде?

— Война! — заорал сосед.

Эссен тупо смотрел на него.

— Боже, да он и впрямь ничего не знает! — Табельщик справился наконец с рубахой и брюками и теперь ловил рукой свисавшие сзади подтяжки. — Вы что, с луны свалились? Ведь на нас напали!

— Кто?

— Русские, кто же еще!.. Они столько времени готовили свой удар. Но фюрер был начеку, опередил их… Да включите же радио!

Эссен пошел в комнату. Сосед опередил его, повернул ручку приемника.

За время, пока прогревались лампы, он успел сообщить, что уже выступил по радио доктор Геббельс. Вот его доподлинные слова: большевики готовили немцам удар в спину, фюреру ничего не оставалось, кроме как двинуть войска на Россию. Тем самым он спас германскую нацию.

Радио зашипело, комнату заполнил звучный мужской голос. Эссен услышал: «…немецкие самолеты бомбили города Могилев, Львов, Ровно, Гродно».

Диктор умолк. Вероятно, это был самый конец сводки военного командования.

Эссен достал из гардероба костюм, стал одеваться.

— Куда вы? — спросил табельщик.

— Не знаю… — Увидев озадаченную физиономию соседа, Эссен пояснил: — Надо пойти за указаниями.

…Он вышел на улицу, двинулся к центру. Только здесь спохватился, что забыл дома темные очки.

У него не было никакой цели. Он шел механически, погруженный в тяжелые раздумья. Конечно, война не была неожиданностью. Последние месяцы немецкие газеты из номера в номер печатали сообщения о «военной угрозе с востока», «приготовлениях к войне Советского Союза», жаловались, что «все это омрачает сотрудничество с русскими». Это была наглая дезинформация. Но она делала свое дело: обыватель привыкал к мысли, что войны не миновать.

И все же наперекор фактам, логике развития событий у старика теплилась надежда, что, быть может, все обойдется…

Не обошлось!

Эссен не смог бы сказать точно, сколько времени он шел, какие улицы миновал. В конце концов оказался на Лиценбургерштрассе. Здесь скопилось много людей. Зеваки во все глаза разглядывали большое здание, оцепленное полицией и эсэсовцами. Один из солдат вскарабкался на плечи своих коллег и сорвал красный флаг, вывешенный над входом. В этом доме помещалось торговое представительство СССР.

Между тем полицейские уже ворвались в здание. Вскоре из окон полетели бумаги, папки с делами, картотеки.

— Смотрите! — закричал кто-то рядом с Эссеном.

Несколько рук показывало на верхний этаж: там из распахнутого окна валил дым. Серые клубы быстро густели. Вскоре дым затянул окно, пополз к крыше.

Полицейский офицер прокричал команду, новая группа шуцманов ринулась в дом. На несколько секунд на улице стало тихо, и тогда все услышали доносившиеся из дома глухие, размеренные удары: где-то взламывали дверь…

Вскоре в задымленном окне показалась голова человека в каске. Несколько минут спустя полицейские выволокли на улицу мужчину в изорванном костюме. Руки его были черны от копоти, лицо окровавлено.

Обыватели ринулись к нему.

— Предатель! — кричали они. — Грязный бандит! Вот кто поджег дом! В тюрьму его!

Полицейские успели втолкнуть человека в машину. Офицер размахивал палашом, отгоняя толпу от автомобиля.

Зеваки вынуждены были вернуться на тротуар. Их обступили, забросали вопросами. Вскоре все уже знали: сотрудник торгпредства заперся в своем кабинете, снабженном железной дверью, и сжигал какие-то бумаги.

Полиция продолжала бесчинствовать. Теперь из окон здания выбрасывали не только бумаги, но и мебель. На улицу выводили новые группы советских граждан, заталкивали в грузовики.

Эссен стоял, опершись на трость, не в силах оторваться от страшного зрелища.

Он не сразу почувствовал, что плачет.

А когда спохватился, было поздно.

Мужчина в сером берете и полотняном пыльнике профессионально оглядел старика, на щеках которого блестели слезы. Пошел следом, когда тот тронулся в обратный путь.

Вскоре агент полиции безопасности — зипо установил адрес и личность старика. Он плюнул с досады. Надо же: заподозрил «образцового рабочего», функционера НСДАП!.. Мало ли по какой причине у человека вдруг выступили слезы? Скажем, соринка попала под веко. Могло быть и так, что у бедняги вообще неладно с глазами. Ведь старик, а у таких всегда находятся болячки и хвори…

Но вот на очередном инструктаже в полиции офицер подошел к карте Берлина, очертил на ней большой круг.

Агент узнал: где-то в этом районе действует нелегальный передатчик.

И тогда он вспомнил о старике. Поспешно достал спою книжку, отыскал нужную запись. Да, ошибки не было: старик жил. в районе, откуда вела передачи неизвестная радиостанция.

Теперь с Эссена не спускали глаз. Нет, у полиции не прибавилось фактов против этого человека. Более того, на заводе и в районном управлении НСДАП старика характеризовали только положительно. Тем не менее наблюдение продолжалось.

В конце недели полицейский инспектор Крафт, под чьим руководством велась проверка Эссена, просмотрел письменные донесения агентов. В них не было ничего нового. «Объект», как теперь именовался старый рабочий, кроме дома бывал только на заводе да по пути заходил в булочную или молочную. Дома почти никого не принимал. Исключение составлял Конрад Дробиш, дважды за эту неделю навестивший старика. Это тоже не было криминалом — полиция быстро установила, что, как и Эссен, Дробиш — ветеран минувшей войны и потерял там ступню, что они с Эссеном знают друг друга не один десяток лет.

Поначалу не привлекла внимание инспектора и страсть старика к выращиванию цветов (агент в сером берете дважды упоминал в рапортах, что, вернувшись домой, Эссен первым делом брал лейку и поливал цветы на подоконнике). Крафт хорошо знал, что у пожилых одиноких людей нередко встречаются самые различные слабости. Вот и сам он в свободное от службы время разводил экзотических рыбок: целая комната его коттеджа была заставлена аквариумами.

Он снова прочитал донесения, но не нашел ничего интересного. Разве что даты встреч Эссена с Дробишем… Любопытно, что Эссен возился с цветочными горшками на подоконнике тоже в эти дни — возвращался с завода и тотчас принимался за полив милых его сердцу гвоздик. А вскоре появлялся его приятель…

Инспектору было под шестьдесят, из них сорок лет приходилось на службу в полиции. Он работал еще при Носке, имел возможность близко наблюдать Каппа, когда тот, готовил свой пресловутый путч. Словом, прошел хорошую школу сыска, считал себя педантом и бюрократом — без этого нет истинного криминалиста… Сейчас в его сейфе лежали папки с первоначальными разработками на дюжину подозрительных личностей — при определенных усилиях следователя все это могло перерасти в весьма интересные дела. А он никак не оторвется от донесении тех, кто наблюдает за старым рабочим. Будто прилип к проклятому старику!

Крафт вздохнул, вновь взялся за работу. И тут с удивлением увидел, что на листе бумаги его рукой выведены цифры: «26» и «30». В эти дни июня состоялись встречи Эссена с Дробишем. Видимо, написал это механически, когда был погружен в раздумья.

Он поморщился, провел ладонью по лбу. После некоторых колебаний снял трубку телефона, набрал номер.

— Нужна справка — сказал он, назвав себя. — Работала ли на этой неделе неизвестная рация?

— Да, — последовал ответ.

— Передача велась из того же района города?

— Все было как обычно — район, время передачи. Служба перехвата за неделю зафиксировала два сеанса радиообмена.

— Можете назвать дни?

— Конечно: двадцать шестое и тридцатое июня.

— Благодарю, — пробормотал Крафт.

Положив трубку, он удивленно присвистнул. Все еще не верилось, что вышла такая удача.

На следующее утро Крафту позвонил агент.

— Он на заводе, — сказал агент. — Будет здесь до пяти часов. Можете действовать спокойно.

Машина была наготове. Крафт вызвал помощника, и они отправились на квартиру Эссена.

Негласный обыск дал результат: под подоконником, на котором стояли цветы, был обнаружен тайник и в нем — радиостанция.

— Хватит, — распорядился инспектор Крафт. — Остальное будем искать, когда возьмем голубчика. Передатчик оставим на месте, но замкнем аккумулятор. Это на случай, если будет решено, чтобы предатель еще некоторое время погулял на свободе.

Вскоре Крафт уже находился в кабинете начальника.

Выслушав его доклад, шеф отделения полиции удовлетворенно кивнул.

— Думаю, стоит повременить с арестом, чтобы проследить связи Эссена, — сказал Крафт. — Мало ли что может выясниться.

— Вы смотрите за ним уже неделю, а установили только одного — Дробиша, — возразил начальник. — Да и тот может оказаться обычным посетителем. Нельзя медлить.

— Случайный посетитель?! — воскликнул инспектор. — Только что получен ответ на наш запрос. Десять лет назад Эссен и Дробиш были антифашистами, работали в одной организации. Оба почти одновременно порвали с коллегами и записались в НСДАП. Теперь они опять вместе. Считаете это простым совпадением?

— Все равно нет гарантии, что неделя промедления принесет новый успех. Мы будем ждать, а Эссен по крайней мере еще дважды выйдет в эфир. Сейчас, в разгар войны, этого нельзя допустить.

— Мы испортили аккумулятор.

— Он найдет новые батареи. Нет, арестовать Эссена сегодня же. Схватите предателя, вытрясите из него душу, он и заговорит. Ни единого часа промедления, Крафт… Погодите, вас что-то смущает?

— Тогда надо взять и другого?

— Разумеется.

— Но Конрад Дробиш служит у штандартенфюрера Тилле — видного сотрудника СД.

— Это не меняет дела.

— Может, стоило бы предупредить штандартенфюрера?

— Ни в коем случае. Вы не знаете, у кого работает этот тип, поняли? Для нас с вами это выяснится, когда Конрад Дробиш уже будет за решеткой.

В шесть часов вечера Эссен вернулся с завода. К этому времени дом был взят под наблюдение. Кроме полицейских, контролировавших выход из здания и прилегающие участки улицы, здесь же находились инспектор Крафт, его помощник и агент в сером берете. Все трое сидели за столиком кафе, откуда хорошо просматривались входная дверь в здание и окна нужной квартиры.

Они видели, как высокий прямой старик вошел в дом, скрылся на лестнице.

Помощник заерзал на стуле, переложил пистолет за пазуху.

— Чего мы ждем? — пробормотал он.

Крафт не ответил. Он уже различил силуэт старика за окном квартиры. Вот окно распахнулось. На минуту старик исчез. Когда он снова возник у окна, в руках у него была лейка.

Крафт и агент в берете переглянулись.

Полив цветы, Эссен отошел в глубину комнаты. Лейка осталась на подоконнике.

— Он и тогда не убирал лейку, — прошептал агент в берете. — Сдается мне, это неспроста.

Инспектор кивнул. Он уже все понял.

— Пошли! — скомандовал Крафт.

Когда полицейские бесшумно проникли в квартиру, гостиная была пуста. Из кухни доносился запах кофе, слышно было позвякивание посуды.

— Угостите и нас, — сказал Крафт, появляясь в дверях кухни.

Движением ствола пистолета он показал, чтобы Эссен поднял руки.

Двое полицейских прошли на кухню, ощупали карманы хозяина дома — проверили, нет ли оружия, — вытолкнули его в гостиную, тщательно обыскали, усадили на стул у стены. Крафт просмотрел то, что извлекли из карманов подпольщика — паспорт, заводской пропуск, пачку сигарет и зажигалку, большие серебряные часы-луковицу на цепочке.

— Ну что же, — сказал он, бросив их на стол. — Здесь все в порядке. Поищем в другом месте.

И он извлек из тайника радиостанцию.

Эссен сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в пол. Пока полицейский доставал передатчик, он успел многое передумать. Судя по уверенным действиям чинов полиции, они хорошо информированы. Но что именно им известно? Знают ли о Дробише? Должны знать, если выслежен он, Эссен. Однако только два часа назад Дробиш позвонил на завод и дал понять, что зайдет в обычное время. Значит, располагает сведениями, которые необходимо передать в Центр. Вот-вот он должен появиться.

— Рацию вы нам вручили, — сказал Крафт. — Теперь не откажите в любезности показать, где хранятся шифровальные тетради, а заодно и копии шпионских донесений.

Эссен не ответил. В голове билась одна-единственная мысль: как предупредить Дробиша?

Невольно он посмотрел на подоконник, где стояла лейка.

Крафт перехватил его взгляд.

— Цветочками занимался? — насмешливо проговорил он. — Так вот, зря нервничаешь: лейка будет стоять на месте!

Эссен сглотнул ком. Кроме него самого только Дробиш знал о тайнике с радиостанцией — и вот ее так легко обнаружила полиция! После отъезда русского разведчика был изменен сигнал безопасности — лейка на подоконнике устанавливалась не справа от цветов, а слева — и только Дробиш знал об этом!..

Он тряхнул головой, отгоняя нелепую мысль, что Конрад — предатель.

— Что с тобой? — поинтересовался Крафт. — Беспокоишься? Потерпи, скоро все образуется.

Конечно, Эссен понимал, что судьба Дробиша решена. Но он должен быть предупрежден хоть за минуту до ареста, должен успеть уничтожить то, что несет сюда для передачи в Москву!

Как же предупредить Дробиша?

Эссен посмотрел на стол, где лежало то, что отобрали полицейские: документы, сигареты с зажигалкой, часы. Тяжелый старинный «мозер» принадлежал еще деду, потом перешел к отцу Эссена, а последние сорок лет был неразлучен со своим нынешним владельцем.

Он перевел взгляд на инспектора.

— Хочешь что-то сказать? — спросил тот.

— Я понимаю: игра проиграна. В подобных случаях побежденный старается облегчить свое положение, не так ли?

— Да ты на глазах умнеешь, приятель! Говори, где у тебя шифровальные блокноты и прочее?

— Они не здесь, не в этом доме. — Эссен молитвенно прижал руки к груди. — Клянусь, я покажу место… Сделаю все, что прикажете. Но мне… будет облегчено наказание?

— Смотря что ты выложишь.

— Хочу предупредить об опасности. Вам угрожает серьезная опасность!

— Что ты мелешь, старик?

Эссен привстал и вместе со стулом передвинулся к столу.

— Ведь вы ждете Дробиша? — быстро сказал он, предупреждая реплику Крафта, который уже открыл рот, чтобы прикрикнуть на арестованного. — Да, он должен прийти. Позвонил мне на завод, сказал, чтобы я ждал…

— Ты зачем все это говоришь? — Крафт положил руку на пистолет. — А ну, сиди ровно, не шевелись!

Эссен покорно принял нужную позу.

— Понимаете, — вяло проговорил он, — я подумал, что мог бы кое-что посоветовать вам. Впрочем, вижу, мне лучше молчать…

— Можешь говорить, если у тебя действительно есть что сказать. Но не вздумай темнить. Мы быстро во всем разберемся. — Полицейский проследил взгляд Эссена, брошенный на стол. — Чего тебе там надо?

— Сигарету, — Эссен еще чуточку пододвинулся к столу.

— Сиди!

Крафт вытряхнул сигареты из пачки, тщательно осмотрел их. Не обнаружив ничего подозрительного, все же отодвинул сигареты в сторону.

— Эй, — крикнул он агенту в берете, — дай-ка ему сигарету из твоей пачки!

Эссен с благодарностью принял сигарету, закурил, мельком оглядел окна гостиной — то, где стояли цветы и лейка, и другое, закрытое.

— Ну? — сказал инспектор, не сводя с него глаз. — Выкладывай, что у тебя есть.

— Первый совет: обязательно возьмите Дробиша живым. Я радист, простой исполнитель. А у него все нити…

— Главарь группы?

Эссен кивнул и сделал несколько быстрых затяжек, подчеркивая, что волнуется, нервничает. Он и впрямь был на пределе, едва сдерживал дрожь в пальцах.

— Что скажешь еще?

— Второй совет: будьте настороже. Дробиш — очень сильный человек: гнет в руках толстые железные прутья, ломает подковы. Однажды на спор поднял лошадь… Понимаете, что он может натворить при аресте?

Крафт откинулся на спинку стула. В его глазах были удивление, тревога. Что-то замышляет сидящий перед, ним человек? Или в самом деле скис, пытается спасти шкуру? Вроде не врет — то, что он сказал о Дробише, согласуется с данными, которыми располагает полиция.

— Зачем ты разболтался? — медленно проговорил он. — Ведь знаешь, что тебя ждет. Жить хочется?.. Выходит, ты не только предатель, но и жалкий трус. Вон уж сколько лет портишь воздух на земле, а все тебе мало!

Агент в берете, слышавший этот разговор, приблизился к раскрытому окну, стал у стены и попытался заглянуть на улицу.

— Назад! — крикнул Крафт. — В это окно он будет смотреть, как только появится, заметит тебя. Стань у другого, загородись портьерой. Дашь мне знать, когда наколешь красавчика!

Эссен глубоко вздохнул, опустил голову на грудь, прикрыл глаза.

Теперь он должен был ждать.

Он слышал, как инспектор скомандовал помощникам пройти в переднюю, освободить запоры на входной двери и при первом же звонке распахнуть ее, ринуться на подпольщика.

Медленно тянулось время. Эссен и Крафт неподвижно сидели на стульях. Агент в берете застыл на своем посту возле окна. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как на улице стучат каблуки редких прохожих.

Наконец часы пробили половину седьмого. Время прихода Дробиша.

Инспектор сидел и смотрел на арестованного. У Эссена голова свешивалась на грудь, руки были безвольно опущены к полу.

— Ну-ка подними голову и взгляни на меня! — распорядился Крафт. И так как старик не пошевелился, прикрикнул: — Не разыгрывай комедию, будто тебе плохо!

Эссен продолжал сидеть в той же позе. Полицейский выругался и злобно пнул его ногой в колено.

Агент, стоявший за портьерой, напрягся, вытянул шею, всматриваясь за окно.

— Шеф, — негромко сказал он. — Вот он идет, шеф!

Эссен вскочил со стула.

Крафт рванулся к нему. Но старик успел схватить со стола свои тяжелые часы-луковицу и швырнуть их в закрытое окно.

Будто выстрел раздался — большое стекло лопнуло, осколки со звоном посыпались на тротуар.

Агент в берете и его коллеги кинулись на улицу. А она уже была полна шумов — слышались возбужденные голоса, кто-то кричал, один за другим раздались несколько пистолетных выстрелов.

Эссен не слышал этого. Первым же ударом Крафт свалил его на пол и продолжал избивать, даже когда старик потерял сознание.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА

1

К 1 июля 1941 года в войну против СССР на стороне Германии вступили Италия, Финляндия, Венгрия, Румыния.

За первые две недели сражений советским войскам пришлось отступить и отдать врагу значительную территорию, хотя все еще не сдавалась противнику героическая Брестская крепость, мужественно держала трудную оборону военно-морская база на полуострове Ханко… Но уже были оставлены Львов, Рига, некоторые другие города, танковые дивизии вермахта приближались к Ленинграду, торопились к Москве.

Начальник генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер записал в своем дневнике:

«З июля 1941 года, 12-й день войны.

…Отход противника перед фронтом группы армий «Юг» происходит наверняка не по инициативе русского командования, а в результате того, что в ходе продолжительных упорных боев силы противника оказались перемолотыми и большая часть его соединений разбита… Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она еще не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы еще в течение многих недель».

Эту запись генерал Гальдер сделал по возвращении с совещания у фюрера. Мнения участников совещания свелись к тому, что «война продолжается, но уже выиграна». В заключение выступил Гитлер, сказав, что не видит ничего неожиданного в столь быстром развале военной мощи России. В свое время он предсказал это, сравнив главного противника Германии с колоссом на глиняных ногах. Да, война близка к завершению. После того как будут захвачены и сровнены с землей Москва и Ленинград, предстоит овладеть всей северной Россией, Московским промышленным районом, Донбассом. Цель — отнять у противника индустриальный и военный арсенал и, таким образом, лишить его возможности создать новые вооруженные силы. Что касается Урала, то заводы этого района будут парализованы бомбардировками с воздуха, как только Урал окажется в зоне досягаемости германской авиации.

Сделав паузу, чтобы смочить горло глотком воды, Гитлер продолжал. Пришло время заглянуть вперед. Речь идет об открывающейся перспективе завладеть Донбассом и кавказским нефтяным районом. Для операции на Кавказе потребуются крупные силы, она растянется по времени. Но за нефть стоит заплатить любую цену. Тем более что захват Кавказа позволит оккупировать Иран, оседлать перевалы на ирано-иракской границе для дальнейшего продвижения на Багдад… Генеральному штабу следует, не откладывая, приступить к разработке плана такой операции [52].

Рейнгард Гейдрих тоже присутствовал на этом совещании. Он вернулся в свою резиденцию в самом хорошем настроении, наскоро просмотрел вечернюю почту — время близилось к одиннадцати ночи, он порядком устал и торопился домой.

Телефонный звонок нарушил эти планы. Начальник гестапо (IV управление РСХА) Генрих Мюллер просил разрешения явиться для важного сообщения.

Гейдрих мельком взглянул на часы.

— Что у вас стряслось? — недовольно сказал он.

— Полагаю, дело не терпит отлагательства.

Мюллер явился спустя десять минут. Он рассказал, как был выслежен и арестован Эссен, сообщил о найденной у него на квартире радиостанции и о том, как радист изловчился и предупредил второго подпольщика о засаде. Этот человек успел заскочить в кафе, находящееся близ дома Эссена, и забаррикадироваться на кухне. Отстреливаясь, сжег на газовой плите какие-то бумаги, которые, очевидно, хотел передать своему коллеге. В конце концов он был убит в перестрелке.

— Что обнаружено кроме передатчика?

— Пока ничего, — сказал Мюллер.

— Захвачен передатчик, регулярно выходивший в эфир с шифрованными сообщениями, и не найдены средства для шифрования?

— Я подумал: быть может, шифровальные блокноты хранились у второго преступника и он всякий раз приносил их с собой?

— Не верю. Средства связи и средства шифрования, как правило, хранятся у одного лица. Нет, он нес материал для передачи в эфир. Очень плохо, группенфюрер! Ваши люди действовали как глупцы. Что мешало им арестовать второго преступника у него на дому? В этом случае полиция была бы хозяином положения.

— Действовала полиция безопасности. Об операции мы узнали пост фактум…

Снова зазвонил телефон. Гейдрих снял трубку и узнал голос Теодора Тилле. Тот тоже просил о немедленном свидании с главой РСХА.

— Утром, — твердо сказал Гейдрих. — Я как раз хотел видеть вас, штандартенфюрер Тилле. Но сейчас занят, не могу оторваться. И вообще поздно. Жду в десять утра.

— Вот какое совпадение, — сказал Мюллер, когда Гейдрих положил трубку. — Имя второго подпольщика — Конрад Дробиш. Он управлял поместьем штандартенфюрера Тилле.

— Тилле знает об этом?

Мюллер пожал плечами.

— Знает, — сказал Гейдрих, покосившись на телефон. — Поэтому и звонил.

— Шеф, — негромко проговорил Мюллер, — какими материалами, годными для передачи врагам рейха, мог располагать домашний служащий видного офицера СД?

— Я и сам думаю об этом.

— Что если служба у Теодора Тилле была для Дробиша не только прикрытием…

— У вас имеются материалы против Тилле?

