ГЛАДКИЙ Виталий Дмитриевич

"МЕЧ ВАЙУ"

…Первыми жителями этой еще не обитаемой тогда страны был человек по имени Таргитай. Родителями этого Таргитая, как говорят скифы, были Зевс и дочь реки Борисфена[1]. Такого рода был Таргитай, а у него было трое сыновей:

Липоксай, Арпоксай и самый младший – Колаксай. В их царствование на Скифскую землю с неба упали золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша.

Первым увидел эти вещи старший брат. Едва он подошел, чтобы поднять их, как золото запылало. Тогда он отступил, и приблизился второй брат, и опять золото было объято пламенем. Так жар пылающего золота отогнал обоих братьев, но когда подошел третий, младший брат, пламя погасло, и он отнес золото к себе в дом. Поэтому старшие братья согласились отдать царство младшему.

Так вот, от Липоксая, как говорят, произошло скифское племя, называемое авхатами, от среднего брата – племена катиаров и траспиев, а от младшего из братьев – царя – племя паралатов. Все племена вместе называются сколотами, т.е. царскими. Эллины же зовут их скифами.

Геродот. История в девяти книгах. «Мельпомена».

ГЛАВА 1

Теплая летняя ночь окропила сонную землю обильными росами. Светало. Клочья тумана выползали из болот, цепляясь за кроны могучих дубов, сваливались в глубокие овраги, обволакивая небольшие лесные озера, которые уже начали просыпаться, задышали теплым паром из своих темных загадочных глубин. Заворчал, пробуждаясь, и грозный Борисфен, ударил о берег волной, прогоняя остатки ночных сновидений. Взметнулась из его глубины рыбина, сверкнув серебром чешуи, за ней другая, третья – по речному плесу побежали дрожащие круги. Ухнул в глухой чащобе глазастый филин, забиваясь после удачной охоты в дупло старой липы; где-то в камышах закричала выпь. Шумно сопя и пофыркивая, среди густой травы неторопливо прокатился еж. На небольшую поляну, где виднелась узкая тропа, пробитая лесным зверьем к водопою, выскочил длинноухий заяц и, сторожко кося глазами по сторонам, принялся торопливо щипать листочки клевера.

Неожиданно в глубине леса затрещал сухостой, раздался мерный топот копыт, приглушенный толстым слоем прошлогодних листьев, и на поляне появился огромный олень. Заяц с перепугу подпрыгнул на месте и серой тенью растворился в ложбине, поросшей терновником. Олень недовольно фыркнул ему вслед и неподвижно застыл посреди поляны, внимательно прислушиваясь. Тугие клубки мышц под серовато-коричневой шерстью чуть подрагивали в напряженном ожидании, готовые взорваться молниеносным прыжком, ветвистые рога, отполированные лесной чащобой, высились короной на голове лесного великана, большие ноздри нервно трепетали, ловя лесные запахи: и сладковато-пряный трухлявого пня, и острую кислинку муравейника, и еле уловимый запах лесного кота, который ночью охотился в зарослях осинника.

Невесть откуда прилетевший ветерок пробежал по верхушкам деревьев и, заплутавшись в чащобе, затих, оставив после себя тревожный запах надвигающейся опасности. Олень резко мотнул головой, и в высоком прыжке бросил мускулистое тело в заросли. Но в этот миг загудела отпущенная тетива, стрела со свистом впилась ему под левую лопатку, и, с хрустом подминая кусты, олень грохнулся на землю. Затрещали ветви столетнего дуба, выросшего у края поляны, и на землю кубарем скатился охотник – широкоплечий круглолицый юноша, черноволосый и смуглый, одетый в стеганую безрукавку, отороченную лисьим мехом, и узкие шаровары из грубого полотна, заправленные в невысокие сапожки мягкой кожи. Отбросив в сторону лук, он вытащил из-за пояса нож, подбежал к оленю и полоснул его по шее. Кровь брызнула фонтаном на примятую траву, олень захрипел, забил ногами, разбрасывая вокруг себя комья дерна. Ловко увернувшись от острых копыт, юноша вцепился в шею зверя и жадно прильнул губами к кровоточащей ране…

Когда юный охотник закончил свежевать добычу, солнце уже успело окрасить горизонт в розовые тона. Юноша сложил мясо в снятую шкуру; крепко стянув концы, связал. Затем тщательно вытер руки пучком травы, потуже затянул широкий кожаный пояс, на котором висел акинак[2] в деревянных ножнах, украшенных золотыми полосками, подобрал брошенные в охотничьем азарте лук и горит[3]. И застыл, внимательно прислушиваясь. Тихо. Только неугомонные лягушки квакали на все лады в камышах да полусонные сверчки настраивали свои трещотки, отсыревшие за ночь.

Пронзительный свист всколыхнул утреннюю тишину. Стайка диких голубей с шумом выпорхнула из чащобы и закружила над перелеском. Юноша прислушался, затем свистнул еще раз.

В ответ раздались громкое ржанье и топот копыт, и на поляну выбежал вороной конь. Юный охотник ласково потрепал по шее своего любимца, поправил подпругу и нагрудные ремни, достал из небольшой холщовой сумки, притороченной к седлу, деревянный гребень и принялся старательно вычесывать колючие шарики репейника из коротко подстриженной гривы и хвоста. Покончив с этим, еще раз поправил сбрую, взвалил на круп коня оленью шкуру с мясом и привязал ее волосяным арканом. Легким прыжком вскочив в седло, он тронул поводья, и вороной зарысил по звериной тропе.

Солнечные лучи с трудом пробивали густой лиственный шатер, освещая таинственный полумрак пралеса. Огромные, в два-три обхвата, стволы терялись где-то в вышине, сплетаясь узловатыми ветвями в единое целое. Потрескивал под копытами сушняк, с тихим шелестом смыкались позади узорчатые листья папоротника, роняя на землю капли росы. Лес постепенно становился реже, высоченные дубы и могучие липы уступали место кленам и белокорым березам, все чаще на пути попадались кусты рябины.

Неожиданно, где-то впереди, тревожно застрекотали сороки, и шумное крикливое воронье закружило над верхушками деревьев. Конь вздыбился, остановленный на бегу, и тут же, укрощенный сильной рукой юноши, застыл на месте, грызя от нетерпения удила. Взяв лук на изготовку, охотник, слегка согнувшись, принялся тревожно вглядываться в просветы между деревьями. Какие-то еще неясные, непонятные звуки рождались там, впереди, за кромкой лесного разлива, где начиналась бескрайняя ковыльная степь. Они волнами накатывались на лесные заросли, заставляя зверье в страхе убегать подальше, в спасительную глубину леса.

Юноша соскочил с коня и, легонько похлопав его ладонью по холке, заставил лечь на землю. Затем двинулся быстрыми перебежками вперед, туда, откуда доносились звуки, взбудоражившие лесную тишину. Вскоре он был на опушке леса, где и затаился на пригорке, за кустом шиповника.

Перед ним раскинулась степь, напоенная запахами разнотравья. Светло-зеленый травяной ковер выгорел под лучами солнца, окрасился в серовато-рыжие тона, и только в тени деревьев, кучками разбросанных до самого горизонта, он все еще пестрел сочными весенними красками.

По степи медленно полз огромный караван. Хвост его скрывался в неглубокой балке, а голова была уже совсем близко от юноши – на расстоянии полета стрелы. Скрипели деревянные колеса, над повозками высились походные юрты, низкорослые безрогие волы упрямо тащили нелегкую поклажу, не обращая внимания на облепивших бока оводов и мух. Поодаль, в степи, рассыпались стада овец, коров, лошадиные табуны, между которыми, хлестко щелкая нагайками, носились взад- вперед пастухи на низкорослых лохматых лошадках.

По сторонам каравана, оживленно переговариваясь, ехали вооруженные всадники, длинноволосые и бородатые, одетые в кожаные безрукавки и полосатые шаровары из грубой холстины. На темно-коричневом фоне кожаной одежды яркими белыми пятнами выделялись полотняные рубахи, вышитые красными и зелеными нитками. Из больших деревянных горитов выглядывали луки и пучки стрел. Притороченные к седлам дротики, копья, круглые и овальные щиты, обтянутые толстой кожей, небольшие топорики на гладко отполированных рукоятках и – у очень немногих – короткие мечи-акинаки, подвешенные к поясу, дополняли наряд воинов, свободно и непринужденно сидящих на коротконогих лошадках. Бронзовые бляхи, украшающие уздечки и нагрудные ремни коней, звенели, бренчали, дребезжали на все лады, внося свою лепту в шум движущегося каравана.

Все это юноша окинул одним взглядом. Нечто другое привлекло его пристальное внимание: немногочисленная группа воинов во главе каравана. По своему внешнему виду они резко отличались от остальных: украшенное золотом и драгоценными каменьями оружие, дорогие чешуйчатые железные панцири, богатая, тонкой выделки сбруя на холеных скакунах, высокие конусообразные войлочные шапки. Впереди ехали три воина в длинных плащах. Один из них, в пурпурном палудаменте[4], с массивной золотой гривной[5] на шее, в бронзовом, ярко начищенном шлеме, прикрывающем длинные, чуть тронутые сединой волосы, изредка коротко и властно отдавал приказания, и тогда два-три воина срывались с места в галоп и уносились в хвост каравана или в степь. Двое других, в одинаковых темно-коричневых плащах, хмуро поглядывали по сторонам, то и дело осаживая коней, норовивших перейти на рысь и обогнать едущего впереди военачальника.

Тем временем головной отряд воинов настолько приблизился к затаившемуся охотнику, что стали видны самые мелкие детали снаряжения. Еще раз окинув взглядом длинную змею каравана, юноша соскользнул в неглубокий овраг и скрылся в кустарнике.

ГЛАВА 2

Невеселые мысли одолевали вождя одного из племен степных сколотов Радамасевса. Уже два года племя кочует в поисках надежного пристанища. Словно голодные волчьи стаи рыщут по степи отряды сармат. Поредели ряды его воинов в кровопролитных схватках. Три сына сложили головы среди буйных степных трав, три поминальные тризны отметили нелегкий путь старого вождя от стен родного селения к берегам Борисфена.

Под ударами тяжелой конницы сармат распался союз племен сколотов, обломок бывшего царства мудрого царя Атея[6]. Даже в дни всенародного бедствия вожди племен не смогли забыть свои распри, свою вражду друг к другу, не смогли объединиться, чтобы дать отпор завоевателям.

Бежали, как зайцы: кто к Меотиде[7], кто в Гилею[8], кто к Понту Евксинскому[9]. Бежали, сжигая за собой степь, засыпая колодцы, чтобы сарматам негде было напоить и накормить коней, пополнить запасы продовольствия. Думали отгородиться огнем от врага, раствориться среди бескрайних степей, переждать. Да просчитались: сарматы, прирожденные кочевники, неизнеженные эллинскими обычаями, все больше входившими в моду среди сколотов, особенно состоятельных, и не помышляли отказаться от богатой добычи, которую сулил им поход. Как черные коршуны, кружили многочисленные сарматские дружины вокруг беглецов. Поднимая копытами боевых коней тучи пепла, они настигали разрозненные племена сколотов, и тогда бушевала грозная сеча с раннего утра до сумерек. И уже не один вождь сколотов пожалел в последний час о своей глупой гордыне, стоившей жизни ему и соплеменникам.

Радамасевсу удалось оторваться от преследователей, запутать следы каравана в степях и лесных зарослях. Но какой дорогой ценой! Он даже застонал от горечи, вспомнив своего любимца, младшего сына, которому хотел передать после смерти почетный знак вождя – бронзовый полированный топорик в виде головы орла, священного предка их рода. Не осталось у него наследников…

Тревожные возгласы воинов прервали мрачные мысли Радамасевса. Где-то позади каравана послышались крики дозорных, злой собачий лай. «Неужели опять сарматы?» – встревожился вождь. Телохранители сомкнули ряды. Повинуясь знаку Радамасевса, десять воинов ускакали в хвост каравана, чтобы выяснить причину тревоги.

Вскоре они возвратились, шумно переговариваясь и о чем-то споря. Один из всадников сбросил перед вождем на землю связанного арканом юношу. Это был уже известный нам молодой охотник.

– Великий вождь! Мы его поймали в лесу, – объяснил дозорный с рукой на перевязи. – Он следил за караваном. Это переодетый сарматский лазутчик!

– Ты кто? – строго спросил вождь у юноши.

Тот молчал, обратив к небу закаменевшее лицо.

– Он не хочет говорить. Упрямый и сильный, как бык. Мне едва руку не оторвал, – пожаловался дозорный. – Хорошо, что не успел вытащить нож.

– Ты зачем следил за нами? – продолжал расспросы Радамасевс, дав знак воинам соблюдать тишину. – Отвечай!

Юноша, казалось, был глух.

– Поднимите его и развяжите, – приказал вождь.

Пока юноша растирал затекшие руки, Радамасевс внимательно приглядывался к нему. Молод, очень молод, почти ребенок… Вздохнул, вспомнив сыновей. И уже не так строго, как прежде, снова обратился к юноше:

– Слушай меня внимательно! По одежде ты сколот, поэтому мои слова должны достигнуть твоих ушей. Если я ошибаюсь, – вождь заговорил на наречии роксолан, которое понимали почти все сарматские племена, – тогда, возможно, ты знаешь этот язык. Так вот, я Радамасевс, вождь племени Большого Орла. А теперь ответь мне – кто ты?

– Радамасевс? – юноша вздрогнул.

Оживились окружающие вождя дружинники: наконец пленник заговорил. Юноша ступил вперед и, слегка запинаясь от волнения, сказал:

– Я… сын вождя сколотов Марсагета. Мое имя Абарис.

– Ты Абарис, сын Марсагета? Моего побратима? О, превеликие боги, я не верю глазам своим!

Желанней встречи трудно представить! Радости моей нет предела. Позволь обнять тебя, наследник славного рода…

С этими словами Радамасевс соскочил с коня и сжал в объятьях юношу, совсем растерявшегося от столь неожиданного поворота событий. Спешились и воины-дружинники, в основном сыновья знатных людей племени, окружили Абариса, приветствуя его. Подошел и смущенный дозорный, заарканивший юношу в лесу, и, потупясь, пробормотал слова приветствия. Воины, посмеиваясь, наблюдали эту картину; а Радамасевс, поддавшись общему радостному настроению, весело улыбнулся и сказал:

– Это один из лучших наших следопытов. Прости его, сын вождя: он ведь не знал, кто ты.

Караван остановился. Быков распрягли и угнали в степь, на пастбище. Задымили костры, забурлила вода в больших бронзовых котлах, вкусно запахло вареным мясом. Абарис привел вороного, его так и не смогли разыскать дозорные – и отдал свою добычу в котел вождя племени.

Пока варилась оленина и готовилась похлебка из бобов с луком, приправленная ароматными травами и кореньями, Радамасевс, его военачальники и Абарис беседовали в тени молодого березняка, где слуги расстелили разноцветные войлочные ковры…

Лик был обижен. Еще бы: столько стрел и дротиков принес отцу, а вместо благодарности получил подзатыльник и обещание матери как следует выпороть его, если когда-нибудь повторится подобное.

А дело было так: после боя племени с сарматами, когда караван остановился на привал в глухом урочище, Лик со своим другом, обманув бдительных дозорных и пастухов, увели из табуна двух лошадей, взнуздали их веревками, и ускакали в степь. Почти полночи они рыскали по равнине, пока не наткнулись на поле битвы, усеянное обломками стрел и копий, трупами лошадей, пробитыми щитами, изодранными в клочья кафтанами и плащами. Убитых воинов сколоты похоронили, не видно было и мертвых сармат: видимо те, потерпев поражение, все-таки вернулись и забрали товарищей. На большее никто не отважился – сколоты старались замести следы, уйти подальше, а сарматы боялись засады; поэтому из оружия взяли только высоко ценимые акинаки, боевые топорики и доспехи. Стрел же и копий осталось великое множество, и Лик с другом насобирали этого добра столько, сколько могли увезти. Довольные этим маленьким приключением, гордые от сознания пользы своего поступка, они возвратились ранним утром домой – и получили взбучку.

Раздосадованный Лик спрятался среди тюков с овечьей шерстью и вычиненной кожей в самом дальнем конце повозки и попытался уснуть. Но пронзительный скрип огромных колес, крики пастухов, собачий лай, писк и возня младших сестер, затеявших какую-то игру, прогнали сон напрочь.

Тогда Лик достал свою самую большую драгоценность – нож, найденный на поле битвы, и принялся украшать резьбой ореховую палку – будущую рукоять нагайки. Наконечник Лик сплел уже давно из тоненьких сыромятных ремешков, скрепив их в верхней части тремя бронзовыми колечками, которые стащил из сумки старшего брата. Работа спорилась, рукоятка получалась гладенькая, с красивым узором, и постепенно юный сорвиголова увлекся, забыв о постигших его неприятностях.

Неожиданно колеса перестали скрипеть, повозка остановилась. Мать выглянула наружу разузнать, в чем дело, и, перекинувшись несколькими словами с соседкой, соскочила на землю. За нею, шумно галдя, посыпались и младшие сестры Лика. Стряхнув стружки с колен, он тщательно запрятал нож и тоже последовал за девочками. Повозка их семьи была почти в конце каравана, поэтому Лик не мог рассмотреть, что творится впереди. Но по тому, как стали распрягать быков и доставать из повозок котлы, он понял, что наступило время привала.

Старшие братья угнали быков в степь, мать, покрикивая на детвору, вынимала из дорожных сумок котелки, ложки, мешочки с бобами и приправами, связки луковиц.

Лик медленно побрел вдоль каравана с тайной надеждой, что сверстники выразят ему свое восхищение за дерзкую вылазку. Но, увы, все были заняты приготовлениями к обеду: кто таскал хворост , кто готовил место для костра; некоторые бегали взапуски или играли в прятки.

Лик долго слонялся возле костров, заглядывая в чужие котлы и дразня собак, пока не почувствовал, как от аппетитных запахов засосало под ложечкой. Когда он возвратился к своей повозке, семья уже отобедала. Получив подзатыльник от матери за опоздание, Лик принялся вычерпывать деревянной ложкой остатки похлебки из небольшого, видавшего виды котелка, заедая хрустящей на зубах ячменной лепешкой.

– На, возьми… опасливо поглядывая по сторонам, прошептала одна из сестер и, ткнув Лику баранью кость с остатками мяса, нырнула под повозку, опасаясь гнева матери: мясо предназначалось только для воинов – старших братьев и отца.

Вскоре караван двинулся дальше. Солнце переползло полуденную черту, жара стала нестерпимой. Из-за дальних лесов надвигалась большая сизая туча, которую время от времени кромсали молнии. Иссушенная зноем земля с нетерпением ожидала дождя.

ГЛАВА 3

Марсагет проснулся поздно. Горячий, влажный от испарений воздух волнами вливался в спальню вождя племени, увешанную пестрыми коврами, и, обволакивая тело, выжимал из него соленые струйки пота. Назойливо жужжали мухи, скреблись жуки-древоточцы в потолочном перекрытии, во дворе рычали и грызлись сторожевые псы. Подниматься не хотелось, тело все еще было во власти сна, только мысли, преодолев одурь, понеслись вскачь, словно стадо диких лошадей- тарпанов. Тяжелые, смутные времена переживает степь. Все живое убегает и прячется в лесных чащобах, только стервятники собираются в огромные стаи и кружат в небе, предвкушая богатую добычу. Опасно стало и в низовьях Борисфена. Год-два назад купеческие караваны то и дело стучались в главные ворота Атейополиса. Купцы хлеб покупали, мед, воск, рыбу вяленую, кожи, меха; привозили вина заморские, оружие, украшения, посуду…

Шумело торжище с раннего утра до ночи, купцы дань вождю платили; завидовали соседи богатству Марсагета. А теперь… До чего дошло: чернь, простые сколоты, бегут из Атейополиса! Лучшие мастера уходят, спасая жизнь и добро: кто к Понту Евксинскому, кто в Таврику[10], а кто – куда глаза глядят.

Вчера, поздним вечером, прискакали дружинники, которых он отправил несколько дней назад на разведку. Плохие вести привезли, ох, плохие… Сарматы рыскают уже не только в устье Танаиса[11], у берегов Меотиды, но перешли Сиргис[12], добрались до Борисфена.

С горечью вспомнил большой совет вождей сколотов. Только он и его побратим Радамасевс выступили за объединение всех племен степной Скифии под единым руководством, чтобы дать отпор врагам. Не послушались остальные умного совета, не смогли они убедить вождей. Разжирели, обленились вожди, наживая огромные богатства на торговле хлебом с эллинами. Распри, междоусобицы начались среди сколотов. Воровать друг у друга начали. До чего дошло: могилы предков грабят! Пусть падет на них гнев Папая[13], пусть настигнет их на поле брани!

Не выдержав гневного напора мыслей, Марсагет вскочил и, наспех одевшись, вышел во двор.

Зацепившись ногой о камень, охнул от боли и со злости пнул любимого пса – тот при виде хозяина запрыгал от радости, стараясь лизнуть ему руку. Пес, обиженно тявкнув, побрел к куче хвороста и улегся там, с тоскливой преданностью посматривая на вождя. Не обращая внимания на лужи (ночью была гроза – сверкало и грохотало так страшно, что уснул только к утру), Марсагет широким шагом пересек двор и, толкнув ногой дверь, вошел в дом.

Большой, сложенный из привозного камня-ракушечника дом не нравился хозяину. Не было в этой каменной клетке, пусть и увешанной от глинобитного пола до оштукатуренного потолка коврами, тепла и уюта. Холодом и сыростью тянуло от массивных каменных стен в любое время года. Потому-то и приказал он построить для себя во дворе небольшой деревянный домик-спальню с очагом в одной из двух комнат. Сам место выбрал для постройки, указал, как строить, из какого дерева. А вместо очага – обыкновенной ямы, обмазанной изнутри глиной, чтобы земляные стены не осыпались, приказал соорудить печь с лежанкой, большую, с дымоходом. Видел такие печи еще в молодые годы, у эллинов-колонистов в Ольвии[14]. Показал слугам и рабам, как каркас из ивовых прутьев сплести, где отверстия оставить для дымоходной трубы и для закладки дров, как глиной обмазать, да не простой, а с примесью мелко накрошенных степных трав. Получилась печь на славу – не дымила, дрова хорошо горели в любую погоду, даже сырые.

Марсагет, грузно ступая по плетенным из камыша циновкам, шел по дому. Две молодые рабыни в длинных платьях, подпоясанных вязаными шерстяными поясами, завидев господина, склонились в низком поклоне. Даже не взглянув на них, он прошел в одну из комнат. Это была спальня его старшей жены, Опии.

Женился Марсагет поздно. Молодость провел в ратных трудах, в седле – воинскую славу зарабатывал, чтобы быть достойным деда, соратника царя Атея. И только когда получил в свои руки священный жезл – знак верховной власти над соплеменниками – женился на Опии, дочери вождя племени траспиев[15] Садала. Четырех дочерей и сына родила ему первая жена. Абарис вырос, возмужал, хорошим охотником стал. Да и воин из него должен получиться хоть куда: стрелок отменный, акинаком владеет одинаково хорошо правой и левой рукой…

– Пусть боги будут к тебе благосклонны в этот день…

Марсагет вздрогнул от неожиданности и быстро обернулся. В двух шагах от него стояла Опия, склонив голову и скрестив в приветствии руки на груди. Она вошла в комнату, по своему обыкновению, стремительно и бесшумно.

– Да приумножит свои милости покровительница нашего очага, – сдержанно ответил.

Марсагет, пытливо глядя на любимую жену, главенствовавшую над всеми домочадцами и прислугой в доме вождя.

Она была взволнована, хоть и старалась не подавать виду. Ее все еще красивое и, несмотря на годы, без единой морщинки лицо было бледным, а в черных глазах застыло напряженное ожидание и тревога.

– Вижу, что день сегодня начнется с огорчений, – наконец после некоторой паузы молвил.

Марсагет и тяжело вздохнул: за долгие годы совместной жизни он научился понимать Опию с полувзгляда.

– Прости, я вмешиваюсь не в свои дела, но мне хотелось бы знать, куда ты отправил Абариса?

– Я… отправил Абариса? – переспросил в недоумении Марсагет. – Впервые об этом слышу.

– Его уже двое суток никто не видел в акрополе[16]! – сдержанность на миг оставила жену вождя.

– Может, он уехал на охоту… – нахмурился Марсагет. – Но я ведь ему запретил… Эй, кто там! – позвал вождь. – Конюшего Абариса немедленно ко мне!

Через некоторое время в комнату вошел высокий плосколицый раб и застыл в глубоком поклоне.

– Где Абарис?

– Господин отправился поохотиться на оленей.

– С охраной или один?

– Один.

– Куда он уехал?

– Господин не сказал.

– Запомни на будущее: если когда-нибудь Абарис будет уезжать один, без воинов, мчись во весь дух ко мне. И знай: от быстроты твоих ног будет зависеть продолжительность твоей жизни. Ступай!

– Слушаю и повинуюсь, великий вождь…

Раб вышел, а Марсагет заметался по комнате, словно раненый медведь. Затем, не глядя на испуганную Опию, выскочил во двор и почти бегом направился к загородке, где стояли лошади дежурных дружинников и один из его скакунов.

– Коня! – прохрипел на ходу. – Где мой конь, я вас спрашиваю!? Быстрее, ну!

Рабы-конюшие, завидев разгневанного господина, метнулись в разные стороны, распугав лошадей, до этого мирно жевавших охапки свежескошенной травы, разыскали его любимого буланого жеребца, вмиг оседлали и, с трудом удерживая застоявшегося красавца, подвели к вождю.

Стремительно бросив не по годам крепкое тело в седло, Марсагет, безоружный и простоволосый, стрелой помчал по акрополю. В конце акрополя, у обрыва, вождь рывком осадил разгоряченного скакуна, соскочил на землю, почти бегом забрался на высокий вал.

Чарующая картина открылась перед Марсагетом. Атейополис раскинулся меж устьев двух небольших рек, впадающих в Борисфен. С трех сторон защищенный обрывистыми речными берегами, он жил обычной повседневной жизнью: дымились очаги хозяек и горны ремесленников, раздавался перестук кузнечных молотков, ржали лошади, между приземистыми деревянными хижинами резвились дети. Большое озеро, поросшее густым камышом, прикрывало почти половину южной части Атейополиса. Остальную часть защищал высокий земляной вал; у его основания серебрилась широкая полоса воды, заполнившая глубокий ров. По берегам озера раскинулись поля и огороды сколотов, темнели кучками вербы и тополя. С севера и северо-запада к Атейополису подступали дремучие леса, темно-зелеными ножнами сжимая светло-серое лезвие Борисфена.

Атейополис был древней столицей основанного царем Атеем государства сколотов.

Расположенный на перекрестке торговых путей, он долго служил сколотам надежным пристанищем от набегов недружественных племен. Но постепенно, под нажимом племенных союзов сармат, сколоты теряли свои земли и уходили в Таврику, где хватало пространства, и где они находились под защитой царя Скилура[17]. Теперь Атейополис стали называть Старым Городом, в противовес новой столице государства сколотов в Таврике Неаполису – Новому Городу.

Акрополь находился в юго-западной части Атейополиса, на обрывистом берегу реки, примыкая одной стороной к внешнему валу. Во времена царя Атея дед Марсагета основал здесь укрепленное земляными валами поселение. Поверх вала поставили изгородь из толстенных деревянных кольев, вбитых в землю на четыре локтя[18]. Ненадежная это была защита при вражеских набегах: тучи зажигательных стрел сыпались на защитников, и сгорали дотла сухие колья изгороди. И дед, и отец.

Марсагета не раз ее чинили, новые колья ставили, да только короткой была их служба – до нового набега. После смерти отца Марсагет подсыпал валы поселения и акрополя. Стали они высотой свыше десяти локтей и толщиной у основания не менее тридцати. А вал акрополя укрепил сверху уже не кольями, а толстой стеной из кирпича-сырца. И рвы углубил, расширил; теперь, поди, в самом узком месте локтей двадцать наберется. Да только помогут ли стены и этот ров выдержать натиск сармат?

До режущей боли в глазах вглядывался Марсагет в степь, высматривая сына. Легкий ветерок катал по степи тугие ковыльные волны, в безоблачном небе тоскливо кричали чайки…

– Эй, Марсагет!

Вождь с недовольным видом обернулся на оклик. У подножия вала, положив тяжелую мускулистую руку на круп коня, стоял кривоногий коренастый воин. Его квадратное бородатое лицо с кривым носом было исполосовано шрамами, за что и прозвали его в дружине Меченым; он был побратимом Марсагета и одним из его военачальников.

– Что случилось? – спросил вождь.

– Пришел купеческий караван.

Марсагет спустился вниз.

– Откуда? – спросил он.

– Из Ольвии.

– Хорошо… Что привезли?

– Пока не знаю. Завтра торг.

– Пусть проследят, чтобы купцам ни в чем не было обиды. – Помолчал и уже тише, усталым и бесцветным голосом добавил: – Абарис… пропал.

– Как пропал? – встревожился Меченый – Абарис был его любимцем и воспитанником.

– Два дня назад уехал куда-то, наверное, на охоту, и до сих пор не возвратился.

– Один, без воинов?

– Один.

– Как же ты его отпустил? Забыл про сармат?

– Ты разве не знаешь Абариса? Разве не ты учил его быть настоящим мужчиной, воином?

Смелый и своенравный.

– Да, но…

– Не отпускал я его. Только сегодня узнал об этом.

– Куда он уехал?

– Конюший не знает, а у ночной стражи еще не спрашивал.

– С твоего позволения, вождь, возьму дружинников и поищу Абариса у Борисфена: я знаю, где его любимые охотничьи угодья. А заодно и стражу порасспрошу.

– Поезжай.

Давно затих топот коня Меченного, а Марсагет еще долго стоял, бездумно уставившись ему вслед. Затем сокрушенно покачал головой и тихо посвистел, подзывая коня.

Жеребец, щипавший скудные остатки выгоревшей травы, заржал и, подбежав на зов хозяина, ткнулся бархатистыми ноздрями в лицо. Марсагет вскочил в седло и шагом поехал обратно.

Возле коновязи бросил поводья конюшему, приказал:

– Напоить…

И медленно побрел в дом.

Слуги заждались повелителя: завтрак уже подогревали несколько раз – вождь любил все горячее. Взял из рук виночерпия серебряный ритон[19] в виде бычьей головы, доверху наполненный оксюгалой[20], и, не отрываясь, выпил до дна. Отшвырнул его в сторону, не присаживаясь на заботливо пододвинутую кошму, взял пшеничную лепешку, пожевал. К мясу не притронулся, знаком приказал убрать. Побродил по комнатам, бесцельно тыкаясь из угла в угол.

В одной из комнат ему попался на глаза старинный акинак, дедово наследство; он висел рядом с панцирем и боевым щитом. Сам царь Атей подарил этот акинак своему побратиму, деду Марсагета, в дни боевой молодости, а тот, уходя в последний поход, оставил его сыну, отцу вождя. Вместе сражались побратимы в дальних походах, вместе пошли, не убоявшись гнева богов и жестокой казни в случае неудачи, против трех царей, правивших сколотами в те далекие времена. Тогда кровавые междоусобицы ослабляли военную мощь сколотов, и великий Атей, разгромив боевые дружины царей, объединил сколотов в одно государство, границы которого перешагнули реку Истр[21]. Вместе воевали, вместе создавали государство, вместе погибли в последнем бою с царем Македонии Филиппом.

Марсагет бережно снял со стены драгоценную реликвию и залюбовался ею, дивясь искусству мастеров. Железный обоюдоострый клинок отливал волнистой голубизной, массивная золотая рукоять с навершием в виде двух бычьих голов светилась в полутьме; ножны из черного, крепкого, как железо, дерева украшали золотые чеканные пластины с фигурками четырехлапых крылатых чудовищ, а на выступе для крепления акинака к поясу, под рукоятью, распластался в полете золотой.

Священный Олень – как мысль пронзает пространство, так и акинак должен молниеносно вылетать из ножен, чтобы поразить врага…

Топот ног и крики во дворе прервали размышления вождя. Он встрепенулся в радостной надежде: «Неужели возвратился Абарис?» и быстрым шагом направился к выходу.

И в это время дверной проем заслонила фигура дружинника.

– Что случилось?

– Великий вождь! Сборщик податей и кузнец пришли на твой милостивый суд.

«Нашли время!» – гневно вскинулся вождь, но сразу же остыл: пока будет судить-рядить, время быстрее побежит, а там, глядишь, и Абарис сыщется.

– Ступай, сейчас выйду. И скажи, чтобы галдеть перестали! Словно стадо баранов…

Воин вышел. Вождь немного постоял, прислушиваясь к воцарившейся тишине, затем хлопнул в ладони. На зов в комнату бесшумно проскользнул оруженосец и, повинуясь знаку Марсагета, начал его одевать. Когда поверх безрукавки оруженосец затянул пояс с дедовским акинаком, надел на шею массивную золотую гривну и с поклоном протянул пурпурный гиматий[22], Марсагет приказал ему удалиться. Сам накинул плащ на плечи, застегнул фибулу[23], надел бронзовый шлем. Осмотрел себя – остался доволен. Взял в правую руку знак священной власти вождя племени – небольшой бронзовый топорик – клевец в виде лошадиной головы – и, нахмурив брови, шагнул за порог.

Во дворе стояли толстый сборщик податей, старейшины племени, чуть поодаль – воины и кучка бородатых ремесленников с почерневшими от копоти лицами. Дружинники подвели к Марсагету коня в роскошной сбруе; он взобрался на него при помощи слуг. Строго посмотрев на собравшихся, вождь остановил взгляд на сборщике податей и кивнул. Тот шагнул вперед, поклонился и застыл безмолвно, подобострастно глядя снизу вверх на Марсагета.

– Говори!

– Великий вождь! Твоею милостью назначенный на свой пост, я денно и нощно с превеликим усердием исполняю твою волю, забочусь о благополучии племени. Никто не может упрекнуть меня в своекорыстии…

Вождь, краем уха прислушиваясь к витиеватой речи сборщика податей, продолжал думать об Абарисе. Желанное успокоение так и не пришло к нему. Нетерпение и беспричинное раздражение вдруг властно заполнили душу. Поморщившись от слишком затянувшегося словоблудия сборщика податей, он резко прервал его:

– Изъясняйся короче!

Тот на мгновение растерялся, забормотал что-то невразумительное. Затем, кое-как собравшись с мыслями, продолжил:

– Пришел я сегодня к кузнецу Тимну – за ним долг числится еще с того года. А он мне бирку показывает – мол, все уже уплачено. Только я-то хорошо помню, что Тимн не вносил этой дани. И знак сам поставил на бирке, думал, что я забуду.

– Это неправда, великий вождь! – вперед выступил кряжистый кузнец в старом кожаном фартуке с дырками от прожогов.

– Как ты смеешь меня называть лжецом! Ты!..

– Замолчи! – прикрикнул на взбешенного сборщика податей вождь. – Подайте мне бирку.

Один из старейшин вручил вождю тоненькую каменную плитку; на ней красной краской были нарисованы пять квадратов – размер взимаемой дани. И внутри этих квадратов стояли белые крестики – знак того, что дань внесена.

– Говори, Тимн.

– Великий вождь! Я не умею говорить красиво, как сборщик податей. Пусть мои руки скажут за меня. Посмотри, о вождь, на его пояс! Этот акинак я отковал и золотом чеканным украсил рукоять и ножны. А за это он мне долг простил, своей рукой крестик на бирке начертал.

– Он лжет! За акинак я расплатился, у меня есть свидетели!

Марсагет, гневно сверкнув глазами, поднял вверх бронзовый топорик. Сборщик податей умолк, склонившись перед вождем.

– Мы тебя уже слушали! – повысил голос вождь. – Теперь слово старейшин.

Седобородый жилистый старик с желтыми рысьими глазами важно поклонился вождю, разгладил бороду.

– Старейшины внимательно выслушали обе стороны, – начал он. – Мы хорошо знаем и всеми уважаемого сборщика податей и кузнеца Тимна. Не верить им мы не можем. И все же, коль речь зашла о чести и достоинстве обоих, необходимо установить истину…

Старик прокашлялся и жестким скрипучим голосом закончил речь:

– Мы считаем, что и тот и другой должны принести клятву покровительнице очага вождя племени. Законы предков священны и непоколебимы. Они гласят: за ложь Великой Табити[24] клятвопреступник должен умереть.

Словно легкий ветерок пробежал среди напряженно застывших воинов и ремесленников. Даже некоторые старейшины, видимо не подготовленные к такому повороту событий, зашептались, заволновались. Побледнел сборщик податей, на лице у кузнеца Тимна под туго натянутой кожей забегали желваки. Вождь внимательно посмотрел на закаменевшего Тимна, затем перевел взгляд на сборщика податей и старейшин.

«Превеликие боги! – подумал Марсагет. – Чем приходится заниматься в такие смутные времена… Когда так нужно всеобщее единение, находятся люди, готовые из-за личной корысти глотку перегрызть ближнему. Интересно, что за счеты у сборщика податей с Тимном?»

В виновность кузнеца вождь не верил. Был Тимн искусным мастером и хорошим воином, не раз сражался бок о бок с вождем в дальних походах. Но даже вождь был бессилен что-либо изменить в приговоре старейшин, когда они в своих действиях ссылались на древние законы и обычаи. Только в военное время вся власть принадлежала вождю племени. Да и негоже было ему противиться воле старейшин, тем самым расшатывая довольно зыбкое перемирие между ним, старейшинами и жрецами, которое установилось еще в те времена, когда они прочили в вожди его младшего брата, а он с акинаком в руках доказал несостоятельность их притязаний…

Все ждали решения вождя.

– Пусть будет так…

Повинуясь знаку седобородого старейшины, один из воинов подал ему небольшой горшочек с нарисованным белой краской на крутых лощеных боках изображением Табити. Трое старейшин в полном молчании вошли в дом и через некоторое время возвратились, держа на вытянутых руках горшочек, доверху наполненный золой и тлеющими углями.

Первым подошел к старейшинам сборщик податей и, прикоснувшись левой рукой к горшочку, слегка охрипшим голосом произнес священную клятву. За ним последовал и кузнец Тимн. Глядя прямо в глаза вождю, он повторил слова клятвы:

– Клянусь именем Великой Табити, что я ни в чем не виновен перед вождем и племенем, и что обвинение, предъявленное мне, – напраслина! И пусть падет на меня и моих предков до седьмого колена праведный гнев великой богини, если я осквернил свои уста ложью.

Снова выступил вперед желтоглазый старец.

– Великий вождь! Кто-то из них принес ложную клятву! И он должен умереть, иначе несчастья и беды обрушатся на тебя и твою семью. Нужно звать гадальщиков.

Вождь сумрачно кивнул…

Прибыли три гадальщика с пучками тонких ивовых прутьев, перевязанных лыком. Не говоря ни слова, среди общей тишины гадальщики начали раскладывать прутья в ряд, один к одному.

Неожиданно дробный стук копыт нарушил мрачную тишину церемонии гадания. Во двор влетел молодой воин на саврасой лошади и закричал:

– Великий вождь! Горят сторожевые огни!

Марсагет вздрогнул. Каленым железом обожгла мысль: «Абарис!» Стараясь быть спокойным, спросил у воина:

– С какой стороны?

– С северной.

«Неужели сарматы так близко, в лесах Борисфена? Когда же они успели? И сколько их?

Возможно, это не главные силы, а передовой отряд…»

– Объявить общий сбор! Военачальников – к северным воротам! Все стада пригнать с пастбищ! – Марсагет отдавал приказания, облачаясь в доспехи, принесенные оруженосцем.

Ржание коней, крики, звон оружия наполнили акрополь, мгновенно превратившийся в военный лагерь. Желтоглазый старейшина подошел было к вождю, видимо намереваясь сказать, что нельзя прерывать священное гадание, но, встретив его властный и твердый взгляд, потупился и постарался спрятаться за спины своих собратьев: время Марсагета наступило – перед лицом опасности необходимо беспрекословное повиновение вождю.

Марсагет ускакал вместе с дружинниками. Двор опустел. Только клубы пыли да гадальщики, торопливо собиравшие ивовые прутья в связки, напоминали о недавних событиях.

ГЛАВА 4

Возле ворот царило столпотворение: кричали охрипшими голосами пастухи, тревожно ржал лошадиный молодняк, шарахаясь от тяжелых щелчков кнута, блеяли овцы и козы, словно привидения возникавшие на короткий миг перед глазами, чтобы тут же исчезнуть в густой пыльной пелене. Перед воротами с гиканьем и свистом носились воины, отлавливая арканами жеребцов, и тут же, взнуздав их, присоединялись к дружинникам, в полном боевом снаряжении уже собравшимся у подножья вала. Несколько небольших отрядов, оторвавшись от общей массы, переправились вброд через обмелевшую речушку и рассыпались по степи.

Когда Марсагет прискакал к воротам, там уже собрались почти все военачальники племени. Они стояли на валу, пристально вглядываясь в ту сторону, где зловещими вестниками близких бед упирались в безоблачное небо дымные столбы. Вождь спешился и поднялся на вал. Военачальники не спеша, с достоинством поклонились ему. Томительно долго потянулось тревожное ожидание вестей от отрядов разведчиков. Уже пригнали последний табун и собрались все воины племени, как вдруг дымные столбы начали уменьшаться, бледнеть, а затем и вовсе исчезли.

Воины задвигались, заговорили, передавая друг другу эту новость. Марсагет переглянулся с военачальниками в невольном облегчении и снова принялся всматриваться вдаль – он ждал подтверждения, что тревога ложная. Когда в степи появлялся неизвестный отряд, дозорные обязаны были зажигать без малейшего промедления кучи хвороста, подбрасывая в огонь охапки свежескошенной травы. Дым поднимался вверх и служил знаком для других сторожевых постов, и они тут же зажигали такие же сигнальные костры. Если выяснялось, что это не враги, а чаще всего купеческие караваны лесных жителей, угрюмых и немногословных будинов, которые не любили выходить в открытую степь и пробирались сквозь лесные дебри только им известными тропами, передовой пост сообщал остальным об этом при помощи тех же костров: их зажигали и тушили через определенные промежутки времени.

Вот и теперь на горизонте начали появляться кудрявые дымные облачка, словно ожерелье из серых, быстро тающих бусинок. Марсагет хмурясь подсчитывал их количество: сигнальные костры принесли пока неожиданные и необъяснимые вести, и нужно было дожидаться возвращения разведывательных отрядов. Ясно было только одно, что это не вражеские дружины. Но почему в таком большом количестве? И кто?

Из кустарника на противоположном берегу янтарно-прозрачной речушки выехали два всадника и, замутив спокойную гладь, одним махом проскочили мелководье.

«Наконец-то» – обрадовался вождь: это были воины Меченого.

Они долго и обстоятельно что-то докладывали вождю, изредка, для большей убедительности, подтверждая слова скупыми жестами. Лицо Марсагета просветлело. Внимательно выслушав донесение, вождь сел на коня и медленным шагом направился к акрополю. Большая часть воинов разъехалась, и только самые любопытные собрались в кружок, обсуждая и смакуя на все лады подробности рассказа своих товарищей…

Вечерело. Караван Радамасевса приближался к Атейополису. Женщины и дети вылезли из душных и темных жилищ на колесах и бодро вышагивали рядом с повозками, радуясь вечерней прохладе. Впереди каравана по-прежнему ехал вождь с военачальниками, а также Абарис и присоединившийся к ним в пути Меченый. Воинов, сопровождающих караван, стало меньше – несколько отрядов отправились на разведку. Не видно было и стад, угнанных пастухами в степь, на пастбища.

Когда первые повозки приблизились к броду, солнце уже до половины спряталось за дальними лесами. Перед воротами Старого Города стояли военачальники Марсагета во главе с вождем, старейшины, чуть сзади дружинники и небольшая группа женщин – жен военачальников; среди них выделялась пурпурной накидкой Опия. В лучах заходящего солнца ярко сверкали золотые обкладки горитов, бронзовые шлемы, богато разукрашенные золотом и драгоценными камнями чеканные пояса. Переливались всеми цветами радуги многочисленные золотые бляшки, нашитые на одежды женщин, мягкими желтыми и голубовато-зелеными искрами вспыхивали ожерелья на белых, тонкого полотна платьях, серебрились на запястьях змейки браслетов.

Всадники спешились. Неторопливо и важно приблизились к ним старейшины, отвесили поясной поклон. Глава старейшин передал приглашение Марсагета: вождь племени звал побратима и соратника Радамасевса вместе с его друзьями, родственниками и военачальниками разделить с ним трапезу. Радамасевс важно кивнул в знак согласия. Тогда вперед шагнул Марсагет:

– Я приветствую тебя, вождь Радамасевс. Будь желанным гостем. Оставь на пороге моего дома горестные мысли, пусть радость и веселье вольются в тебя вместе с солнечным даром богов – вином эллинов.

– Вождь Марсагет! Я благодарю тебя за приглашение. Пусть будет между нами мир и дружба, освященная древним обычаем сколотов. И пусть будет в этом свидетельницей хозяйка Гилеи Великая Апи[25].

– Да будет так…

К Радамасевсу подошла Опия, держа в руках золотую чашу, украшенную чеканным изображением Священного Оленя. Два молодых сколота в чистых белоснежных рубахах доверху наполнили ее пенистым вином. Радамасевс осторожно, стараясь не расплескать, принял из рук Опии чашу, не отрываясь, выпил до дна и с поклоном возвратил ее обратно. Повинуясь его знаку, воины положили у ног Опии большой сверток. В торжественном молчании один из воинов развернул его, и взору собравшихся предстали богатые дары гостей: золотые и серебряные кубки, украшения и меха, красивые расписные килики[26], кусок пурпурной ткани, акинак в богато украшенных ножнах и несколько длинных сарматских мечей – боевая добыча вождя Радамасевса.

Тем временем Марсагет подошел к Радамасевсу, и они крепко обнялись. И тут же гости и хозяева смешались в шумную толпу: соратники приветствовали друг друга, вспоминая совместные походы и сражения, обменивались новостями. Затем все направились к акрополю, где вождя и военачальников ожидала баня и обильный ужин. Остальные расположились на свободном пространстве возле валов и, раскинув войлочные подстилки прямо на голой земле, принялись пировать, щедро запивая огромные куски телятины охлажденной оксюгалой…

Раздевшись донага и прихватив небольшой холщевый мешочек с конопляным семенем.

Радамасевс нырнул вслед за Марсагетом под полог большой войлочной юрты, где уже копошились скользкие от пота военачальники, громко ухая и вскрикивая от удовольствия. Посредине лежали раскаленные камни; на них время от времени бросали семена конопли. Густой белый дым наполнял юрту сладковато-пряным запахом и, проникая в легкие, вызывал головокружение, часто переходящее в приступы безудержного смеха. Вскоре и вожди, опьяненные коноплей, присоединились к общему веселью милой их сердцу сколотской бани.

После бани, когда рабы насухо протерли их тела чистой холстиной и, уже по эллинскому обычаю, сделали массаж и умастили оливковым маслом, переодевшись в чистые одежды, они уселись пировать. На невысоком помосте громоздилась всевозможная снедь: жареная птица в больших деревянных блюдах, вареная телятина, оленина, зайчатина, жирные антакеи[27], иппака[28], пшеничные лепешки, ячменные хлебцы; в огромных глиняных горшках пенилась оксюгала, янтарным блеском отсвечивал в широкогорлых сосудах душистый мед. Шумное пиршество при свете костров продолжалось далеко за полночь. Многие так и не добрались до приготовленных им постелей – уснули около костров, завернувшись в плащ или кошму…

Лик проснулся вместе с первыми солнечными лучами. Поеживаясь от утренней прохлады, он вскочил на ноги и осмотрелся. Его домочадцы лежали вповалку под повозкой, досматривая утренние сны. А вокруг раскинулся лагерь соплеменников. Только очень немногие сняли с повозок и установили юрты; остальные расположились под открытым небом на охапках соломы, войлочных подстилках, а кто и просто на земле, подложив под голову кафтан. Около повозок ссорились и грызлись собаки. Среди своры Лик заметил и своего любимца, огромного черного пса по кличке Молчан.

Молчаном его прозвал Лик за угрюмый нрав. Пса подарил ему заезжий купец еще щенком. Лик души не чаял в щенке, возился с ним денно и нощно, поил свежим кобыльим молоком. Когда.

Молчан подрос, Лик стал с ним охотиться. Вот тут-то и проявились незаурядные способности молчаливого и угрюмого пса – не было случая, чтобы Лик возвратился без добычи. Стремительный и быстрый, Молчан легко настигал среди высокой травы зайцев, мог бесшумно подобраться к серой куропатке или выводку дрофы.

Лик окликнул пса, и Молчан, лениво огрызнувшись на своих разгоряченных сородичей, потихоньку затрусил рядом с хозяином.

Дзинь-бом, дзинь-бом, дзинь-бом… Лик подскочил на месте от неожиданности, и завертел головой, пытаясь определить, откуда доносятся эти странные, мелодичные звуки.

– Испугался? Ха-ха-ха! – маленькая девчушка с копной спутанных волос выглядывала из-за невысокого плетня.

– Я? Пхе… – скорчив презрительную мину, Лик отвернулся.

– А вот и испугался, а вот и испугался! – гримасничала девчушка.

– Сейчас как дам! – разозлился Лик, сжимая кулаки.

– А вот и не дашь, а вот и не дашь! – дразнила она рассерженного Лика.

– Что тут стряслось? – к плетню подошла невысокая худощавая женщина с грустным усталым лицом. – Уймись ты, стрекоза! – и, завидев Лика, сразу же определила, кто он. – Так-то ты Ававос, гостей привечаешь. Заходи к нам, заходи, мальчик, не бойся.

Лик сначала было заупрямился, но любопытство взяло верх, и он вошел во двор, где на небольшом клочке земли теснились деревянная мазанка, две землянки и навес, крытый камышом.

Рядом с навесом стоял глинобитный горн; его усердно раздувал кожаными мехами парнишка чуть старше Лика. А под навесом два кузнеца били молотами по железной наковальне, на которой ярко светилась длинная узкая полоса заготовки.

Лик подошел поближе. В это время кузнецы согнули полоску пополам по длине и снова принялись ковать. Зачарованный Лик смотрел, не отрываясь, как на его глазах рождался верный боевой друг сколота – акинак. Вот старший из кузнецов наискосок отрубил зубилом два кусочка металла, прошелся маленьким молоточком по краю, и острое жало запело под его ударами. Вот он стукнул несколько раз по щербатому огрызку в верхней части акинака, и он превратился в тонкую пластину; на нее крепилась рукоять. Еще несколько точных легких ударов маленьким молотком – и акинак откликнулся чистым звонким голосом.

– Уф! – старший кузнец устало смахнул обильный пот с лица, положил молот на наковальню и подошел к Лику. – Ну, давай знакомиться, отрок. Меня зовут Тимн.

– А меня Лик… – смутившись, почти шепотом ответил тот.

– Ну-ну, – добродушно потрепал по щеке Лика железной ладонью кузнец. – Не робей.

Нравится? – спросил он, показав в сторону наковальни.

– Да, очень! – вырвалось у Лика.

– Взял бы тебя в ученики… – кузнец нахмурился, видимо вспомнив что-то неприятное, и с горестным вздохом махнул рукой. – Да, похоже, не придется… Жена, не пора ли нам завтракать?

– Сейчас соберу.

– Ну, а мы пока заготовки в печь загрузим. Время есть…

С этими словами кузнец кивнул напарнику, нескладному низкорослому человеку со смуглым скуластым лицом. Тот нырнул в землянку, вынес большой глиняный горшок, поставил его у горна и начал сыпать в горшок древесный уголь и закладывать вперемешку с углем железные поковки. Затем добавил несколько кожаных обрезков, бросил бараньи рога и пять или шесть телячьих копыт. Когда горшок наполнился доверху, он прикрыл его крышкой и тщательно обмазал края глиной.

Надев кожаные рукавицы, кузнецы, поднатужившись, приподняли горшок, сунули его в жаркое нутро печи и закрыли заслонкой.

– Ну-ка, поддай! – прикрикнул Тимн на парнишку, в это время с наслаждением принюхивавшегося к аппетитным запахам.

– Вот и все… – Тимн снял кожаный фартук, подошел к большому деревянному корыту с водой, ополоснул руки и лицо.

Вытираясь куском старой холстины, спросил у жены:

– Где Майосара?

– Сейчас выйдет, заканчивает шить рубаху.

– Поторопи ее… Ну, Лик, дорогой гость, садись. Позавтракаем. Садись, садись, чем богаты, тем и рады.

Отворилась дверь хижины, и во двор вышла стройная, красивая девушка в белом, расшитом красными нитками полотняном платье.

– Ну наконец… Вечно ты опаздываешь… – заворчал Тимн.

Но ворчал он больше по привычке, для порядка: его живые темно-серые глаза с любовью смотрели на дочь, которая принялась помогать матери.

Заедая просяной лепешкой, Лик вместе с гостеприимными хозяевами черпал деревянной ложкой из большой глиняной миски кобылье молоко. А под конец завтрака хозяйка с торжественным видом поставила перед едоками редкое в семье ремесленника лакомство – иппаку, сдобренную пчелиным медом.

Начинался новый день. Что принесет он этим людям? Ведь тяжба Тимна со сборщиком податей была отложена, и кто знает, какое решение вынесут гадальщики…

ГЛАВА 5

Военный совет, собранный Марсагетом после завтрака, проходил бурно. Особенно много споров вызвало предложение Меченого объединиться с племенем Радамасевса и дать его людям земельные наделы и место для постройки жилищ внутри Атейополиса.

– …Мы не сможем прокормить наших гостей, – глава старейшин посмотрел на единомышленников, как бы ища поддержки; те дружно закивали. – И кто может поручиться, что среди племен не пойдут раздоры?

– Что ты предлагаешь? – не поднимая на него глаз, спросил вождь.

– Ничего, – попытался схитрить старик, уклонившись от ответа. – Я просто высказал свое мнение, пусть теперь говорят другие.

– Значит, выгнать их за ворота?

– Почему выгнать? – вопрос вождя застал старейшину врасплох.

– Нет, вовсе нет… – смутился он и умолк, потупившись.

– Тогда как нужно поступить? – Марсагет поднял тяжелый взгляд на седобородого старца.

Тот некоторое время собирался с мыслями, затем нерешительно сказал:

– Дать им… кгм… часть наших запасов и пусть идут в Таврику… к царю Скилуру.

– Умно придумано, ничего не скажешь! – подхватился Меченый. – А то, что и нам грозит участь племени Радамасевса, тебе известно? Разве непонятно, что вместе мы вдвое сильнее и сможем достойно встретить врага? – и добавил уже спокойнее: – Потеряв скальп, по волосам не плачут. Как бы нам не пришлось вместо доходов считать расходы… на поминальные тризны.

Марсагет в душе соглашался с Меченым. Но нехорошие предчувствия, одолевающие его уже не один день, вынуждали вождя проявлять несвойственную ему нерешительность.

– Ты все сказал? – спросил он у Меченого.

– Да, все, – твердо ответил тот и добавил: – Я предлагаю послать за Тереем и выслушать его мнение.

Среди собравшихся послышались одобрительные возгласы: Терей, соратник отца Марсагета, был одним из самых почитаемых старейшин. Теперь он в делах племени почти не принимал участия из-за полной немощи.

– Согласен, – сказал вождь и, позвав слуг, отдал им соответствующие распоряжения.

Вскоре телохранители вождя внесли на руках старого Терея и бережно усадили его на медвежью шкуру по правую руку Марсагета; старейшины и военачальники стоя приветствовали всеми уважаемого старца. Несмотря на весьма преклонный возраст и тяжелую болезнь, приковавшую его к постели, Терей все еще отличался ясным умом.

После того, как ему рассказали о предложении Меченого, он, слегка прикрыв глаза, ненадолго задумался. Затем стал говорить:

– Когда царь персов Дарий пришел в наши степи с несметным войском, чтобы поработить сколотов, цари племен Иданфирс, Таксакис и Скопасис собрались на военный совет. И решили они объединиться со своими соседями, чтобы дать отпор завоевателям. И послали они гонцов к сопредельным племенам с просьбой о помощи. Но только савроматы, будины и гелоны откликнулись на этот призыв. Вожди же меланхленов, андрофагов, невров и агафирсов ответили так: «Если бы вы прежде не наносили обид персам и не начали войну с ними, тогда бы мы сочли вашу просьбу правильной и охотно помогли бы. Однако вы без нашей помощи вторглись в землю персов и владели ею, пока боги допускали это. Теперь эти боги на их стороне, и персы хотят отплатить вам тем же. Мы же и тогда ничем не обидели этих людей, и теперь первыми вовсе не будем враждовать. Если персы вступят в нашу страну и нападут на нас, то мы не допустим этого. Но пока мы этого не видим, то останемся в нашей стране. Нам кажется, что персы пришли не против нас, а против своих обидчиков…»

Терей умолк, как бы прислушиваясь к благоговейной тишине, воцарившейся среди собравшихся на военный совет, – воспоминание о героическом прошлом глубоко взволновало всех, затронуло самое сокровенное в душе каждого. Убедившись, что его слова произвели надлежащее воздействие.

Терей продолжил:

– Но вожди этих племен забыли, что во времена всеобщего бедствия не должно быть места сведению старых счетов, своекорыстию и трусости! Пять пальцев на руках по отдельности сломить не трудно, но когда они сжаты в кулак!.. И наши предки одолели до сих пор непобедимого Дария, покрыв свои имена неувядаемой славой! Гордый царь персов с трудом унес ноги, дрогнув перед воинской мудростью сколотов, перед их бесстрашием, перед их свободолюбием. А трусливые, как зайцы, меланхлены, агафирсы, андрофаги и невры в страхе перед персами и сколотами, которых они предали в трудный час, бежали в северные пустыни, потеряв при этом уважение потомков, богатства и земли предков. Кто теперь помнит вождей этих племен, запятнавших свои имена предательством и трусостью? Зато имена царей Иданфирса, Таксакиса и Скопасиса вечно будут жить в памяти сколотов. Вечно!

При этих словах словно грянул гром – участники военного совета вскочили на ноги и единодушно прокричали военный клич. Терей, возбужденный и, казалось, помолодевший на добрых два десятка лет, ясным горящим взглядом проникал в души собравшихся на военный совет, зажигая там присущие каждому сколоту чувства гордого достоинства и бесстрашия перед лицом смертельной опасности. Подождав, пока уляжется первый порыв воодушевления, вызванный его словами, Терей поднял руку, требуя тишины.

– А теперь ответьте мне, о сколоты, можем ли мы не протянуть руки помощи нашим братьям?

– Нет! – как один вздох.

– Спасибо… Вы достойны славного имени своих дедов. И боги будут милостивы к вам… – с тихой радостью сказал Терей, поклонившись совету.

В это время в помещение, где заседал военный совет племени, вошел один из телохранителей.

Марсагета:

– Великий вождь! Брат вождя Радамасевса военачальник Аттамос просит выслушать его.

– Проси…

Вошел Аттамос с двумя старейшинами своего племени. В руках он держал знак верховной власти Радамасевса – бронзовый топорик в виде головы орла.

– Великий вождь Марсагет! Военачальники и старейшины племени! Лучшие из лучших, достойнейшие из достойных! – торжественно начал Аттамос. – В дни великих бед, обрушившихся на сколотов – а мы их испытали на себе в полной мере – обращаемся к вам за помощью. По поручению вождя племени Радамасевса позволь мне, великий вождь, передать тебе этот священный знак власти.

Склонившись перед Марсагетом, Аттамос положил у его ног бронзовый топорик.

– Твой побратим, великий вождь, просит оказать ему великую милость – принять в боевую дружину простым воином. Согласно обычаям предков, Радамасевс сел на шкуру быка.

Все встали. Марсагет в полном молчании поднял бронзовый топорик и во главе приближенных вышел наружу. Около стен акрополя в боевом облачении толпились воины Радамасевса. Сам вождь, без шапки, в одежде простого дружинника, сидел, заложив руки за спину, на шкуре заколотого им быка. Возле него стояло несколько больших деревянных блюд с вареным бычьим мясом. По древнему обычаю тот, кто становился ногой на шкуру и брал кусок мяса, должен был идти в поход вместе с обиженным, чтобы отомстить его недругам.

Марсагет медленно приблизился к Радамасевсу, решительно встал обеими ногами на бычью шкуру и взял кусок мяса. Его примеру последовали военачальники племени и старейшины. Громкие крики воинов взметнулись над акрополем, отразившись эхом от стен. Марсагет помог Радамасевсу подняться и в наступившей тишине сказал, обращаясь к побратиму:

– Великий вождь Радамасевс! Годы посеребрили наши волосы, годы оставили на наших телах шрамы, полученные в боях, когда мы сражались плечом к плечу. В чаше с вином и нашей кровью мы освятили свое боевое оружие. И негоже тебе, вождь, быть простым воином в моей дружине, потому что мы с тобой – одно целое. Прими обратно свой священный жезл, и пусть между нами будет равноправие, дружба и согласие. И в этом я клянусь Священной Табити!

– Великий вождь Марсагет! – взволнованный Радамасевс крепко сжал рукоять бронзового топорика и поднял его над головой. – Я принимаю твою помощь и дружбу и в этом клянусь именем хранительницы священного очага!

Вожди обнялись; военный клич сколотов, вырвавшись из сотен глоток, вихрем пронесся по акрополю, выплеснулся за его стены, а затем и за валы Старого Города, усиленный многократно голосами простолюдинов, собравшихся у входа в акрополь и с нетерпением ожидавших вестей из военного совета.