— Пока нет…

— Ну вот что, расследование по делу подпольщиков я поручаю вашей службе. Квартиру Эссена обыскать снова со всей тщательностью. Я буду присутствовать на первом допросе арестованного преступника. Далее, сомневаюсь хоть в какой-нибудь причастности Теодора Тилле ко всей этой истории. Завтра утром, как вы слышали, он будет у меня. Разговор с ним запишут, вы получите ролик. А потом он разрешит вашим людям осмотреть замок. Пусть там хорошенько поищут.

— Я как раз хотел просить об этом.

— Не медлите, предпримите все, что требуется. Дело достаточно серьезное. — Гейдрих встал, взял шляпу. — Хорошо, что вы настояли на своем и пришли сегодня.

2

После короткого разговора с Гейдрихом по телефону штандартенфюрер Тилле вызвал машину и поехал домой. Он был мрачен. Уже несколько дней чувствовал недомогание, глотал по ночам аспирин, парил ноги в ванне, чтобы выгнать простуду. А теперь еще и это известие о Дробише… Те, кто готовил и проводил операцию, держали все в строгом секрете. Но он быстро узнал о случившемся, был информирован даже о том, что Дробиш успел уничтожить какие-то бумаги… Сведения поступили от инспектора зипо Крафта, который, конечно, надеялся снискать этим расположение видного функционера СД и затем сделать карьеру в его ведомстве.

Постепенно Тилле стал успокаиваться. Быть может, это и к лучшему, что беседа с Гейдрихом отложена до утра. За ночь он соберется с мыслями, тщательно выверит все то, что должен будет сказать шефу.

Как же подвел его Конрад Дробиш! А прикидывался тихоней, этаким преданным псом, который глядит в лицо хозяину, ловя каждое его слово…

Тилле вздохнул, завозился на кожаном диване автомобиля.

— Ну-ка, езжайте потише, — раздраженно приказал он шоферу.

Машина, мчавшаяся по пустынным улицам ночного Берлина, резко сбавила скорость.

— А теперь плететесь, как беременная черепаха, — проворчал Тилле. — Держите шестьдесят километров, слышите вы меня?

— Так точно, штандартенфюрер! — откликнулся шофер. И прибавил: — У меня на спидометре ровно шестьдесят.

Тилле раскрыл было рот, чтобы отчитать водителя за лишние разговоры, но сдержался. Не следовало распускать нервы. Предстояла трудная ночь, а за ней не менее трудное утро. Надо было беречь силы.

Машина выехала за город. Скоро должен был показаться Вальдхоф. Но мысль о доме не принесла успокоения. Дома был Андреас, отношения с которым день ото дня становились все хуже. Сын подрос, стал своеволен, дерзок. Вдобавок обзавелся девицей — та прибрала его к рукам, тянет с парня что только можно. В начале года с помощью знакомых медиков удалось «обнаружить» у Андреаса некую хворь, которая дала право на освобождение от военной службы. Поначалу юноша все принял за чистую монету, угомонился. Но вскоре дела пошли по-старому. Что ни день — пьянки, игра в железку и бридж. Уже дважды приходилось оплачивать его долги. А он и в ус не дует, продолжает требовать денег…

…Машина въехала на территорию поместья, притормозила у дома. До последнего дня хозяина всегда встречал здесь Дробиш. Теперь же двери распахнула горничная. Тилле со злостью швырнул ей шляпу и плащ, поднялся к себе. Быстро раздевшись, он влез в ванну.

Вот и сейчас он вспомнил Дробиша. Управитель сам провожал хозяина в ванную комнату, уносил его одежду, согревал на батареях халат…

Тилле будто почувствовал толчок. Сильно заколотилось сердце. Он вдруг представил Дробиша выходящим из ванной комнаты с костюмом владельца Вальдхофа: из кармана хозяйского пиджака шпион достает связку ключей, спешит в его кабинет и отпирает сейф, — разумеется, он давно проник в секрет отодвигающейся секции книжного стеллажа!..

Выскочив из воды, Тилле стал надевать халат. В ванной стояла удушливая жара, а у него тело покрылось гусиной кожей. Как же он сразу не догадался, какие бумаги пытался передать радисту Конрад Дробиш!.. Все это было выкрадено из сейфа Вальдхофа или скопировано с хранящихся там документов!..

Новая мысль испугала еще больше. Верно ли, что Дробиш успел уничтожить бумаги, перед тем как был убит? Вдруг сообщение Крафта — дезинформация: Тилле успокоится, не предпримет контрмер, а тем временем следствие окончательно установит принадлежность изъятых у Дробиша документов… Не потому ли Гейдрих отложил беседу до утра?

Он схватил ключи, поспешил к себе в кабинет. Теперь он был почти убежден, что люди из особой службы СД уже побывали в Вальдхофе, шарили в сейфе.

В кабинете он тщательно осмотрел стеллаж. Не найдя ничего подозрительного, откатил в сторону секцию с книгами.

Сейф тоже выглядел как обычно. Дрожащей рукой он вставил ключ в замочную прорезь, потянул тяжелую дверь. В хранилище все лежало на своих местах.

Он медленно опустился в кресло, зажег сигарету. Долго сидел у раскрытого сейфа, восстанавливая силы. Придя в себя, тщательно перебрал содержимое сейфа, пересчитал деньги (здесь были и купюры, принадлежавшие Дробишу), все сложил в общую пачку, затем просмотрел чековую книжку, дарственные документы на замок и земли, ценности из золота и платины, хранившиеся в специальной коробке, наконец, дневник и письма Эрики Хоссбах. Все оказалось в полной сохранности.

Стало легче.

В самом деле, кто возьмется доказать, что в сейфе шарили посторонние? Это мог бы сделать только Дробиш, если ему действительно удалось проникнуть в хранилище. Но Дробиш мертв.

И еще один вопрос задал самому себе штандартенфюрер. Он уже давно напрашивался, этот вопрос, но Тилле все отодвигал его, загонял в глубь сознания, будто надеялся, что он затеряется там, исчезнет… Теперь уже нельзя было откладывать. Так вот, что могло бы интересовать Конрада Дробиша в сейфе владельца Вальдхофа? Ответ был один: дневник. Да, дневник видного работника СД и, возможно, его переписка.

Если б знать, что уничтоженный Дробишем документ был первым сообщением о содержимом сейфа!.. А вдруг многое из дневника уже известно вражеским разведцентрам?..

Правда, все, что касается операции по заброске Эстер Диас, некоторых других операций, — все в дневнике изложено только намеками, не названо ни одного имени, ни одной страны. Тем не менее можно было не сомневаться, что противник быстро во всем разберется. Вот и Эрика Хоссбах поставлена под удар, если разведчик догадался скопировать ее последнее письмо.

Тилле оборвал себя, даже выругался с досады. Что это с ним происходит? Раскис, будто в самом деле установлено, что шпион шарил у него в сейфе!

Он извлек из хранилища дневник и последнее письмо Хоссбах, запер сейф, аккуратно поставил на место секцию стеллажа. Рассеянно оглядел кабинет: куда бы это спрятать? Нет, только не здесь, и вообще не в доме. Завтра он передаст Гейдриху настоятельную просьбу, чтобы специалисты как следует осмотрели Вальдхоф, сам раскроет перед ними дверцу сейфа: пусть все убедятся, что вражеский разведчик ничем не мог поживиться…

Ну а дневник и письмо несколько суток побудут в другом месте.

Но прежде чем спрятать опасные документы, он решил осмотреть комнату Конрада Дробиша. Мало ли что там может оказаться…

Комната была обшарена за четверть часа. Обыск ничего не дал. Тилле вышел и, когда затворял дверь, увидел Андреаса. Тот стоял в двух шагах, глядел на отца.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Андреас.

— Это я должен задать такой вопрос. Третий час ночи, а ты бродишь по дому. Почему не в постели?

Только теперь Тилле заметил, что сын слегка покачивается на ногах.

— Опять пьянка? — Он шагнул к Андреасу, потянул носом, но не почувствовал запаха спиртного.

Юноша повернулся и пошел прочь. При этом расставил, руки, будто ему трудно было сохранять равновесие.

Отец нагнал его, схватил за локоть.

— Что с тобой?

— Так. — Андреас тупо улыбнулся. — Мне очень, хорошо…

У него были неестественно расширены глаза, от угла рта тянулась ниточка слюны.

«Неужели наркотики? — подумал Тилле. — Только этого недоставало!»

— Иди спать. — Он повысил голос. — Марш в кровать, негодный мальчишка! Мы завтра поговорим.

Он отвел сына в спальню, уложил в постель. Ждал возле кровати, пока тот не закрыл глаза…

3

Гейдрих прибыл в свою служебную резиденцию в девять часов утра, тотчас позвонил шефу гестапо Мюллеру. Перед встречей с Теодором Тилле следовало выяснить, нет ли новостей по делу двух подпольщиков с передатчиком.

Новостей не оказалось. Помня, что Гейдрих хотел присутствовать на первом допросе, арестованного не тревожили. Далее Мюллер сообщил, что дом, где жил Эссен, и замок Вальдхоф находятся под наблюдением, но пока это не дало результата. Зафиксирована лишь ночная прогулка владельца замка: в третьем часу ночи Теодор Тилле вышел из дома и некоторое время бродил по аллее парка.

— Был один или с сыном? — спросил Гейдрих.

— Один. В тот вечер Тилле-младший принимал гостей. Три девицы и два молодых человека засиделись у него почти до полуночи, уехали незадолго до возвращения Теодора Тилле. Эти люди проверены, интереса не представляют.

— А что делал в парке сам Тилле?

— Наблюдатели утверждают, просто гулял. Еще им показалось, что он был в скверном настроении, нервничал. Прогулка продолжалась менее четверти часа.

— Нервничал… Его можно понять, Мюллер!

— Разумеется. А ко всему еще и сын. Едва оперился, но уже ведет разгульную жизнь. Был обнаружен в притоне наркоманов — курил гашиш.

Разговор был окончен. Гейдрих положил трубку. У него еще осталось время, чтобы просмотреть почту. К суточным обзорным документам, которые он обычно получал, с началом войны прибавилась сводка генерального штаба вермахта. Полистав ее, он сразу обратил внимание на абзац с цифрами. Авторы сводки приводили данные о потерях германских сухопутных сил за десять дней войны: убито 11822 офицера, унтер-офицера и рядовых, ранено 38809, пропал без вести 3961 человек. В довершение ко всему — 54 000 больных!

Зная повадки штабных статистов, Гейдрих не сомневался, что с больными проделан некий трюк: в их разряд зачислено множество раненых.

Кроме того, сообщалось об убыли в технике. Противник уничтожил свыше 800 немецких самолетов всех типов. Столь же велики были потери в танках, орудиях, минометах, пулеметах и транспортных автомобилях.

И все это — несмотря на полную тактическую неожиданность начала военных действий для русских!

Другие сведения тоже внушали беспокойство. Только вчера вечером в ставке фюрера констатировали, что фактически война уже выиграна. А несколькими часами позже пришло сообщение: по радио выступил Сталин и провозгласил отечественную народную войну против немецко-фашистских захватчиков.

Как увязать эти факты?

Да, судя по всему, неожиданности далеко не кончились. Быть может, они только начинаются…

Вот и разведсводки не принесли успокоения. Фронтовые службы СД и полиции безопасности подчеркивали: органы советской военной контрразведки работают все активнее, ее усилиями провалена значительная часть немецкой агентуры, действовавшей непосредственно за линией фронта. В частности, русские быстро наловчились изобличать шпионов с тайными радиостанциями (здесь Гейдрих вспомнил подразделение службы Канариса, находившееся на Лужицкой земле).

И все же германские армии шли вперед. В сводках подчеркивалось: несмотря на возрастающий отпор русских войск, вермахт развивает наступление по плану, все глубже вторгаясь в Россию.

Гейдрих позвонил и распорядился, чтобы принесли кофе, откинулся в кресле и прикрыл глаза. Эти последние недели он не делал утренней гимнастики, перестал играть в теннис, бегать кроссы. Это быстро сказалось. Сегодня утром стал на весы. Так и есть: прибавил полтора килограмма.

Расслабив мышцы, он ощупал живот. Под пальцами обозначилась солидная жировая складка. Он брезгливо поморщился. Он всегда презирал тучных людей, гордых тем, что могут в один присест влить в себя дюжину кружек пива. Нет, мужчина должен быть поджар, быстр, способен мгновенно реагировать на любую неожиданность.

Вошла секретарша. Поставив на стол поднос с кружкой кофе и сахарницей, доложила, что прибыл и ждет штандартенфюрер Тилле.

Гейдрих взглянул на часы. Было ровно десять.

— Просите, — сказал он.

Тилле вошел. Гейдрих вспомнил слова Мюллера: «в скверном настроении, нервничает». Вспомнил об этом, потому что сейчас посетитель выглядел бодрым, уверенным в себе человеком.

Все объяснялось просто. Час назад Тилле удалось установить, что Дробиш действительно уничтожил бумаги, которые имел при себе.

Получив приглашение сесть, Тилле опустился на стул, коротко доложил о том, что случилось с его бывшим управляющим: ему стало известно это вчера, поздним вечером; он счел долгом немедленно явиться с объяснениями, но группенфюрер был занят.

— Я уже знаю об этом случае, — сказал Гейдрих.

Тилле рассказал, как и почему взял на службу Дробиша — ветеран войны, получивший увечье на службе фатерлянду, кроме того, член НСДАП. Можно ли было мечтать о лучшем слуге?

— Сколько лет находился у вас этот человек?

— Семь лет, группенфюрер.

— Что он мог знать о вашей работе?

— Ничего ровным счетом… Кстати, Дробиш был взят в услужение еще в те времена, когда я вел праздную жизнь в поместье, подаренном мне фюрером. Мог ли он предположить, что четыре года спустя вы вдруг вспомните обо мне и поручите пост, который я теперь занимаю!.. Таким образом, исключается, что Дробиш поступил ко мне с определенными намерениями.

— Есть ли сейф у вас в замке?

— Да, но он замаскирован, о нем неизвестно даже моему сыну. Однако допустим, что Дробиш преодолел все мои ухищрения, раскрыл секрет весьма хитрого замка сейфа, проник в него. Он нашел бы в сейфе документы на владение замком, некоторую сумму денег, мои фамильные ценности, чековую книжку и счета. Это все.

— А письма Хоссбах, о которых вы не раз упоминали?

— Старые письма кузины я уничтожал, мне они были ни к чему. Ее последнее письмо, полученное, когда я уже работал в СД и планировал операцию, хранится здесь, в служебном сейфе.

— Ну что же, в таком случае разговор исчерпан, — заключил Гейдрих.

— Спасибо, шеф… Я бы хотел просить, чтобы за замком было установлено наблюдение. И еще. Те, кто занимается делом подпольщиков, пусть они как следует пошарят в самом замке: вдруг этот Дробиш запрятал что-нибудь в моем доме.

— Хорошо, — сказал Гейдрих. — У вас еще дела ко мне?

— Получена шифровка от Альфы. Если коротко, то у нее все благополучно. Создано ядро группы, завязаны связи с людьми, недовольными режимом. Сейчас, когда немецкие армии быстро продвигаются вперед, в России таких становится все больше. И главное: установлен контакт с мужем Эрики Хоссбах. Если вы помните, это крупный специалист по нефти, технический руководитель большого нефтеочистительного завода. Так вот, Искандер Назарли согласился содействовать выводу из строя основных установок своего завода. Причем сказал, что это можно сделать, не применяя взрывчатки.

— Хорошая новость!

— Еще не все, группенфюрер. Успешно действует и другая группа, созданная немцем Пиффлем.

— Пиффль — тот самый человек, который организовал уничтожение установки в своем цеху?

— Да, шеф. Он сделал хороший ход: женился на русской, вступил в русскую компартию. Таким образом полностью «доказал» преданность режиму. Он докладывает: созданы условия для выполнения двух диверсионных актов на соседнем заводе. Там есть люди из его группы.

— Дали разрешение?

— Да.

— Продолжайте!

— Есть и еще группа — третья по счету… Кстати, все они обособлены, не знают о существовании других групп. Так вот, эту последнюю организовал мой помощник гауптштурмфюрер Бергер. В Персии он завербовал двоих мужчин, незадолго до войны высланных из России как иностранные подданные. Они мечтали вернуться в Советский Азербайджан, где оставили многочисленных родственников и знакомых. Обоих переправили через границу в середине мая. Сейчас от них получено первое сообщение: вскоре они будут готовы разрушить участок нефтепровода, ведущий из Баку в порты Черного моря.

— Эти тоже осели в Баку?

— Нет, шеф. Их пункт базирования — селение близ насосной станции, которая, если не изменяет память, называется Перикечкюль.

— Как объяснить их активность?

— Ненависть к режиму. Кроме того, Бергер не поскупился на обещания. Диверсанты знают: если поручение будет выполнено, они не останутся без награды — после захвата немцами Закавказья каждый получит ферму, скот, инвентарь.

— Не возражаю, — сказал Гейдрих. — Нефтепровод — важный объект. Чем скорее он будет приведен в негодность, тем лучше. Можете передать им, чтобы действовали.

— Сделано, шеф. Остановка за взрывчаткой. Она будет доставлена исполнителям в ближайшие недели. — Тилле закончил доклад, встал и раскрыл папку. — Желаете взглянуть на шифровки?

— Оставьте их. — Гейдрих тоже встал. — Это хорошая мысль — произвести осмотр вашего дома. Я отдам такое распоряжение. Найдите возможность присутствовать при осмотре: вдруг понадобится ваш совет, помощь.

— Все будет сделано.

— Чуть не забыл… Где этот ваш знаток каратэ?

— Здесь, в Берлине. Он нужен вам?

— Свяжите его с моим адъютантом.

Тилле ушел.

Он так и не обмолвился о своем дневнике. Впрочем, в этом уже не было нужды… Ночью он ломал голову над тем, куда бы спрятать дневник, даже вынес его в парк, намереваясь пристроить в каком-нибудь дупле. И вдруг пришло новое решение, самое простое и верное: утром увезти дневник на работу, запереть в служебном сейфе. Он так и поступил.

Оставшись один, Гейдрих полистал шифровки, потом Позвонил Гиммлеру и попросил о встрече.

Генрих Гиммлер принял коллегу в своей загородной резиденции.

«Хоть сейчас на парад, — подумал Гейдрих, оглядев шефа, который был в полном военном облачении. — Недостает только кортика или палаша».

Он не переставал удивляться страсти рейхсфюрера СС ко всему, что имело отношение к армии, войне. С тех пор как Гиммлер занял видное положение среди руководителей рейха, никто никогда не видел его в штатском. А ведь в молодости он был всего лишь учителем в крохотной провинциальной школе. Да и в роду у него, насколько знал Гейдрих, все были людьми цивильными…

— Что у вас? — отрывисто проговорил Гиммлер, когда Гейдрих пожал его мягкую, как у женщины, руку. — Надеюсь, успели просмотреть последнюю сводку с фронта? Мы бьем их, бьем со все возрастающей силой. Стальной клинок вермахта все глубже вонзается в рыхлое, аморфное тело России!

Еще одним пристрастием Гиммлера было стремление выражаться образно и красиво.

Указав посетителю на кресло, он прошел к столу, хлопотливо поворошил лежавшие там бумаги. У него были узкие плечи, совершенно отсутствовала талия. Ко всему, глава СС чуточку косолапил. И Гейдрих подумал, что нет на земле человека, которому бы меньше, чем Гиммлеру, шла военная форма.

Гиммлер выслушал доклад и сказал:

— Операции непосредственно в нефтяной промышленности Кавказа отменить! Активизировать диверсии против нефтепроводов, танкерного флота на Каспии, железнодорожных наливных эшелонов. Задача: нарушить питание горючим русских армий, обречь их на топливный голод, но не трогать саму нефть — там, где она добывается и перерабатывается в бензины и масла… Я вернулся от фюрера несколько часов назад. Мы всю ночь не смыкали глаз, обсуждая завтрашний день великой Германии. Решено, что Бакинская область станет немецкой концессией, военной колонией. Германская империя возьмет в свои руки всю нефть. Вы должны твердо уяснить, группенфюрер: нам нужна нефть, а не разрушенные нефтепромыслы и сожженные очистительные заводы. Фюрер сказал! Румыния сделала максимум того, что было в ее силах, большего она дать не может; единственным выходом из положения будет захват новых территорий, богатых нефтью. Речь идет не только о Баку — имеются в виду также месторождения горючего в Иране, Ираке…

— Захват Кавказа и Ближнего Востока? — спросил Гейдрих.

— Именно так. Это решенное дело.

— Я не знал, что такая акция уже планируется.

— Пока над этим работает другая служба. У вас и так достаточно дел. Но вы будете подключены к операции, когда придет время.

— Рейхсфюрер, в этом районе есть наши люди, мы должны быть ориентированы в обстановке и перспективах, чтобы действовать не вслепую.

Гиммлер помедлил, потом извлек из сейфа документ, передал Гейдриху.

СЕКРЕТНОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ

Отдел иностранной контрразведки э 53/41.

Контрразведка — 11/ЛА,

Секретное дело штаба.

Берлин, 20 июня 1941 г .

Дело начальника штаба руководства.

Только через офицера.

Для выполнения полученных от 1-го оперативного отдела военно-полевого штаба указаний о том, чтобы для использования нефтяных районов обеспечить разложение в Советской России, рабочему штабу «Румыния» поручается создать организацию «Тамара», на которую возлагаются следующие задачи:

1. Подготовить организацию восстания на территории Грузии.

2. Руководство организацией возложить на оберейтенанта доктора Крамера (отдел II контрразведки). Заместителем назначается фельдфебель доктор Хауфе (контрразведка II).

3. Организация разделяется на две оперативные группы:

а) «Тамара I». Ею руководит унтер-офицер Герман (учебный полк «Бранденбург». ЦБФ 800, 5-я рота);

б) «Тамара II» представляет собой оперативную группу. Руководителем данной группы назначается оберлейтенант доктор Крамер.

4. Обе оперативные группы, «Тамара I» и «Тамара II», предоставлены в распоряжение I-ЦАОК (главного командования армии).

5. В качестве сборного пункта оперативной группы «Тамара I» избраны окрестности г. Яссы, сборный пункт оперативной группы «Тамара II» — треугольник Браилов-Каларас-Бухарест.

6. Вооружение организаций «Тамара» проводится отделом контрразведки II.

Лахузен

Далее перечислялись двенадцать высших должностных лиц, которым был разослан документ.

Гейдрих не стал читать список адресатов, вернул бумагу.

— Таким образом, вы могли убедиться, что Кавказом уже занимаются, — сказал Гиммлер. — Работа поручена ведомству адмирала Канариса. Кстати, абвер готовит документы по акциям и в других районах Кавказа. Словом, машина запущена, она уже тронулась, заднего хода не имеет!

Гиммлер запер документ в сейф, подошел к большому зеркалу, расправил складки френча под поясом, смахнул соринку с лацкана.

— Все еще увлекаетесь скрипкой? — вдруг сказал он. — Я наслышан о ваших музыкальных вечерах.

Гейдрих перехватил отраженный зеркалом взгляд руководителя СС. Почудилась насмешка в глазах Гиммлера.

— Вы всерьез задали этот вопрос, рейхсфюрер? — угрюмо проговорил он.

Гиммлер отошел от зеркала, сел в кресло.

— Да, всерьез. Ведь вы посылали в Париж человека, чтобы тот попытался разыскать для вас «Страдивари».

— Верно, мой человек, ездивший в Париж по делам службы, имел от меня такое частное поручение. Но он опоздал. Да, в Париже, был «Страдивари» у некоего лица, однако владелец успел продать свою скрипку, и теперь она где-то за пределами Франции… Но что вас встревожило, рейхсфюрер?

— Огорчило, а не встревожило, — сказал Гиммлер. — Огорчило, что вы потерпели неудачу. Видите ли, не исключено, что может быть обнаружена еще одна такая скрипка…

— Где же?

— Вы докладывали о делах на Кавказе, и я вдруг вспомнил о своем недавнем разговоре с одним человеком. Он выходец из России, в прошлом богатый нефтепромышленник и страстный меломан. Так вот, он утверждает, что знал на своей бывшей родине владельца «страдивари»!

— На Кавказе?

— В Баку.

— Вот как! А когда эмигрировал этот ваш меломан?

— Лет двадцать назад.

— И с тех пор, конечно, не ведает о судьбе владельца «Страдивари»? Да он сто раз мог переменить адрес, умереть, наконец, продать свое сокровище.

— Все правильно, — сказал Гиммлер. — Я только навел вас на след. Сейчас у вас появились возможности произвести поиск в этом районе Кавказа. При удаче вы могли бы принять меры, чтобы скрипка не погибла при оккупации Баку нашими войсками.

— Но я не знаю даже имени ее владельца!

— Это мы установим.

— Спасибо, рейхсфюрер.

— Не стоит, Рейнгард. Ведь мы должны помогать друг другу, не так ли? — Гиммлер положил ладони на стол, подвигал пальцами, будто перебирал бумаги. И вдруг сказал: — А какие отношения сложились у вас с соседом?

— Я не знаю, что вас интересует, — осторожно проговорил Гейдрих, поняв, кого имеет в виду собеседник. — А вообще отношения обычные. Не сказал бы, что адмирал очень уж симпатичен мне…

Он знал, что Гиммлер недолюбливает Канариса, потому не боялся попасть впросак.

— А что интересного докладывают осведомители?

— В абвере действуют несколько секретных сотрудников СД. Но ни одному из них не удалось сколько-нибудь сблизиться с адмиралом Канарисом.

— Надо, чтобы нашелся такой человек, — сказал Гиммлер и пришлепнул ладонями по полированной крышке стола. — Не подойдет ли на такую роль этот ваш Теодор Тилле?

— Не знаю, — пробормотал Гейдрих. — Вы ошарашили меня. Вот не думал о таком варианте.

— Но Тилле надежен?

— Вам известно, кем оказался его служащий!

— Как раз это могло бы сработать в нужном направлении… Главное, чтобы не было сомнении относительно личности самого Тилле. Есть у вас претензии к этому офицеру?

— Пока нет.

— Тогда хорошо. Возникла мысль о любопытной комбинации. Вот смотрите, как все может получиться…

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА

1

В спортивном центре СД окна были распахнуты, под высоким сводчатым потолком крутился большой вентилятор. И все же двум мужчинам, возившимся на борцовском ковре, было жарко: обнаженные торсы спортсменов лоснились от пота, лица раскраснелись.

— Снова не так, — крикнул Энрико, когда Гейдрих, сделав неудачную попытку бросить партнера через себя, сам оказался на земле. — Падая, округлите спину. Нужен перекат, чтобы вы успели вскочить на ноги и ринуться на врага, прежде чем он очнется после броска. Вот, смотрите!

Он показал, как выполнить прием.

Гейдрих примерился и так швырнул Энрико, что тот упал на ковер в нескольких шагах от «противника».

— Это ближе к истине, — сказал Энрико. — Должен заметить, вы быстро все схватываете, группенфюрер. Чувствуется хорошая гимнастическая школа… Но пока мы постигли самое легкое.

— Насколько мне известно, каратэ — главным образом удары, а не броски.

— Верно. И я предупредил, что удары знаю значительно хуже. Вам надо бы подыскать настоящего специалиста.

— Покажите, что знаете.

— Арсенал ударов самый разнообразный: головой, ребром ладони, кулаком, локтем, даже пальцами. И разумеется, ногами. Основной принцип — резкость и точность, но не сила.

— Покажите такой удар.

Энрико прошел в угол зала и вернулся с круглой гимнастической палкой. Попросил, чтобы Гейдрих подержал ее горизонтально за концы.

Короткий взмах руки — и ребром ладони Энрико перерубил палку. Ее обломки не дрогнули в кулаках у Гейдриха.

— Здорово! Я смогу так?

Энрико покачал головой.

— Дайте-ка вашу руку, — сказал Гейдрих.

Ладонь Энрико выглядела как обычно. На ней не было даже красноты.

— Надо тренировать ладонь, чтобы затвердела?

— Такие упражнения полезны. Но не это главное. Важна резкость удара, умение расслабить мышцы… Однажды я прочитал: если вложить в ружье сильный заряд и выстрелить стеариновой свечой, она пробьет доску. Вот объяснение, почему мастера каратэ легко разбивают кирпич, даже два кирпича!

— Кулаком?

— Кулаком или ребром ладони.

— Ловко, — пробормотал Гейдрих. — А удары по противнику?.. Все равно куда бить?

— Нет. На теле человека есть особо чувствительные точки. Одна у основания носа, другая под грудной костью — там сплетение нервов… Таких точек много, я покажу их. Но на сегодня хватит.

Они приняли душ, оделись.

На улице Гейдриха ждал спортивный «хорх». Неподалеку стоял синий «опель», принадлежавший Энрико.

— Мне говорили, вы водите самолет? — спросил Гейдрих, скользнув взглядом по маленькому автомобилю своего тренера.

— Да, у меня был самолет, гоночные автомобили. Но все это в прошлом… Скорее бы закончилась война!

— Думаю, вам недолго осталось ждать.

— Тем сильнее тревога за судьбу Эстер.

— У нее все в порядке.

— По мере изучения русского языка я проникаюсь все большим беспокойством… Ваши противники — опасные люди. Бог знает, что они могут натворить, когда убедятся, что проиграли войну. А Эстер в самом трудном месте: сидеть на бочке с бензином не многим лучше, чем на бочке с порохом… Она играет со смертью, а я тренируюсь в спортивном зале! У меня в стране не принято, чтобы мужчина отсиживался за спиной жены.

— Хотели бы отправиться к ней? — Гейдрих проговорил это как бы между прочим. Он даже не посмотрел на собеседника.

— Хочу, чтобы ее вернули мне. Сегодня я прочитал в газетах: Ленинград обложен, вот-вот падет Москва. Если так, то Россия дышит на ладан. Зачем же задерживать там Эстер? Мое самое большое желание — заполучить супругу целой и невредимой, вернуться с ней в Южную Америку. Ведь мы и там можем быть полезны немецким друзьям…

Гейдрих промолчал.

Еще несколько минут назад он был вполне доволен своим спортивным наставником. Тот выглядел светским человеком, умным и приятным собеседником. К тому же отлично тренирован, по-юношески резок и быстр, хотя далеко не молод. Даже мелькнула мысль — при случае позвать его к себе домой, познакомить с женой. Она тоже интересовалась приемами каратэ.

Теперь же Гейдрих вдруг почувствовал, что все это ушло и возникло новое чувство — неприязнь. Его стал раздражать этот человек. Мало того, что слишком уж он аполитичен и независим в суждениях, еще и подчеркивает эти качества своего характера. Похоже на браваду. Или на игру. Но зачем она, эта игра?..

2

Энрико ехал домой. Как ни важна была состоявшаяся встреча — выход на самого руководителя РСХА, — сейчас его мысли были о другом: менее чем через два часа предстояло свидание с Кузьмичом!

О том, что Кузьмич здесь, в Берлине, он узнал сегодня утром, когда, выйдя из дома, осмотрел свой автомобиль. На переднем правом колесе «опеля» он обнаружил бумажку. Крохотная бумажка была прилеплена комком грязи к шине — под самым крылом, чтобы не достал дождь. Это и была «визитная карточка» Кузьмича: на обрывке газеты он сообщал о времени и месте встречи.

Энрико не видел его больше года. Почти пять месяцев не имел вестей от Саши — лишь однажды, вскоре после того как она была заброшена на Родину, его отыскал Дробиш и передал, что у Саши все благополучно. На этом связь с Дробишем прервалась. Что с ним случилось, Энрико не знал: ему было запрещено появляться в районе замка Вальдхоф. Встречи могли состояться лишь по инициативе Дробиша.

Он прибавил скорость. Надо было успеть переодеться, обдумать все то, что он должен сообщить Кузьмичу, ничего не забыть — ведь встреча будет такой короткой!

…В назначенное время он приехал на тихую восточную окраину города. Поставив машину, прошел несколько сот метров и оказался перед входом в пивную. На вывеске заведения красовалась свиная голова, обрамленная кружками с пышными султанами пены. Железная винтовая лестница вела вниз — пивная была расположена в глубоком подвале.

Войдя в зал, он не сразу увидел Кузьмича — его заслонил кельнер, принимавший заказ. Но вот кельнер отошел, Кузьмич приветливо поднял руку. Они поздоровались, старик потрепал Энрико по щеке, пригласил сесть. Это выглядело вполне естественно. Для многих берлинцев пивные заменяют клубы, здесь собираются приятели, чтобы обменяться новостями, скоротать время за кружкой пива… Вот и сейчас встретились два дружка, по виду — конторщики средней руки.

Кельнер принес Кузьмичу пиво и тарелку с вареными свиными ножками.

— Мне тоже. — Энрико передал служителю продуктовую карточку. Тот ловко вырезал мясные талоны и удалился.

— У Саши все хорошо, — негромко сказал Кузьмич и улыбнулся.

— Мы встретимся еще раз? — быстро спросил Энрико.

— Да… Что ты знаешь о Дробише?

— Последний раз виделся с ним в апреле, когда вернулся из Ирана. С тех пор молчит.

— Судя по всему, руководитель его группы провален.

— Значит, и Дробиш?

Подошел кельнер. Энрико кивком поблагодарил его, принялся за еду.

— Значит, и Дробиш? — повторил он, когда служитель удалился.

— Скорее всего, что так. Но нужна окончательная проверка. Представляешь, что может произойти, если в СД установят, что он лазил в сейф своего хозяина?

— Если Дробиш и провален, то пока молчит. Иначе меня бы арестовали. А пока я вне подозрений.

— Почему так думаешь?

Энрико рассказал о контактах с Гейдрихом.

— Сегодня проводили тренировку. Послезавтра снова встретимся в спортивном зале. Кстати, он заверил, что у Саши все благополучно. Я пытался выяснить намерения нацистов в отношении Кавказа. Конечно, ответа не дождался. Но я отвлекся… Как же быть с Дробишем?

— Тебе придется этим заняться. Сам понимаешь, как все важно.

— Попытаться навести справки в самом замке?

— Исключается!

— Что же тогда?

— Ты и Саша жили в Вальдхофе около недели… Кто вас видел?

— Только Тилле и Дробиш.

— А сын хозяина?

— У него есть сын? Я и не знал.

— Значит, мальчишку услали из замка, пока вы там находились. Да так оно и полагалось: Тилле службу понимает, осторожен. Знаешь, очень хорошо все складывается! Парня зовут Андреас. Сейчас ему лет восемнадцать-девятнадцать. Вот твой объект, Энрико. Но встретиться с ним надо за пределами Вальдхофа. Влезь к нему в душу. Он должен быть в курсе того, что случилось с Дробишем.

В зал вбежал мальчишка с кипой газет.

— Одесса, — закричал он, размахивая газетой. — Войска фюрера захватили сегодня крупный южный город Советов — Одессу!

Посетители повскакали с мест, расхватывая газеты.

— Эй! — Энрико швырнул парню монету.

Тот поймал деньги, протянул газету. Энрико развернул ее. Да, два с половиной месяца мужественно оборонялась Одесса и вот сегодня пала.

— Ну-ка, приятель!

Возле столика стоял старик с черной повязкой на глазу. Он только что отхлебнул из большой кружки, потрясал ею.

— Я бывал в этом городе! — кричал старик. — О, мама-Одесса — прима! Я моряк, господа! Я ходил в Одессу. Но я был там гостем. Теперь буду хозяином!..

— Хорошо сказано. — Энрико встал. — Надеюсь, встретимся с вами в Одессе, продолжим наш разговор!

Он протянул руку одноглазому. Тот подал свою. В следующую секунду старик скривился от боли, выдернул руку.

— Вы сумасшедший, — простонал он, дуя на пальцы.

— Простите! — Энрико изобразил смущение, растерянность. — Но поймите меня: я взволнован не меньше вашего!.. Эй, обер, кружку пива старому морскому волку за мой счет!

Подбежал кельнер с кружкой. Старик принял компенсацию, залпом выпил пиво и вернулся на место.

Садясь за свой столик, Энрико перехватил суровый взгляд Кузьмича.

— Совсем было потерял голову, — пробормотал он, оправдываясь.

— И потеряешь, — жестко сказал Кузьмич. — Сам погибнешь и других за собой потянешь.

Вдруг он словно поперхнулся. Выхватив из кармана платок, прижал его к губам. Он долго кашлял, отвернувшись к стене. Энрико молча смотрел на его спину с остро выпирающими лопатками.

Наконец-то прекратился приступ кашля. Кузьмич спрятал платок, достал другой, тщательно вытер губы и подбородок.

— Тебе все ясно с Андреасом? — сказал он, ровно и глубоко дыша, чтобы успокоить сердце. — Понял задачу?

— Понял.

— Значит, договорились… На сегодня хватит. Увидимся через неделю, 23 сентября, здесь, в это же время. За неделю ты должен управиться. В замке не появляйся. И еще, перед встречей с Андреасом измени внешность.

— Где вы остановились? — вдруг спросил Энрико.

Кузьмич метнул на него сердитый взгляд, стал выбираться из-за стола.

— Саша не простит, если с вами случится беда, а я не смогу помочь, — быстро сказал Энрико. — Вы слышите?

Ответа не последовало.

— Вдруг я раньше срока закончу с заданием, — схитрил Энрико. — Как вас найти?

Шаркая подошвами, Кузьмич добрался до выхода, раздвинул занавес из стволов бамбука, исчез за ним. Еще некоторое время колебались бамбуковые стержни и повисли неподвижно.

3

Кузьмич медленно брел по улице. В этот воскресный день в Берлине ярко светило солнце, было по-летнему тепло: прохожие шли с плащами через руку, иные в пиджаках нараспашку. А он подавлял желание плотнее закутаться в свое габардиновое пальто. Еще в пивной его стал мучить озноб. Сейчас плечи, спина и вовсе заледенели. Самым разумным было бы спешить в отель, проглотить чашку горячего кофе и забраться под одеяло. Но он твердо решил, что сперва побывает у дома Эссена.

Он огляделся в надежде встретить такси. Но с началом войны таксомоторы стали редкостью в германской столице.

На перекрестке, где он готовился пересечь улицу, мимо проехал синий «опель». За рулем сидел Энрико. Кузьмич видел, как автомобиль сбавил скорость, остановился в отдалении: Энрико тоже заметил Кузьмича и на всякий случай притормозил.

Но старик не мог воспользоваться «опелем», так же как десятью минутами раньше должен был отмолчаться в ответ на просьбу Энрико сообщить адрес. Оба и так достаточно рисковали, встретившись на глазах у десятков людей. Кроме того, тревожило поведение Энрико: у него явно притупилось чувство опасности. А только оно, это чувство, — главный охранитель разведчика…

Поездка в метро и трамвае заняла около часа. Солнце уже скрылось за крышами домов, когда он оказался на нужной улице. Вот и знакомое здание. Продолжая движение, Кузьмич скосил глаза на фасад. Окно в квартире Эссена было распахнуто — окно с цветами. И возле горшка с красными гвоздиками стояла лейка!

Он неторопливо миновал дом. Где-то здесь должно быть кафе… Ага, вот оно.

Он вошел в заведение, спросил чашку кофе и газету, занял дальний от витринного стекла столик. Если до сих пор не снято наблюдение за домом, то и в кафе могли приглядываться к любопытным клиентам…

Заказ принесла моложавая стройная женщина.

— У нас только с сахарином, — сказала она, ставя на стол чашку.

Кузьмич понимающе кивнул, обхватил чашку ладонями. Пальцы дрожали, он едва не расплескал кофе.

Чашка была выпита, он попросил еще.

— Я уже был здесь однажды, — сказал он, принимая новую чашку. — Но помнится, хозяйничали не вы…

— Мы чередовались, я и муж. — Женщина вздохнула. — Теперь приходится управляться одной.

— Он сражается?

— На войне не был, а все же заполучил рану. Вот сюда. — Женщина показала себе на плечо.

— Ну, это пустяки, — небрежно сказал Кузьмич. — Две-три недели — и все будет в порядке.

— Он почти четыре месяца в больнице: поврежден сустав. Лечение стоит таких денег!..

Ранение хозяина кафе четыре месяца назад, то есть в июне-июле… Вот и само заведение выглядит не так, как прежде. Помнится, витрина и дверь представляли собой как бы единое стекло. Теперь же дверь зашита досками… Да, можно предположить, что хозяина ранили здесь, в кафе. Тогда же разбили и дверь.

И все это произошло в период, когда прервалась связь с Эссеном…

Кузьмич посидел еще некоторое время, полистал газету: он должен был пробыть в кафе часа полтора.

Наконец срок истек. Он расплатился и вышел.

Уже смеркалось, но еще отчетливо была видна лейка в окне второго этажа дома на противоположной стороне улицы.

А ведь Эссен предупреждал: встречи с ним могут состояться лишь в строго определенное время. На крайний случай возможно опоздание на час, только на один час, после чего сигнал безопасности убирается и встреча переносится на сутки.

Теперь же лейка торчит в окне полтора часа, если не больше.

Вывод: Эссен и Дробиш, если они не убиты в схватке с полицией, до сих пор молчат на допросах.

Мысленно он вернулся к разговору с Энрико. Есть ли смысл в поручении, которое должен выполнить Энрико, установив контакт с Андреасом? Да, есть. Сегодняшняя разведка у дома Эссена лишь подтвердила предположения, что оба немца оказались людьми мужественными, никого не предали. Но что известно нацистской контрразведке о работе Дробиша в замке, его связях? Пока это тайна. Проникнуть в нее необходимо, чего бы это ни стоило.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

1

Полчаса назад в зале ресторана «Фатерланд» зажгли свечи и выключили электричество. На белой стене заплясали искаженные тени сидящих за столиками людей. Казалось, зал обрамляло гигантское матовое стекло и за ним кривлялись некие загадочные существа. Чуть светлее было в глубине ресторана, возле эстрады. Там крутился под потолком круглый блестящий фонарь с прорезями, в которых мелькали разноцветные лучики. Желтые, красные, зеленые пятна ложились на головы и плечи танцующих.

Энрико ужинал и исподволь наблюдал за соседним столиком. Сейчас там сидели двое: Андреас и девушка. Вторая пара танцевала.

Оркестр прервал медлительное тягучее танго, на эстраду выскочила певица в черном трико и цилиндре. Лицо ее было вымазано черной блестящей краской, губы густо накрашены кармином.

Грянула фокстротная мелодия. Артистка запела:

In Afrika die Negerlein

Sie singen alle gleich:

«Wir wollen deutsche Neger sein,

Wir wollen Helm ins Reich» [53].

В зале засмеялись, стали подпевать. Новые пары ринулись к эстраде. Мимо Энрико протопали четверо эсэсовцев с подружками. Один из них толкнул столик — Энрико едва успел подхватить свечу, вывалившуюся из подсвечника.

Девушка Андреаса видела эту сцену. Она расхохоталась, что-то сказала спутнику. Тот равнодушно взглянул на Энрико и потянулся к пачке с сигаретами. Весь вечер он почти не притрагивался к спиртному, только курил. Временами морщился и встряхивал головой, как бы отгоняя неприятные мысли.

Позавчера Энрико провел половину дня и весь вечер у той самой сторожки в буковой роще, где Кузьмич встречался с Конрадом Дробишем. В этом месте единственная дорога из Вальдхофа сливалась с магистральным автомобильным шоссе. До самой ночи дорога была пустынна, лишь на исходе дня по ней проехал дизельный трехколесный грузовик, везший в замок брикетированный уголь. Тот, кого ждал Энрико, так и не появился. В качестве компенсации за неудачу в одиннадцатом часу ночи разведчик наблюдал воздушный налет на Берлин. Над городом встали белые кинжалы прожекторов. Горизонт озарился вспышками от залпового огня зенитных батарей. И вот уже воздух заполнился гулом самолетов. Внезапно стало светло: бомбардировщики вывесили «фонари» — светящиеся авиабомбы. Десятки маленьких ярких лун медленно опускались на парашютах, заливая окрестность мертвым зеленоватым светом. С земли протянулись к ним красные трассы пулеметов и автоматических пушек. Огненные пунктиры во всех направлениях прошивали небо, сбивали САБы. Но в небе вспыхивали новые «фонари». И вот уже грохнули взрывы, взметнулись к облакам, всплески рыжего пламени… Один из бомбардировщиков, схваченный десятком прожекторов, взорвался: на острие световых лучей вспух багровый пузырь, разлетелся тысячей брызг…

Следующий день у Энрико был заполнен до отказа: с утра тренировка в радиообмене и ремонте аппаратуры, затем изучение русского языка, стрельба из советского оружия. И вот уже подошло время встречи с Гейдрихом в спортивном зале. Как и полагалось, Энрико позвонил его адъютанту и спросил, не изменил ли свои планы группенфюрер. «Обергруппенфюрер, — строго сказал адъютант. — Теперь обергруппенфюрер!» Занятие состоялось, прошло благополучно. Энрико был отпущен, когда уже смеркалось. Поколесив по городу и убедившись, что за ним нет слежки, он направился к своему вчерашнему наблюдательному пункту. На этот раз ему повезло. В половине одиннадцатого ночи со стороны замка послышался рокот. По звуку мотора Энрико определил, что идет автомобиль с двухтактным двигателем, скорее всего — ДКВ. Так и оказалось: приземистый легковой автомобиль с откинутым брезентовым верхом проследовал мимо рощи, выехал на магистраль и устремился к городу. В машине было несколько человек. Энрико ринулся к кустам, где стоял его «опель», включил мотор и тоже выбрался на шоссе. Он настиг ДКВ у ближайшей станции метро, когда пожилой шофер уже высаживал пассажиров — двух девушек и парня. Они были навеселе, громко разговаривали. Проехав с ними две станции, Энрико уже знал, что это дружки Андреаса и что все четверо намерены завтра встретиться в ресторане «Фатерланд» на Потсдамерплац.

…Песенка про негритят, мечтающих, чтобы Африка стала немецкой колонией, подошла к концу. Под бурные рукоплескания и крики восторга певица в черном упорхнула с эстрады. Те, что танцевали, стали расходиться по столикам. Вернулись и приятели Андреаса.

Но вот музыканты взяли длинный торжественный аккорд. Забил тревожную дробь барабан. Одновременно в глубине эстрады возникла надпись из электрических лампочек: «Mit Feuer und Schwert!» [54]

Толпа заревела. Четверо эсэсовцев обернулись к эстраде, вскинули над головой длинные прямые кинжалы. Зал замер. В наступившей тишине один из нацистов прокричал команду — все четверо разом опустили оружие, поцеловали сверкающие клинки, втолкнули их в ножны.