Когда улеглись страсти, вызванные решением Марсагета объединиться для совместной борьбы против сармат, попросил слова Аттамос:

– Вождь Радамасевс в этот торжественный и радостный для нас час хочет принести жертву Великой Табити. Он приглашает всех принять участие в священном обряде жертвоприношения…

Огромная толпа окружала небольшую, чисто выметенную площадь у акрополя. Когда Лик, усиленно орудуя локтями, пробрался в первые ряды, приготовления к жертвоприношению уже были завершены. Несколько огромных котлов, тщательно очищенных от копоти, стояли наготове в центре площади; здесь же с тревожным мычанием сгрудились приготовленные в жертву Табити быки со связанными передними и задними ногами. Их было около двух десятков – отборных, с лоснящейся, без единого пятнышка, серой шерстью.

Главный жрец племени Большого Орла, подождав, пока подойдут вожди и их приближенные, дал знак своим помощникам, одетым в длинные черные плащи, и в наступившей тишине раздался предсмертный хрип животных – их давили при помощи петли и костей. Затем разожгли под котлами костры, куда начали подбрасывать вместо дров кости убитых животных.

Мясо варилось долго. Проголодавшийся Лик подобрался почти вплотную к кострам и с вожделением вдыхал аромат мясного варева. Около него был и невесть как пробравшийся сюда.

Молчан, не менее голодный, чем его хозяин, но более сдержанный: он даже не смотрел в сторону котлов, только изредка судорожный зевок и обильная слюна выдавали его вполне понятные желания.

Наконец наступил долгожданный момент: главный жрец вынул из котла кусок вареного мяса, печень и сердце быка, порезал на мелкие кусочки длинным и острым кремневым ножом с костяной рукояткой, украшенной золотой насечкой, и, повернувшись лицом к восходу, принялся разбрасывать жертвенное мясо перед собой.

– О Великая и Священная Табити! Тебе, мать и хранительница наших очагов, приносит эту жертву вождь Радамасевс! – выкрикивал главный жрец слова посвящения. – Будь милостива к своим детям, о Табити! Как твой огонь превращает в пепел все живое, так пусть и наши враги превратятся в тлен с твоей помощью, о мудрая наша покровительница!

После этого начался пир. Помощники главного жреца резали жертвенное мясо на куски и оделяли всех присутствующих, не забывая при этом время от времени доливать из бурдюков в довольно вместительные глиняные горшки оксюгалу, откуда сколоты черпали ее, кто чем мог: чашами, мисками, шлемами…

Лик, в суматохе ухитрившейся получить два довольно приличных куска мяса и которому по возрасту было не положено хмельное питье, примостился у подножья вала на куче речных окатышей, предназначенных для пращей на случай осады, и с интересом наблюдал за торжищем, устроенным купцами из Ольвии. Их повозки образовали большой полукруг; внутри него были разложены на камышовых матах для всеобщего обозрения товары, приготовленные для продажи.

Несколько огромных пифосов, предназначенных для хранения зерна, возглавляли посудный ряд.

Здесь же были и амфоры[29], доверху заполненные вином и оливковым маслом с плотно притертыми пробками, залитыми смолой. Рядом с ними сверкали лакировкой расписанные черной и красной краской килики, кратеры[30], рыбные керамические блюда и несколько курильниц, украшенных барельефами.

Кузнечный ряд радовал слух металлическим звоном разнообразных изделий из железа и бронзы, изготовленных мастерами Ольвии, Херсонеса, Пантикапея. Высились, красуясь начищенной до нестерпимого блеска бронзой, литые и клепаные котлы, сверкали лезвия серпов и мотыг, черными кучками лежали длинные железные гвозди, напильники, молотки самых разнообразных размеров, топоры, пилы, долота, сверла, скребки, проколки, иглы, вязальные крючки, ножи.

Модницы, затаив дыхание от восторга, не могли оторвать глаз от всевозможных украшений из золота и драгоценных камней, разложенных на кошме. Там были бусы из кусочков янтаря, полированного агата и сердолика; височные подвески с тонко прочеканенными изображениями чужеземных богинь и каких-то неведомых зверей; красивые узорчатые серьги; золотые гребни и костяные с золотой насечкой; кольца и перстни, браслеты и пояса, украшенные чеканным золотом; массивные золотые гривны, серебряные и позолоченные кубки и чаши; кучи миниатюрных бляшек из тонкого золотого листа с изображениями Священного Оленя и Священной Пантеры, предназначенных для украшения одежды, бронзовые зеркала… Все это великолепие обрушилось на непривычных к таким зрелищам сколотских женщин, оглушив их и лишив способности к разумному восприятию окружающего.

Не меньший, если не больший восторг можно было прочитать на обветренных бородатых лицах бывалых воинов, плотной стеной окруживших образцы оружия. Переливающиеся холодными искрами обоюдоострые акинаки лежали рядом с ножнами на самый взыскательный вкус – от недорогих кожаных, украшенных бронзовыми пластинами, до изготовленных из ценных пород дерева с золотой чеканной обивкой. Боевые топоры на резных деревянных топорищах соседствовали с круглыми и овальными щитами из толстенной бычьей кожи с приклепанными железными и бронзовыми пластинами. Из горитов выглядывали тугие луки; здесь же лежали наконечники стрел, дротиков и копий, бронзовые и железные шлемы, греческие кнемиды[31], покрытые позолотой, конские налобники и другие предметы лошадиной сбруи. Были здесь и кольчуги, и широкие, окованные металлическими пластинами боевые пояса, защищавшие в бою живот воина, и даже небольшие точильные камни в железных и бронзовых оправах – неизменная принадлежность любого сколота-дружинника.

Внимание Лика привлекла маленькая группа людей во главе со сборщиком податей – важно вышагивая на коротких, толстых ногах, тот неторопливо приближался к торжищу. Встречные при виде сборщика податей торопились отвернуть в сторону, с поклоном освобождая ему дорогу. Он с невозмутимым видом принимал эти знаки внимания, но иногда его лицо кривилось от сдерживаемой ярости, он ругался сквозь зубы и шнырял помутневшими от злости глазами по толпе, как будто старался отыскать в людском водовороте причину своего отнюдь не безоблачного настроения.

Навстречу ему поспешил высокий рыжебородый купец и, склонившись с подобострастной улыбкой, что-то заворковал вполголоса. Сборщик податей одобрительно кивнул в ответ и, сопровождаемый свитой, направился к небольшой походной юрте купца. Оставив сопровождающих у входа, он зашел внутрь; за ним поспешил и купец.

– Вина! – потребовал сборщик податей, грузно усаживаясь на туго перевязанный тюк с тканями.

– Эй, слуги! – крикнул купец и хлопнул в ладони.

Вбежал раб, выслушал приказание хозяина, вышел и вскоре принес небольшую амфору.

Проворно откупорил ее, налил вино в кратер и уже хотел добавить туда воды, но его остановил купец.

– Пошел прочь! – прикрикнул он на раба, заметив недовольную гримасу гостя.

Сам до краев наполнил позолоченный кубок вином и с поклоном протянул сборщику податей. Себе же налил из кратера, предварительно разбавив вино холодной ключевой водой. Сборщик податей одним махом опрокинул довольно вместительный кубок в рот и, крякнув от удовольствия, вытер губы полой плаща. Купец, внимательно наблюдавший за ним, презрительно ухмыльнулся, но тут же спрятал улыбку в рыжей бороде и неторопливо отхлебнул из своей чаши.

– Хорошее вино, Афеней, – промолвил сборщик податей и подвинул чашу к купцу; тот снова ее наполнил.

– Для тебя старался, о мудрый, – нараспев ответил купец и добавил: – Это лучшее вино у эллинов, делосское. Большие деньги за него платил.

– Ну-ну, не прибедняйся, – коротко хохотнул сборщик податей. – А вина пили мы и получше этого.

– Клянусь Зевсом, это лучшее вино! – загорячился купец.

– Успокойся, Афеней, вино и впрямь отличное, – примирительно сказал сборщик податей. –

Надеюсь, у тебя найдется амфора и для меня?

– Как же, как же, конечно! – заторопился Афе- ней. – Я привез тебе подарки. Смотри!

И он развернул перед сборщиком податей объемный тюк. Тот жадно посмотрел на богатые дары и, стараясь скрыть свое восхищение, милостиво кивнул.

– И две амфоры вина, – испытующе поглядывая на него, сказал Афеней.

– Прекрасно, – повеселел сборщик податей и, выпив очередную порцию, сказал: – А теперь давай поговорим о пошлине.

– А что говорить? Мне кажется, все давно извест- но… – ответил купец, насторожившись.

– Э-э, нет. Афеней. Другие нынче времена. И цены на наши товары у вас возросли. Мы это знаем.

– Так сколько же ты хочешь?

– С амфоры вина – один диобол[32], с амфоры оливкового масла – обол[33], за медимн[34] пчелиного меда – тетробол…[35]

– Это же грабеж! – простонал купец, хватаясь за голову.

– И въездная пошлина пятьдесят драхм[36], – безжа-лостно отчеканил сборощик податей. –

Остальное скажут тебе мои помощники.

– А пшеница?

– Пшеницы ты не получишь, таков приказ вождя. Только мед, меха, кожи, воск, соленую рыбу и шерсть.

– Ты меня разоряешь! – завопил купец. – Что я привезу в Ольвию? Меня там засмеют! Мне нужен хлеб! Зря я, что ли, тащился сюда в ваши богами забытые места? Чем я буду платить своей охране?

– Меня это не касается, – сухо ответил сборщик податей и поднялся. – Повторяю – так решил Марсагет. Если хочешь, спроси у него. Я только выполняю свой долг.

– Ладно. Спрошу, – неожиданно спокойно ответил купец и, понизив голос почти до шепота, сказал: – Мне нужно с тобой поговорить. Только не сейчас и не здесь – к кошме тоже уши пришиты…

– О чем поговорить? – вытаращился на него сборщик податей.

– Тебе привет от царя Гатала, – склонившись к его уху, еле слышно прошептал Афеней.

Сборщик податей отшатнулся от него с такой быстротой, словно ему сунули под нос змею; побледневшее лицо толстяка вмиг покрылось испариной.

– Успокойся! – с силой сжал его локоть Афеней. – Узнаешь? – показал золотое кольцо- печатку в виде египетского жука-скарабея.

Потерявший дар речи сборщик податей только промычал в ответ нечто невразумительное…

ГЛАВА 6

– Мама, я уверен – Тимн не виновен! – Абарис, сжав кулаки, метался по опочивальне Опии.

– Почему ты так думаешь? – спросила Опия и приказала удалиться служанке-рабыне, приготовившей ей кашицу с приятным запахом – маску для лица из растертых на камнях кусочков кипариса, кедра и ладана, замешанных в теплой воде. – И почему это тебя так волнует?

– Тимн – честный человек… – покраснел, смутившись, Абарис.

– Ну-ну, ты мне мог бы рассказать все начистоту, – улыбнулась Опия, потрепав густые волосы сына. – А то все какие-то недомолвки.

– Ладно, скажу! – решился Абарис. – Мама, я… я очень люблю дочь кузнеца Майосару.

– Вот оно что… – протянула жена вождя, хмурясь. – И с каких это пор?

– Не помню… Давно…

– Так. Значит ты, сын вождя и сам будущий предводитель племени, хочешь взять в жены простолюдинку?

– Мама! Я ее люблю!

– Ты хочешь, чтобы я согласилась тебе помочь? А как на это посмотрит отец? У него, насколько я знаю, другие намерения.

– Я уговорю отца! Я брошусь к его ногам, и он не откажет. Лишь бы ты была согласна. Отец тебя послушает.

– А она красивая? – с чисто женским любопытством спросила Опия, бросив взгляд на свое отражение в большом бронзовом зеркале.

– Очень! – воскликнул Абарис; и добавил – уже тише: – Такая, как ты, мама.

– Ну уж, такая… – улыбнулась Опия и погрозила ему пальцем. – Знаю я вас, мужчин, все вы хитрецы и обманщики. Сегодня нравится, а завтра, смотришь, другая приглянулась.

– Мама, клянусь!..

– Не нужно! – властно перебила Опия сына. – Зря клятвами не разбрасывайся. Клятва, как стрела искусного стрелка, должна разить наповал. А то улетит, не воротишь. И покроешь свое имя позором бесчестья.

– Но что же мне делать?

– Не знаю, сын, не знаю. И поверь, в этом деле трудно придумать что-либо. Вся надежда на гадальщиков, ты же знаешь законы предков.

– Это все подстроил сборщик податей! Я уверен, что он и гадальщиков подкупил.

– Не говори так о гадальщиках! Не гневи богов! – нахмурилась Опия. – Да и зачем ему все это?

– Я знаю зачем. Он хотел взять Майосару в жены, но получил отказ. Вот и решил отомстить.

Если гадальщики признают кузнеца виновным, все его имущество, в том числе и Майосару, получат они. Потом ее выкупит сборщик податей. Вот и вся разгадка – не жена, так наложница.

– Это уже ближе к истине. Но, опять-таки, вся надежда на праведный суд. И никто не может предугадать волю богов. Думаю, что и гадальщики не осмелятся противиться знамению свыше.

– А если все-таки попросить отца…

– Нет! – воскликнула Опия. – Разве ты забыл, что вождю не подвластны силы небесные? И что он не смеет переступить законы предков, даже если это касается его жизни? Воля богов священна, и ей должны подчиняться все сколоты, независимо от их положения. Кто нарушит священные обычаи предков, того ждет страшная смерть! Вспомни, как закончили свою жизнь вероотступники – цари Скил[37] и Анахарсис[38].

– Прости, мама… – Абарис, мрачный и безутешный в своем горе, поклонился Опии и направился к выходу.

– Постой! – окликнула она сына. – Я поговорю с отцом…

– Спасибо, мама! – Абарис бросился к Опии и принялся целовать ей руки.

– Иди, иди… – ласково улыбаясь, подтолкнула Опия сына к выходу. – И ожидай…

Марсагет еще не спал. Когда Опия вошла в спальню вождя, он давал последние наставления начальнику ночной стражи:

– …Поставишь дополнительное охранение на валах и усилишь сторожевой пост у главных ворот. И пусть твои люди понаблюдают за купеческим караваном – только осторожно! – уж больно эти купцы любопытны, как мне донесли. Не в меру любопытны.

– Слушаюсь и повинуюсь, вождь.

– Отправляйся, – кивнул ему Марсагет и, завидев Опию, спросил: – Что случилось?

– Ничего, – ответила жена вождю, провожая глазами начальника стражи. – Нужно поговорить.

– На ночь глядя? – с неожиданным раздражением спросил вождь, будучи во власти мрачного настроения. – Может, отложим до утра?

– Нет, – присаживаясь рядом с ним, твердо ответила Опия.

Вождь хмуро хмыкнул. Опия нежно погладила его, словно маленького, по седеющим волосам и прильнула головой к широкой мускулистой груди.

– Ну что там у тебя? – уже с ласковой ноткой в голосе спросил Марсагет, обняв ее за плечи.

– У Абариса горе… – почти шепотом ответила Опия, тяжело вздохнув.

– Что? Какое горе? – встревожился вождь, отстраняя жену.

Опия передала ему свой разговор с сыном. На удивление вождь отнесся к ее рассказу довольно спокойно.

– Вон оно что… – Марсагет задумался.

Некоторое время он молчал; затем, решительно пристукнув ладонью по колену, сказал:

– О женитьбе Абариса пока рано говорить. Молод еще. А вот сборщик податей… Мне лучший кузнец племени во сто крат дороже этого вора и клятвопреступника – в этом я уже не сомневаюсь.

Ты иди, не волнуйся, я приму меры для спасения Тимна. Так и передай сыну. В военное время слово вождя кое-что значит…

Ночь опрокинула на хижины огромное звездное небо. Рогатый месяц украдкой выглядывал из-за горизонта, как бы не решаясь возглавить хоровод ярких звезд, до которых, казалось, можно было дотронуться рукой. Тишину, вместе с росой опустившуюся на землю, изредка тревожил собачий лай и приглушенные окрики дозорных на валах.

Абарису не спалось. После разговора с матерью он отправился в свою спальню, даже прилег на кошму, но тревожные мысли взбурлили кровь, заставили учащенно биться сердце, напрочь прогнали сон. Тогда он поднялся, прицепил к поясу акинак, вышел из акрополя и медленно побрел по пыльным переулкам Атейополиса.

В это же время высокий человек, с наброшенным на плечи длинным черным плащом с меховой оторочкой, вышел за пределы торжища. Кто-то из воинов купеческой стражи заметил его и грозно окликнул, для большей убедительности и острастки вытащив меч из ножен. Но человек, не издав ни звука, сделал два раза отмашку рукой, и страж успокоился; проворчав что-то себе под нос, он снова устроился под повозкой на охапке соломы.

Человек в плаще внимательно осмотрелся по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, он коротко и тихо свистнул. Из темноты к нему подбежал огромный поджарый пес с длинными ушами торчком и острой мордой; умильно виляя коротким, словно обрубленным хвостом, он стал ластиться к человеку, хватая зубами за плащ. Но тот явно не разделял игривого настроения пса – грубо оттолкнув его, он неподвижно застыл, настороженно глядя в сторону акрополя…

Абарис, задумавшись, не заметил, как очутился невдалеке от повозок купеческого каравана, охраняемого сторожевыми псами и наемной стражей, состоящей из меотов[39]. Тихий говор привлек его внимание. Абарису в этот вечер хотелось побыть наедине со своими мыслями, поэтому он решил избежать встречи – юноша тенью скользнул в невысокий кустарник возле торжища и пригнулся. Два человека, закутанные в длинные плащи, неторопливо беседуя, направлялись в его сторону. Абарис хотел было уже свернуть в один из проулков, как вдруг несколько услышанных фраз из разговора неизвестных заставили его насторожиться. Затаив дыхание, он распластался на земле.

Разговор шел на дикой эллино-сколотской смеси, бытовавший у степных племен, торгующих с колонистами.

– …Все будет оплачено сполна… Не волнуйся…

– Что от меня требуется?

– О, совсем немного… нужно…

– Хорошо… Когда?

– Тебе сообщат… Царь Гатал… поход против сколотов…

У юноши по коже побежали мурашки: царь Гатал – один из злейших врагов сколотов! Это предатели! Но кто они? Пытаясь разглядеть собеседников, юноша приподнялся на локтях; и в тот же миг злобное рычание пса, сопровождавшего незнакомцев и которого он не заметил в темноте, оповестило их о присутствии постороннего.

Уже не скрываясь, юноша поднялся во весь рост и решительно шагнул им навстречу. Один, пониже ростом, тут же испуганно шарахнулся в сторону и скрылся среди хижин, чем окончательно подтвердил подозрение Абариса в недобрых замыслах этих полуночников; второй, скрестив руки на груди, остался спокойно стоять на месте. Пес зарычал сильнее, бросился было к юноше, но, повинуясь тихому оклику хозяина, возвратился обратно и застыл у его ног, скаля клыки и угрожающе урча.

– Кто ты? – резко спросил юноша у незнакомца, пытаясь разглядеть лицо, скрытое под низко надвинутой на лоб войлочной шапкой.

– Зачем тебе это? – ответил тот вопросом на вопрос, украдкой бросая взгляды по сторонам.

– Я сын вождя племени Абарис! Назови свое имя!

Незнакомец какой-то миг колебался; затем что-то шепнул псу, и тот ринулся на Абариса.

Сверкнул клинок акинака, и пес с визгом покатился по земле. Тем временем незнакомец в несколько прыжков очутился рядом с Абарисом и попытался ударить его в живот длинным и тонким кинжалом. Юноша молниеносно отпрянул в сторону и нанес колющий выпад сбоку, стараясь легко ранить противника, который нужен был ему живым. Но акинак, звякнув, лишь скользнул по телу, пропоров одежду. «Кольчуга»… – понял юноша и закружил вокруг незнакомца, стараясь найти брешь в его защите: длинный кинжал в руках соперника был оружием не менее грозным и разящим, чем акинак.

Наконец неизвестный, сознавая, что шум схватки может привлечь внимание ночной стражи, решил покончить с Абарисом одним ударом. Быстрым движением сбросив плащ, он намотал его на левую руку и, выбрав момент, сделал, как ему казалось, неотразимый выпад, целясь прямо в сердце юноши. Разгадав намерение врага, Абарис мгновением раньше поднырнул под руку и приемом, которому научил его старый, опытный воин Меченый, выбил нож у незнакомца, при этом проткнув ему акинаком предплечье. Но тот и не подумал сдаваться; словно рысь бросился на юношу, вцепился в него, и они упали на землю. Неизвестно, чем бы закончилась эта схватка, не подоспей дозорные, посланные для наблюдения за купеческим караваном. Участь незнакомца была решена: в два-три приема его спеленали, как младенца.

Когда Абарис, отряхнувшись, подошел к своему противнику, то даже присвистнул от удивления – это был эллинский купец Афеней!

– В акрополь! – приказал он дозорным, показывая на Афенея.

Купец застонал от злобы и унижения: желторотый юнец победил его, сильного и ловкого мужчину, неоднократно выходившего победителем в единоборствах и с более грозными соперниками…

Марсагет в ярости сжал горло Афенея; тот захрипел, закатывая глаза.

– Ты у меня все скажешь, собака! – вождь отшвырнул обмякшее тело в угол комнаты.

Афеней во время допроса не произнес ни слова, только презрительно улыбался на все вопросы.

Марсагета и Меченого. Он был по-своему мужественным человеком, этот сарматский лазутчик: что можно ожидать от разъяренных сколотов, ему было хорошо известно. Он знал – пощады не будет.

– Хватит, – устало сказал Марсагет. – Продолжим после завтрака. Нужно немного вздремнуть.

– Его куда? – спросил Меченый, поднимая с пола полуживого Афенея.

– В пустую зерновую яму. И дружинника поставь… – Марсагет повысил голос: – Афеней, подумай! Мне нужно знать, кто был твоим собеседником. Если не перестанешь упрямиться, я прикажу содрать с тебя кожу! С живого! Уведи его!

Меченый вывел лазутчика и вскоре возвратился.

– Какие будут приказания? – спросил он.

– Не нравится мне этот купеческий караван… – после некоторого раздумья ответил вождь. –

Слишком уж внезапно появился он у наших стен. Как случилось, что его не заметили наши сторожевые отряды? По какой дороге шел караван, и кто его провел?

– Ты думаешь, это лазутчики сармат?

– Не исключено… Но мы не можем нарушить закон гостеприимства, поэтому пока нужно лишь усилить наблюдение за ними.

– Будет исполнено.

– Иди.

– Позволь спросить, Марсагет…

– Спрашивай.

– Что ответить купцам, если они поинтересуются, куда девался Афеней?

– А что хочешь, – ответил Марсагет. – Только, если наши предположения верны, боюсь, что такой вопрос они не решатся задать.

– И постараются как можно быстрее покинуть.

Атейополис, – подхватил его мысль Меченый.

– Правильно. Но к этому времени нужно, чтобы заговорил Афеней. Обязательно!

– И тогда…

– Да! – понял Марсагет. – А теперь ступай, дай мне отдохнуть. И сам поспи: день предстоит хлопотный…

Как следует выспаться вождю так и не удалось. Ранним утром его разбудил взволнованный начальник ночной стражи. Марсагет некоторое время не мог уловить смысл его сбивчивых, торопливых объяснений. Но затем подхватился, словно ошпаренный.

– Что-о?!

– Великий вождь, прости, виноват… – бормотал начальник стражи, не осмеливаясь посмотреть в глаза вождю.

– Да как… как могло это случиться?! Куда смотрели твои воины?!

Марсагет в ярости оттолкнул начальника стражи и выскочил наружу. В дальнем углу двора, у зерновых ям, толпились дружинники и телохранители. А возле одной из них в луже крови лежал воин, охранявшей Афенея. Из его груди торчал обломок стрелы…

Военачальники хмуро отмалчивались: то, что случилось ночью в акрополе, было настолько необъяснимо и тревожно, что они просто боялись высказать свои предположения взбешенному Марсагету.

– Кто? Кто-о?! – в который раз спрашивал вождь и, не получая ответа, еще больше ярился.

– Дозволь слово молвить, вождь… – появился в дверях Меченый.

– Ну! – нетерпеливо выкрикнул Марсагет.

– Следы ведут к озеру и там обрываются. Видимо, беглец переплыл озеро и скрылся в лесах. Я отправил четыре отряда на поиски и гонцов, чтобы предупредили дозоры.

– Почему молчали сторожевые псы? – спросил Марсагет.

– Их кто-то усыпил, – потупясь, ответил Меченый.

– Какой позор! – взорвался вождь. – О, великие боги, среди нас изменники! И мы до сих пор не знаем кто! Как они проникли в акрополь и каким образом ушли?

– Это удалось установить, – Меченый швырнул на пол тонкий и прочный волосяной аркан с узлами, вязаными через равные промежутки. – Стрелу пустили сверху, со стены. Кстати, оружие убитого – акинак и горит с луком – исчезло, – добавил он.

– Ладно… – Марсагет немного поостыл. – Вечером общий военный совет. Предупредите.

Радамасевса и Аттамоса. А сейчас займитесь подготовкой к походу. Все свободны. Ты останься, – обратился вождь к Меченому. – Что купцы? – спросил Марсагет у Меченого, как только последний из военачальников исчез за дверью.

– Молчат.

– Я так и думал… Как торг?

– Отдают все за бесценок. И наши товары берут, почти не торгуясь.

– То то и оно… Как думаешь, когда двинутся в обратный путь?

– Сегодня, не позже чем после обеда, – уверенно ответил Меченый.

– Пошлешь за ними своих следопытов. Не исключено, что к ним где-то в пути присоединится и.

Афеней. Он мне нужен живым! Воинов подбери самых надежных и опытных. Думаю, три сотни тебе хватит. И смотри, чтобы на этот раз без промаху!

– Постараюсь.

– От этого многое зависит, Меченый, – вождь по-ложил руку на плечо старого воина. – Мы обязательно должны найти гадину, которая затаилась среди нас и так больно кусает.

– Я понимаю.

– Да, вот еще что: дай под начало кузнеца Тимна десяток воинов, и пусть он поднимется вверх по Борисфену. Мне нужно знать, где передовые отряды сармат.

– Но Тимн…

– Это пусть тебя не волнует! – вождь нахмурился. – Тимн один из лучших следопытов племени. Тебе это известно. А гадальщики пусть подождут… до более благоприятных времен.

– Да, но старейшины и жрецы…

– Сейчас принимаю решения я, – раздельно и твердо сказал Марсагет. – Это моя забота.

Скажешь Тимну, что мне нужен пленник-сармат. Если все удачно обернется, пусть пока не возвращается домой, а ждет от меня указаний.

– Где он должен ждать?

– Там, где мы охотились две зимы назад. Он знает…

Купеческий караван вышел из главных ворот вскоре после полудня. Чуть раньше десяток воинов во главе с кузнецом Тимном выехали через те же ворота на лучших жеребцах из табуна вождя и ускакали в степь.

ГЛАВА 7

Склоны глубокого оврага кудрявились зеленым сочным листом вековых лип, а на дне оврага журчал ручей, спрятанный среди густой поросли гибкого ивняка. Одним концом овраг примыкал к лесу, а второй терялся где-то в глубине безбрежной степной равнины.

Вечерело. Подернутое дымкой испарений солнце поблекло и медленно скатывалось за горизонт. Длинные тени манили вечерней прохладой, пришедшей на смену дневному зною. Еле слышимый шорох листьев заставил насторожиться человека – спрятавшись среди ветвей высоченной липы, он высматривал что-то в глубине оврага. Теснее прижавшись спиной к толстой ветке, человек бесшумно наложил на тетиву лука стрелу и застыл в напряженном ожидании.

Среди густого папоротника мелькнула тень, и на крохотную поляну, бесшумно ступая, вышел мужчина, одетый с ног до головы в звериные шкуры шерстью наружу. Его глубоко посаженные быстрые глазки были почти не видны среди буйной растительности, покрывавшей лицо; длинные, давно не чесанные волосы топорщились на голове, напоминая львиную гриву. В руках он держал увесистую дубину, утыканную медвежьими клыками, а на тонком сыромятном ремешке, заменявшим ему пояс, висел короткий нож с широким лезвием в деревянных ножнах. Принюхиваясь по-собачьи, он ступил шаг, другой – и вдруг неподвижно застыл, глядя себе под ноги. Затем медленно опустился на четвереньки, ощупал землю короткопалой заскорузлой ладонью – и стремительно нырнул в заросли. Человек, сидевший на ветвях липы, втихомолку выругался и опустил лук – он разглядел причину внезапного исчезновения неизвестного: несколько сломанных травинок и неглубокие вмятины в земле, которые тот ощупывал, были следами наблюдателя.

Запрятав лук в мягкий кожаный горит, он соскользнул вниз и так же бесшумно и быстро, как и мужчина в звериных шкурах, скрылся среди деревьев.

В том месте, где ручей выныривал из зарослей, превращаясь в неглубокое озерцо с кристально- чистой водой, спуск в овраг был пологим. В конце спуска, на берегу озерка, посреди большой и ровной поляны, расположился купеческий караван. Дымили костры, жалобно блеяли овцы, предназначенные на жаркое к ужину, шумно отфыркиваясь и галдя, купались воины наемной стражи, смывая липкий пот и дорожную пыль.

Немногочисленная группа воинов в полном боевом облачении с завистью поглядывала на купающихся, готовясь в сторожевой дозор. Слуги распрягли быков и сбивали их в стадо, чтобы отогнать на пастбище; купцы о чем-то совещались чуть поодаль.

Неожиданно громкий воинский клич обрушился на мирную суету привала. Словно из-под земли выросли на склонах оврага лучники и с безупречной меткостью и слаженностью принялись осыпать стрелами мечущихся в страхе купцов и наемную стражу. Тех, кто пытался пробиться сквозь их ряды, смяла лавина всадников, хлынувшая в овраг. Вскоре беспощадная резня закончилась, и победители принялись в спешке запрягать быков и увязывать поклажу. Когда сумерки опустились на землю, в овраге воцарилась тишина. Только скулеж псов над телами погибших, да скрип колес повозок каравана, который увели победители, еще долго витали над степью, пока не растаяли в ночи…

Светало. Тоскливый собачий вой, всю ночь тревоживший степь, затих. Видимо, осиротевшие псы покинули овраг, где покоились вечным сном их бывшие хозяева. Рассвет наползал хмурыми тучами, обещавшими пролиться дождем. Лесное зверье затаилось в чащобе, стараясь найти пристанище перед непогодой.

Два человека пробирались сквозь седой туман, заполнивший овраг. Впереди шел коренастый мужчина, одетый в звериные шкуры; следом за ним, в двух-трех шагах, слегка пригнувшись и сжимая в руке обнаженный акинак, шел другой, закутанный в длинный плащ. Когда они очутились на берегу озерка среди трупов, человек в плаще начал кого-то искать, всматриваясь в лица убитых.

Наконец возле кустов, на берегу ручейка, нашел – опустившись на колени, принялся тщательно обыскивать труп одного из купцов. Судя по тому, как он, поднявшись на ноги, сыпал проклятиями, его поиски не увенчались успехом. Не выбирая дороги, человек в плаще решительно полез вверх по склону. За ним поспешил и его коренастый попутчик, успевший прихватить с собой две свежие бараньи шкуры, забытые или незамеченные впопыхах победителями…

Небо обрушило на лесные заросли потоки воды. Прямые упругие струи хлестали по листьям и, рассыпаясь на мириады капелек, упрямо стремились проскользнуть сквозь густой зеленый шатер к земле. Борисфен шершавился под ударами дождинок; грязно-желтые потоки хлынули с берегов, замутив реку. Невдалеке от крутого обрывистого берега Борисфена, среди бурелома, струилась узенькая тропинка; она вела к небольшой хижине, вросшей в землю почти по крытую корой крышу. Еле приметный в дождевом ненастье сизый дымок неспешно выползал из отверстия в крыше и тут же таял среди густой листвы. Уже известный нам лесной житель в звериных шкурах и его товарищ в длинном плаще торопливо, но бесшумно вышагивали по тропинке, направляясь к хижине.

Сквозь приоткрытую дверь виднелся небольшой костер; над ним исходил душистым паром котелок. Стены хижины были сплошь увешаны связками трав и кореньев, аромат которых примешивался к дыму очага. У огня сидел хозяин – худой седобородый старик в накинутой на плечи волчьей шкуре.

Изможденное лицо, изрытое глубокими морщинами, было исполосовано шрамами, один глаз вытек, и на его месте темнел провал, прикрытый дряблым веком. Зато второй глаз светился в отблесках костра на коричневом лице, как огромная жемчужина; время от времени в бездонной глубине зрачка зажигались и гасли искорки, словно звездопад в ночном августовском небе. Немощная неподвижность фигуры и застывшие на коленях руки были прямой противоположностью живого острого ума, светившегося в беспокойном взгляде старика.

Варево забурлило и выплеснуло в костер хлопья пены; старик встрепенулся и длинной, гладко остроганной палочкой помешал в котелке. Затем неторопливо отложил ее в сторону и неожиданно крепким для его лет голосом сказал, обернувшись к двери:

– Входите, путники. Негоже таиться за порогом в такое ненастье.

Застигнутые врасплох словами старика, лесной житель и его попутчик, смущенно пробормотав слова приветствия, вошли в хижину и уселись у очага напротив хозяина.

– Давно ты не появлялся в наших краях, Одинокий Волк, – испытующе глядя из-под густых мохнатых бровей на лесного жителя, одетого в звериные шкуры, сказал старик.

– Давно, – согласился тот, сглотнув слюну при виде кости с мясом, выглядывавшей из котелка.

– Опять за старое взялся?

– Гы-гы-гы… – справившись с непривычной для него робостью развязано загоготал Одинокий.

Волк. – Я и не бросал.

– Гнева богов не боишься?

– Ха-ха! Это я-то! А ты вот мне скажи, что они тебе дали, твои боги? Горбатую спину да кривой глаз?

– Замолчи! – гневно воскликнул старик и, вытянув руки над очагом, забормотал заклинания.

Полупогасший костер вдруг вспыхнул ярким пламенем и взметнулся ввысь, едва не опалив.

Одинокого Волка и его попутчика, хмуро прислушивавшегося к разговору. Они испуганно отпрянули назад, прикрывая лица руками.

– Великая Табити гневается! – старик даже не поморщился от обжигающих языков пламени, коснувшихся его рук.

– Оставь эти штуки, старик, – впервые подал голос попутчик Одинокого Волка. – Жрецы Айгюптоса[40] умеют и не такие чудеса творить. Мы чтим святое имя хранительницы очага и готовы принести искупительную жертву. И прости Одинокого Волка за неумные слова.

– Кто ты? – старик вперил свой единственный глаз в попутчика Одинокого Волка.

– Я эллин, – надменно бросил тот, усаживаясь поудобнее.

– Назови свое имя.

– Зачем оно тебе? Я – твой гость и этого достаточно.

– В твоих жилах нет даже капли крови эллинов, – насмешливо сказал старик. – Ты сын раба- варвара, пришелец.

– Как ты смеешь, негодный старик! – лезвие акинака сверкнуло над очагом.

– Оглянись! – старик властно поднял руку.

Леденящее душу шипение заглушило шум дождя. Попутчик Одинокого Волка стремительно обернулся и застыл в ужасе: за его спиной у стены хижины свивали тугие скользкие кольца две огромные змеи. Треугольные плоские головы гадов покачивались почти на уровне его лица, примеряясь для смертоносного броска. Одинокий Волк сидел, словно каменное изваяние, только обезумевшие глаза пучились на помертвевшем лице, как шляпки крохотных грибков-поганок. Так они, как им показалось, просидели неподвижно целую вечность. Наконец мертвую тишину хижины нарушил тонкий, еле слышимый свист. Змеи бесшумно скользнули вдоль стены и исчезли так же внезапно, как и появились.

– Как тебя зовут, незнакомец? – спокойно, как будто ничего не случилось, спросил старик.

– А-а-фе-ней… – с трудом шевеля задеревеневшим языком, почти шепотом промолвил тот, все еще не в силах оторвать взгляд от того места, где только что клубились змеи.

– Выпей… – старик наполнил деревянную чашу каким-то густым ароматным напитком и протянул ее Афенею.

Он схватил чашу, жадно прильнул к щербатому краю и выпил ее до дна, не переводя дух.

– Ты тоже, – презрительно улыбнувшись, старик подал чашу и Одинокому Волку. – А теперь прошу вас разделить со мной скромную трапезу…

Когда с наваристой похлебкой и мясом было покончено, старик отбросил прикрывающую плечи волчью шкуру и поднялся. Он оказался высокого роста, с неожиданно для его возраста широкими и прямыми плечами, указывавшими на недюжинную силу. Левое плечо было чуть ниже правого, а на спине, под рваной кожаной безрукавкой, топорщился небольшой горб, из-за чего старик сутулился.

Старая, застиранная до дыр рубаха под безрукавкой была подпоясана таким же сыромятным ремешком, что и одежда Одинокого Волка. У пояса висели длинный бронзовый нож, точильный камень и привязанные к тонким шнуркам деревянные резные фигурки Апи и Папая.

Афеней и Одинокий Волк, к которому вернулось его обычное состояние – смесь наглости и трусливой осторожности – тоже встали и вышли из хижины, благо дождь уже закончился. Афеней, переступив порог, облегченно вздохнул. И, почувствовав себя значительно увереннее, обратился к старику:

– Прими нашу благодарность за приют и очаг…

– Не стоит, – оборвал его старик и спросил у Одинокого Волка: – Какое дело привело вас ко мне?

– Нам нужно переправиться на ту сторону, Авезельмис.

– Я вас не держу, – ответил старик, внимательным взглядом окинув с ног до головы непрошеных гостей.

– Но у тебя есть лодка, – возразил ему Одинокий Волк.

– Откуда ты знаешь?

– Гы-гы-гы… – засмеялся тот. – Одинокий Волк многое знает…

– Послушай, Авезельмис, – вмешался в разговор Афеней. – Мы тебе хорошо заплатим Золотом.

– Зачем мне твое золото, чужестранец? Разве оно согреет меня в долгие зимние вечера или накормит, когда я голоден?

– У кого есть золото, у того есть все, – Афеней порылся в складках плаща и протянул старику две массивные золотые подвески. – Возьми. За это можно купить десяток лодок и впридачу молодую красивую рабыню. Она заменит тебе в холодные ночи очаг.

– Я уже не так молод, чтобы тело юной девушки могло заменить мне божественное тепло.

Великой Табити. И много лодок мне тоже не надо, с меня хватит одной. Могу только дать хороший совет: у злого умысла золотые одежды, да грязное тело, поэтому советую вам перебираться на тот берег вплавь. Может, холодная вода Борисфена остудит ваши головы и смоет грязь ваших замыслов.

На все воля богов…

– Авезельмис, поостерегись! – Афеней зло прищурился.

– Ты мне снова угрожаешь, чужестранец? – старик нахмурился и недобро посмотрел на Афенея.

– Постой, господин! – Одинокий Волк схватил Афенея за полу плаща и обратился к старику:

– Авезельмис, мы пришли к тебе за помощью только потому, что наша жизнь висит на волоске. А виной этому вождь сколотов Марсагет.

– Марсагет?! – старик порывисто шагнул к Одинокому Волку и словно клещами сжал ему руку. – Это правда?

– Клянусь! – поморщился от боли Одинокий.

Волк. – Его воины преследуют нас по пятам.

– Хорошо… – старик задышал тяжело, с хрипотой. – Если это правда, вы получите лодку. Но если ты мне солгал, Одинокий Волк, берегись!

С этими словами он быстро зашагал по тропинке к берегу. Одинокий Волк подмигнул обрадованному неожиданной удачей Афенею, и они заспешили следом.

Лодка, представлявшая собой бычью шкуру, натянутую на раму из сплетенных в виде ковша ивовых прутьев, едва не черпала воду под тяжестью двух тел. Но плыть в ней было можно и, причем, весьма быстро, в чем сразу же убедился Афеней, когда, оттолкнувшись от берега, принялся загребать коротким широким веслом с хорошо полированной от частого употребления рукояткой.

Неожиданно Афеней резко остановил утлое суденышко и, размахнувшись, бросил на берег к ногам Авезельмиса золотые подвески.

– Прими в знак благодарности, старик! Не как плату, а как подарок. И поверь: на свете нет ничего дороже и желанней золота! Ха-ха-ха!

Старик долго стоял на берегу, хмуро уставившись вслед беглецам, пока туманная пелена не скрыла их. Тяжело вздохнув, он было направился к хижине, но затем вернулся, поднял с земли золотые подвески и долго рассматривал. Потом с брезгливой миной на лице швырнул в воду. И, уже не оборачиваясь, стал медленно подниматься на крутой берег по вырубленным в плотной глине скользким от дождя ступенькам, опираясь на тяжелый деревянный посох.

ГЛАВА 8

Марсагет волновался: уже которые сутки не было вестей ни от сторожевых постов, ни от разведывательных отрядов Радамасевса, ни от Тимна. Его боевая дружина, усиленная воинами Радамасевса и ремесленниками, горела желанием выступить в поход. Остальное население Атейополиса готовилось к возможной длительной осаде. Хлеба было вдоволь, в спешном порядке запасались солонина, вяленая и соленая рыба. Кое-где чинились стены и подсыпались валы, заготавливались впрок дрова, камни для пращей, на валах ставили огромные котлы для кипятка, собирали большие булыжники и бревна.

Но если среди простых сколотов царило единодушие перед лицом надвигающейся опасности, то среди приближенных вождя не утихали споры. Особенно досаждали Марсагету старейшины и жрецы, затаившие на него обиду из-за Тимна. Когда глава старейшин, желтоглазый старец, узнал о решении вождя отложить гадание на неопределенный срок, он едва не задохнулся от злости и принялся осыпать его упреками за неуважение к законам предков. Большого труда стоило Марсагету удержаться, чтобы сгоряча не наговорить старцу дерзостей: это могло восстановить против него старейшин и жрецов, что вовсе не входило в его планы перед решающими боями.

Поэтому он лишь напомнил о своей неограниченной власти во время военных действий, что, конечно же, не удовлетворило желтоглазого старца. Но ведая, чем может кончиться сейчас его упрямство, глава старейшин сделал вид, что смирился. И это очень встревожило вождя – он хорошо знал хитрый и коварный нрав старейшины. Когда-то старец помог Марсагету стать вождем племени, и вождь отчетливо представлял последствия размолвки с ним… Но делать было нечего, выбирать не приходилось, и Марсагет решительно отмел все сомнения и колебания, хотя и осознавал всю сложность борьбы за устойчивость позиций, занимаемых им до сих пор.

Ночи тоже не приносили желанного покоя. И в эту ночь Марсагет проворочался на ложе до самого утра каждой мышцей тела ощущая непривычную жесткость постели, которая казалась ему чужой, постылой. Мысли толпились в голове, словно табуны на водопое. Наконец вождь не выдержал испытания бессонницей и вышел во двор.

Утренняя заря окрасила полнеба в пурпурные тона. Где-то за валами, в степи, перекликались пастухи, угоняя стада на пастбища – теперь животных ночью держали поближе к Старому Городу. Сменилась ночная стража, и дружинники толпой направились в ворота акрополя, где под навесом их ждал сытный завтрак. Три рабыни, непринужденно болтая о своих женских делах, несли воинам кувшины с оксюгалой; завидев вождя – простоволосого, в ночных одеждах – смутились и робко пробормотали приветствие. Сторожевые псы грызлись на помойке из-за потрохов, выброшенных кухарками, в загоне хрустели травой лошади, между ними торопливо сновали конюхи, приводя в порядок своих подопечных.

Утренняя прохлада освежила вождя, и он было направился к себе в опочивальню, чтобы одеться, как вдруг громкие возгласы у ворот заставили его остановиться. Послышался звонкий топот копыт и к Марсагету подлетел Меченый. Соскочив с коня, он торопливо подошел к вождю.

– Марсагет, да хранит тебя Священная Табити, есть новости!

– Пусть боги будут к тебе благосклонны, – поприветствовал его вождь. – Рассказывай.

– Возвратились воины Тимна. И не впустую – двух языгов[41] захватили.

– Языгов? – переспросил Марсагет, встрепенувшись в радостном возбуждении. – Молодец.

Тимн! Где они?

– У ворот акрополя. Ждут твоих приказаний.

– Давай их сюда! Я сейчас оденусь…

Привели захваченных в плен языгов. Один из них, невысокого роста, с загорелым безусым лицом, поддерживал под руку второго, широкоплечего и бородатого, чей короткий окровавленный плащ свидетельствовал о том, что он получил ранение во время схватки. Крепкий панцирь бородатого воина из воловьей кожи был пробит в двух местах, откуда все еще сочилась кровь, несмотря на то, что раны тщательно перевязали – видимо, сказалась дальняя дорога в седле. Марсагет в пурпурном плаще и высокой конусообразной войлочной шапке, служившей знаком принадлежности ее хозяина к могущественному племени басилидов (из него вышли все вожди, военачальники и старейшины сколотов – племени, первым царем которого был легендарный.

Сколопит), стоял у порога, держа в правой руке священный жезл. Внимательно рассмотрев пленников, вождь остановил взгляд на безусом воине; повинуясь знаку Меченого, его подтолкнули поближе к Марсагету.

– Кто вождь вашего племени? – спросил Марсагет у пленника.

Тот кинул в его сторону взгляд, полный непримиримой ненависти, и отвернулся, ничего не ответив, только крепче сжав обветренные губы.

– Не хочешь говорить? – Марсагет хищно прищурил глаза. – Послушай, языг, ты еще молод и многого не знаешь. У меня есть способ заставить тебя разговориться. Но только после этого ты пойдешь на жертвенный костер Вайу[42]. Я тебе сохраню жизнь, языг, если ты ответишь на все мои вопросы честно, без утайки. Даю тебе в этом мое слово.

– Я не трус и не изменник, – презрительно улыбнувшись, ответил языг высоким грудным голосом и смело посмотрел в глаза вождю.

Марсагет грозно нахмурился, сделал шаг вперед, как бы намереваясь тут же расправиться с непокорным пленником. Но, поостыв, снова обратился к нему:

– Я не сомневаюсь в твоих словах, языг. Все мы – сколоты и сарматы – дети одного отца.

Таргитая, который дал нам мужественное сердце. И поверь, мне больно смотреть на то, что братья встречаются не на пиру, а на поле брани. Но не мы пришли к вам, и не кони сколотов топчут ваши степи. Вы явились к нам с мечом в руках, чтобы забрать то, что вам не принадлежит. Вас много, мы это знаем, и в этом ваше преимущество. Но земли наших дедов и отцов мы не отдадим без боя, языг. Пусть прольются реки крови, но первой каплей в них будет твоя. Приступайте! – приказал вождь дружинникам.

– Остановись, вождь, заклинаю тебя! – бородатый языг вырвался из рук воинов и упал на колени перед Марсагетом. – Я все расскажу! Сохрани нам жизнь.

– Замолчи! – рванулся к нему товарищ, но вовремя схваченный за руки, принялся яростно выкрикивать проклятья.

– Уведите! – указал вождь на безусого.

– Нет! Не-е-ет! Не говори! – кричал тот.

Когда отчаянно упирающегося языга увели в одну из комнат дома, Марсагет обратился к бородатому пленнику:

– Ну что же, рассказывай.

– Вождь, дай слово, что мы останемся жить!

– Я уже сказал.

– Хорошо, я тебе верю, вождь. Я все скажу. Спрашивай.

– Кто ваш военачальник?

– Дамас – вождь племени.

– Только ваше племя идет на нас?

– Нет. С нами отряды роксолан* и аорсов*.

– Значит, вы объединились?

– Да. Царь Гатал прислал к нам три зимы назад послов, и с этих пор он наш владыка – так решили наши вожди и царь Завтинос.

– Племена сираков* и аланов* тоже с вами?

(* Роксоланы, аорсы, сираки, аланы – сарматские племена.)

– Нет. Их вожди отказались вступить в наш союз…

Когда допрос пленного закончился, дружинники привели второго языга.

– Развяжите его, – приказал Марсагет, завидев веревки на руках безусого.

Приказ был тут же исполнен, и молодой языг принялся растирать онемевшие руки, безучастный к окружающим. И только высоко вздымающаяся при каждом вдохе грудь, да легкий нервный тик, крививший искусанные до крови губы, выдавали его истинное состояние.

– Вы оба свободны, – обратился к пленникам Марсагет. – Можете оставаться у нас: получите наделы земли и жен. Если не желаете – идите на все четыре стороны, я вас не держу.

До безусого языга только теперь дошел смысл происходящего. Вперив горящий взор в товарища, он охрипшим голосом выдавил из себя:

– Ты… ты… все рассказал?

Тот, не поднимая головы, кивнул в ответ.

– Как ты… мог! Предатель! Ненавижу, не-на-вижу!

– Что ты говоришь? Я ведь ради нас… ради тебя! Мы будем жить, понимаешь, жить!

– Проклятый! Пусть солнце испепелит твое тело, пусть небо обрушится на твою голову! Пусть шелудивые псы разнесут твои кости по степи!

– Не говори так! Не говори! Не проклинай меня! – бородатый с мольбой протянул к нему руки. – Мы спасены, мы уйдем отсюда, куда захочешь.

– Не-е-ет! – безусый языг молниеносным прыжком свалил на землю одного из воинов и выхватил у него из-за пояса нож.

Сверкнули акинаки телохранителей, и пленника окружил смертоносный частокол. Бросив исполненный глубочайшего презрения взгляд на бородатого, безусый языг повернулся к вождю и вонзил себе нож в сердце. Телохранители вождя, остолбеневшие на какой-то миг от неожиданного поступка пленника, подхватили уже бездыханное тело. При этом кожаный шлем языга свалился с головы, и длинные черные волосы волной хлынули на землю.

– Женщина! – вскричал Меченый.

Воины, смущенные таким поворотом событий, молча расступились, и в образовавшийся круг вбежал бородатый пленник. Обезумевший от горя, он тяжело рухнул на землю рядом с телом своей подруги, что-то нечленораздельно выкрикивая.

Марсагет, пораженный увиденным не менее своих воинов, какое-то время стоял в хмурой задумчивости; затем дал знак увести бородатого языга – тот в исступлении грыз землю и до крови царапал лицо. Когда его подняли на ноги, он с нечеловеческой силой расшвырял воинов и с рычанием бросился на вождя, пытаясь вцепиться ему в горло. Но Меченый был начеку – его акинак по рукоять вонзился в шею языга, и тот, захлебываясь кровью, упал у ног Марсагета. Спокойно и равнодушно посмотрел вождь на умирающего; затем обратился к Меченому:

– Этого пса – в реку, рыбам на корм. А ее похороните с почестями, как мужественного воина, павшего в бою.

– Тризну?.. – предложил Меченый.

– Нет, не нужно. По врагам не скорбят, но мужество и преданность ее достойны похвалы и уважения…

Тимн и еще один воин после ночной вылазки в походный стан сармат, когда им удалось захватить двух пленников, не ушли вместе с остальными в Атейополис, а продолжали следить за вражеским отрядом. Погоня, снаряженная сарматами вслед разведчикам сколотов, вскоре возвратилась ни с чем: видимо, не решились с таким малочисленным отрядом углубляться в земли.

Марсагета – сила его боевой дружины была им хорошо известна. Нерешительность сармат, разбивших боевой стан среди редколесья и, казалось, чего-то ожидавших, настораживала разведчиков сколотов. Таясь в оврагах и кустарниках, Тимн с товарищем видели, как каждый день гонцы в сопровождении небольших отрядов скакали в степь или на взмыленных лошадях влетали в лагерь, торопясь к большой юрте из белого войлока, где расположился предводитель сарматской рати. После того, как сколоты умыкнули языгов, сарматы приняли необходимые меры предосторожности, и теперь усиленные конные дозоры кружили как вблизи лагеря, так и в его окрестностях, нередко в сопровождении сторожевых псов. Потому-то Тимн и его напарник, чтобы их не учуяли псы, оделись в свежие собачьи шкуры мехом наружу, заранее припасенные опытным в таких делах кузнецом, а тело, лицо, обувь и оружие натерли настоем из полыни, шалфея и фиалки.

Запрятав коней в лесных зарослях, куда сарматы боялись забираться, Тимн и его товарищ лежали на пригорке, укрывшись в густой траве – наблюдали. В лагере противника царило необычное оживление, особенно возле юрты предводителя. Вместо одного костра слуги разожгли еще четыре, табунщики пригнали двух молодых жеребчиков, тут же закололи, освежевали и мясо, порубив на куски, бросили в котлы. Несколько рабов – их для большей прыти подстегивали ударами кнутов воины в железных кольчугах, видимо, телохранители предводителя – торопливо ровняли площадку рядом с котлами, выдергивая неподатливые кустики чертополоха и высокой полыни, и устилали землю грубой кошмой. Ее тут же, в большой спешке, многочисленные слуги заваливали грудами всевозможной снеди и бурдюками с вином. Группа воинов в парадном облачении гарцевала на высоких тонконогих жеребцах неподалеку от белой юрты. Здесь же, с трудом удерживая буланого коня в богатой сбруе, стоял конюший предводителя сармат – узкоглазый воин богатырского роста со свирепым лицом.

По всему чувствовалось, что ожидается какое-то важное событие и по этому случаю готовится большой пир. Разведчики сколотов внимательно всматривались в лагерь врагов, готовые в любой момент бесшумно исчезнуть, раствориться среди высоченного разнотравья и кустарников, если сторожевые дозоры окажутся чересчур близко. Но дозорные, увлеченные приготовлениями к пиру и в предвкушении событий, способных скрасить их тяжелую, полную опасностей кочевую жизнь, утратили присущую им бдительность, подтянулись поближе к лагерю, принюхиваясь к запахам необычно сытного ужина, который так же, как и у юрты предводителя, готовили их товарищи. Кое- кто из них успел приложиться к маленьким походным бурючкам с оксюгалой и теперь они, яростно жестикулируя, спорили о чем-то друг с другом, показывая в глубь степи.

На лагерь уже стали опускаться сумерки, когда раздались приветственные крики; вырвавшись из луженых глоток воинов, они всколыхнули степь. С востока к лагерю рысила многочисленная группа воинов; среди них выделялся широченными плечами угрюмый безбородый военачальник с длинными вислыми усами. Ему навстречу выехал предводитель сармат со своими приближенными, и, после обмена приветственными речами, все дружно двинулись к белой юрте, где на деревянных блюдах исходили паром темно-красные куски свежесваренной конины и жирно лоснилась подрумяненная дичь. Началось пиршество, продолжавшееся при свете костров до полуночи.

Наконец лагерь стал постепенно погружаться в сон. И только давно протрезвевшие дозорные исправно несли службу: сказывалась многолетняя привычка к воинской дисциплине, потому что за малейшую провинность наказание было одно – смерть и позор бесчестья, что считалось значительно хуже смерти.

Предводитель сармат и прибывший военачальник, оставив приближенных, удалились в юрту, где слуги зажгли походные жировые светильники. Тимн и его товарищ, забыв про осторожность, подобрались настолько близко к лагерю, что уже могли слышать отдельные слова и возгласы пирующих. Завидев, что военачальники скрылись в юрте, Тимн не удержался от соблазна проникнуть в сонный лагерь, чтобы подслушать их разговор. Шепнув напарнику несколько слов, после чего тот немедленно пополз назад, Тимн бесшумно двинулся вглубь вражеского стана, старательно избегая освещенных мест и держась поближе к кустам – в их тени можно было затаиться от случайного наблюдателя.

Уже невдалеке от белой юрты он вдруг скатился в небольшую, невидимую в темноте ложбинку, едва не свалившись на голову сонному сармату; тот тут же заворочался, что-то бормоча. Тимн хотел было всадить ему в горло нож, но воин мог захрипеть или крикнуть в агонии и всполошить весь лагерь. Повозившись немного, укладываясь поудобней, сармат наконец нащупал виновника своего пробуждения – Тимн почувствовал, как рука воина затеребила собачьи шкуры на спине. Решив, что это один из сторожевых псов, пьянчужка принялся, запинаясь, выговаривать ему, пока его снова не одолел глубокий сон. Медленно, затаив дыхание, Тимн выскользнул из-под его руки и, мысленно поблагодарив Великую Табити за ее доброту, снова пополз по лагерю к юрте, сквозь приоткрытый полог которой посверкивали огоньки светильников.

Говорили вполголоса. Слова с трудом пробивались сквозь плотный войлок юрты, и Тимн в досаде выругался про себя: неужели все его труды впустую? Отчаявшись что-либо разобрать из беседы двух вражеских военачальников, он решился: еще раз осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, приподнял нижний край войлока и просунул голову внутрь.

Простота внутреннего убранства белой юрты поразила Тимна. Он не раз видел походные жилища вождей и военачальников сколотов: ковры на полу и стенах, походное ложе с ворохом мехов, блеск богато украшенного оружия, развешанного по всей юрте. Здесь же – голые стены, хорошо выровненный и утоптанный пол, застеленный свежескошенной травой, вместо спального ложа несколько кожаных подушек, прикрытых потертым ковриком; на них и сидели оба военачальника.

Широкоплечий усатый гость – по одежде алан, как определил про себя Тимн, – угрюмо слушал разгоряченного вином вождя языгов Дамаса.

– …Пока они не опомнились. Если Марсагет и Радамасевс объединятся для совместных действий и успеют как следует укрепить Атейополис, мы вряд ли сумеем без вашей помощи их одолеть!

– Не преувеличивай, Дамас… – проворчал алан. – Это не похоже на тебя. С каких пор ты стал бояться сколотов? Против твоей тяжелой конницы они не устоят.

– Ты прав, Карзоазос, в чистом поле – да. Но за стенами – другое дело. Если я здесь увязну до зимы, кто может поручиться, что другие племена сколотов не придут им на помощь? Радамасевс ускользнул… – Дамас выругался. – Проворонили мы свою добычу… А кормить войско чем?

Запасы подходят к концу, тех нескольких табунов, захваченных нами у Радамасевса, для долгой осады не хватит.

– Значит, нужно выманить сколотов в степь, – Карзоазос потянулся, хрустнув суставами.

– Легко сказать! – горячился Дамас. – Марсагет опытный военачальник, мне приходилось с ним встречаться. Впрочем, разговор не об этом… Мне нужны твои воины, Карзоазос!

– Я не могу пойти против решения вождей аланов. Ты не хуже меня знаешь, чем это может обернуться… Пусть ваш царь Завтинос пошлет послов к царю сираков Сорсинесу – у него хорошая дружина.

– Но мы и так уже потеряли уйму времени! К тому же послы царя Гатала возвратились от царя.

Сорсинеса ни с чем. Почему он им отказал, ума не приложу. Да и ваши вожди хороши. Ведь была договоренность объединиться, ты помнишь, год назад…

– Ха! – воскликнул Карзоазос, словно вонзая невидимый нож в грудь врага. – Ты как будто вчера на свет появился, Дамас! У нас своих забот хватает с меотами, а ты предлагаешь еще и со сколотами связаться. Если они объединятся, боюсь, туго и вам, и нам придется – у меотов сильное войско, и вооружены они ничуть не хуже, чем твои самые отборные отряды.

– Но к этому времени мы сообща успеем разделаться с Марсагетом! Неужели ты не понимаешь, что Старый Город словно клинок в открытой ране на нашем теле? Из-за него мы уже сколько лет не можем спокойно торговать с эллинами, из-за него наши табуны отощали на скудных пастбищах у реки Сиргис, тогда как здесь – сам видишь! – травы в пояс, густые и сочные, словно молоко молодой кобылицы. Марсагет умножает свои богатства, а мои воины, мужи, равных которым нет среди трусливых сколотов, должны ложиться спать с пустыми желудками!

– Ты несправедлив, Дамас, – алан укоризненно покачал головой. – Не возводи напраслину даже на врага – сколоты далеко не трусы. В последнем бою с Радамасевсом ты, я думаю, смог в этом убедиться. И не нужно уговаривать, сам знаешь: для меня решение совета вождей аланов – закон. Я его не преступлю. Могу помочь тебе только хлебом и солониной. Пришлешь своих людей.

– Ладно. И на том спасибо, – проворчал обиженно вождь языгов.

– И мой тебе совет, – продолжил Карзоазос, приглаживая усы, – будь настороже: Марсагет – крепкий орешек, его с наскока не возьмешь. Хитрец. Пошли следопытов, пусть разведают, где сторожевые посты сколотов, чтобы захватить их врасплох. А еще лучше – если бы они смогли пробраться тайком в Старый Город…

– У меня там есть свои люди, – самодовольно ухмыльнулся Дамас. – Если бы Марсагет узнал…

И умолк на полуслове, уставившись на войлок юрты, неожиданно затрепыхавший, словно плащ на ветру. Зычный, чуть хриповатый голос, в котором вождь языгов узнал голос своего конюшего, прокричал тревогу и тут же захлебнулся булькающими звуками. Сонный лагерь немедленно отозвался многоголосым гвалтом; среди сумятицы слов вдруг прорезалось одно и растворило в себе все остальные: «Сколоты!».

– Сколоты! – выкрикнул и вождь языгов, срывая со стены щит.