Со всех сторон к ним ринулись люди, подхватили на руки, понесли по залу. Энрико вынужден был встать — так делали все, кто оказывался на пути процессии.

Садясь на место, он бросил взгляд на соседний столик и удивленно поджал губы: Андреас смотрел вслед эсэсовцам не восторженно и влюблено, как другие, даже не с сочувствием или любопытством, а холодно, едва ли не с презрением. Вот он будто очнулся — привычно тряхнул головой, взял стаканчик со спиртным, выпил залпом. Энрико отметил: это был первый стаканчик за полтора часа.

Заиграла музыка. Певица вернулась на сцену, сменив трико на бальный туалет. Появился и партнер. Теперь в два голоса исполнялась сентиментальная песенка-диалог: солдат в «восточном походе» и его оставшаяся в тылу жена как бы перекликались за тысячи километров. Солдат рассказывал о своих победах над красными, супруга благословляла его на подвиги во славу фюрера и нации, клялась в верности.

— Пойдем танцевать! — Спутница Андреаса с тоской поглядела вслед приятелям, которые снова отправились к эстраде. — Пойми же, мне скучно.

Энрико встал и решительно направился к соседнему столику.

Следуя указанию Кузьмича, перед свиданием с сыном Теодора Тилле он изменил внешность — скопировал облик встретившегося в пивной старого моряка.

Андреас и девушка не без удивления разглядывали остановившегося возле их столика незнакомца. Левый глаз мужчины был прикрыт черной овальной нашлепкой на тесьме, руку, которой он приглаживал свои пышные седые усы, украшала татуировка — синий якорь со скрещенными веслами.

— Имею честь просить руки вашей девушки, — сказал Энрико, глядя на Андреаса и улыбаясь, — просить ее руки на один только танец. Готов слопать отказ и тогда вызвать вас на поединок. — Он взглянул на часы: — Срок на размышление — одна минута!

— А какая будет дуэль? — в тон ему сказал Андреас.

— Столь же нелепая, как и приглашение на танец девушки, которая втрое моложе партнера: мы состязаемся в рассказах о пиратах и морских чудовищах!

Девушка всплеснула руками, расхохоталась. Улыбнулся и Андреас. Она наклонилась к нему, зашептала на ухо.

— Идемте! — Девушка вскочила со стула, схватила Энрико за руку. — Идемте же. Он разрешает. Он добрый, только прикидывается нелюдимым и мрачным.

Несколько минут спустя Энрико уже было известно, что семнадцатилетняя Ингрид недавно окончила школу и не знает, что делать дальше, что она и Андреас вот уже второй год любят друг друга: он очень хороший, Андреас, но в последнее время его будто подменили — стал озабочен, замкнут. Кажется, у него нелады дома. А «Фатерланд» — их любимый ресторан. Они здесь почти каждый вечер. Завтра приедут тоже. Вот только вчера сделали перерыв: Андреасу нездоровилось, вся компания провела вечер у него дома… В свою очередь Ингрид узнала, что ее теперешний партнер по фокстроту — старый морской скиталец. Его страсть — соленая вода, яхты. Нет, он не участвовал в войнах. Глаз был потерян во время плавания на паруснике: в шторм ударило концом развязавшейся снасти.

Оркестр кончил играть, Энрико проводил девушку к ее столику.

— Сердечно благодарю, — сказал он Андреасу. — Ваша дама великолепно танцует. Боюсь, отдавил ей ноги. Готов на любую компенсацию.

Он завязал разговор, надеясь получить приглашение подсесть к ним. Но Андреас сухо кивнул в ответ и отвернулся.

Пришлось идти к своему столику. Дело, казалось бы хорошо начатое, дало осечку.

У него упало настроение. Выходит, не так уж он прост, этот парень. Что же с ним происходит? В чем причина удрученности, апатии? Девушка упомянула о каких-то неладах у него дома. Нелады с отцом? Конечно, с ним — с кем же еще! А что, если это каким-то образом связано с Дробишем? Вспомнился неприязненный взгляд, которым Андреас проводил эсэсовцев, когда тех несли на руках. Не здесь ли следует искать объяснение странного поведения сына Теодора Тилле?

Вот сколько вопросов навалилось. И все надо решать не откладывая, немедленно. А как это сделать, если парень не идет на контакты?

Энрико надолго задумался. Потом подозвал официанта.

— Допустим, вы моряк и хотите сделать сюрприз таким же, как вы, морякам. Что подходящее может найтись в этом ресторане?

Кельнер, пожилой мужчина с хитро поблескивающими глазами, оценивающе взглянул на клиента:

— А на какую сумму?

Энрико пожал плечами, что должно было означать его полное пренебрежение к деньгам.

Кельнер кивнул и умчался. Энрико скосил глаза на столик соседей. Там все было по-прежнему: девицы и парень закусывали, то и дело прикладываясь к кружкам с пивом, Андреас рассеянно глядел в сторону.

Вернулся кельнер.

— Есть торт: бисквит, шоколад, цукаты. По форме — старинный корабль.

— Годится. — Энрико полез в карман. — Сколько?

— Он заказан… — Кельнер наморщил нос. — Видите ли, торт уже заказан другими… Придется заплатить лишнее.

— Сколько? — повторил Энрико и достал бумажник.

— Восемьдесят марок! Кроме того, нужны талоны на масло и сахар.

— У меня нет с собой карточек. — Энрико положил на стол девяносто марок. — Нет карточек, но имеются деньги.

Кельнер сгреб деньги.

— На корабле есть мачта?

— Мачта и два паруса — они из вафельного теста.

— Вот еще двадцать марок. Пусть мачту обвивает шоколадная змея с разинутой пастью.

— Будет сделано!

— Торт отнесете вон туда, — Энрико показал глазами на столик Андреаса. — Видите, два молодых человека с девушками…

— Я знаю их, очень славные господа. Часто бывают здесь.

— А как они расплачиваются? — вдруг спросил Энрико.

— Раньше платили каждый за себя. Последнее время большую часть денег дает один из них.

— Кто именно?

Кельнер показал на Андреаса.

— Хорошо. Теперь получите по счету.

— Господин уходит? А как же подарок?

— Делайте, что приказано. Я все буду видеть.

— Да, господин.

Энрико просидел в ресторане до тех пор, пока из служебного помещения не появился кельнер с тортом.

Тогда он встал и пошел к выходу. У двери обернулся — убедился, что торт доставлен по назначению.

— Ну вот, — пробормотал он. — Поглядим, что будет завтра.

2

Сутки миновали. Поздно вечером Энрико вновь вошел в стеклянные вращающиеся двери «Фатерланда». Он умышленно задержался — ждал, чтобы в ресторане скопились посетители.

Еще на улице он определил, что приехал не зря. В конце квартала стоял знакомый ДКВ с откинутым брезентовым верхом. Значит, Андреас и его приятели находятся в ресторане.

В зале все было как накануне вечером. Даже певица исполняла ту же песенку о влюбленных в Германию негритятах.

Встав так, чтобы его хорошо было видно, Энрико принялся осматривать зал. Подошел метрдотель, сокрушенно покачал головой: сегодня суббота — наплыв посетителей. К тому же по радио передали, что в день национального праздника Советов — 7 ноября — фюрер намерен прибыть в Москву и принять там парад немецких войск. Вот берлинцы и устремились в ресторан: каждому хочется отметить радостное событие — вот-вот капитулирует Москва и наступит конец войне.

Энрико тоже слышал это сообщение. Но ему было известно и другое. Из берлинского учебного центра СД непрерывно отправляют за линию фронта все новые группы разведчиков и диверсантов. Посылают даже тех, кто не успел пройти полный курс подготовки. Офицеры ходят озабоченные, злые. Позавчера Тилле вскользь заметил: с каждым днем возрастают потери, проваливаются даже лучшие агенты. Вот и войска, обложившие Москву, в большинстве топчутся на месте, продвигаясь лишь на отдельных участках, да и то ценой огромных потерь. А в России уже начались холода: армия испытывает острую нужду в теплой одежде, перчатках…

Метрдотель все еще стоял возле посетителя с черной повязкой на глазу. Но тот не собирался уходить.

Кто-то тронул Энрико за рукав. Он обернулся. Рядом стояла Ингрид и показывала на столик своей компании.

Его встретили как старого знакомого. За столом было весело, не то что вчера. Улыбался даже Андреас. Энрико вопросительно посмотрел на Ингрид.

— Уехал его отец, — шепнула девушка. — Андреас счастлив, что несколько дней будет один… — Она пододвинула Энрико стаканчик с водкой, подняла кружку пива. — Выпьем за капитанов шоколадных кораблей!

Энрико взял стаканчик.

— Выпить всегда не мешает, — сказал он. — Для этого годится любой тост. А если серьезно, то боюсь испортить вам вечер. Можно совместить что угодно, только не молодость со старостью. Так что вы будете правы, если дадите пинка старому бродяге, как только он вам наскучит.

Девушки рассмеялись. Парни провозгласили «прозит» и выпили.

Энрико и в самом деле испытывал неловкость от сознания того, что должен хитрить с этими юнцами, изворачиваться, врать. Иное дело — люди, с которыми он общается «по службе», — каждого из них он уничтожил бы со спокойной совестью, как Тулина и Белявскую. А эти, какие же они враги? Глядят на него ясными глазами: моряк, пенитель океанов…

— Зачем вы прислали нам столь дорогую штуку? — спросил Андреас.

— Сам не знаю, — Энрико ухмыльнулся. — Впрочем, быть может, мне понравились некая девушка и ее кавалер… Простите, а была змея на мачте?

— Еще какая! — воскликнула Ингрид.

— С разинутой пастью?

— Змею слопал этот обжора, — Андреас показал на приятеля. — Раскрутил ее с мачты и целиком отправил в рот.

Появился кельнер. Энрико подозвал его:

— Коньяку на всех. И шампанское! Заморозьте бутылку, чтобы было как в Арктике.

— Вы плавали на Севере? — спросил Андреас. — Представляю, как там интересно, в высоких широтах!

Энрико не успел ответить. На эстраде трубач проиграл заливистый военный сигнал. Вперед вышел человек в смокинге.

— Дамы и господа! — прокричал он. — Дамы и господа, я директор этого ресторана… Только что по радио выступил рейхсминистр и гауляйтор Берлина доктор Йозеф Геббельс. Он сообщил: группа разведчиков германских войск, которые штурмуют русскую столицу, вернулась в свою часть и доложила, что видела в бинокли купола и шпили соборов Москвы!

И опять вспыхнула светящаяся надпись «Огнем и мечом!», загремел бравурный марш. И снова все вскочили на ноги, стали кричать и хлопать в ладоши.

Нехотя встал и Андреас. Взявшись руками за спинку стула, он наклонился вперед, будто готовился что-то сказать.

Энрико вспомнил, каким взглядом проводил юноша четверых эсэсовцев, плывших на плечах восторженных обывателей. Сейчас у него были такие же злые глаза.

Принесли коньяк. Энрико раздал стаканчики.

— Андреас, — сказал он, — что вы знаете о России?

— Очень мало.

— Мне говорили, Москва — очень красивый город, — сказала Ингрид. — Старинные церкви… Люди катаются на санях…

— В перерывах пьют водку и ложками жрут икру, — вставил Андреас. — И все с бородами, даже младенцы.

Это уже была откровенная насмешка. Энрико расхохотался, поднял стаканчик.

— Выпьем!

— За что? — спросила Ингрид. — А, вот хороший тост…

Она не успела сказать. На сцене вновь появился директор. Он сообщил: замечены вражеские самолеты. Они на дальних подступах, но все равно может быть объявлена воздушная тревога. Посетителей просят расплатиться и покинуть ресторан.

Подбежал официант, поставил на стол шампанское, положил листок бумаги со счетом. Андреас достал пачку денег. Но Энрико завладел счетом и расплатился.

— Завтра будет ваша очередь, друзья, — сказал он. — А теперь надо идти. Но что делать с шампанским?

Ингрид выхватила бутылку из ведерка, сунула ее себе в сумку.

Они вышли на улицу. Андреас стал протирать ветровое стекло своего автомобиля: недавно прошел дождик.

— У вас есть транспорт? — Он обернулся к Энрико.

Тот развел руками.

— Вот что… — Андреас переглянулся с Ингрид. — Вот что, поедем ко мне? Шампанское с нами, а дома найдется еще кое-что.

Кузьмич предупреждал: в Вальдхофе не появляться. Как же быть? Можно ли упустить возможность провести с Андреасом еще несколько часов, да к тому же в домашней обстановке? Кто знает, состоится ли новая встреча?

Юноша уже сидел за рулем. Его дружки втиснулись на заднее сиденье. Место возле водителя было свободно, дверь приглашающе открыта.

— Решительнее, старый морской волк! — крикнула Ингрид. — Мы не съедим вас!

Энрико вспомнил ее слова: отец Андреаса отправился в командировку. Он тряхнул головой, отгоняя последние сомнения, сел в автомобиль. Застучал мотор старенького ДКВ. Машина двинулась. В конце квартала она проехала мимо синего «опеля» Энрико, приткнувшегося к другим автомобилям на общей стоянке.

3

— Ну вот мы и дома, — сказал Андреас, когда ДКВ одолел горбатый мост через ров и оказался на территории поместья.

Автомобиль миновал несколько аллей, въехал в гараж. Отсюда вел в замок крытый переход.

Тилле-младший и его гости пересекли темный пустынный холл, стали подниматься по лестнице. Где-то внизу зажегся настенный фонарь и осветил фигуру женщины.

— Это я, — проговорил Андреас. — Со мной приятели. Идите к себе, Лотта!

— А что скажет хозяин? — сердито проговорила женщина.

— Ничего не скажет, если будете держать язык за зубами. Идите к себе!

Фонарь погас. Послышались удаляющиеся шаги, хлопнула дверь.

— Злюка, — сказала Ингрид.

— Она добрый человек, и ты это знаешь. Ворчунья — да, но не злюка.

В середине второго часа ночи, когда в гостиной Андреаса уже стояла батарея пустых бутылок и вся компания была в отличном расположении духа, вдруг ударили зенитки.

Андреас погасил свет в комнате, поднял маскировочные шторы и распахнул окно. В комнату ворвался грохот канонады, перемежаемый нарастающим ревом бомбардировщиков. Яркие «фонари» на парашютах, мечущиеся по небу прожекторы, толчки взрывов, отсветы пожаров — все было как в ту ночь, когда у ответвления магистрального шоссе Энрико вел наблюдение за замком.

— Сегодня они опоздали, — сказал Андреас. — Обычно прилетают много раньше.

— Варвары, — вставила Ингрид. — Мирных людей обрекают на бессонные ночи.

— Зато мы прекращаем бомбардировки ровно в восемь часов вечера, чтобы русские и английские мамы могли уложить детей и рассказать им сказку на ночь… — Андреас захлопнул створки окна, опустил шторы. — Давайте пить и танцевать!

В разгар веселья в дверь постучали.

Андреас приоткрыл дверь, взял из рук показавшейся на пороге женщины стакан с водой и пилюлю. Проглотил лекарство, он затворил дверь.

Веселье продолжалось. Улучив минуту, Энрико попросил, чтобы хозяин показал свою библиотеку.

Они прошли в соседнюю комнату. Стены ее были заставлены шкафами: за стеклами поблескивали переплеты дорогих изданий. Энрико стал просматривать книги.

— Странное дело, — вдруг сказал он. — Служанка грозила нажаловаться на вас, а вы отозвались о ней хорошо. Где логика?

— Это несчастная женщина. У нее случилась беда.

— Сейчас приходила она? Заставила вас проглотить порошок. Вы больны?

— В детстве у меня была болезнь костей. С тех пор вынужден глотать всякую дрянь. Лотта бдительно следит, чтобы я не пропустил сроки приема лекарства.

— Но вы ходите в рестораны, пьете… Как это увязать? Быть может, она права: надо, чтобы вмешался ваш отец?

Андреас круто повернулся к гостю, стиснул кулаки.

— Когда человеку трудно, он должен не сжигать себя, а бороться, чтобы жизнь стала лучше, — мягко сказал Энрико.

— Как бороться, если вокруг все мерзавцы и предатели?

— Неужели все, даже Лотта?.. Кстати, что же с ней случилось?

— Убили ее хорошего друга.

— Я понимаю. Но идет война…

— Его убили здесь.

Энрико задержал дыхание. Возникла пауза. Из гостиной глухо доносилась музыка: исполнялась модная песенка про «донну Клару». Отворилась дверь. В комнату заглянула Ингрид. Постояв, вернулась в гостиную и плотно прикрыла дверь.

— Он был мужем Лотты? — спросил Энрико.

— Нет. Служил у нас в доме. Они очень дружили.

— Бедная женщина! Ходит теперь к нему на могилу…

— Лотта не знает, что он убит. Из слуг никто не знает.

— Что-то я не очень хорошо понимаю… Может, он жив, этот человек?

— Убит. В июле был застрелен на улице. Я и сам долгое время был в неведении: ушел человек и пропал… Только недавно разобрался. — Андреас горько усмехнулся: — Во всем разобрался!..

— Я вижу, вы тоже любили этого человека?

— Нет, он вел себя как холуй, готовый на все, лишь бы угодить господину.

— Лакей должен быть таким, Андреас.

— Он был управителем замка, а не лакеем.

— Вы и сейчас так думаете о нем?

— Пришло время — и он открылся с иной стороны. Но я узнал обо всем, когда его уже не стало. Вот что меня мучает, не дает жить.

— Я рад, что познакомился с вами, — сказал Энрико.

— Что вы знаете обо мне!.. — Андреас тяжело вздохнул.

— Интуиция. — Энрико потрепал его по плечу. — Наметанный глаз старого моряка… Послушайте, а как все же вам стала известна судьба этого человека? Мой нос чует какую-то тайну. Нет большего любителя загадочных историй, чем я.

— Ничего загадочного.

— Как же так? В доме все теряются в догадках, даже ваш отец, а вам вдруг удалось…

— Отец знал!

— Так это он вам рассказал?

— Взяли бы меня к себе на яхту! — вдруг сказал Андреас. — Мечтаю уехать куда угодно, только бы далеко и надолго. Сколько здесь мерзости… Люди предают друг друга.

— Кого же предали?

— Многих. Например, моего лучшего друга. Кто-то донес, что у него в роду были евреи. Взяли всех: его, двух сестер, родителей. Это был такой парень!.. Я просил отца, чтобы заступился. Он занимает важный пост, мой отец… Знаете, он чуть не ударил меня!

— Да… — Энрико помолчал. — Вы сказали: предали многих. Кого же еще?

— Меня!

— Вы живы-здоровы. Вот, веселитесь с друзьями. Кто вас предал?

— Я устал, — вдруг сказал Андреас. — Устал и хочу выпить. Идемте к ребятам.

В половине третьего ночи ДКВ, приняв все тех же пассажиров, тронулся в обратный путь: Андреас развозил приятелей по домам.

Раньше всех машину покинули девушки — они жили на ближней к Вальдхофу окраине Берлина.

Поначалу Энрико хотел попросить, чтобы его подвезли в район Потсдамерплац, где у ресторана ждал «опель». Но уже при въезде в город он заметил наблюдение: какой-то легковой автомобиль настойчиво следовал за ДКВ. Когда Андреас притормозил, высаживая девушек, остановился и второй автомобиль.

Вскоре Андреас простился и со своим приятелем.

— А куда отвезти вас? — спросил Тилле-младший Энрико.

— Я живу на Ноллендорфплац, неподалеку от станции метро.

Энрико как-то был в том районе и знал: это на порядочном расстоянии от «Фатерланда».

— Ноллендорфплац, — нерешительно протянул Андреас. — Как же туда ехать?..

У Энрико созрело решение.

— Дайте-ка руль. Мы в два счета будем у моего дома.

Они поменялись местами.

— Ого! — воскликнул юноша, когда ДКВ рванулся вперед, будто его пришпорили. — Вы не только моряк, но, я вижу, еще и гонщик!

— У вас хорошая машина… Знаете, за нами следует какой-то дурак. Жмет изо всех сил. Терпеть не могу, когда меня обгоняют!

— Я давно заметил этот автомобиль. С тех пор как погиб наш служащий, у замка вечно маячат какие-то типы. Иногда ездят следом, когда я развожу гостей. Не обращайте внимания.

ДКВ так круто свернул в боковую улицу, что завизжали покрышки.

— Осторожно, шины далеко не новые!

— Хорошая машина, — повторил Энрико. — А чего они хотят, эти люди? Вы разговаривали с ними?

— Кто же общается с филерами? Презренные твари. Видимо, не могут простить себе, что Дробиш не дался им в руки.

— Дробиш? Кто это?

— Так звали управителя. Он погиб в схватке с полицией. Его застрелили.

— Так он все же был преступник?

— Я думаю, тайный коммунист. Может быть, даже разведчик!

— Какая чепуха, Андреас! Начитались детективных романов, вот и мерещатся предатели и шпионы.

— Я прочитал не романы, а записки одного человека. Там было и о Дробише.

— Записки? — Энрико не удержался, быстро взглянул на юношу. — Чьи записки, Андреас?

— Одного человека…

Маленький автомобиль продолжал кружить по улицам, приближаясь к району, разрушенному бомбардировками. Эти кварталы и были целью Энрико. Только бы выиграть время, хоть на несколько минут оторваться от преследования!

— Когда мы снова встретимся? — спросил Андреас.

— Даже не знаю… А хотели бы?

— Пожалуйста, не забывайте меня.

— Видите, какая история… Мы расстанемся, и филеры засыплют вас вопросами: кого везли, кто был ваш гость? Потом привяжутся ко мне. Война, все насторожено…

— Я не скажу ни слова.

— Полиция может обратиться к вашему отцу.

— И ему ни слова!

— Отцу нельзя лгать.

— А если я ненавижу своего отца?! — выкрикнул юноша. — Ненавижу, ненавижу, — твердил он. — Вы не знаете, что это за человек!

— И не хочу знать. Достаточно, что он ваш отец.

— Но он предал меня!

— Вы сошли с ума… Стойте! То, что вы прочитали о Дробише, — это записи вашего отца?

— Его дневник. Там было и обо мне…

— Где вы обнаружили дневник?

— Исчез Дробиш — и к нам пришла полиция. Отец и я — мы оба помогали ей обыскивать дом. И случайно я нашел ключ — он находился в холле, под кадкой с пальмой. Когда кадку сдвинули, я наступил на него ногой.

— Утаили?

— Сперва не хотел, чтобы ключ попал в руки полиции: он был похож на тот, который я видел у отца. Потом стал догадываться, кто сунул ключ под кадку… Решил посмотреть, что же хранится в сейфе. Такая возможность представилась через несколько дней.

— Дневник был в сейфе?

— Да.

Впереди смутно замаячили остовы домов. Дорога ухудшилась. Ее покрывал слои песка, битого кирпича. Начиналась зона разрушений. Энрико бросил машину в сторону, объезжая рытвину. Сбоку открылся темный переулок. ДКВ въехал в него, сделал еще поворот. Здесь улица круто спускалась к набережной, ответвление вело на магистраль, по которой они недавно проехали. Еще поворот — и автомобиль остановился. Энрико выключил мотор,

— Кажется, мы ушли от них… Кто еще знает о ключе?

— Никто.

— А ваши приятели?

Андреас покачал головой.

— Где вы храните ключ?

— Он у меня.

— Здесь, с вами?! — вскрикнул Энрико.

— Вот. — Андреас достал ключ.

— Почему вы носите с собой такую улику?

— Перед тем как ехать в ресторан, я вынул деньги из сейфа. Там много денег.

Энрико взял ключ, взмахнул рукой в сторону реки. Раздался всплеск.

— Выбросили?!

— Смотрите, что могло произойти. Ваш отец пересчитывает деньги в сейфе. Обнаружилась недостача. Кого он может заподозрить? Конечно, сына, который каждый вечер бывает в ресторане. Вы спите, отец входит в комнату, обшаривает вашу одежду… Как бы вы доказали, что не помогали врагу нации Дробишу? Да вас сгноили бы в концлагере!

Наступила пауза. Энрико почувствовал, что юноша дрожит.

— Холодно? — спросил он. — Или перепугались?

— Немного…

— Ничего, теперь все страхи позади. Я ухожу. Мой дом неподалеку, но туда не подъехать. Все еще хотели бы встретиться со мной?

— Да!

— Назовите ваш телефон.

Андреас сказал номер. Энрико повторил его, запоминая.

— За телефоном могут наблюдать. Поэтому, позвонив, я попрошу… ну, скажем, Манфреда Фогеля. Вы ответите, что такого нет, положите трубку. Это значит, что ровно через два часа мы встречаемся у функтурма [55], поняли?

— Да… Наш телефон переводной: два аппарата — в кабинете у отца и у меня.

— Понял. О деньгах не думайте: я помогу.

— Вдруг отец все же спросит о вас?

— Расскажите о случайном знакомстве. Когда предупредили о предстоящем воздушном налете и надо было покинуть ресторан, вы затащили меня к себе. Ведь все так и было! Ну вот, мы мило провели время в компании. Вашего нового знакомого зовут Герберт. А фамилию не запомнили… Скажете, что высадили меня недалеко отсюда, на Уланштрассе. Это все. Ни звука о нашем разговоре наедине, иначе отец вытянет из вас историю с ключом. Боже, какое счастье, что мы выбросили ключ!.. До свидания, Андреас. Проедете два квартала, там свернете налево — как раз будет нужная вам магистраль. Счастливого пути!

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА

1

В три часа пополудни 23 октября Энрико вновь пришел в пивную на восточной окраине Берлина. Он занял столик, откуда хорошо был виден вход в заведение, заказал кружку пива и стал ждать.

Кузьмич появился спустя десять минут — раздвинул занавес из бамбуковых стержней, подозвал официанта, спросил его о чем-то. Тот оглядел зал и покачал головой. После этого Кузьмич скрылся за занавесом. Он был в пальто и шляпе. Энрико понял, что должен идти за ним.

Они шли по улице на расстоянии двадцати шагов друг от друга. На перекрестке Кузьмич свернул за угол. Там стоял крытый грузовичок, кузов которого по углам был раскрашен черными и желтыми полосами, как шлагбаум. Кузьмич подошел к шоферу, возившемуся в моторе, перекинулся несколькими фразами. Увидев появившегося из-за угла Энрико, чуть кивнул. Задняя дверь кузова была открыта. Энрико влез в грузовик. Минуту спустя туда же сел Кузьмич. Автомобиль тронулся.

— Говори, — кивнул Кузьмич. — Говори и не спеши. Едем за город, у нас достаточно времени.

— Вынужден был нарушить ваш запрет относительно появления в Вальдхофе.

И Энрико рассказал о двух встречах с Андреасом.

Кузьмич слушал, не перебивая. Да, теперь можно было считать доказанным, что Дробиш погиб, когда шел на свидание с руководителем группы. Оставалась неясной судьба самого Эссена. И не было возможности что-либо узнать о нем.

Энрико вынул руку из кармана. На ладони лежал большой ключ с замысловатой бородкой.

— Примите подарок!

— А говорил, что выбросил, — усмехнулся Кузьмич.

— Так вы мне и поверили, — в тон ему сказал Энрико.

— Верно, не поверил… Но что же ты швырнул в реку?

— Гаечный ключ — нашарил его под сиденьем.

— Я так и подумал… — Кузьмич взял ключ, сунул к себе в карман. — Молодец, сделал хорошую работу. Ключ от сейфа Теодора Тилле — это большая удача.

— Я рассказал не все, — продолжал Энрико. — Очередная встреча с Гейдрихом не состоялась. Он назначен имперским протектором Богемии и Моравии, вылетел в Прагу.

— А кто вместо него в РСХА?

— Будет совмещать обе должности. Он уже обергруппенфюрер.

— Есть и еще новости?

— Агентурные группы из учебного центра СД пачками отправляют на восток. Впечатление, что немцам приходится туго. А они утверждают: вот-вот будет взята Москва.

— Слышал… Над Баку побывал «Юнкерс-88».

— Бомбил?

— Прилетал ночью, осветил город. Видимо, фотографировал. Бомб не сбросил. Вот и Саше запрещено делать то, для чего она послана. Сюда пришло несколько шифровок от ее имени: «У нас все готово, можем действовать». Тилле ответил отказом: работать, расширять связи, вести подготовку, но — ждать особой команды. Кстати, зафиксированы две попытки взорвать нефтепровод, идущий в Батуми. В ста километрах от Баку сожжен эшелон с бензином. И полное спокойствие на нефтепромыслах и заводах Баку… Что-то они замышляют. Может, хотят усыпить бдительность, чтобы ударить разом по самым важным объектам и в критическую минуту?..

— Хорошо бы полистать дневник моего шефа, — сказал Энрико. — Там может найтись объяснение.

— Пока нельзя.

— Обстановка тяжелая, а мы медлим. Немцы уже прорвались через Перекоп и заняли часть Крыма. Кроме того, взяты Харьков, Белгород, Курск, Калинин. Противник вышел к Ростову, к Горловке.

— Это известно.

— Я мог бы попробовать, Кузьмич! Правда, теперь мы знаем, что замок до сих пор под наблюдением, но все же…

— Нельзя, Энрико. — Кузьмич помолчал. — Пока нельзя.

— Вижу, возникает новый план?

— Может быть… — Кузьмич достал ключ, подержал на ладони, вновь спрятал в карман. — Вот бы убедиться, что дневник все еще в сейфе!

— А где ему быть? Сын рассердился на отца, потому что прочитал какие-то записи в дневнике. Сведения о Дробише тоже оттуда. Последний раз Андреас отпирал сейф четыре дня назад. Дневник был на месте… Но что вы замыслили?

— Пока все очень смутно…

Энрико откинулся на скамье, заглянул в целлулоидное оконце:

— Куда мы едем?

— К друзьям. Познакомишься. У них есть передатчик. — Кузьмич провел руками по щекам, посмотрел на Энрико. — Видишь, какое дело: у меня и впрямь неважно со здоровьем. Может случиться всякое… Ты должен быть готов все взять на себя.

Он углубился в раздумья. Энрико молча смотрел на старика. Хотел было зажечь сигарету, но вспомнил, как Кузьмич раскашлялся в прокуренном зале пивной, сунул сигареты в карман.

— Послушай, — вдруг сказал Кузьмич, — кто из твоих хозяев увлекается музыкой?

— Гейдрих.

— А какой инструмент?

— Кажется, скрипка.

— Вон как! — Кузьмич удивленно присвистнул. — В одной из шифровок Саше поручено навести справки о некоем человеке в Баку… Слышал ты о скрипках Страдивари? Так вот, Тилле считает, что в Баку есть одна из этих знаменитых скрипок.

— У частного лица?

— Да.

— Нашли этого человека?

— Жив-здоров.

— А скрипка?

— Представь, у него в самом деле оказался собственный «Страдивари»! Скрипка досталась от отца, который до революции долго жил где-то на Корсике. А сын даже не музыкант…

— Тилле уже знает об этом?

— Извещен. Пусть проникнется еще большим доверием к своему «агенту»… Конечно, приняты меры, чтобы скрипка надежно охранялась.

— Ясно… А что вы задумали в отношении дневника?

— Видишь ли, Дробиш смог сфотографировать только часть записей. Теперь нам необходим весь дневник.

— Записи после начала войны?

— Не только. Когда-то Тилле был близок к Гитлеру. Потом фюрер охладел к нему. Тилле воспринял это весьма болезненно. Дробиш слышал, как однажды его хозяин обозвал Гитлера шакалом… Понимаешь, какого рода записи могут оказаться в дневнике?

— Хотите заставить его работать на нас?

— Сегодня будет связь с Центром. Доложим о возможности сделать такую попытку.

— Вот еще о чем я подумал… Вы сказали: над Баку прошел «Юнкерс-88», не сбросил бомб. Где гарантия, что не прилетят другие, но уже с целью бомбежки?

— Последние месяцы я только об этом и думаю… Они считают, что успешно начали войну. Вот и надеются обойтись без разрушения нашей нефтяной промышленности. Поэтому и группа Саши сидит без дела. Таковы догадки. Но первое же крупное поражение немцев — и они могут все перерешить… Это учитывается. Ты должен знать: район сильно укрепляют. Бакинский корпус ПВО преобразован в армию. Город имеет третью по мощи противовоздушную оборону — после Москвы и Ленинграда. Но кто даст гарантию, что часть нацистских бомбардировщиков не прорвется к нефти Апшерона? Пусть это будет всего несколько самолетов… Только представь, что они могут натворить!

— К Москве они прорываются. Могут и к Баку. — Энрико задумался. — А знаете, есть одна мысль… Вот я ставлю себя на место немцев. Им крепко дали по зубам. Наступление замедлилось. Советские войска держат оборону. Нацистское командование готово отдать приказ — разбомбить, сжечь наши нефтепромыслы. И тут ему доносят: противник считается с перспективой потерять Бакинский район, поэтому нефтеперегонные заводы, нефтепромыслы, электростанции — все подготавливает к уничтожению… Как поступят немцы, получив такие данные?

— Странно, что ты пришел к этой мысли.

— Почему?

— Потому что есть секретное решение Советского правительства: в случае чрезвычайных обстоятельств в руки врага не должен попасть ни один нефтеперегонный завод или исправная скважина. Война есть война, надо предусмотреть самое худшее. И соответствующая работа уже ведется в Баку, Грозном, Майкопе…

— Кузьмич, это решение надо подбросить немцам! Они все равно узнают о нем рано или поздно. Так пусть узнают теперь же, немедленно.

2

В 13 часов 19 ноября 1941 года в новой имперской канцелярии Гитлера открылось военное совещание. Обсуждалось положение на Восточном фронте. К 15 часам, когда был сделан перерыв для кофе, успели высказаться: начальник верховного командования вооруженных сил Вильгельм Кейтель, начальник штаба оперативного руководства верховного командования вооруженных сил Альфред Иодль, начальник генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер, командующий военно-морскими силами Эрих Редер.

Свои замечания сделали: преемник Гитлера на посту главы государства — командующий военно-воздушными силами и уполномоченный по четырехлетнему плану Герман Геринг, начальник партийной канцелярии и заместитель Гитлера по НСДАП Мартин Борман.

Присутствовали, но не выступали: глава СС Генрих Гиммлер, руководитель РСХА и рейхспротектор Богемии и Моравии Рейнгард Гейдрих, шеф абвера Вильгельм Канарис.

Разумеется, никто не выказал сожаления по поводу несостоявшегося парада германских войск на Красной площади Москвы в день 7 ноября. Об этом просто не говорили. Зато было много суждений о том, что Красная Армия измотана и возможность сколько-нибудь крупного наступления советских войск исключается.

После перерыва говорил Гитлер.

Было решено [56]:

операции в районе Москвы должны иметь целью полное уничтожение вражеских дивизий путем согласованных наступательных действий, а не фронтальное оттеснение противника;

осуществить наступление одним корпусом на Воронеж;

на севере — ликвидировать ладожскую группу русских;

итальянские соединения переподчинить 4-му армейскому корпусу.

Было констатировано положение в войсках:

в целом — укомплектованность частей ниже среднего уровня, в особенности танками;

не хватает горючего;

противник по численности не уступает германским войскам, однако вести наступление не способен;

17-я армия: измотана боями;

6-я армия: крайне измотана боями;

группа армий «Центр»: наступление приостановлено из-за трудностей в снабжении войск и неблагоприятной погоды;

2-я армия: войска утомлены, снабжение осуществляется лишь с большим трудом.

Было отмечено относительное благополучие в ряде пехотных и танковых соединений, которые продолжают наступление.

Оперативные замыслы и возможные цели на ближайшее время:

ликвидировать ладожскую группу противника, соединиться с финнами, удерживать фронт на рубеже Ленинград, Кронштадт;

достигнуть Дона и Волги, цель — Сталинград, Майкоп;

активизировать действия авиации — удары по железным дорогам на разрушение, удары по шоссейным дорогам.

Политический эффект кампании: то, что уже совершено в России, надо считать невиданным достижением. В результате потери важнейших источников сырья, в особенности угольного бассейна, военный потенциал русских значительно снизился и в военно-экономическом отношении они не смогут быстро стать на ноги.

На этом совещание было закрыто. По указанию Гитлера остались Геринг, Борман, Гиммлер, Кейтель, Гейдрих, Канарис.

— Передо мной документ, — Гитлер взял из папки лист бумаги. — В декабре на военные нужды потребуется девяносто пять тысяч тонн нефти. Имеется в виду Восточный фронт, юго-восток, Африка. И это количество горючего, как я полагаю, — только минимум. Мы же будем располагать лишь пятьюдесятью пятью тысячами тонн. Понимаете, что это означает, господа?

— Означает, что история повторяется, — раздраженно сказал Геринг. — Германию снова терзает топливный голод, тогда как ее противники захлебываются в избытке горючего.

— По моим сведениям, Россия даже сокращает добычу нефти, — вставил Канарис. — У них переполнены хранилища, особенно в Бакинском районе. Конечно, есть трудности с вывозом: перегружены железные дороги. Но главное — у них много нефти. Очень много!

Геринг встал, прошелся по комнате. Он все больше наливался гневом, поминутно трогал воротничок, врезавшийся в толстую шею. Все смотрели на него.

— Я всегда поражался образу мышления некоторых умников из ОКХ [57], — проговорил Геринг. — Только подумать, в первые же дни восточного похода были сожжены гигантские хранилища нефти в западных военных округах Советов! — Он вскинул кулаки. — Их сожгли, вместо того чтобы захватить целыми и невредимыми!

— Склады горючего бомбила авиация, которой командуете вы, рейхсмаршал, — сказал Кейтель.

— Вот как! От кого же поступали заявки на обработку целей? От кого, я спрашиваю? А, вы молчите!

Кейтель мог бы ответить: в качестве основополагающей идеи варианта «Барбаросса» была убежденность, что восточный поход продлится лишь несколько месяцев. На этом строились все расчеты, расчет расхода горючего — тоже. И эти выкладки были утверждены фюрером при полном согласии «второго человека в государстве» — Геринга.

Но он молчал. Иначе вынужден был бы признать и другое: план «быстротечной военной операции» от начала и до конца был составлен именно им, начальником верховного командования вооруженных сил Вильгельмом Кейтелем.

— Мой фюрер, — сказал Геринг, возвращаясь на место. — Я раздобуду вам эти недостающие сорок тысяч тонн нефти, можете не сомневаться. Выдавлю их из Румынии, даже если бы пришлось положить под пресс самого Антонеску! Но я хочу знать: как долго мы будем топтаться в центральных областях России, дрожать над каждой тонной бензина, остающегося в наших хранилищах? Я знаком с документом, который вы держите сейчас в руках. Там в конце сказано: Германия и оккупированные области могут израсходовать в декабре на невоенные нужды только двенадцать тысяч тонн горючего. Это мало, очень мало. Страна и подвластные территории проведут плохую зиму. Так пусть это будет наша последняя плохая зима!

— О чем вы, рейхсмаршал? — сказал Гитлер. — Говорите точнее.

— Мы, Герман Геринг и я, имеем в виду Кавказ, — сказал Гиммлер, — захват Кавказа с его нефтяными источниками как первоочередную цель на будущий год.

Гитлер взглянул на Геринга.

— Да, — подтвердил тот, — захват Кавказа уже в первой трети тысяча девятьсот сорок второго года. Все кровно заинтересованы в этом, и в первую очередь авиация и танковые войска, мой фюрер. Пусть это свершится — и тогда сам Господь Бог не спасет Англию!

— Я думаю и об Америке, — сказал Гитлер. — Она тоже не должна уйти от возмездия. Могу открыть секрет: со дня на день следует ожидать нападения Японии на тихоокеанский флот янки. Тогда придет конец нетерпимому положению, когда американские корабли доставляют Англии самолеты, орудия, танки, нефть, а командиры наших подводных лодок глядят в перископы и скрежещут зубами от злости, пропуская столь заманчивые цели… Таким образом, ближайшая перспектива — война и против Америки. Война, которая будет пожирать вдвое-втрое больше горючего, чем сейчас. Да, Кавказ — паша главная цель будущего года, вы целиком правы, мой дорогой Геринг.

Гитлер прошел к столику, где стоял сифон, нацедил воды в стакан, выпил.

— Вы сказали, Россия сокращает добычу горючего? — Он взглянул на Канариса. — Очень хорошо, если так. Продолжайте взрывать нефтепроводы, уничтожать танкеры и железнодорожные наливные составы. Действуя таким образом, мы убиваем двух зайцев. Противник лишается горючего — это первое. В недрах нефтяных полей останется больше богатств для того времени, когда на Кавказ придем мы, — это второе.

— Понял, мой фюрер. Все будет исполнено. — Канарис встал, скосил глаза на Гейдриха: — Но возникает одна опасность… Абвер приступил к широким операциям, цель которых — облегчить захват Кавказа германскими войсками. Имеется в виду создание специальных групп — они будут заброшены в этот район, организуют диверсии, а главное — подготовят антибольшевистское подполье. Цель — вооруженные выступления против режима, даже восстания, когда немецкие войска будут на подходе к Кавказу.

— Одна из групп — та, что имеет кодовое название «Тамара»? Речь идет о ней?

— Да, мой фюрер. Но «Тамара» — лишь первая из этих групп. Будут и другие, главным образом для Азербайджана.

— В чем же вы видите опасность, господин Канарис?

— Она в том, что наши войска могут застать на Кавказе пепелища.

— Не понимаю…

— Здесь было высказано сожаление по поводу… ошибки, в результате которой оказались уничтоженными крупные запасы горючего в западных районах Советов. И я подумал: вдруг все повторится? Нефть — это нефть. Несколько необдуманных акций на нефтепромыслах или очистительных заводах — и есть риск, что огонь охватит весь Апшеронский полуостров…

Гитлер понял, на что намекал Канарис, взглянул на Генриха Гиммлера.

— Такой опасности нет, — сказал Гиммлер. — Я хорошо изучил этот район. Нефтепромыслы разбросаны на большой территории, вывод из строя одного не отразится на работе другого. Что касается нефтеочистительных заводов или хранилищ горючего, то и здесь, я убежден, взрыв одного из них не приведет к уничтожению прочих объектов.

— Не стану спорить. — Канарис помедлил. — Но все же боюсь, что, поступив так, мы будем бить в один барабан с русскими. — Он снова сделал паузу. — По некоторым данным, противник сам готовит уничтожение нефтяной промышленности Кавказа.

— Своей нефтяной промышленности? — переспросил Гитлер, поднявшись с кресла. — Я не ослышался?

— Нет, мой фюрер.

— Откуда такие данные?

— В районе населенного пункта Ефремово танковая армия Гудериана отбросила врага и взяла пленных. Среди них оказался некий сержант. Им заинтересовались, когда выяснилось, что он житель Баку и только на днях прибыл оттуда на фронт: абвер-офицеры имеют на этот счет особые инструкции… Установлено, что пленный работал на одном из нефтепромыслов. Он утверждает, что поступил секретный приказ подготовить к уничтожению все действующие нефтяные скважины.

— Каким образом? — Гитлер подошел к Канарису. — В скважины закладывают взрывчатку? Но это чушь!

— Этот человек был оператором нефтедобывающей бригады. Он показал: у вышек складывают в кучи комья затвердевшего бетона. Достаточно сбросить в ствол скважины десяток таких «бомб» — и она потеряна. Я консультировался у специалистов. Они подтвердили, что так может быть.

— А заводы?

— По ним у меня еще нет сведений. Абвер продолжает поиски среди пленных. Данные будут, мой фюрер.

— Где этот пленный?

— На пути в Берлин. Я затребовал его, чтобы лично допросить.

— Очень правильно: все это может быть дезинформацией. — Гитлер обернулся к руководителю СС: — Видите, как поворачивается дело?

— Люди СД в Бакинском нефтяном районе подготовили серию диверсий, но не приступили к ним, потому что еще не пришло время, — сказал Гиммлер. — Мы планируем устроить ад в топливном тылу большевиков, когда германские армии будут штурмовать Кавказ — не раньше.

— Прикажите вашей агентуре в этом районе проверить то, что мы сейчас узнали от главы абвера. Как можно быстрее, рейхсфюрер! До окончания проверки — никаких акций. — Гитлер посмотрел на Геринга. — Это относится и к авиации. Бомбите, взрывайте нефть на путях вывоза. Не трогайте промыслы и заводы!

— Понял, — сказал Геринг. — Теперь я хотел бы внести ясность в одно дело. Рейхсфюрер упомянул об агентуре СД в Баку. Что это за люди?

Гиммлер переглянулся с Гейдрихом, как бы приглашая его ответить.

— У нас там несколько диверсионно-разведывательных групп, — сказал Гейдрих.

— Так я и думал. Мы никак не избавимся от старой болезни — действовать параллельно. Абвер организует широкие операции по разложению и диверсиям на Кавказе. СД влезает в эту игру. Недостает только, чтобы свои собственные группы в этом районе создала еще и криминальная полиция. У русских есть хорошая пословица: когда много нянек, ребенок остается без присмотра.

— Что же вы предлагаете? — сказал Гитлер.

— Возглавлять работу против Кавказа должен кто-то один. Господин адмирал, согласны вы передать в СД ваши подразделения, и в первую очередь группу «Тамара»?

— Нет! — резко сказал Канарис.

— Ну, а вы, рейхсфюрер Гиммлер? Разделяете вы ту точку зрения, что все должно быть сосредоточено под одним командованием?

— Мысль верная, — ответил Гиммлер. И прибавил, стараясь, чтобы голос звучал возможно искреннее: — Мы сделаем все, как надо, если эту работу поручат СД… Как вы на это смотрите, обергруппенфюрер Гейдрих?

— Целиком согласен.

— А я против, — вдруг сказал Геринг. — К сожалению, пока СД ничего не может противопоставить такой мощной силе, как «Бранденбург-800». Господин Канарис располагает большими возможностями. Таким образом, Кавказ следует целиком поручить заботам абвера.

— Я возражаю! — воскликнул Гиммлер. — Мы затратили почти два года на подготовку этих групп. Ими руководит специально созданное отделение в шестом управлении. Система отлажена, действует хорошо.

— Вот и передайте все это абверу — группы и ваше специальное отделение. Кто, кстати, его возглавляет?

— Один из лучших работников — штандартенфюрер Теодор Тилле.

— Я знаю этого офицера, — сказал Гитлер, обращаясь к Канарису. — Вы будете довольны им.

— Так уже все решено, мой фюрер?! — воскликнул Гиммлер.