Карзоазос, хладнокровно прислушиваясь к крикам за тонким войлоком юрты, вытащил меч из ножен, потушил светильники и, пригнувшись, выскочил вслед за Дамасом…

Когда на спину Тимна обрушился, словно тяжелая каменная глыба, сармат, он не испугался и не растерялся. Сармат, пыхтя от натуги, пытался связать ему руки кожаным ремешком. Но недаром кузнец славился недюжинной силой и ловкостью среди соплеменников: извернувшись, он, словно клещами, стиснул запястья врага и подмял его под себя. Пожалуй, не менее сильный, чем кузнец, сармат отчаянно сопротивлялся, награждая увесистыми тумаками Тимна. Кузнец, потеряв всякую надежду на скорый и благополучный исход поединка и уже не опасаясь разбудить сонный лагерь, потому как его противник заорал, что было мочи, взмахнул ножом…

Дамас и Карзоазос не поспели к месту схватки конюшего с Тимном на самую малость. Тимн, отшвырнув с дороги одного из пьянчуг, уже не таясь, ринулся к коновязи, находившейся невдалеке от юрты Дамаса и где стояли наготове лошади дежурных телохранителей языга. Он с разбегу вскочил на широкогрудого скакуна, вздыбившегося от испуга. Но укрощенный сильной рукой кузнеца, конь стрелой помчал по лагерю к спасительной темени лесного разлива. На ходу подобрав поводья, обрубленные акинаком, Тимн распластался на спине жеребца, размашистым галопом уносившего кузнеца от погони. Несколько дозорных бросились наперерез, и в воздухе вдогонку разведчику сколотов с леденящим душу свистом понеслись стрелы. Уже копыта скакуна топтали мягкий ковер лесной опушки, и густые ветви ночного леса были готовы укрыть беглеца, как одна из смертоносных посланниц все-таки нашла цель – острая боль в спине едва не бросила Тимна под копыта коня. Теряя сознание, он из последних сил обхватил руками шею скакуна и уткнулся лицом в коротко остриженную гриву…

ГЛАВА 9

В один из ясных летних дней месяца гекатомбеона[43] 179 года до нашей эры в главном стане царя роксолан Гатала, раскинувшего свои юрты на берегу Понта Евксинского, царило небывалое оживление: сегодня ожидалось прибытие послов могущественного царя Фарнака I Понтийского.

Боевая дружина Гатала, сверкая на солнце тщательно полированным железом чешуйчатых и пластинчатых панцирей, окружала белую с красными полосками юрту царя, расшитую золотыми нитями, – ее подарили граждане Херсонеса[44]. На высоком обрывистом берегу мыса, невдалеке от юрт, возле кучи сушняка, застыли в ожидании несколько самых зорких воинов; они должны были при появлении в море кораблей посольства зажечь сигнальный огонь.

У самого берега, на широкой песчаной косе толпились празднично одетые подданные царя Гатала, коротая время в разговорах. Здесь собрался народ победнее, не то, что возле юрты царя, где его приближенные и старейшины старались перещеголять друг друга богато украшенным золотом и драгоценными камнями оружием и расшитыми золотыми и серебряными нитями одеждами. Лишь изредка среди толпы на берегу мелькали холодной синевой дорогие железные панцири, подпоясанные тонкой металлической лентой-поясом, или посверкивали желтыми искрами добытые в воровских набегах и на полях битв у эллинов бронзовые шлемы, чтобы тут же раствориться в серо- коричневом потоке защитного облачения местного изготовления. Простые, но необычно прочные панцири из толстенной воловьей кожи, панцири из пластин, нарезанных из лошадиных копыт и нашитых на кожу тонкой выделки наподобие змеиной чешуи, старинные панцири из маленьких чешуек полированного рога, прикрепленных к полотняной рубахе с длинными рукавами, напоминающие своим видом оперение птиц, – все это многообразие воинского снаряжения шуршало, звенело, скрипело, заглушая неумолчный шум прибоя и быстрый гортанный говор его владельцев.

Отдельной группкой держались молодые девушки-сарматки, одетые в доспехи, отличающиеся от защитного облачения воинов-мужчин более нарядной отделкой в виде нашитого на одежду бисера и разноцветных бусинок из агата, хрусталя, халцедона и янтаря. Многие на запястьях носили браслеты-обереги из бронзы и меди, изредка – золотые. Длинные волосы воительниц были подобраны, скручены в узел и запрятаны под конусообразные шлемы из многослойной кожи или невысокие яйцеобразные войлочные шапочки, украшенные вышивкой, изображающей солнцеликое божество, которому поклонялось племя роксолан.

Рядом с ними толпились и неженатые юноши племени, бросая пылкие взгляды на своих избранниц, но не решаясь вступить в разговор: суровые амазонки тут же пресекали такие попытки со стороны менее сдержанных мужчин, свято соблюдая закон предков: пока девушка не одержит победу в бою и не украсит скальпом врага уздечку коня, она не имеет права выйти замуж. Только после этого подвига, совершив обряд жертвоприношения солнцеликому божеству, молодая сарматка снимала воинское облачение и уже больше не садилась на коня и не участвовала в походах, становилась рачительной женой, хозяйкой домашнего очага.

На небольшой возвышенности суетились слуги царя, заканчивая последние приготовления к предстоящему пиршеству. Уже закипала вода в котлах, и пастухи пригнали с пастбища лошадиный молодняк, самых жирных баранов и хорошо упитанных бычков, предназначенных к закланию; уже главный виночерпий царя, охрипший от указаний, начал пинками подгонять помощников рангом пониже, и царский повар почти бегом рыскал среди костров, старательно осматривая нанизанную на вертела битую дичь, готовясь в только ему известный момент дать указание ставить все это на огонь; уже и воинская дружина царя собралась в полном составе во главе с военачальниками; а царь Гатал все не выходил из юрты.

Недоумевающие приближенные пытались узнать причину странного поведения повелителя у начальника телохранителей – только он один имел право входить к царю в любое время дня и ночи, – но тот упорно отмалчивался, всем видом давая понять, что в юрте происходит нечто необычное, чего он не имеет права разглашать. Это еще больше подогревало любопытство собравшейся знати, и сдержанный шепоток постепенно превращался в глухой гул, напоминающий жужжание пчелиного роя.

Гатал неторопливо мерил юрту шагами. Его грубоватое, обветренное лицо, обрамленное коротко подстриженной русой бородкой, хмурилось. Он сосредоточенно размышлял…

С давних пор царю роксолан не давали покоя богатства его соседей – сколотов, ведущих большую торговлю с Ольвией[45], Херсонесом и Танаисом[46]. Обширные пастбища с несметными стадами в степях между реками Борисфеном и Сиргисом, жирный чернозем на берегах Танаиса и в устье Борисфена, где колосилась ядреная пшеница, – все это превращалось в вожделенное золото, оседая в сокровищницах вождей сколотов. И в то же время сильные воинственные племена сармат довольствовались давно оскудевшими угодьями в выжженной яростным солнцем степи между реками Ахардеем[47] и Араксом[48].

Предки царя Гатала – отец Мидосанк и мать, царица Амага – увели часть племени роксолан с гиблых полупустынных мест к побережью Понта Евксинского, где с согласия правивших тогда царей племени паралатов им были выделены земельные угодья. Но вскоре разросшемуся племени роксолан их границы стали тесны, и тогда боевые дружины сармат стали совершать набеги на соседей – эллинов-колонистов и сколотов. От былой дружбы и добрососедства остались только воспоминания; отношения между племенами стали натянутыми и не сулили ничего хорошего ни одной из сторон. Постепенно и другие племенные союзы сармат – аорсы, языги и сираки – стали все чаще тревожить набегами земли сколотов, перешли Танаис и добрались до реки Сиргис, сокрушая по пути ослабевшие из-за междоусобиц племена сколотов. Казалось, что этому неудержимому напору сколотам уже нечего противопоставить, и сильные дружины сармат закончат свой победный поход на берегах Меотиды и Понта Евксинского. Но совершенно неожиданно в степях Таврики появилась сила, способная остановить их. Сила, с которой начали считаться даже надменные цари Боспора[49], – боевые дружины царя Скилура, объединившего разрозненные племена сколотов в единое государство.

Царь Гатал заскрипел зубами от злости, вспомнив события далеких дней. Тогда к его матери, царице Амаге, лично управлявшей племенем роксолан, так как царь Мидосанк, ее муж и отец Гатала, сутками пьянствовал и развлекался с наложницами, прибыли послы херсонеситов, чтобы просить у нее заступничества от бесчинств сколотов, грабивших дома колонистов, угонявших скот, сжигавших посевы и нередко осаждавших даже Херсонес, и требующих непомерной дани. Богатые дары, преподнесенные царице херсонеситами, послужили наиболее веским доводом в их просьбах, и Амага, не мешкая, отправила послов в город Хабеи, в те времена столицу царя сколотов, с настоятельной просьбой оставить ее друзей-херсонеситов в покое.

Но, уверенный в собственных силах, царь смеялся над посланниками царицы Амаги, даже не удостоив посольство сармат, согласно обычаю, приглашением разделить с ним трапезу. Взбешенная царица сама возглавила отряд в сто двадцать сильнейших дружинников; среди них был и ее сын Гатал, к тому времени, несмотря на молодость, известный своим мужеством и силой воли воин. По три запасных коня дала царица из своего табуна отборным гиппотоксотам. Загоняя до смерти скакунов, сарматы за сутки проскакали тысячу двести стадий[50] и на рассвете, перебив стражу у ворот, ворвались в Хабеи. Сокрушая на пути малочисленных и напуганных их внезапным появлением дружинников и телохранителей царя (им в страхе привиделось несметное количество сармат), отряд во главе с царицей Амагой захватил акрополь, где после буйного пиршества отдыхал царь с семейством и приближенными. Амага собственноручно отрубила головы повелителю сколотов и его брату, а ее воины казнили почти всех знатных пилофириков[51], прятавшихся в строениях акрополя. Почти всех…

Гатал вспомнил: в дальнем конце акрополя, у невысокой башенки с узкими бойницами, высокий длинноволосый сколот с красивым, чуть скуластым лицом и еще юношеским пушком на смуглых, румяных щеках и подбородке, рубился с дружинниками матери. Полураздетый, в изодранной полотняной рубахе, юноша стойко отражал выпады врагов; два окровавленных акинака в его руках, высекая искры из мечей сармат, то и дело находили цель. Уже несколько воинов получили ранения, а двое неподвижно застыли у ног сколота среди кровавого месива. Гатал выдернул из колчана стрелу, наложил ее на тетиву лука, прицелился…

«Остановись!» – властный голос матери заставил вздрогнуть искусного лучника, и стрела покорно склонила острие к ногам Амаги. Царица в забрызганном кровью бронзовом панцире, простоволосая, стройная, широким мужским шагом подошла к месту схватки; дружинники опустили мечи и расступились перед ней. Юный сколот шагнул вперед, покорно стал перед нею на одно колено и вонзил акинаки в землю. «Ты кто?» – спросила царица Амага у юноши. «Скилур, сын царя…» – ответил тот тихо, но внятно. «Нет, Скилур, царь сколотов!» – властно бросила царица и дала знак воинам, чтобы те поставили его на ноги…

«Мама, зачем?..» – спросил как-то Гатал. Царица поняла с полуслова его вопрос и нахмурилась.

«Ты молод и еще глуп, сын! – резко сказала она. – Сарматы и сколоты – дети одного отца, и драка по любому поводу между ними не должна ослаблять наши племена на радость жадным и хитрым эллинам. Я была вправе проучить царя за его спесь и неуважение ко мне, и это мое личное дело, но оно ни в коей мере не касается других повелителей сколотов. Однако если бы я дерзнула посягнуть на верховную власть, чтобы стать их царицей, или умертвила последнего отпрыска вождей племени паралатов Скилура, последствия этой опрометчивости нашему племени стоили бы дорого – такие обиды сколоты не прощают никогда. Поэтому пусть пока юнец-царь наслаждается властью. Еще не пришло наше время, сын… К тому же Скилур будет всегда мне благодарен за царский жезл, врученный мной, и он дал обещание не трогать ни роксолан, ни херсонеситов…»

Просчиталась многомудрая царица-мать, еще как просчиталась! Быстро возмужал Скилур. Наученный горьким опытом отца, царь сколотов создал сильную боевую дружину, построил несколько крепостей. Среди них самыми сильными и хорошо укрепленными стали новая крепость – Напит и основанный еще царем Агаром город Неаполис: его царь Скилур сделал столицей своего государства. Скилур подчинил Ольвию, вынудил гордых херсонеситов платить дань, заставил и царей Боспора увеличить размер ежегодной дани, которую те платили вождям сколотов со времен царя Атея.

Тогда Гатал решился: три зимы назад он послал послов к царям языгов Завтиносу и сираков Сорсинесу, вождям племенных союзов роксолан, аорсов и алан с предложением объединиться под его руководством для совместной борьбы со сколотами. Долго пришлось убеждать ему владетельных вождей сармат, чтобы они приняли его предложение, сулившее всем немалые выгоды.

Пришлось пустить в ход и лесть, и богатые дары, и даже пожертвовать любимой дочерью – ее он выдал замуж за повелителя языгов Завтиноса, глупого, недалекого человека. И все-таки добиться полного единодушия он не смог – царь сираков и вожди аланов, уже согласившиеся выставить боевые дружины против сколотов и благосклонно принявшие его дары, неожиданно изменили решение и увели свои племена к Араксу и Меотиде. Разъяренный Гатал послал им вдогонку новых послов, но те не смогли разыскать вождей аланов, а царь Сорсинес не принял их, сославшись на болезнь.

Поэтому Гатал так и не решился выступить в открытую против царя Скилура, ограничившись посылкой сильного отряда в помощь вождю одного из племен языгов Дамасу, возглавившему войско сармат в степях возле реки Борисфен. Успешные действия Дамаса радовали царя роксолан.

Но он понимал, что вся борьба впереди. Нужно было уничтожить племя Марсагета, разрушить сильно укрепленный Атейополис, являющийся главным опорным пунктом сколотов в степной.

Скифии и одним из основных поставщиков хлеба в эллинские апойкии[52] и саму Элладу. Только тогда можно было, заручившись поддержкой эллинов, имеющих немалую выгоду от торговли хлебом, и окончательно объединив вокруг себя все племена сармат, ударить по царю Скилуру (что стоило отпустить тетиву лука, ослушаться матери-царицы? – глядишь, все сейчас обернулось бы по- другому…).

А теперь ему, царю одного из могущественных племен сармат, приходится в который раз отказывать в помощи херсонеситам из-за боязни открытого противоборства с царем Скилуром!

Гатал заметался по юрте, стараясь унять бурю, бушевавшую в груди. Начальник телохранителей, сунувшийся было к повелителю, чтобы напомнить о том, что все уже в сборе, выскочил наружу, как ошпаренный, – в гневе царь был страшен.

И вот сегодня Гатал ожидает прибытия послов царя Фарнака, могущественного повелителя Понта. Что задумал хитроумный старик? Что скрывается за богатыми дарами херсонеситов, прибывших два дня назад, чтобы уведомить его о благорасположении к роксоланам одного из самых коварных политиков среди правителей припонтийских государств? Конечно, самолюбие царя было польщено – как же, впервые с незапамятных времен властелин Понта шлет к варварам (так прозывали эллины все иноязычные племена) большое посольство. Это ли не знак уважения к повелителю роксолан Гаталу, не дань силе его боевых дружин? Но что же все-таки задумал царь Фарнак I Понтийский?

Громкие крики подданных Гатала спутали его мысли; недовольно поморщившись, он слегка приоткрыл тяжелый златотканный полог и выглянул наружу – на мысе горел сигнальный огонь.

– Эй, слуги! – зычный голос царя заставил вздрогнуть столпившуюся возле юрты знать.

Повелитель роксолан готовился встретить посольство царя Понта.

Рокот барабана заглушал скрип уключин, всплески весел и свист плети надсмотрщика, подстегивающей прикованных к банкам рабов-гребцов. Покорные ритму, заданному барабанщиком, примостившемуся на носу триеры[53], гребцы дружно налегали на рукоятки длинных тяжелых весел, разгоняя судно. Полуголые мускулистые тела рабов источали крепкий запах мужского пота, и посол царя Фарнака I Понтийского, убеленный сединами гражданин Синопы[54] Асклепиодор, прикрыл нос куском тончайшего полотна, пропитанного ароматным маслом.

Посол расположился под навесом на корме триеры, где должен находиться триерарх[55]. Теперь он, из уважения к высокому рангу своего пассажира, стоял возле барабанщика, пристально всматриваясь в прибрежные скалы – того и гляди вынырнут из какой-нибудь бухточки биремы[56] пиратов-сатархов, стремительные, словно коршуны. Триерарх невольно содрогнулся, вспомнив, как однажды он чудом ускользнул от неистовых сатархов, потеряв при этом добрую половину команды.

Правда, теперь ему нечего опасаться: царь Фарнак, отправляя посольство, позаботился о хорошей охране послов и особенно богатых подарках для царя Гатала: в кильватере триеры шли три боевые биремы, окрашенные в ярко-зеленый цвет; они словно подчеркивали гордое величие посольского судна, пылающего пурпуром плавно изогнутых бортов, над которыми плескался белоснежный парус с золотым шитьем.

От самой Синопы попутный ветер раздувал паруса кораблей, и гребцы отдыхали, радуясь свежему бризу. Но у берегов Таврики они попали в полосу штиля и теперь шли на веслах, стараясь поскорее миновать опасные для мореходов места.

Асклепиодора по выходу из Синопы укачало, и посол провел большую часть пути у борта, проклиная тот час, когда он согласился отправиться из-за своей глупости и неуемного любопытства к роксоланам. Но у берегов Таврики ему полегчало и после нескольких кубков вина добродушное настроение уже не оставляло посла до конца пути. Асклепиодор даже поинтересовался у триерарха, как он находит дорогу в безбрежной водной пустыне, и тот долго втолковывал послу способ ориентировки в море по созвездию Малой Медведицы, открытый математиком Фалесом из Милета, показывал географические карты Анаксимандра, объяснял назначение тонких и хрупких на вид дисков, соединенных системой зубчатых колес, из которых состоял громоздкий механический прибор, показывающий время восхода и захода солнца, луны и других планет.

В конце концов от этих объяснений в голове Асклепиодора все смешалось и ему пришлось для восстановления ясности мыслей осушить подряд два полных кубка родосского вина, причем один (тайком!) не разбавленный водой, как принято у варваров. Заключив при этом, что варвары понимают толк в вине и успокоенный заверениями триерарха, что путешествие, судя по всему, закончится благополучно, посол позвал тавра-переводчика Тихона. Он еще в детстве был вывезен в.

Понт и досконально знал язык варваров, и они долго совещались вполголоса о предстоящих переговорах с царем Гаталом. При этом Асклепиодор подивился про себя мудрости этого варвара, посоветовавшему ему заменить рабов-гребцов из племени сармат на меотов, чтобы не обидеть этим могущественного владыку роксолан.

Асклепиодор тоже не менее пристально, чем триерарх, вглядывался в таинственные и мрачные скалы легендарной Таврики. О ней он знал только понаслышке от боспорских купцов и купцов- ольвиополитов. Почему-то вспомнился послу сын Диофант, умолявший отца взять его с собой.

Тогда Асклепиодор потрепал любимца за густые черные кудри и, чтобы смягчить горечь отказа, приказал рабам привести свой подарок – великолепного персидского скакуна в богатой сбруе; за него ему пришлось заплатить купцам два таланта[57] серебром. Как засияли в восторге глаза сына, когда рыжий жеребец поднялся на дыбы, разметал конюхов и, словно сказочная птица, понесся по двору загородного дворца Асклепиодора, почти не касаясь копытами земли! Да, Диофант подает большие надежды, недаром в его жилах течет благородная кровь царей Понта…

Воображение услужливо нарисовало разгоряченному крепким вином Асклепиодору картину тех почестей, коих удостоился брат, метивший на трон царя Понта, и приведших его на плаху после прихода к власти тирана Фарнака, сына рабыни, – пусть будет проклят богами тот день! И если бы тогда Асклепиодор проявил чуть больше решительности…

Испугавшись своих мыслей, посол втянул голову в плечи, почувствовав легкий озноб, словно меч царского палача уже коснулся его шеи, и бросил быстрый взгляд на переводчика Тихона, грустно смотревшего на такой близкий и в то же время такой далекий для него берег родины.

Убедившись, что весьма проницательному Тихону, возвышенному царем Фарнаком за его ум и знание языков, сейчас не до тайных мыслей посла, Асклепиодор облегченно вздохнул и принялся перебирать в памяти события, побудившие дальновидного и умного политика, царя Фарнака I Понтийского, направить посольство к царю Гаталу.

Скифское государство во главе с царем Скилуром уже не один год угрожало эллинам- колонистам в Таврике и на берегах Понта Евксинского. Ольвия, расположенная в устье Гипаниса[58], первая не выдержала этого натиска и признала Скилура своим повелителем, что, впрочем, не мешало ольвиополитам по-прежнему наживаться на торговле зерном. Но в самом тяжелом положении оказался Херсонес, издавна манивший скифских царей своим богатством и удобной гаванью, откуда тяжело груженные суда херсонеситов направлялись к далекому Трапезунту, сол- нечной Синопе, в Гераклею, Византий, Одесс и в более близкие города – апойкии эллинов – Томы, Истрию, Тиру.

Да, эллины умели устраивать свои торговые дела, улыбнулся про себя Асклепиодор, вспомнив старую поговорку: «Эллины сидят вокруг моря, как лягушки вокруг болота».

Смех смехом, а море – главный кормилец Эллады. Из Кирены – сильфий и шкуры быков, из Геллеспонта – скумбрия и другие виды соленой рыбы, из Фессалии и Скифии – зерно, мед, воск, шерсть, из Сицилии – свиньи и сыр, из Египта – папирус и паруса, из Сирии – ладан, из Крита – кипарисовые деревья, из Ливии – слоновая кость, из Родоса – изюм и фиги, из Эвбеи – груши, тучные овцы и бараны, из Карфагена – ковры и подушки, из Финикии – плоды пальмы и прекрасная пшеничная мука, из Фригии – рабы, из Аркадии – наемники. Все многообразие продуктов и товаров поступало в Коринф и Афины морским путем, и эллинские купцы и знать имели немалую выгоду от своего сидения вокруг моря. Это прекрасно понимал и царь Фарнак, жаждавший часть этого поистине золотого потока направить в сокровищницы Понта. И не только жаждал, но и предпринимал энергичные шаги для распространения своего влияния на все припонтийские апойкии эллинов.

Поэтому, когда херсонеситы обратились через Гераклею к царю Фарнаку, чтобы он взял их под свою защиту от набегов скифов, царь Понта долго не раздумывал. Весной Асклепиодор по поручению царя уже заключил мирный договор с царями вифинскими и каппадокийским; к нему присоединилась Гераклея и некоторые другие города, расположенные на берегах Понта.

Евксинского. В договоре говорилось о совместных действиях против варваров. К договору примкнул и Херсонес – его послы совсем недавно покинули Синопу в весьма приподнятом настроении.

Асклепиодору припомнились строки клятвенного обязательства царя Фарнака, присовокупленные к договору между Понтом и Херсонесом:

«…Клятва, которой поклялся царь Фарнак, когда явились к нему послы Матрий и Гераклий:

«Клянусь Зевсом, Землею, Солнцем, всеми богами олимпийскими и богинями: я навсегда буду другом херсонесцам, и если соседние варвары выступят походом на Херсонес, или на подвластную херсонесцам страну, или будут обижать херсонесцев, и эти призовут меня, буду помогать им, поскольку позволит мне время; и не замыслю зла против херсонесцев никоим образом, и не пойду походом на Херсонес, и не подниму оружия против херсонесцев, и не совершу против херсонесцев ничего такого, что могло бы повредить народу херсонесскому, но буду содействовать охране его демократии по мере возможности, пока они останутся верными дружбе со мной, и если поклянутся той же самой клятвой, и будут соблюдать дружбу с римлянами, и ничего не будут предпринимать против них. Соблюдающему клятву да будет благо, нарушающему же – обратное».

Клятва эта совершена в сто пятьдесят седьмом году, месяца даисия[59], как царь Фарнак считает» Рим… Асклепиодор озабоченно потер виски и в раздражении прикрикнул на виночерпия, вовремя не наполнившего кубок, – тот засмотрелся на стайку дельфинов, резвившихся прямо по курсу триеры. «…И будут соблюдать дружбу с римлянами…» Хороша дружба!

«Освященная» штандартами римских легионов, готовых в любой день обрушить свою мощь на раздираемую междоусобицами Элладу, а попутно прихватить и все ее колонии на берегах Понта.

Евксинского. Вот царь Фарнак и лебезит перед римским сенатом, задабривает дорогими подарками консулов и трибунов. Что ж, в деле держать нос по ветру Фарнак не знает себе равных, и лишний раз подчеркнуть ничего не обязывающими фразами свое расположение и уважение к Риму, конечно же, не помешает. Правда, при дворе поговаривают, что на этот раз царь Фарнак приказал текст договора вырезать на мраморной плите и выставить для всеобщего обозрения – в скором времени ожидали прибытия в Синопу довольно представительного римского посольства.

«…Буду помогать им, поскольку позволит мне время…» Асклепиодор ехидно ухмыльнулся, вспомнив послов Херсонеса – Матрия и Гераклия, – они от радости и умиления готовы были целовать прах из-под ног старого интригана – как же, добились долгожданной помощи…

Асклепиодор, опытный дипломат, не хуже царя Фарнака понимал, что договор без соответствующего подкрепления военной мощью Понта останется просто клочком пергамента. Послать сильный воинский отряд для защиты Херсонеса? Много ли толку будет от этого, да и кто может поручиться, что эти войска в скором времени не понадобятся царю Понта, прекрасно сознающему неопределенность и неустойчивость своего положения на троне. Если позволит время…

И тогда царь Фарнак вспомнил о повелителе роксолан, уже много лет враждующем со скифами. Это был выход, и царь Фарнак I Понтийский отправил лучших своих дипломатов – Асклепиодора и тавра-переводчика Тихона – к царю Гаталу.

ГЛАВА 10

Гатал хмуро слушал захмелевшего Асклепиодора – посол, облокотившись на плечо Тихона, нес что-то несуразное. Это было видно по выражению лица тавра-переводчика, с трудом сохранявшего спокойствие. Иногда гримаса неудовольствия и даже гнева искажала строгие, словно высеченные из темного камня, черты лица Тихона, но тут же уступала место почтительному вниманию к словам посла. Переводчик пытался облечь их в осмысленные, приличествующие полномочному посланнику царя Фарнака выражения, чтобы не оскорбить повелителя роксолан, на союз с кем царь Понта возлагал большие надежды.

Асклепиодор, довольный сверх всякой меры удачным окончанием отнюдь не безопасного путешествия, поглощал вино в количествах, способных свалить и значительно более стойкого к возлияниям человека, чем гражданин Синопы. В начале пиршества по случаю прибытия посольства он, надев свои лучшие одежды, важно восседал рядом с царем Гаталом и, стараясь не уронить посольское достоинство, почти не пил хмельного в противовес варварам, приближенным царям.

Гатала, – те лакали вино кто кубками, кто деревянными резными чашами, подвешенными к поясу, а кто и из человеческих черепов, украшенных чеканным золотом, что вызывало в душе Асклепиодора ужас и отвращение. Но он не подавал вида, так как был заранее предупрежден Тихоном об этом, весьма кощунственном с точки зрения эллина, обычае варваров – как сармат так и сколотов – пить вино или оксюгалу из черепа врага, побежденного в бою.

Но вскоре несколько кубков, собственноручно поднесенных послу царем роксолан, развязали язык чопорному Асклепиодору. Он махнул рукой на всяческие условности и, уже не церемонясь, пробовал разнообразные заморские вина. Их изобилие поражало даже видавшего виды дипломата: здесь были сладкие хиосские и книдские, терпковато-кислые родосские, многолетней выдержки, густые и золотисто-желтые на цвет кипрские вина, не говоря уже о более дешевых и доступных варварам винах местного производства – из Ольвии, Тиры, Истрии.

Тихон, сгорая от стыда, позвал воинов, сидевших неподалеку, – их было десятка два; остальных предусмотрительный и осторожный триерарх на берег не отпустил. Когда посла общими усилиями усадили в лодку, чтобы увезти на корабль для отдыха, к Тихону подошел начальник телохранителей царя Гатала и, льстиво изогнувшись, почти шепотом попросил пройти в юрту предводителя роксолан.

«К чему такая таинственность?» – недоумевал Тихон, придерживая плащ – его накинул ему на плечи начальник телохранителей – и вышагивая вслед за ним в полной темноте среди потухших кострищ.

Отец Тихона, тавр из племени синхов, жил в городе Плакии, где у него были большой дом и земельный надел; его он сдавал в аренду, потому что принадлежал к довольно редкому у тавров купеческому сословию. Торговые караваны отца ходили к Меотиде, в степи сколотов и даже в земли будинов и гелонов. Маленький Тихон редко видел отца – тот сам водил караваны, – но когда он возвращался домой, мог сутками сидеть и слушать его рассказы о дальних землях, о племенах, с которыми отец вел торговлю, об обычаях этих племен. Отец, знающий много языков, что было необходимо при его занятии, диву давался прилежанию и необычайным способностям, обнаружившимся у сына при изучении чужой речи. В девять неполных лет Тихон свободно владел почти всеми языками и наречиями, на которых изъяснялись племена, живущие на берегах Понта Евксинского, Меотиды, рек Борисфена, Тираса, Истра, Гипаниса, Сиргиса, Танаиса и Аракса.

Однажды Тихона в десятилетнем возрасте отец, несмотря на возражения матери, взял с собой в очередную поездку. И когда через полгода возвратился, нанял для Тихона учителя-эллина, бежавшего из Керкенитиды[60], захваченной сколотами, и попавшего в рабство к сатархам; у них его выкупил правитель Плакии, покровитель отца Тихона, затем уступивиший эллина за определенную мзду всеми уважаемому купцу. Вскоре Тихон мог уже довольно сносно изъясняться на языке эллинов и научился писать. Возможно, в будущем Тихон стал бы, как и его отец, купцом, хотя особого влечения к торговле не ощущал, но события повернулись так, что двенадцати лет он попал на невольничий рынок в Синопе.

Тот день, так круто повернувший его судьбу, Тихон запомнил во всех подробностях. Уже будучи рабом, лежа в тесной вонючей клетушке, куда на ночь запирали таких же несчастных, как он.

Тихон, закрыв глаза, снова и снова переживал бой, лишивший его отца…

Отец Тихона задумал обзавестись своим торговым флотом, чтобы вести морскую торговлю с колониями эллинов в Понте Евксинском. Средства для этого предприятия у него были, дело оставалось за малым – построить или приобрести несколько судов. И когда ему подвернулись на торжище в Херсонесе три старые караки[61], он долго не колебался. С командой вопрос решился быстро: тавры – прирожденные мореходы и нередко соперничали с сатархами в их пиратском промысле. Первый рейс в Горгиппию[62] прошел удачно, с большой прибылью для купца, а во второй – в Тиру – он взял Тихона, не устояв перед слезными просьбами своего любимца…

Две биремы пиратов вмиг разметали неуклюжие караки, малопригодные для морского боя. Одна из них, с зияющей в борту дырой от тарана, сразу же пошла на дно; вторую покинула команда, пытаясь спастись вплавь, доплыть к близкому берегу, где пенились буруны на мелководье и куда не могли подойти биремы; и только карака с отцом Тихона на борту приняла бой. Конечно, устоять против многочисленных сатархов, к тому же гораздо лучше вооруженных, чем воины купца, было невозможно, и это хорошо понимал закаленный в трудностях кочевой купеческой жизни отец Тихона. Но было одно обстоятельство, побудившее его на этот отчаянный шаг, – сын; за него, не колеблясь, он готов был пожертвовать всем своим достоянием и жизнью впридачу. Путь к спасению был только один: выбросить караку на мелководье, куда биремы с их более глубокой осадкой подойти не могли, и попытаться уйти в горы.

Возможно, этот план и удался бы, но помешал полный штиль. Четырехугольный парус караки уныло обвис, и биремы зажали ее в тиски с носа и кормы. «Прыгай в воду! Плыви к берегу! Плыви- и!» – кричал отец Тихону, рубясь с неистовством обреченного. Но Тихон словно прирос к плетенному из веревок борту караки и расширенными от страха глазами наблюдал за схваткой.

Когда отец в изрубленном окровавленном панцире рухнул на кучу мертвых сатархов, Тихон, не помня себя, с криком, заглушившим шум боя, бросился к нему и с недетской силой принялся отталкивать узколицых, загорелых до черноты пиратов, с гоготом начавшим делить между собой оружие и доспехи отца…

В эргастерии[63] Метродора, купившего щуплого Тихона за бесценок, работали два вольнонаемных мастера-каппадокийца, дюжий фракиец, черепичных дел мастер, с десяток подмастерьев-галатов и около трех десятков рабов из самых разных племен – здесь были сарматы и синды, сколоты и коли, халибы и тибарены, моссинки и даже один ассириец. Только тавров, кроме Тихона, не было; его поставили выполнять самую легкую из-за возраста работу: клеймить изготовленную в эргастерии посуду и черепицу. Правда, в его обязанности входило и еще много других дел: мыть посуду, чистить котлы, носить дрова и воду на кухню, а иногда быть и посыльным. Не по годам серьезный и замкнутый, Тихон через некоторое время стал любимцем рабов Метродора, оказавшись своего рода связующим звеном между всеми – способность к восприятию чужой речи здесь проявилась у.

Тихона в полной мере, так как теперь ему представилась возможность совершенствоваться во владении как ранее изученными языками, так и новыми, выученными уже в эргастерии.

Необычные способности юного тавра не остались незамеченными и Метродором. Лысенький толстяк, чрезвычайно подвижный и для своего занятия неплохо образованный, сразу смекнул, какой клад попал ему в руки всего за две драхмы. Поэтому Тихон вскоре стал выполнять обязанности писца, что для раба-варвара уже было явлением из ряда вон выходящим: а когда добродушный Метродор, привязавшийся к немногословному и честному юноше, сделал его своим помощником, об этом заговорила вся Синопа.

Однажды в помещение, где работал Тихон (он в это время заполнял графы длинного прегаментного свитка, своеобразной конторской книги Метродора), вбежал сам хозяин, ни слова не говоря, схватил юношу за руку и потащил в дом. Удивленный и озадаченный необычным поведением хозяина, словно шарик катившегося впереди и время от времени смахивающего капли пота с покрасневшей лысины, Тихон быстрым шагом вошел вслед за ним в просторный дворик, окруженный белокаменными стенами, увитыми виноградной лозой.

Высокий, худой мужчина лет пятидесяти с надменным и несколько усталым выражением лица прохаживался крупным размашистым шагом по плитам дворика, изредка останавливаясь у невысокого резного столика в тени, под навесом, чтобы отщипнуть одну-две виноградины от огромной грозди, едва поместившейся в вазу ажурного плетения из лозы. Здесь же стоял красивый серебряный кубок, доверху наполненный темно-красным вином; на нем часто задерживал взгляд гость Метродора, любуясь изяществом линий чеканного рисунка. К вину он, судя по всему, не притрагивался.

– Это он? – голос мужчины, резкий и властный, заставил Метродора затрепетать.

Хозяин эргастерии подтолкнул вперед Тихона и, склонившись в низком поклоне, чуть слышно ответил:

– Да…

– Ну-ка, юноша, подойди ко мне! – обратился странный гость к Тихону на языке тавров.

Тихон вздрогнул от неожиданности, сделал шаг вперед и прикипел взглядом к невозмутимому лицу мужчины. В глазах странного гостя мелькнула мимолетная улыбка, на миг сгладившая резкость властных черт. Но только на миг – тонкие губы приоткрылись, и эхо его слов зазвенело металлом между каменными стенами дворика:

– Ну что же ты медлишь? Быстрее! – уже на языке ашшуру – ассирийском.

– Слушаюсь, господин… – ответил ему на том же языке Тихон, быстро пересек дворик и остановился перед ним, склонив голову.

– Та-ак… – удовлетворенно протянул мужчина, внимательно осматривая Тихона. – Это правда, что ты знаешь одиннадцать языков?

– Нет, господин, – ответил Тихон и, краем глаза заметив растерявшегося Метродора, пытавшегося подавать ему какие-то знаки, посмотрел прямо в лицо гостю. – Неправда. Я знаю девятнадцать языков.

– Девятнадцать? – тот недоверчиво посмотрел в сторону Метродора; тот, широко улыбаясь, утвердительно закивал головой. – Ну и ну… Писать тоже умеешь?

– Да.

– Отлично. Метродор!

– Слушаю, о великий…

– Завтра я пришлю за ним, – какое-то новое выражение вдруг появилось на лице гостя – доброе, слегка грустное, словно он вспомнил что-то затаенное, глубоко упрятанное в тайниках души и в то же время незабываемое, в котором смешались и горечь, и радость. – Пусть простится со своими друзьями… если они у него есть. Это за него, – бросил к ногам Метродора увесистый кошель, откликнувшийся мелодичным золотым звоном. – А на это, – протянул Тихону золотой кругляшек, полновесную драхму, – купи вина и еды, угости друзей на прощание. Метродор! – снова возвысил голос. – Сегодня у твоих рабов свободный от работы день.

– Слушаюсь и повинуюсь, о сиятельный…

Так нежданно юный тавр попал в придворные царя Понта Фарнака I, лично выкупившего его у Метродора за довольно крупную сумму и никогда впоследствии об этом не пожалевшего…

Начальник телохранителей Гатала отодвинул полог юрты, пропуская Тихона, и переводчик на какое-то мгновение прикрыл глаза, ослепленный светильниками, окружавшими ложе где сидел хмурый повелитель роксолан. При виде Тихона царь пошевелился, пытаясь изобразить радушие и расположение к тавру, но гримаса, вовсе не похожая на улыбку, и резкие нетерпеливые жесты, которыми Гатал выпроводил из юрты начальника телохранителей и пригласил присесть рядом с собой Тихона, говорили о его дурном настроении. Какое-то время в юрте царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием светильников; затем Гатал обратился к Тихону:

– Асклепиодор говорил много, но что-то мне мало понятен смысл предложений царя Фарнака.

Ты не мог бы более вразумительно объяснить суть дела?

– Что может позволить себе посол, – понял Тихон, что скрывалось за словами Гатала, – то непозволительно простому переводчику, – скромно опустив глаза, тихо ответил тавр.

– Неужто? – прищурил глаза Гатал и неожиданно для Тихона обратился к нему на ломаном, но вполне сносном эллинском языке: – Тот перевод, который ты почему-то мог себе позволить, – подчеркнул последнюю фразу царь роксолан, – говорит об обратном.

– Хороший переводчик отличается тем, что умеет излагать речь не обязательно дословно.

Осмыслив отдельные фразы, он отбрасывает все ненужное, а иногда и непереводимое из-за языковых различий, и выражает основную мысль, – парировал Тихон выпад Гатала, решив про себя на будущее держаться настороже: царь роксолан был достойным противником в дипломатических уловках.

– Согласен, – неожиданно отступил царь. – Не будем касаться предстоящих переговоров, это и впрямь дело посла. Выпей, – протянул полный кубок Тихону.

Тот не осмелился отказаться, чтобы не обидеть гордого сармата, но пить не хотел. Поэтому, слегка пригубив, переводчик поставил кубок на невысокий, вычурной формы столик, явно египетской работы. Гатал, чтобы расположить к себе переводчика, пил разбавленное вино, что не преминул отметить, улыбнувшись в душе, проницательный Тихон.

– Богатые дары прислал царь Фарнак, – задумчиво сказал Гатал, сделав вид, что не заметил нарушение не писаного этикета, гласившего: чашу из рук вождя пить до дна. – Богатые… – пощупал мягкий мех леопардовой шкуры, прикрывавшей остальные подарки, сложенные у стены.

Тихон промолчал, почтительно склонив голову, – сармат явно напрашивался на откровенный разговор, но с какой стороны подойти к несговорчивому переводчику, не знал, а тот не спешил ему помочь.

Наконец, не привыкший к долгим проволочкам, Гатал вскочил и, удержав жестом Тихона, тоже намерившегося подняться, прошелся по юрте, выглянув наружу, прислушался к тихому говору прибоя и, обернувшись к тавру, спросил:

– Я могу рассчитывать на то, что этот разговор останется между нами?

– Да… – помедлив, кивнул Тихон, насторожившись.

– Верю, – коротко бросил повелитель роксолан и снова уселся напротив переводчика. – У меня есть к тебе несколько вопросов… Нет-нет, они не касаются посольских дел! – заторопился он, завидев отрицательный жест Тихона.

– Тогда я готов ответить на них, – просто сказал тот и посмотрел в темную зелень царских глаз.

– Ну и хорошо, – погладил бороду царь. – Скажи, ты из племени синхов?

– А это так важно? – вопросом на вопрос ответил встревоженный Тихон, не понимающий, к чему клонит сармат.

– Важно. Для тебя важно.

– Для меня? – переспросил Тихон и вдруг, обретя обычную смелость и решительность, резко сказал: – Чтобы спросить, не презренный ли я раб? Нет! Был рабом, не скрываю. Царь Фарнак дал мне свободу – да будет благословенно его имя! – я теперь вольный гражданин Синопы, – и остывая, спросил: – Это все?

– Нет, не все, – Гатал снова пригладил бородку. – Значит ты Тихон, сын купца из Плакии? – то ли спросил, то ли сам себе ответил на вопрос царь и, наклонившись к тавру, сказал: – Твоя мать – рабыня сколотов.

– Что-о? – Тихон вскочил.

– Успокойся, – придержал его за рукав Гатал.

– Это неправда!

– Увы, правда, – прищурился царь, испытующе оглядывая Тихона. – Сведения проверены… – и, заметив нетерпение во взгляде тавра, объяснил: – Твоя мать искала тебя и отца, хотела выкупить. Но и сама попала к сатархам, а их в свою очередь здорово потрепали сколоты, – флот царя Скилура под предводительством наварха[64] Посидея. Так что твоя мать сейчас у сколотов…

Тихон плохо соображал, что там говорил дальше сармат; ему хотелось только одного – побыть наедине со своими мыслями и воспоминаниями. Откуда узнал царь Гатал о его судьбе? – такой вопрос особо не мучил тавра. Он знал о широко разветвленной сети осведомителей царя, особенно среди купцов, за определенную мзду доносивших ему все, что он хотел знать, – это практиковалось в еще больших масштабах и царем Понта. Что именно им заинтересовался Гатал, тоже не являлось тайной для проницательного приближенного Фарнака – о Тихоне, переводчике и дипломате, были наслышаны не только в Понте, но и в Элладе, на Боспоре и особенно в Таврике и среди варварских племен побережья Понта Евксинского. Несколько раз, уже будучи вольноотпущенным, Тихон пытался разыскать мать, но ее следы вскоре после гибели отца затерялись. Все, чего удалось добиться энергичному Тихону, так это получить немалое наследство, оставшееся от отца, – им распоряжался правитель Плакии. Он честно отдал все Тихону, не оставив себе даже малой толики.

И вот теперь, так неожиданно… Собрав в кулак всю свою волю и способность трезво мыслить Тихон прикинул, что, собственно говоря, нужно от него царю роксолан, зачем он затеял этот разговор – конечно же, не от любви и сострадания к тавру.

– Я могу помочь тебе разыскать мать… – как бы отвечая на мысли Тихона, сказал Гатал.

– На определенных условиях… – устало бросил Тихон; для него стала понятна весьма откровенная игра этого жестокого хитреца.

Царь хотел в обмен за мать – а он ее и впрямь мог выкупить у сколотов – заставить знающего немало дипломатических тайн переводчика стать его платным осведомителем. Тихона даже передернуло, когда он представил себя в этой роли…

– Да, на определенных условиях, – оживился царь, предвкушая близкую и желанную для него развязку.

– Мне нужно подумать, – уже не обращая внимания на этикет, сказал Тихон; направляясь к выходу, он даже не поклонился опешившему повелителю роксолан.

После ухода Тихона царь некоторое время сидел, задумавшись. Когда начальник телохранителей осмелился войти в юрту, то неожиданно для себя, и пожалуй, впервые увидел выражение глубокой грусти во всегда жестких и властных чертах повелителя.

– Слушаю, – не глядя на него, сказал царь каким-то тихим, невыразительным голосом.

– Прибыл Афеней.

– Зови, – оживился Гатал.

Афеней, одетый в невообразимые лохмотья, с закопченным лицом и усталый сверх всякой меры, молча склонился перед царем.

– Ну! – нетерпеливо тряхнул его за плечо Гатал.

– Караван разграблен людьми Марсагета…

– Как… разграблен?

Афеней принялся долго и путанно объяснять царю, что случилось в Атейополисе. Лицо Гатала покрылось красными пятнами; звуки, похожие на рычание разъяренного волка, вырвались из горла царя, и помертвевший Афеней упал на колени, потеряв дар речи, – меч Гатала, описав сверкающую дугу, опустился на драгоценный египетский столик. Какое-то время в юрте бушевал ураган – сверкал клинок меча, летали щепки столика, куски кубков и кратера. Наконец, отшвырнув меч, царь упал на пол юрты и надолго застыл, словно прислушиваясь к чему-то далекому. Афеней знал причину его гнева: среди купцов каравана был сын Гатала, рожденный от наложницы-эллинки. Он был одним из лучших разведчиков сармат. О своем промахе, стоившем жизни сыну царя, Афеней конечно же умолчал…

– Афеней! – хриплый от сдерживаемой ярости голос царя заставил задрожать ольвийского купца. – Ты… сегодня же!.. Сейчас!.. возьмешь отряд моих лучших воинов… и всех, кого найдешь нужным! И отправишься к Борисфену! И если к зиме по Марсагету не справят похоронную тризну – слышишь! – ты проклянешь тот день, когда появился на свет! Убирайся!

На другой день договор между царем Фарнаком I Понтийским, городом Херсонесом и царем роксолан Гаталом, где говорилось о совместной борьбе против сколотов, был подписан. Царь Гатал взял на себя обязательства защищать хору[65] Херсонеса и сам город от набегов воинских дружин сколотов. Царь Фарнак должен был снабдить сармат воинским снаряжением, город Херсонес обязался доставлять роксоланам продовольствие и выплачивать умеренную дань.

Тихон в церемонии подписания договора не участвовал, сказавшись больным. Вместо него переводчиком был начальник царской триеры, за долгие годы общения с рабами-гребцами из племен сармат мог довольно сносно изъясняться на таком нелегком и необязательном для настоящего эллина языке варваров.

В тот же день, пополудни, хмельной от вина и предвкушения милостей царя Фарнака за удачу в столь многотрудном дипломатическом мероприятии Асклепиодор отбыл в Синопу. И в тот же день, вечером, у Гатала родился сын, названный Тасием, – будущий царь роксолан, которому было суждено разрушить стену неприязни и вражды между сарматами и сколотами, усердно возводимую его грозным отцом.

ГЛАВА 11

Майосара, дочь кузнеца Тимна, стирала белье. Чистая озерная вода плескалась у ее ног, осыпая радужными брызгами при каждом взмахе деревянного валька – им девушка из всех сил колотила по полотну. Выстиранные рубахи и платья сохли и отбеливались в ярких лучах летнего солнца на косогоре под присмотром младшей сестры Ававос, между делом гоняющейся за бабочками и швыряющей камни в огромных зеленых лягушек, облепивших песчаные берега озера. Наконец ей наскучило это занятие, и она, усевшись под кустом, принялась рассматривать легкие пушистые облака, толпившиеся над дальними лесами.

Они принимали самые невероятные очертания: важно вышагивающие по небесной лазури бараны вдруг превращались в огромного бодливого быка с одним рогом; затем он тощал на глазах и становился длинным косматым чудищем, разевающим зубатую пасть на оранжевый солнечный диск, чтобы тут же развалиться на лохматые комья, напоминающие собачью стаю, окружившую медведя с длинным лисьим хвостом.

Увлекшись, она не услышала кошачьей поступи Лика, с которым подружилась; тот подкрался сзади и с воплем опрокинул ее в траву. Разозлившись, Ававос швырнула в него земляной ком и попала в лоб. И тут же принялась звонко хохотать при виде ошалевшего от такого неожиданного отпора Лика; сухой ком рассыпался, запорошив глаза, и он, одной рукой отряхивая пыль с лица, пытался на ощупь поймать хохотунью, чтобы задать ей хорошую трепку. Но Ававос, разгадав его намерения, понеслась, сверкая пятками, вдоль берега озера к камышовым зарослям.

Когда Лик промыл глаза в озерной воде, он уже не злился на Ававос; она с виноватым видом подошла к нему, чтобы попросить прощения, и мир был восстановлен. Скрепив его купанием, Лик и Ававос постарались незаметно для занятой стиркой Майосары исчезнуть, чтобы присоединиться к сверстникам, собравшимся в лес по ягоды.

Майосара стирала, а мысли ее были далеки и от ласковой озерной волны, и от пряной истомы летнего дня; она даже не слышала возни, затеянной у нее за спиной Ававос и Ликом. Иногда ее большие серые глаза туманила слеза, и полные, красиво очерченные губы подрагивали, собирая мелкую россыпь еле видимых глазу морщинок в уголках рта.

Неожиданно широкая тень легла на воду около Майосары, кто-то прерывисто и жарко задышал ей в затылок. Девушка стремительно обернулась и едва не упала с узенького деревянного помоста, натолкнувшись на тяжелый похотливый взгляд сборщика податей; лицо его расплылось при виде миловидного румяного личика Майосары в широкой, сальной улыбке.

– Ну-ну, не пугайся… – сборщик податей подступил ближе и попытался взять Майосару за руку.

Девушка брезгливо отстранилась. Заметив, как он жадным взглядом впился в вырез платья, где виднелась тугая, молочной белизны грудь, торопливо затянула развязавшийся шнурок и легко и грациозно соскочила на берег.

– Что же ты… так… обожди, – бормотал, распаляясь, сборщик податей, наступая на девушку.

– Уйди! – закричала перепуганная Майосара, отталкивая его волосатые руки.

– Зачем – уйди… Иди ко мне… Иди… – он с неожиданным для его комплекции проворством облапил руками девушку и завалил на груду не стираного белья.

– Оставь меня! А-а-а! – захлебнулась криком Майосара.

Зажав ладонью рот девушки, сборщик податей пытался разорвать крепкую ткань, навалившись грузным телом на полузадохнувшуюся дочь кузнеца…

Плетеная из воловьих жил нагайка обожгла жирную спину насильника словно каленое железо. Град ударов, один сильнее другого, обрушился на сборщика податей; прикрывая голову руками, он с воплем завалился в озеро. Его одежда на спине вмиг взлохматилась, и кровь окрасила прозрачную воду в розовый цвет.

– Остановись! Ты его убьешь! – с криком бросилась Майосара к неистовому Абарису, – закусив до крови губу, юноша размашисто хлестал тяжелой нагайкой обеспамятевшего от страха и боли сборщика податей.

Абарис на замахе остановил свою руку, отшвырнул нагайку, вытащил за шиворот толстяка из воды и словно куль соломы бросил его на землю у ног Майосары.

– Шелудивый пес! Как ты осмелился! Ты!..

– Не убивай! Не убивай, сын вождя! Прости! Сам не знаю, как получилось! – вопил сборщик податей, извиваясь, словно червь.

– Он тебя не обидел? – спросил Абарис, бережно прикоснувшись к плечу девушки.

– Нет… – стыдливо потупилась Майосара и начала быстро собирать разбросанное по земле белье…

Тем временем несостоявшийся насильник с жалобными стенаниями быстро заковылял прочь.

Когда косогор скрыл его от глаз Абариса и Майосары, он опустился на землю и принялся ощупывать исполосованную спину, осыпая страшными проклятиями сына вождя и строптивую дочь кузнеца, видевшую его позор. Так просидел он, затаившись среди высокого разнотравья, до полудня, подставляя израненные плечи под ласковые солнечные лучи и отмахиваясь веткой от мух и оводов. Наконец сборщик податей дождался: мимо него, по тропинке, возвращались с рыбалки подростки; через них он и передал приказ домочадцам, чтобы те срочно прислали ему одежду и коня.

Когда спустя некоторое время он получил и то и другое, то на удивление раба-конюшего повернул не домой, а в сторону леса, не преминув при этом хлестнуть нагайкой его, ни в чем не повинного. Обиженный раб, кому, правда, подобные выходки хозяина не были в диковинку, почесал побитые места и медленно поплелся обратно…

Лес шумел таинственно и грозно. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую листву и, достигнув земли, теряли яркость и тепло в прохладной тени чащобы. Лишь кое-где, на крохотных лесных полянках, кусочки солнечных пятен сливались в сплошной знойный лоскут, отсвечивающий сочной зеленью, нередко усыпанной красными лесными ягодами.

Лик и Ававос не заметили, как в поисках таких ягодных полянок они забрели в глухое урочище, пользовавшееся дурной славой среди сколотов и где в древние времена было капище кровавого бога киммерийцев[66], изгнанных сколотами в безводные пустыни. До сих пор у входа в огромную пещеру, вырытую в обрыве урочища, высились мрачные каменные идолы; их безобразные ушастые головы были повернуты к восходу. Вход в пещеру со временем завалился, зарос чертополохом и густым кустарником, где ползали змеи. На дне урочища струился тонкий ручей, местами разливаясь в крохотные болотца, опасные коварными яминами, скрытыми под ржавой чахлой травой; она не бывала зеленой даже весною. Воздух в урочище был тяжелым, с каким-то неприятным запахом, особенно в жаркие летние дни. Но звери эти места не обходили, может потому, что здесь находились солонцы, и поэтому для людей, менее суеверных, чем сколоты, урочище могло быть настоящим охотничьим раем: в утренние часы у солонцов бродили олени, сохатые, иногда медведи, не говоря уже о прочей мелкой живности.

И все же сколоты избегали эти благодатные для охоты места. Причиной тому служили бездымные огоньки, внезапно загоравшиеся на дне урочища, над болотцами, днем и ночью, чаще всего летом, и так же внезапно исчезавшие. Несколько смельчаков одно время отваживались охотиться в урочище, но когда однажды их трупы обнаружили у обрыва, как раз над идолами, охочих последовать их примеру среди сколотов больше не нашлось.

Поляна, облюбованная детьми, была неподалеку от обрыва, на крутом склоне. Кусты орешника обступили ее густой стеной, и только в одном месте виднелся как бы коридор, где исчезала узенькая, еле приметная глазу тропинка, невесть кем протоптанная среди густой травы. Ягод было много, и дети, повизгивая от удовольствия, уписывали их за обе щеки, не забывая при этом наполнять плетеную из лозы корзинку, захваченную предусмотрительной Ававос.

Треск сушняка и чьи-то грузные шаги заставили их прервать это занятие.

– Ой, медведь! – пискнула испуганная Ававос, прижимая измазанные ягодным соком кулачки к груди.

– Тише ты! – зашипел на нее Лик, схватил за руку и потащил с поляны в кусты.

Когда заросли лопуха укрыли их своими широкими листьями, Лик взял на изготовку лук (он с ним никогда не расставался) и, подумав, протянул свой заветный нож Ававос, чтобы немного ее успокоить. Девчушка крепко сжала костяную рукоять и с благодарностью прильнула к плечу Лика.

Глядя на побледневшее от страха лицо девочки, Лик с запоздалым сожалением вспомнил своего любимого Молчана, все-таки добившегося, чтобы собачья стая Старого Города признала его вожаком, и теперь где-то в укромном местечке зализывавшего раны, полученные в драке с псами.

Шаги приближались. Наконец гибкие, тонкие стволы орешника раздвинулись, и на поляну, пыхтя и отдуваясь, буквально вывалился толстяк; на его плечах болтался изодранный плащ. Ругаясь скверными словами, он принялся осматривать многочисленные прорехи и с раздражением отрывать цепкие колючки репейника с шаровар и плаща. Ававос едва не закричала от радости: это был не медведь, а сборщик податей! Но осторожный Лик тут же зажал ей рот, потому что вовсе не был уверен, что надменный богач обрадуется их появлению. Не по годам рассудительный и смелый мальчишка с тревогой в душе задал себе вопрос: почему это сборщик податей очутился один, без слуг, в такой глухомани? Конечно же, не в поисках ягодных мест. А тревожные взгляды, которые сборщик податей бросал вокруг себя, ясно говорили, что здесь кроется какая-то тайна. Поэтому Лик, шепнув несколько слов на ухо Ававос, тенью скользнул за сборщиком податей – тот, с трудом сохраняя равновесие, начал спускаться по тропинке вниз, к обрыву.

Тихий свист (его даже чуткий Лик расслышал с трудом), раздался откуда-то сверху, и перед сборщиком податей, словно из-под земли, вырос длиннобородый человек с золотой серьгой в ухе; к нему тут же присоединился еще один, одетый, как и его напарник, в звериные шкуры мехом наружу, – он спустился с липы, росшей около тропинки.

Обменявшись приветствиями, стражи урочища и сборщик податей вполголоса поговорили о чем- то. Затем один из дозорных снова полез на дерево, а второй пошел впереди сборщика податей к обрыву.

Лик какое-то время колебался, присматриваясь к кудрявой зеленой кроне, где затаился дозорный, затем решился: поманил Ававос, которая, невзирая ни на какие уговоры, упрямо кралась за ним, и уложил свою подружку в густую траву с наказом наблюдать за дозорным и ожидать его возвращения. Ававос было захныкала потихоньку, но, увидев кулак, подсунутый Ликом под самый нос, затихла. Лик, еще раз внимательно осмотрелся и, старательно избегая открытых мест, пошел в обход липы с дозорным среди ветвей.

Сборщика податей он увидел уже около каменных идолов. Толстяк, с опаской поглядывая на почерневшие от времени лики каменных страшилищ, почти бегом следовал за размашисто шагающим провожатым, время от времени смахивая с лица обильный пот, – солнце давно уже перевалило за полуденную черту, но на дне урочища, подернутом дымкой болотных испарений, было жарко, как в хорошо натопленной бане. Так они подошли к самому обрыву и неожиданно для Лика исчезли. Озадаченный и слегка напуганный таинственным исчезновением сборщика податей и его поводыря, Лик немного полежал не шевелясь, затем даже отполз чуть назад. Каменные идолы, как показалось Лику, вдруг начали злобно ухмыляться, издеваясь над его страхами. Тогда юный разведчик, зажав в кулак крохотную деревянную фигурку Великой Табити, висевшую у пояса, произнес шепотом несколько заклинаний. Успокоенный этим, он снова пополз вперед, к обрыву, не забыв показать язык зловредным идолам.

Вблизи обрыв показался Лику огромной высоты; сухие корни деревьев змеились на желтоватых проплешинах глиняных откосов, заползая в густой кустарник у подножия, где почти до половины утопали каменные страшилища. Только теперь Лик понял, куда исчезли сборщик податей и человек с золотой серьгой в ухе: за буро-зелеными клочьями дикого хмеля виднелась черная дыра – вход в пещеру.

Лик заколебался. Неосознанное ощущение опасности, не покидавшего его с тех пор, как он увидел толстого сборщика податей, вдруг заглушило в нем все остальные чувства, и он, вместо того, чтобы еще больше приблизиться к таинственной пещере, неожиданно юркнул в неглубокую яму, заросшую крапивой и лебедой. И вовремя: послышался легкий шорох, осторожные крадущиеся шаги, и мимо ямы, где затаился Лик, тревожно оглядываясь и посматривая по сторонам, быстрым шагом прошел человек, закутанный в длинный сколотский плащ. У входа в пещеру он еще раз обернулся, и Лик почувствовал, как сердце заколотилось в груди, словно рыбина в сетях, – это был рыжебородый эллинский купец! Но больше всего поразило юного сколота то, что теперь коротко подстриженная бородка купца отливала цветом воронова крыла, а когда-то бело-розовое лицо покрывал густой, медного цвета загар. Купец нырнул в черный зев пещеры…

Солнце скрылось за кромкой обрыва, и только верхушки деревьев в урочище полыхали ярко- зелеными факелами. Близился вечер.

ГЛАВА 12

Огромный бурый медведь ворошил муравейник. Запустив мохнатую когтистую лапу поглубже и смешно мурлыкая от нетерпения, он некоторое время ожидал, пока муравьи облепят ее черной жалящей рукавицей, затем совал лапу в пасть и с наслаждением обсасывал. Иногда какой-нибудь особо прыткий муравей заползал ему в нос, и тогда медведь долго чихал и тер глаза, качая при этом головой и притоптывая лапами.

Наконец медведь, насытившись, оставил полуразрушенную муравьиную кучу и шумно затопал к ручью, чтобы запить муравьиную кислинку обжигающим холодом ключевой воды. Он долго выбирал место для водопоя, потому что берега ручья были крутыми, обрывистыми. Цепляясь лапами за стволы деревьев, он пытался дотянуться мордой до быстрых журчащих струек, но тонкоствольный лозняк сгибался под его тяжестью, трещал, комья дерна плюхались в воду и расплывались грязно-коричневыми пятнами, а отхлебнуть глоток-другой, не замочив лап, медведю не удавалось. Тогда, вконец разозленный, он рявкнул – ругнулся, видимо, – и со всего размаху ухнул в ручей. Подождав, пока уляжется муть, начал пить – обстоятельно, не спеша. Утолив жажду, вскарабкался на берег, отряхнулся, поточил когти о ствол старой осины – наметил границы своих владений. Опустился на все четыре лапы, принюхиваясь, с шумом втянул свежий, утренний воздух – и вдруг так и застыл, высоко подняв черный влажный нос. Маленькие глазки среди густой шерсти хищно блеснули, неуклюжая туша лесного хозяина подтянулась, под шкурой неожиданно обозначились литые бугры мышц. Медведь бесшумно и быстро двинулся вниз по ручью – запах свежей крови, вместе с утренним туманом расползающийся по лесным зарослям, разбудил в медведе инстинкт хищника…

Человек лежал неподвижно, скрючившись. Одной рукой он вцепился в сухую ветку, а вторая судорожно сжимала рукоятку ножа. Иногда его тело сотрясала мелкая дрожь; он тихонько стонал, но попыток подняться на ноги или сменить неудобную позу не делал – видимо, сознание покинуло его.

Медведь остолбенело уставился на человека. Некоторое время зверь стоял неподвижно, дыша тяжело и часто; затем как-то робко шагнул к нему, обнюхал с ног до головы и принялся тормошить, тыкаясь носом. Человек застонал, открыл глаза. С трудом повернулся – и увидел косматую ушастую голову медведя, попытавшегося лизнуть его в лицо красным шершавым языком. Ужас исказил лицо человека, он захрипел, пытаясь закричать. Рука с ножом взметнулась, направляя удар в грудь медведю, но на полдороги остановилась и, выпустив клинок, вяло упала на землю – человек снова потерял сознание…

Огонь настигал. Вот он уже охватил острыми жгучими языками ноги, затем грудь, лицо…

Красные искры залетали через горло в желудок, и нестерпимая жажда превращала кровь в густую жижу; она уже не текла, а каталась в жилах мириадами крохотных упругих шариков.

– Пи-ить… Пи-ить… – еле слышно прошептал Тимн и открыл глаза.

Солнце стояло в зените. Его палящие лучи нашли брешь в крыше небольшого шалаша, где на куче сена лежал кузнец. Где-то неподалеку горел костер – легкий прозрачный дым изредка заползал в шалаш.

Тимн застонал; сначала тихо, затем громче. Чьи-то торопливые шаги заглушили треск сучьев в костре, и в шалаш, пригнувшись, вошел старик. Бережно приподняв голову кузнеца, он поднес ему чашу с водой. Холодная ключевая вода потушила огонь внутри, прояснила сознание. Заботливо пододвинув под голову Тимна охапку сена и заткнув дыру в крыше, старик вышел наружу и через некоторое время возвратился. В руках он держал закопченный глиняный горшок с каким-то варевом из ароматных трав. Кузнец попытался о чем-то спросить старика, но тот прикрыл ему рот ладонью, а затем большой, грубо оструганной деревянной ложкой принялся вливать ему едва не в горло терпкий на вкус отвар. После нескольких глотков легкая приятная истома охватила тело Тимна, и он погрузился в крепкий целительный сон…

«Тиу-ить, тиу-ить!..». Звонкие рулады ранней птички оборвали нити сновидений, и кузнец проснулся. Через входное отверстие шалаша виднелся серый клочок предутреннего неба, где все еще горели поблекшие звезды. Прозрачный туман опустился росой на травы, обволакивая тело неприятной дрожью озноба.

Тимн потянул на себя одеяло, сшитое из заячьих шкурок, с трудом приподнялся, сел и, укутавшись в теплый мягкий мех, попытался сообразить, где он и что с ним. Грудь, туго перевязанная свежим лыком, и тупая боль в спине воскресили в памяти недавние события: бешеный галоп жеребца, дождь стрел вдогонку, резкая всепоглощающая боль, затем хлесткие удары веток по лицу – и все. Если не считать каких-то кошмарных видений, от которых осталось только смутное беспокойство. Тимн быстро пошарил руками вокруг себя и, нащупав рукоять ножа, лежащего у изголовья вместе с его маскировочной одеждой – собачьими шкурами, – крепко сжал оружие.

Затем, придерживаясь за стенки шалаша, медленно встал и, пошатываясь от слабости, вышел наружу.

Шалаш стоял позади небольшой приземистой хижины, возле поленницы дров и кучи хвороста. Прямо перед входом чернело круглое пятно кострища; в нем кое-где посверкивали затухающие угольки. Рядом с костром, под пышными кустами шиповника, виднелась куча сена, прикрытая медвежьей шкурой. Тимн сделал шаг, другой и, споткнувшись, едва не грохнулся на землю, но вовремя ухватился за ствол тоненькой чахлой березки.

Неожиданно шкура зашевелилась и превратилась во внушительную медвежью тушу! Тимн, холодея, оглянулся, как бы ожидая помощи и чувствуя, что ноги отказываются ему служить, начал черепашьими шагами пятиться назад, к шалашу, словно тот мог его защитить от огромного зверя. Медведь шумно выдохнул воздух, фыркнул, и, как показалось Тимну, с укоризной посмотрев в его сторону, не спеша потопал в глубь леса, при этом слегка припадая на правую лапу.

– Уже на ногах! Вот и хорошо… – высокий старик приветливо улыбался Тимну.

И, заметив его странное состояние, бросил быстрый взгляд в направлении зарослей, где все еще был слышен треск сушняка под тяжелой поступью медведя. Нахмурившись, он шлепнул себя ладонью по лбу и сказал:

– Эх, проворонил! Испугался, небось? – спросил он у Тимна.

И не ожидая подтверждения, объяснил:

– Ты не бойся его, он добрый. Виноват, не успел тебя предупредить… Я его еще сосунком в лесу подобрал с перебитой лапой – во время бури придавило вместе с медведицей. Матери голову размозжило, а он испугом да хромотой отделался. Выпоил его козьим молоком, выкормил – видел, какой вымахал? Теперь я ему, похоже, вместо друга, что ли… Живем вместе, – и засмеялся, видимо, вспомнив что-то забавное: – Он у меня за козами присматривает вместо пастуха. Так мое стадо волки на добрую сотню стадий стороной обходят – с Хромушей шутки плохи…

Старик захлопотал возле костра: подбросил сушняку и принялся раздувать тлеющие угольки.

Вскоре языки пламени весело заплясали, зазмеились среди хвороста, и он водрузил на рогульники перекладину с котелком.

– Сейчас позавтракаем… Тебе хорошо подкрепиться – первое дело. Да ты сядь… Ноги еще, поди, дрожат? Ничего, дело на поправку идет. Как твое имя? Тимн? Это тебя Хромуша разыскал. И меня привел. Смешно? Говорить он, конечно, не умеет. Из-за тебя мы едва не рассорились: за рубаху зубами вцепился и тащит, мурлыча: мол, до чего же ты несообразительный, пошли, зря не потревожу. Вот так-то…

Тимн, полулежа на камышовой подстилке и ощущая в израненном теле благостное состояние покоя и умиротворенности, с удовольствием прислушивался к неторопливой, журчащей весенним половодьем, речи своего спасителя. Благодарность переполняла кузнеца, но непривычный к бурному проявлению чувств, он только смущенно покрякивал и весело улыбался в ответ на добродушные шутки старика, чей единственный глаз излучал тепло и ласку. Сильный и чистый голос старика убаюкивал и в то же время пробуждал новые силы; железные мышцы кузнеца трепетали, словно стволы молодого осинника под напором весеннего ветра. Наконец голос старика стал тише, и его тощая высокая фигура, окутанная дымом костра, постепенно растворилась в первых лучах восходящего солнца. Тимн, уронив голову на хрустящий камыш, задремал…

Проснулся он к полудню. Тело, все еще во власти крепкого сна, было вялым и непослушным, но кровь струилась по жилам, все убыстряя свой бесконечный бег, и сердце стучало сильно и часто.

– Вставай, вставай, лежебока! – старик протягивал Тимну глубокую миску с горячей похлебкой. – На, поешь…

Только теперь кузнец почувствовал, как сильно он проголодался. Миска опустела в один миг, и старик, посмеиваясь, опять наполнил ее до краев. Лишь третья порция похлебки и большой кусок мяса насытили кузнеца. В завершение обеда старик подал ему небольшую чашу с темно- коричневым напитком.

– А это лекарство. На вкус препротивное, – поморщился он, – но пить нужно. Ты особо не смакуй…

Лекарство было и впрямь не мед, но Тимн мужественно проглотил тягучую горечь; она огнем обожгла желудок и прокатилась по телу.

– У-у-ух… – замахал он руками; вонючий и горький настой даже слезу вышиб.

– Запей, – плеснул старик в чашу кислого козьего молока. – Ничего, потерпи. Нужно рану очистить и кровь взбодрить – ты ее много потерял. А это возьми на память, – протянул почерневший от запекшейся крови наконечник стрелы. – Хорошо, что не отравленная; но глубоко сидела…

Вдруг, кинув взгляд за спину Тимна, резко и повелительно приказал:

– Сиди и не двигайся! Не оборачивайся!

И засвистел тонко, тягуче. Затем быстро вскочил на ноги и куда-то ушел. Через некоторое время старик возвратился и слегка виноватым голосом сказал:

– Ты уж не обижайся на меня. Это были… мои подопечные. Тебе пока не нужно их видеть. Вот окрепнешь, тогда… И главное – ничего не бойся. Но без меня никуда не ходи, будь около шалаша.

А мне нужно сети проверить. Я скоро вернусь…

Уже больше недели жил Тимн у старика. Рана затягивалась быстро, но сказывалась потеря крови – иногда не хватало сил пройти десяток шагов по тропинке: в глазах темнело, сердце колотилось в груди, словно маленький молоточек о наковальню, быстро и гулко; обильный пот крупными каплями орошал лоб, поташнивало. Старик поил его своими снадобьями по три-четыре раза на день, втирал в тело какие-то мази, заставлял дышать приторным паром отваров, но слабость не оставляла тело кузнеца. Временами им овладевало полное безразличие, и он днями лежал в шалаше. Тимн отказывался от пищи, и даже заставить его пить целебные настои старику стоило большого труда.

Старик подолгу сидел рядом, внимательно наблюдая за ним, но попыток вывести его из этого состояния не делал; то ли не мог, то ли не находил нужным.

Как-то под вечер он куда-то исчез и возвратился, когда солнце скрылось за горизонтом. Тимн, завидев его, невольно вздрогнул: одежда старика – длиннополый кафтан, сшитый из беличьих шкурок, и кожаные шаровары – была подпоясана змеиной шкурой, а лицо разрисовано белой и красной красками. На голову старик водрузил ярко начищенный бронзовый обруч; к нему крепились козьи рога, окрашенные в черный цвет.

Не говоря ни слова, старик подбросил в костер дров и несколько пучков сухой травы. Затем подошел к Тимну, раздел донага, подвел к костру и усадил на плоский камень. Тимн, вялый и послушный его воле, сидел безучастный ко всему: мимолетное возбуждение, вызванное странным нарядом старика, прошло, и тупое равнодушие снова овладело им. Тем временем старик, бормоча заклинания, поставил на костер большой глиняный горшок, налил в него воды и бросил несколько горстей желтого порошка; бурое облако окутало горшок, на миг притушив яркие языки пламени.

Жалобно заблеял черный козел, которого старик принес в жертву богам; отхлебнув глоток его крови из небольшой жертвенной чаши, старик дал выпить Тимну. Затем, макнув пальцы в кровь, он провел несколько полос на лбу и щеках кузнеца.

– Прими мою жертву, могущественная Апи! – голос старика взметнулся ввысь, к первым звездам. – Ты, матерь всего живого, будь милостива к своим детям…

Запахло паленой шерстью и горелым мясом – старик брызнул несколько капель крови в костер, бросил туда кусок козлиной шкуры и ломтик мяса.

– Подставь свои ладони, о мудрая и многоликая, забери боль нашу, исцели тело и душу сына своего. Мать матерей, не держи обиды на детей своих неразумных… – старик бросал в огонь зерна пшеницы и ячменя.

Костер разгорался. Пламя поднялось уже вровень со стариком, а он все ходил вокруг костра, выкрикивая заклинания и молитвы. Тимн сидел словно истукан, наблюдая за своим врачевателем. В голове у него шумело, мысли путались, он перестал ощущать даже боль. Изредка легкий ветерок подхватывал на лету снопы искр из костра, а то и горящий уголек, и швырял на обнаженного кузнеца, но он равнодушно смотрел на пятнышки ожогов и не пытался стряхнуть крохотные обжигающие светлячки. Старик все убыстрял движения; он, казалось, порхал, словно огромная сказочная птица, привязанная за крыло к невидимой нити внутри костра.

Неожиданно старик завел высоким, чуть надтреснутым голосом заунывную мелодию на незнакомом Тимну языке. Ее звуки то терялись в ночном мраке, окружавшем костер, то вдруг вырастали в огромное языкатое чудище, которое притаилось в огне и плевалось дымом и жаром.

Звуки исподволь проникали в сознание, лаская материнскими руками и вызывая видения далекого детства. Огрубевшая душа кузнеца, привыкшая к виду крови и жестокостям, таяла, словно воск в ясный летний день. Широкая беззаботная улыбка появилась на бородатом лице Тимна, и он, прикрыв глаза, принялся напевать древнюю песню сколотов, посвященную Гойтосиру[67], мотив которой переплетался с песней старика.

Вдруг голос старика оборвался на высокой ноте, и в обрушившейся на Тимна тишине послышалось леденящее душу и тело шипение. Оно окружало кузнеца со всех сторон, но сил подняться и вырваться из этого кольца у Тимна не было. Его тело словно срослось с камнем, где он сидел, а обезумевшие от ужасного видения глаза готовы были выскочить из орбит: на свет костра ползли огромные, в руку толщиной, змеи. Раздвоенные языки угрожающе шевелились, словно ощупывая что-то невидимое глазу, сверкающая в отблесках костра узорчатая кожа шуршала и бугрилась волнами, страшные своей неподвижностью глаза гадов злобно горели в темноте, словно капли расплавленного металла. Холодея от сознания своей беспомощности и беззащитности, Тимн услышал тонкий свист – змеи, медленно сжимая тугие кольца, поднимали плоские треугольные головы все выше и выше, иногда сплетаясь в замысловатые узлы, и неумолимо приближались к нему. Старик куда-то исчез, и только костер, постепенно угасая, бросал кровавые блики на эту страшную картину.

Вдруг неистовый вопль нарушил ночную тишину. Костер погас, и Тимн почувствовал, что проваливается в пустоту…

Проснулся кузнец («Какой кошмарный сон!» – сразу же вспомнил пляску змей и содрогнулся), когда солнце уже поднялось довольно высоко. Вскочил, прошелся – и подивился: тело было послушным и сильным, как прежде, ноги несли его без малейших усилий, голова была ясная, а сердце гнало кровь по жилам с такой силой, что, казалось, она вот-вот разорвет кожу и брызнет струей, если Тимн задумает присесть или полежать. Полной грудью вдыхая ароматный лесной воздух, кузнец быстро зашагал по лесной тропинке к Борисфену, он шумел совсем рядом, маня влажной прохладой.

Старика Тимн увидел, спускаясь с обрыва к берегу: тот сидел в крохотной утлой лодчонке неподалеку от берега и вытаскивал перемет. Крупные рыбины прыгали под ногами старика, изредка ухитряясь вывалиться за борт. Старик хмурился и беззлобно поругивал свою чересчур шуструю добычу, а особо крупных щук время от времени глушил ударами короткого весла по голове. На берегу, пританцовывая от нетерпения, прохаживался Хромуша – старик изредка отрывался от своих забот с переметом и швырял зверю одну-две рыбины, которые тот одним махом отправлял в пасть, блаженно щурясь при этом и с аппетитом причмокивая. Но насытить такую громадину было непросто, и медведь жалобно урчал и шлепал по воде лапами, стараясь обратить на себя внимание старика, а то и забредал в реку, но неглубоко.

Заметив медведя, Тимн остановился в нерешительности: видел он Хромушу уже несколько раз в обществе старика, но ближе познакомиться еще не приходилось.

– Эгей! – закричал старик, заметив Тимна. – Иди сюда! – и, правильно истолковав его нерешительность, подбодрил: – Да ты не бойся Хромуши, он не тронет. Он уже привык к тебе, за своего считает. Иди…

Хромуша было заворчал при виде кузнеца, но тут же, повинуясь окрику старика, подошел к побледневшему Тимну и, обнюхав его, игриво подтолкнул лапой поближе к воде – мол, подходи, я не жадный…

С этого дня Тимн начал поправляться очень быстро. Он помогал старику по хозяйству: рубил дрова, разжигал костер, доил коз, иногда ставил переметы и проверял силки на зайцев и пернатую дичь. Неожиданно быстро кузнец подружился с Хромушей. Старик даже ворчал иногда на Тимна, нередко приносившего с рыбалки полупустую корзину, – он понимал, куда девалась большая часть улова. А Хромуша только хитровато щурился и старался отправиться побыстрее к козам, совсем не боявшимся своего необычного пастуха. Некоторые бодливые козлы даже осмеливались грозить ему рогами, но, получив легкую трепку, смирялись с его главенством и дальше установленных медведем границ не забредали.

Тимн внимательно присматривался к старому Авезельмису – так звали его спасителя. Он уже знал, что старик не сколот, а из далекого племени траспиев. Что привело его в эти места? Что побудило стать отшельником? Эти вопросы не давали покоя кузнецу, но задать их старику он не решался, боясь нарушить законы гостеприимства.

Иногда на Авезельмиса находило мрачное настроение, он становился неразговорчивым, вялым, и тогда Тимн сам занимался хозяйскими делами. Старик закрывался в избушке, разжигал очаг, и подолгу сидел в полной неподвижности, уставившись в огонь. Судя по его довольно крепкой и хорошо сложенной фигуре (если не считать небольшого горба на спине), а также по многочисленным шрамам на лице и на теле, старик был когда-то воином и, видимо, знатным.

Однажды Тимн раскопал в углу хижины среди связок трав и кореньев полное воинское снаряжение, поразившее его богатой отделкой. Здесь была дорогая и очень прочная кольчуга, не менее ценный, украшенный золотой насечкой пластинчатый железный панцирь, овальный щит с приклепанными железными пластинами, горит с луком, по размерам значительно большим, чем луки сколотов, шлем и необычной формы длинный меч с искривленным лезвием. Он больше всего заинтересовал кузнеца, перевидавшего на своем веку множество клинков разных форм; металл, из которого был выкован меч, отливал волнистой синевой с рисунком, напоминающим изморозь. Видно было, что старик бережно относится к оружию – оно было хорошо вычищено и смазано тонким слоем жира. А однажды Тимн получил подтверждение своим догадкам о том, что старик в совершенстве владел воинской наукой, не забытой им до сих пор.

Рана почти зажила, и кузнец постепенно начал упражняться с оружием: стрелял из лука, изготовленного своими руками, – пусть плохонького, но все же вполне пригодного, чтобы поразить цель на расстоянии пятидесяти шагов, – метал нож в нарисованный сажей на толстом древесном стволе круг. Как-то старый Авезельмис застал Тимна за этим занятием и долго наблюдал, как, морщась от боли в ране, при резких движениях все еще напоминавшей о себе, тот раз за разом швырял нож в цель, радуясь каждому удачному попаданию, что пока не всегда удавалось.

– Дай, – протянул старик руку.

Тимн слегка удивился, но тут же отдал старику нож. Момент броска он даже не успел заметить – лезвие ножа торчало в самом центре черного круга, слегка подрагивая. Вытащил нож из дерева он с трудом – бросок был необычайной силы и точности. Старик, неожиданно смутившись и пробормотав что-то в ответ на восторженные слова Тимна, скрылся в хижине и долго оттуда не выходил, словно казня себя за опрометчивый поступок.

Тимн, почувствовавший себя в состоянии возвратиться в родной Атейополис, к семье, и теперь места не находивший от волнения за исход сражения с полчищами сармат, как-то заикнулся старику о своем намерении. Правда, ему не давала покоя мысль о предстоящем судилище со сборщиком податей, исход которого у него почти не вызывал сомнений – боги почему-то всегда были благосклонны к богачам, и примеров этому кузнец знал множество. Но и сидеть без дела в такой грозный для сколотов час он не мог: бесстрашное сердце звало в бой, где каждый акинак был весомым подспорьем.

– Мне нужно возвращаться, – однажды несмело сказал Тимн, зная наверняка, что это не очень понравится старику, успевшему к нему привыкнуть.

Старик знал о его тяжбе со сборщиком податей. Он сумрачно посмотрел на Тимна, подумал и ответил:

– На верную смерть идешь…

– Боги милостивы…

– Боги – да, люди – сам знаешь… Не всегда правильно волю богов толкуют, особенно когда ослеплены блеском золота.

– Я надеюсь на Марсагета.

– Замолчи! – старик вскочил, словно ужаленный. – Не произноси здесь этого имени никогда!

Слышишь – никогда! – Он обхватил голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, глухо простонал: – У-у-у, проклятье… Еще не пробил час… Еще не пробил… О боги, услышьте мою мольбу, заклинаю вас! И, не оглядываясь, он почти бегом направился в хижину, где просидел безвыходно двое суток, безмолвный и отрешенный.

Появился он перед сидящим у костра Тимном внезапно, ранним утром, осунувшийся и горбясь больше обычного. Молча кивнул на его приветствие, присел рядом и непривычно тихим голосом спросил:

– Не передумал?

И, прочитав ответ в глазах кузнеца, тяжело вздохнул, поднялся и куда-то ушел. Возвратился.

Авезельмис уже после обеда. Он вел в поводу тонконогого скакуна. Конь, пританцовывая от избытка сил, испуганно всхрапнул при виде кузнеца.

– Вот, возьми… – не глядя на Тимна, ткнул ему в руки поводья. – Это не подарок, – перебил слова благодарности. – Это тот конь, на котором ты ускакал от сармат. Я на него случайно наткнулся в лесу, когда тебя Хромуша разыскал. Припрятал на всякий случай – есть тут у меня неподалеку укромное местечко… И это, – протянул кузнецу чуть тронутый ржавчиной акинак и простой, но хороший лук с полным колчаном стрел.

– Мой тебе совет: не спеши появляться в Атейополисе. Попробуй сначала разузнать, что к чему. Так будет вернее.

Когда Тимн вскочил в седло, Авезельмис подал ему небольшую кожаную сумку с провизией и сказал:

– Случись что, запомни: ты здесь всегда желанный гость, – и уже тише: – Вот Хромуша будет скучать…

Конь, послушный поводьям, игриво выгнул шею и пошел мелкой рысью, пока позволяла дорога. Вскоре деревья скрыли Тимна от глаз старика: Авезельмис долго стоял неподвижно, глядел ему вслед и тихо бормотал:

– Храни тебя всемогущая Апи и наш великий отец Папай. Пусть Меч Вайу поразит твоих врагов…

ГЛАВА 13

Молнии акинаков сверкали в пыли, то скрещиваясь в брызгах искр со звоном и скрежетом, то со свистом рассекая воздух, густо настоянный на запахах соленого пота и кожи учебных доспехов. Неутомимый Меченый спокойно отражал натиски раззадоренного поединком Абариса; юноша с двумя акинаками в руках временами напоминал колесо бешено мчащейся повозки – с такой быстротой и сноровкой он ими орудовал. Хотя поединок был учебным и удары наносились только в двухслойный кожаный панцирь, но силы и стремительности этих ударов хватило бы в случае удачного попадания, чтобы отправить к праотцам одного из бойцов или, в лучшем случае, тяжело ранить.

Но недаром Меченый славился как один из лучших среди мастеров владения акинаком, а Абарис был его любимым учеником: учитель и его воспитанник стоили друг друга. И если на стороне совсем еще юного сына вождя были присущие молодости легкость, великолепная реакция и задор, то им противостояли не менее грозные слагающие бойцовских качеств опытного воина, за свою долгую боевую жизнь не раз смотревшего смерти в лицо: тяжелая рука, отличное знание способов защиты, а также приобретенная в сражениях воинская хитрость, не раз ставившая в тупик менее искушенного Абариса. Несмотря на то, что поединок в таком вихревом темпе продолжался уже довольно долго, хорошо тренированные бойцы вовсе не ощущали усталости, только все больше темнели лица, покрываясь пылью.

Наконец один из отчаянных наскоков Абариса достиг цели, и Меченый чудом избежал ранения, уклонившись в сторону. Следующий удар, случись это в настоящем бою, был бы разящим, но юноша задержал на полдороги меч и, отскочив, снова занял боевую позицию. Меченый с громким, добродушным смехом швырнул свои акинаки на землю:

– Сдаюсь! Молодчина! – похвалил довольного удачей Абариса. – Силенок пока еще маловато, но это не беда. Со временем появятся. И еще – иногда забываешь о защите. В бою с опытным воином это может стоить жизни. Запомни хорошенько: у тебя два акинака – один должен разить, второй защищать. Это главное. На доспехи не надейся – хороший боец обязан всегда упредить удар, а панцирь должен служить ему для большей уверенности в бою.

– Согласен, учитель, – весело согласился с его поучениями Абарис и пожаловался, морщась:

– Удар у тебя, ой-ей…

– Ничего, лишний синяк для воина как награда, – похлопал его по плечу Меченый. – И напоминание – в бою не зевай, не то скальп потеряешь.

С этими словами он подошел, достал из переметной сумы сверток, вытащил оттуда два длинных меча и протянул один из них Абарису.

– Ну-ка, посмотрим, как у тебя получится вот этими штучками.

– А это еще зачем? – полюбопытствовал тот, пробуя жало. – Это сарматский меч! – воскликнул он, присмотревшись, с отвращением на лице.

– Ну и что?

– Как – что? Меч врага. Наше оружие вот! – поднял с вызовом акинаки. – Ими я сумею свалить любого.

– Ай-яй-яй! Молодо-зелено… – сокрушенно покачал головой Меченый. – Расхрабрился.

Защищайся!

– Но у тебя только один меч… – заупрямился Абарис.

– Ничего. Посмотришь, чего он стоит в бою.

Тогда Абарис, закусив губу, ринулся на Меченого, стараясь побыстрее закончить поединок. Но не тут-то было: удары один тяжелее другого, обрушились на Абариса, пытающегося найти брешь в защите противника. Один из акинаков, которым юноша защитил себя от удара сбоку, коротко звякнул и выпорхнул из рук, словно серебряная рыба. Та же судьба постигла и второй – Меченый не сдерживал силы ударов, стараясь наглядно доказать все преимущества сарматского меча.

– Ну как? – спросил он, опуская меч.

– Да-а… – протянул Абарис. – Я никогда не думал…

– А думать нужно! – резко прервал его Меченый. – Почему в бою сколот слабее сармата? Я имею в виду конников в свалке. Потому что мы, чтобы поразить врага, часто спешиваемся – клинок коротковат, не достает. Удар акинака в основном колющий – вот так! Вот тут-то и подстерегает воина опасность: кто может поручиться, что еще один противник не поразит его в это время дротиком или копьем? А маневра у него нет – пока заберется в седло, его можно два раза убить. А конник-сармат в бою достанет своим длинным мечом и пешего воина, оставаясь в седле, и конного – р-раз! Сила удара больше – клинок длиннее и тяжелей. К тому же этот меч и для колющего удара приспособлен не хуже, чем акинак.

– Значит, нам нужны сарматские мечи? – неуверенно спросил Абарис.

– Возможно. Но пока мы не можем позволить себе такую роскошь. У нас, сам знаешь, и акинаков не много, не прижились они как-то у сколотов. Больше лук и дротики. Со временем – я в это верю – акинак станет достойным соперником сарматского меча, удлинившись. А пока нужно искать другие способы борьбы с тяжелой конницей сармат. Ну и, конечно же, нелишне как следует научиться владеть длинным мечом.

– Согласен.

– Вот так-то, – улыбнулся Меченый при виде хмурого Абариса. – Да ты не переживай. Есть и у нас преимущества перед тяжеловооруженными конниками сармат – быстрота маневра. И самое главное преимущество – свою родную землю защищаем. А это придает силы и отваги вдвойне…

Все эти дни Абарис жил под впечатлением стычки со сборщиком податей. И горько сожалел о том, что акинаком не пощекотал ребра с некоторых пор ненавистного ему человека. Он никому не рассказал об этом, чтобы не бросить тень на честь любимой девушки, а сборщик податей тем более помалкивал; ссориться со своим хозяином даже верному псу негоже – можно и конуры лишиться и вместо объедков с хозяйского стола отведать палок. Поэтому хитрый толстяк старался не попадаться на глаза Абарису, а если уж выпадал такой случай, он льстиво изгибался в поклоне и, бормоча приветствия, пытался побыстрее исчезнуть с глаз.

Конечно, сборщик податей мог при поддержке дружков из знатных людей племени затеять тяжбу с Абарисом, и будь юноша менее знатен, не сносить бы ему головы. Но сборщик податей прекрасно понимал, что Марсагет, а с ним и его военачальники, Абариса в обиду не дадут, и дело обернется для него посмешищем. А если учесть, что Абарис – будущий преемник Марсагета, то и вовсе было о чем призадуматься, прежде чем затевать тяжбу. И отложить выяснение отношений до более подходящего момента – сборщик податей не прощал обид никому…

Майосара закрылась в хижине, почти не появлялась во дворе и не откликалась на зов Абариса.

Юноша ходил мрачнее тучи. Он понимал, что причина затворничества Майосары таится не в нем, что горе заставило девушку закрыться от всех. Майосара очень любила отца, и весть, которую привез из дальней разведки напарник Тимна, поразила ее подобно ядовитой стреле в самое сердце: он утверждал, что кузнец или погиб, или схвачен сарматами. Только матери Абарис поведал о причине своих терзаний.

Опия на словах выразила сожаление, но в душе почувствовала облегчение: кузнец погиб, а значит и тяжба закончена. Опия по натуре не была злой или равнодушной. Но жена вождя обязана была в первую очередь заботиться об упрочении власти мужа и своего влияния, и, конечно же, ссора Марсагета со старейшинами из-за Тимна вовсе не способствовала ни тому, ни другому. Поэтому Опия приказала слугам передать семье Тимна немного продуктов и одежды и сочла на этом свой долг выполненным.

Опия как-то позвала Майосару в акрополь и долго с ней беседовала. Девушка, смущаясь и краснея, сбивчиво отвечала на вопросы, не смея поднять на нее глаза. Конечно же, об Абарисе не было сказано ни единого слова, но и властолюбивая жена вождя и совсем не глупая дочь кузнеца с проницательностью, свойственной всему женскому роду, когда дело касается дорогого сердцу человека, в данном случае сына и возлюбленного, с полуслова и полувзгляда понимали друг друга.

«Красивая… – оценивающе смотрела Опия на Майосару с невольной завистью стареющих женщин к цветущей юности. – Жаль, не знатная… И умом не обижена. А не пара. Не-ет…»

Вспомнила свое замужество и с неожиданной горестью вздохнула: жизнь уже на исходе, дети выросли, привычки устоялись, чувство долга перед мужем вошло в кровь и плоть, а любовь обязанностью так и не стала… «Абарис своенравный, – с тревогой думала Опия, – такой же, как Марсагет в молодости. И похож на него лицом и фигурой: нос прямой, лоб высокий, на щеках и подбородке ямочки, плечи широкие… Только глаза мои… И брови – густые, черные. Будущий вождь племени. Вот и нужно ему невесту подыскать ровню. Мало ли знатных красавиц в девках сидит… А эта… – кинула взгляд на крутые бедра девушки. – Эта подождет своего времени, уж коль так загорелось. Вождю племени не возбраняется иметь наложниц, – поморщилась. – Или других жен…»

Но первая, главная жена, твердо решила для себя Опия, должна быть из племени басилидов – будущий наследник должен иметь право носить высокую конусообразную шапку царя Сколопита с полным на то основанием.

Безутешный Абарис с головой окунулся в привычный для него мир воинской науки, приносившей ему временное облегчение. Приходя с учебного ристалища, юный воин замертво падал на ложе, иногда забывая об ужине, и спал непробудным сном до утра, чтобы снова, взяв в руки меч, лук или копье, упражняться до изнеможения под руководством Меченого. Тот с некоторых пор увеличил нагрузки вдвойне – по примеру эллинских гоплитов[68] и катафрактариев[69] – учебное воинское снаряжение теперь было в два раза тяжелее боевого.

Тем временем подготовка к предстоящему походу против сармат была закончена. С утра до вечера воинские отряды упражнялись у стен акрополя: одни во владении оружием, так как среди воинов много было таких, кто редко принимал участие в походах дружины вождя, в основном ремесленники; другие объезжали отловленных лошадей, потому что решили в пешем строю не воевать для большей маневренности отрядов, и каждый воин в поводу должен был иметь по одной запасной лошади, что обеспечивало выигрыш в скорости передвижения – по сведениям разведчиков и пленного языга – воинов одвуконь у сармат было немного, в основном, знать и телохранители Дамаса.

На последнем военном совете приняли решение провести разведку боем. Отборным отрядом поручили командовать Меченому. Лучшие бойцы двух племен, уздечки коней которых украшал не один скальп врага, были собраны под началом опытнейшего военачальника. Перед рассветом воины отряда, ведя в поводу по два запасных коня, незаметно выскользнули из главных ворот, где ночную стражу заранее предупредили о молчании под страхом смертной казни. С отрядом ушел и сын вождя Абарис, упросивший Меченого взять его с собой, – единственный воин без надлежащего опыта. Опия было запротестовала, но непреклонный Марсагет коротко обрубил ее доводы:

«Будущий вождь племени должен на деле доказать свое право на священный жезл предков».

Вечером, перед вылазкой, Абарис украдкой пробрался к хижине Тимна. Солнце уже спряталось за горизонт, и пыльные проулки были пустынны – наступило время ужина. Даже собаки не рыскали по Атейополису: усевшись неподалеку от очагов, они ждали свою долю – огрызок лепешки или кость. Во дворе кузнеца было тихо, только у летнего очага сидел грустный подросток, сын Тимна, да неугомонная Ававос что-то мастерила в дальнем углу, возле кузницы. Абарис подошел поближе.

– Ававос! – тихо окликнул девчушку.

– Ой! Кто это? – девочка испуганно вытаращила глаза на темную фигуру у плетня.

– Это я, Абарис.

– Что нужно? – оглядываясь, Ававос подошла по-ближе.

– Позови Майосару… Пусть выйдет. Она знает куда.

– Ладно. Бегу…

Ждать пришлось долго. Абарис, волнуясь, не знал, куда себя деть и что делать – время, казалось ему, остановилось. Он дрожал, словно в лихорадке, иногда ругая себя за неподобающую воину несдержанность, а иногда, отбросив подобные мысли, повторял и повторял шепотом ее имя, будто она могла услышать его зов.

Наконец среди кустов мелькнула чья-то фигура. Абарис, еле сдерживая радостное нетерпение, почти бегом поспешил навстречу – и замер на месте, словно его оглушили ударом боевого топора: накинув на плечи старую длинную накидку, перед ним стояла Ававос. Он попытался спросить ее, где Майосара, но вместо слов промычал что-то нечленораздельное. Ававос отрицательно покачала головой и сказала:

– Не-а…

И все, никаких объяснений… Абарис, поникнув головой, медленным старческим шагом двинулся по проулку. Жизнь казалась постылой и ненужной…

– Э-эй! – дергала его за край плаща Ававос. – Постой! Вот…

И она, что-то сунув в руку юноши, убежала в темноту. Абарис нащупал длинный кожаный шнурок, привязанный к крохотному, теплому на ощупь кусочку металла. Когда он приблизил его к глазам, то едва не закричал от радости – любит! Любит! Это была бронзовая фигурка змееногой.

Аргимпасы[70], подаренная Тимном дочери еще в младенчестве, – Майосара с этим талисманом никогда не расставалась. Надев священную фигурку на шею и спрятав ее под рубаху, Абарис, словно молодой олень, помчался по Атейополису, стараясь бешеным бегом унять кипевшую в груди бурю радости и счастья.

Лагерь сармат был на том же месте, где его впервые увидели разведчики сколотов во главе с.

Тимном. Меченый повел свой отряд лесными тропами. Чтобы не обнаружить себя, воины надели лошадям на морды торбы с зерном, а оружие и сбруя были полностью лишены металлических украшений – они могли звоном оповестить об их приближении дозоры сармат. К лесной опушке, откуда хорошо были видны лагерные костры, отряд вышел вскоре после полуночи. Решили подождать предутреннего часа, когда сон наиболее крепок. Воины спешились и залегли в густой траве, положив рядом приученных лошадей. Потянулось долгое, томительное ожидание…

Вождь языгов Дамас в эту ночь не мог уснуть. Какая-то непонятная тревога томила его огрубевшую душу, и он, кликнув телохранителей, приказал привести к нему юную рабыню- флейтистку из племени меотов, захваченную год назад в одном из набегов на Меотиду его другом Карзоазосом и подаренную во время недавнего посещения.

Флейтистка, девушка невысокого роста, с большим бюстом и неожиданно тонкой для ее крепко сбитой фигуры талией, томно поводя черными, как маслины, глазами, по-кошачьи мягко проскользнула в юрту и примостилась у ног Дамаса. Хмурый вождь языгов небрежно погладил ее по волосам.

– Ну… – кивком показал на флейту, изготовленную из длинной и тонкой кости какого-то животного.

Флейтистка на миг замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя; затем ее тонкие длинные пальцы заплясали по отверстиям инструмента – негромкая мелодия наполнила юрту. Она играла песню своей далекой родины, песню, которой женщины-меотки провожают мужей в море, на рыбный промысел. Дамасу почему-то нравилась эта мелодия, может, потому, что напоминала ему бесконечные песни табунщиков с берегов Аракса, где он вырос. Голос флейты, то тихий, словно шум прибоя в полуденные часы, то призывный, требовательный, будто последнее напутствие уходящим в море – вернись живым, я жду-у! – то глухой, рокочущий ураганным штормовым ветром, рисовал в воображении Дамаса совсем другие картины: ковыльная степь в знойной дымке, крики табунщиков, сгоняющих лошадей к водопою, буйный разгул кровавого набега в звоне мечей, пожарах и криках поруганных женщин. Флейтистка играла, а Дамас, довольно прищурив глаза, смотрел на огонек светильника и думал…

Сегодня он ждал Афенея – тот привел отряд от царя Гатала и снова куда-то исчез вместе со своим подручным по кличке Одинокий Волк. Афеней часто отлучался из лагеря, не спрашивая разрешения Дамаса. Правда, возвращался он с очень ценными сведениями о войске сколотов, за что Дамас был ему весьма признателен.

Афеней не появлялся вторые сутки, и это злило вождя языгов, готового двинуть свои отряды на сколотов, – он уже получил желанное подкрепление, а также продовольствие, обещанное Карзоазосом. И теперь ему нужен был Афеней и его помощники во главе с Одиноким Волком, знающие все потайные тропы и скрытые подходы к Атейополису. Они должны были незаметно снять сторожевые посты сколотов, чтобы сарматы застали Марсагета врасплох.

Ослабленный расстоянием протяжный волчий вой долетел в сонный лагерь сармат, вмиг разметав благодушные мысли Дамаса. Отшвырнув перепуганную флейтистку в сторону, он вскочил на ноги и застыл в тревоге, прислушиваясь. Снова и снова жалобные звуки раздавались в предутренней тишине, словно предупреждая о чем-то. Дамас метнулся к выходу из юрты – это был условный знак Афенея, предупреждающий об опасности, – но выскочить наружу не успел: боевой клич сколотов заглушил его призыв к оружию…

Ночной бой разгорался; полусонные сарматы метались среди кострищ в поисках спасения, но натыкались на дротики и акинаки воинов Меченого. Более опытные военачальники собирали свои отряды, не поддаваясь общей панике. Еще не было ясно, сколько сколотов напало на лагерь, но, повинуясь командам, воины строились в боевые порядки – сказывалась многолетняя привычка к ратному труду и ночным набегам; а в них сарматы тоже знали толк. Конечно, немногочисленный отряд Меченого не ставил перед собой задачу уничтожить все сарматское воинство – это было невыполнимо даже со значительно большими силами, потому что лагерь сармат занимал обширное пространство, а воины были хорошо обучены и многочисленны. Но внести сумятицу, посеять страх среди врагов перед предстоящими большими сражениями, а также приобрести уверенность в себе сколоты должны были. На это рассчитывал весьма опытный Марсагет, доверивший вести отряд своему лучшему военачальнику и другу Меченому.

Дамас, не успевший надеть доспехи, едва вскочил на коня, как на него налетел Абарис. Юноша с самого начала схватки стремился к юрте предводителя сармат, уповая на мощь боевого скакуна и на свое безупречное владение оружием. Телохранителя, попытавшегося закрыть Дамаса, он опрокинул вместе с конем и с яростным криком обрушил акинак на непокрытую голову предводителя сарматской рати. Только отменное хладнокровие и хорошая реакция спасли вождя языгов – он успел соскользнуть под коня, чтобы ответить выпадом меча снизу. Это был его излюбленный прием, не раз приносивший ему победу в схватках. Но в этот раз он не сработал – юноша вздыбил скакуна, увернулся и снова напал на Дамаса. Звон клинков заглушил сигнал к отступлению – его подал внимательно следящий за ходом боя Меченый. Обозленный Дамас, до этого непобедимый в рубке, забыв обо всем, отбивал молниеносные удары Абариса, уже не думая о скорой победе, на которую рассчитывал в самом начале схватки.

Тем временем телохранители вождя пробивались к юрте своего повелителя. Вот уже один, второй, третий закрыли Дамаса, и Абарису, вместо того, чтобы нападать, пришлось защищаться. Но он, полный ярости и боевого задора, рубил направо и налево, не замечая надвигающейся опасности.

Абарис был легко ранен, но в пылу схватки боли от раны не ощущал. Меченый вовремя заметил опрометчивость ученика и с диким воплем, распугавшим лошадей, обрушился, словно ураган, на окружавших юношу сармат. Разметав врагов, он схватил коня Абариса за поводья и силком вытащил из боя. Нахлестывая нагайками скакунов, они устремились к лесу вслед за последними воинами отряда. Когда пришедшие в себя сарматы снарядили погоню, отряд был для них уже недосягаем.

ГЛАВА 14

Герогейтон, главный жрец храма Аполлона Дельфиния[71], шел по улицам Ольвии. Встречные с почтением кланялись жрецу, который, несмотря на свой весьма преклонный возраст, держался прямо и шагал легко и размашисто. Сухая подтянутая фигура жреца в белоснежном хитоне, правильные черты загорелого лица, обрамленного кудрявой седой бородкой, выражали непреклонную строгость и решительность. Кивком отвечая на приветствия сограждан, Герогейтон озабоченно хмурился, завидев выщербленные плиты мостовой, и брал себе на заметку, чтобы в подходящий момент сделать замечание архонтам[72] за их нерадивость и нераспорядительность.

Правда, он знал, что городская казна опустела, и даже на ремонт водоема агоры[73] деньги пришлось собирать, что называется, пустив шлем по кругу среди богатых купцов-ольвиополитов.

Знал он заранее и ответ архонтов, уже не раз зарившихся на священные суммы, дары граждан Ольвии, принадлежащие храму Аполлона Дельфиния: денег нет, все ценности пошли на оплату дани царю Скилуру (да упадет гнев богов на голову этого варвара!), поступления в казну от торговли хлебом почти прекратились, так как купцы скрывают истинные размеры доходов из-за боязни расправы со стороны могущественного царя сколотов, прибравшего торговлю зерном к своим рукам и имевшего немалые барыши. (Купцов-ольвиополитов он держал в качестве посредников, выделяя им малую толику из оборота, что, впрочем, не мешало тем приторговывать тайком, скупая хлеб у неподвластных царю Скилуру племен степной Скифии). А значит, теперь дело только за Герогейтоном, потому что казна храма, несмотря на смутные времена, далеко не пуста, и он, как гражданин Ольвии, должен помочь городу в его неотложных, насущных нуждах.

Герогейтон иногда выделял небольшие суммы. При этом его жрецы кричали об благодеянии на всех перекрестках, из-за чего храм Аполлона Дельфиния приобретал себе весьма ценный капитал как морального, так и денежного порядка, с лихвой окупавший произведенные выплаты. Об этом, конечно, уже не стоило кричать, даже говорить шепотом. Поэтому Герогейтон делился своими соображениями только с самым доверенным и молчаливым человеком среди подчиненных – жрецом-казначеем храма. Не забывая при этом отсылать богатые дары в Афины, так как знал, что жрец-молчальник – соглядатай коллегии жрецов, негласного органа управления разветвленной сети храмов и святилищ Эллады и ее колоний, и что любой опрометчивый шаг главного жреца, не говоря уже об утайке истинной суммы доходов храма, может стоить ему потери весьма почетной долж- ности главного жреца. Из далеких Афин видели все…

Ах, Афины… Жрец мечтательно вздохнул, вспомнив свою последнюю поездку.

Он стоял у борта триеры, торопливо рассекавшей волны милого его сердцу Саронического залива. Вот величественно проплывает за кормой мраморная колоннада храма Посейдона среди мрачных скал мыса Суния. Голубоватой дымкой покрыты очертания гор Арголиды, где находится основная природная сокровищница Аттики – серебряные рудники. А вот и старая гавань Фалерон.

Триера, хлопнув парусом, зарывается носом в волну, словно поклоном приветствуя корабли на рейде, и снова стремительно скользит вперед, к гавани Пирея, где со времен Фемистокла базируется военный флот Эллады.

Чувствуя, как перехватывает дыхание от гордости, Герогейтон с восхищением всматривается в разноцветное скопище боевых судов. Здесь и уже устаревшие пентеконтеры и униремы, и юркие биремы, и хищные, узкие триеры, и даже несколько неуклюжих на вид, но весьма мощных и хорошо оснащенных для морского боя квадрирем и кенкерем. Сверкают на солнце ярко начищенная бронза и медь обивки таранов, огромные рисованные глаза на красных, черных, желтых боках судов подмигивают проходящим мимо Пирея торговым кораблям, резные акростоли в носовой части судов поражают вычурностью и красотой, а расписные статуи Минервы под акростолями распластались в стремительном полете над ласковыми теплыми волнами гавани.

Кое-где в суете и криках поднимают паруса, чтобы отправиться в очередной морской дозор или сопровождать караваны купеческих судов в дальние страны; багряные и белые полотнища парусов полощутся горделиво на высоких мачтах, посверкивая на солнце золотым шитьем, – молитвы богу.

Посейдону, посвятительные надписи, пророческие изречения мудрецов перепле-таются на парусах причудливой золотой вязью, отражаясь в воде.

Но вот наконец позади остаются скалистые заливы Мунихия и Зея с укреплениями вдоль берегов, и триера подходит к пристани для торговых кораблей главной гавани Пирея у восточного берега – Канфаросу. Герогейтон блаженно щурится, тонкие губы растягиваются в улыбке. Он с жадностью вслушивается в многоголосый и разноязыкий гам Эмпория и Дигмы, где приезжие купцы выставляют образцы товаров для оптовых сделок. Обширные склады, доки, арсеналы, торговые суда самых разных конструкций и грузоподъемности; мускулистые грузчики сгружают лес, пифосы с соленой рыбой, словно муравьи бегут по узким шатким трапам с кожаными мешками на спине, с шуршащим в них чистым и сухим зерном… И в них все это многообразие звенит, кричит, грохочет, благоухает смесью невообразимо приятных и непонятных запахов, долетающих даже до главной площади Пирея Гипподамии, названной в честь архитектора Гипподама Милетского, составившего план застройки гавани. От площади тянется широкая улица к храму Артемиды, как ласточкино гнездо прилепившегося высоко над морем на скалах Мунихии.

Возница, щуплый, морщинистый, словно сушеный финик, равнодушно сует за щеку обол – плату за проезд из Пирея в Афины, щелкает длинным кнутом, и повозка, выписывая колесами причудливые зигзаги по невообразимо пыльной дороге, катит со скрипом вдоль длинных стен, сложенных из кирпича-сырца. Герогейтон морщится, как от зубной боли, скрючившись на узкой и жесткой деревянной скамейке, пытается укрыться от назойливой пыли – она коварно заползает под одежду и набивается в нос, – но в конце концов смиряется с временными неудобствами, и благодушное настроение снова возвращается к нему и уже не покидает до самых Афин.

А вот и Дипилион – Фриасийские ворота, главный вход в город. К ним устремились три шумные и пыльные дороги: в Беотию, Аллея Академии и дорога в Пирей. Только одна из них, Аллея Академии – по ней обычно идут процессии в дни Великих Дионисий, – радует глаз зеленью ровно подстриженных деревьев на обочинах. Повозка медленно втягивается в мрачный коридор Дипилиона, длиной около сотни локтей; над ним грозно нависают две сторожевые башни, а в конце виднеются окрашенные в светлые тона внутренние ворота; миновав их, путник наконец вступает в Афины.

Герогейтон долго любуется крытым городским фонтаном, рассыпающим мириады тоненьких, сверкающих хрусталем струек, потом не спеша идет к древнему гимнасию[74] Помпейону с вымощенным мраморными, тщательно полированными плитами двориком. Затем, миновав.

Помпейон, направляется к городской агоре по главной торговой улице – Дромосу. Зазывалы у дверей лавок, стараясь перекричать друг друга, предлагают товары: горы свежайшего мяса, огромные корзины с еще трепыхающейся рыбой, круги белого сыра, овощи и фрукты, вина на любой вкус, оливковое масло. Все это изобилие вызывает голодный спазм у жреца, и он, махнув рукой на всяческие приличия, заходит в харчевню, источающую запахи подгоревшего масла, лука и свежеиспеченного хлеба. Герогейтон, смущаясь своего дорогого белого хитона[75], особенно ярко выделяющегося на фоне закопченных стен, торопливо проходит мимо завсегдатаев харчевни, садится в дальнем углу, заказывает дешевое кислое вино и две небольшие лепешки с мясом и сыром. Но ест не торопясь, смакуя каждую крошку, и почему-то отвратительное вино убогой афинской харчевни кажется ему во сто крат вкуснее дорогих заморских вин из подвалов храма Аполлона Дельфиния в Ольвии…

Приятные воспоминания главного жреца обрывает хриплый заискивающий голос Ксантиппа, владельца камнерезной мастерской, куда и направлялся в этот день Герогейтон. Задумавшись, он не заметил, как очутился на окраине Ольвии, где у большой кучи мраморных глыб, наваленных в беспорядке около невысокого каменного заборчика, отделяющего довольно просторный двор мастерской от улицы, виднелась узкая калитка и деревянные ворота. Ксантипп, нескладный, длиннорукий человек, с темным от мраморной пыли лицом, недавний резчик по камню, разбогатевший по милости царя сколотов Скилура – повелитель варваров щедро платил за свои заказы для украшения городов Неаполиса и Напита, – провел знатного гостя под навес, где стучали молотки камнетесов.

– Как мой заказ? – спросил Герогейтон, поприветствовав ремесленников, поднявшихся при его появлении.

– Почти готов, многомудрый… Эй, Батт! Где ты там! Поди сюда.

На зов Ксантиппа из глубины двора появился кряжистый резчик.

– Слушаю, хозяин, – кланяясь Герогейтону, обратился он к владельцу мастерской.

– Покажи заказ…

Батт неторопливо вышагивает по грубо тесаной брусчатке двора к небольшому зданию, где работают лучшие мастера камнерезного дела, бывшие напарники Ксантиппа. Их, кроме Батта, еще двое.

Герогейтон подходит к рабочему месту Батта, где лежит хорошо полированная плита серого мрамора с еще неоконченной надписью. «При жреце Герогейтоне совет и народ постановили двадцатого числа, – безвучно шевеля губами, читает главный жрец, придирчиво замечая малейшие неточности обработки. – Гефестодор, сын Диогена, предложил. Так как Дионисий, сын Тагона, херсонесит, вообще благосклонным пребывает к народу и, в частности, к гражданам, прибывающим в Херсонес, услуги оказывает…»

– Когда будет готово? – спрашивает жрец у Батта.

Тот, неловко переминаясь с ноги на ногу, отвечает.

«…Произведенные расходы на его написание оплатить архонтам, – Герогейтон незаметно для окружающих кривит губы в хитроватой улыбке: на этот раз архонтам не удалось отвертеться от уплаты за работу. – Призвать на угощение в святилище Аполлона на завтра…» Тут улыбка исчезает с его лица, и он озабоченно подсчитывает в уме, во что обойдется казне храма при теперешней дороговизне обязательное пиршество по случаю торжественной церемонии чествования Дионисия.

Здесь архонты на уступку не пошли…

– Хорошо, – коротко бросает Герогейтон, и довольные похвалой Ксантипп, а за ним и Батт облегченно вздыхают: главный жрец храма Аполлона Дельфиния заказчик придирчивый.

А Герогейтон тем временем рассматривает законченный барельеф из плотного белого мрамора. На нем вырезаны фигуры пяти мужчин перед алтарем и женщины с чашей. Резная надпись окрашена в красный цвет: «Бывшие ситонами Феокл, сын Фрасиадама, Деметрий, сын Феокрита.

Афеней, сын Конона, Навтим, сын Героксена, при секретаре Афенодоре, сыне Демагора, это изображение Герою Внемлющему посвятили». Герогейтон хмурится и, попрощавшись с резчиками и Ксантиппом, возвращается той же дорогой в храм. Афеней, сын Конона… Сын блудной рабыни и одного из самых уважаемых граждан Ольвии, оставившего Афенею немалые богатства.

Герогейтону пришлось в свое время изрядно поупражняться в риторике перед городским советом, чтобы по настоятельной просьбе бездетного Конона (подкрепленной весьма внушительной суммой пожертвований храму Аполлона Дельфиния) свершился акт усыновления и предоставления гражданских прав незаконнорожденному полуварвару. (Впрочем, и тогда, а тем более теперь.

Герогейтон очень сомневался в причастности дряхлого Конона к появлению на свет Афенея – тот был похож на кого угодно, только не на своего отца. Но эти соображения главный жрец держал при себе, не забывая, за сколько талантов серебра благочестивый Конон приобрел наследника…).

Афеней вырос дерзким и самонадеянным. Правда, в известных способностях на купеческом поприще ему нельзя было отказать. Не зря граждане Ольвии избрали его в свое время ситоном. Но главный жрец знал через своих тайных осведомителей, доносивших, что удачливый купец Афеней не весьма чист на руку и свои богатства умножает, мягко говоря, весьма необычными способами, разнюхай о которых совет архонтов, ему бы не поздоровилось. И все же Герогейтон не торопился поделиться своими соображениями с правителями Ольвии, ясно отдавая себе отчет в том, что и ему придется держать ответ за проделки Афенея, так как он приложил немало усилий в становлении этого незаконнорожденного выскочки. Время терпит… К тому же Афеней не забывал регулярно посылать ценные дары храму Аполлона Дельфиния, что в какой-то мере примиряло главного жреца с отпрыском Конона.

Но основное, о чем не забывал Герогейтон и что оправдывало Афенея в его глазах, было то, что рыжебородый купец давно и основательно вел тайную войну со сколотами и царем Скилуром, из-за которого ольвиополиты терпели большие убытки в торговле. Подчинив Ольвию, хитроумный царь скифов не стал включать ее в состав своего государства, верно решив, что будет больше проку, если все останется по-старому, за исключением распределения доходов от торговли хлебом. А ольвийскую бухту царь Скилур приспособил для стоянки недавно созданного военного и торгового флота сколотов. При его помощи мудрый варвар закрепил свое положение среди припонтийских государств и заставил их считаться со своими требованиями в значительно большей мере, чем его предшественники. Поэтому главный жрец храма Аполлона Дельфиния и закрывал глаза на недостойные звания гражданина Ольвии поступки Афенея: что идет во вред врагу, то приносит пользу городу. А для этого все способы хороши.

Проводив взглядом небольшой отряд скифов во главе с воином на прекрасном мидийском скакуне – варвары не спеша проследовали к городским воротам, – Герогейтон тяжело вздохнул, чувствуя, как остатки хорошего настроения покидают его, и вошел в храм. Навстречу ему поспешил младший жрец, исполнявший обязанности секретаря. Сложив руки на животе, он склонил голову перед Герогейтоном.

– Что там у тебя? – резким тоном спросил Герогейтон.

– Гость. Ожидает, – кивнул в сторону внутреннего дворика секретарь – он был весьма немногословен, и в некоторых случаях это раздражало не по годам подвижного и энергичного главного жреца.

– Ну! – прищелкнул пальцами от нетерпения Герогейтон.

– Не знаю. Из Тиры, – понял его секретарь и ответил лаконично сразу на три вопроса: имя, по какому делу и откуда.

Стараясь унять внезапно нахлынувший приступ гнева, главный жрец пробормотал чуть слышно начальные слова молитвы Аполлону и прошел в глубь храма.

Невысокий худощавый мужчина в дорожном платье, представляющем смесь удобной для путешествий одежды припонтийских варваров и эллинов-колонистов, задумчиво прохаживался по дворику. Густые волнистые волосы обрамляли красивое смуглое лицо с небольшой бородкой, глубоко посаженные глаза поражали выражением острого ума и грустной сосредоточенности.

Обменявшись приветствиями с Герогейтоном, странный гость бросил быстрый взгляд на неподвижную фигуру, маячившую позади жреца. Герогейтон понял этот довольно выразительный намек и отослал секретаря, чтобы тот позаботился об обеде. Удовлетворенный проницательностью главного жреца, гость поблагодарил его легким поклоном.

– Мое имя Тихон, – негромко представился он главному жрецу.

Герогейтону понравилась непринужденная манера поведения гостя: почтительность и в то же время чувство собственного достоинства. Они обменялись приветствиями, немного выспренними, но вполне соответствующими данному случаю. Герогейтон попытался вспомнить, откуда ему известно имя гостя, – на эллина он не был похож, но безукоризненное построение фраз и чистота произношения могли сделать честь любому известному оратору Эллады.

Как бы подслушав мысли жреца, Тихон вытащил из одежды маленький пергаментный свиток с восковой печатью и протянул его Герогейтону. При взгляде на печать жрец почувствовал легкий озноб – это была личная печать царя Понта Фарнака I! Ознакомившись с содержанием короткого послания за подписью царя Фарнака, жрец с почтением поклонился Тихону: теперь он знал, какой гость посетил храм Аполлона Дельфиния – имя переводчика-тавра имело большой вес в припонтийских колониях эллинов.

– Для всех остальных я гражданин Тиры по имени Тисамен, прибывший в Ольвию для поклонения Аполлону Дельфинию, – тихо проговорил тавр.

Герогейтон понимающе кивнул и внутренне насторожился: слишком значительной фигурой при дворе Фарнака I Понтийского был Тихон, чтобы разъезжать без важного дела и вдобавок тайно по землям, подвластным царю Скилуру.

– Великий царь Фарнак, да продлят боги годы его жизни, – начал Тихон, внимательно наблюдая за реакцией главного жреца, – высоко ценит мудрость и ум твои, Герогейтон…

Главный жрец невозмутимо слушал. Его лицо застыло маской почтительного внимания к словам полномочного посланника могущественного царя Понта, и лишь все еще по-молодому зоркие глаза вспыхнули изнутри россыпью колючих искорок – начало речи Тихона было весьма лестным. Но, хорошо зная царя Фарнака как человека, который для достижения своих целей искусно манипулировал довольно обширным арсеналом дипломатических и других, иногда сомнительного свойства средств, Герогейтон еще больше насторожился, чтобы не попасть впросак.

– Безграничное доверие к тебе, о мудрый, побудило царя Понта просить у тебя помощи и совета в делах, касающиеся не только Синопы, – тем временем продолжал Тихон, – но и в не меньшей мере Мелитополя.

У Ольвии было три названия: Борисфен – старое, Ольвия – в переводе Счастливая – новое, полученное апойкией после смерти ойкиста[76]; и Мелитополь – по имени метрополии[77], нередко фигурирующее в самых торжественных гражданских актах. Как понял проницательный жрец, Тихон этим хотел подчеркнуть неразрывную, кровную связь Синопы и Ольвии, основанных выходцами из Эллады, и значимость того, что предстоит обсудить ему совместно с Герогейтоном.

– Мне поручено сообщить тебе о некоторых тайных – пока тайных, – с нажимом сказал Тихон, – договорных обязательствах Понта.

Жрец теперь не сомневался, что дело у Тихона к нему действительно серьезного свойства, так как дипломатические тайны Фарнак всегда держал под семью замками и разгласить их могли вынудить царя только чрезвычайные обстоятельства.

– Но мне хотелось бы получить гарантии, что мои слова попадут только в твои уши, о мудрый.

Герогейтон в душе восхитился этим тавром, – будучи варваром, он был больше эллином, нежели многие выдающиеся гражданне Эллады, как по уму, так и по умению с тактом выполнять поручения деликатного характера; судя по всему, Тихон прекрасно знал о совершенной системе прослушивания в храмах и тонко намекнул на это обстоятельство главному жрецу. Не говоря ни слова, только легким наклоном головы выразив согласие, Герогейтон провел гостя в свои комнаты, где уже был накрыт обеденный стол.

К разговору о поручении царя Понта переводчик-тавр возвратился только после обеда, на пустынном берегу Гипаниса, куда они отправились на прогулку.

– Царь Понта Фарнак I заключил договор с городом Херсонесом… – спокойным бесцветным голосом Тихон разъяснил жрецу смысл договорных обстоятельств обеих сторон.

Когда Герогейтон услышал о присоединении к этому договору царя роксолан Гатала, он почувствовал, как от такой неожиданной новости у него вспотели ладони. Какие выгоды из этого может извлечь Ольвия, он пока не представлял, но чувствовал, что назревают – в скором времени или отдаленном будущем – весьма значительные события, способные изменить соотношения сил на припонтийской политической арене.

Главному жрецу вдруг захотелось уединиться и хорошо обдумать услышанное, но Тихон, довольный произведенным впечатлением, конечно же не хотел упускать выгодный момент для достижения главной цели, ради которой он пустился в столь рискованное путешествие. Тихону нужно было, что называется, выжать предварительное согласие у этого прожженного хитреца, пользуясь некоторой сумятицей в его голове – переводчик-дипломат знал, что Герогейтон данное по какому-либо поводу слово держит неукоснительно. Это обстоятельство и еще то, что старый жрец имел обширные связи со своими собратьями по ремеслу, а также среди купцов-ольвиополитов и купцов других припонтийских колоний Эллады, и сыграло решающую роль в выборе царем Фарнаком подходящей кандидатуры для осуществления своих далеко идущих замыслов.