— Вопрос исчерпан, — сказал Геринг. — Фюрер устал, да и нам пора обедать.

— Господа, — сказал Гитлер, когда все поднялись с мест. — Господа, приглашаю вас поздравить главу абвера. С сегодняшнего дня он — полный адмирал.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА

1

Воскресный день выдался на редкость ненастный. Теодор Тилле не выходил из дома — сидел в кабинете, углубившись в работу. Уже были сделаны записи в дневнике за вчерашний день, просмотрены газеты и почта. Он потянулся к звонку, чтобы приказать горничной приготовить завтрак, но задержал руку. Сильный порыв ветра швырнул в окно струи воды — дождь пробарабанил по стеклам, как свинцовая дробь.

Тилле встал, поглядел в парк. Мокрые деревья с голыми черными ветвями раскачивались под напором ветра. Желтая вода несла по аллее жухлые листья, обрывки бумаги. Да, с наступлением войны парк пришел в запустение…

Он поежился, попытавшись представить, что творится сейчас далеко на Востоке. Прошел к стеллажу, снял большой том военной истории. Книга пестрела иллюстрациями. Полистав ее, он нашел нужное. Цветная репродукция с картины известного художника изображала эпизод отступления Наполеона из России: усталые кони влекут по сугробам сани с закутанным в мех полководцем, а по сторонам торчат из снега шлемы гренадеров, руки со скрюченными пальцами.

Вот и теперь русские гонят от своей столицы неприятельские войска… То, что произошло под Москвой, было непостижимо. Еще месяц назад в Берлине ждали совсем иных вестей. И вдруг контрнаступление советских армий, сперва войсками двух фронтов, затем и третьего, атаки по полосе, исчисляемой не десятками — сотнями километров!

Что же это — только лишь трагический эпизод, чей-то недосмотр, просчет? А может быть, нечто более серьезное, даже необратимое?..

Вздохнув, он снова потянулся к кнопке звонка. Подумалось: удивительно устроен человек — такая беда свалилась на страну, тысячи немцев замерзают в снегах, а он через несколько минут сядет за стол в жарко натопленном доме, заткнет за воротник угол накрахмаленной салфетки…

Прогудел телефон. Он снял трубку, назвал себя.

— Здравствуйте, — сказал мужской голос. — Если вы находитесь в своем кабинете, то на столе перед вами должна лежать некая книга в зеленом переплете. Впрочем, скорее всего, она в сейфе. Откатите секцию стеллажа, возьмите ее из хранилища!

Голос умолк.

Держа трубку у уха, Тилле попытался расстегнуть пуговицу на воротнике сорочки, но пальцы плохо повиновались.

— Кто говорит?..

— Доброжелатель.

— Ваше имя! — Тилле постарался, чтобы голос звучал решительно. — Назовите себя, или я кладу трубку.

— Сделаете ошибку.

Неизвестный собеседник говорил равнодушно, вяло цедил слова. И это пугало Тилле. Невольно он коснулся рукой зеленой сафьяновой обложки дневника.

— Взяли? — продолжал голос. — Раскройте книгу на любой странице. Например, на двадцатой… Я читаю: «Четвертое июля 1939 года. Прошла неделя, как отправлено письмо с чеком на тысячу марок, то и другое от имени Андреаса. До сих пор нет результата. Значит, опять не дождусь приема. Да, этот самовлюбленный Нарцисс начисто забыл о старых партийных товарищах, которым обязан всем, чего он достиг. И такому человеку я верил!»

Тилле судорожно перевел дыхание: запись совпадала слово в слово!

— Я продолжаю, — послышалось в трубке. — Следующая страница. Здесь речь идет о беседе с… Опустим фамилию — она не для телефонного разговора. Только замечу: зачеркнута половина третьей строчки. В седьмой строке — помарка… Читать дальше?

— Откуда это у вас? — сказал Тилле и поморщился, поняв, что задал глупый вопрос.

— Передо мной столько записей, сколько страниц в вашей зеленой книге. Копии выполнены фотографическим способом. Нам надо встретиться!

— Зачем?..

— В ваших интересах не откладывать встречу. Каждый час промедления увеличивает опасность того, что записи попадут в плохие руки… Ну, вы согласны?

— Хорошо… Где и когда?

— Вспомните, где вы были вчера в семь часов вечера… Вы еще пококетничали с хорошенькой продавщицей.

Накануне Тилле заходил в большой универсальный магазин на Александерплац. Продавщица помогла выбрать галстуки по вкусу, и он сделал ей комплимент.

— Да, — сказал Тилле. — А когда?

— Немедленно… Нет, я не боюсь, что примете какие-то меры. В этом случае вы совершили бы самоубийство. Просто у меня нет другого времени. Так вы выезжаете?

— Да.

— Вы должны быть одни!

— Да.

— У вас какой автомобиль?

— ДКВ.

— Его номер, цвет кузова?

Тилле сказал.

— На месте встречи оставьте машину, сами идите в конец квартала. Если к вам не подойдут, возвращайтесь.

— Но…

— Это все! Мы и так слишком долго разговаривали. Я кладу трубку. Но перед этим хочу сказать, что вам не причинят зла. И еще: вы должны быть на месте не позже чем через сорок минут. Не опоздайте!

Кузьмин вел разговор из телефонной будки в пустынном переулке.

— Поехали отсюда, — сказал он поджидавшему у будки Энрико. — Береженого Бог бережет.

Уже в машине Энрико заметил: надо было настоять, чтобы Тилле захватил с собой дневник.

— Ни в коем случае! Смекнул бы, что нам известно далеко не все. А это уже шанс для него.

Синий «опель» катил по магистрали. Все так же хлестал дождь. «Дворники» едва справлялись с потоками воды на ветровом стекле.

— Сейчас я выйду, — сказал Кузьмич, когда подъехали к центру. — Ты больше не нужен. Через два часа позвонишь по его номеру. Скажешь: «Передайте трубку вашему гостю». Пусть знает, что я не один. Голос измени.

— Понял.

— Звони из будки, подальше от своего жилья. Я отвечу: «Да, да, слушаю». Любые другие слова в начале разговора будут означать, что возникло осложнение. Тогда всякая связь между нами прерывается. Сообщишь об этом в Центр — теперь у тебя есть возможность. Там скажут, как быть дальше. Если все пройдет хорошо, встречаемся завтра. Метро «Ноллендорфплац», в семь вечера. Буду ехать в первом вагоне, в направлении от центра города. Увидишь меня в окне, садись во второй вагон. Выходим на следующей станции. Там будет ждать грузовик почтарей.

— Все же вы сильно рискуете, — проговорил Энрико. — Этот тип большой негодяй, на всякое способен… Может, дать пистолет?

— В случае чего пистолет не поможет… Ну, я пошел!

Кузьмич тронул товарища за плечо, выбрался из машины.

Энрико глядел ему вслед: пригнувшись навстречу дождю и ветру, Кузьмич неторопливо брел по залитому водой тротуару.

2

Тилле прибыл к месту встречи через пятьдесят минут. За все это время он так и не смог собраться с мыслями. Одно было несомненно: звонивший — из группы, в которую входил Дробиш, и они действительно скопировали весь дневник. Иначе незнакомец не чувствовал бы себя так уверенно. Чего же хочет этот человек? Быть может, надеется, что он, Тилле, поможет выручить второго члена группы — радиста?..

Оставив машину у магазина, он направился к перекрестку. Мимо пробежал юноша в желтом клеенчатом плаще, за ним еще один. Далее попался худой высокий старик в сером пальто с подтеками дождя на плечах и груди. Разумеется, все это были не те. Почему-то Тилле был убежден, что увидит человека с волевым лицом и решительными движениями.

Он дошел до угла, постоял там и побрел назад.

Он приближался к своему автомобилю. Улица была безлюдна. Оглянувшись, он убедился, что позади тоже никого нет.

Может, он галлюцинировал, сидя в кабинете у телефона?

Тилле сделал еще шаг и будто наткнулся на препятствие. В ДКВ был человек!

Он заставил себя открыть дверцу автомобиля, сесть за руль. Помедлив, скосил глаза на того, кто находился рядом. Это был тот самый прохожий — старик в сером мокром пальто.

— Поезжайте, — сказал Кузьмич, глядя в ветровое стекло.

— Куда?

— У нас будет длинный разговор. Все равно куда. Может быть, к вам?

— Дом под наблюдением. — Тилле тронул автомобиль.

— Я знаю. На выезде из Берлина пересяду назад, пригнусь — меня не увидят.

— Не боитесь, что отвезу вас в полицию?

— Дорога скользкая, а вы отвлекаетесь!

Почти всю оставшуюся часть пути они молчали. У начала шоссе, ведущего к замку, Тилле остановил машину.

— Пересаживайтесь. Мы въедем прямо в гараж.

Кузьмич вспомнил рассказ Энрико о посещении Вальдхофа. Тогда Андреас тоже с ходу вкатил в гараж.

Они сидели за низким полированным столом — старик в мешковатом штатском костюме, большеглазый, с копной седых волос, обрамлявших серое худое лицо, и пятидесятилетний мужчина в военном мундире, дородный и розовощекий.

Тилле откинулся в кресле, заложил ногу за ногу. В стенах родного дома он чувствовал себя увереннее.

— О чем будет разговор? Вы утверждали, что располагаете какими-то записями… Где они?

— Поставьте себя на мое место. Возили бы вы по Берлину эти документы? Первая же облава — и фотокопии вашего дневника в руках у гестапо.

— Заботитесь о моей безопасности?

— Кровно заинтересован в этом!

— Гляжу на вас и думаю: вот человек, о котором не скажешь, что он шантажист. И тем не менее…

— Чтобы рассеять ваши сомнения, продолжу цитирование. Желаете освежить в памяти подробности музыкального вечера у Рейнгарда Гейдриха? Или ваши мысли о нем? Быть может, вспомним о другом, — скажем, о письмах Эрики Хоссбах, в частности о ее последнем послании?

Тилле потускнел. Он все так же смотрел на собеседника, но в его глазах была уже не ирония, а тревожное ожидание.

— Не беспокойтесь, — сказал Кузьмич, — Эрика жива, невредима. Кстати, ее подруга тоже.

— Их… не тронули?

— Зачем же! Они трудятся на вашу службу. Разумеется, под контролем… Да, мы проникли в ваш домашний сейф, а затем вышли на ваших людей в Баку.

— Хотите, чтобы и я работал на вас?

— После всего, что произошло под Москвой, это не такая плохая перспектива. Если германская армия встанет после подобного удара, то для того лишь, чтобы получить следующий, еще более мощный. И они будут нанесены, эти удары. Короче, самое страшное мы уже пережили. Для вас же это только начинается… Ну?

— Я должен подумать.

— Десять минут! — Кузьмин взглянул на часы. — А пока дайте ваш дневник.

— Вы сошли с ума! Где у меня гарантия…

— Слушайте! — Кузьмич сжал кулаки. — Не мы начинали эту войну. Так вот, я только лишь защищаю свой народ, близких, самого себя, черт возьми! Гарантия, сказали вы? Да вы ее держите в собственных руках. Гарантия — это ваша работа, не против своей страны, нет! Только против нынешнего режима в Германии. А он все равно обречен, этот ваш нацизм, будете вы с нами или же против нас. Но вы можете хоть как-то содействовать тому, чтобы во всем мире детей перестали пугать немцами. Ведь и у вас есть сын. Думаете ли вы о том, кем он станет, что будет у него за душой? Вам дается возможность не прятать глаза от своего парня, когда русские, англичане, американцы, французы, чехи, поляки, датчане, голландцы — когда все мы придем в Берлин и каждый взрослый немец будет держать ответ за то, что он делал во время войны!..

Тилле молчал.

Кузьмич прошел к окну, стал сбоку, зажег сигарету. Он долго курил, разглядывая залитый дождем парк.

— Возьмите!

Он повернул голову. Тилле держал в руке толстую книгу в блестящем зеленом переплете.

Вернувшись к креслу, Кузьмич взял дневник и бросил на стол. Казалось, его уже не интересует этот документ.

— На вас мундир вермахта. Почему?

— Переведен в абвер.

— Один?

— Туда передано мое отделение.

— Почему?

— Не знаю. Мне не объяснили.

— А ваши предположения?

— Не знаю, — повторил Тилле.

— Вас влили в «Бранденбург-800»? Быть может, в «Кавказский легион»?

— Этот последний является частью «Бранденбурга». Но пока мы самостоятельны.

— Кто ваш шеф?

— Эрвин Лахузен, руководитель аусланд-абвера.

— Хорошо… Как проходит по документам подруга Эрики Хоссбах?

— Ее имя Эстер Диас.

— Других имен нет?

— Думаю, нет.

— В Баку у вас только одна эта группа?

Тилле замялся.

— Говорите, ведь теперь мы союзники. — Кузьмич усмехнулся, достал новую сигарету. — А друзья должны быть откровенны.

Зазвонил телефон. Тилле взял трубку. Выслушав того, кто звонил, озадаченно поджал губы.

— Просят вас.

— Да, да, слушаю, — сказал Кузьмич в трубку. — Нет, у нас все хорошо.

Тилле принял трубку из рук гостя, механически приложил ее к уху. В телефоне звучали гудки отбоя.

— Это был один из моих людей, — сказал Кузьмич, отвечая на вопрос в глазах хозяина Вальдхофа. — Беспокоится за меня… Придет время, я познакомлю вас. Но мы отвлеклись. Так есть в Баку еще группа?

— Да. Ее возглавляет Пиффль.

— Бердт Пиффль? Мы знаем этого человека. А еще?

— Зачем спрашивать, если вам уже все известно? Проверяете мою искренность?

— Устроили же вы проверку Эстер Диас! Вот и я должен все сделать как надо.

— Есть и третья группа. Заброшена из Ирана, состоит из людей местной национальности.

Это уже была новость. Но Кузьмич никак не показал, что заинтересовался последним сообщением Тилле.

— А еще? — спросил он.

— Я сказал все.

— Ну что же, все так все. При каких обстоятельствах был убит Дробиш?

— Видимо, шел на связь.

— С кем?

— С радистом.

— Что нашли у Дробиша?

— Думаю, ничего не нашли.

— Да, это так. Иначе вам бы несдобровать, правда? — Тилле молчал. — Теперь о судьбе радиста. Что известно об этом человеке?

— Его взяли живым. Дело ведет гестапо. Это все, что я знаю. Я работал в шестом управлении. Гестапо — четвертое. Практически наши службы не связаны. Начальство, конечно, общается, мы — нет.

— Хорошо, хватит на сегодня. Напишите имена руководителей всех трех групп на Кавказе, укажите их адреса, клички.

— Но вы все уже знаете!

— Напишите, — повторил Кузьмич.

Тилле взял лист бумаги, изложил требуемое. Кузьмич следил за его рукой.

— Теперь подпись, — сказал он. — Для вас я Артур. Придумайте себе кличку.

Тилле поставил под текстом: «Курт».

— Очень хорошо, Курт. Встретимся через два-три дня. Я дам о себе знать… Кстати, мы не коснулись групп в Грозном.

— Я только начал заниматься этим районом. Там действует абвер.

— Нужны данные и об этих группах. Сделайте так, чтобы они подпали под ваше начало. Кстати, почему нефтяные центры не бомбят?

— От Лахузена я узнал, что на совещании у фюрера произошло столкновение между Герингом и Кейтелем. Геринг обвинил армию, которая в начале кампании сожгла большие запасы нефти на западе России, тогда как это горючее следовало захватить.

— Германии недостает нефти?

— Горючего всегда не хватало… Как я понимаю, принято решение бомбить и уничтожать все, что угодно, но не источники нефти. Ведь их невозможно восстановить.

— Ставка на овладение нефтяным центром России?

— Да. Но, по данным абвера, вы готовите уничтожение собственных нефтяных центров.

— Вы верите этому?

— Поверил, когда получил аналогичное сообщение от Альфы.

— Альфа?..

— Эстер Диас… Теперь-то понимаю, что это была дезинформация.

— К сожалению, нет. Такое решение существует. Ни одна тонна горючего не должна попасть в руки врага.

— У вас считаются с возможностью потерять Кавказ?

— Решение было принято до разгрома противника под Москвой, когда нам было очень трудно. Так что делайте правильные выводы.

— Да, сейчас иная обстановка…

— Итак, ваше первое задание, — планы насчет Кавказа, группы в Грозном, Майкопе… Кроме того, представляет интерес все, относящееся к «Бранденбургу-800» и легиону «Кавказ». Может случиться, что с вами свяжется мой коллега. Он скажет пароль: «Кланяется ваш добрый друг Артур». Отзыв: «Рад, что у него все в порядке». Запомнили? Ну вот, хорошо… Мы не условились насчет денег. Мы исходим из того, что работа должна оплачиваться. Тем более если она преследует благородные цели. Подумайте, назовите сумму. — Кузьмич встал, листок с записью, сделанной Тилле, вложил в его дневник.

— Хотите взять дневник? Я не дам его!

— Взамен я оставлю это. — Кузьмич положил на стол ключ от сейфа.

Тилле долго смотрел на ключ. Все еще не веря, достал из кармана связку ключей в кожаном чехольчике. Его собственный ключ был на месте.

— Как видите, мы имели возможность взять дневник, не спрашивая согласия его владельца. Потом решили, что обеими сторонами должна быть проявлена добрая воля… Дневник не может оставаться у вас.

— Я не дам его, лучше уничтожу. — Тилле вынул из дневника листок с записями. — И это не дам. Можете переписать текст. Разрешаю скопировать что угодно из дневника. Скопировать, но не больше. Потом он будет сожжен в вашем присутствии.

— Хорошо, — кивнул Кузьмич. — Понимаю ваши опасения, хотя и не разделяю их.

— Я сказал не все. Есть и другие условия. Я буду работать на вас до последнего дня войны независимо от того, как она сложится. Вы убеждены, что победят русские, — очень хорошо, в этом случае мне, как человеку, который много сделал для поражения нацизма, должно быть обеспечено соответствующее положение в послевоенной Германии. Но возможен — я бы сказал, более реален — иной финал… Это немцы находятся сейчас близ Москвы, а не русские близ Берлина. Короче, вы даете слово: если победит Германия, никто никогда не узнает о наших контактах. Со своей стороны я сделаю все, чтобы облегчить вашу участь… Почему вы улыбаетесь?

— Мы еще не договорились относительно денег.

— Да, деньги!.. Условимся так. Периодически вы делаете вклад на шифрованный счет в банк одной из нейтральных стран. Разумеется, в надежной валюте. Подойдет это вам?.. И не считайте меня циником. Мы живем во времена, когда преуспевают люди определенных принципов. Почему я должен быть исключением из общего правила?

…Кузьмич принялся за работу. В шестом часу сделал перерыв, походил по комнате.

— Что вы читаете? — спросил он Тилле, сидевшего у камина с книгой в руках.

— Берроуза. Слышали о таком?

— Автор «Тарзана»?

— Верно, он самый. У меня собрана вся серия. — Тилле показал на одну из полок стеллажа. — Очень занятно. Моим идеалом всегда был сильный человек, умеющий забраться на самую вершину, подчинить себе других, повелевать обстоятельствами.

— Гитлер из таких?

— Я бы сказал, ему повезло. — Тилле пожевал губами, недобро усмехнулся. — Ему очень повезло… Но потом он стал ошибаться…

— В чем же?

— Пренебрегает многими из тех, кто привел его к власти и сделался тем, что он есть теперь. И стоит ему покачнуться…

— Кого вы имеете в виду?

— Очень близких к нему людей. Однако обойдемся без фамилий…

И Тилле вновь взялся за книгу.

К десяти часам все было закончено.

— Сжигайте! — Кузьмич передал дневник его владельцу.

Дневник был разодран на части и брошен в камин. Бумага сгорела быстро. Но зеленый кожаный переплет еще долго корчился в огне и чадил.

— Вот и все, — мрачно сказал Тилле и помешал пепел кочергой. — Как говорили древние, quod erat faciendum [58].

— Согласен, — кивнул Кузьмич. — Думаю, сделано вовремя. Иначе могло быть и так: perdito tua ex te [59].

— Черт возьми, большевики знают латынь?

— Знают, как видите… — Кузьмич надел пальто, взял шляпу. — Отвезите меня куда-нибудь к центру.

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА

1

Шеф гестапо обергруппенфюрер СС и генерал полиции Генрих Мюллер оперся ладонями о стол и медленно поднялся на ноги, так медленно, что казалось, это стоило ему большого труда. Некоторое время он еще смотрел на прочитанные бумаги, потом вперил взгляд в офицера, стоявшего возле стола.

— Где этот человек?

— Здесь, обергруппенфюрер.

— Давайте его сюда…

Офицер вышел. Вскоре дверь кабинета вновь отворилась. Появился человек. Это был секретный сотрудник полиции безопасности — тот самый агент, который выследил Эссена, участвовал в его аресте, затем в схватке с Дробишем.

Тощий пожилой человек в клетчатых брюках гольф и кургузом пиджаке с вздувшимися карманами остановился у порога, вскинул руку и прокричал приветствие.

— Подойди, — сказал Мюллер. — Подойди и садись.

Агент приблизился, осторожно присел в кресло.

— Имя?

— Вольфганг Энгельгард Остеркампф.

— Ну и ну! — Мюллер покрутил головой. — С таким именем надо быть принцем крови, а не сыщиком.

Остеркампф не шевельнулся. Глаза его настороженно следили за всесильным шефом гестапо.

— Рассказывай, как все случилось.

— Я не виноват! — агент привстал с кресла. — Я все делал, как надо…

— Тебя не упрекают. Более того, за хорошую службу получишь награду. Говори, я должен знать подробности.

— Благодарю, обергруппенфюрер… Если начистоту, то все получилось как бы случайно. — Остеркампф осклабился, его желтое лицо покрылось сеткой морщинок. — Искал одного человека, а вышел на другого. С июля мы смотрим за замком Вальдхоф… Так вот, в прошлое воскресенье вижу: хозяин днем выехал в автомобиле. Вскоре он возвращается, и я определяю… Я два года проторчал на таможне, всякого насмотрелся. Иной раз подходит автомобиль с единственным седоком. Спрашиваю: «Везете что-нибудь?» Отвечает: «Нет». А я вижу — врет.

— Сильно просели рессоры автомобиля?

— Так точно! Это сразу заметно, если машина небольшая, из дешевых. Иной раз мы находили по двести кило контрабанды… Вот и штандартенфюрер Тилле ехал в маленьком автомобиле. Когда через час он вернулся, было ощущение, что везет груз. Ну да мне что за дело? Может, купил что-то тяжелое, поместил в багажник… Но вечером он снова выехал, и автомобиль опять выглядел загруженным… Что же это везут — то в замок, то назад? Вот я и отправился следом. Я сильно замешкался, пока добежал до места, где был спрятан дежурный «штеер». Словом, нагнал штандартенфюрера только возле Гедихнискирхе. Он как раз разворачивался, чтобы ехать назад.

— Высадил кого-нибудь?

— Не видел. Но я заметил: в конце улицы скрылся автомобиль, по виду — такси. Два дня мы искали эту машину. Нашли: сейчас в Берлине не так уж много таксомоторов. Шофер подтвердил: да, в тот вечер он взял седока близ Гедихнискирхе. Это был мужчина, судя по голосу, немолодой.

— Что еще установил шофер?

— Не разглядел пассажира: вечер, город затемнен… Клиент покинул такси у Ангальтского вокзала.