– А теперь самое главное… – Тихон умолк на мгновение, как бы собираясь с мыслями. – Нужна твоя помощь в очень важном деле. Царь Скилур прибрал торговлю хлебом к своим рукам. При этом, получив выход к морю благодаря некоторой… ну, скажем, благожелательности (правда, вынужденной) к скифам со стороны ольвиополитов, царь Скилур создал мощное государство, ставшее явлением нежелательным не только для припонтийских апойкий, Боспора, но и для царя Понта. Создалась угроза полного подчинения Таврики варварами, – не моргнув глазом, тавр назвал скифов таким не очень лестным и благозвучным прозвищем, словно сам не принадлежал к этим презираемым надменными эллинами «варварам». – И не только Таврики…

– Согласен, – не колеблясь, подтвердил Герогейтон: полномочный посланник царя Фарнака в сжатом виде выразил его мысли; о них главный жрец предпочитал не распространяться даже в узком кругу друзей и приближенных.

– Мы не можем допустить, чтобы снова возродилось государство, подобно созданному царем Атеем – еще одного Филиппа Македонского, боюсь, найти будет сложно. Поэтому, по поручению царя Фарнака, осмелюсь предложить план борьбы против царя Скилура.

– Я слушаю, – оживился Герогейтон.

– Итак, первое: отрезать часть хлебного потока, проходящего через руки Скилура. Сделать это, если все хорошо продумать, не очень сложно. Посулить племенным вождям, подвластным царю скифов, хорошую плату за зерно – значительно большую, чем он им платит, а вернее отбирает в виде дани – и обеспечить скрытную доставку скупленного хлеба в определенные места на берегу Понта Евксинского, откуда его будут забирать наши торговые суда. Для охраны этих зерновых караванов, – понял Тихон беспокойный жест Герогейтона, – будут привлечены мощные отряды царя роксолан Гатала.

– Верное решение, – подумав, согласился жрец.

– И тут необходима твоя помощь, о мудрый и ува-жаемый Герогейтон, весьма необходима.

– Каким образом я могу быть полезен?

– Твои связи, – просто ответил Тихон. – Нужны купцы, готовые согласиться на такой риск.

Но – весьма выгодный для них риск. А кому, как не тебе, известно, кто из них достоин доверия.

Герогейтон промолчал, опустив глаза под взглядом Тихона.

– Так я могу доложить могущественному другу и покровителю Герогейтона о согласии главного жреца храма Аполлона Дельфиния помочь своему народу в освобождении от тирании варваров? – с нажимом спросил Тихон.

– Да… – ответил главный жрец, чувствуя, что отступать некуда: этот знаменитый варвар досконально знал каноны дипломатии и превосходно разбирался в душевных порывах собеседника.

Тихон облегченно вздохнул про себя – один из главных вопросов разрешен удачно.

– Второе: нужно вооружить отряды роксолан царя Гатала, – продолжил тавр. – Разумеется, тайно. Определенные суммы будут выделены Понтом, ну а часть – небольшая – составит вклад ольвиополитов в общее дело освобождения от скифского владычества, – безжалостно закончил свою мысль Тихон, зная наверняка, что упоминание о деньгах не очень понравится прижимистому жрецу храма Аполлона Дельфиния.

Но тот на удивление спокойно отнесся к словам Тихона, мгновенно прикинув, во что примерно обойдется это казне храма и откуда можно почерпнуть большую часть сумм.

– Мы окажем помощь, – подтвердил свое согласие жрец.

– И третье: надо склонить на нашу сторону вождей сатархов. У них имеется достаточно внушительный флот, чтобы блокировать суда царя Скилура в ольвийской гавани. Для этого тоже потребуются на первых порах определенные суммы. Мы попытаемся привлечь к этому делу и Боспор – он не менее Понта заинтересован в разгроме варваров Скилура.

Герогейтон слегка поморщился – жадных и необузданных сатархов он не любил и презирал всей душой. К тому же жрец сознавал, что основная тяжесть в этих переговорах ляжет на его плечи, а значит, ему-то на первых порах и придется раскошелиться, так как по его сведениям казна Боспора как две капли воды напоминала ольвийскую: постоянно пустовала из-за непомерно большой дани, которую вынудил боспорцев платить скифам царь Скилур. Но выбирать не приходилось, и, поколебавшись, жрец признал доводы Тихона рузумными и согласился, скрепя сердце, быть посредником Понта в переговорах с сатархами.

– Позволь мне от имени царя Фарнака I Понтийского выразить тебе, о многомудрый, глубочайшую признательность, – с низким поклоном поблагодарил Тихон старца.

– А скажи мне, Тихон, почему царь Фарнак не хочет послать войска, чтобы одним ударом покончить с владычеством Скилура в Таврике? Думаю, в этом случае и Боспор не останется в стороне, – вопросительно посмотрел жрец на тавра.

– Мы об этом думали. И решили, что такой возможности у нас пока нет… – ответил Тихон, хмурясь.

Герогейтон понял недосказанное: внутренние волнения среди подвластных Понту племен и, главное, происки тайных врагов царя Фарнака, уже не раз покушавшихся на его жизнь, заставляли предусмотрительного властелина держать свои войска в полной боевой готовности в основном около Синопы.

– И еще одно, – неожиданно смиренно обратился тавр к Герогейтону. – Мне лично очень нужна твоя помощь…

ГЛАВА 15

Дамас в полном боевом облачении стоял у края большой могилы, где на куче хвороста лежали трупы воинов, погибших во время ночного боя со сколотами. Их было много, в том числе несколько его телохранителей и дружинников из племенной знати. По случаю предстоящих сражений на военном совете было решено церемонию похорон провести как можно быстрее – сжечь погибших по-старинному обычаю воинственных предков. Хмурое лицо вождя языгов временами кривил нервный тик, и темные глаза вспыхивали огоньками едва сдерживаемой ярости. Свежая полоска шрама от еще не зажившей раны, полученной в схватке с Абарисом, перечеркивала левую щеку квадратного бородатого лица Дамаса, черные жесткие волосы были спутаны, жилистые короткопалые руки судорожно сжимали знак власти вождя племени – бронзовый топорик в виде оскаленной волчьей морды, священного тотема языгов.

Безмолвный Дамас наблюдал, как воины посыпали дно ямы мелом для очищения погибших, когда они предстанут перед солнцеликим божеством, как положили туда кусок серы и кремневое огниво (дань божеству домашних очагов), как поставили большое каменное блюдо-алтарь, натертое красной глиной – символ оживляющей крови и предстоящих жертвоприношений, как бросали в могилу передние ноги приготовленных к похоронной тризне баранов (даже не смогли положить, согласно обычаю, несколько обезглавленных туш из-за нехватки продовольствия), как ставили большие горшки с вином, забрасывали яму дровами и хворостом, как укладывали поверх сушняка тела погибших, а возле них оружие и уздечки их лошадей… Позади Дамаса в таком же безмолвии стояли спешенные воины отряда, знать. По другую сторону могилы, на широкой, тщательно расчищенной от травы площадке высились походные котлы; в них уже лежало приготовленное к варке мясо жертвенных животных – баранов и лошадей. Ждали знака главной жрицы.

Наконец со стороны лагерных кибиток послышалось громкое заунывное пение. Около десятка жриц медленным шагом приближались к могиле. Впереди шла главная жрица племени языгов, высокая костистая женщина с татуированным лицом и длинными распущенными волосами, окрашенными в священный красный цвет.

В руках она держала небольшое каменное изваяние солнцеликого божества, вымазанное кровью жертвенных животных. За нею, скорбно опустив головы, шли младшие жрицы, одетые в черные короткие плащи. Лица их были в ритуальной раскраске. Они несли небольшую зажженную курильницу и две бараньи головы. Скорбная мелодия бередила души воинов, низкие гортанные звуки витали над степью, поднимаясь к хмурому ненастному небу. Где-то вдалеке громыхал гром, над лагерем сармат кружило воронье.

У края могилы жрицы остановились. В полном безмолвии высыпала главная жрица часть горящих углей из курильницы на кучу хвороста, где лежали погибшие. Сухой ковыль задымился, вспыхнул, затем загорелся сушняк, и вскоре высокий огненный столб взметнулся над могилой. Бормоча заклинания, жрица швырнула в огонь бараньи головы; и только тогда задымили костры и под котлами.

Когда мясо сварилось, воины получили по небольшому куску. Запивая вином, торопливо проглатывали свою долю, не забывая при этом бросить в погребальный костер несколько крохотных кусочков мяса и брызнуть вина в жертву богам и покойникам. Затем, набрав полный шлем земли, каждый воин высыпал ее на могилу. Вскоре высокий холм прикрыл останки погибших. Громкие крики военачальников, звон оружия, лошадиное ржание наполнили лагерь сармат. Отряды строились в походные порядки и в клубах пыли уходили в степь. Дамас двинул войско на сколотов…

Тимн, придержав разгоряченного бегом коня, внимательно осмотрел горизонт. С небольшой возвышенности, на которой он находился, была видна сверкающая дуга мелководной речушки, притока Борисфена, редколесье по ее берегам и степь в ржаво-желтых солнечных подпалинах.

Пусто. Лишь вдалеке, у самого горизонта, Тимн заметил быстро передвигающиеся точки.

Присмотревшись, узнал диких лошадей-тарпанов. Что их напугало? Прикинул, откуда бежит табун, начал всматриваться в ту сторону. Вроде все спокойно, но почему там кружит воронье?

Тимн знал, что неподалеку находится один из тайных передовых дозоров. Тщательно укрытые в неглубокой балке лошади дозорных сколотов не были видны даже с холма, где находился Тимн. Там же была и большая куча хвороста для сигнального огня, хорошо замаскированная травой. Кузнец долго раздумывал – показаться или нет на глаза дозорным? – но переборол в себе чувство неуверенности и даже боязни перед будущим, неотвратимо приближавшимся с каждым шагом его скакуна в сторону Старого Города, и тронул поводья, направляя коня к балке. На худой конец, решил Тимн, передам весточку жене и детям, а также Марсагету и повременю с возвращением.

Дозорные его не выдадут – там такая же голытьба, как и он сам.

Неожиданно кузнец рывком натянул поводья – несколько хрупких березок прежде скрывали от его взгляда нечто такое, что теперь заставило бывалого следопыта насторожиться. Высокая, выгоревшая на солнце трава невдалеке от балки шевелилась как-то странно, не в такт с легкими порывами ветра. Стараясь понять причину этого явления, кузнец какое-то время пристально наблюдал за окрестностями балки. Затем, приняв решение, спешился, уложил коня возле березок, не забыв при этом привязать его, потому что чужой скакун еще не признавал Тимна за хозяина и мог просто-напросто сбежать, и нырнул в траву у подножия холма.

Кузнец торопился. Он ящерицей скользил среди травы, изредка останавливаясь, чтобы осмотреться и прислушаться. Озабоченно хмурясь, Тимн вглядывался в просветы между стеблями сухого ковыля, не решаясь окликнуть дозорных: смутные подозрения тяготили его и призывали к осторожности.

Приглушенные крики, звон акинаков, затем предсмертный вопль вдруг прозвучали в балке. «Эх, не успел!» – уткнулся кузнец в землю и едва не застонал от собственного бессилия и нерасторопности: нечто подобное он подозревал с самого начала.

– Эгей! Черный Лис! Ты живой? – негромко спросил чей-то хриплый голос.

– Живой… – ответил кто-то, не таясь и не понижая голоса.

– Уф-ф… – отдуваясь и с подозрением посматривая по сторонам, из балки вылез бородатый человек с серьгой в ухе.

– Что там, Кабан? – голос первого.

– Порядок. Чисто сработали, – ответил тот.

– Скачи к хозяину. Путь свободен, – снова хриплый голос.

– Почему я? – окрысился бородач с серьгой. – Отдохнуть не дают… Не поеду!

– Ладно. Как хочешь. Останетесь здесь вдвоем, – присоединился к нему еще один, одетый в звериные шкуры мехом наружу.

– Другое дело, Одинокий Волк, – осклабился Ка- бан. – Привезите вина.

– Хорошо…

Одинокий Волк вместе с остальными подручными пошел к перелеску.

Тимн лежал недолго: прислушиваясь к негромкой беседе в балке, он осторожно подполз поближе и, приподнявшись, посмотрел вниз. Мертвые дозорные лежали там, где их застали врасплох вражеские лазутчики. А те, посмеиваясь, собирали оружие убитых и делили между собой нехитрое имущество сколотов. Осмотревшись еще раз по сторонам, Тимн поднял лук, достал из колчана стрелу, прицелился. Загудела отпущенная тетива, и один из лазутчиков, вытаращив стекленеющие глаза, рухнул на землю. Второй, взвизгнув, как смертельно раненный заяц, огромными прыжками понесся по дну балки. Но убежать далеко не успел: следующая стрела воткнулась ему под левую лопатку…

Огонь охватил кучу сушняка в мгновение ока. Тимн, не оглядываясь, припустил бегом к своему скакуну. Приладив к седлу оружие соплеменников и бандитов, кузнец поскакал к лесу. Дымный столб поднялся к грозовому небу.

Остолбеневшие от суеверного ужаса лазутчики, возвращавшиеся во главе передового отряда сармат, даже не пытались молить о снисхождении, когда военачальник-аорс в ярости хлестал их боевой нагайкой со свинцовым наконечником. Замысел внезапного нападения на Атейополилс не удался. Но Дамаса это уже не могло остановить.

Первая стычка для сколотов закончилась удачно: военачальник одного из отрядов Дамаса позарился на небольшое стадо овец, в спешке потерянное пастухами, и попал в засаду. Спастись удалось немногим. Сколоты врагов не щадили и в плен не брали – лишние едоки им были ни к чему. Разъяренный Дамас, выслушав донесение военачальника, спасшегося только благодаря замечательной резвости скакуна, ни слова не говоря, проткнул неудачника мечом и, не оглядываясь, ускакал вперед, туда, где сотрясала земную твердь железная поступь тяжелой конницы сармат.

Войска встретились в двух днях пути от Старого Города. Это место было заранее облюбовано Марсагетом, на этот раз изменившего обычной тактике боя сколотов из-за малочисленности своих отрядов. Поле предстоящего боя бугрилось невысокими холмами, кое-где зеленели маленькие рощицы, темнели провалы оврагов. Марсагет надеялся, что тяжелая конница сармат на такой пересеченной местности потеряет свое преимущество.

Время уже было вечернее, когда обе противоборствующие стороны сблизились. Из-за позднего часа боевые действия были отложены до утра, и только самые нетерпеливые воины показывали свою удаль в коротких жарких поединках один на один. И с той и с другой стороны запылали костры, готовились в ночной дозор боевые охранения, воины приводили в порядок оружие и амуницию.

Абарис, сгорая от возбуждения, пожирал глазами сражающихся удальцов, с визгом и криками носившихся в степи. Меченый стоял рядом с юношей, посмеиваясь при виде порывов своего воспитанника вопреки запрету Марсагета принять участие в поединках. Но вскоре он начал хмуриться, горяча жеребца: широкоплечий языг в дорогом панцире праздновал уже вторую победу.

Вот он снова пустил коня в галоп, и тяжелое длинное копье воткнулось в грудь сколота с такой силой, что того словно ветром сдуло с седла, и он затих на земле, кровеня траву.

– И-и-еа-ах! – дикий вопль Меченого заставил вздыбиться жеребца Абариса; рванув поводья, ста- рый воин наметом поскакал вперед, где языг с хохотом показывал обозленным донельзя сколотам голову их товарища.

– Куда! Назад! Меченый, стой! – закричал Марсагет, в это время беседовавший неподалеку с Радамасевсом.

Но старый воин, видимо, уже ничего не слышал; да и возвратиться мешали гордость и ненависть к врагам, клокотавшие в груди.

Языг заметил Меченого и припустил ему навстречу. Три победы заставили его забыть об осторожности, хотя он и видел, что новый противник, не в пример первым, принадлежит к знати: боевой конь Меченого хороших кровей и дорогое оружие, которые не по карману простому воину, указывали на это.

На этот раз языг встретил достойного противника: копье пронзило пустоту, потому что Меченый молниеносно нырнул под брюхо жеребца, а затем, снова забравшись в седло, метнул дротик. Языга спасла надетая под панцирь кольчуга: дротик пробил панцирь и слегка оцарапал тело, разорвав несколько колец железной рубашки. Разозленный неудачей языг повернул коня и, поправив копье, из-за большой длины и приличного веса крепившееся ремнями к шее и крупу жеребца, снова поскакал навстречу Меченому. Тот снова увернулся от смертоносного острия, бросив коня в сторону, и с размаху рубанул мечом по древку копья. Отбросив обломки копья, языг выхватил меч и попытался достать Меченого, который кружил вокруг него, раз за разом поднимая коня на дыбы.

Мечи, сталкиваясь, роняли на землю россыпи ярко-желтых искр, и долго ни один из них не мог найти брешь в защите соперника.

Тем временем два сарматских воина, до этого безучастно наблюдавшие за поединком, начали не спеша приближаться к месту схватки, старательно маскируя свои намерения под видом полного безразличия к происходящему. Абарис первым заметил этот коварный маневр. Он пустил коня вскачь в тот момент, когда сарматы, уже не таясь, помчали к Меченому. Сын вождя правильно оценил создавшееся положение: помочь военачальнику сколотов, увлеченному поединком, мог только он, так как был ближе всех к месту схватки; его великолепный породистый жеребец мгновенно развивал очень высокую скорость в отличие от низкорослых лошадей простых воинов- сколотов, чрезвычайно выносливых в беге, но медленно набирающих ход.

Меченый увидел новых врагов, только когда аркан прижал его руки к туловищу. Но сдернуть его с коня сармат не успел: Абарис полоснул акинаком по аркану и словно ястреб налетел на опешивших от неожиданности воинов. Один из них попытался было достать его коротким копьем, но смертоносные молнии двух акинаков в руках Абариса заставили дрогнуть сармата, и в следующий миг холодное железо клинка до половины погрузилось ему в горло. Второй в испуге шарахнулся в сторону, и пока он разворачивал коня, Абарис метнул дротик, притороченный к седлу.

Тяжело раненный сармат хотел ускакать в свой лагерь, но теперь уже роли поменялись: искусно брошенный Абарисом аркан захлестнул его поперек туловища, и торжествующий юноша потащил поверженного по степи.

Меченый, добавивший к своим шрамам еще один, от языга, рубился с таким бешенством, что его противник начал помышлять о бегстве. Тем более, что на подмогу Меченому поспешил Абарис, налетевший на языга сбоку.

– Оставь! – захрипел Меченый, и Абарис отвернул коня в сторону; он понял: самолюбивый.

Меченый не желал делить победу даже со своим любимым учеником.

Неожиданно Меченый изменил тактику: на очередном развороте, перехватив меч левой рукой, правой он со страшной силой метнул боевой топор. Удар пришелся в голову языга; тот зашатался в седле, теряя сознание; и следующий удар, уже мечом, довершил начатое – мертвый противник.

Меченого завалился под копыта коня…

Сколоты ликовали. Сияющий Абарис и хмурый, но в душе довольный Меченый спешились и, не сговариваясь, по старинному обычаю, швырнули головы врагов под ноги Марсагету.

– В следующий раз накажу… – хмуря брови, сказал Марсагет, но, не удержавшись, обнял сына и прижал к груди.

Военный клич сколотов гремел над степью до полуночи – жрецы-гадальщики пророчествовали победу. Хмельной от счастья Абарис долго не мог уснуть, бродил по лагерю, а Меченый, тоже довольный сверх вся- кой меры, в противовес своему ученику, спал мертвым сном – что может позволить себе юность, то старости, увы, заказано…

С первыми лучами солнца начался бой. Вождь сколотов Марсагет торопил события, первым послав в атаку своих легкоконных лучников. Так как у сармат спешенных воинов не было, а тяжелая конница Дамаса еще не была построена в боевые порядки, сколоты с визгом и криками почти безнаказанно обрушили на врага тучи стрел. Искусные стрелки били из луков настолько прицельно и с такой быстротой, что первое время в рядах сармат возникло замешательство, едва не переросшее в панику. Сколоты волнами накатывались на лагерь Дамаса и, не входя в соприкосновение с боевыми порядками сармат, возвращались обратно, чтобы снова кружить нескончаемую смертноносную карусель. Казалось, вот-вот ряды сармат дрогнут и они обратятся в бегство. Но не растерявшийся вождь языгов бросил на сколотов несколько отрядов своей легкой конницы, и противники сошлись врукопашную. Ободренные первым успехом, сколоты вначале рубились на равных, но свежие отряды врага, ударившие с флангов, заставили их отступить. Сарматы, повинуясь окрикам военачальников, их не преследовали; пустив вдогонку по две-три стрелы, они возвратились обратно.

Марсагет, внимательно наблюдавший за боем, пока не отдавал приказ о наступлении своим главным силам. Он понимал, что основные события развернутся, когда придет в движение закованная в железо конница сармат. Военачальники роптали, дивясь несвойственной вождю сколотов нерешительности – только очень немногие знали замысел Марсагета, родившийся бессонными ночами. Удивление военачальников возрастало по мере того, как обнаружилось, что среди них отсутствовали Меченый со своим отрядом отборных воинов и сын вождя Абарис. Но привыкшие на войне повиноваться воле вождя беспрекословно, они осаживали наиболее нетерпеливых воинов, опьяненных видом крови и первых схваток с врагами.

Наконец двинулась главная ударная сила сармат. Плотно сомкнув ряды, сверкая на солнце начищенным железом панцирей, бронзовыми нагрудниками и налобниками могучих коней, ощетинившись лесом тяжелых копий, страшный пробивной силой боевой клин сармат начал разбег.

Загудела земля под тяжелой лошадиной поступью, многочисленные отрядные значки на длиных шестах, сшитые из разноцветных лоскутков прочной ткани в виде свирепых драконов, развевались и свистели на скаку, военный клич сармат волнами накатывался на боевые порядки сколотов.

Марсагет выжидал. Хищно сощурив глаза, до крови прикусив нижнюю губу, он внимательно следил за тяжелой конницей сармат. Вот клин, убыстряя бег, проскочил ровное пространство, затем пологие откосы оврага, перевалил через косогор – и наткнулся на холмистую гряду с обрывистыми склонами. Клин на глазах начал расползаться, утратив присущую ему строгость очертаний и плотность рядов. Время! Марсагет, не оборачиваясь, взмахнул акинаком, и яростный рев взметнулся над лагерем сколотов – горяча коней нагайками, несколько отрядов ринулись навстречу врагам.

Дамас, удивленный не менее военачальников Марсагета его странной медлительностью, что было вовсе не похоже на вождя сколотов, в последний момент, подозревая какую-то хитрость, придержал коня, передоверив командовать клином одному из военачальников, несмотря на то, что это было не в правилах вождей сармат, обычно идущих в центре боевых порядков. С тревогой и недоумением наблюдал вождь языгов, как выметнулись навстречу его воинам легкоконные отряды сколотов, как они, сближаясь, на полном скаку стреляли из луков.

На какой-то миг сколоты скрылись из глаз Дамаса за стеной боевых порядков сармат, и только дикие вопли, скрежет и звон мечей, ржание ошалевших лошадей указывало на то, что началась рукопашная. Затем случилось невероятное – железный клин, его надежда и гордость, рассыпался на куски! Дамас разразился проклятиями и встал во весь рост на круп жеребца, чтобы лучше видеть, что там стряслось.

И он увидел: спешенные сколоты, не обращая внимания на грозные мечи сармат, рискуя быть растоптанными, с отчаянием смертников ныряли под коней, вспарывая акинаками незащищенные металлом животы и сухожилия на ногах животных.

В мертвом ужасе лошади становились на дыбы, сбрасывая всадников, где их, неповоротливых из-за доспехов, тут же приканчивали сколоты. Сарматы, ошеломленные таким неожиданным поворотом событий, уже не помышляли о продвижении вперед; пытаясь выбраться из кровавого побоища, они еще больше усугубляли свое положение сумятицей и неразберихой. Многие военачальники были убиты в самом начале схватки, а команды оставшихся тонули в страшном гвалте, стоявшем над полем боя.

Боевой клич сколотов прогремел над степью – Марсагет и Радамасевс ударили с флангов.

Пошли в ход арканы: не зная, откуда ждать опасности, сарматы не успевали вовремя освободиться от волосяных петель, и сколоты с гиканьем и свистом волокли по истоптанной земле гремящие железом кули, чтобы затем прикончить заключенных в непробиваемую скорлупу обеспамятевших врагов. Кровавая сеча разгоралась…

Дамас, вне себя от ярости, с отчаянным воплем ринулся в самую гущу схватки, увлекая за собой легкую конницу и своих тяжеловооруженных телохранителей. Словно буря налетел он на сколотов, оставляя за собой кровавый коридор из трупов. На какое-то мгновение сколоты дрогнули, разлетелись в стороны, будто листья под порывом ветра. Но Марсагет, ни на миг не упускавший из виду вождя языгов, бросился к нему навстречу со своими отборными дружинниками.

И закружила рубка, какой еще не было в этом бою. Противники сошлись, достойные друг друга: умудренные боевым опытом, закованные в железо, подхлестываемые ненавистью. Словно яичные скорлупы раскалывались шлемы, в клочья изрубленные панцири обагрились кровью, щиты напоминали решето и часто выбрасывались из-за полной непригодности. Лошади, взбесившиеся от запаха крови и боли, с остервенением грызли друг друга, топтали раненых, калечили седоков, не успевавших вовремя соскочить на багровую от потоков крови землю, когда в предсмертном порыве кони становились на дыбы, валились на спину или на бок.

Дамас, неистовый, с пеной у рта, пробивался к Марсагету – его красный плащ был виден издалека. Наконец они схлестнулись: мечи со скрежетом ударились, высекая искры, звонким гулом откликнулись щиты, окованные железными пластинами, задребезжали панцири. Марсагет, спокойный и уравновешенный, с дедовским акинаком в руках, легко отражал наскоки разъяренного вождя языгов, не уступая тому ни в силе ударов, ни в быстроте. Рядом остервенело рубились их телохранители, тем не менее не посягая на право вождей свести кровавый счет друг с другом.

Бой между вождями шел на равных. У обоих было уже несколько ранений, но они, не обращая ни малейшего внимания на боль, снова и снова поднимали своих жеребцов на дыбы, чтобы в очередной раз обрушиться на соперника. Неизвестно, чем бы закончился поединок, но тут между ними вклинился свежий отряд сколотов, состоящий из конюхов Радамасевса, оставленных присматривать за запасными лошадьми – не теряющий головы вождь бросил их на левый фланг, где у сармат был значительный численный перевес. Этот водоворот закружил вождей, раскидал их в разные стороны, и напрасно Дамас рычал от злости, стараясь увидеть в тучах пыли красный плащ.

Марсагета – вождь сколотов был уже далеко от него, и пробиться сквозь свежие силы противника не было возможности.

– Эорпата![78] Эорпата! – прорвался сквозь неумолчный гул схватки крик сколотов с правого фланга, куда ударил новый отряд сармат.

Это была последняя надежда Дамаса изменить ход событий на поле битвы в свою пользу. Сколоты стояли твердо, дрались с воодушевлением, чего нельзя было сказать о его воинах, все еще находившихся под впечатлением кровавой бойни, учиненной воинами Марсагета в начале схватки. И это был отборный отряд сарматских девушек-амазонок, обычно в рукопашных схватках участия не принимавших, а воевавших только в качестве легкоконных стрелков. Но обстоятельства вынудили Дамаса пожертвовать и этим отрядом, чтобы добиться перелома в битве.

Амазонки, легкие и стремительные на своих низкорослых быстрых лошадках, вначале внесли сумятицу в ряды сколотов, засыпав их стрелами. Да и непривычно было сколотам Марсагета воевать против женщин, и не у одного юноши дрогнула рука с акинаком при виде отважных воительниц, о чьей красоте не раз были наслышаны от дедов-прадедов. Но тут подоспел со своим отрядом военачальник Санэвн и сколоты племени Радамасевса – в их памяти еще были свежи воспоминания о разрушенном сарматами родном поселении, об угнанных в рабство женах и сестрах, – и они со свирепой радостью врубились в ряды амазонок. Словно стройные камышинки под напором ураганного ветра гнулись, ломались девичьи тела, пусть облаченные в надежные кожаные панцири, но все же по силе уступавшие закаленным в боях воинам-мужчинам. И туманились глаза сарматских красавиц предсмертной слезой, которую уже не увидеть их суженым, и рубиновые капли крови затаптывались в грязное месиво копытами лошадей. Крови, которая никогда не будет струиться в жилах их детей, так и не увидевших свет, крови, поглощаемой взахлеб жестоким и равнодушным к человеческому горю Мечом Вайу…

Протяжный вопль отчаяния среди сколотов взметнулся над степью, чтобы тут же захлебнуться в громе боевого клича сармат. Марсагет, холодея от увиденного, оставил поле боя и вместе с неразлучными телохранителями мигом взлетел на пригорок. Из глубины степи на торжествующих в предчувствии близкой победы сколотов надвигался новый железный клин сармат! Воспрянувшие духом воины Дамаса собирались в боевые порядки, чтобы тут же атаковать ошеломленного противника.

Марсагет застонал от отчаяния, поникнув головой. Победа была так близка… Одного взгляда хватило опытному воину, чтобы понять – битва проиграна. Осталась только единственная возможность, последняя – отойти к Атейополису по возможности с малыми потерями. Он подозвал двух воинов и отдал приказ; пригнувшись к лошадиным шеям, они распластались в стремительном галопе и вскоре исчезли из виду в оврагах. Но кто, кто пришел на выручку Дамасу?!

Вождь языгов не верил своим глазам. Он протер их, бормоча молитвы, все еще не в состоянии осмыслить происходящее. И только когда рассмотрел боевые значки, которые реяли над головами воинов подоспевшего очень кстати отряда, едва не захлебнулся от радостного крика – Карзоазос!

Значит, все-таки решился военачальник аланов принять участие в походе на сколотов вопреки воле вождей. Впрочем, что побудило друга пойти на этот шаг, Дамаса не интересовало – вздыбив коня, он бросился в самую гущу схватки…

Меченый со своим отрядом был последней надеждой Марсагета. Ранним утром, под прикрытием темноты Меченый увел воинов по оврагам далеко в степь, затем сделал крюк и, возвратившись, стал в засаде неподалеку от поля битвы, расположившись в глубокой балке, поросшей кустарником. По замыслу Марсагета он должен был ударить неожиданно во фланг сарматам, чтобы окончательно решить исход боя в пользу сколотов. Самые опытные и хорошо вооруженные воины, в основном знать племени, были под его началом. Здесь же был и Абарис. Затаившись среди кустов, укрывшись в высокой траве, они внимательно наблюдали за битвой, с нетерпением ожидая приказа Марсагета.

Появление отряда аланов Карзоазоса не осталось незамеченным разведчиками сколотов, и горячий. Абарис хотел было ударить им навстречу. Но Меченый, значительно лучше разбирающийся в воинской науке, неожиданно резко осадил своего не в меру ретивого ученика. Что бой проигран, он понял еще раньше Марсагета. Понял он и то, что от его отряда зависит многое, если не все. Поэтому момент для удара по прибывшему отряду аланов нужно было выбрать самый подходящий, когда все воины Карзоазоса ввяжутся в схватку, забудут про осторожность, опьяненные первым успехом, когда сарматы покажут спину его воинам.

Посланные Марсагетом гонцы торопили Меченого выполнить приказ вождя – нанести спасительный удар, чтобы отвлечь часть сил врага и дать возможность вовремя отступить отрядам сколотов. Но тот хмуро отмалчивался, пристально наблюдая за боем. Наконец военачальник вскочил на коня, и сколоты выплеснулись из балки в степь. Загудели тетивы дальнобойных луков, и длинные стрелы, пробивающие даже панцири, внесли сумятицу в ряды врагов. Гориты опустели наполовину, когда воины отряда Меченого сошлись врукопашную с аланами Карзоазоса.

Расчет Марсагета оправдался: Дамас не рискнул преследовать основные силы сколотов, пока в тылу у него был такой опасный вражеский отряд, и те успели отойти к своему лагерю, где их ждали свежие лошади. Завидев это, хладнокровный Меченый подал команду к отступлению, и, огрызаясь на скаку смертоносными стрелами, сколоты припустили вслед своим товарищам. Бешеная скачка продолжалась до сумерек. Наконец погоня поотстала, а потом сарматы и вовсе возвратились в свой лагерь: догнать на своих изрядно подуставших во время боя лошадях сколотов, ведущих на поводу запасных коней, было невозможно, и сарматами, принявшими участие в погоне, больше руководило чувство азарта хищников, идущих по кровавому следу, чем здравый смысл.

Через трое суток сарматы осадили Атейополис.

ГЛАВА 16

Опии нездоровилось. Она лежала в опочивальне бледная, похудевшая, изредка постанывая.

Служанки-рабыни ходили на цыпочках, стараясь не потревожить покой госпожи. Разнообразные мази и притирания, готовившиеся тут же, у ее ложа, и старательно втираемые в кожу утром и вечером, не приносили желанного выздоровления. Отвратительные на вкус настои трав тоже не помогали, только вызывали изжогу, тошноту и обильный пот. Целительный сон уже давно не посещал Опию; ночью, забывшись в полудреме, она видела кошмары, и вспугнутые ее криком служанки зажигали светильники, так как госпожа стала бояться темноты.

Абарис навещал ее редко; посидев немного у изголовья больной, он снова мчался на валы, чтобы помочь отбить очередной приступ сармат. Опия не обижалась на сына, понимая, что ему теперь не до нее – Абарису поручили командовать одним из отрядов, начальник которого сложил голову в бою. Поэтому Абарис был обязан в первую очередь позаботиться о своих воинах, чтобы они были вовремя накормлены, чтобы оружие было в полном порядке, чтобы на порученном ему участке вала было в достатке камней для пращей, кипятка, бревен, дров, чтобы ночная стража случаем не задремала – да мало ли и других не менее важных забот выпало на его долю.

Марсагет заходил еще реже. Скупо роняя слова, он пытался ободрить жену, но это у него не очень получалось, и тогда, погладив ее по щеке огрубевшей от оружия ладонью, Марсагет почти бегом выходил из дома и, вскочив на коня, ехал по акрополю мрачнее грозовой тучи. Вождя начали одолевать сомнения: вдруг ложную клятву хранительнице очага принес Тимн, а он его освободил от наказания, тем самым вызвав справедливый гнев Священной Табити? Вдруг из-за этого сколоты потерпели поражение в первом бою?

Чтобы умилостивить богиню, Марсагет несколько раз устраивал торжественные жертвоприношения, но это не помогало: по-прежнему сарматы окружали Старый Город, и по- прежнему Опия таяла на глазах.

Осада затягивалась, что было не на руку Дамасу. Вождя сколотов такое положение тоже не устраивало, потому что запасы провианта в Атейополисе не безграничны, а надежды на урожай в этом году рассеялись, как дым от сожженных полей. Подсчитывая убытки, Марсагет ярился, но исправить что-либо был не в состоянии – сил на ответный удар явно не хватало. И тогда на воинском совете было принято решение просить помощи у царя Скилура и вождя племени траспиев, брата Опии. Если второе предложение – послать посольство к траспиям – ни у кого не вызвало возражений, то на первое вынудило пойти только отчаянное положение осажденных. И Марсагет, и знатные люди племени понимали, что теперь их вольностям, а значит, и доходам от торговли пришел конец: царь Скилур потребует в качестве платы за оказанную услугу беспрекословного подчинения и присоединения к его государству. Но выбирать не приходилось – жизнь дороже…

В одну из темных ночей сколоты предприняли отчаян-ную вылазку. Пока шел ночной бой, посольства сколотов проскользнули мимо вражеских сторожевых постов и незамеченными скрылись в степи. Во главе одного из них – к царю Скилуру – был Аттамос, брат Радамасевса, второе возглавил сын Марсагета Абарис, племянник вождя племени траспиев.

Потянулись долгие, томительные дни ожидания. Их однообразие нарушали лишь робкие попытки сармат взять Атейополис приступом. По всему чувствовалось, что сарматы готовятся к последнему, решающему штурму.

Светало. Марсагет, задумавшись, не спеша ехал в сопровождении двух телохранителей по Старому Городу. Мерная поступь коня убаюкивала, путая безрадостные мысли. Неожиданно конь всхрапнул и резко отпрянул в сторону; телохранители молниеносно взяли на изготовку тугие луки, целясь в человека, словно из-под земли выросшего на пути вождя. Это был высокий худой старик, одетый в рваный длинный плащ; сквозь прорехи торчали клочья шерсти звериной шкуры, заменявшей ему рубаху или кафтан. Замызганые кожаные шаровары, протертые на коленях до дыр, свободно ниспадали на какое-то подобие обуви, представляющее собой грубо сшитые заячьи шкурки мехом внутрь, туго подвязанные свежим лыком выше щиколоток. Длинные волосы старика падали на лицо, в седой бороде запуталось несколько сухих травинок, темное лицо в шрамах застыло каменной маской, настолько безжизненной, что вождю захотелось дотронуться до него рукой, чтобы убедиться, не сон ли это.

– Что тебе нужно, старик?

– Смерть ходит вокруг твоего дома… – глухой голос, казалось, раздался откуда-то со стороны, и Марсагет едва не обернулся, чтобы удостовериться в этом.

Присмотревшись к старику повнимательней, Марсагет заметил привязанные к поясу деревянные резные фигурки богов и небольшую кожаную сумку; из нее выглядывали пучки травы. Теперь он уже не сомневался, кто перед ним – один из отшельников, славившихся искусством врачевания. В былые времена они часто заходили в Атейополис, но жрецы воспротивились этому, потому что отшельники гораздо лучше их лечили сколотов, тем самым подрывая авторитет жрецов. После этого лесные врачеватели больше не появлялись в пределах Старого Города. Слабая надежда затеплилась в груди вождя, и он сказал, легким наклоном головы выразив свое почтение к старцу:

– Ты прав. Могу я надеяться на твою помощь?

– На все воля богов… Веди…

В опочивальне Опии царил полумрак, лишь крохотный светильник грустно подмигнул вошедшим. Отшельник подошел к постели, где в полудреме забылась жена вождя, и надолго застыл, уставившись на лицо Опии, словно высеченное из белого мрамора. Марсагет стоял позади старика не шевелясь, мысленно творя молитву Великой Табити.

– Пусть все уйдут из дома. Ты останься…

Его глухой голос разбудил Опию. Она приоткрыла глаза, испуганно посмотрела на него. Старик мгновенно отпрянул от постели, слегка прикрыв лицо рукой.

– Кто… это? – чуть слышно прошептала Опия.

– Успокойся, это твой исцелитель, – наклонился над женой вождь, поправляя одеяло из бобровых шкур, считавшихся у сколотов лечебным средством против многих простудных заболеваний.

– Хорошо… – Опия прикрыла глаза.

Марсагет обернулся к старику – и едва не отшатнулся под зловещим взглядом врачевателя, вперившего в него свой единственный глаз с таким выражением, что Марсагету захотелось проткнуть его мечом, чтобы потушить жгучий огонь, бушующий внутри зрачка. Но отшельник тут же опустил голову и забормотал заклинания.

– Что еще нужно? – пересилив в себе неожиданно вспыхнувшую неприязнь, спросил Марсагет.

– Стань в угол… Нет, в тот…

Марсагет хотел сказать старику, что если что-нибудь случится с Опией после его врачевания, то ему не сносить головы, как вдруг почувствовал, что не может пошевелить языком; ноги и туловище его закостенели, руки бессильно повисли, и он застыл совершенно неподвижно в углу опочивальни. Только глаза не потеряли способность видеть.

Тем временем отшельник зажег еще два светильника и поставил у изголовья больной. Беспрерывно бормоча заклинания, он сунул руку в сумку, вытащил горсть белого порошка и просыпал им узенькую дорожку от постели Опии к входной двери. Затем прикрыл ладонями светильники и резким движением поднял вверх руки. Пораженный вождь увидел, как крохотные светлячки вдруг затрепетали, взметнулись ввысь, превратившись в три огненных щупальца; переплетаясь, они осветили опочивальню ярким голубовато-белым светом. Какой-то странный неприятный запах, от которого запершило в горле и на глазах выступили слезы, наполнил комнату.

Сквозь слезную поволоку вождь увидел, как старик склонился над Опией, словно прислушиваясь к ее дыханию, затем стремительно отпрянул от постели и негромким, заунывным голосом запел.

Странные шорохи наполнили опочивальню. Чувствуя, как на голове зашевелились волосы, не в силах даже крикнуть от ужаса при виде картины, представшей перед ним, Марсагет безумными глазами следил за тем, как из-под ложа Опии сначала побежали черные большие тараканы, затем мыши, за ними, неуклюже подпрыгивая, толстая безобразная жаба… Вся живность направлялась строго по белой дорожке из порошка и исчезала за порогом двери. Наконец сверкнули тугие кольца, и совершенно переставший что-либо соображать вождь сколотов увидел длинное гибкое тело змеи – словно темный ручей, она заструилась к выходу.

Голос отшельника крепчал. Какие-то новые нотки – торжествующие – вклинились в заунывный речитатив мелодии; светильники начали медленно затухать, превращаясь в желтые трепещущие лепестки. Старик вытащил из-под рубахи маленький алабастр, вынул пробку и, приподняв голову Опии – она, совершенно безучастная ко всему, лежала, глядя в потолок – влил ей в рот какое-то снадобье. Тело жены вождя несколько раз судорожно дернулось, лицо искривила гримаса боли, потом она закрыла глаза и задышала ровно, глубоко, полной грудью…

Марсагет очнулся во дворе. Он с трудом вспомнил все происходившее в опочивальне Опии, а затем голос старика – он взял его под руку и вывел из комнаты, попросив не заходить, пока он не позовет. Тело постепенно наливалось прежней силой, сердце упругими толчками разгоняло кровь по жилам, и только ноги повиновались с трудом. Обеспокоенный долгим отсутствием отшельника, оставшегося у ложа Опии, он было направился туда, но тут же остановился, вспомнив мерзкие видения и предупреждения врачевателя не входить в комнату. Потоптавшись у порога в нерешительности, вождь прислонился к стене, прислушиваясь к тишине внутри дома.

Старик появился внезапно; стоя в черном провале входной двери, он кивком пригласил Марсагета следовать за собой.

Опия спала. Ее щеки порозовели, по-детски припухшие губы приоткрылись, обнажив сверкающие белым перламутром ровные зубы.

– Возьми, – отшельник протянул Марсагету алабастр. – По маленькому глотку перед сном…

Марсагет машинально взял крохотный сосудик, по-разившись внезапной перемене в облике старика: глубокая печаль затаилась в морщинах лица, голос дрожал, прерываясь; он стоял, сутулясь, словно тяжелый груз давил ему на плечи. Только теперь вождь заметил, что под рваным плащом старца топорщится горб. Не прощаясь, отшельник медленной походкой вышел из опочивальни…

Опия выздоравливала на удивление быстро. Уже к вечеру третьего дня она вышла во двор акрополя и некоторое время прогуливалась там, правда, не без помощи служанок, поддерживающих ее с обеих сторон. Марсагет не мог нарадоваться при виде здорового румянца на щеках и только изредка хмурился, вспоминая таинственного врачевателя – он исчез, словно сквозь землю провалился. Телохранители перевернули вверх дном весь Атейополис, но старика найти не удалось.

Никто его не знал и не видел, и вождь задавал себе не раз вопрос: каким образом таинственный врачеватель очутился в Старом Городе и как ему удалось незамеченным пройти мимо многочисленных дозорных? Но ответить на этот вопрос он так и не смог.

Опия часто и подолгу рассматривала алабастр. Она смутно припоминала косматую бороду старика, рваный плащ на его плечах, глухой голос, но вспомнить черты лица не могла. Жена вождя гладила черные лакированные бока алабастра, где рукой талантливого художника была тонко прорисована белой и красной красками сценка из жизни эллинов: мужчина-воин лежит обессилевший от ран, сжимая в руках меч, а юная грациозная девушка в исступлении протягивает вверх руки, творя молитву богам.

Однажды Опия уронила пробку, которой плотно закрывался алабастр, и, поднимая ее с пола, обратила внимание на странные закорючки, выдавленные в обожженной глине с внутренней стороны. Опия щупала их, словно слепая, все еще не осознавая, откуда ей знакомы эти замысловато переплетенные линии, заключенные в небольшой овал; и вдруг почувствовала, что теряет сознание. Слабый крик, похожий на стон, сорвался с ее губ, и подоспевшие вовремя служанки подхватили обеспамятевшую госпожу на руки…

Лик, серьезный и повзрослевший, вместе с другими подростками днями пропадал около валов: носил воду, хворост для костров, перетаскивал камни, тушил зажигательные стрелы – их бросали сарматы, чтобы поджечь близлежащие хижины и юрты переселенцев. Изредка он ухитрялся забраться на самую верхушку вала и, притаившись где-нибудь у кучи камней или бревен, наблюдал за вражеским лагерем, раскинувшимся по берегам озера и в степи. Возле юрт толпились воины, дымились многочисленные костры, изредка появлялся в окружении знати вождь языгов Дамас.

Сарматские наездники лихо гарцевали вблизи валов, вызывая защитников города на поединки, показывали с хохотом воинские трофеи – скальпы погибших в бою сколотов – и обзывали своих противников трусами, грозя сжечь Атейополис дотла. Сколоты только зубами скрипели от злости, глядя на безнаказанные выходки врагов, но в драки не ввязывались из-за запрета вождя племени. И только когда какой-нибудь наездник, увлекшись, приближался чересчур близко, сверху со свистом летели стрелы лучников, не знающие промахов. Сармат становился похожим на огромного ежа и на полном скаку вылетал из седла на жесткую земную твердь.

Иногда в каком-нибудь месте, чаще у северных, главных ворот, сарматы пытались забросать ров с водой вязанками хвороста и камнями, чтобы подступить поближе, но сколоты зло огрызались стрелами и дротиками, а если кому-то из врагов удавалось добежать до подножья вала, то и хорошей порцией кипятка. Правда, при этом и им доставалось: отряды прикрытия сармат густо сыпали на валы длинные стрелы из дальнобойных луков, и уже не один сколот сложил голову от смертоносных подарков врага. По ночам сарматы подползали к валам и, затаившись в кустарнике, терпеливо выжидали удобного случая, чтобы поразить стрелой какого-нибудь не очень осторожного воина из ночного дозора, если он появлялся на гребне вала. Сколоты тоже не оставались в долгу: уже несколько раз им удавались внезапные ночные вылазки, богатые на трофеи. А как-то брат Лика заарканил одного из военачальников аорсов и по этому случаю подарил Лику свой боевой лук, потому что теперь оружие знатного сармата принадлежало ему. И Лик настойчиво искал возможности испытать лук в настоящем деле. Поэтому он и старался всеми правдами и неправдами пробраться на валы, куда ребятне появляться было строго запрещено. Но Лику явно не везло: в тех местах, куда он забирался, сарматы не появлялись, а у северных ворот его драли за уши воины сторожевых постов и прогоняли, невзирая ни на какие уговоры.

Часто Лик навещал и осиротевший двор кузнеца Тимна, где стал желанным гостем и помощником. Так как для нужд обороняющихся требовалось много разнообразного воинского снаряжения, у наковальни теперь работал вместе с напарником Тимна и сын кузнеца – он был старше Лика на два года. Поэтому Лик нередко становился к деревянной раме кожаного меха и старательно раздувал пышущее жаром нутро старого, не раз и не два чиненого горна, чтобы помочь Ававос; теперь она, из-за отсутствия других мужчин в доме, занималась этой работой. К тому же в семье кузнеца и питались значительно лучше, чем домочадцы Лика, так как кузнечное ремесло высоко ценилось среди сколотов, а значит, и жили они побогаче, нежели скотоводы, имея возможность выменять за свои изделия вполне достаточное количество продуктов, чтобы удовлетворить насущные нужды. Обеды, которыми угощали Лика в семье кузнеца, были хорошим подспорьем в скудном пайке, ожидавшем его дома.

Лик помогал кузнецам отливать бронзовые наконечники стрел, потому что привозного железа было мало и его использовали только для ковки наконечников копий и дротиков, а также ножей и акинаков, очищал литейные формы от шлака и нагара, колол дрова, затачивал зубила. В скором времени он научился обмазывать огнеупорной глиной готовые акинаки перед тем, как сунуть их в печь, оставляя лишь узенькую полоску лезвия, чтобы железо приобрело необходимую прочность, научился по цвету раскаленной заготовки определять продолжительность ковки и даже как-то сварил обломанную ручку железных клещей.

Ававос, которую Лик подменял у кузнечного горна, тоже не теряла времени зря. С прошлого года под навесом лежала куча высушенной конопли, и Ававос связывала длинные стебли в пучки, окунала в воду, сушила, подвешивая корнями вверх, затем трепала ее на плоских камнях деревянным вальком – колотила подолгу, потому что силенок еще было маловато. Мать и Майосара, грустная и исхудавшая, занимались выделкой выменянных кож: прокуривали их дымом, дней шесть-восемь выдерживали в яме с золой, чтобы легче было удалить шерсть, счищали мездру, промывали, растягивали на плоских камнях и били по коже железными молотками, чтобы она стала мягче и тоньше. Потом, обрезав ненужное, долго выглаживали и лощили костяными ножами до полной готовности. Иногда Майосара закрывалась в хижине, где стоял небольшой ткацкий станок, и тогда мать, тяжело вздыхая, прислушивалась к стуку деревянных рамок, заглушающем негромкий плач.

Лик и Ававос, не сговариваясь, помалкивали о своих приключениях в лесном урочище у капища киммерийских богов: Ававос – из суеверного ужаса, внушаемого всемогущим сборщиком податей, а Лик – по причине чисто мальчишеского свойства: ему хотелось разгадать тайну пещеры, чтобы заслужить наконец похвалу взрослых, так несправедливо поступивших с ним после ночной вылазки за стрелами и копьями. И Лик с нетерпением ждал конца осадного положения и победы сколо-тов (в чем у него не было ни малейшего сомнения), чтобы снова навестить таинственное урочище каменных идолов.

ГЛАВА 17

Полуденная степь дышала жарко, словно хорошо протопленная печь. Голубой небесный купол, у горизонта размытый белесой дымкой, казалось, плавился и невидимыми глазу капельками стекал к ярко-желтому солнечному диску. Степное разнотравье – клевер, шалфей, синеголовик, полынь, лебеда – покорно склонилось к земле, вялое, измученное палящим зноем. Только злаки – ковыль, пырей, мятлик, тонконос, бородач, житняк – иссушенные до самых корневищ, щетинились ржавым листом навстречу солнечным лучам. Изредка робкий ветерок осторожно касался земли, но, напуганный шорохом сухостоя, тут же взлетал ввысь и растворялся над бескрайними степными просторами.

Серый суслик выглянул из норки, осмотрелся и быстро взбежал на пригорок. Что-то потревожило крохотную зверюшку: он тщетно пытался заглянуть за колючий травяной частокол, где рождалось нечто грозное и непонятное.

Неожиданно дробный перестук копыт нарушил знойное безмолвие, и большой табун куланов промчался неподалелку от суслика. Но обычно пугливый зверек даже не шелохнулся. Добрый десяток длинноногих тушканчиков во всю мочь последовали за куланами, подпрыгивая выше травы. Заяц, заложив уши за спину, бежал с такой скоростью, словно его по пятам преследовала лиса. Впрочем, и рыжая разбойница вскоре появилась; но странное дело – она даже не обратила внимания на маленького зайчонка, запутавшегося в высокой траве и угодившего прямо под лисьи лапы.

Степь словно проснулась: катились серыми комочками мыши-полевки, смешно переваливаясь, спешили куда-то толстые хомячки, стремительно скользили степные гадюки, желтобрюх обгонял юрких ящериц. Длинноногие дрофы, вытянув шеи, бежали вслед за выводками куропаток, порхали перепуганные перепелки – все живое стремилось убежать, уползти, улететь от надвигающейся опасности. Даже степной хорек, извечный и грозный враг суслика, проскочил мимо, не посмотрев в его сторону.

Но если земные обитатели в страхе перед грядущим забыли свои инстинкты, то пернатые хищники справляли кровавый пир. Вот пустельга упала в траву, и перья куропатки закружились над землей; степной орел камнем обрушился на выводок дрофы и принялся жадно глотать горячее мясо; степной лунь, бесшумный, как сама смерть, свалился на коростеля и вмиг разодрал его когтистыми лапами.

Степь горела. Грязно-серый дым полз вслед за оранжевыми языками пламени, поднимаясь все выше и выше. Огненный вал, с шипением и треском подминая сухо- стой, катился по степи, убыстряя бег – подул легкий ветерок. Едкий запах гари далеко опережал пожар. Горячий воздух вибрировал, гудел, словно в горне; земля стонала, покрываясь черной траурной накидкой из пепла…

Всадники неслись во весь опор. Каждый из них вел в поводу по две запасных лошади. Проскочив глубокую балку с пологими склонами, они едва не столкнулись с табуном куланов; притороченные к седлам дротики в мгновение ока оказались в руках, и три кулана с хрипом упали на землю.

Свежевание добычи не заняло много времени. Прикрепив сложенное в шкуры мясо на спины запасных лошадей, всадники снова помчались вперед…

– Стоп! – на полном скаку осадив коня, Абарис поднял руку.

Дымное облако выползало из-за горизонта стремительно и неудержимо. Звуки, напоминающие шум сильного дождя, наполняли окрестности. Огонь еще не был виден, скрытый дымной пеленой, но искры, словно пчелы во время роения, вычерчивали замысловатые зигзаги, падали в сухую траву и таились там до поры до времени, чтобы затем расползтись по степи багровыми ручейками.

– Горит степь! – воскликнул встревоженый Абарис, с трудом удерживая коня, пытавшегося повернуть назад.

Посольство Марсагета к траспиям было в пути уже четвертые сутки. Позади остались переправы через Борисфен, Парату[79], Гипанис и Тирас, не говоря уже о неподдающихся счету реках поменьше.

Но если через мелководные речушки переправиться не составляло труда, так как опытный проводник знал броды, то большие реки доставили им немало хлопот. Переправлялись сколоты вплавь, держась за конские хвосты и предусмотрительно захваченные в дорогу большие бурдюки – их надували воздухом. Хуже всего пришлось лошадям: из-за спешки взяли несколько неприученных к большой воде, и шесть запасных пошли ко дну: четыре – при переправе через Борисфен, одна – через Парату и еще одну поглотили изумрудно-зеленые волны Гипаниса. Пришлось купить недостающих у одного из вождей сколотов – его племя кочевало возле Гипаниса и подчинялось царю Скилуру. Обошлось это недешево, но Абарис не тор-говался: без запасных лошадей путь к траспиям удлинялся по меньшей мере на двое суток. И теперь посольство было в землях алазонов[80], примерно в тысяче стадий от берегов Истра, путь к которому преградила огненная завеса.

– Что будем делать? – обратился Абарис к проводнику.

– Нужно поворачивать коней к реке, сын вождя, – уверенно ответил тот, окинув взглядом дымный шлейф, опоясавший полнеба. – Огонь очень сильный, объехать не удастся.

– Нет! – гневно выкрикнул Абарис. – Мы не имеем права терять столько времени!

– Но что можно предпринять? – смиренно пробормотал проводник и вдруг оживился: – Разве…

– Ну-ну! – торопил его Абарис.

Проводнику долго объяснять не пришлось – его поняли с полуслова: прирожденные кочевники, пусть теперь и оседлые, но сохранившие в глубоких тайниках памяти многовековую мудрость и опыт поколений, вспомнили этот способ борьбы с огнем в степи. И, уже не мешкая, спешились и принялись с остервенением дергать неподатливые жесткие стебли сухостоя, расчищая площадку побольше, с расчетом, чтобы на ней свободно могли уместиться люди и кони.

Огонь приближался. Его жаркое дыхание коснулось лошадей, и перепуганные животные храпели, становились на дыбы, пытались убежать. Тогда сколоты порезали свежеснятые шкуры куланов на полосы, завязали ими глаза и прикрыли ноздри лошадям. Наконец площадка была расчищена, проводник торопливо зажег пучок сухой травы и швырнул горящий ком по ветру.

Посольство очутилось в огненном кольце. Но если огненный фронт со стороны Истра наступал, охватывая их дымной горечью, то огонь на подожженном участке степи, разгораясь, все быстрее и быстрее убегал на северо-восток. Наконец с этой стороны осталась голая почерневшая земля, кое- где дымившая и стрелявшая запоздалыми искрами. Обмотав копыта лошадей остатками изрезанных шкур куланов и тряпками, сколоты поторопились съехать поскорее со своей вынужденной стоянки на выжженый участок степи, потому что пламя уже подобралось к ним на расстояние не больше стадии, и жара стала нестерпимой, не говоря уже о клубах дыма, в которых они едва не задохнулись.

Вскоре огонь, миновав выжженный участок, устремился дальше, а путники, закопченные, пропахшие дымом, продолжили путь к Истру. Лошади без понуканий ускоряли бег, потому что от земли исходил жар, проникающий даже через тряпки, намотанные на копыта. Но только к исходу дня они наконец выбрались к речушке; за ней виднелась нетронутая пожаром степь. Напоив лошадей и искупавшись, приготовили скромный ужин. После небольшого отдыха, когда сумерки опустились на землю, сколоты снова двинулись на запад…

Полноводный Истр[81] бурлил и пенился; грязно-желтые воды вышли из берегов и затопили низменности – повидимому, где-то в верховьях шли проливные дожди. Одинокие островки среди разлива кишели лесным зверьем, не успевшим сбежать от разбушевавшейся стихии. На одной из таких спасительных возвышенностей приютилась волчья стая – около десятка промокших и оголодавших хищников, старый медведь, ворчливый и обозленный, полумертвая от страха лиса и огромный лось: фыркая и потряхивая рогами, он стоял чуть поодаль от основной группы хищников, на маленьком полуострове – узенькой полоске суши, которую нередко перехлестывали волны. По запавшим лосиным бокам можно было судить, что зверь кормился уже давно. Изредка он делал один-два шага в направлении возвышенности, не в силах совладать с муками голода – там росли деревья, кустарник и трава, которые вовсе не нужные были хищникам – но тут же останавливался и пятился назад при виде кровожадных взглядов обитателей центральной части островка.

Наконец вожак волчьей стаи не выдержал испытание голодом: короткий мощный прыжок – и массивные челюсти сомкнулись на спине лисы. Стая не заставила себя долго ждать, и через мгновение от рыжехвостой остались только клочки шерсти, да и те вскоре смыла набежавшая волна.

Медведь при виде кровавой расправы над лисой рыкнул – то ли от злости на кровожадных зверюг, то ли от страха – и отошел подальше, к самой воде. Тем временем стая собралась в кружок, как бы на совет, а затем, рассыпавшись цепью, медленно двинулась к медведю. Яростный рев хищника заставил волков ненадолго отступить; но неумолимый голод подхлестывал, и стая ринулась на лесного великана. Медведь грузно ворочался среди рычащих хищников; изредка от этой кучи отрывался какой-нибудь неудачник, и словно пущенный из катапульты, кубарем летел в сторону.

Неожиданно волки оставили медведя и в страхе заметались по островку. Некоторые даже отважились броситься в воду, но и это их не спасло – в азарте борьбы волки не заметили, как причалила лодка с людьми, и стрелы градом посыпались на хищников. Вскоре все было кончено; лося убили охотники со второй лодки, причалившей ниже. С громким смехом и шутками охотники принялись свежевать добычу. Затрещали сучья в костре, и аппетитный запах печеного мяса приятно защекотал ноздри удачливых добытчиков.

Один из них, кривоногий и низкорослый, накинув на плечи шкуру убитого медведя, принялся приплясывать под ритмичные хлопки своих товарищей. Он кружил вокруг костра, то и дело становясь на четвереньки и подражая рыку зверя, наступал на охотников, окруживших его с копьями наготове. Наконец старший из охотников, видимо, предводитель, в кожаном кафтане, подпоясанном узким поясом, украшенным серебряными чеканными бляшками с изображением зверей и птиц, надел на себя волчью шкуру, подбежал к кривоногому и легко ткнул его в бок копьем. Тот поворочался немного, словно раненый медведь, и упал на землю. Как по команде окружавшие его охотники опустились на колени. Только предводитель, сбросив волчью шкуру остался стоять; потом, склонившись над кривоногим, изображавшим медведя, заговорил нараспев:

– Ты шел к нам в гости, о могущественный властелин леса, но злые невры[82] поразили тебя копьем и стрелами. Прости нас за то, что мы не уберегли тебя. Но мы всегда будем помнить твою любовь к нам. Прими нашу жертву и смилуйся над нами, о повелитель лесного царства! Приходи к нам почаще, мы всегда рады видеть тебя…

С этими словами предводитель взял кусок лосиного мяса и, отрезав немного, бросил в огонь. Его примеру последовали остальные охотники. А затем вместе с одетым в медвежью шкуру кривоногим все несколько раз обошли вокруг костра, приплясывая и выкрикивая угрозы в адрес невров, мнимых убийц медведя.

После жертвоприношения охотники дружно набросились на свежатину. Первым насытился предводитель: вытерев жирные пальцы о медвежью шкуру, встал на ноги и медленной походкой направился к лодкам. Вдруг он замер, вглядываясь вдаль.

– Ойех! – его тревожный возглас вмиг разметал сытое благодушие охотников.