— И вы поехали на вокзал спустя два дня после того, как там исчез пассажир такси. Почему?

— Сам не знаю… Ну, потолкался в залах ожидания, буфете. Конечно, безрезультатно. Вышел на привокзальную площадь, заглянул в отель «Кайзерхоф» — это рядом, на краю площади. Минут десять поболтал с портье. Он и рассказал о клиенте. Это старик иностранец, который уже много лет наведывается в Берлин по делам своей фирмы, всякий раз останавливается у них… Накануне постоялец почувствовал себя больным. Ночью ему было плохо — метался в постели, стонал. Коридорная услышала, пыталась войти, но дверь была заперта, ключ оставлен в замке. К утру больному стало легче — отпер дверь и попросил кофе. Отказался от предложения вызвать врача. А вечером покинул отель.

— Куда он направился?

— Заказан билет на экспресс Берлин — Нюрнберг. К машине старика под руку вел швейцар — он едва передвигал ноги. И все же нашел в себе силы воспользоваться телефоном портье. Сообщил кому-то, что уезжает, просил проводить… Я не придал значения болтовне портье: ну заболел человек, спешит туда, где ему, вероятно, будет обеспечен надлежащий уход. К тому же он хорошо знаком работникам отеля, — следовательно, и полиции… Прошла неделя — и вдруг это происшествие в Бабельсберге. Я не знал о нем — находился в Вальдхофе. Узнал о случившемся только вчера, на утреннем инструктаже в полиции… Но вам уже все известно, обергруппенфюрер!

— Продолжай!

— Словом, ночью к партийному целленлейтору [60] Бабельсберга постучал местный житель и поведал о странных делах, творящихся в доме по соседству.

— Кто этот человек?

— Некий Вернер Шенк. Ему семьдесят с лишним. Страдает астмой. Поэтому бедняге не спится. За ночь по нескольку раз выходит на улицу, чтобы глотнуть воздуха. Его домик рядом с коттеджем, где все произошло. Вот и в эту ночь Шенк никак не мог угомониться. Первый раз выбрался на волю в час ночи. И увидел, как из коттеджа вышел человек, сел в грузовичок, стоявший в конце улицы, и уехал. Ну, погулял Шенк и вернулся к себе. Снова проснулся от боли в груди, когда на часах было начало четвертого. Приступ астмы был сильный, Шенк распахнул окно. И сразу заметил тот же грузовик. Машина проехала мимо, остановилась на прежнем месте, от нее к соседнему дому прошли двое мужчин. Тут уже Шенк понял, что дело нечисто, вышел на улицу, прокрался к коттеджу. И явственно услышал, что там стонет человек. Пять минут спустя он стучался к целленлейтору. Еще через десять минут оба они были возле коттеджа. Вошли в калитку, стали под окном. Оттуда приглушенно доносились стоны, перемежаемые какими-то словами: видимо, больной бредил. Прислушавшись, Шенк едва не вскрикнул: это были русские слова! Он, Шенк, в первую мировую войну был в плену у русских, изучил там язык… Целленлейтор приказал ему бежать к телефонной будке и звонить в полицию, а сам остался у коттеджа. Полиция прибыла спустя двадцать минут. Дом был пуст. У его дверей лежал целленлейтор. Он уже не дышал… На следующий день нас повезли осмотреть дом. Там я увидел желтый саквояж с дорожным несессером и термосом. Вероятно, его забыли в спешке… Я и задумался: больной человек… саквояж с предметами, необходимыми в поездке… Короче, вспомнил разговор с портье в «Кайзерхофе». Через час мы были в этом отеле. Горничная, убиравшая номер больного иностранца, опознала саквояж.

Шеф гестапо вышел из-за стола, пожал руку Остеркампфу.

— Молодец, — сказал он. — Получишь награду: медаль и деньги. Повышать в должности не буду — ты на месте, хорошо делаешь свое дело. Теперь иди!

Оставшись один, Мюллер вернулся к документам, взял фотографии недавнего постояльца «Кайзерхофа», доставленные из управления пограничной полиции. Имя, конечно, вымышленное, как и гражданство Швейцарской конфедерации. Это русский, кадровый русский разведчик. Можно только догадываться, какими связями оброс он здесь, в Германии, сколько успел сделать за десятилетия работы на Западе!..

Вошел адъютант, положил на стол пакет. Там было заключение судебно-медицинской экспертизы. Целленлейтор был убит без применения огнестрельного оружия. Ему нанесли удар в горло, сильный удар, порвавший хрящи гортани и сместивший шейные позвонки. К акту экспертов был приложен рентгеновский снимок.

Мюллер долго рассматривал снимок. Казалось, силился что-то припомнить.

Вот он позвонил. Секунду спустя позвонил снова, несколько раз подряд. Вбежал встревоженный адъютант.

— Дело о нераскрытом убийстве двух работников СД, мужчины и женщины!

Адъютант вопросительно посмотрел на шефа.

— Весна 1939 года… Они были убиты в собственном коттедже, дом сожжен после взрыва газа! — Мюллер почти кричал. — Быстрее поворачивайтесь!

Папки с документами были принесены. Шеф гестапо стал торопливо листать бумаги. Вскоре нашел нужное — пачку рентгенофотографий трупа Бориса Тулина.

Да, он не ошибся. Оба раза применялся тот же прием: удар в горло, косой удар спереди, слева. Будто действовала одна рука.

2

В эти минуты за пятьдесят с лишним километров от Берлина, в местечке со странно звучащим для русского уха названием — Кляйн-Махно, умирал старый чекист Кузьмич.

Он был без сознания. Все силы ушли на то, чтобы покинуть отель, ставший ловушкой, когда внезапно осложнилась болезнь, выбраться из него и в течение часа пробыть на вокзале — не впасть в беспамятство, дождаться, чтобы подъехал почтовый грузовичок с двумя немецкими антифашистами.

С тех пор он почти не приходил в себя — метался в жарком чахоточном огне, сжигавшем остатки легких…

Сейчас он затих, вытянулся на своем ложе в пустом подземном гараже домика на самом краю поселка, лишь изредка вздрагивал, ловя воздух широко открытым ртом.

Те, кто сидел у изголовья, ничем не могли помочь. Не смели вызвать врача. Один из них, шофер почтового грузовика, понимал, что это конец: семь лет назад он потерял мать, скончавшуюся от туберкулеза, ее последние часы были такими же, что и у человека, лежащего сейчас на сдвинутых вместе ящиках из-под маргарина… Второй еще на что-то надеялся, шептал Кузьмичу ободряющие слова… Он был руководителем небольшой группы подпольщиков и радистом, как Эссен.

Послышались осторожные шаги. Подпольщики встали у выхода, подняли обрезки водопроводной трубы — единственное свое оружие.

Вошел Энрико. Эти последние дни он навещал Кузьмича лишь урывками: после того как отделение Тилле было передано абверу, работы прибавилось — группа готовилась к переезду на побережье Черного моря.

Он молча подсел к лежащему, взял его руку.

В следующую секунду он вскрикнул, сорвал фонарь, висевший на вбитом в стену гвозде, приблизил свет к лицу Кузьмича.

Широко раскрытые глаза старика неподвижно глядели в потолок. Полотенце, которое несколько минут назад положили ему на лоб, валялось на полу под изголовьем.

Глубокой ночью вернулись оба немца. Два с половиной часа назад они отправились в лес и вот теперь закончили работу и пришли.

— Надо бы обыскать карманы, — сказал радист.

Ответа не последовало, и он, передав лопату товарищу, осмотрел одежду Кузьмича, снял часы с его руки. Все это было вручено Энрико.

— Дайте огня!

Второй подпольщик достал зажигалку. Вспыхнул крошечный огонек. Энрико сжег документы Кузьмича.

Покойного завернули в серое байковое одеяло. Немцы приготовились взять его.

— Я сам, — сказал Энрико.

Он поднял Кузьмича на руки, направился к выходу.

На воле было безветренно. Шел снег. Крупные рыхлые хлопья неслышно ложились на землю.

Вскоре они дошли до леса, еще через полчаса оказались у вырытой могилы — комья земли на ее краю уже только угадывались под снегом.

Энрико стал на колени, осторожно опустил свою ношу. Откинул край одеяла и поцеловал Кузьмича в лоб, в отвердевшие на морозе губы.

Немцы были сзади, шагах в десяти. Ждали, чтобы Энрико простился с товарищем, выплакался наедине.

Но Энрико стоял перед Кузьмичом и молчал.

Наконец поднялся с колен, побрел в сторону, остановился у деревьев на краю поляны.

Он слышал за спиной шорох шагов подпольщиков, тяжелое прерывистое дыхание.

Потом застучали лопаты о грунт, стала сыпаться земля.

Он обхватил древесный ствол и заплакал, уткнув лоб в шершавую холодную кору.

Обернулся, когда все смолкло.

Ничто не указывало на то, что несколько минут назад здесь погребли человека. Разве что снег у подножия толстого бука лежал комьями, а не пеленой, как на всей поляне. Но снегопад продолжался, к утру должен был скрыть и этот последний след.

— Мы заметим место, — сказал радист. — В первый же сеанс связи я передам в Центр…

Энрико кивнул.

— Мы всегда будем помнить о нем, товарищ…

Энрико вынул из кармана часы Кузьмича.

— В память о нем, — сказал он, передавая часы радисту.

— Я сохраню их, — проговорил руководитель подпольщиков. — Если уцелею, верну его родственникам, когда они приедут в новую Германию.

«Если уцелею…»

Радист понимал, что у него очень мало шансов выжить. Гестапо уже ищет владельца коттеджа в Бабельсберге, у любого шпика имеется его фотография. Отныне он обречен на нелегальное существование. А это трудно, почти невозможно в нацистском рейхе, где едва ли не каждый второй человек — агент или осведомитель полиции.

Знал это и Энрико.

— Есть ли надежное убежище? — спросил он.

— Пока поживу у него. — Радист кивнул на товарища. — Долго нельзя: он с семьей…

— Что-нибудь придумаем, — сказал второй. — Семья есть семья, но мы знали, на что шли. Не беспокойтесь, товарищ. Рискуем не больше, чем вы… Давайте думать о работе.

Энрико вспомнил слова, сказанные Кузьмичом на одной из последних встреч. Вот и пришло время, когда он все должен взять на себя.

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА

1

Утро и первую половину дня адмирал Вильгельм Канарис провел в своем кабинете, изучая все то, что относилось к деятельности нового отделения, переданного абверу из СД.

В ту минуту, когда на совещании у Гитлера было принято решение, чтобы отделение штандартенфюрера Тилле сменило хозяина, он подумал, что у Гиммлера и Гейдриха не получилось с работой по этому направлению. Передача отделения в военную разведку — ловкий ход: РСХА избавляется от малоперспективного дела, более того, взваливает его на плечи своего давнишнего конкурента. Такое бывало, и не один раз.

Но сейчас, листая бумаги, он все больше убеждался, что поспешил с выводами. Судя по документам, отделение действовало активно. Все, что оно осуществило — от поисков и вербовки нужных людей до подготовки агентуры и заброски ее на Кавказ, — все было сделано квалифицированно, в хорошем темпе. И вот итог: в нефтяном центре противника осели и действуют несколько групп…

Так почему же их передали в абвер, эти группы и само отделение? Как объяснить, что с таким предложением выступил Геринг, который последнее время вообще стоял в стороне от всего, что касалось деятельности секретных служб? Вот и Гиммлер с Гейдрихом не очень-то защищали свои права. Гейдриха еще можно понять — у него кроме РСХА полно дел в Богемии и Моравии, где с началом восточного похода все больше накаляется обстановка. Ну а Гиммлер? Достаточно было его твердого «нет», и фюрер никогда не пошел бы против воли «железного Генриха».

Канарис прошелся по кабинету, мягко ступая по толстому ковру, постоял у военной карты с нанесенной обстановкой. Пунктир крохотных голубых флажков причудливо изгибался, образуя линию фронта в России. До Кавказа было еще очень далеко…

Он вздохнул, вспомнив, что было время, когда весь Апшерон — уникальный природный резервуар с миллионами тонн нефти — уже находился в немецких руках, точнее, у немцев и турок, оккупировавших Баку в сентябре 1918 года. Но счастье, увы, продолжалось недолго: спустя два месяца тех и других вытеснили англичане. Да, в ту пору Англия была сильнее, куда сильнее истощенной войной, нищей Германии, которую еще и потрясали революционные взрывы…

Он вернулся к столу, взял новую папку. Собранные в ней документы тоже относились к Баку, но охватывали более поздний период — 1940 год. Люди абвера, действовавшие на западе Европы и в Турции, доносили: по некоторым данным, следует считаться с возможностью акций против Баку со стороны англичан и французов. Первые обсуждают план нападения на этот район с моря и воздуха. Что касается французов, то не исключена попытка генерала Вейгана совершить марш на Баку из Сирии. Те и другие ставят целью захват нефтяных источников Советов, если бы Гитлеру удалось склонить Россию на военный союз с Германией.

Канарис отложил папку. Конечно, никто в мире не верил, что русские коммунисты могут пойти на военное сотрудничество с Гитлером. Но для некоторых политиков такой аргумент был бы хорошим предлогом, чтобы попытаться завладеть нефтяным арсеналом Советов.

По каким-то причинам эти планы остались на бумаге. Скорее всего, помешала твердая позиция русских. На другом конце континента топталась у советской границы гигантская Квантунская армия японцев. Получив в свое время урок на озере Хасан, японцы не спешили выступить против Советского Союза. Вот и англичане с французами поняли, что на Кавказе им будет противостоять столь же грозная сила…

Но теперь обстановка изменилась коренным образом. Один за другим отпали претенденты на русскую нефть, отпали все, кроме третьего рейха. Пусть Германия испытывает трудности на Восточном фронте — сейчас, в середине суровой зимы. Однако не за горами весна, лето — благодатная пора для немецких бомбардировщиков и танков. В кампании 1942 года они должны достичь и достигнут заветной цели. А захват Кавказа откроет Германии путь на Ближний Восток и в Индию…

Вошла секретарша с чашкой шоколада.

Он взял чашку, сделал глоток и пододвинул к себе новую папку — на этот раз личное дело бывшего штандартенфюрера, а теперь оберста Теодора Тилле. Через полчаса Тилле должен был прибыть с докладом, и Канарис хотел подготовиться к беседе с новым работником.

Перебрав документы папки, он вновь впал в задумчивость. В досье все свидетельствовало в пользу начальника отделения. В чем же причина того, что с этим офицером так легко расстались руководители РСХА?

Полчаса истекло. Прогудел зуммер, мигнул и погас скрытый в раструбе у письменного прибора крохотный красный огонек — знак, что вызванный адмиралом человек прибыл и ждет аудиенции. Канарис притронулся к кнопке звонка. Вслед за тем отворилась дверь, офицер шагнул в кабинет. Канарис вышел из-за стола, протянул ему обе руки, широко улыбнулся.

Тилле вспомнил напутственные слова Гейдриха: «Он будет улыбаться, прямо-таки сиять от счастья по поводу вашего перехода в военную разведку. Не обольщайтесь, не верьте ни единому его слову. Один ошибочный шаг — и он все поймет, найдет возможность раздавить вас, причем сделает это так, что мы будем бессильны помочь. Короче, помните, зачем вы у него, не оплошайте. Не забывайте, что остаетесь в кадрах СД. Успешная работа у Канариса — и через год вы уже группенфюрер!.. Видите, я целиком доверяю вам, откровенен до конца. Напоминаю еще раз: не оплошайте!»

— Догадайтесь, над чем я ломаю голову, — сказал Канарис, усаживая гостя в кресло. — Никак не могу взять в толк, как случилось, что мой друг Гейдрих отпустил вас в абвер. Группы на местах, само отделение — это понятно: сейчас трудное время, нельзя распылять силы, работа по важному направлению должна быть сосредоточена в одних руках. Но вас-то он мог удержать? Вы где угодно были бы на месте!

— Так распорядился фюрер, — холодно сказал Тилле. — Полагаю, ему виднее.

— Да, фюрер… Он сказал, что лично знает вас… — Канарис остановился, посмотрел на Тилле.

— Наши контакты относятся к началу тридцатых годов. Потом они прекратились… Я был польщен, когда узнал, что фюрер вспомнил обо мне, польщен и удивлен: прошло столько времени…

Тилле попросил разрешения курить, зажег сигарету и сказал, что хотел бы доложить о положении дел.

— Я внимательно все прочитал, — Канарис показал на стол с грудой папок. — Думаю, на первое время достаточно. Задам лишь несколько вопросов. Как я понимаю, эти Эстер Диас и Энрико Диас — муж и жена. Что делает Энрико Диас сейчас?

— Ему поручено контролировать связь с группами в Баку. Кроме того, он готовится к работе в тылу противника.

— Знает язык?

— Изучает. По отзывам преподавателя, преуспел: говорит свободно, хотя и с акцентом. Акцент, видимо, неистребим…

— Знает русский… — Канарис задумался. — Могли бы вы заменить его на связи с группами в Баку?

— Разумеется. У вас какие-то виды на этого человека?

— В первой половине будущего года должен быть захвачен Кавказ. Операция планируется в широких масштабах. Если в общих чертах, то предусмотрена работа нашей агентуры по разложению тыла, десантирование в Закавказье нескольких рот из «Бранденбурга-800», прорыв в этот район крупных сил вермахта по побережью Каспия и со стороны Черного моря. Так вот, абверу нужны люди коренной национальности республик Закавказья. Где их найти? Разумеется, в лагерях военнопленных. Вот я и подумал об Энрико Диасе, когда вы сказали, что он знает русский.

— У меня нет возражений.

— Тогда решено. Отправляйте его. Мой помощник укажет лагеря, которые надо посетить. Отбирать как можно больше людей! В ближайшие месяцы мы должны забросить на Кавказ сотни агентов, имеющих там родственников, друзей. Не беда, если часть их выловят и уничтожат. Оставшиеся будут вести работу по разложению. Лейтмотив пропаганды: в этот район придет германская армия; она несет освобождение от большевизма; местные жители обязаны сделать все, чтобы не дать коммунистам уничтожить промышленность своего края. Главное внимание — Бакинскому нефтяному району. Он должен перейти к нам невредимым.

— Все понял.

2

Тилле пересказал Энрико свою беседу с Канарисом — работник, назначенный для отбора группы агентов абвера, должен действовать сознательно, иначе неизбежны ошибки.

Энрико слушал и делал пометки в блокноте.

— Это все, — сказал Тилле, когда инструктаж был окончен. — Утром получите документы, маршрут и перечень лагерей, которые надлежит посетить. Прошу не медлить с отъездом: дело спешное.

— Я и сам понимаю, что надо торопиться, шеф.

— Что вы имеете в виду? — Тилле рассеянно посмотрел на сотрудника.

— Видите ли, утром я слушал советское радио. Оно утверждает, что противник отогнан от Москвы на сто — двести километров, оставил более одиннадцати тысяч населенных пунктов, в том числе крупные города…

— Знаю, — буркнул Тилле.

— Еще было сказано, что у нас серьезные трудности с горючим…

— Поэтому и форсируем работу против Кавказа!

Ведя беседу, Энрико мысленно отбирал самое важное для передачи в Центр — сегодня ночью должен был состояться сеанс связи.

— Шеф, — сказал он как бы в нерешительности, — не может ли быть, что нас невольно вводят в заблуждение? Я имею в виду Эстер. Как вы относитесь к ее сообщению, будто противник готовит уничтожение собственной нефтяной промышленности? Вдруг это всего лишь демонстративные действия, чтобы сбить нас с толку: русская контрразведка почувствовала присутствие наших людей в Баку, вот и начала игру…

— Донесение Альфы подтверждено, — сухо сказал Тилле. — В руки абвера попала копия решения Кремля по интересующему нас вопросу. Властям на Кавказе предписано, не ослабляя усилий по укреплению обороны своего района, подготовить к разрушению промышленность, в первую очередь нефтяную. Враг понимает: весной мы снова пойдем вперед и нашей главной целью будет Кавказ. Это все. Вы свободны.

Прогудел телефон.

— Минуту! — сказал Тилле в трубку, выжидая, чтобы Энрико покинул кабинет. — Ну вот, я один. Здравствуйте, обергруппенфюрер!

Гейдрих справлялся о новостях.

— Да, я был у него, — проговорил Тилле, зная, что именно интересует главу РСХА. — Но пока ничего…

— Все равно, приезжайте ко мне, — перебил Гейдрих.

Шеф РСХА прилетел в Берлин два часа назад, и тотчас к нему явился с докладом Мюллер.

Об иностранце из отеля «Кайзерхоф» Гейдрих был информирован еще в Праге. Теперь шеф гестапо рассказывал подробности. Хозяин коттеджа — шофер аварийной машины берлинской телефонной станции и одновременно электрик этой службы — бросил свой грузовик возле одной из станций подземки. Поиски в данном районе не дали результата — сколько-нибудь опытные преступники не оставят автомобиль близ места, где их убежище. Все выезды перекрыты. Полиция прочесывает город. Можно не сомневаться, что арест этих людей — лишь вопрос времени.

Гейдрих слушал доклад, рассматривая фотографии Кузьмича и служащего телефонной станции.

Мюллер выложил из папки новый документ. Пограничная полиция предоставила не только фотографию «иностранного коммерсанта», но и статистику его посещений Германии. На бумаге выстроилась колонка цифр — даты въезда и выезда из страны. Одна из строчек была подчеркнута.

— Что это? — Гейдрих показал на подчеркнутое.

— Очередной приезд в Берлин. А через день были убиты ваши люди… Вспомните: взрыв газа в доме, пожар…

— Тулин и Белявская?

— Да. Посмотрите!

Мюллер положил на стол две рентгеновские пленки.

Гейдрих долго изучал снимки.

— Похожи, — сказал он, — даже шейные позвонка смещены почти одинаково.

— А ведь снимки разделяет более двух лет!

Восстановив в памяти подробности первого происшествия, Гейдрих снова взял фотографию Кузьмича. Выходит, это он, старый немощный человек, запросто уничтожил двух сотрудников СД, а теперь нанес такой же страшный удар партийному функционеру из Бабельсберга…

— Может, притворился больным?

— Нет, все бесспорно. Старик ночь напролет метался в горячке в своем гостиничном номере. Утром его буквально волокли к автомобилю. Вывод: спешно покинул отель, потому что был на пределе.

— Ну а в Бабельсберге ему вдруг стало легче? Ожил, налился силами и легко прикончил здоровенного мужчину?.. Не получается. Остается предположить… — Гейдрих постучал пальцем по снимкам. — Остается предположить, что автором этих мастерских ударов был кто-то другой.

— Хозяин коттеджа? Но он переведен на работу в Берлин только год назад. До этого служил в Кенигсберге, оттуда не отлучался. Все проверено, шеф.

— Значит, надо искать еще одного. Возьмете этих двоих — обнаружатся следы сообщников. Судя по всему, действует хорошо организованная группа. Кстати, как удалось выйти на отель «Кайзерхоф»?

Мюллер пересказал первую часть доклада агента Остеркампфа.

— Почему вы молчали о роли штандартенфюрера Тилле во всей этой истории? — строго сказал Гейдрих.

— Наблюдение за Вальдхофом было установлено по просьбе самого владельца замка. В середине лета мы решили отозвать агентов, но Тилле настоял, чтобы наблюдение продолжалось. Мог ли он забыть об этом? Нет, тайные встречи Тилле проводил бы в ином месте.