Они окружили предводителя; не говоря ни слова, он показал рукой на дальний перелесок. Там, еле видимый глазу, витал над деревьями прозрачный дымок. Озабоченно хмурясь, охотники некоторое время совещались; затем, торопливо сложив добычу в лодки, быстро заработали веслами, направляясь к берегу, туда, где горел костер…

Абарис был в отчаянии: перебраться на противоположный берег Истра, словно соломинками, игравшими огромными древесными стволами, вывороченными с корнями, без лодки было немыслимо. Его спутники, разложив костер в перелеске на поляне, тоже были не в лучшем настроении; мрачные и безмолвные, они готовили обед и приводили в порядок оружие. Абарису не сиделось. Он метался по поляне, словно затравленный волк. Наконец вскочил на коня и уже в какой раз поехал вдоль берега, пытаясь успокоиться и найти выход из положения. Но что можно было придумать, глядя на бешеные волны? И Абарис, проголодавшись, повернул коня обратно.

Невдалеке от поляны Абарис придержал скакуна и прислушался. Чьи-то громкие чужие голоса звучали требовательно и угрожающе. Молниеносно взяв лук на изготовку и перекинув щит наперед, юноша тронул поводья, и конь медленной поступью двинулся в направлении поляны.

Абарису хватило одного взгляда, чтобы понять: на посольство совершено нападение! Как издавна велось среди степных племен, посланники обычно втыкали в землю шест с прикрепленным сверху куском полотна с кистями по краям, где золотыми нитками был вышит священный тотэм[83] племени, в данном случае Марсагета – лошадиная голова – и личная тамга[84] вождя. Кто бы ни встретил посольство, друг или враг, он обязан был, воздав узаконенные старинными обычаями почести, пропустить его по назначению. Даже сарматы в мирное время придерживались этого правила. И несмотря на это, неизвестные нарушители древнего обычая, напав на посольство, двух сколотов убили, одного ранили, а остальных, крепко связав, о чем-то расспрашивали, для большей убедительности покалывая копьями. Гнев волной захлестнул юношу, но, вспомнив уроки Меченого, он немного выждал, пока уляжется нервное возбуждение, чтобы не дать промашки, а затем прицелился.

Стрелы нашли свою цель – неизвестные враги заметались в страхе, пытаясь укрыться в зарослях; но двое из них уже лежали на земле при последнем издыхании. Не давая им опомниться Абарис метнул дротик, навылет пробивший грудь уже знакомого нам предводителя охотников и, обнажив акинак, словно смерч налетел на остальных. Опомнившись, охотники пытались достать Абариса копьями, но в юношу словно вселился дух Вайу – почти каждый удар мечом достигал цели, тогда как только одно копье лишь слегка оцарапало плечо юного воина.

Вскоре все было кончено – ни один из врагов не остался в живых. Абарис быстро развязал товарищей и, захватив с собой троих, отправился к берегу, старательно осматривая кустарник: не притаились ли где-нибудь еще разбойники. Неожиданно проводник гикнул и пустил коня в галоп, завидев, что кто-то копошится возле двух лодок, вытащенных на берег.

– Оставь его в живых! – крикнул на скаку Абарис: обозленный нападением неизвестных проводник уже прицелился.

Кривоногий коротышка – его оставили сторожить лодки – почуяв недоброе, пытался удрать, но не успел столкнуть тяжелую лодку в воду. С диким визгом он бросился в заросли, но аркан проводника оказался проворнее…

– Это он… это… это все он! – ползал в ногах Абариса кривоногий, показывая на мертвого предводителя охотников.

– У-у, пес! – полоснул его нагайкой проводник.

– Перестань, – придержал проводника за руку Абарис. – Кто вы? – обратился он к пленнику.

– Мы… мы – алазоны… Лесные алазоны. Пощади- те! – опять возопил кривоногий.

– Разве вы не знали, что посольство неприкосновенно? – Абарис брезгливо оттолкнул пленника, пытавшегося целовать ему ноги.

– Было… Да! Было… Это он! Я предупреждал, я не хотел этого! Поверь мне!

– Ну, а если вы это знали, так чего же ты хочешь от меня? Посмотри! – гневно скривился Абарис, показывая на тела мертвых сколотов. – Мы шли с миром, а вы нас встретили копьем. Но Великая Табити не дала свершиться неправому делу. И ей будет неугодно, если такая мерзкая тварь, как ты, сохранит свой поганый скальп. Уберите его!

Похоронив мертвых товарищей и справив скромную тризну, Абарис, несмотря на приближение сумерек, решил переправляться немедленно: вдруг еще появятся лесные алазоны, эти презираемые всеми племенами воры и разбойники; для них не существовало иных законов, кроме их собственных. Да и неумолимое время не давало права на задержку.

Переправа прошла на удивление успешно. Правда, уже у противоположного берега одну из лодок протаранил древесный ствол – туманные сумерки покрыли речное русло непроглядной пеленой – и сколотам пришлось искупаться. Но это приключение закончилось довольно удачно: утонула только добыча алазонов и их оружие, а ценные подарки для вождя племени траспиев, находившиеся в лодке Абариса, остались в целости. Кроме того, пришлось обрезать поводья трем лошадям – они плыли позади лодок, привязанные арканами, – оглушенные плывущими бревнами, они пошли ко дну. Но эти потери уже не огорчали Абариса – до гор, где жили траспии, было рукой подать.

Горы поразили Абариса. Сын степных просторов, где встречались изредка только невысокие холмы, конечно же не идущие ни в какое сравнение даже с самой низкой горой в землях траспиев, был подавлен величием каменных громад. Посольство пробиралось глубокими ущельями, в основном, по берегам неглубоких, но бурных речушек, иногда вброд, цепочкой, с трудом втискиваясь в длинные узкие коридоры. Гулкое эхо дробилось на бесчисленное множество хаотических звуков; они, то замирая, то усиливаясь до громоподобных раскатов, вызывали в душе юноши невольный страх. Поросшие мхом, осклизлые от сырости огромные валуны нередко перегораживали речное русло, и тогда приходилось что называется на руках перетаскивать через них храпящих и брыкающихся лошадей. Однажды на пути попался свежий завал, и сколоты с большим трудом отыскали неподалеку еле приметную тропку, ведущую куда-то вверх, к голой безлесной вершине крутобокой горы. Отчаявшийся проводник, плохо знающий эти места, потому что из-за разлива Истра пришлось переправиться значительно выше по течению, поднявшись на вершину одним из первых, безнадежно махнул рукой: горы толпились со всех сторон, словно стадо баранов, кое-где щетинясь угрюмыми скалами.

Упрямый Абарис, хмурый и неразговорчивый, решительно двинулся по сильно заросшей тропинке, которая причудливыми петлями оплетала вершины гор, местами исчезая среди тощего кустарника или тонкоствольных деревьев…

Ночь застигла сколотов на перевале, где на их радость из расщелины вырывался холодный прозрачный ключ. Костер жгли не таясь, в надежде, что сторожевые посты племени траспиев заметят посольство и помогут отыскать более удобную дорогу. Глубокий сон вернул к рассвету подрастерянные за тяжелый дневной переход силы, и после завтрака приободренные сколоты спустились в широкую долину, где наконец тропа привела их к изрядно заросшей жесткой травой дороге. Посовещавшись, сколоты поскакали на запад, то и дело горяча нагайками коней.

ГЛАВА 18

Море лениво плескалось о скалы, шуршало песком на отмелях, на которых громоздились выброшенные на берег недавним штормом кучи водорослей. Тяжелый гнилостный запах витал над небольшим заливом; мошкара тучами кружила над отмелями, копошилась в хитросплетении водорослей, где запуталась дохлая рыбья мелюзга и маленькие крабы. По узкой песчаной полоске вдоль прибрежных скал бродили женщины с корзинами в руках.

Длинные платья из грубого серого полотна лоснились от жирных пятен, засохшая рыбья чешуя поблескивала на коротких кожаных фартуках; у многих на шее висели бусы из овальных перламутровых пластинок. То и дело нагибаясь к земле, женщины собирали выброшенные штормом крупные мидии и снулую рыбу.

Чуть поодаль, в глубине бухты, берега полнились звонкими детскими голосами: закончилось вынужденное двухдневное затворничество, вызванное штормовым ненастьем, и прозрачная вода залива бурлила, полнясь смуглыми сильными телами резвящихся подростков. В самом конце бухты, которая словно голубой клинок вонзилась в скалистую твердь берегов, возле полуразрушенного причала, покачивались на мелкой зыби три биремы и с десяток плоскодонок, привязанных канатами к каменным глыбам на суше. Около лодок суетились рыбаки, готовясь выйти в море на промысел, а на одной из бирем шли ремонтные работы: стучали топоры, дымили костры под котлами с плавящимся варом – им пропитывали деревянные борта и днища судов, чтобы предохранить их от гниения.

– А-а-и-иэй! – протяжный крик прокатился над бухтой, потревожив мирную суету раннего утра.

Подростки мигом выскочили из воды и устремились к причалу. За ними поспешили и женщины, с тревогой посматривая на вершину скалы у входа в бухту, где был сторожевой пост – дозорные прокричали тревогу.

Вскоре дети и женщины скрылись в одной из глубоких расщелин, которыми изобиловала бухта, а на биремах зашлепали веслами, подгоняя суда к выходу в открытое море…

Вдоль берега Таврики шла быстроходная бирема. Тугой белый парус ловил легкие порывы попутного ветра, кормчий неторопливо орудовал рулевым веслом, внимательно присматриваясь к очертаниям прибрежных скал. У борта стоял переводчик царя Фарнака I Понтийского тавр Тихон – бледный и задумчивый. Команда биремы и воины охраны разговаривали вполголоса, боясь потревожить покой знатного пассажира, гражданина Тиры купца Тисамена – так представил им Тихона главный жрец храма Аполлона Дельфиния в Ольвии мудрый Герогейтон, присовокупив, что за его жизнь они отвечают головой. Впрочем, для воинов охраны и команды подобные предупреждения не были новы: они нередко выполняли самые деликатные поручения Герогейтона, требующие незаурядной смелости и умения держать язык за зубами. Команду укомплектовали лучшими знатоками морского дела, воины охраны составляли цвет ольвийского гарнизона; они были очень хорошо вооружены и опытны, так что любая случайная встреча с сатархами могла окончиться для разбойников плачевно. А бирема, построеная год назад, воплотила в себе новейшие достижения судостроения тех времен и считалась самым быстроходным судном Понта Евксинского, что и доказала двое суток назад, проскочив под самым носом целого флота сатархов, состоящего из шести бирем, – после длительной погони пираты повернули обратно, обескураженные быстроходностью предполагаемой добычи.

Тихон мог, конечно, воспользоваться одной из триер царя Фарнака, тем более, что он выполнял секретные поручения властелина Понта, требующие быстроты и скрытности. Но именно соображения скрытности, по здравому размышлению, и не позволили опытному дипломату пойти на большой риск – появиться у берегов Таврики на судне царя Понта, так как это могло насторожить весьма искушенного в дипломатическом искусстве царя скифов Скилура. А если учесть, что наварх скифского флота Посидей, еще молодой, но талантливый флотоводец, уроженец Родоса, не отличался медлительностью в принятии решений и, обладая довольно внушительным числом судов с хорошо обученными командами, мог на свой страх и риск захватить подозрительное судно с посланником царя Фарнака, то действия Тихона были вполне оправданы.

И еще одно обстоятельство заставило переводчика отказаться от услуг синопского наварха, в чьем подчинении находился флот царя Фарнака: один из самых знатных царедворцев, близкий друг.

Асклеопиодора, как это было хорошо известно осторожному и проницательному Тихону через верных людей из числа слуг наварха, метил занять трон царя Понта и имел осведомителей на всех судах флота. Поэтому, убедив царя Фарнака в необходимости послать в Ольвию и Таврику именно его и, имея в мыслях, кроме выполнения поручений дипломатического характера, осуществить давно задуманную попытку освободить свою мать из рабства, Тихон наотрез отказался от льстивых предложений наварха обеспечить надлежащую охрану посланника, отчетливо сознавая, что каждый его шаг будет известен царедворцу, а значит, и царю Понта. И трудно было сказать, как отнесется к своеволию полуварвара хитроумный и жестокий владыка – любовь его к Тихону напоминала отношения между охотником и его любимым псом: пока пес служит верой и правдой, удачлив и безотказен в охоте – лучшая кость ему; как только пес посмеет в своей собачьей простоте огрызнуться или утратить нюх, оставив хозяина без добычи, вместо награды получит порцию палочных ударов.

Мысли Тихона неожиданно прервала громкая команда начальника судна; звякнули большие щиты, подвешенные вдоль бортов и предназначенные для защиты от неприятельских стрел и дротиков, – воины проверили надежность креплений – и загудели тетивы дальнобойных луков.

– Биремы! – поклонившись Тихону, выкрикнул начальник судна, показывая в сторону берега.

– Чьи? – спросил Тихон, ощупывая прочную двойную кольчугу под плащом.

– Пока не знаю…

– Здесь начинаются земли племени напеев… – задумчиво сказал переводчик царя Фарнака, всматриваясь в биремы, охватывавшие их судно привычным для пиратов приемом – с носа и кормы.

Встреча с басилевсом напеев, одного из племен тавров, и был конечной целью путешествия Тихона. Три племенных союза тавров владели землями горной Таврики – синхи, напеи и арихи. До прихода скифов в Таврику им принадлежали и предгорья, и обширная плодородная степь. Долгая, кровавая война закончилась поражением тавров, и они отступили в горы перед более многочисленными и лучше вооруженными племенами сколотов. Так и остались племена тавров владеть горной Таврикой, а часть поселилась на побережье Понта Евксинского, где стали заниматься, кроме скотоводства, земледелием, охотой и рыбной ловлей. И еще – пиратским промыслом, позаимствовав опыт соседей, сатархов, к тому же весьма успешно, так как храбрости таврам было не занимать, а искусством постройки и вождения судов они владели в совершенстве.

Басилевс Окит, сын эллинки, красавицы-наложницы из гарема отца, от которой он и получил свое эллинское имя (что, впрочем, не считалось чем-то из ряда вон выходящим – среди тавров немало было смешанных браков и не только с эллинами, но и со скифами, меотами и даже сарматами), взяв в руки священный жезл правителя племени, оказался на удивление энергичным и предприимчивым предводителем буйного союза напеев. За короткий срок железной рукой обуздав зарвавшихся вождей, переставших признавать верховную власть басилевса, Окит хитроумными маневрами добился главенства в союзе с басилевсами синхов и арихов – тоже его детищем. Создав сильную воинскую дружину из сыновей знатных семейств напеев и вспомогательное войско из синхов и арихов, Окит тем не менее не стал выяснять отношения с царем Скилуром, несмотря на то, что скифы с давних пор были основными врагами тавров. Не по годам мудрый басилевс смекнул, что лучше жить в мире с грозным соседом, и даже породнился с одним из военачальников царя скифов, выдав за него замуж свою сестру.

Но, конечно же, и Окит не остался в накладе из-за своей примиренческой политики. Обезопасив тылы устным договором с царем Скилуром и заручившись поддержкой Херсонеса, (с херсонеситами тавров связывала единая религия – поклонение Деве, праматери богов), а также пользуясь благосклонностью Боспора, где было много полноправных граждан, тавров по происхождению, и ольвиополитов, не принимавших всерьез возросшую мощь тавров и даже надеявшихся использовать их, столкнув со скифами, как некое противоядие захватническим устремлением царя Скилура, басилевс исподволь, не торопясь, создал сильный флот, рассеянный для маскировки по многочисленным бухтам Таврики, укрепил город Плакию, построил несколько крепостей на основных горных перевалах и основал в труднодоступном месте в горах свою столицу. Впрочем, она была мало похожа на престольный город в общепринятом смысле слова – просто около сотни одноэтажных зданий из нетесаного камня да мощные оборонительные стены, сложенные из огромных каменных глыб навалом, издали напоминали осыпь. Поэтому для непосвященного человека отыскать среди скал пристанище Окита было задачей многотрудной.

Кроме того, басилевс тавров через доверенных людей занялся весьма выгодными торговыми операциями, приносившими ему немалые барыши. На первых порах биремы тавров только сопровождали морские торговые караваны херсонеситов, защищая их от пиратов. Затем за помощью к басилевсу Окиту обратились и ольвиополиты – им составили протекцию купцы Херсонеса. Их предложение было заманчиво: составить компанию по тайной продаже зерна в метрополии припонтийских колоний эллинов, потому что из-за значительно возросшей мощи скифского флота они боялись предпринимать подобные мероприятия на свой страх и риск без соответствующей поддержки. Басилевс для виду поколебался, а затем заломил такую цену, что бывалые купцы- ольвиополиты за голову схватились – надеялись провести недалекого варвара, да сами попали впросак. Но выбирать не приходилось – по сравнению с крохами, перепадавшими им от царя.

Скилура, прибыль от сделок с Окитом, даже учитывая немалые отчисления в пользу басилевса, была куда весомей. Скрепя сердце и втихомолку призывая на хитроумного варвара гнев богов (но только не в ущерб торговле!), ольвийские купцы согласились на его условия.

Тем временем Окит, вовсе не удовлетворенный подчиненным положением в торговле хлебом, пусть и приносящим хороший доход, но все-таки значительно меньший, чем купцам-ольвиополитам, втайне от своих компаньонов стал и сам приторговывать. По проторенной эллинами дороге таврские купцы проникали на рынки припонтийских государств, где вскоре стали основными конкурентами не только Херсонесу и Ольвии, но и царю Скилуру. Конечно (Тихону это было хорошо известно), купцы-тавры никому не объясняли, куда идут доходы от продажи зерна, – частная предприимчивость, не более, говорили они на эмпориях[85]. Но обмануть переводчика царя.

Фарнака, как до сих пор удавалось басилевсу Окиту в отношении других дипломатов, менее искушенных в высокой политике и дебрях торговых взаимоотношений, было невозможно: за всем этим угадывалась – небездоказательно, благо в осведомителях и среди тавров у Тихона недостатка не было, – рука и железная воля басилевса-полуварвара.

И еще один источник дохода был у повелителя тавров, источник, скрытый даже от ближайшего окружения Окита, не говоря уже о всех остальных, – морское пиратство. Если раньше каждый вождь племени занимался морским разбоем на свой страх и риск, то теперь, при значительно возросшей силе флота тавров и полном подчинении племенных вождей басилевсу, подобные пиратские операции стали осуществляться планомерно, с большим успехом и малыми потерями и приносили огромную прибыль. Даже сатархи вынуждены были считаться с этим обстоятельством и уже не посягали на прибрежные морские воды у владений тавров. Поэтому нередко случалось так, что торговые караваны эллинских купцов, идущие в сопровождении боевых кораблей тавров, пропадали без вести даже в хорошую, не штормовую погоду. И плодились, как грибы после дождя, среди припонтийских эллинов-колонистов различные домыслы, которые затем, обрастая фантастическими подробностями, становились легендами. В них, вместо истинных виновников исчезновения торговых караванов, выступали и одноглазые циклопы, и огромные морские чудища, подданные бога морей Посейдона, разгневанного за какую-либо провинность на мореходов, и сладкоголосые сирены-искусительницы, и кровожадные многорукие великаны…

Но Тихон был склонен меньше всего верить в эти небылицы. Конечно, сведения такого рода тавр-пере-водчик держал при себе, надеясь в будущем извлечь из них немалый дипломатический капитал для своих нужд. И вот такой момент наступил, тем более, что басилевс Окит уже предпринимал попытки встретиться со своим знаменитым земляком. Интерес басилевса тавров к своей особе Тихон истолковал так: Окит, похоже, решил попытаться сыграть на чувстве патриотизма соотечественника, чтобы привлечь его на свою сторону и получить возможность расширить торговые операции тавров в Понте Евксинском, используя для этого обширные связи переводчика-дипломата. А также использовать Тихона в качестве осведомителя и тайного агента при царе Фарнаке, чтобы быть в курсе событий в припонтийских государствах, событий, которые не могли не интересовать тавров в силу их политики неприсоединения. Проще говоря, бесилевс тавров хотел держать нос по ветру, извлекая из этого немалые выгоды.

Конечно, на кое-какие уступки ему придется пойти – Тихон ясно отдавал себе в этом отчет, – чтобы Окит помог ему в освобождении матери. Но на какие именно – над этим стоило подумать основательно. И Тихон от самой Ольвии мысленно строил план будущих переговоров с басилевсом, заведомо зная, что они будут отнюдь не легкими, потому что Окит был вовсе не таким простаком, каким пытался выглядеть…

– К бою! – уже не обращая внимания на пассажира, застывшего в нерешительности и не знающего, что предпринять, скомандовал начальник судна: биремы приблизились на расстояние выстрела из лука, и малейшее промедление могло стоить жизни.

Искусным маневром судно выскользнуло из клещей бирем и, повернув круто по ветру, стало набирать ход, нацеливая таран в борт одной из них.

– Это тавры! – в паузе между командами крикнул начальник судна Тихону.

Но переводчик уже видел это и сам: вымазанные жертвенной кровью деревянные фигурки Девы высились на носовых частях обеих бирем.

– Стой! – властно приказал Тихон начальнику корабля. – Отверни в сторону…

Приказание было выполнено беспрекословно: ольвийская бирема, неожиданно для пиратов, приготовившихся к худшему – уйти от быстроходного судна у них не было никакой возможности, и удар тараном тут же отправил бы их на дно, – оказалась позади судна тавров, и они, ошеломленные, даже не пустили ни одной стрелы. Описав короткую дугу на воде, ольвийская бирема снова повернула носом к судам тавров.

– Эге-е-й! – прокричал Тихон, размахивая куском пурпурной ткани: это был условный знак; его дал ему Герогейтон, предвидя такой случай; на ткани были вышиты золотой нитью изображение Девы и личная тамга Окита.

Биремы сблизились, стали борт о борт. Закованные в железо воины-ольвиополиты подняли щиты, ощетинились копьями.

– Кто такие? – хриплым скрипучим голосом спросил тавр, одетый в кожаные доспехи и с мечом в ножнах, богато украшенных золотом.

– Мне нужен басилевс Окит, – спокойно ответил Тихон, показывая кусок пурпурной ткани тавру.

– Зачем?

– Это ты спросишь у него сам, – Тихона стали раздражать грубые манеры предводителя тавров.

– Но-но, чужестранец! – тавр покривился от сдерживаемой злобы. – Вождю племени напеев так не отвечают. Я не верю эллинам. Чем ты можешь доказать, что этот священный знак нашего великого и мудрого басилевса не попал к тебе случайно? Может, ты его украл у кого-то…

– Хватит! – оборвал предводителя тавров Тихон и ткнул ему едва не под нос руку с золотым перстнем – его передал ему через верных купцов Окит года два назад вместе с приглашением посетить Таврику.

Это был перстень-оберег самого басилевса тавров – тщательно гравированное изображение Девы с крохотными сапфирами вместо глаз.

– Прости меня и будь дорогим гостем, – склонившись в поясном поклоне, робко пробормотал предводитель тавров, не смея посмотреть в глаза Тихону: с нарушителями своих приказаний басилевс расправлялся нещадно.

Строптивый вождь мысленно проклинал себя за свою неуемную жажду наживы и глупость, потому что стоило обладателю священного оберега только намекнуть Окиту о непочтительном отношении к своей особе, и можно было не сомневаться, что в самое ближайшее время, отведав смертоносного удара дубинкой по голове от руки жреца в Священной Роще, неосторожный строптивец отправится к праматери Деве каяться в своих грехах…

Вождь напеев был сама любезность. Рассыпаясь в похвалах басилевсу Окиту и лебезя перед Тихоном, он, как побитая собака, почти бежал впереди переводчика царя Фарнака, показывая более удобную дорогу к поселению, расположившемуся в узком скалистом ущелье. Небольшие домики из грубо тесаного камня лепились на скалах, словно ласточкины гнезда. Тыльной стороной почти каждый домик с односкатной бревенчатой крышей, засыпанной землей, примыкал к скале; кое-где дымились очаги, и густой синий дым, лениво выползая из высоких дымоходных труб, обмазанных снаружи глиной, растекался среди низкорослого кустарника вдоль обрывов.

Ущелье постепенно расширялось, превращаясь в большую котловину; ее дно радовало глаз зеленью луговой травы. Узкая канава соединяла бухту и цепочку неглубоких прудов, отделенных друг от друга земляными насыпями. Их назначение Тихону стало понятно только тогда, когда он, приблизившись почти вплотную, увидел несколько конусообразных светло-серых куч: это были пруды-отстойники для добычи морской соли. Видимо, соль, которую у тавров охотно и в большом количестве покупали скифы, будины и гелоны, и служила основным источником доходов этого племени напеев (не считая, конечно, пиратского промысла). В дальнем конце котловины, у зарослей можжевельника и кизила, аккуратными прямоугольниками желтели дозревающие хлебные поля – пшеница и ячмень. Между ними возвышались на темно-бурых лоскутах голой земли кучи сухих стеблей гороха и чечевицы. Выше кустарников, у подножия гор, кудрявились дубовые рощи, за ними угадывались копьевидные вершины ясеней. Кое-где на склонах зеленели островки лип; шершавый вяз настойчиво наступал на заросли могучего бука, а те, не выдержав натиска, вскарабкались повыше, почти к горным вершинам. Небольшое стадо коз паслось на берегах прудов- отстойников – видимо, основная масса домашних животных была угнана в нагорья, на сезонный откорм, а эти были оставлены для текущих нужд.

Тихон не стал задерживаться в поселении – он торопился встретиться с басилевсом Окитом.

Сытно отобедав и получив надлежащую охрану и проводника, он в тот же день покинул вождя племени напеев, на всякий случай утешив его коротким прощальным тостом – в нем выразил ему свою признательность за оказанный прием и пообещал замолвить за него слово перед басилевсом.

Успокоенный и обрадованный заверениями Тихона в добрых намерениях по отношению к его особе, вождь племени проводил переводчика к началу горной тропы и на прощание всучил ему священный оберег – крохотную резную фигурку Девы из белого мрамора.

Тайные горные тропы тавров оказались на поверку значительно труднее, чем предполагал Тихон. Не раз и не два, обливаясь холодным потом, переводчик царя Фарнака, отвыкший за годы службы при дворе от больших физических усилий, чудом удерживался на крохотном скальном выступе.

Только быстрые и выносливые воины-напеи, которые, едва не танцуя, небрежно и легко ступали по коварным скалам, да горные козлы могли пройти по этим тропам. Рискуя жизнью, напеи почти на плечах тащили через перевалы, пожалуй, впервые изведавшего страх Тихона: наказ вождя племени доставить гостя тавров невредимым к басилевсу Окиту был для них большой честью, ценившейся выше жизни. Несколько раз им на пути попадались сторожевые дозоры горных тавров из племени арихов. Молчаливые и суровые, одетые в козьи шкуры, они тут же кланялись Тихону и предлагали свои услуги, завидев перстень-оберег басилевса Окита. Однажды Тихону пришлось заночевать со своими спутниками в небольшом горном селении, где жилищами таврам служили сухие просторные пещеры. В честь высокого гостя тавры устроили пиршество и жертвоприношения богам гор и Деве, а после ужина, при свете костров, обнаженные до пояса воины селения под звуки рожков долго плясали ритуальные танцы.

Последний переход к столице басилевса тавров был уже значительно легче. Широкая тропа петляла, в основном, по пологим склонам гор, среди деревьев и кустарника. Только в одном месте Тихону снова пришлось туго – когда переходили по толстому бревну через глубокое ущелье.

О прибытии Тихона басилевс уже знал – сторожевая служба Окита была на высоте. Сам повелитель тавров вышел навстречу дорогому гостю и после недлинных приветственных речей пригласил переводчика на весьма скромное пиршество. Тихон в душе посмеивался, разгадав хитрые намерения басилевса представить себя едва не нищим по сравнению со скифами и двором царя Фарнака, чтобы разжалобить влиятельного соотечественника и с большей легкостью склонить его на свою сторону в предстоящих переговорах – как видно, умудренный службой на дипломатическом поприще переводчик не ошибся в предположениях.

Обмениваясь тостами, басилевс и Тихон внимательно приглядывались друг к другу, старательно маскируя свои чувства и намерения под видом беспечности и дружелюбия. Высокий, черноволосый, подвижный повелитель тавров раскатисто хохотал каждой удачной шутке приближенных и Тихона, не забывая при этом осушить очередной кубок вина вместе с гостем. Красное водянистое вино было явно не из лучших, как отметил про себя Тихон, видимо, ольвийского производства – дешевое и кислое, отдающее терпкой горечью. Здесь чувство меры изменило хитроумному басилевсу: уж кто- кто, а Тихон хорошо знал, что повелители тавров могли отказать себе в дорогих украшениях и одеждах, но только не в хорошем заморском вине, что и подтвердилось в поселении вождя племени напеев на берегу моря.

Откровенный разговор между басилевсом и Тихоном произошел только на четвертые сутки пребывания переводчика царя Фарнака в столице Окита. Все это время и тот, и другой не торопились раскрывать свои истинные намерения: басилевс с подкупающей искренностью восхищался успехами Тихона в дипломатии, ставивших его имя вровень с именами выдающихся государственных деятелей, эллинов по происхождению, и благодарил его за честь, оказанную ему посещением столицы племенного союза тавров, а переводчик до слез умилялся прекрасными видами горных вершин и ущелий родной стороны и с благоговением приносил жертвы богам тавров, сподобившим его своей милостью увидеть и проводить время с таким выдающимся властелином, как Окит…

Первым не выдержал этого словоблудия менее искушенный в дипломатических тонкостях басилевс тавров. Он приказал приготовить ужин в своем доме на двоих и, предусмотрительно удалив слуг и домочадцев, принялся прислуживать сам, подчеркивая этим, что предстоит весьма серьезный и доверительный обмен мнениями по поводу важных дел, о которых не должны знать посторонние. И оделся он в соответствии со своим саном. Если до этого басилевс запросто щеголял в старом кафтане, подпоясанном узким сыромятным ремешком, с прицепленным к нему простым ножом с широким лезвием, и узких кожаных шароварах, заправленных на скифский манер в мягкие сапожки с короткими голенищами, то теперь пурпурный кафтан подчеркивал снежную белизну рубашки тонкого полотна, шаровары из дорогого заморского шелка ниспадали на узкие остроносые башмаки, украшенные золотом и драгоценными камнями, внушительных размеров меч с кривым лезвием и золотой рукоятью был прикреплен к широкому поясу, окованному золотыми пластинами, а на плечи басилевс накинул черный короткий плащ с шитым золотом изображением Девы. Вина к ужину были поданы тоже приличествующие моменту – дорогие родосские и книдские, с густым и приятным ароматом, пьянящие и возбуждающие аппетит.

– Уважаемый Тихон, я могу быть с тобой откровенен? – спросил Окит переводчика после того, как они насытились.

– Великий басилевс откровенен со мной с первого дня пребывания у него в гостях, – мягко укорил его Тихон прозрачным намеком на слегка затянувшееся представление.

– Надеюсь, ты меня в этом извинишь, – правильно понял слова переводчика басилевс. – Я всегда был высокого мнения о твоих выдающихся способностях и всегда восхищался твоим умом и проницательностью.

– Я тоже преклоняюсь перед незаурядными качествами вождя тавров, – серьезно сказал Тихон, чувствуя, что на этот раз басилевс говорит совершенно искренне. – Поэтому мне хочется ответить откровенностью на откровенность. И, клянусь тебе Девой, я не оскверню свои уста ложью.

– Благодарю, – слегка наклонил голову басилевс. – Я тебе верю и не хочу утруждать себя дипломатическими уловками, как это принято у эллинов. Буду говорить прямо: мне нужна твоя помощь.

– Можешь располагать мною, великий басилевс, – просто ответил Тихон. – Если только это не касается нескольких дипломатических тайн, за какие я поручился своим словом.

– А разве есть такие тайны? – прищурив слегка раскосые черные глаза – наследство от отца, – спросил Окит.

– А разве у великого басилевса тавров не найдется хотя бы одной тайны, которую он утаит даже в самом откровенном разговоре со мной? – ответил Тихон вопросом на вопрос Окита.

– У меня? – удивился басилевс, стараясь сообразить, к чему клонит переводчик царя Фарнака.

– Думаю, что… вряд ли, – слегка поколебавшись, сказал он.

– Тогда не может ли мне ответить великий басилевс, – перешел в наступление Тихон, – что случилось с торговым караваном ольвийского купца Феокла? Их сопровождали биремы тавров прошлым летом.

Окит на какой-то миг растерялся. Он действительно высоко ценил своего соотечественника за его ум и проницательность, но чтобы тот мог разгадать самое сокровенное, такое ему и в голову не могло прийти: тщательно подобранные команды судов, отправившие на дно Понта Евксинского всех ольвиополитов, не отличались болтливостью, хорошо зная, что длинные языки басилевс рубит под корень.

– М-мда, – дернув черным усом, потер бритый подбородок Окит. – Я не смогу… тебе ответить на этот вопрос…

Красивое, чуть скуластое лицо Окита с прямым носом порозовело от внезапно нахлынувшего раздражения. Басилевсу (как и всем властелинам) не очень нравилось узнавать, что есть люди не менее умные и талантливые, чем он. Какое-то время собеседники молчали, погрузившись в раздумья. Окит пытался разобраться в своих чувствах к этому странному соотечественнику, не побоявшемуся сказать басилевсу правду в глаза, пусть и в завуалированном виде, правду, которая могла стоить ему жизни, и спрашивал себя, как теперь поступить со своим гостем. А Тихон, внутренне сжимаясь и ругая себя за непозволительную дерзость, все-таки был твердо убежден, что поступил правильно, заставив Окита в предложенной им же игре уважать партнера, чтобы в дальнейшем не попасть в зависимое положение.

Наконец Окит наполнил чаши вином и, запрятав хитроватую улыбку где-то в уголках рта под усами, пододвинул одну из них к Тихону.

– Ну, а если тайна, за какую ты поручишься своим словом, касается басилевса тавров Окита? – спросил он у переводчика, словно и не было предыдущих вопросов.

– В этом случае я принесу искупительную жертву Деве, и пусть великий басилевс не сомневается – в кратчайшие сроки он будет посвящен в нее, – не колеблясь, твердо ответил.

Тихон, смотря прямо в глаза Окиту.

– Я предлагаю освятить нашу дружбу и будущее сотрудничество, – сказал Окит, снимая с шеи золотую фигурку Девы; Тихон молча кивнул, соглашаясь.

Басилевс тавров и переводчик сделали на руках надрезы и, вымазав кровью изображение Девы, поочередно окунули его в чаши с вином. Так повторяли они несколько раз, затем неторопливыми глотками выпили чаши до дна. Теперь их соединяло нечто большее, чем просто хорошее отношение друг к другу. И пусть они не стали побратимами, потому что как скифы, так и тавры придавали этому обычаю большое значение и могли совершать обряд братания только на поле боя, когда один из братающихся по меньшей мере спас жизнь другому (тех, кто имел больше трех побратимов и кто совершал этот обряд в пьяном виде во время мирных будней, скифы и тавры презирали), но, выпив вино, освященное кровью и Девой, басилевс Окит и переводчик Тихон стали друзьями.

Поэтому, выслушав просьбу Тихона о помощи в освобождении матери из рабства, басилевс тавров долго не раздумывал.

– Завтра я пошлю гонцов ко всем вождям племен тавров. Пусть доложат мне, что им об этом известно. И завтра же мои верные люди отправятся в Неаполис к царю Скилуру. Если твоя мать там, в скором времени ты сможешь прижать ее к своей груди.

– Для выкупа нужно золото. Сколько понадобится, я заплачу…

– Нет! – перебил Тихона басилевс. – Это моя забота. А ты пока отдыхай. Могу предложить хорошую охоту: олени, косули, дикие бараны – их тут изобилие. Или желаешь сразиться с медведем? Найдем…

ГЛАВА 19

Афеней, вялый, с нездоровым отечным лицом, лежал в своей юрте, стоящей чуть поодаль от походных сарматских кибиток, возле кустарника. Осторожный и хитрый, лазутчик сармат и здесь остался верен себе: среди кустов и примыкавших к ним зарослей легче было ускользнуть незамеченным от сколотов. Ночевал Афеней в юрте редко, с полным основанием считая, что ему вовсе не обязательно подставлять грудь под острие дротика или стрелы, случись ночная вылазка сколотов, как уже не раз бывало за время осады – несколько тайных, хорошо замаскированых убежищ-землянок отрыли ему подручные Одинокого Волка в лесах, где ольвийский купец и коротал в одиночестве ночное время.

С вождем языгов у Афенея отношения не сложились. Властолюбивый и жестокий Дамас с недавних пор делал вид, что не замечает вызывающего поведения Афенея, который взял за правило исчезать из лагеря в самые неподходящие моменты, не ставя его в известность. Афеней в глубине души побаивался вспыльчивого Дамаса – тот мог в приступе ярости предать забвению услуги купца как лазутчика, а также наказ царя роксолан Гатала всячески содействовать ему в выполнении тайного поручения (что больше всего бесило языга) и попробовать своим мечом крепость шейных позвонков нахального эллина. Но идти на поводу у недалекого и грубого варвара Афеней не хотел, понимая, что рано или поздно тот возомнит себя вершителем его судьбы, как это случилось с царем Гаталом, и тогда ему не сдобровать. Но если Гатал не скупился на плату лазутчику-купцу, то с Дамаса взятки были, как говорится, гладки: темный кочевник предпочитал золоту коней и оружие, хорошие вина и наложниц, поэтому всю добычу с набегов тратил на свой гарем, пиры, вооружение телохранителей и боевой дружины, а услуги Афенея принимал как должное, изредка оказывая тому честь приглашением на пиршество, где сарматы позволяли себе издевки в адрес купца. Злопамятный.

Афеней поклялся в подходящий момент напомнить заносчивому варвару неуважительное отношение к своей особе, а пока старался держаться подальше от него, не появляясь на пирах и не принимая участия в тайных совещаниях.

Дамас же ярился на пронырливого строптивца, когда в очередной раз телохранители языга, обыскав весь лагерь и окрестности, с виноватым видом разводили руками, возвратившись ни с чем, и копил злость про запас, чтобы когда-нибудь все-таки поставить на место любимчика царя Гатала.

А тем временем Афенея неотступно преследовала одна мысль: как выполнить в срок поручение царя Гатала. В этом он был заинтересован не меньше повелителя роксолан. Попытки связаться со сборщиком податей не увенчались успехом – сторожевые дозоры сколотов были бдительны и ночью и днем, а читать и писать варвар не умел. Поэтому, проторчав с риском для жизни несколько ночей в кустах около валов в надежде переговорить со своим осведомителем (тот теперь нес охранную службу наравне с остальными мужчинами племени и изредка появлялся в условленном заранее месте), Афеней оставил эту затею, потому что дозорные сколотов по приказу Марсагета патрулировали валы группами числом не менее трех-четырех человек. Мучась бессоницей от собственного бессилья, Афеней с тревогой наблюдал за бесплодными попытками сармат взять.

Старый Город приступом. Время стало союзником сколотов; они были хорошо обеспечены продовольствием, не в пример изголодавшим сарматам, – у тех иногда дело доходило до драки из- за ячменной лепешки или куска мяса павшей лошади. Только аланы Карзоазоса пока не испытывали нужды в еде, но предусмотрительный военачальник не торопился поделиться своими запасами с остальным сарматским воинством, заняв выжидательную позицию. В затею Дамаса взять Атейополис приступом он мало верил и на военных советах пытался убедить остальных военачальников и вождя языгов отойти от валов в степь, чтобы выманить войско сколотов и уничтожить, устроив засаду.

В какой-то мере Афеней был с ним согласен: кочевники-сарматы не привыкли к длительным осадам и больше надеялись на молниеносные удары конницы среди степных просторов, что почти всегда приносило им успех. Но в то же время он опасался, что опытный военачальник Марсагет использует предоставившуюся возможность, чтобы обратиться за помощью к соседним племенам или, что еще хуже, к царю Скилуру, боевая дружина которого была очень сильна. И тогда исход битвы не вызывал у купца никаких сомнений – ослабленные длительными боевыми действиями дружины сармат не выдержат натиска с двух сторон, и легко представить гнев царя Гатала, вернись.

Афеней, не выполнив его приказа… Конечно, Афеней мог укрыться за стенами Ольвии – ее охраняли отряды царя Скилура, а они, конечно же, не допустят появления войск царя роксолан во владениях сколотов. Но, хорошо зная коварство Гатала, в достижении своих целей не менее настойчивого и неразборчивого в средствах, чем он сам, купец-лазутчик не сомневался, что его слуги в один прекрасный день могут найти хозяина с ножом в сердце.

Сын рабыни, ставшей вольноотпущенницей, Афеней с малых лет в полной мере ощутил на себе презрение сверстников, сторонившихся его, как зачумленного, и нередко избивавших мальчика, словно приблудного пса. Рыжий, нескладный подросток к двенадцати годам замкнулся в себе и стал избегать заносчивых юных эллинов. Но, в то же время, неоднократно битый, он старательно совершенствовался под руководством опытных наставников, нанятых богатым Кононом для обучения своего наследника приемам кулачного боя, борьбы и владения оружием.

И если в раннем детстве Афеней мог подолгу рассматривать красивую бабочку, бережно трогая ее бархатистые крылья, выхаживать подбитую мальчишками ворону или собрать со всей округи добрый десяток запаршивевших котов и кормить, поить, а затем укладывать спать в крохотные комнатки, по его просьбе сооруженные рабами Конона, вызывая этим умиление слуг и родителей, то в шестнадцать лет он, из-за отношения к нему сверстников, стал законченным негодяем к ужасу доброй и ласковой матери и недалекого, но не чаявшего в нем души отца.

Теперь многострадальное кошачье отродье не знало, куда спрятаться от метких стрел Афенея, и часто, обозленные смертью своих питомцев, соседи Конона приходили к старику искать управу на злобного юнца. Конон кряхтел, расплачиваясь за понесенные соседями убытки и, пожурив любимца за недостойное будущего гражданина поведение, прощал ему эти проказы. К тому времени в характере Афенея появилась черта, наложившая отпечаток на всю его дальнейшую жизнь: возмужав и почувст-вовав незаурядную силу, которую редко кто мог угадать в худощавом, с виду болезненном юноше, он перестал прощать обиды сверстникам и даже юношам постарше и мстил им за все пережитое в отрочестве, как только мог. Но, по мальчишеской глупости, надеясь на свою силу и ловкость, он облекал месть в весьма неприкрытые формы, и ему часто приходилось держать ответ за последст-вия многочисленных драк – в них он своих противников избивал нещадно, до крови.

Возможно, он так и не сделал бы выводов, что мстить можно по-разному, не обязательно кулаком или дубинкой, если бы однажды, защищаясь от озлобленных его выходками подростков, не ударил одного из них ножом. Старому Конону пришлось пустить в ход и обширные связи, в частности, с главным жрецом храма Аполлона Дельфиния Герогейтоном, и золото, и, наконец, свое доброе незапятнанное имя, чтобы замять это дело.

После этого Афеней притих, смекнув, что незачем понапрасну тревожить пчелиный улей, если можно добыть мед, выкурив рой дымом, и при этом не получить ни одного укуса. Теперь он стал расправляться с недругами втихомолку. Тогда и убедился, что, имея золото, можно позволить себе все: стоило через верных слуг вручить мизерную сумму полунищим вольноотпущенникам – их немало шлялось на пристанях Ольвии, или рабам – те были не дураки выпить за чужой счет кислого вина в харчевне, и сбитый с толку неожиданным нападением в каком-нибудь темном углу враг Афенея долго чесал побитые места, недоумевая, откуда на него свалилась такая напасть. А однажды, став постарше, Афеней раскошелился пощедрее, отвалив наемным убийцам десять драхм, и сын ольвийского гиеромнемона[86] исчез бесследно в морской пучине.

После смерти Конона, став, согласно завещанию, единственным наследником его богатств, присмиревший для виду Афеней занялся торговыми делами, в чем и преуспел. Понимая, что без хороших связей бессмысленно соваться в высшие сферы ольвийского общества, он не скупился на жертвоприношения храму Аполлона Дельфиния, на богатые подарки влиятельным архонтам и ойконому[87], на подачки различным чинушам рангом пониже и благодаря их протекции возвращал израсходованные суммы с лихвой. К тому же Афенею удалось с помощью дружков и покровителей стать одним из ситонов, а значит, получить возможность практически бесконтрольно распоряжаться большими суммами, выделенными городским советом для закупок зерна, что тоже помогло ему значительно увеличить свои богатства, без зазрения совести запуская руку в городскую казну. По- добные операции он осуществлял скрытно, хитроумно комбинируя закупочными ценами, а впоследствии, поднаторев в двурушничестве, стал использовать сколоченную Одиноким Волком банду, и караваны с зерном исчезали бесследно среди степных просторов, чтобы затем незаметно вынырнуть на эмпории в Горгиппии, Пантикапее[88] или Истрии[89] и превратиться в золотые или серебряные монеты, оседавшие в сокровищнице Афенея.

Единственным человеком, кого он любил, была его мать – персиянка. Она умерла вскоре после смерти Конона от какой-то неизвестной болезни, и безутешный Афеней сутками молился в храме Аполлона Дельфиния, приносил богатые дары, умоляя богов сжалиться над его матерью в загробном мире и не причинять ей страданий. Больше месяца слуги кормили Афенея едва не насильно – еда вызывала отвращение, и только вином он мог залить сжигающий сердце и душу огонь в груди. Однажды на ступеньках храма он потерял сознание и очнулся только через два дня, больной и опустошенный. Выздоравливал с трудом, какое-то время даже не мог ходить, но молодой и крепкий организм все-таки переборол хворь, а вновь проснувшееся чувство мести к недругам придало дополнительные жизненные силы. Но и по истечении многих лет Афеней никогда не забывал, возвратившись из очередной деловой поездки, посетить место погребения матери и принести жертву богам.

К своему благодетелю Конону, который, как впоследствии выяснилось, не был родным отцом Афенея, купец не питал сыновьих чувств. Он даже в детстве смотрел на дряхлого отца просто как на неотъемлемую часть бытия, без чего нельзя обойтись из-за потертого кожаного кошелька, доверху набитого золотом и серебром, всегда висевшего у пояса Конона. Он покорно сносил ласки старца, покорно выполнял его наставления, прилежно учился грамоте. Чтобы меньше доставлять ему неприятностей из-за своего строптивого характера, старался изложить тщательно продуманную легенду об очередной выходке, щедро замешанную на хитроумной лжи, первым, не дожидаясь, пока кто-то со стороны донесет на него. Старик усматривал в поступках сына всего лишь издержки возраста, а так как тот сам сознавался в содеянном, он ему прощал и оставлял безнаказанным даже вовсе не безобидные избиения недругов уже в отрочестве, в том числе и тот злосчастный удар ножом. Когда Конон умер, Афеней очень искусно изобразил скорбь, следуя в похоронной процессии за колесницей с телом усопшего, хотя это ему было совершенно безразлично. Даже после оглашения завещания старика – все свое имущество он отписал ему и матери – Афеней не почувствовал благодарности, считая это само собой разумеющимся.

Однажды вечером, спустя три или четыре года после смерти матери, вечером, к нему в дом заявился бедно одетый вольноотпущенник-ассириец. Его испитое, изборожденное морщинами лицо с большим носом, нависающим над полными безвольными губами, показалось Афенею настолько знакомым, что он сначала принял его за одного из своих тайных осведомителей. И только когда тот, запинаясь и роняя слезу, поведал купцу, что он-то и есть его настоящий отец, Афеней понял, где видел похожее лицо: у себя в ванной комнате, смотрясь в большое бронзовое зеркало; только иссиня-черные волосы ассирийца уступили место на голове Афенея рыжим материнским кудрям.

Молча, с леденящей душу улыбкой, Афеней выслушал исповедь отца, также молча проводил его в тайную комнату, где он держал часть своих богатств, и, накинув ему на шею ремень, хладнокровно задушил. После Афеней с факелом в руках долго стоял над трупом отца-ассирийца, нежданно появившимся из небытия, растревожившим его душу, и снова возвратившимся туда, отправленый руками сына. Ему хотелось, чтобы все это оказалось просто дурным сном. Афеней стоял и пытался представить этого человека в объятиях матери, которую он боготворил: что могла она увидеть в этом человеке? Неужели она его любила?! Неужели эти посиневшие губы-пиявки целовали материнские, розовые и нежные, одним прикосновением к его щекам убаюкивавшие, и навевавшие хорошие сны?

В ту же ночь Афеней зарыл труп отца в тайной комнате, а спустя какое-то время, убедившись, что исчезновение бродяги-вольноотпущенника прошло незамеченым, приказал вымостить в ней пол массивными каменными плитами. И вскоре после этого он принес такие богатые дары храму Аполлона Дельфиния, что даже Герогейтон был удивлен этими необъяснимыми щедротами.

Бессонная ночь, проведенная им у тела убитого отца, неожиданно для Афенея вызвала в его судьбе крутой перелом. Нельзя сказать, что он терзался угрызениями совести или по ночам ему начали сниться кошмарные сны – привыкший в своих странствиях к виду крови и смертей, сам отправивший в мир иной не одного человека, Афеней, став отцеубийцей, не изменил своим привычкам. Такой же хладнокровный, расчетливый, циничный, он по-прежнему занимался торговлей и сведением счетов со своими противниками и завистниками. Но если раньше, чувствуя себя, по крайней мере, полуэллином, представителем высшей расы господ, он мог относиться к варварам с презрением и свойственным эллинам высокомерием, то теперь, случайно узнав тайну своего рождения, Афеней почувствовал отвращение и даже страх к обществу, где ему приходилось вращаться.

Конечно, он не полюбил рабов или слуг; не стал он и высказывать свое отношение к эллинам, на словах приветствующих его как одного из самых уважаемых сограждан, тем не менее инстинктивно сторонившихся пусть богатого, но не чистокровного купца и только изредка, в чрезвычайных обстоятельствах, удостаивающих его приглашения в свои дома для решения каких-либо торговых дел. Он просто еще больше замкнулся в себе, стал избегать выступлений в городском совете, где его речи до этого пользовались неизменным успехом. Ему теперь стало казаться, что все давным-давно знают его тайну и втихомолку издеваются над ним. Бессонными ночами он холодел при одной мысли, что ольвиополиты лишат его прав гражданства. Часто ему чудились картины народного собрания, откуда его изгоняют с криками: «Варвар! Подлый раб! Дикое животное! Прочь!» Он еще и еще перечитывал сочинения любимого Аристотеля. На пергаментном свитке кровью киновари теснились рубленые строки: «Охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначены к подчинению, не желают подчиняться…».

Это известное изречение эллинского мудреца служило ему до встречи с отцом-ассирийцем оправдательным эдиктом во всех случаях жизни, будь то травля всеми способами соотечественника, по разумению Афенея, не имевшего права причислять себя к сонму высшей расы из-за слабоволия или недостаточных умственных способностей, или же издевательства над варварами, полное подчинение этих «полуживотных» своей воле, а то и истребление во славу Эллады, которой было так необходимо жизненное пространство – перед ее авторитетом купец всегда преклонялся, стараясь вытравить из сознания малейшие сомнения в правомерности своих поступков и воспоминания о весьма прискорбной для себя неполноценности.

Но теперь, зная постыдную тайну своего происхождения, ставившее его на уровень тех самых «полуживотных», Афеней терзался муками страха за будущее и даже в приступе бессильной злобы проклинал мать (чаще всего по ночам, измученный бессонницей) – с некоторых пор он стал считать ее виновницей всех своих бед. Правда, после этого, поутру, он в ужасе от своего святотатства, бежал в храм Аполлона Дельфиния, чтобы принести очередную искупительную жертву чужим богам – веру в них, при всей своей самонадеянности и цинизме, он все же не утратил.

Вскоре Афеней устранился от забот Ольвии и, старательно маскируя истинные причины под видом тайной борьбы против царя Скилура (о чем знали только очень немногие влиятельные ольвиополиты), надолго скрылся в лесах Скифии. Но прежде всего, осторожный и предусмотрительный купец, заручился поддержкой сильного властелина, царя роксолан Гатала, оставив себе этим надежду на спасительное убежище. Он стал водить купеческие караваны с оружием и хлебом к племенам сармат, воевавшим со скифами, попутно выполняя разведывательные задания Гатала, в чем и преуспел. Конечно, о собственной выгоде Афеней тоже не забывал и, благодаря щедротам повелителя роксолан, значительно увеличил свои богатства; большую их часть он прятал в тайниках подальше от Ольвии, в основном на побережье Понта Евксинского. Но если такое двойственное положение приносило Афенею несомненные материальные выгоды, то морально он был подавлен, чувствуя себя потерпевшим кораблекрушение путником, которого штормовая волна несет на камни.

Поручение Гатала уничтожить вождя сколотов Марсагета он принялся выполнять с рвением и настойчивостью, обычной для него в торговых делах: Афеней не мог забыть и простить Марсагету оскорблений и побоев, перенесенных им во время допроса. Если раньше он служил сарматам за деньги, то теперь Афеней готов был пожертвовать половиной своих богатств, чтобы отомстить надменному вождю сколотов и его сыну за поруганную честь. Когда его освободил из зерновой ямы сын Гатала, предупрежденный сборщиком податей (он же сумел усыпить сторожевых псов, подбросив им лепешки с каким-то снадобьем), Афеней, вооружившись снятым с дружинника оружием и сгорая от ненависти, хотел проникнуть в опочивальню Марсагета и убить его. Только хладнокровие и рассудительность сына Гатала удержали купца от этого опрометчивого шага – телохранители вождя всегда были начеку, и мимо них незамеченным мог проскользнуть только невидимка.

Переправляясь через озеро в загодя припасенной Одиноким Волком среди прибрежных камышей лодчонке, едва державшейся на плаву, Афеней поклялся отомстить Марсагету и Абарису. С тех пор на это были направлены все его помыслы.

ГЛАВА 20

Лес дышал полной грудью, словно притомившийся великан. Порывы ветра теребили молодой дубняк, срывали желтые листья с белокорых берез и, залетая в чащобы, дробились о мощные узловатые ветки старых дубов – они, сознавая свою силу, небрежно отмахивались лакированной зеленью листьев. Над небольшим озером склонились измученные зноем вербы, устало перешептываясь и укоризненно покачивая гибкими ветками, которые никак не могли дотянуться до воды: озеро пересохло, и лишь посередине темнела лужа, поросшая осокой. Дно озера покрылось сетью глубоких морщин, а у берегов ржавыми щетками торчали камыши; среди них кое-где виднелись протоптанные лесными обитателями тропки.

Небольшой участок берега зарос высокими кустами лесного ореха; сплетаясь с травой и терновником, они образовали неодолимое для человека препятствие. Сквозь эту чащобу можно было пройти, только прорубив просеку. Но тем не менее в глубине орешника, неподалеку от берега озера, кто-то бродил: трещали ветки, словно в лихорадке тряслись шершавые листья, и падали вслед за гроздьями дозревших орехов на землю.

Стадо диких свиней численностью до трех десятков голов неторопливо и обстоятельно лакомилось сладкими душистыми ядрышками. Степенные самки, окруженные молодняком, старательно рылись в толстом слежавшемся слое прошлогодних листьев, выискивая орехи и мелкую подземную живность. Изредка они раздраженно отгоняли не в меру прытких полосатых поросят – повизгивая и суетясь, они выхватывали у них лакомую добычу едва не изо рта. Два огромных самца, лениво ковыряясь длинными желтыми клыками в земле, были настороже: то один, то другой часто замирал в полной неподвижности, прислушиваясь. В такие мгновения маленькие бессмысленные глазки секача полнились неожиданной злобой, густая длинная щетина на загривке топорщилась, и тихое, но угрожающее хрюканье вмиг усмиряло расшалившийся молодняк. Несколько самцов- подсвинков держалось поодаль, с почтением прислушиваясь к вожакам, прокладывающим дорогу через заросли и каким-то непонятным образом ухитрявшимся находить удобные лазейки среди сплошной живой изгороди.

Наконец стадо выбралось на одну из тропок, ведущих к озеру. И вскоре, подгоняемые зноем и жаждой, дикие свиньи бултыхались в луже.

Вдруг вожаки забеспокоились, подали сигнал тревоги; разбрызгивая жидкую грязь, свиньи устремились к зарослям. Но скрыться в спасительной чащобе не успели: берега озера огласили крики и свист охотников, в воздухе замелькали стрелы и дротики. Несколько молодых самок и подсвинков были убиты сразу. Такая же участь постигла и почти всех поросят, но оба вожака и самки постарше – их толстая кожа словно щит отражала не очень метко пущенные в спешке стрелы – успели прорвать цепь охотников и невредимыми скрылись в лесу. Охотники-сарматы – среди них были Дамас и Карзоазос, в азарте устремились вслед за дикими свиньями, не щадя коней…

Скудный паек, получаемый сарматами, осадившившими Атейополис, уже не раз вызывал недовольство простых воинов. Правда, до открытого бунта дело пока не доходило – сарматы в основном шептались да подзуживали друг друга, – но даже самоуверенный Дамас начал сознавать, что случись еще раз крупная неудача с большими потерями во время очередного штурма или еще одна удачная ночная вылазка сколотов – и беды не миновать. Военачальники давно уже косо посматривали на Дамаса, обозленные расправой над своим товарищем, отряд которого попал в засаду сколотов. На военных советах, объединившись, они угрожали вождю языгов возвращением вместе с отрядами в родные кочевья, если тот не найдет возможности в ближайшее время взять Старый Город приступом.

Дамас ярился, отвечал на угрозы военачальников бранью, те хватались за мечи, и тогда невозмутимый Карзоазос принимался растаскивать и уговаривать спорщиков – они с некоторых пор стали походить на взбесившихся псов. Но успокоить их удавалось только в том случае, когда Карзоазос обещал выделить в общий котел продовольствие из своих запасов.

Оголодалое воинство сармат в поисках пищи забыло даже страх перед таинственными лесными зарослями и полноводным Борисфеном. Каждый день небольшие отряды самовольно покидали лагерь и по нескольку дней пропадали в лесах в поисках дичи, или же пытались ловить рыбу в озере и реке, что не всегда приносило успех, так как кочевники имели о рыбной ловле довольно смутное представление. Но голодный желудок был в этом деле лучшим помощником и учителем. Впрочем, это не значило, что удачливый рыболов или охотник мог со спокойной душой насладиться плодами своих трудов. Иногда ему доставались только кости, в лучшем случае объедки: военачальники не брезговали ничем и, пользуясь правом сильного, отбирали добычу; бывало, что и вместе с головой какого-нибудь строптивца.

Совсем неожиданно для Дамаса сарматам очень помог эллин-лазутчик Афеней – он привел в лагерь большой обоз с зерном. Правда, на этот раз он все-таки заставил раскошелиться Дамаса; тот при виде повозок с хлебом тут же в полном умилении принес жертву богам и на пиршестве по этому случаю обхаживал купца как красную девицу, что было совсем на него не похоже. Но этим не закончились благодеяния Афенея: по окончании пиршества он произнес заздравный тост в честь вождя языгов и сообщил собравшимся новость, на миг лишившую всех дара речи.

Оказалось, что на подходе еще один караван, на этот раз груженный необычным для сармат оружием осадных боев, метательными машинами эллинов – баллистами, скорпионами и катапультами. И отрядом наемников для их обслуживания, так как сарматы не умели пользоваться весьма грозными по тем временам боевыми машинами.

В честь Афенея и была устроена большая охота на диких свиней; их местонахождение указал Одинокий Волк. Правда, купец в охоте участия не принял, сославшись на усталость после дороги и слабое здоровье, что, впрочем, не очень огорчило вождя языгов, предвкушавшего скорую победу над сколотами.

Дикий кабан, один из вожаков стада, ломился сквозь заросли, не выбирая дороги. Неуемный охотничий азарт подстегивал вождя языгов, и он, далеко опередив скакавших вслед за ним телохранителей и Карзоазоса, наконец догнал зверя. Дротик, брошенный языгом, застрял в жирной спине секача и разъярил загнанного зверя.

Развернувшись, тот словно живой таран, ударил клыками под брюхо скакуна Дамаса, и конь опрокинулся на бок, придавив замешкавшегося вождя языгов. Злобно урча и повизгивая, кабан яростно рвал внутренности хрипевшего в агонии животного; только это спасло Дамаса от немедленной смерти. Он с трудом выполз из-под скакуна и, припадая на подвернутую ногу, попытался отбежать в сторону. Но кабан тут же оставил коня и бросился на Дамаса. Вождь изо всей силы рубанул мечом рассвирепевшего зверя, но острое лезвие оставило на голове кабана только узкую кровавую полоску. И в следующее мгновение клыки зверя располосовали кожаные шаровары сармата, бросив Дамаса в кустарник.

Выпучив в смертельном ужасе глаза, нечленораздельно крича, вождь языгов ворочался под зверем, пытавшимся клыками разорвать крепкую кольчугу. Дамасу удалось вытащить нож, и он несколько раз ткнул наугад в брюхо зверя, пытаясь попасть в сердце – и неудачно: заливая кровью тело языга, кабан продолжал с катать его по кустарнику.

Неожиданно зверь оставил Дамаса и метнулся на одного из телохранителей, первым прискакавшим на выручку. Тот попытался поразить кабана дротиком, но, как и у Дамаса, дротик застрял в спине зверя, не причинив ему большого вреда. Телохранителю повезло меньше, чем вождю: так же, как и Дамаса, опрокинув вместе с лошадью, кабан первым делом набросился на него, и легкий кожаный панцирь под клыками зверя превратился в окровавленные лохмотья.

Тем временем Дамас встал на ноги, и, придерживаясь за стволы деревьев, заковылял в глубь леса, стараясь не смотреть на кабана, терзавшего телохранителя. Но зверь опять бросился на вождя языгов, уже и не пытающегося сопротивляться, а только прикрывающего лицо и голову остатками плаща.

Карзоазос подоспел вовремя: зверь уже готовился вонзить клыки в шею Дамасу – предводитель сарматского воинства совсем обессилел и лежал, уткнувшись лицом в землю. Военачальник аланов, опытный охотник на диких кабанов, в изобилии водившихся возле его кочевья, по-кошачьи легко и мягко спрыгнул на скаку возле разъяренного зверя и как всегда спокойно, но молниеносным и точным ударом, вогнал вожаку стада меч прямо в сердце…

Удачная охота не радовала сармат: телохранитель Дамаса умер, не приходя в сознание, а вождя языгов пришлось везти на плащах между двух коней. Правда, на удивление всем, он отделался неглубокими ранами на ногах и левой руке, но изрядно помятое при падении с лошади тело давало о себе знать ноющей болью, и после недолгих уговоров вождь языгов согласился продолжить путь к лагерю в наскоро сооруженных носилках.

Но на этом несчастья охотников не закончились: когда все собрались вместе, обнаружилось, что исчез один из знатных воинов племени аорсов, сопровождавший своего военачальника. Попытки разыскать его ни к чему не привели, и суеверные сарматы поспешили покинуть враждебные им лесные дебри, решив, что все их злоключения – проделки злых духов, воплотившихся в образе огромного вожака стада, растерзавшего телохранителя и ранившего вождя. К туше кабана охотники даже не прикоснулись…

Солнце клонилось к горизонту. Длинные тени перечеркнули измятую, выгоревшую на солнце траву, росшую на поляне, где совсем недавно шла схватка Дамаса с диким кабаном. Щетинистая, в пятнах засохшей крови туша зверя валялась около кустов на краю поляны. Лисий выводок во главе со взъерошенной и исхудавшей старой лисой, позабыв осторожность, лакомился внутренностями скакуна Дамаса (мясо охотники забрали с собой), не решаясь подойти к мертвому кабану, над которым уже кружило воронье – в его неподвижной позе им чудилась скрытая угроза.

Примешиваясь к извечному чувству страха перед могучим зверем, она удерживала хищников от попыток отхватить более лакомый кусочек, чем внутренности, копыта и голова коня.

Вдруг лиса отрывисто тявкнула, и рыжие лисята мгновенно скрылись среди лопухов, буйно разросшихся в тени молодого липняка. Какое-то время на поляне царила тишина. Но вот послышались осторожные шаги, кустарник зашевелился; затрещали сухие ветки, и к кабану неторопливо подошел кузнец Тимн. Он был одет в те же собачьи шкуры мехом наружу, но оружия у него прибавилось: на широком боевом поясе вместе с акинаком, подаренным ему на прощание Авезельмисом, висели дорогой сарматский меч и нож с богато украшенной золотом рукояткой. Его снаряжение и вовсе не гармонировало с дикарскими одеждами; дальнобойный сложный лук, изготовленный из дерева разных пород и рога, радовал глаз вычурной резьбой на щечках, а тонкая, хорошей выделки кожа, ею был обтянут деревянный каркас горита – подчеркивала красоту золотых чеканных пластин, прикрепленных к лицевой поверхности футляра.

Тимн присел на корточки возле секача и быстрыми ловкими движениями принялся свежевать брошенную сарматами добычу. Вскоре лучшие куски туши перекочевали во вместительный кожаный мешок, и кузнец, удовлетворенно вздохнув, присел на поваленную лесину.

После выздоровления и ухода от Авезельмиса Тимн несколько раз пытался пробраться в Старый.

Город под прикрытием ночной темноты. Но если сколоты очень бдительно охраняли валы, то сарматы не менее зорко следили за окрестностями Атейополиса, чтобы не дать возможности защитникам ускользнуть и привести подмогу. И несмотря на то, что Тимн знал почти все удобные лазейки и проходы как в лагере сармат, так и через укрепления сколотов, его попытки не увенчались успехом, а последняя едва не стоила жизни.

Отчаявшись, кузнец стал охотиться за сарматами, имевшими неосторожность заблудиться в лесу в поисках дичи: около десятка скальпов украшали пояс разведчика сколотов. Среди этих кровавых боевых трофеев был скальп и знатного воина-аорса, потерявшегося на охоте, а вместе с ним его меч и горит с луком.

Тихий, чуть слышный свист где-то в глубине лесных зарослей заставил Тимна броситься в кустарники. Подхватив на плечи мешок с мясом кабана и пригибаясь пониже к земле, он ужом проскользнул сквозь просветы в зеленой завесе и скрылся в лощине…

– О-о, нас опередили! – высокий черноволосый человек с грубым квадратным лицом ткнул дротиком в кабанью шкуру.

– Как опередили? – встревожился Одинокий Волк и почти бегом приблизился к черноволосому.

– Смотри сам…

Тишину вечерней поры нарушил гвалт: около двух десятков бандитов Одинокого Волка окружили освежеванную кабанью тушу.

– Тихо! – гаркнул Одинокий Волк на своих не в меру расшумевшихся подручных и, опустившись на корточки, долго рассматривал едва видимые даже опытному глазу следы Тимна.

– Ну что? – спросил его черноволосый.

– Старый знакомый… – хищно оскалил зубы Одинокий Волк, поднимаясь на ноги. – Старый знакомый, Черный Лис…

– Что ты имеешь в виду? – Черный Лис тряхнул за плечо застывшего в раздумье Одинокого Волка.

– А то, что хотел бы его видеть, – ответил тот. – Помнишь, как кто-то опозорил нас перед хозяином? В степной балке…

– Да ну? – Черный Лис присел и тщательно принялся рассматривать землю вокруг туши.

– Видишь? – Одинокий Волк показал на землю, где среди сухостоя виднелись небольшие клочки серой собачьей шерсти.

– Похоже, что он… – Черный Лис еще раз ощупал землю, затем поднялся и подошел к поваленной лесине, где отдыхал Тимн, – там тоже лохматились шерстинки из одежды кузнеца. – Затоптано здесь все, трудно разобрать… Но шерсть… Одет в собачьи шкуры… Кто бы это мог быть?

– Кто – меня это меньше всего волнует. Но мы должны его найти и рассчитаться сполна, – Одинокий Волк хлопнул ладонью по рукоятке ножа, подвешенного к поясу. – Медведь!

Из толпы бандитов выступил вперед человек невысокого роста, но с плечами неимоверной ширины. Его длинные, почти до колен, руки беспокойно шевелились, словно Медведь нащупывал что-то невидимое глазу. Приплюснутый нос бандита нависал над верхней гу- бой – казалось, что рот у него отсутствует.

– Что прикажешь? – прохрипел он, не поднимая глаз на Одинокого Волка.

– Возьми троих и иди по следу. Добудь мне его живым или мертвым. Нет, лучше живым. Слышишь, живым! – подчеркнул Одинокий Волк, заметив, как хищно блеснули глаза Медведя из- под густых лохматых бровей – тот любил убивать без оружия; настигнув очередную жертву, бандит давил ее, словно удав, своими страшными лапищами и при этом смеялся, как помешанный.

– Умгу… – недовольно промычал в ответ Медведь: но тут же стушевался под взглядом.

Одинокого Волка, единственного человека, перед которым испытывал необъяснимый страх.

– Живым… – еще раз повторил Одинокий Волк угрожающим тоном.

– Ясно, – Медведь обернулся к остальным бандитам – те молча стояли позади, жадно поглядывая на все еще приличное количество мяса у ног вожаков. – Ты, ты… и ты… – тыкая пальцем в своих товарищей, он отобрал помощников и, не оглядываясь, быстрым шагом направился к зарослям по следу Тимна.

– А мы завтра навестим Авезельмиса, – скривился Одинокий Волк, вспомнив свою последнюю встречу с отшельником. – Его один глаз видит в лесу больше, чем все наши вместе. Гляди, подскажет что…

* * *

Хижина Авезельмиса, казалось, еще больше вросла в землю. Старик сидел у костра, задумчиво всматриваясь в дрожащие языки пламени. Непривычная грусть затаилась среди морщин, глаз подернулся слезной поволокой, горб под безрукавкой топорщился больше обычного. Возле него стоял котелок с уже успевшей остыть похлебкой, лежала и разломанная ячменная лепешка, облепленная деловитыми муравьями.

Он даже не обернулся на звуки шагов Одинокого Волка и его подручных, только черты лица приобрели твердость и невозмутимость.

– Встречай гостей, Авезельмис, – Одинокий Волк недобро ухмылялся.

– Гостям я всегда рад, – сдержанно ответил старик, не поднимая головы.

– Ой ли? – Одинокий Волк склонился над Авезельмисом. – А где угощенье, вино?

– Вино у меня не водится, а угощенье – садись, чем богат…

– Гы-гы-гы… – засмеялся Одинокий Волк. – Не прибедняйся, старый плут. Если хорошо поискать, гляди и сыщется бурюк-другой горячительного зелья. Уж я-то знаю…

– Не гневи богов, Одинокий Волк, – старик поднялся на ноги и с презрением посмотрел на толпу бандитов.

– Хо-хо, он опять за свое! – Одинокий Волк плюнул в костер. – Плевать мне на твоих богов!

Вот так – тьху! – еще раз сплюнул. – Ну что, где они, твои защитники?

Бандиты одобрительно загоготали, вторя вожаку.

– Что тебе нужно? – не обращая внимания на выходку бандита, спросил Авезельмис.

– А совсем немного. Вино… и кое-какие сведения. Ты ведь вещун, Авезельмис. Вот и подскажи, кто, кроме нас, в лесу шастает? У меня к нему разговор есть…

– Повторяю, вино не держу. И твои заботы меня не интересуют.

– Ну-ну! – Одинокий Волк неторопливо вытащил нож и многозначительно повертел им перед лицом старика. – Так недолго и скальп потерять… Ты все-таки подумай, Авезельмис, со мной шутки плохи.

– Слушай, Одинокий Волк, – старик презрительно улыбнулся, – ты однажды убедился, что я умею встречать таких гостей, как твои подручные. И пугать меня не стоит: моя жизнь не дороже вон того трухлявого пня. Днем раньше, днем позже… Но моих богов ты не трогай – они не прощают обид. А теперь уходите, мне вам сказать нечего. Я не могу вам помочь.

– Не можешь или не хочешь? – мигнул Одинокий Волк бандитам – те быстро окружили старика.

– Ну так как, Авезельмис? Одумайся, старик, не то будет поздно…

– Хорошо, – коротко бросил старик. – Сейчас я вам отвечу… на все вопросы… – и твердой поступью направился к хижине; бандиты молча расступились, повинуясь знаку Одинокого Волка.

Какое-то время возле хижины было тихо. Одинокий Волк, вспомнив змей, невольно оглянулся по сторонам и взял лук на изготовку; его примеру последовали и остальные.

Сильный свист со стороны зарослей ошарашил бандитов. Они загалдели, словно воронье, пытаясь определить, откуда он послышался.

– Одинокий Волк! Я готов ответить на твои вопросы.

Одинокий Волк в испуге отпрянул, увидев позади себя высокого воина, закованного в железный панцирь с мечом в руках; большой овальный щит прикрывал его левый бок. И только присмотревшись, Одинокий Волк узнал в этом воине старика – по единственному глазу, угрожающе поблескивающему из-под низко надвинутого на лоб бронзового шлема.

– Ну так что же ты молчишь, трусливый хорек? Я жду!

Одинокий Волк, не говоря ни слова, отпрыгнул в сторону и взмахнул рукой – град стрел забарабанил о щит старика, отскакивая от железных пластин, как горох от стенки.

Старик торжествующе захохотал и бросился на бандитов, схватившихся за акинаки и ножи. Не обращая внимания на удары, старик врубился в самую гущу и с неожиданным для его лет проворством и силой обрушил меч на головы непрошенных гостей. Хриплые крики, стоны раненых, предсмертные вопли огласили окрестности – не выдержав натиска Авезельмиса, бандиты бросились врассыпную.

Первым опомнился Одинокий Волк. По его знаку лесной сброд окружил старика. Но тот, прикрываясь щитом, отбежал к хижине и, прислонившись к стене, спокойно стал ожидать рассвирепевших от неожиданного отпора бандитов.

– Арканы! – вскричал Одинокий Волк, держась позади подручных.

Зазмеились длинные черные арканы. Две петли захлестнули туловище старика, но он молниеносными взмахами клинка обрубил прочные веревки, плетенные из конских волос. И снова в воздухе замелькали стрелы…

Неожиданно лохматая бурая туша, словно камень пущенный из огромной пращи, обрушилась на бандитов. Страшный медвежий рев лишил их рассудка, и, бросая оружие, они со всех ног устремились в лесные заросли, подальше от когтистых лап и зубов разъяренного Хромуши, прибежавшего на свист Авезельмиса.

Вскоре все было кончено. Несколько мертвых бандитов валялось возле хижины в лужах крови, а издали доносился рев медведя, преследовавшего уцелевших. Устало смахнув с лица пот, Авезельмис прошелся по поляне, в горестном раздумье посмотрел на неподвижно распростертые тела, затем встал на колени у полузатухшего костра и долго молился, прижимая к груди фигурки Апи и Папая.

Возвратился Хромуша. Обнюхивая мертвых, он изредка злобно урчал и теребил лапами их одежды. Наконец Медведь подошел к коленопреклоненому Авезельмису и лег возле него, прислушиваясь к монотонной речи своего друга.

После молитвы Авезельмис первым делом замаскировал ветками и травой нору в лесу, откуда начинался тайный ход к хижине – через нее он и выбрался незаметно для бандитов. Затем перетащил тела погибших в глубокий яр, сложил их на огромную кучу хвороста и поджег. А потом, собрав немудреные пожитки, подпер дверь хижины толстой жердью, и, в последний раз окинув взглядом поляну, скрылся в чащобе, сопровождаемый верным Хромушей.

ГЛАВА 21

Осень все чаще напоминала о своем приближении холодными росами и густыми утренними туманами. Черные полотнища сожженных хлебных полей покрывались желтыми хлопьями березовой листвы, а среди все еще сочной зелени лесного разлива пламенели тополя.

Изредка небесная лазурь хмурилась тучами. Они толпились у горизонта, не решаясь принести обильные дожди, с нетерпением ожидаемые осажденными, потому что запасы воды иссякали с катастрофической быстротой. Уже многие бассейны для сбора дождевой воды, вырытые в земле и выложенные плитами на глиняном растворе, показали дно, а немногочисленные колодцы пересыхали и не могли напоить всех страждущих.

Тревога вместе с дымной горечью костров витала над сколотами, начавшими терять надежду на спасение: от посольств, возглавляемых Аттамосом и Абарисом, пока не было никаких известий. И только старый мудрый Борисфен, немало перевидевший на своем веку, все так же спокойно и неутомимо нес прозрачные воды к Понту Евксинскому…

В последнее время Марсагет все чаще гостил у побратима Радамасевса – тот поселился в своей походной юрте в центре стойбища соплеменников, расположенного невдалеке от акрополя. Общая борьба против завоевателей-сармат еще больше сбилизила их, и редко какая встреча обходилась без воспоминаний о далекой боевой молодости.

За долгие дни осады круглое лицо Радамасевса похудело, резче обозначились крутые скулы, длинный крючковатый нос заострился, а в бороде и шевелюре прибавилось седых волос. Марсагет, казалось, не изменился, лишь ямочки на щеках спрятались среди морщин, да кожа на лице потемнела от солнца и дыма пожаров, и только темно-серые глаза вождя горели изнутри тревожными огоньками, выдавая истинное состояние души. Марсагет стал недоверчив, а иногда излишне вспыль- чив – ему не давала покоя мысль, что так до сих пор и не удалось обнаружить изменника. Об этом не раз заходила речь между ним и Радамасевсом, единственным человеком, кроме Меченого и Опии, кому вождь племени мог, не таясь, поверять свои самые сокровенные замыслы и планы.

Так было и в этот вечер, когда после бани вожди уединились в юрте Радамасевса.

– …А все-таки, кого ты подозреваешь? – Радамасевс пригубил чашу с вином.

– О боги, если бы я мог кого-то подозревать! – Марсагет вскочил на ноги и заметался по юрте.

– Лучше вырвать вместе с сорняком и хлебные колосья, чем ждать, пока эта зараза задавит все поле!

– Так-то оно так… – покачал головой Радамасевс. – Но и верных друзей негоже оскорблять подозрением в таком страшном деле, как измена. А кто может поручиться, что среди этого… сорняка окажется тот самый изменник?

– Испросить волю богов?

– Богам иногда нет нужды вмешиваться в наши земные дела, Марсагет. И ты это знаешь не хуже меня.

– Так что же ты можешь предложить?

– Сядь. Успокойся… Есть у меня план… Только прежде чем приступить к его выполнению, необходимо определить, кто способен на предательство. Да-да, это трудно и унизительно выискивать среди честных людей негодяя, но выхода нет.

– У-у-у… – застонал Марсагет, обхватив голову руками. – Какой позор!

– Стенаниями дело не поправишь, побратим.

– Но кто?

– Не знаю. Но простолюдины вряд ли: блеск золота, – а его, конечно же, должен получать изменник от наших врагов за свои грязные услуги – не может затмить у простых сколотов чувство любви и преданности к соплеменникам. Предателя нужно искать среди тех, кто мог спознаться с врагами, пользуясь для этого высоким положением.

– Старейшины, жрецы? Нет, не верю!

– Эх, Марсагет, Марсагет… Ты уже забыл, как боролся за власть, за право быть первым среди сколотов племени? Не прими мои слова как укор, твоей вины в этом нет – ты единственный достоин звания вождя. Но вспомни, сколько золота из своей сокровищницы ты потратил, чтобы купить влиятельных сторонников из числа знати? Что значили клятвы верности твоему брату, если какой-нибудь золотой перстень, подаренный тобой, глушил у них чувство совести, и эти клятвопреступники со спокойной душой предавали его? – Радамасевс даже побледнел от возбуждения; заметив безвольно опущенную голову Марсагета, положил руку ему на плечо. –

Прости. Прости… за правду…

– Ладно… Чего уж там… Не за что прощать. Ты прав. – Марсагет передернул плечами, словно ему стало зябко. – Проклятое золото…

– Золото – это власть и сила, Марсагет. Не нами заведено, не мы будем отменять… Много ли человеку нужно? Кусок холстины, чтобы прикрыть наготу, крыша над головой, дым очага и котелок похлебки. Все. Так и жили наши предки, ценившие бронзовый нож гораздо выше, чем увесистый золотой кубок. А теперь за этот презренный металл горло готовы друг другу перегрызть. Вспомни вероотступника Скила, которого эллины поманили золотом и вином. Честь и совесть забыл в своей жадности и гордыне, веру предков утопил в вине, сколотами начал торговать, как скотом на торжище. Эллины нас презирают за наши кровавые обычаи, за жертвоприношения богам. Своим богам поклоняясь, золото приносят им в дар. Только на этих дарах все та же кровь. Кровь и пот сколотов-рабов. Мы тоже не лучше. Достойные ученики эллинов, ничего не скажешь…

– Право повелевать мы получили от нашего предка Колаксая!

– Повелевать – да; но мы забыли его заветы: все сколоты братья, ибо в их жилах течет кровь прародителя Таргитая. И правом распоряжаться их жизнью и свободой обладают только боги.

– Но ведь так оно и есть, Радамасевс! Ни одно важное решение не принимается, если богам это неугодно.

– Ах, оставь, Марсагет! Жрецы и гадальщики тоже люди. И блеск золота им далеко не безразличен. Поверь, я не богохульствую, я верю нашим мудрым богам и готов голову сложить, охраняя наши святыни. И думаю, что ничего нового я тебе не сказал – обо всем этом ты знаешь не хуже меня. Да, мы вольны карать или миловать. Мы обязаны повелевать, потому что племя без вождя – это стадо баранов, приготовленное на заклание волкам. Но мы – и я глубоко в этом убежден – ни в коем случае не должны забывать, что простые сколоты – наша опора и сила, а не только данники, обязанные умножить наши богатства. И я больше им доверяю, нежели знатным потомкам басилидов, погрязшим в роскоши и рас-путстве и готовым продать наши скальпы любому, кто больше заплатит.

– Ты хочешь сказать, что не веришь своим военачальникам?

– Не верить я не имею права. Но предосторожность не помешает. В чем ты убедился совсем недавно: кто, как не твой приближенный, мог в акрополе усыпить сторожевых псов и вызволить Афенея? Вот среди них и нужно искать изменника, Марсагет.

– Согласен… – после раздумья сказал Марсагет. – Каленым железом выжечь эту нечисть! Что ты задумал?

– А это очень просто. Предателю платят за его услуги не зря. И он обязан каким-то образом связаться со своим хозяином во вражеском стане, потому что теперь на кон поставлена его жизнь: если сарматы захватят Атейополис, а он не сумеет к тому времени оправдать их доверие – ему не сносить головы. Не помогут и прежние заслуги. Значит, он ищет способ известить их о своей преданности и как-то помочь, чтобы спасти жизнь и получить вожделенную награду.

– Если, конечно, не смог уже это сделать…

– Вряд ли, – Радамасевс хитро прищурился. – Ведь не зря мы усилили сторожевые дозоры на валах. И твой приказ охранять валы не в одиночку, а группами выполняется неукоснительно. Так что, пожалуй, нужно под благовидным предлогом рассредоточить дозорных, тем самым предоставив изменнику большую свободу действий…

– И дать ему возможность выполнить задуманное?

– А что он может сообщить врагам? Количество воинов, какие запасы продовольствия в Старом Городе, что у нас трудности с водой, число потерь – вот, пожалуй, и все. Ну и что же, пусть Сарматы, я уверен в этом, и так догадываются об истинном положении вещей. Насколько мне известно, против нас вместе с Дамасом идет Карзоазос – мои разведчики заарканили вчера его дружинника. А уж этого не проведешь – опытный и умный противник. Мне с ним довелось встречаться лет пятнадцать назад. Но одно дело в чистом поле, а другое – штурм валов, где один обороняющийся стоит двух-трех противников. Так что сведения изменника вряд ли принесут сарматам ощутимую пользу. А вот то задание, которое ему должны поручить его хозяева, – это другое дело. Тут уж мы не должны дать маху и упустить предателя, иначе могут быть большие беды.

– Значит, нужно внимательно следить за дозорными?

– Да. Конечно, не за всеми – подбор дозорных поручи Меченому. Объясни ему, что и как…

Нужно следить только за теми, кто действительно может пойти на такую гнусность. У меня есть верные люди, хорошие следопыты, он от них вряд ли ускользнет. Да и у тебя, думаю, найдутся.

– Есть такие… Хорошо! Рискнем. Другого выхода я пока не вижу…

Их беседу прервал телохранитель Радамасевса:

– Великий вождь! Гонец от Меченого с важными известиями…

Выслушав донесение Меченого, вожди не мешкали. Оседланные жеребцы ждали их у коновязи, и они во весь опор помчались к северным воротам.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и серебристые сумерки опустились на землю. Возле колодцев толпились женщины с бурдюками и кувшинами, воины поили коней у широкого деревянного желоба, вычерпывая остатки застоявшейся воды из водоема, кое-где пылали костры – готовился ужин.

Меченый был встревожен сверх всякой меры. Когда вожди поднялись на валы, он молча показал на лагерь сармат, где царило небывалое оживление. Ночная темень еще не скрыла от глаз происходящее, и сколоты увидели, как понукаемые военачальниками, вражеские воины стаскивали с повозок какие-то громоздкие сооружения.

– Баллисты эллинов! – узнал грозное оружие Марсагет.

– Вот почему Дамас медлил… – Радамасевс озабоченно всматривался в лагерь противника, подсчитывая количество осадных машин, доставленных большим караваном.

– Значит, штурм будет дня через три-четыре… – Меченый сплюнул в досаде. – А помощи что- то не видно…

– Выдержим, – упрямо поджал губы Марсагет.

– Долго ли? – Меченый хмуро посмотрел на вождей.

– Нужно делать навесы от камней, – сказал Радамасевс.

– Сгорят. Несколько зажигательных стрел – и все превратится в пепел, – возразил ему Меченый.

– Укрыть сырыми бычьими и конскими шкурами, поливать их водой, – не сдавался Радамасевс.

– Где воды наберем столько? День-два и при такой жаре все наши запасы испарятся, – упрямо твердил свое Меченый.

– Так что же ты предлагаешь?! – разозлился наконец Марсагет на военачальника. – Сдаться без боя?

– Почему – без боя? Ну нет уж. Мы еще поборемся… – Меченый что-то соображал про себя, наблюдая за суетой сармат.

– Что ты задумал? – спросил его Марсагет.

– А ты посмотри, где сарматы их разгружают. На позиции будут ставить завтра, по-светлому, а сейчас они в куче. И, между прочим, гореть они будут не хуже, чем наши навесы…

– Ночная вылазка?.. – приободрился Марсагет.

– Да, только на этот раз не под утро, как обычно, а сразу после полуночи. И не из главных ворот, а нужно спуститься с обрывов. Хвороста, кстати, у них там хватает. Добавить зажигательного состава – запылают за милую душу.

– Но сарматы никого не выпустят из лагеря! – воскликнул Радамасевс. – Воины не успеют возвратиться…

– А кто сказал, что они должны вернуться? На этот раз придется уйти в леса.

– Кто поведет воинов? – спросил Марсагет.

– Конечно, я, – как само собой разумеющееся, ответил ему Меченый.

– Ты мне здесь нужен!

– Послушай, Марсагет, дай мне умереть в чистом поле, а не в этой мышеловке! Впрочем, об этом говорить пока рано. Поживем – увидим…

– Меченый – опытный воин, – сказал Радамасевс, обращаясь к Марсагету, упрямо стоящему на своем. – Лучше его никто не знает окрестных лесов. И воины Меченого любят, верят в его удачу. Так что, пожалуй, он прав.

– Ладно, уговорили, – хмуро буркнул Марсагет. – Собирай людей. Прощаться не будем. Я тебя жду живым. А победить мы должны!

Ночь выдалась темная, ветреная. Отборный отряд воинов во главе с Меченым готовился к вылазке, ожидая, пока в лагере сармат угомонятся самые заядлые выпивохи, устроившие пиршество по случаю прибытия осадных машин. Но вот начали затухать костры и только дозорные нарушали тишину, перекликаясь друг с другом, да кое-где лаяли сторожевые псы. Их количество за время осады заметно поубавилось – оголодалые животные разбежались по окрестным лесам в поисках пищи и наведывались в лагерь от случая к случаю.

Наконец Меченый, в очередной раз проверив снаряжение воинов, отдал приказ спускаться с обрывов. В облюбованном им месте было только два сторожевых поста сармат, и то один поодаль, на узкой песчаной косе – обрыв был берегом реки высотой около тридцати локтей.

Это было одно из немногих мест, где сколоты могли пополнять запасы питьевой воды. Но все их попытки добыть драгоценную влагу сводились на нет быстрым течением и расположенным на противоположном берегу внушительным отрядом лучников. Днем смельчаков подстерегал град стрел, а ночью – засады у подножия обрывов, где была узкая полоска суши. После нескольких неудачных попыток, стоивших жизни доброму десятку защитников, Марсагет приказал оставить до поры до времени эту затею. Из-за этого сарматы стали охранять обрыв менее бдительно и меньшим числом воинов, что было на руку Меченому. Но на всякий случай он решил начать спуск значительно левее, где быстрые волны дробились о скалы: в том месте на высоте примерно десяти локтей от воды шел узкий карниз и по нему можно было обогнуть скалистый выступ и миновать незаметно сторожевые посты сармат. Конечно, это было гораздо опаснее, чем просто спускаться вниз на прибрежную тропку; но кто мог поручиться, что там нет засады? А случись так, все его замыслы пойдут насмарку…

Меченый шел в первом десятке. Ветер зло хлестал по лицу, норовя столкнуть в реку. С трудом удерживая равновесие на невидимом выступе, который приходилось нащупывать в темноте, с большими предосторожностями, стараясь поплотнее прижаться к шершавым камням обрыва, он медленно, шаг за шагом, приближался к сторожевому посту врагов – он находился внизу, под прикрытием кучи камней. Пост нужно было миновать, не потревожив это осиное гнездо с жалящими наповал стрелами искусных стрелков, – обнаружив их, они могли бить из луков на выбор и без промаха.

Неожиданно двигавшийся впереди воин не удержался и, взмахнув руками, рухнул в воду, без малейшего звука, чтобы не выдать товарищей. Меченый похолодел: один из дозорных, услышав всплеск, быстро отошел от костра и долго всматривался в темную речную волну, держа лук наизготовку. Сколоты замерли… Наконец, не заметив ничего подозрительного, сармат зевнул и возвратился к товарищам.

Когда сколоты миновали пост, дело пошло быстрее: несколько воинов залегли на всякий случай за камнями у подножия обрыва и взяли на прицел беззаботных дозорных. Небольшую группу воинов Меченый отправил вперед, чтобы разведать подходы к лагерю, а сам стал терпеливо поджидать остальных, все еще пробирающихся по выступу. Вскоре все были в сборе и, повинуясь знаку Меченого, двинулись по тропке туда, где можно было взобраться на берег по одному из спусков, вырубленных в камнях в незапамятные времена жителями Старого Города.

Подъем прошел на удивление удачно – сарматы просто не могли подумать, что с этой стороны им может грозить опасность. Словно тени, скользили воины Меченого через кустарник, который рос вдоль берега реки. Наконец они миновали передовое боевое охранение и углубились в лагерь. У Меченого даже руки зачесались при виде врагов, безмятежно почивавших на охапках сена, под повозками, в юртах… В другое время он бы не упустил возможности бесшумно прикончить десяток- другой сармат, пока они не опомнятся от неожиданности, но теперь главное заключалось в другом Баллисты, катапульты и скорпионы стояли на том же месте, где их выгрузили с повозок.

Немногочисленные воины охраны почти все спали возле костров, особо не тревожась за боевые машины, находившиеся в центре лагеря.

«Все. Пора…» – решил Меченый. Загудели тетивы луков, стрелы понеслись в цель – с такого близкого расстояния сколоты не могли промахнуться. Не успели затихнуть стоны сраженных наповал дозорных, как сколоты с завидной быстротой и слаженностью принялись забрасывать боевые машины хворостом. «Быстрее, быстрее! Ну!» – мысленно подгонял их Меченый, заметив, как возле ближних юрт зашевелились сонные воины – видимо, кто-то все-таки почуял недоброе.

«Эх, не успели!» – подумал с отчаянием старый воин – несколько вражеских воинов, привлеченных необычной для ночной поры суматохой, направились в их сторону.

– Приготовились! – шепнул он самым метким стрелкам – Меченый предусмотрительно расположил их цепью вокруг боевых машин.

«Еще не время, еще немного»… – считал он про себя шаги сармат – нужно было тянуть до последнего, нужно было выиграть еще несколько мгновений, чтобы дать возможность остальным основательно забросать сушняком баллисты и катапульты. Скорпионы не представляли большой опасности из-за малой дальнобойности.

– Сколоты! – взметнулся дикий вопль сарматских воинов и тут же захлебнулся под градом метких стрел.

– Зажигай! – закричал Меченый и, обнажив акинак, ринулся на врагов, метавшихся возле юрт. – Быстрее!

Огненные столбы полыхнули над лагерем, осветив окрестности. Звон мечей, крики, топот копыт раскромсали тишину и волнами покатились в степь.

– Вайу-у! Вайу-у! – боевой клич сколотов загремел со стороны Атейополиса. Это ударили отряды Радамасевса, чтобы отвлечь на себя часть воинов Дамаса; так было заранее договорено.

– К коновязи! Отходи! – кричал Меченый, в бешеной рубке не забывая про обязанности военачальника – дело было сделано.

Возле коновязи, где стояли лошади дозорных, царило столпотворение: напуганные пламенем костров и шумом близкого боя, жеребцы становились на дыбы, стремясь оборвать поводья, сшибались друг с другом, отчаянно ржали. Несколько десятков сарматских воинов преградили путь сколотам, но подоспевший Меченый со своими лучниками тут же проложил коридор стрелами, и враги бросились врассыпную. Для всех коней не хватило, и кое-кому пришлось садиться по двое.

Меченый с небольшой группой воинов отчаянно рубился, прикрывая отход. Наконец его втащил на круп жеребца один из телохранителей Марсагета, которому вождь дал наказ сберечь старого воина любой ценой, и они поскакали вслед за остальными, на ходу отстреливаясь от обозленных сармат.

Вскоре лесные заросли укрыли сколотов, но они еще долго скакали вперед, опасаясь погони. И только перед рассветом, в глухом урочище, загнав нескольких жеребцов, сколоты наконец устроили привал…

Афенею повезло. Настолько повезло, что он тут же дал обет пожертвовать храму Аполлона Дельфиния богатые дары.

В эту ночь ольвийский купец, донельзя уставший после буйного пиршества, поленился уйти ночевать в одно из своих тайных убежищ; он улегся спать возле юрты на охапке сена. Уснув далеко за полночь, он проснулся только в самый разгар боя. Пытаясь сообразить, с чего это сарматы разожгли среди ночи такие большие костры, он, полураздетый и безоружный, направился в глубь лагеря к юрте Дамаса. И только когда увидел бой у коновязи, до него наконец дошло, что это очередная ночная вылазка сколотов.

С такой быстротой лазутчик сармат, пожалуй, не бегал еще никогда. Спасительные заросли были уже совсем близко, когда его настигли сколоты, с неменьшим желанием, чем он, стремившиеся укрыться в лесу. Над головой Афенея уже сверкнул акинак, но в этот миг он споткнулся и со всего разбегу ухнул в какую-то колдобину. Это и спасло ему жизнь – острие акинака лишь глубоко оцарапало плечо купца. Он долго лежал в густой траве на дне колдобины, не осмеливаясь вылезть наружу, и прислушиваясь к крикам в лагере сармат. Только под утро, убедившись, что сколотов больше нет в расположении сарматского воинства, он добрался до своей юрты, перевязал рану, переоделся и поспешил к Дамасу.

То, что он увидел, ошеломило его: большая половина баллист и катапульт превратилась в бесформенные, обгоревшие куски дерева, а спасенные от огня, почти все были без тетив и жгутов, изготовленных из бычьих сухожилий. Только скорпионы сиротливо приютились отдельной кучкой, избежав участи более мощных баллист и катапульт – да много ли толку от них?!

Впрочем, судьба боевых машин уже мало волновала Афенея. Уединившись в юрте, он подсчитывал убытки, понесенные им из-за нерадивости дозорных сармат: Дамас обещал расплатиться сполна только после взятия Атейополиса (в чем, конечно же, никто не сомневался, в том числе и купец). Он ругал себя последними словами за глупость и недальновидность. Но делать было нечего, и Афеней утешился тем, что и на этот раз смерть обошла его стороной.

ГЛАВА 22

Огонь горел жарко, но Лик и Ававос все подбрасывали и подбрасывали деревянные чурки и мелко изрубленный хворост в желто-оранжевую пасть огнедышащего зверя, каким казалась детворе площадка для обжига гончарных изделий. Ветер раздувал длинные гибкие языки пламени, с шипением лизавшие крутобокие горшки, аккуратной стопкой сложенные посреди хорошо утрамбованной неглубокой ямы, у небольшой кучи красноватой глины.

К этому дню готовились давно. Мать Ававос слыла искусной мастерицей по выделке керамической посуды среди женщин Старого Города, кроме своих нелегких домашних обязанностей, занимающихся еще и гончарным делом. Осенние полевые работы по вине сармат были сорваны, и призрак надвигающегося голода грозно замаячил над ремесленной беднотой, так как их скромные земельные наделы были превращены в прах огнем и копытами коней вражеского полчища. Оставалась единственная, слабая надежда поправить свое бедственное положение (и то в случае победы сколотов) – торговля с соседними кочевыми племенами, охотно обменивавшими продукты на изделия мастеров Атейополиса.

Поэтому жена кузнеца Тимна в отсутствие мужа, которого она втайне от всех считала живым – не верила, не хотела верить ни слухам, ни единственному очевидцу его гибели, – и занялась подготовкой к предполагаемому торжищу.

Лик и здесь оказался незаменимым помощником. Он тщательно вымешивал гончарную глину в большом деревянном коробе: сначала ногами, с трудом вытаскивая босые ступни из вязких объятий жирных комьев, а затем подолгу мял руками похожую на тесто глиняную массу, куда мать Ававос добавляла песок, гранитную дресву и ячменную шелуху для большей крепости изделий.

Конечно, лепить посуду он не умел, да и не очень-то хотел, считая это занятие недостойным будущего воина, но все вспомогательные работы выполнял с охотой и большим рвением, особенно если рядом была Ававос.

Лик с интересом наблюдал, как ловкие гибкие пальцы матери Ававос творили на его глазах из тонких глиняных жгутов маленькое чудо – большой горшок или блюдо, крохотную солонку или цедилку с дырочками…

Ранним утром мастерица зажигала небольшой жертвенный костер покровительнице домашнего очага Табити и с молитвами бросала в огонь крохотные копии будущей посуды, тщательно вылепленные все из той же глины. Затем, после скудного завтрака, она принималась за работу: кусок грубой холстины посыпала мелко нарубленной травой, лепила плоскую лепешку-донышко, свивала длинные жгуты и укладывала их один на другой, переплетая и разглаживая еле приметные глазу бугорки и ямочки. И вскоре горшок лоснился серыми мокрыми боками посреди холщевого лоскута. Но на этом работа не заканчивалась: мастерица долго и терпеливо выглаживала стенки горшка лощилом, изготовленным из ручки эллинской амфоры, а после лощения старательно наносила красивый орнамент пальцами и палочкой – галочки, штрихи, овальные углубления…

Вылепленная посуда долго сохла под навесом в тени, и если мать Ававос замечала какой-либо изъян – в основном мелкие трещины и сколы, – она тут же безжалостно уничтожала свой труд, а черепки выбрасывала в короб с сырой глиной, где они снова превращались в гончарное тесто. И обжигом посуды руководила мать Ававос – она, не приседая, ходила вокруг костра и по только ей известным приметам показывала Лику и младшей дочери, куда нужно добавить поленьев, чтобы огонь горел равномерно.

После обжига изделия из глины остывали целую ночь, и только ранним утром следующего дня серо-коричневые звонкие горшки и миски, жаровни и крышки с ручками, чашки, цедилки и солонки перекладывали соломой и складировали в дальнем конце двора, тщательно прикрыв сверху связанными из камыша матами.

Но вскоре запасы глины подошли к концу, и Лик все реже и реже стал появляться в хижине кузнеца, – работы для него не находилось, а зря есть хлеб он стыдился. Крепкий организм подростка требовал пищи, голодный желудок урчал, молниеносно переваривая маленький кусок зачерствевшей лепешки и жидкую похлебку, которую мать Лика ухитрялась сварить невесть из чего.

Голодный и злой Лик бродил по Атейополису, дожидаясь темноты, чтобы предпринять очередную попытку порыбачить со скал в реке. Изредка его сопровождал Молчан. Свирепый вожак собачьей стаи стал грозным врагом кошек из акрополя. Каким образом он проникал за каменные стены незамеченным, оставалось только гадать, однако его стараниями их многочисленного кошачьего отродья осталось не больше десятка котов, но и те на ночь забивались в темные и глухие углы, откуда их нельзя было выманить ни уговорами, ни даже лакомыми кусками. Злые сторожевые псы, конечно же знавшие о набегах Молчана на акрополь, не отваживались даже голос подать, когда тот черной безмолвной тенью скользил вдоль стен. Они уже попробовали острых клыков сородича – за малейшее неповиновение он расправлялся с ними нещадно.

Когда с котами в акрополе было покончено, Молчан, кому доставались только тщательно обглоданные кости от трапезы хозяев и лишь изредка, стараниями Лика, миска пустой похлебки, стал по ночам исчезать из Атейополиса и охотиться в лесах. Правда, эти вылазки были отнюдь не безопасным занятием, и однажды пес долго отлеживался после того, как бдительные дозорные сармат угостили его стрелами. Но, тем не менее, зализав раны и выздоровев, Молчан снова принялся за старое. Домочадцы Лика диву давались при виде сытого, хорошо упитанного пса; он, не в пример отощавшей собачьей своре Старого Города, был бодр и крепок телом.

Однажды ранним утром с мокрой от росы шерстью Молчан разбудил Лика, по своему обыкновению стараясь поудобнее устроиться на охапке сена рядом с ним. Когда Лик, обрадованный появлением верного друга, принялся тормошить его, лаская, пес неожиданно поднялся, куда-то убежал и вскоре притащил в зубах задушенного зайца.

Радости Лика не было границ: он прыгал, смеялся, что-то кричал – короче говоря, разбудил всех домочадцев, вскоре присоединившихся к его ликованию – они уже стали забывать вкус мяса, и добыча Молчана была очень кстати.

Конечно же, и Молчан получил свою мизерную долю. Он и съел ее неторопливо, как бы делая одолжение осчастливленным хозяевам. С той поры верный и понятливый пес редко возвращался со своих ночных охот без добычи для хозяев. И все-таки Лик голодал. Он с тоской вспоминал прошлую осень, когда мальчишки племени наслаждались привольной жизнью среди лесов: тут тебе и ягоды, и грибы, и орехи, и каштаны, и дичь, нагулявшая за лето жирок, и изумительная на вкус, испеченная на углях рыба…

По вечерам Лик подолгу вглядывался в такие близкие и в то же время далекие лесные заросли. Возле них прожорливой саранчой расползлись кибитки и юрты сармат, и непримиримая ненависть к завоевателям переполняла все его существо. Но если лес был недосягаем для Лика, то речная стремнина, изобилующая рыбой, находилась под боком. Вот только добыть рыбу было не легче, чем пробраться во вражеский лагерь: денно и нощно стерегли сарматы речные обрывы, пуская смертоносные стрелы на каждый подозрительный шорох, наученные горьким опытом набега отряда Меченого на боевые машины. Днем подобраться к воде и вовсе было немыслимо – лучшие стрелки сармат, вооруженные дальнобойными луками, попадали даже в незащищенную кисть руки.

И все-таки Лик ухитрялся добыть три-четыре рыбины за ночь. Вдоль обрывов были насыпаны невысокие, в человеческий рост валы; за ними укрывались сторожевые посты сколотов. Не по годам крепкий, коренастый мальчуган за долгие дни и ночи осадного положения успел настолько примелькаться дозорным, что те даже скучали, если Лик по какой-либо причине отсутствовал, и уже не гнали его прочь, как прежде.

А Лику того и нужно было. Пристроившись в укромном местечке под невысоким обрывом, в чахлом, насквозь пропыленном кустарнике, лохматившимся на крутых склонах и валах клочьями облезлой бараньей шкуры, он забрасывал при помощи деревянной стрелы без наконечника тонкую бечевку с тремя крючками на коротких поводках почти к противоположному берегу и неторопливо подтягивал к себе, не забывая при этом прикрыться старым, но еще добротным отцовским щитом из воловьей кожи, уже не раз ловившим на себя стрелы вражеских дозорных.

Так было и в эту ночь. Лику здорово везло – клев был отменным, и в небольшой, сплетенной из ивовых прутьев корзинке уже трепыхалось пять окуней и две зубастые щуки. Бледная луна пока пряталась у горизонта среди тяжелых мрачных туч, и Лик торопился до ее появления воспользоваться долгожданной удачей…

Рыбина была огромная: сверкнув чешуей, она выпрыгнула на камни под обрывом и принялась отплясывать неистовый танец, пытаясь оборвать крепкую бечевку. Но тут Лик поторопился: вместо того, чтобы спокойно подтянуть рыбу поближе, а затем втащить ее наверх, он в азарте подсек ее резко. И холодея от дурных предчувствий, почувствовал, как бечевка натянулась, словно тетива лука, видимо, крючки зацепились за камни.

Рыба была совсем рядом, внизу, как раз под тем местом, где затаился рыболов. Чувствуя, как на глаза навернулись слезы бессилия, Лик в полной растерянности наблюдал за старой щукой, Она наконец угомонилась и, изредка шлепая по камням хвостом, беззвучно разевала рот, утыканный острым частоколом зубов. Мальчик в отчаянии дергал за бечевку, чтобы оборвались поводки – жертвовал драгоценными крючками ради такой славной добычи – но плетенная из гривы молодой кобылицы леска только изрезала пальцы до крови.

И тогда Лик решился: оставив бечеву в покое, он быстро и бесшумно спустился вниз и, распластавшись на камнях рядом со щукой, какое-то время лежал неподвижно, вслушиваясь в ночные шорохи и тихое бормотание реки. Затем, не поднимаясь, на ощупь нашел зловредный крючок, застрявший в расщелине, потихоньку вытащил его, на всякий случай оглушил щуку подвернувшимся под руку голышом, и уже хотел было вскарабкаться обратно, как из-зи туч выскользнул серебристо-желтый лунный диск.

Бледный призрачный свет волнами поплыл над сонной рекой, высвечивая каменистые обрывы, отбрасывающие черные тени на посветлевшую речную гладь. Песчаная отмель на противоположном берегу стала похожа на разлитый вдоль лесных зарослей яичный желток: к ней побежала по волнам световая полоска, отражаясь на угрюмых серых скалах. Темные кусты вдруг поредели, беспомощно замахали голыми ветками над головой Лика, словно прося прощения за то, что уже не могут укрыть незадачливого рыболова от вражеских дозорных.

Мальчик лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в мелкие речные окатыши. Краем глаза он с тоской наблюдал за небесным светилом, оно с издевкой, как ему казалось, подмигивало с высоты и уверенно катилось по небосводу, лихо избегая столкновений с кудрявыми облаками, ленивыми и неповоротливыми. Лик всем телом вжимался в прибрежные камни, стараясь не думать о том, что случится, если сарматы заметят его…

Луна решила отдохнуть только после полуночи. На прощание молниеносно проскочив сквозь прозрачную тонкую тучку, она важно удалилась в темный дырявый лабиринт, изредка лукаво подглядывая сквозь частые прорехи. Приободренный Лик, не утративший надежды благополучно выпутаться из незавидного положения, решил пройти вдоль берега к утесу, где и река пошире, и есть удобная расщелина, по которой можно незамеченным забраться наверх.

Едва уставший и продрогший Лик успел укрыться за огромным валуном невдалеке от расщелины, как луна снова выскочила из-за туч. Но теперь юный рыболов уже не боялся коварного светила: темный провал расщелины должен был надежно укрыть его от глаз дозорных сармат. И все же он на всякий случай решил обождать немного, пока луна снова не спрячется в густую лохматую тучу, она медленно и уверенно выползала из-за леса. Пытаясь согреться, он растирал босые ноги и грудь, не забывая при этом поглядывать на противоположный берег.

Туча жадно проглотила светило, и мальчик было направился к расщелине, как вдруг маленькая вертлявая лодчонка вынырнула из камышей противоположного берега и, направляемая сильной и опытной рукой, стрелой помчала к утесу. Лик быстро заполз в глубокую промоину под обрывом и затаился.

Едва лодка причалила, сидевший в ней человек выскочил на берег и, подхватив ее на руки, быстро оттащил подальше от воды в тень утеса. Затем, прижавшись к скалам в двух-трех шагах от промоины, где лежал Лик, долго прислушивался и оглядывался по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, бесшумно ступая, подошел к расщелине и, прячась за выступом, тихо засвистел. В ответ ему раздался такой же свист, и вскоре послышался шорох и шумное дыхание – кто-то спускался по расщелине вниз.

– Наконец-то… – охрипший от страха голос сборщика податей Лик узнал сразу.

– Тише ты! – зашипел на него неизвестный.

– Не бойся, наверху никого…

– Лишние предосторожности еще никому не повредили.

– Согласен, Афеней, – сборщик податей уже отдышался и обрел уверенность. – Что-то долго ты не появлялся…

– Уж поверь, не по своей воле. Да и ты хорош: почему на условленное место не приходил?

– Не мог – в дозоры посылали только группами. Лишь неделю назад сторожевые посты рассредоточили по одному-два человека.

– Почему? – встревожился Афеней.

– Нам это не объяснили. Приказ Марсагета. Правда, я разговаривал с Санэвном, но тот отмолчался. Похоже, и для него это неожиданность.

– Стра-анно… – протянул задумчиво Афеней. – С чего бы это? Кстати, ты сейчас в дозоре один?

– Нет, вдвоем.

– Как… вдвоем?

– А, не беспокойся, – коротко хохотнул жирным смешком сборщик податей. – Мой напарник отдыхает… после хорошего угощения. Между прочим, твоим вином, Афеней, – и снова засмеялся.

– Он у меня теперь вот где, – показал Афенею кулак. – Сам знаешь, Марсагет нерадивых воинов, в особенности дозорных, не жалует. И если я донесу на своего напарника, то можно не сомневаться, что дни его сочтены. Только мне это пока ни к чему. Живой и покорный он нужнее.

– Ну-у, старый лис… – восхищенно пробормотал Афеней – пожалуй, впервые за всю свою сознательную жизнь он встретил человека еще более хитрого, коварного и жадного, чем сам.

– Хи-хи-хи, – удовлетворенно хихикнул сборщик податей и вдруг посерьезнел. – Где обещанное?

– Есть-есть… У меня.

– Давай, – протянул руку сборщик податей.

– Позже.

– Нет, сейчас! – уперся сборщик податей.

– Бери, – неприязненно морщась, подал ему Афеней тяжелый кожаный мешочек.

– Сколько?

– Как договорились… Золотом.

– А все-таки? – сборщик податей принялся торопливо распускать завязки мешочка.

– Ты что… мне не веришь?! – озлился Афеней. – Считать будешь? – выругался.

– Верю, верю, верю… – испугался сборщик податей и сунул мешочек с золотом за пазуху.

– Вот так-то оно лучше, – буркнул Афеней, остывая.

«О, боги, какая скотина! – мысленно возопил ольвийский купец. – С кем дело приходится иметь… Ну погоди, дай срок, доберусь я до твоей мошны, ублюдок»…

И повеселел, представив на миг долгожданный час.

– Ладно, – примирительно сказал Афеней. – А теперь – к делу.

– Что от меня требуется?

– Совсем немного…

– Что именно?

– Убрать Марсагета.

– Как это… убрать? – побледнел сборщик податей. – Ты… ты что?! Ты в своем уме?!

– Завтра же, – безжалостно отчеканил Афеней, с презрением посмотрев на него.

– Как… почему… завтра? Я… я не смогу! – взвизгнул предатель.

– Сможешь, сможешь… И говори потише.

– Не смогу, не смогу, не смогу! – вцепился сборщик податей в рукав Афенея, брызгая слюной.

– Меня убьют! Нет и нет!

– Успокойся, страхополох. Тебя никто не заставляет обнажить меч против Марсагета – он таких как ты отправит на тот свет десяток голыми руками. Есть средства более надежные и верные, не мне тебя учить.

– Какие средства? – сборщик податей отшатнулся назад.

– На, возьми, – Афеней протянул ему крохотный алабастр. – Как пользоваться, сам знаешь.

Бесшумно и быстро… Но только завтра!

– Почему завтра?

– Дня через два-три решающий штурм. И к тому времени Марсагет должен лежать на похоронной колеснице.

– Но это невозможно… так быстро, – заныл сборщик податей, с опаской ощупывая алабастр.

– Нужны верные люди…

– А это и есть твоя задача. Найди таких людей, купи их. Золота не жалей, все расходы я беру на себя. И еще одно: если старый вождь прихватит с собой и молодого щенка, своего сына, плачу вдвойне. Вот задаток, – еще один мешочек перекочевал из рук купца за пазуху предателя.

– У меня к нему свой, особый счет, – дрожа от ненависти, сказал сборщик податей. – Да вот только нет его сейчас в Атейополисе.

– Как нет? – встревожился Афеней. – А где же он?

– Точно не знаю, но ходят слухи, что отправился за подмогой к соседним племенам. Вместе с.

Аттамосом, братом Радамасевса. А может, и к Скилуру.

– Эх, упустили! – Афеней зло выругался. – Спешить нужно, спешить! – скрипнул зубами. –

Обрадуется Дамас известию…

– Не успеют… Да и вряд ли захотят.

– Думаешь?

– Уверен.

– Почему?

– Сарматы – это сила. Другие племена сколотов сами боятся их, за свои скальпы дрожат. А Скилуру сейчас не до этого – у него Гатал под боком и сираки с меотами сговорились. Вот и суди сам, выгодно ли ему сейчас в драку ввязываться из-за какого-то паршивого Атейополиса, вождь которого к тому же до сих пор не признал его верховную власть над собой.

– И то правда… Ладно, поживем – увидим… Но Марсагет должен умереть!

Лик, полуживой от страха, с трудом понимал негромкую речь собеседников, в ней было много незнакомых ему эллинских слов. Но главное он понял: сборщик податей – предатель и замышляет недоброе против Марсагета, а эллинский купец – враг сколотов.

Когда Афеней переплыл на другую сторону реки, а сборщик податей, натужно кряхтя и задыхаясь, полез вверх по расщелине, Лик выбрался из промоины и, не решаясь последовать за ним, побежал вдоль берега обратно к своей удочке, уже почти не таясь и не опасаясь сармат, благо луна надолго скрылась среди туч. И только здесь с большим трудом забрался наверх, ободрав до крови коленки и руки…

Хмурый и озабоченный Радамасевс быстро вошел в юрту и устало опустился на ложе.

– Обед готов, господин… – неслышно проскользнул вслед за ним виночерпий.

– Подавай.

– Слушаю и повинуюсь.

Вчера отбили два штурма, сегодня – один… Впрочем, боем это можно назвать с натяжкой: прикрываясь щитами, сарматы дальше рва с водой не шли, лишь забрасывали его камнями и связками хвороста. Судя по всему, в скором времени нужно ожидать решающего штурма, возможно последнего… А помощи пока нет. Почему медлит царь Скилур? Почему нет вестей от Абариса?

Сарматы починили осадные машины, установили их на позиции, но еще не обстреливали защитников Старого Города. Чего-то ждут. Чего? Позавчера в их лагерь пришел караван, видимо, с продовольствием. В осажденном Атейополисе для воинов пока хватает еды, но мирные жители голодают.

Расстегнул пояс, снял легкую кольчугу. Устал… Устал от гнетущей неопределенности. Так и подмывает выйти за ворота со своей дружиной и врубиться в боевые порядки врага. Победить или погибнуть. Но если погибнуть, то в чистом поле, в поединке, а не подохнуть от голода и болезней в каменном мешке акрополя. И невольно позавидовал Меченому: тот, если остался жив, гуляет где-то в лесах, поит коня студеной чистой водой, умывается поутру холодными росами. Вольный, как птица…

Раздраженный голос телохранителя прервал невеселые размышления вождя.

– Уходите, кому говорю! Вождь отдыхает. Ну быстрее!

– Нам очень нужно… Ну пропусти… – тоненький девчоночий голос был едв слышен.

– Сказано – уходите и все тут! Нашли время…

– Нам расказа-а-ать нужно… – захныкала девчушка.

– Говори мне, что там у вас? – сбавил тон телохранитель. – Я передам.

– Не-а, только великому вождю…

– Вот пристала! Да не могу я…

– Эй, кто там? Пропусти…

– Слушаюсь, великий вождь!

Тоненькая остроглазая девчушка, словно белочка, запрыгнула под полог юрты; за нею, низко наклонив голову, робко прошел смуглый коренастый мальчуган, босой и в рваных шароварах, но вооруженный, как настоящий воин: у пояса висел нож, через плечо перекинут добротный лук, а легкий колчан из бересты полнился стрелами.

– Что вас привело ко мне? – добродушно улыбнулся вождь при виде растерявшихся детей, в безмолвном поклоне застывших у порога.

– Это… Вот он… Он все расскажет, – первой осмелела девчушка и затеребила маленького воина.

– Тебя как зовут? – спросил ее Радамасевс.

– Ававос… Я дочь кузнеца Тимна.

– Тимна! – слегка нахмурился вождь. – М-да… Ну ладно… – он был уже наслышан про историю с гаданием от самого Марсагета. – Ну а ты, юноша? Ты, кажется, моего племени?

– Да, великий вождь… Меня зовут Лик.

– Так что же вы хотели рассказать мне?

Лик, запинаясь и прокашливаясь от волнения, поведал Радамасевсу о своих приключениях на рыбалке. Радамасевс закаменел, слушая мальчугана; только глаза заполыхали грозным огнем да на скулах проступили бурые пятна румянца. Не говоря ни слова, он обнял его и крепко прижал к груди.

В юрту рабы внесли обед вождя. Вкусно запахло жареным мясом и свежеиспеченными лепешками. Ававос сглотнула слюнки при виде такого изобилия вкусных и сытных яств; вождь это заметил.

– Ее, – показал на Ававос, – накормить досыта моим обедом. А тебе, храбрец, – потрепал Лика за волосы, – придется чуток обождать. Поедешь со мной. Двух коней и охрану! – приказал он начальнику телохранителей, прибежавшему на зов. – Весь отряд…

Радамасевс наметом влетел в ворота акрополя и, соскочив с коня на скаку, почти бегом направился во внутренний дворик дома Марсагета. Телохранители Радамасевса присоединились к страже у ворот акрополя, а с десяток воинов, во главе с начальником личной охраны вождя, проследовали за ним.

– А-а, вот кстати! – широко улыбнулся ему навстречу Марсагет. – Садись побыстрее. У нас сегодня праздник – будем пить хорошее вино. Сборщик податей расщедрился, целую амфору старого делосского где-то откопал. У-у, хитрец! – пригрозил шутливо пальцем сборщику податей, сидевшему рядом с ним и подобострастно скалившемуся.

Видно было, что Марсагет уже успел опрокинуть не один кубок.

– Не ко времени пир затеял, побратим, – хмуро сказал Радамасевс, но все-таки уселся напротив Марсагета.

– Вина! – прикрикнул Марсагет на виночерпия. – Давай делосское. Почему не ко времени? – спросил он у Радамасевса. – В самый раз. Может, последняя чаша. Скоро решающий штурм.

– Рано хоронишь себя, Марсагет.

– Я разве так сказал? – смутился Марсагет под колючим взглядом побратима. – С чего ты взял. Держи! – протянул ему чашу.

Выпили. Радамасевс не спускал глаз со сборщика податей и виночерпия, который суетливо бегал вокруг них, наполняя кубки и чаши. Поодаль обедали знатные дружинники и телохранители вождей.

С Марсагетом были только его приближенные и родственники, не считая Радамасевса, главы старейшин, изображающего радостную умиротворенность по случаю приглашения к обеду, и сборщика податей, играющего роль верноподанного слуги с неменьшим искусством, чем желтоглазый старец свою.

Радамасевс почувствовал, как внезапный озноб прокатился по телу – наконец-то! Он заметил, как сборщик податей мигнул виночерпию; тот, схватив кубок Марсагета и отвернувшись от всех, плеснул туда вина и что-то бросил. Его руки заметно дрожали, когда он возвратил кубок вождю – воровато окинув взглядом собравшихся, виночерпий мелкими шажками отбежал в сторону, к амфоре, и стал лить вино в опустевший кратер.

– Постой, Марсагет! – Радамасевс с неожиданной для его лет и комплекции стремительностью почти вырвал из рук побратима кубок, облив его одежды.

– В чем дело? – нахмурился Марсагет, в недоумении уставившись на него.

– Эй, виночерпий! Поди сюда!

– Слушаюсь, великий вождь!

– Выпей… – протянул ему кубок Радамасевс. – Вождь угощает своего верного слугу.

Марсагет хотел что-то сказать, но, заметив странное состояние побратима, только хмуро кивнул. Виночерпий окостенел; внезапная бледность подчеркнула темень округлившихся от ужаса глаз, губы посинели, как у мертвеца, руки безвольно опустились вдоль туловища.

– Ну что же ты, я жду! Быстрее, не задерживай. Великую милость оказывает тебе вождь.

– Н-нет… н-не… д-достоин… – заикаясь, наконец выговорил виночерпий, кланяясь.

Тишина вдруг воцарилась среди приближенных вождя. С еще неосознанной тревогой и любопытством они глядели на Рамасевса, насильно всучившего чашу с вином помертвевшему виночерпию.

– Ну! – Радмасевс, могучий, кряжистый, нависал над невзрачным виночерпием, словно утес над кустиком чертополоха.

Виночерпий беспомощно оглянулся на Марсагета – вождь хмурился все больше, пытаясь сообразить, что задумал побратим, – затем перевел взгляд на сборщика податей. Тот сидел недвижимый, с тем поразительным спокойствием, приходящим к человеку разве что в мгновения, когда душа еще не распрощалась с ним, но дух уже сломлен, и отупляющее безразличие сковывает тело и убивает остатки разумного восприятия окружающего. Тусклые, холодные глаза сборщика податей оттолкнули взгляд виночерпия, со сквозившей в нем мольбой о помощи.

Тогда виночерпий, поникнув головой, припал губами к краю кубка и медленно, не отрываясь, выпил его до дна. С пугающей улыбкой, в которой уже не было ничего человеческого, он вернул кубок Радамасевсу, поклонился ему и Марсагету, на негнущихся ногах отошел в сторону, с нервным смешком взялся за ручки наполненного вином кратера, словно намереваясь поднять его, и вдруг захохотал: безудержно, истерически, содрогаясь всем телом, нелепо размахивая руками и быстро- быстро кланяясь в сторону амфоры с вином.

Присутствующие, исключая Радамасевса, заволновались, зашушукались между собой, но тут же утихли под гневным взглядом Марсагета – он все никак не мог постигнуть смысл происходящего. Радамасевс же вперил очи в лицо сборщика податей, отчего тот начал задыхаться, столько ярости выплеснули в его сторону глаза вождя.

Виночерпий смеялся. Безумный хохот его рассыпался среди сколотов мелкими, жалящими иголками, проникающими в задурманенное вином сознание и вызывающими душевный трепет.