— Все равно следовало побеседовать с ним.

— Я начал с исследования автомобиля. Специалисты осмотрели его. Оказалось, машина старая, рессоры сильно изношены — кузов сидит низко, будто загружен, даже если он пуст. И агент признал, что совершил ошибку. Ведь он не видел, чтобы Тилле высаживал человека. Короче, налицо случайное совпадение обстоятельств… Вы чем-то недовольны, шеф?

— Вспомните, кем оказался домашний слуга Теодора Тилле. Не слишком ли много совпадений?

— На прошлой неделе схватили человека, расклеивавшего коммунистические листовки. Это был конюх из имения рейхсфюрера. Надо ли подозревать рейхсфюрера?

Некоторое время Гейдрих сидел задумавшись, потом отодвинул бумаги. Мюллер стал укладывать их в папку.

— Оставьте документы, — вдруг сказал Гейдрих. — Я еще поработаю над ними.

3

Когда Тилле явился по вызову, глава РСХА сидел в кресле у камина, положив ноги на чугунную литую решетку. Он тепло поздоровался с посетителем, предложил ему место у огня.

Принесли коньяк.

— Спасибо. — Тилле отхлебнул из бокала. — Коньяк кстати: погода мерзкая, я порядком продрог.

Он сообщил, как прошла встреча с Канарисом. В заключение сказал, что в Баку разыскали владельца скрипки.

— Ну что же, — сказал Гейдрих, — значит, еще один ваш успех, штандартенфюрер. Выпьем!

Держа в руке бокал, он думал о том, что у Тилле все идет слишком уж гладко. Не провален ни один из его агентов на Кавказе. Оттуда регулярно поступает важная информация. Вот и это задание выполнено быстро и точно… После беседы с Мюллером он решил устроить проверку Тилле. Теперь укрепился в этом намерении.

Коньяк был выпит. Гейдрих стал рассказывать о положении в протекторате: коммунисты-подпольщики и агенты англичан будоражат население, провоцируют акции против нового порядка.

— Вот и здесь не лучше. Видели вы последнюю сводку? — Гейдрих сделал вид, будто хочет встать с кресла. — О черт! — пробормотал он, схватившись за крестец. — Опять этот прострел… Не принесете ли сводку? Она где-то на столе.

Тилле с опаской посмотрел на главу РСХА. В СД ходили легенды о письменных столах Гейдриха и его заместителей. Люди шепотом передавали друг другу, что в этих столах спрятаны многочисленные дьявольские устройства — каждый, кто осмелится приблизиться к ним без разрешения хозяина кабинета, будет немедленно расстрелян, испепелен… [61]

Гейдрих будто прочитал его мысли.

— Идите, — сказал он и ободряюще улыбнулся.

Ступая на носки, Тилле пересек помещение. Вот и страшный письменный стол Гейдриха. Тилле сразу заметил листы бумаги с заголовком, отпечатанным крупными красными буквами. Он так волновался, что видел только ее, эту сводку. Схватил документ и поспешил назад.

Все это время с него не спускали глаз. Наблюдение велось из соседнего помещения при помощи оптического устройства.

Через несколько минут наблюдатель вошел в кабинет и передал хозяину вечерние газеты. Встретившись с ним взглядом, чуть качнул головой. Это означало, что Тилле не реагировал на фотографию иностранца из «Кайзерхофа», оставленную на столе возле сводки.

Беседа продолжалась. Гейдрих дал несколько советов, как дальше вести дело с Канарисом, и разрешил Тилле удалиться.

— Как быть со скрипкой? — спросил тот.

— Пусть не теряют ее из виду. Все решим позже.

Гейдриху сейчас было не до скрипки. Из головы не лезли рентгеновские снимки, поразительно похожие один на другой. Где же лежит разгадка?

Он поморщился от досады, шлепнул ладонью по подлокотнику кресла.

— Не прислать ли массажиста? — участливо спросил Тилле, по-своему истолковавший состояние шефа РСХА. — Я слышал, массаж помогает от прострела. И есть хороший специалист. Его рекомендовал знакомый вам Энрико Диас.

Диас!.. Гейдрих замер в кресле. Он вдруг увидел картину: улыбающийся Диас стоит в залитом солнцем спортивном зале; взмах руки — и ребром ладони перебита толстая палка…

— Что с вами?! — воскликнул Тилле.

Гейдрих покачал головой, налил себе коньяку, залпом выпил.

— Где этот ваш любимец? — небрежно спросил он.

— Готовится выехать по делам службы. — Тилле рассказал о задании адмирала Канариса.

— Спасибо, — кивнул Гейдрих. — Можете идти, штандартенфюрер. У нас была приятная беседа.

Оставшись один, он вызвал помощника и приказал принести досье супругов Диас. Вскоре в затемненном кабинете он просматривал документы, поочередно возникавшие на двухметровом экране: личные дела работников отделения Тилле были переданы абверу, в СД остались фотокопии. Длинной чередой проходили полицейские справки, донесения агентов, наблюдавших за объектами, фотографии, страницы протоколов допросов.

Так продолжалось около часа.

— Стоп, — вдруг сказал Гейдрих. — Повторите кадр.

На экране вновь появился просмотренный документ. Это была справка налогового управления о доходах кондитерской «Двенадцать месяцев».

Гейдрих долго рассматривал машинописный текст, потом снял трубку телефона прямой связи с шефом гестапо. Мюллер был на месте.

— Незадолго до своей гибели Белявская делала покупки. На этот счет есть показания свидетелей. Мне надо знать, где она побывала в тот злосчастный день.

— Минуту, обергруппенфюрер. — В трубке послышался шелест бумаги. Видимо, Мюллер листал дело. — Нашел, шеф! Это винный магазин на Фридрихштрассе, далее универмаг на Александерплац…

— Еще? — нетерпеливо сказал Гейдрих.

— Кондитерская под названием «Двенадцать месяцев».

4

Энрико пил утренний кофе и слушал военную радиосводку. Как всегда, центральное место занимали вести с Восточного фронта. Диктор с видимым облегчением сообщил, что ожидавшееся в день годовщины Красной Армии крупное наступление войск противника не состоялось…

Да, изменилась обстановка. Конечно, положение оставалось напряженным, но немцы уже прогнозировали наступательные действия советских войск…

Вчера он вернулся домой поздно. Связь с Центром состоялась, удалось передать все самое важное. Ответная шифровка оказалась короткой: контакты с Тилле поручены другому лицу, этот разведчик прибудет в течение месяца. И еще. Энрико поздравили с двадцать четвертой годовщиной Красной Армии и с присвоением очередного воинского звания — подполковник…

…Диктор продолжал чтение сводки. Теперь описывались действия мелких подразделений и отдельных солдат, отличившихся в далекой России.

Энрико выключил радио, стал одеваться. Предстояла встреча с начальником отдела саботажа и диверсий абвера Лахузеном, который должен был проинструктировать отправляющегося в командировку работника.

Зазвонил телефон. Женский голос сообщил, что будет говорить адъютант обергруппенфюрера Гейдриха.

— Здравствуйте, господин Диас, — сказал адъютант. — Рад, что застал вас. Шеф в Берлине, он хотел бы часок повозиться в спортивном зале.

— Но я уезжаю…

— Разве сегодня?

— Выезд завтра. Однако накопилось столько дел…

— Так и передать обергруппенфюреру? — сухо сказал адъютант.

— Что вы! — спохватился Энрико. — Я отложу дела. Когда надо прибыть?

— В одиннадцать часов.

Положив трубку, Энрико задумался. До сих пор все занятия начинались в шесть вечера. Это назначено на утро… Впрочем, какая разница!

На часах было восемь с половиной. Он прикинул, что еще успеет побыть у Лахузена. Поспешив к машине, включил мотор и стал ждать, чтобы прогрелись вода и масло.

Вот и еще одна странность, подумал он. Обычно приказ прибыть на очередное занятие передавался через Тилле. Сейчас этот порядок нарушен. Может, не нашли Тилле? Нет, вчера он весь вечер был в своем кабинете.

Энрико глядел в приборную доску автомобиля и восстанавливал в памяти каждый шаг за эти последние недели. Где-то он ошибся? Вроде бы нет. Тогда что же с ним творится? Почему нервничает?

…Стрелки на шкалах автомобильных приборов переместились к вертикали. Вздохнув, он тронул и разогнал машину, привычно переключая рычаг перемены передач. Привычно сунул ладонь под приборную панель. Пистолет был на месте.

Как все испанцы, он любил оружие, любил возиться с ним — чистить, смазывать. Ему и семнадцати не исполнилось, когда он раздобыл свой первый револьвер. Глупый короткоствольный «бульдог», купленный на толкучке в Барселоне, казался совершенством, чудом. Потом были парабеллум, кольт… Став красным командиром, он не расставался с безотказным наганом. И вот теперь хранил маленький маузер.

Опять вспомнился Кузьмич. Узнав, что Энрико держит в тайничке пистолет, он сказал: «Здесь, в Германии, единственное твое оружие — умение работать не совершая ошибок. Люди нашей профессии стреляют лишь в плохих фильмах. Выбрось свою игрушку, и чем скорее ты сделаешь это, тем лучше».

Сейчас он решил, что последует этому совету. Скоро начнется зона разбитых бомбардировками домов. Там он и зашвырнет в развалины пистолет.

Он извлек маузер из тайничка. Хромированный пистолетик уютно лежал на раскрытой ладони. Показалось, что маузер слишком уж легок. Может, вывалился магазин? Нет, в торце рукоятки была отчетливо видна его крышка. Энрико нажал на защелку — магазин выпал на сиденье автомобиля. Еще не поднеся его к глазам, только нащупав пальцами, Энрико понял, что в магазине нет патронов.

Автомобиль продолжал катить по улицам. Энрико механически вел машину. Вот и нашлось объяснение странному звонку адъютанта Рейнгарда Гейдриха… Если СД решилось на такую крайнюю меру, как обезвреживание оружия, принадлежащего подозреваемому лицу, значит, наблюдение за этим лицом подошло к концу и предстоит заключительная акция. Какая же? Что произойдет в спортивном зале СД?

Он взглянул на часы. До встречи с Гейдрихом оставалось час двадцать минут. За это время надо успеть подготовиться, выработать ответные действия. Но что можно предпринять, если он не знает, почему вдруг оказался на грани провала? Или уже провален? Но если так, то зачем эта затея с вызовом к Гейдриху?

Рейнгард Гейдрих!.. Сейчас Энрико отчетливо видел перед собой продолговатое бледное лицо этого человека, его тяжелую нижнюю челюсть, прищуренные белые глаза… Да, все спланировал самолично он, Гейдрих: кто, кроме него, мог бы избрать местом встречи зал спортивного центра СД?..

Синий «опель» остановился возле небольшого кафе. Энрико сунул пистолет туда, где тот обычно хранился, вошел в заведение и спросил чашку кофе.

Он долго сидел за столиком и глядел в чашку, где подрагивала густая черная жидкость.

Вот выводы, к которым он пришел.

Ему подготовлено нечто неожиданное. Есть риск оказаться в западне, которую распознаешь слишком поздно — когда крышка уже захлопнулась. Судя по всему, так и произойдет: если Гейдрих сам взялся за дело, значит, не сомневается в успехе. Это большой мастер. С таким нельзя тягаться «втемную» — не зная данных, которыми он располагает. А он, Энрико, отвечает не только за себя — за Сашу и за Эрику Хоссбах, за судьбу всей операции. Вывод: встреча с Гейдрихом исключается.

Нельзя сделать попытку скрыться, исчезнуть: возникшие у СД подозрения перерастут в уверенность. Значит, и в этом случае неизбежны серьезные осложнения, расшифровка операции. Итак, побег тоже исключается. Это второй вывод.

Что же остается?

Да, решение может быть только одно. Иного не придумаешь…

Он прошел в будку с телефоном, набрал номер. Облегченно перевел дыхание, когда услышал голос подпольщика Фогеля.

5

Закончив короткий телефонный разговор, Фриц Фогель сорвал с вешалки пальто и шляпу, поспешил к сараю, где хранился его старенький мопед.

Пришлось целый квартал крутить педали, прежде чем затарахтел моторчик. Теперь вперед! Как можно быстрее. У него совсем немного времени, чтобы поспеть к сроку в назначенное место.

Он мало что понял из десятка услышанных фраз. С ним прощались. Просили ждать «до конца». До какого конца? И что произойдет на берегу канала, о чем он должен срочно сообщить «друзьям» (значит, в Центр)?..

В десять часов пятьдесят пять минут Фогель выехал на набережную. Впереди открылось большое приземистое здание с горбатой крышей, похожее на самолетный ангар. Фогель должен был остановиться и ждать в полукилометре от этого здания. Он поставил мопед на обочине и присел на корточки, будто осматривал мотор.

Почти тотчас мимо проехал длинный «мерседес» с флажком СС на переднем крыле. Его эскортировал военный вездеход. Машины остановились у «ангара» и высадили пассажиров.

Он взглянул на часы. Было три минуты двенадцатого. Вновь послышалось далекое пение мотора. По набережной мчался еще один автомобиль.

«Жмет на полную», — подумал Фогель, видя, как быстро увеличивается в размерах машина.

Автомобиль все наращивал скорость. Вот из его окна выпал и покатился по мостовой белый комок. Еще миг — и машина с ревом пронеслась мимо Фогеля.

Он узнал и «опель», и того, кто сидел за рулем.

«Опель» шарахался из стороны в сторону, как если бы потерял управление. Мгновение — и он сбил парапет набережной, переворачиваясь в воздухе, рухнул в канал.

Все это видели и пассажиры «мерседеса», только что поднявшиеся на крыльцо спортивного центра СД.

Гейдрих стоял, выпятив челюсть, и неотрывно глядел на канал — волны уже успокаивались там, где только что затонул разбитый автомобиль.

Вот он облизнул губы, расслабил плечи. Итак, испанец спешил сюда и погиб — не удержал машину на большой скорости. Ехал по срочному вызову, не уклонился от встречи. Значит, совесть его была чиста?

Рейнгард Гейдрих ненадолго пережил Энрико Гарсия. 27 мая 1942 года чешские патриоты взорвали в Праге открытый шестиместный «мерседес-бенц» зеленовато-серого цвета с опознавательным знаком СС и номером «З» под радиатором, взорвали вместе с его владельцем — рейхспротектором Богемии и Моравии и главой РСХА Гейдрихом.

Осенью 1942 года, в разгар наступления немцев на Сталинград, возникла угроза разрыва фронта советских войск и потери путей сообщения между центром страны и Кавказом. Тогда-то и решили в абвере, что пришло время ввести в дело «Кавказский легион». Не вышло! Тайное войско адмирала Вильгельма Канариса было разгромлено частями НКВД. Те немногие легионеры, которым удалось уцелеть и проникнуть в тыловые районы Кавказа, были выловлены советской контрразведкой.

Не состоялась и операция «Тамара», фантастический по наивности замысел — при помощи горстки отщепенцев поднять антисоветское восстание в республиках Закавказья.

Той же осенью оперативно-чекистский заслон азербайджанского НКВД снял с железнодорожного эшелона группу подозрительных. Началось расследование.

…Ночью в одном из кабинетов контрразведки, где шел допрос арестованного, зазвонил телефон.

— Работаем помаленьку, — сказал в трубку следователь, отвечая начальнику отделения Винокурову.

— Возишься! — строго упрекнул Винокуров.

Был он молод, этот начальник, но уже слыл опытным оперативником — из своих неполных двадцати семи лет одиннадцать лет отдал службе в органах госбезопасности. В нормальных условиях не стал бы он подгонять подчиненного: чекистское ремесло сродни искусству — тоже не терпит суеты. Но в том-то и дело, что обстоятельства сложились необычные. Проверки ждали десятки задержанных лиц.

Прошло два часа. Время близилось к рассвету, когда на столе начальника отделения коротко звякнул телефон. Звонил тот самый лейтенант.

Через минуту Винокуров сидел за столом следователя и читал протокол сегодняшнего допроса. Перевернув последнюю страницу, взглянул на чекиста с уважением:

— Как же ты почуял его, парень!..

А лейтенант тер кулаком сонные глаза и молчал. Был он белобрыс, круглолиц, с пухлыми детскими губами…

Арестованный признался, что минувшей весной добровольно перешел к немцам. Два месяца просидел в лагере военнопленных в Мариуполе. Там же был завербован в особое формирование абвера, именуемое «Группа Z». Назвал тех, кто вместе с ним проходил обучение. К моменту, когда на Кавказ прорвутся войска Гитлера, группа «Z» должна захватить важнейшие нефтяные объекты и удерживать их до прихода немцев.

СТРОГО СЕКРЕТНОЕ И ЛИЧНОЕ ПОСЛАНИЕ

ОТ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

г-на УИНСТОНА ЧЕРЧИЛЛЯ г-ну СТАЛИНУ [62]

Немцы уже назначили адмирала, которому будут поручены военно-морские операции на Каспийском море. Они избрали Махач-Кала в качестве своей главной военно-морской базы. Около 20 судов, включая итальянские подводные лодки, итальянские торпедные катера и тральщики, должны быть доставлены по железной дороге из Мариуполя на Каспий…

30 сентября 1942 года.

Получено 8 ноября 1942 года.

У. ЧЕРЧИЛЛЬ И. В. СТАЛИНУ

Без сомнения, Вам известно, что, когда Гитлер потеряет надежду взять Баку, он будет пытаться разрушить его путем воздушных атак.

Прошу Вас верить моему сообщению.

ЛИЧОЕ ПОСЛАНИЕ ПРЕМЬЕРА СТАЛИНА

ПPEMЬEР-МИНИСТРУ ЧЕРЧИЛЛЮ [63]

…Благодарю за предупреждение насчет Баку. Нами принимаются меры отпора.

9 ноября 1942 года.

СИЗОВА

Ранней весной 1943 года Саша приехала в Москву. Ее пригласил и в тот же день принял генерал — старый друг и начальник Кузьмича.

Они сидели в наглухо зашторенном большом кабинете, и Саша держала в руках предсмертное послание Энрико.

Она давно знала каждое слово этого документа, но только сейчас увидела подлинник. На двух вырванных из блокнота листках, мятых и с пятнами грязи, косо бежали торопливые карандашные строчки.

Эти два листка побывали во многих странах, совершили трудный путь, прежде чем оказались в Москве.

Принесли чай. Генерал наполнил Сашину чашку, налил и себе.

— Спасибо, — сказала Саша, не притронувшись к чаю.

Они долго молчали. Потом генерал спросил, есть ли у Саши планы. Чем бы она хотела заняться?

— Работать, — сказала она.

Подумав, генерал прошел к сейфу, вернулся с папкой, передал ее Саше.

Она прочитала документ. Помедлив, прочитала снова. Положила папку на стол. Ладонями обхватила чашку с горячим чаем.

Генерал ждал.

— Поеду, — сказала Саша.

Примечания

1

Владелец судов.

2

Лотерея.

3

Части особого назначения.

4

Здесь и далее все документы подлинные.

5

В декабре 1917 года по требованию нескольких членов Совнаркома — левых эсеров Александрович был введен в состав ВЧК в качестве товарища (заместителя) председателя.

6

Полковник (нем.).

7

Нашивки на брюках для верховой езды, обычно из кожи.

8

В Испании монастыри принимают подкидышей. Мать кладет ребенка в специальную корзину в нише монастырской стены и звонит. Монахини втягивают корзину и забирают ребенка.

9

Ярые монархисты, приверженцы претендента на испанскую корону тех лет — Карлоса.

10

Углубление в корпусе яхты, где помещаются рулевой и команда.

11

Каротаж — способ исследования недр.

12

Главное командование германских вооруженных сил.

13

Чин в гитлеровских ВМС, соответствовал званию капитана первого ранга

14

Главное имперское управление безопасности.

15

Улица в Берлине, на которой помещалось военное министерство Германии.

16

Руководитель немецкой разведки в годы первой мировой воины.

17

Чин в СС, соответствовал званию генерал-лейтенанта.

18

Настоящая фамилия Гитлера.

19

Полк.

20

Рядовой войск СС.

21

Полувоенная фашистская организация, насчитывавшая несколько тысяч человек. Была расположена в Германии, близ австрийской границы.

22

Скульптуры, установленные у главного входа в новую имперскую канцелярию в Берлине.

23

Супруга известного фабриканта роялей, ярая сторонница нацистов.

24

Здание-памятник германским полководцам в Мюнхене.

25

Квартальные уполномоченные нацистской партии.

26

Полицейские.

27

Поместье.

28

Этот чин имел Генрих Гиммлер.

29

Чин в СС, соответствовал званию полковника.

30

Полиция безопасности в гитлеровской Германии.

31

Фюрер все делает без войны (нем.).

32

Одна из рабочих окраин в Берлине.

33

Окружной руководитель нацистской партии.

34

В июне 1934 года Гитлер, Геринг и Гиммлер расправились с руководителями штурмовых отрядов, объявив, что те готовили заговор. В течение одного-двух дней были схвачены и умерщвлены сотни людей из числа бывших соратников главы нацистской Германии. Рем — глава штурмовиков.

35

«Вождь действует!

Вождь творит!

Вождь думает за всех нас!».

36

«Народ, империя, вождь!».

37

Имеется в виду «пивной путч».

38

Никколо Амати — известный скрипичный мастер (Италия, XVII век).

39

Так именовалась Польша после оккупации ее гитлеровской Германией.

40

Пикирующие бомбардировщики.

41

Мы бросаем вызов британскому льву,

Пусть грянет последняя решающая битва,

Свершится суд. И это будет наш самый

Радостный день.

42

Руководитель VI (иностранного) управления РСХА.

43

Госпожа (азерб.).

44

Обувь из сыромятной кожи.

45

Головной убор военнослужащих и сотрудников НКВД СССР.

46

Иностранный отдел абвера.

47

Чин в СС, соответствовал званию генерал-майора.

48

«Легкая смерть», от греческого слова «танатос» — смерть.

49

До конца войны в Германии в домах призрения, больницах и домах для душевнобольных было уничтожено не менее 275000 человек

50

Немецкое название концлагеря Освенцим.

51

Сливки особого приготовления.

52

В июле 1941 года операция была разработана.

53

Негритята в Африке

В один голос поют:

«Хотим быть немецкими неграми,

Хотим домой, в рейх».

54

«Огнем и мечом!»

55

Радиомачта па окраине Берлина. Ее окружал парк, в котором по вечерам любили гулять горожане.

56

Данные взяты из отчета об этом совещании сделанного Ф.Гальдером.

57

Главное командование сухопутных войск в гитлеровской Германии.

58

Что и требовалось сделать (лат.).

59

Погибель твоя от тебя самого (лат.).

60

Руководитель низовой организации НСДАП

61

По свидетельству заместителя Гейдриха, шефа VI управления РСХА бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга, в его рабочий стол «незаметно были вмонтированы два скрытых, вращавшихся на турелях пулемета, которые веером могли простреливать все пространство между письменным столом и входом в кабинет. Дула пулеметов автоматически поворачивались в сторону каждого входившего в кабинет. Достаточно нажать на кнопку, чтобы открылся огонь из обоих стволов».

62

Цитируется (сокращенно) второй абзац Послания.

63

Цитируется второй абзац Послания.

Content

Александр Насибов
Долгий путь в лабиринте

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ I

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ЧАСТЬ II

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ЧАСТЬ III

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

КНИГА ВТОРАЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Примечания