Неожиданно скрюченая фигурка виночерпия быстро распрямилась, руки взметнулись к небу в последнем порыве, душераздирающий крик рванулся из горла и захлебнулся в хриплых, булькающих звуках. Как подрубленное дерево, рухнул он на землю, дернулся несколько раз и затих; из ушей и рта хлынула черная кровь.

– Пес поганый… – Радамасевс плюнул в сторону трупа, брезгливо отшвырнул кубок, который все еще держал в руках, и медленным шагом направился к сборщику податей.

Тот попытался встать, но ноги ему не повиновались; нервный тик исказил его лицо до неузнаваемости, бледная кожа на лбу и висках покрылась красными пятнами.

– Поднимись, благодетель… – Радамасевс сильным рывком поднял сборщика податей. – Тебе поклон от Афенея. Что молчишь? Не рад? – Радамасевс за шиворот, как нашкодившего щенка, поволок его к Марсагету. – Полюбуйся, вождь, на этого выродка. Долгонько мы его искали. Да как не виться аркану, а на конце всегда петля…

Сборщик податей, словно очнувшись, вдруг крутанулся на месте, вырвался из рук Радамасевса и с выпученными от страха глазами помчался к коновязи. Там он одним махом вскочил на круп коня и поскакал к воротам акрополя.

– Сто-ой! – закричали воины и схватились за луки.

– Остановитесь! – Радамасевс властно поднял руку. – Далеко не уйдет… – и, заложив пальцы в рот, засвистел.

Вскоре сборщика податей приволокли на аркане телохранители Радамасевса. Грязный, оборванный предатель валялся в пыли у ног вождей, глухо завывая.

Начальник телохранителей Радамасевса нагнулся, пошарил у него за пазухой и протянул вождям маленький алабастр. Кто-то подал блюдо, и Марсагет осторожно вытряхнул в него несколько темно- зеленых шариков.

– Ну спасибо, побратим… – расстроганно сказал Марсагет, обнимая Радамасевса. – В который раз я тебе обязан жизнью…

– На этот раз не мне… – улыбнулся тот. – Лик, поди сюда!

Только теперь присутствующие заметили невысокого парнишку, стоящего у входа в дворик.

– Ну иди же, не бойся, воин! – Радамасевс взял его за руку и подвел к Марсагету. – Вот твой спаситель, – и он вкратце рассказал вождю о том, что поведал ему Лик.

– Ну, малыш, проси, что хочешь! – Марсагет обнял Лика. – Не стесняйся, ты заслужил награду. Ну что же ты?

– Я… мне… Мне бы… акинак, с сарматами драться…

Дружный смех раздался в ответ. Лик совсем растерялся, не понимая, что он сказал смешного.

– Воин, душой и телом воин! – Марсагет тряхнул его за плечи. – Ладно, будет тебе акинак. С этого дня ты мой телохранитель.

Лик не поверил своим ушам – телохранитель вождя племени?! Слезы радости хлынули из глаз, и он заплакал, не стесняясь окружающих.

– Ну-ну, успокойся… – Марсагет снова обнял парнишку.

– А коня… коня тоже?

– Конечно! Лучшего скакуна получишь.

– А теперь поешь… – Радамасевс усадил счастливого Лика на кошму, сел рядом, и принялся угощать его…

Утром следующего дня сарматы начали обстрел Атейополиса из осадных машин.

ГЛАВА 23

Медлительный барсук неторопливо семенил через поляну. Утренняя заря холодно мигала на небосклоне, готовясь встретить восход. Лес затаился, притих, и только тихий шепот осыпающейся листвы нарушал покой предутренней поры.

Неожиданно серая тень мелькнула среди густого папоротника, и барсук, услышав подозрительный шорох, во всю прыть ринулся к своему подземному убежищу. Но добежать не успел: старая волчица длинным прыжком настигла зверька, и острые клыки вмиг сломали ему позвоночник. Удовлетворенно облизнувшись, волчица обнюхала мягкую светло-серую шкурку добычи, затем забросила барсука на спину и легкой трусцой направилась в чащобу, где ее ждали волчата.

В логове было тепло и сухо. Волчата, насытившись, затеяли шумную возню возле волчицы. Она, доев остатки барсучьей тушки, растянулась у входа и задремала.

Вдруг волчица проснулась и тихо зарычала. Волчата вмиг присмирели и забились поглубже. Тихий говор и треск сучьев под ногами нарушил покой волчьего семейства. Волчица, прижав уши к голове и хищно оскалив зубы, затаилась в полном безмолвии, приготовившись защищать свое потомство.

Медведь и его подручные шли по следам Тимна. Уже много дней рыскали бандиты в лесах возле Борисфена, пытаясь настичь неуловимого кузнеца, но тот, словно чувствуя погоню, маскировал следы с такой ловкостью, что нередко ставил в тупик даже такого искушенного следопыта, как Медведь. И все-таки бандиты, пусть с большим трудом, теряя много времени на поиски следа, неутомимо и настойчиво шли за Тимном, не решаясь нарушить приказ Одинокого Волка и возвратиться обратно, не выполнив приказа.

Тимн торопился к Авезельмису. Он еще не знал о последних событиях возле хижины отшельника и стремился побыстрее добраться к своему спасителю, чтобы отдохнуть и набраться сил, так как рана все еще давала о себе знать тупой ноющей болью, особенно в сырые и холодные осенние ночи.

Костер он разжигал редко, довольствуясь впрок заготовленным вяленым мясом, а также грибами и орехами. Конечно, сподручнее было бы ехать верхом, к тому же быстрее, но в последнее время счастье явно отвернулось от кузнеца: скакуна, подаренного Авезельмисом, он потерял, когда пытался пробраться в Атейополис, а конь аорса, заарканенный Тимном во время охоты Дамаса на диких свиней, сбежал. Догнать его кузнец и не пытался, потому что вокруг было полно вражеских воинов, а без толку рисковать Тимн не хотел.

Рассвет застал его на берегу небольшого ручья. Плотно позавтракав, Тимн собрал свой дорожный мешок, как вдруг ему посышалось где-то неподалеку лошадиное ржание. «Неужто сарматы?» – подумал он, но тут же отбросил эту мысль: так далеко в леса они не осмеливались забираться. Значит, сколоты или какая-нибудь отбившаяся от табуна лошадь. И Тимн, долго не раздумывая, пошел в ту сторону…

Под все еще густыми кронами дубовой рощи горели костры. Запахи испеченной на вертелах дичи приятно щекотали ноздри; немногочисленная группа воинов сгрудилась вокруг Меченого, слушая его приказания. Несколько сколотов, выполнявших обязанности конюхов, поили из кожаных торб лошадей. Чуть поодаль, на ложе из веток, лежали раненые. Двое дозорных внимательно осматривали окрестности, удобно устроившись на деревьях.

Тимн, ползком подобравшийся почти вплотную к кострам, едва не задохнулся от радости, узнав.

Меченого. И уже не таясь, поднялся на ноги и быстрым шагом направился к сколотам.

– Стой! – раздался оклик дозорного.

– Свои, свои! – закричал Тимн, и его тут же окружили воины.

– Тимн?! – Меченый даже вздрогнул от неожиданности при виде оборванного и заросшего кузнеца. – Живой?

– Как видишь… – улыбался тот, отвечая на приветствия воинов; среди них было немало и его друзей.

За завтраком Тимн рассказал о своих похождениях, присовокупив к рассказу боевые трофеи. Меченый, в свою очередь, поведал разведчику сколотов о последних событиях в Атейополисе и планах отряда.

– …Вот только их нужно где-то пристроить на время, – вздохнул Меченый, озабоченно посмотрев на раненых воинов. – В лесу не оставишь – очень похолодало, а надежного убежища с крышей над головой вблизи нет. И с собой их не возьмешь – обуза в бою…

– Будет им крыша над головой и место скрытное, – весело подмигнул ему Тимн.

Впервые за столько дней он отдыхал душой и телом. Развалившись на дубовых ветках, кузнец блаженствовал: наконец он обрел товарищей, узнал, что жена и дети живы-здоровы. Даже промелькнувшая мысль о сборщике податей не омрачила радужного настроения Тимна: все образуется, все будет хорошо, почему-то думал он, Великая Табити милостива…

– Да ну? – искренне удивился Меченый. – Где же это?

– А здесь, неподалеку. Вели воинам собираться…

Стрела высунула свое смертоносное жало сквозь плотный занавес из желтеющих листьев и плавно нащупала нужную точку в пространстве; тугая тетива подрагивала, готовясь метнуть ее в цель…

Медведь прыгнул бесшумно с легкостью и силой рыси на одного из своих подручных, осмелилившегося нарушить приказ Одинокого Волка – взять Тимна живым. Они все-таки догнали разведчика сколотов, но слишком поздно – появление отряда Меченого спутало все замыслы.

– Ты что, совсем сбрендил!?.. Получи! – зашипел Медведь; сломав крепкое древко стрелы, словно соломинку, он с размаху опустил кулак на голову бандита.

Тот охнул и грохнулся навзничь. Медведь сжал ему горло своими лапищами и с видимым сожалением отпустил только тогда, когда тот захрипел, забил ногами.

– Все, уходим… – обернулся Медведь к остальным, безучастно наблюдавшим за происходящим. – Не успели… Ладно, еще встретимся с ним на узкой тропинке…

И, не оглядываясь, шагнул в заросли.

Хижина Авезельмиса пустовала. Было видно, что хозяин давно покинул свою обитель, пепел в очаге потускнел, кострище около шалаша чернело разбросанными угольками и рыхлой, сырой от росы золой. Тимн, озабоченно хмурясь, внимательно осмотрел поляну: на ней валялись стрелы бандитов и кое-где еще виднелись темно-бурые пятна засохшей крови. Судя по всему, здесь шла жестокая схатка. Но где Авезельмис, жив ли он? Только когда воины обнаружили в яру полуобгоревшие останки бандитов, изгрызенные лесным зверьем, Тимн облегченно вздохнул: кажется, среди мертвых Авезельмиса нет…

На сборы ушло немного времени, и, оставив раненых в хижине Авезельмиса, отряд Меченого двинулся в обратный путь, к Старому Городу – сколоты рвались в бой…

Большой отряд, поднимая клубы пыли, скакал по степи. Немногословные воины племени траспиев – лучшие из лучших, закаленные в боях и походах бойцы шли на выручку Марсагету. Впереди, горяча коней, скакали военачальники; среди них был и Абарис.

Сына Опии вождь траспиев встретил радушно. По случаю прибытия посольства пировали почти сутки без передышки. Богатые дары Марсагета вождю племени не оставили его равнодушным к настоятельной просьбе сколотов о помощи. Так, по крайней мере, он уверял Абариса. Но, невзирая на нетерпение юного сына вождя сколотов, отряд воинов выделить не торопился. И на то были довольно веские причины.

Царь Понта Фарнак I не зря считался одним из самых умных и коварных властелинов своего времени. Он понимал, что рано или поздно сколоты обратятся за помощью к племенам траспиев, с которыми их связывали не только кровные узы и в какой-то мере общность религий, но и сложившиеся традиции взаимопомощи, так как легендарным прародителем траспиев был Арпоксай, брат родоначальника сколотов Колаксая. Не нужно было, конечно, большого ума, чтобы понять эту непреложную истину в отношениях племенных союзов трас-пиев и сколотов, не раз на протяжении своей многовековой истории сражавшихся бок о бок против общих врагов. Но нужно было обладать дипломатическим талантом и проницательностью царя Понта, чтобы вовремя отвлечь траспиев на решение собственных вопросов – они для них были, естественно, важнее, чем беды сколотов. Речь шла о защите своих рубежей от противника не менее грозного, чем сарматы для Марсагета (а в итоге – и для царя Скилура, против кого и был направлен основной удар в дипломатической войне, затеянной Фарнаком I Понтийским).

Еще весной позапрошлого года хитроумный интриган бросил пробный камень в огород соседей траспиев – иллирийцев. Посол царя Асклепиодор почти три месяца осторожно прощупывал вождей Иллирии в надежде найти достаточно веский повод для начала военных действий иллирийцев против траспиев. Возвратился он в Синопу, как говорится, не солоно хлебавши: потуги посла затеять вражду, не подкрепленные главным доводом в подобных делах – золотом из-за скаредности царя Понта, закончились полным провалом: иллирийцы не хотели порывать дружественных отношений с траспиями только из-за козней Фарнака I. Ко всему прочему боевые дружины племенного союза соседей были довольно сильны и многочисленны.

Но царь Понта отличался завидным упорством в достижении своих целей и, к удивлению Асклепиодора, остался доволен таким исходом переговоров. Посол, конечно же, не понимал, что сведения, предоставленные им своему хитроумному повелителю, были весьма ценными и помогли тому решить главную задачу: за довольно короткий срок и с наименьшими затратами посеять вражду между иллирийцами и траспиями.

Все оказалось значительно проще, чем думал приунывший от неудачи Асклепиодор. Стоило только расстроить помолвку сына вождя траспиев Спартока с дочерью одного из вождей иллирийцев – и уязвленная гордость помогла сделать то, чего безуспешно пытался добиться посол царя Понта. И для этого Фарнак I не пожалел ни золота, ни родного сына, кому, впрочем было все равно: женой больше, женой меньше – какая разница… Но для вождя иллирийцев разница была ощутимая: породниться с могущественным и богатым царем Понта считалось большой честью и сразу же выдвигало тщеславного повелителя племени в претенденты на пост главы племенного союза. На этот раз послом Фарнака I Понтийского был тавр-переводчик Тихон…

Военные действия между соседями шли с переменным успехом. Конечно, о примирении речи быть не могло, несмотря на то, что такие попытки со стороны иллирийцев предпринимались: уязвленная гордость траспиев требовала достойного отмщения. Более дальновидные вожди иллирийцев понимали, что такая война бессмысленна и, кроме убытков, ничего не даст. Уж больно грозным был противник – тут бы не потерять то, что иллирийцы имели. К тому же, стравив соседей, царь Понта и не помышлял, вопреки своим обещаниям, помочь войском – дело сделано, камень с горы столкнули, теперь его остановить трудно, и пожалуй, невоз-можно.

Вот поэтому вождь племени траспиев долго колебался, прежде чем выделил сильный отряд воинов в помощь Марсагету. Но последняя победа над иллирийцами, после которой по расчетам вождя траспиев те должны не скоро оправиться, рассеяла его опасения, и обрадованный благополучным исходом переговоров Абарис поспешил обратно. Военачальником отряда траспиев вождь племени назначил своего сына Спартока, двоюродного брата Абариса.

Спарток был полной противоположностью Абариса. Высокий, гибкий, с крепкими сухими мышцами, с жарким огнем в черных больших глазах, он был на удивление молчалив и даже угрюм. Несколько медлительный в повседневной жизни, Спарток мгновенно преображался, стоило только ему ощутить в руке привычную тяжесть клинка. Когда он мчался впереди своих воинов, и длинные темно-русые кудри волнами струились вокруг головы, юный сын вождя племени траспиев напоминал Абарису бога войны Вайу. Спарток был страшен и неудержим в бою, о чем свидетельствовали многочисленные, несмотря на молодость, шрамы на его теле.

Несколько раз двоюродные братья за время пребывания Абариса в гостях у траспиев встречались в тренировочных поединках на мечах, и сколот с превеликим трудом сдерживал яростный напор своего родственника; он, так же, как и Абарис, был двуруким – одинаково хорошо владел кривым мечом траспиев как левой, так и правой рукой.

В жилах Спартока текла кровь царской династии Спартокидов, правителей Боспорского государства: его дед, вождь траспиев Садал, отец Опии, был троюродным братом по отцовской линии царя Боспора Левкона II. И если Абарис, воспитанный несколько грубоватым, но честным и бесхитростным Меченым, достигшим высокого положения при вожде сколотов только благодаря личным качествам, не придавал особого значения знатности своего рода, то Спарток, благодаря наемным учителям-эллинам довольно сносно владевший несколькими языками и умевший даже писать (конечно, по-эллински), гордился своей родословной. И своей ученостью, что в те времена среди вождей траспиев было большой редкостью. И, естественно, отказ вождя иллирийцев выдать за него замуж дочь Спарток воспринял как тягчайшее оскорбление.

Считая себя опозоренным, он с неистовой энергией сумел в кратчайшие сроки собрать сильную воинскую дружину. К нему присоединились представители практически всех племен союза траспиев. Выступив в поход против иллирийцев, он выбил их войско из считавшихся неприступными горных крепостей и нанес сокрушительный удар основным вражеским силам, хотя они по численности значительно превосходили его отряд, а по вооружению ни в чем не уступали траспиям, применив испытанный в боях прием горцев: темной ночью воины отряда спустились на дно ущелья, обошли иллирийцев с тыла и перед утром, вырезав немногочисленные сторожевые посты врага, ворвались в сонный лагерь.

Спаслись немногие. И среди них, к глубокому сожалению Спартока, был отец несостоявшейся невесты. Отягощенные богатой добычей, гордые победой, траспии вернулись в родные края, а Спарток там же, среди трупов поверженных врагов, поклялся, что еще возвратится и настигнет вождя иллирийцев. Поэтому, несмотря на чувство приязни, которое Спарток испытывал к Абарису, и долга перед единокровными сколотами, он с большой неохотой возглавил отряд воинов, направленных в помощь Марсагету – поход против сармат отодвигал выполнение клятвы юного военачальника на неопределенный срок, и нетерпеливость, свойственная молодости, сквозила во всех действиях и жестах Спартока.

Хмурый и неразговорчивый больше обычного, он сутками не покидал седло, меняя заводных коней одного за другим, загоняя их до пены и хрипа. Так же, как и воины-траспии, он на ходу глотал, почти не пережевывая, мелко нарезанные кусочки вяленого мяса и ломтики зачерствевшей лепешки и, подкрепившись вином из походного бурдючка, притороченного к седлу, снова и снова нахлестывал скакуна нагайкой. Привалы были коротки – только для того, чтобы дать возможность отоспаться воинам и покормить коней – в основном по ночам. Спарток, казалось, был выкован из железа: ложился спать позже всех, а вставал с утренней зарей и, снедаемый горячечным возбуждением, поторапливал воинов. Но им, впрочем, подобные переходы и выносливость их военачальника не были в диковинку.

И никто тогда не догадывался, что в скором времени Спарток станет вождем племенного союза траспиев, что иллирийцы, напуганные его могуществом и воинским талантом, заключат мир со своими соседями ценой головы вождя, родственника царя Фарнака I Понтийского, и богатых даров, опустошивших сокровищницы вож-дей иллирийцев, что надменные римляне, неоднократно битые войсками Спартока, будут учиться воинскому искусству у этого варвара. Никто не знал, в том числе и Спарток, что у него будет сын Реметалк, тоже не менее талантливый полководец, чем он сам, и что его внук, названный в честь деда Спартоком, будет захвачен в плен когортами римского полководца.

Сертория и станет развлекать римских патрициев победами на арене гла-диаторских ристалищ. И уж, конечно, никто не мог предположить, что внук Спартока, названный в школе гладиаторов в Капуе Спартаком или Фракийцем, станет вождем восставших рабов; под его руководством они не раз будут громить легионы римлян, а он покроет свое имя неувядаемой славой, затмившей славу его знаменитого деда, чьи воинские приемы, еще в детстве досконально изученные Спартоком, не раз будут ставить в тупик весьма искушенных в военном деле римских полководцев и не раз выручат войско восставших рабов из трудных положений…

К Борисфену боевая дружина траспиев прискакала под вечер. О переправе нечего было и думать: разгулялся холодный осенний ветер, и ненастное небо обрушило на уставших воинов потоки дождевой воды. Чтобы не выдать раньше времени свое присутствие и опасаясь лазутчиков сармат – их сторожевые дозоры могли быть и на правом берегу – костров не разжигали. Укрывшись плащами, привыкшие к невзгодам походной жизни воины траспиев безмятежно уснули в глубоком яру под прикрытием обрывистого склона. И только Абарис так и не сомкнул глаз, терзаемый муками неизвестности и страха за жизнь своих родных. И Майосары…

С рассветом следующего дня траспии одолели полноводный Борисфен. И пока воины приводили в порядок оружие – точили мечи, сушили отсыревшие кожаные доспехи, меняли тетивы луков – Спарток и Абарис во главе небольшого отряда в полсотни человек отправились, не мешкая, на разведку.

ГЛАВА 24

Ручей задумчиво бормотал среди замшелых каменных глыб, разбросанных в беспорядке у подножья утеса, и изливался прозрачными трепещущими струйками в мрачный бездонный колодец. Огромные, в два-три обхвата, стволы высились вокруг ручья, сплетаясь кронами в единый шатер. Их толстые, узловатые корни причудливо змеились вдоль широкой, хорошо утоптанной тропы, поднимающейся от колодца, окруженного невысокой стенкой из тщательно подогнанных тесаных камней, к плоской вершине утеса, где среди деревьев виднелась потемневшая от времени изгородь из толстых окоренных кольев, вбитых стоймя в землю и заостренных вверху. Массивная калитка в изгороди, сколоченная из тесаных дубовых плах, была приоткрыта; вымощенная светло-серыми отполированными временем плитами площадка внутри изгороди обрывалась в глубокую пропасть.

Напротив калитки, в дальнем конце отгороженного пространства, расположились полукругом рубленые хижины с дверьми, раскрашенными черными и красными полосами.

В центре площадки возвышалась деревянная статуя, вырезанная из ствола мореного дуба: плоское, широкоскулое лицо с раскосыми глазами, упрямо сжатые губы, большая высокая грудь, едва намеченные резцом ваятеля ладони сложены на круглом выпуклом животе, нависавшем над жертвенником – глыбой темно-красного камня, с выдолбленным в ней сферическим углублением; темные провалы глазниц смотрели на восток, туда, где изгородь упиралась в пропасть. Гирлянды живых цветов, колосьев ячменя и пшеницы украшали статую; желтые и красные лепестки густо усеяли жертвенник и очерченную по краям красной глиной дорожку от одной из хижин.

Это была главная святыня тавров – статуя Девы, или Ксоан. А вокруг святилища богини шумела вековыми деревьями знаменитая Священная Роща, то место, где раз в два года собирались вожди тавров, чтобы принести искупительные и посвятительные жертвы и выбрать с одобрения Девы главу союза племен, басилевса, на следующий двухгодичный срок.

Близился рассвет. Дно долины еще скрывал густой туман, а верхушки деревьев Священной Рощи уже окрасились в мягкие желто-оранжевые тона. Тихон медленно поднимался по тропинке к святилищу. Пестрый ковер листопада предостерегающе шуршал под ногами, навевая невеселые мысли и воспоминания…

– Кто такие и по какому делу? – начальник скифской стражи у ворот Хабей, коренастый дюжий детина, подозрительно осматривал довольно внушительный отряд воинов-тавров; среди них был и Тихон под видом купца.

– Торговый караван басилевса тавров Окита, – льстиво изогнувшись, ответил ему глава купцов.

– Поздно уже… – скиф прошелся вдоль повозок каравана, бесцеремонно ощупывая тюки с поклажей. – Можете расположиться у стен. Только не ближе полета стрелы!

– Послушай и рассуди… – глава купцов принялся что-то нашептывать хмурому скифу.

– Нет. Таков приказ. Завтра… – упрямился тот.

– Погоди! – вцепился, словно клещ, в рукав его кафтана таврский купец. – Заплатим пошлину въездную и за товары, а кроме этого… – и снова склонился к уху начальника стражи.

– Не могу… – но по всему было видно, что скиф колебался.

Тогда купец незаметно мигнул слугам, и тут же объемистый бурдючок с вином очутился в его руках. Клак-клак-клак… – пенистое вино хлынуло в чашу, и скиф, крякнув, одним махом опорожнил ее. Его товарищи, до этого стоявшие настороже чуть поодаль, подошли поближе, с вожделением принюхиваясь к пряной кислинке дорогого заморского вина. И чаша тут же хлопотливо засновала из рук в руки.

Вскоре бурдюк опустел. Теперь подобревший начальник стражи не вспоминал, чем ему грозит нарушение приказа: вытребовав у купцов еще один бурдюк (правда, с вином похуже) и ощущая приятную тяжесть серебра в кожаном мешочке, где звенело несколько драхм, приходящихся и на его долю, он приказал открыть ворота.

В ту ночь Тихон так и не смог уснуть. Он бесцельно блуждал по улицам Хабей, в нетерпении ожидая рассвета. И когда на его пути вырастали стены акрополя, он невольно ускорял шаг. Стоя на краю наполненного водой рва, окружавшего акрополь, Тихон в который раз пытался представить себе облик матери – он знал благодаря лазутчикам Окита, что она стала женой знатного скифа, и его дом находился за каменными зубчатыми стенами городской крепости…

День прошел в обычных для купеческого каравана хлопотах – раскинув на центральной площади Хабей шатры, таврские купцы устроили торжище; скрепя серд-це пришлось и Тихону помозолить глаза скифским торговым надсмотрщикам, чтобы не вызвать подозрений: раз уж назвался купцом – предлагай товар, да чтобы не продешевить…

Соль, привезенная таврами, шла нарасхват. Соленая рыба, орехи и вино – чуть похуже, но все же к вечеру кошельки купцов заметно потяжелели. У скифов покупать было практически нечего, за исключением выделанной кожи да ювелирных украшений местных ремесленников, а они, конечно же, не шли ни в какое сравнение с подобными изделиями эллинов и у тавров не пользовались спросом; хлеб и оружие продавали только с позволения царя Скилура, но тот своим вниманием тавров особо не баловал. Впрочем, таврские купцы и не настаивали на этом, так как указания басилевса Окита были недвусмысленны: любой ценой, любыми средствами помочь Тихону в его делах.

Вечером, перед ужином, пользуясь благосклонностью уже известного нам начальника скифской стражи, с радостью предложившего свои услуги за приличную мзду, Тихон наконец попал в акрополь.

В дом знатного скифа его не пустили: два стража, дюжие неразговорчивые молодцы, не вдаваясь в длительные расспросы, указали ему на скамью у стены дворика, увитой чахлым плющом; один из них надолго скрылся внутри дома, а второй, демонстративно подбоченясь и поигрывая рукояткой акинака, закрыл широкими плечами калитку и, пренебрежительно ухмыляясь, не сводил глаз с.

Тихона до тех пор, пока его товарищ не возвратился.

За ним неторопливо и важно шла дородная женщина. Чересчур густой румянец на ее лице говорил о том, что она уже успела отужинать и запить еду отнюдь не кислым кобыльим молоком.

Тихон встал и поклонился ей, тая в сердце неожиданно проснувшееся чувство страха.

– Что тебе нужно, чужестранец?

Певучий голос женщины был не похож на грубоватый гортанный язык сколотов – похоже, что по происхождению она была эллинка, видимо, домоправительница, мода на которых стала обычным явлением среди знати, приближенной к царю Скилуру.

– Я приветствую тебя, глубокоуважаемая, – на эллинском языке ответил ей Тихон, снова склонившись в поясном поклоне. – И желаю тебе и твоему дому благосклонности богов.

При первых же словах тавра женщина встрепенулась; напыщенность и важность на ее лице сменило чувство, глубоко упрятанное в душе полурабыни, – чувство радости и счастья от мимолетного соприкосновения с тем далеким и незабываемым, что не удалось вытравить из ее сознания рабской зависимостью от скифского влады-чества и что проснулось теперь при звуках родной речи.

– Кто ты? Откуда? Что тебе нужно? – порывисто шагнула к нему женщина, от неожиданности заговорившая на наречии миксэллинов[90].

– Я таврский купец, – поднял на нее глаза Тихон, заметив, как его слова покоробили женщину – она, видимо, ждала несколько иного ответа – он поспешил добавить, покривив душой:

– Я эллин на службе у басилевса Окита… Мне нужно видеть твою госпожу…

Женщина отшатнулась от него, опустила голову. Тихон почувствовал, как мелкий озноб пробежал по телу, иссушив губы; он ждал ответа, не смея шевельнуться.

– Госпожа… – женщина говорила с трудом уже на чистом эллинском языке. – Госпожа ушла в царство Аида[91]…

Тихон почувствовал, что теряет сознание; пошатнувшись, он оперся о стену дворика. Перед глазами замелькали огненные кольца, перехватило дыхание.

– Когда?.. – язык стал чужим, непослушным…

Возле усыпальницы, где покоилось тело матери, Тихон просидел ночь и следующий день – мрачный, отрешенный, безмолвный: он опоздал всего лишь на полмесяца…

Встревоженные его состоянием купцы поторопились свернуть торжище, так и не распродав свои товары. Они почти силком увезли Тихона, безвольного и опустошенного, подальше от Хабей, памятуя наказ Окита: за жизнь приближенного царя Фарнака они отвечали головой.

С той поры прошло чуть больше месяца. Сочувствуя горю Тихона, басилевс Окит не препятствовал его желанию уединиться в Священной Роще. Жрецы Девы, безмолвные и суровые, как сам Ксоан, были вполне подходящей компанией безутешному переводчику-тавру: на глаза ему попадались редко, стараясь не тревожить грустного одиночества гостя, а еда и питье появлялись в его хижине словно по мановению волшебной палочки, невесть откуда и кем принесенные, чему при других обстоятельствах Тихон немало бы подивился.

Но сегодня его затворничеству пришел конец. Два дня назад прибыл гонец басилевса Окита с важным известием: в святилище Девы состоится тайный совет вождей тавров, – к ним пожаловало посольство сатархов во главе с одним из двух басилевсов, правящих племенным союзом. Это говорило о том, что назревают события немаловажные. Похоже, рассудил Тихон, жрец храма Аполлона Дельфиния в Ольвии Герогейтон наконец добился цели, преследуемой в своих замыслах царем Фарнаком I Понтийским. Племена сатархов, малочисленные, но хорошо организованные, были рассыпаны по побережью Таврики, к северу от поселения тавров. В отличие от тавров, занимавшихся добычей соли, земледелием, рыбным промыслом и выпасом домашних животных, в основном коз и овец, сатархи с незапамятных времен промышляли морским разбоем; и не безуспешно – одно упоминание их имени наводило трепет на купцов Понта и Боспора. Но с тех пор, как наварх царя Скилура Посидей основательно потрепал флот сатархов возле острова, где находилось почитаемое ольвиополитами святилище Ахилла Понтарха, владыки Понта Евксинского, дела их пришли в упадок.

С племенами тавров у сатархов отношения были довольно сложны и запутанны. Общность религии и кровное родство, корнями уходившее в глубь веков, когда до прихода скифов в Таврику сатархи и тавры были в едином племенном союзе, в какой-то мере накладывали отпечаток на все их дела и поступки. Правда, сатархи свысока посматривали на своих ближайших соседей, тавров, и даже презирали за их позорящее истинных воинов занятие земледелием. Они нередко нарушали устные договорные обязательства о мирном сосуществовании: совершали набеги на прибрежные поселения тавров (даже пытались однажды взять штурмом Плакию), топили их корабли, грабили и угоняли своих единокровных собратьев на невольничьи рынки.

Разрозненные, раздираемые внутренними противоречиями племена тавров до поры до времени не могли оказать существенного отпора сатархам, пока басилевс Окит не объединил синхов, напеев и арихов и не создал свой флот. Несколько крупных стычек на море и два-три внезапных, хорошо подготовленных нападения на поселения сатархов отрезвили их заносчивых вождей, сразу же смекнувших, что теперь с таврами лучше жить в мире. Сатархи мирный договор заключать не стали – все из-за того же пренебрежительного отношения к утратившим воинский дух и свободолюбие таврам, многие из которых находились в зависимости от апойкии эллинов и обрабатывали за плату земельные наделы колонистов. Но часто обменивались посольствами, принимали участие в торжественных жертвоприношениях в Священной Роще и приглашали тавров участвовать в похоронных тризнах на родовом кладбище сатархов – оно находилось в горах Таврики (усопшим сатархи воздвигали небольшие курганы неподалеку от поселений, совершали обряды, но набальзамированные тела хоронили в каменных ящиках среди угрюмых скал горной долины).

Тихон долго стоял у края пропасти, вглядываясь в панораму гор, и сосредоточенно думал. Предстоящий совет представлял событие немаловажное, выгоду из него нужно было получить наибольшую; но как потушить в груди пожар ненависти, испытываемый переводчиком-тавром к людям, убившим отца и лишившим его свободы?

Басилевс Окит приветствовал Тихона по-братски – обнял и, прижавшись лицом к его щеке, нараспев проговорил коротенькое приветствие-молитву – с ней тавры обычно встречали самых дорогих и близких людей.

– Как себя чувствуешь? – сочувственно спросил он осунувшегося Тихона.

– Готов быть полезен тебе, – уклончиво ответил переводчик, подчеркнув этим, что теперь личное должно отодвинуться на задний план.

– Спасибо, – мягко улыбнулся Окит и вручил Тихону свернутый кольцом неширокий длинный ремень. – Это тебе. Гонец от Герогейтона, к сожалению, чересчур торопился и погиб, сорвавшись в пропасть.

«Несчастный случай, или?..» – мелькнуло в голове Тихона, но он тут же отбросил эту мысль – ни к чему Окиту добывать тайны таким способом, тем более басилевс наверняка знал, что надпись на ремне, выполненная водостойкой краской, шифрованная.

Уединившись в хижине, Тихон вынул из походной сумы короткую толстую палку, тщательно оструганную и отполированную, так называемую скиталу (точно такая же была и у Герогейтона), плотно намотал на нее ремень и принялся разбирать послание жреца. Буквы, написанные поперек витков, складывались в слова, и Тихон, тщательно вникая в смысл коротких рубленых фраз, вскоре понял, какие соображения руководили главным жрецом храма Аполлона Дельфиния, когда тот в такой спешке снаряжал к нему гонца.

Флот сатархов в очередной раз попал в западню, устроенную все тем же неугомонным и талантливым флотоводцем царя скифов Посидеем, и в очередной раз около двух десятков пиратских бирем ушло на дно Понта Евксинского. Переговоры, проведенные Герогейтоном, увенчались было успехом, но победа скифов подействовала на вождей пиратов отрезвляюще. И все усилия жреца пошли насмарку. Единственное, что удалось ему выбить из заупрямившихся басилевсов-сатархов, – это согласие на участие в переговорах с вождями тавров. И только в случае, если тавры пошлют часть своего флота на помощь сатархам и примут участие в блокаде Ольвийской гавани и морских караванных путей, можно было надеяться на успех затеянной царем Понта военно-политической интриги.

Значит, думал Тихон, он поторопился с выводами, – миссия Герогейтона закончилась провалом.

И теперь жрец, уже вложивший немалые суммы под залог будущих барышей от торговли зерном и милостей Фарнака I Понтийского, пытался спасти положение, чтобы и вовсе не остаться внакладе. И последней его надеждой был Тихон с его незаурядными дипломатическими способностями. Сам же Герогейтон направился в Херсонес. Причины этого в своем коротком послании он не пояснял, но Тихону объяснений и не требовалось – видимо, Герогейтон решил просить помощи у херсонеситов под предлогом оказания содействия святому делу борьбы против варваров, а на самом деле, чтобы пополнить изрядно опустевшую казну храма Аполлона Дельфиния. Но это было сейчас не столь важно для Тихона. Главное – переговоры вождей сатархов и тавров. И их конечный результат…

Посольство сатархов было многочисленно: воины охраны басилевса, слуги и с десяток приближенных, знать сатархов. Рослые, крепкие сатархи, разодетые в богатые одежды, с гордым и надменным видом посматривали на вождей тавров. Те, словно сговорившись, были одеты просто, непритязательно, и только оружие сверкало золотом и драгоценными камнями отделки.

Басилевс сатархов, тощий и седобородый старик, видимо, изрядно устал в дороге – преклонные годы давали о себе знать, – но свою старческую немощь он успешно скрывал под маской спокойной сосредоточенности и некоторой медлительности.

После непродолжительной трапезы, во время которой вместо обычного вина подавали холодную ключевую воду, вожди тавров и басилевс с приближенными уединились в просторной хижине главного жреца Девы, служившей одновременно и местом тайных совещаний. Воины и слуги удалились за пределы святилища, к подножию утеса, где для них был приготовлен сытный обед и боспорское вино, а немногочисленные жрецы остались охранять вход. Кроме знати, на совет были допущены Тихон и главный жрец таврской святыни, костлявый морщинистый старец с пронзительным взглядом.

– Мы рады приветствовать наших братьев… – басилевс Окит говорил, всем своим видом давая понять надменным сатархам, что ему лестно принимать их в своих владениях и что он готов пойти навстречу любой их просьбе.

Тихон в душе грустно улыбнулся: уж кто-кто, а Окит на поводу у сатархов не пойдет, если не усмотрит в их предложениях выгоду для себя – цветистые выражения басилевса были больше дипломатического свойства, чтобы усыпить бдительность сатархов и заставить их раскрыть свои истинные замыслы. Но при их подозрительности и недоверчивости это было непросто. Намерений сатархов Окит не знал, а Тихон решил пока не посвящать его в сложные перипетии политической интриги царя Фарнака, чтобы не спугнуть проницательного повелителя тавров и не дать ему времени для размышлений. Согласие на участие таврского флота в военных действиях против скифов нужно было выбить из Окита во что бы то ни стало.

– …Когда племена сколотов пришли в наши края, отобрали наши земли и изгнали нас в бесплодные горы, – басилевс сатархов говорил медленно, тщательно обдумывая каждое слово, – наше бессилие мы оправдывали своей малочисленностью. И только в этом искали причину позорного поражения, так как в трусости нас никто упрекнуть не мог. Чтобы отгородиться от нашествия сколотов, наши предки выкопали глубокий ров на перешейке Таврики, от Меотиды до Ахшайны[92] – и посчитали, что этого вполне достаточно…

Чувствовалось, что басилевс сатархов начал волноваться; уязвленная гордость сродни мести: она неистребима и всегда тревожит и болит, словно незажившая рана.

– Но сколоты доказали, что этого мало. Единство! – вот то оружие и та сила, способные противостоять завоевателям. А единства как раз и не было. Вспомните, как взбунтовались рабы, копавшие ров. Пока мы с трудом собирали войско, чтобы расправиться с непокорными, пока вожди наших племен прикидывали, стоит ли ввязываться в эту позорную войну, рабы сговорились со сколотами, и те не упустили случая. Не было на тот час среди нас единодушия, и с той поры сколоты владеют Таврикой, оскверняют наши святыни. Долго ли так будет продолжаться?!

Окит уже, видимо, понял, к чему клонит басилевс сатархов, и слегка нахмурился: ему вовсе не хотелось затевать драку со скифами, благосклонно относившимся к таврам. Тем более, что военная мощь царя Скилура не вызывала сомнений. Потерять значительно легче, чем приобрести, – эту мысль осторожный и хитроумный Окит впитал с молоком матери и всегда руководствовался ею во всех своих делах и начинаниях.

Тихон, внимательно за ним наблюдавший, понял, что ему предстоит многотрудный поединок, чтобы все-таки склонить басилевса тавров присоединиться к предложениям, высказанным в заключение своей речи сатархом. Чувство брезгливой ненависти к сатархам, которое он все время давил в себе с большим трудом, уступило место озабоченности за исход переговоров. Тихон мысленно наметил главные пункты предстоящего выступления – любой промах мог свести на нет все его усилия.

Помрачнели и другие вожди тавров; похоже, вспомнили обиды, нанесенные им сатархами. И вот теперь они ищут у них же поддержки. Конечно, таврам не раз нашептывали подобные предложения и эллины-колонисты – им соседство сколотов не сулило ничего хорошего, и они хотели противопоставить варварам Скилура хоть какую-нибудь силу. Но эллины, кроме посулов, подкрепляли свои доводы звонкой монетой, а что возь-мешь с прижимистых сатархов?

Все эти соображения Тихон разгадал без затруднений. «Придется Герогейтону снова раскошелиться, – подумал он, на миг представив кислую мину старца, когда тому придет такая весть. – Будем уповать на то, что херсонеситы не откажут в помощи хотя бы деньгами. На большее трудно рассчитывать, потому что они сами ждут выполнения обещаний царя Понта. Обещаний, за какие я бы медной лепты[93] не дал…»

Мнения вождей тавров разделились: большинство высказывалось против союза, и только вожди горных тавров-архихов, кому с превеликим трудом удавалось сдерживать воинственные порывы соплеменников, жаждущих пограбить богатые поселения сколотов в предгорьях Таврики, и кому особо бояться сколотов в случае неудачи не приходилось из-за труднодоступности их горных жилищ, с азартом поддержали предложение басилевса сатархов. Сатархи в ответ приводили свои соображения. Разгорелся спор, в вскоре все запутались в доводах, и дело вот-вот должно было дойти до взаимных упреков и воспоминаний о старых распрях и обидах.

Только три человека хранили молчание: басилевс Окит – он, похоже, думал, склонив голову, о чем-то другом, закаменев лицом; главный жрец Девы – тот сидел, прислонившись к столбу, поддерживающему крышу хижины, и, полуприкрыв глаза, казалось, спал; и Тихон – он расположился рядом с жрецом, но чуть позади вождей и жадно ловил тот момент, когда его речь должна была произвести наибольший эффект. Что его опередит Окит, посол царя Фарнака не боялся, так как знал: басилевс тавров напряженно ждет именно его выступления, чтобы принять окончательное решение.

И момент такой наступил, когда зашла речь о торговле хлебом – это было наиболее уязвимое место в твердой решимости басилевса тавров отвергнуть предложение сатархов. Что Окит думает именно так, Тихон почти не сомневался: опытный дипломат за короткий срок знакомства с басилевсом достаточно хорошо сориентировался в его замыслах и чаяниях.

– Позволь слово молвить и мне, басилевс, – склонил перед Окитом голову Тихон, метнув быстрый, незаметный для окружающих взгляд в сторону басилевса сатархов – тот с недоумением уставился на него, видимо, посчитав каким-нибудь знатным прислужником Окита. Всех вождей тавров сатарх знал в лицо, а на совете право слова имели только они и посольская знать.

Окит кивнул в знак согласия и, прежде чем Тихон начал говорить, объяснил собравшимся, кто он. Имя посла произвело достаточно сильное впечатление – в хижине воцарилась мертвая тишина. Присутствие на совете известного всем понаслышке дипломата царя Фарнака I Понтийского было явлением из ряда вон выходящим и значительным.

Тихон коротко, не вдаваясь в подробности, обрисовал в выгодном для себя свете обстановку в эллинских апойкиах и меры, предпринятые царем Понта для ослабления могущества скифского государства. Большинство вождей тавров не имело об этих мерах ни малейшего представления.

Заставив их таким образом призадуматься – а не поторопились ли они, отказывая сатархам, и не останутся ли обделенными, если все выйдет, как задумал царь Фарнак, – Тихон принялся обрабатывать басилевса Окита: того такими посулами пронять было невозможно.

– …Но мне бы хотелось обратить внимание на пока еще не известные вам события, имевшие место на недавнем совещании вождей сколотов, – Тихон краем глаза заметил, как Окит насторожился, об этом он еще не знал. – Царь Скилур потребовал, чтобы в ближайшее время вожди предоставили в его распоряжение отряды лучших воинов. Спрашивается – для чего?

Положение государства сколотов достаточно прочно и устойчиво. Ольвию сколоты уже прибрали к рукам, Боспор и другие апойкии эллинов обложены данью, торговля хлебом практически сосредоточена в руках царя Скилура. И пока никто на это не посягает. Можно, конечно, предположить, что сколоты всерьез намерены схватиться с сарматами – их военные дружины уже подошли к Борисфену, захватив самые плодородные области Скифии…

Тихон немного помедлил, собираясь с мыслями; басилевс Окит не сводил с него глаз, пытаясь разгадать, что кроется за всем тем, что преподнес совету вождей дипломат царя Понта.

– Из достоверных источников мне стало известно другое: царь Скилур готовит поход… – Тихон возвысил голос, – против эллинов! А это значит, что в скором времени Херсонес постигнет участь Ольвии, это значит, что Калос Лимен[94] и Керкенитида будут под владычеством сколотов, и племена тавров станут обрабатывать земельные наделы не для эллинов, которые за это платят, не скупясь, а для сколотов, которые (не мне вам это объяснять) оберут их до нитки! И ныне свободные тавры, попросту говоря, станут рабами сколотов.

Вожди тавров зашевелились, заволновались; негромкий шепот пробежал по хижине и затих.

Тихон продолжил свою речь:

– И тогда вашим вольностям придет конец! Так же, как и доходам с продажи хлеба.

Практически все побережье Таврии будет в руках сколотов, а значит и все удобные гавани тоже. И в этих гаванях будет стоять флот наварха Посидея; он не пропустит мимо ни одно судно, а тем более – караваны с зерном. Теперь судите сами: должны ли тавры противостоять замыслам царя Скилура? Я думаю – да. Открытая война на суше вам невыгодна, и, откровенно говоря, успеха она не принесет – войско Скилура достаточно сильно и многочисленно. Но на море, если вы объединитесь, флоту сколотов придется туго. А это значит, что царю Скилуру поневоле придется считаться с вами и немного поумерить свой пыл в отношении апойкий эллинов…

Басилевс Окит смотрел на Тихона с укоризной; тавр-переводчик взглядом попросил у него прощения за свою скрытность, на что басилевс только вздохнул, попеняв себе: о замыслах царя Скилура он так и не удосужился расспросить Тихона, потому что его больше интересовали политические интриги и маневры царя Фарнака. Впрочем, он даже не предполагал, что Тихону известно все это…

Решение совета было однозначным: объединиться с сатархами для совместных действий против флота царя Скилура. Правда, дальновидный хитрец Окит все-таки перестраховался на всякий случай: часть судов, которые примут непосредственное участие в сражениях против флота сколотов, он решил передать сатархам без команд. Те возражать не стали – людей, знающих морское дело, у них хватало. А остальные корабли, предназначенные для блокады караванных путей, будут замаскированы под суда сатархов. Этот ход тоже не вызвал особых возражений у басилевса сатархов – его Окит сумел убедить в том, что до поры до времени сколоты должны оставаться в неведении о военном союзе сатархов и тавров.

Уже вечерело, когда вожди покинули хижину. Возле статуи Девы, охватив ее полукольцом, расположились жрецы в черных одеяниях. Здесь же, у красного жертвенного камня, стояли на коленях трое мужчин, судя по одежде – сколоты. Их исхудалые, лишенные всяких человеческих эмоций лица были безучастны, одежда изорвана, руки связаны за спиной. Готовилось торжественное жертвоприношение по случаю заключения военного договора между сатархами и таврами.

Едва оба басилевса ступили на дорожку, очерченную красной глиной, как главный жрец, ушедший из хижины несколько раньше, поднял руки вверх и запел резким скрипучим голосом молитву, обращаясь к статуе Девы. Остальные жрецы принялись вторить ему, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Мелодия росла, ширилась, слова ее хаотически переплетались, сталкивались; из этого хаоса изредка вырывался высокий сильный звук, вонзаясь, словно клинок, в небесную синь, чтобы тут же сломаться со скрежетом и стонами.

Безмолвные вожди и посольство сатархов, склонив головы, жадно ловили слова молитвы, беззвучно шевеля губами, потворяли ее про себя. Только Тихона, теперь почувствовавшего, как огромная усталость, вызванная нервным перенапряжением последнего месяца, придавила ему плечи и выпила до дна все желания и чувства, мелодия молитвы не тронула – он стоял бездумный, отрешенный и безучастный ко всему окружающему…

На несчастных сколотов – жрецы поволокли их к краю пропасти, где и прикончили ударами дубинок по голове – он старался не смотреть. Тихон не выносил человеческих страданий и крови и всегда старался избегать подобных зрелищ. Даже при дворе Фарнака I Понтийского, никогда не отказывающего себе в удовольствии поприсутствовать вместе с приближенными на казнях своих врагов и нередко заставляющего придворную знать приводить приговор в исполнение, тем самым привязывая ее к себе кровью значительно крепче, чем клятвами верности. Опасаясь потом мести со стороны родственников казненных, те, из боязни за свою жизнь, служили Фарнаку верой и правдой.

После того, как жрецы окропили кровью жертв камень у ног Девы, вымазали кровью ее губы, водрузили головы сколотов на шесты над дымоходами хижин и сбросили их обезглавленные тела в пропасть, началось пиршество, продолжавшееся при свете костров и факелов далеко за полночь.

Тихон вскоре оставил пирующих, чтобы составить ответ Герогейтону – гонец, гибкий невысокий тавр из племени арихов, предоставленный в его распоряжение басилевсом Окитом, уже был готов отправиться в путь.

ГЛАВА 25

Херсонесит Дионисий был прямой противоположностью чопорному Герогейтону, по прибытии в Херсонес воспользовавшемуся его гостеприимством. Невысокого роста, толстый и на удивление подвижный, он обрадовался главному жрецу храма Аполлона Дельфиния безмерно. Причина этого вскоре стала ясна. Когда после бани, распаренные и обессилевшие из-за непомерного рвения раба- массажиста, они расположились на мраморных скамьях, чтобы отведать вина из запасов Дионисия, херсонесит не стал скрывать свои замыслы, которые он предполагал осуществить с помощью Герогейтона.

– Мне нужен твой совет… – потягивая вино, начал Дионисий, испытующе глядя на.

Герогейтона маленькими круглыми глазками. Тот тяжело вздохнул про себя: опять, похоже, зайдет речь о деньгах: заботы Дионисия ему были известны еще с позапрошлого года, когда херсонесит впервые посетил Ольвию.

– Советы легче давать, чем взаймы… – Герогейтон решил быть откровенным сразу, так как казна храма Аполлона Дельфиния в данный момент не располагала достаточными суммами, чтобы удовлетворить непомерный аппетит Дионисия.

В свое время Дионисий получил из казны храма несколько талантов серебра под залог своих клеров[95] в хоре Херсонеса. Долг он возвратил вовремя с большими процентами, что, конечно же, было выгодно казне. Но теперь, когда царь Скилур явно готовил свои войска к походу на апойкии эллинов, и трудно было сказать, устоят ли они против натиска варваров (на фаланги царя Фарнака надежд было мало, как уяснил Герогейтон из разговора с Тихоном), залог может испариться значительно раньше, чем Дионисий уладит свои финансовые вопросы. И тогда попробуй предъявить счет скифам, они ограбят Дионисия до нитки, так же, как и весь Херсонес…

Поэтому Герогейтон, прибывший в Херсонес, как и предполагал Тихон, чтобы поправить денежные дела храма Аполлона Дельфиния, а вовсе не для того, чтобы выручить в очередной раз.

Дионисия, оказался в довольно затруднительном положении. Он очень рассчитывал на помощь Дионисия – тот был председателем коллегии, заведующей монетным делом Херсонеса, и являлся одним из самых уважаемых и влиятельных граждан города. Отказать ему в займе значило похоронить надежды на благополучный исход своей миссии.

И поэтому Герогейтон, как только Дионисий принялся излагать свои беды и довольно прозрачно намекать на казну храма Аполлона Дельфиния, начал лихорадочно соображать, что ответить напористому херсонеситу.

– …Прямо беда, – сокрушался Дионисий. – Половина рыбозасолочных ванн пустует, а что делать? Не иначе, как сам Посейдон гневается на Херсонес, угнал рыбные косяки от берегов. В сетях одна мелюзга бродит – кто ее купит? Рабам на прикормку разве что… Тут самый спрос на осетра, купцы из Понта с руками оторвут, но нет его; от силы двух-трех снимут за день с крючков, а до зимы, когда осетр поближе к бухте подходит и можно бить его острогой, еще, ой, как далеко…

Дионисий, смешно хлопая выгоревшими на солнце ресницами, скорчил жалобную гримасу. Казалось, он вот-вот расплачется, и Герогейтон поторопился глазами указать рабу-виночерпию на пустой кубок в руках херсонесита. Раб, мускулистый кривоногий меот, схватил киаф[96], молниеносно зачерпнул из кратера ровно столько, сколько нужно и так же молниеносно плеснул в кубок, не пролив ни капли на белоснежный хитон господина, чему немало подивился про себя Герогейтон:

«Ловкий малый. Жаль, что калека, а то непременно купил бы…» – левая рука раба, исполосованная шрамами, была скрючена; впрочем, он орудовал ею не менее сноровисто, чем правой.

Дионисий, отхлебнув глоток-другой, успокоился, заулыбался просительно:

– Выручи, как в прошлый раз…

Герогейтон, чтобы выиграть время, подождал, пока виночерпий наполнит и его кубок, затем, не глядя на Дионисия, начал издалека:

– Смутные времена нынче… – вздохнул, пожевал губами. – Плохие вести плодятся, как грибы после дождя. Варвары с силами собираются, того и гляди, не сегодня-завтра окажутся у стен Херсонеса. Сатархи торговые караваны потрошат, эллинские купцы Таврики сторониться начали – кому хочется безвременно измерить глубину морской пучины и убытки нести? Казна храма оскудела, стыдно признаться… – кручинился Герогейтон. – Торговлю хлебом прибрал к рукам царь Скилур, земельные наделы храма обрабатывать некому, ремесла приходят в упадок. Одна надежда на пожертвования. А это – капля в море. Жрецы перебиваются с хлеба на воду, в мирские забавы суетные ударились – глядишь, в какой харчевне за компанию чашу вина поднесут из уважения к сану да миску похлебки впридачу… Смутные, ох, смутные времена…

Дионисий поскучнел, нахмурился, сообразив, что разжиться у Герогейтона даже небольшой суммой для поправки дел не удастся. Кипучая энергия и завидная предприимчивость не раз ставили Дионисия, как ни странно, в весьма затруднительные положения. Обязанности председателя коллегии по чеканке монет много времени не отнимали, и Дионисий, как, впрочем, почти все уважаемые граждане Херсонеса, старался умножить свои богатства не только за счет земельных наделов, обрабатываемых рабами, но и немного приторговывая. Однако если остальные не пытались соперничать с купеческим сословием, а только пристраивали свои товары в очередной торговый караван какого-нибудь купца, за что тот получал немалые проценты с выручки, то Дионисий действовал на свой страх и риск.

Конечно, в случае удачи прибыль была неизмеримо больше, чем если бы он перепоручил продать свой товар купцам. Но удача посещала Дионисия редко. В свое время он замыслил создать собственную большую винодельню. Замахнулся широко в расчете на то, что цены на вино довольно высоки, и держатся на одном уровне, да и рынок сбыта под боком – тавры, скифы и меоты. Виноградная лоза в те годы давала ягоды в избытке, и их не успевали перерабатывать. На затраты Дионисий не поскупился – около десятка огромных давилен построил, прикупил для бродильни пифосы и амфоры в большом количестве, приобрел четыре дорогих рычажных пресса для окончательной давки отжатого ногами в давильнях жмыха… А виноградная лоза возьми, да и вымерзни – две зимы подряд в хоре Херсонеса бушевали холодные ветры, и ледяная крупа секла голую мерзлую землю немилосердно. Пришлось Дионисию продать винодельню за бесценок.

Потом он ударился в торговлю зерном. Но и тут к нему фортуна явно не благоволила: сначала сатархи нанесли урон, захватив караван с хлебом, а затем неведомые злоумышленники подожгли его хлебные склады на пристани.

Горевал Дионисий недолго и вскоре после пожара снарядил в Пантикапей несколько судов, груженных медом, пенькой и воском, закупленных оптом у таврских купцов. Выручка от этих торговых операций и позволила ему расплатиться с Герогейтоном, а также несколько пополнить звонкой монетой пустующие гидрии[97] – в них он хранил свои сбережения и прятал в погребе, вырубленном в скале во дворе дома. И все же пришлось ему понести убытки и на этом поприще, так как боспорским купцам удалось сговориться с пиратами-ахайами и наладить торговлю с Фасисом[98], откуда они начали возить лес, смолу, воск, мед и пеньку. Это сразу же сказалось на ценах.

Теперь Дионисий занялся рыбным промыслом. Дело верное, рассудил он после недолгих раздумий – соленая рыба пользовалась повышенным спросом. Но и тут жизнь внесла некоторые изменения – опять Дионисий залез в долги и терпел убытки.

– Помочь тебе можно… – Герогейтон задумчиво глядел на сникшего Дионисия. – Можно…

Дионисий оживился.

– О многомудрый! – воскликнул он, прижимая руки в груди. – Моя благодарность к тебе не знает границ!

– Но для этого мне нужна твоя поддержка, – жрец кивком поблагодарил херсонесита за бурное изъявление чувств к своей особе. – Очень нужна, Дионисий.

– В чем?

– Казна храма Аполлона Дельфиния пуста, я тебе уже говорил. Мы поистратились на благородное дело… – Герогейтон чуть помедлил, затем, понизив голос почти до шепота, доверительно продолжил: – Я открою тебе большую тайну, не предназначенную для чужих ушей…

– Конечно, конечно… Поди прочь! – Дионисий выпроводил виночерпия и пододвинулся поближе к жрецу.

– Слушай… – и Герогейтон принялся рассказывать о замыслах царя Понта.

Когда он закончил свой рассказ, Дионисий надолго задумался. Герогейтон терпеливо ждал.

Наконец лицо херсонесита прояснилось и он сказал:

– Нужно обратиться к эсимнатам[99]. Но сначала я переговорю с Гераклием и еще кое с кем…

Гераклия жрец знал достаточно хорошо – он был одним из послов Херсонеса к царю Фарнаку; хитрый и беспринципный, он был готов за деньги уступить бороду отца. Все дело заключалось только в сумме, какую за это предложат, и Герогейтон, скрепя сердце, мысленно прикинул, во что обойдется ему содействие этого прощелыги.

– В случае удачи, если Херсонес окажет нам помощь, ты получишь нужную сумму, –

Герогейтон растянул тонкие губы в улыбке. – Долг возвратишь без обычных процентов. Услуга за услугу…

– О-о… – в ответ только простонал безмерно счастливый Дионисий, в мыслях воздав хвалу всем богам олимпийским – в удачном исходе переговоров он не сомневался, потому что казна Херсонеса, чеканившего свои деньги, позволяла надеяться на это.

Дело было за малым: уговорами, посулами, а где и богатыми дарами (Герогейтон и этот поворот предусмотрел, захватив немалую сумму) подготовить эсимнатов к предстоящему совету, где они должны быть единодушны в своем решении помочь Ольвии…

Дионисий познакомил Герогейтона с женой, на удивление худенькой и кроткой, а затем они прошли в одну из комнат, где кудрявый, загорелый до черноты мальчуган, расположившись на широкой скамье, с увлече- нием водил пальцем по строкам пергаментного свитка.

– Сын, – с гордостью потрепал Дионисий мальчугана за кудри. – Эолик…

– Что это? – поинтересовался Герогейтон, указывая на свиток.

– Перипл[100] Скилака, о мудрый, – важно поклонился ему Эолик.

– Тебе нравятся морские путешествия?

– Очень. Когда вырасту, буду флотоводцем, – уверенно ответил мальчик, без тени робости или смущения глядя на жреца.

– Пусть боги тебе покровительствуют, – благословил его Герогейтон с неожиданной для себя теплотой – в больших серых глазах Эолика светился не по-детски пытливый ум и неодолимая уверенность.

В тот же день Дионисий пригласил Герогейтона посетить театр, и жрец охотно согласился, несмотря на свой высокий сан. Лицедейство было ему далеко не безразлично: в глубокой юности он даже тайком сочинял небольшие трагедии, подражая Эсхилу, который долгое время был его кумиром. К старости любовь к театральным представлениям несколько поостыла – другие заботы сушили ум и забирали энергию, но случая посмотреть и послушать очередную новинку, в особенности произведения древних поэтов и трагиков, он никогда не упускал.

Херсонесский театр всегда поражал его торжественной простотой; в ней угадывался незаурядный талант его создателей. Расположенный на крутом склоне горы, откуда открывался великолепный вид на бухту, прикрытый сверху лазурным шатром вечернего неба, он полнился херсонеситами они чинно рассаживались на беломраморных скамьях, полукругом охватывающих сцену и вымощенную известковыми плитками площадку для хора.

Многие именитые граждане, узнавая Герогейтона, приветствовали его радушно, приглашали посетить свои дома, на что жрец отвечал весьма неопределенно, но с благодарностью: времени в обрез, но отказать – значит обидеть, а это как раз не входило в его планы.

Герогейтону посчастливилось – шла одна из его любимых трагедий, сочинение знаменитого Софокла, «Эдип-царь». Актеры играли превосходно, особенно исполнявший главную роль царя Эдипа, внушительного роста, с хорошо поставленным голосом и непринужденными манерами, указывающими на недюжинный талант и высокое сценическое мастерство.

– Кто он? – шепотом поинтересовался Герогейтон у Дионисия; тот откровенно скучал: театральные зрелища его особо не волновали, и пришел он сюда только ради гостя.

– А, этот… – Дионисий скорчил презрительную мину. – Полуварвар. Сын купца Иадмона и скифянки, Коллимах.

– Да? – удивился жрец, хотел было еще что-то спросить у херсонесита, но передумал: зрелище увлекло его, да и негоже было разговаривать во время представления, высказывая тем самым неуважение к публике.

…Увы, как страшно знать, когда от знанья

Нет пользы нам! О том я крепко помнил,

Да вот – забыл… Иначе не пришел бы.

Слова старца Тиресия были созвучны мыслям Герогейтона, и он, тяжело вздохнув, окинул взглядом херсонеситов, – как славно, что они пока не ведают о тех бедах, которые вот-вот нарушат мирное течение их жизни…

Уходил Герогейтон после представления с чувством тревоги и недовольства собой. В ушах звучал хор:

Люди, люди! О, смертный род!

Жизнь людская, увы, ничто!

В жизни счастья достиг ли кто?

Лишь подумает: «Счастлив я» –

И лишается счастья.

Рок твой учит меня, Эдип,

О злочастный Эдип! Твой рок

Ныне уразумев, скажу:

Нет на свете счастливых…

«Жизнь – суета сует…» – тоскливо думал жрец, перебирая в памяти события последнего десятилетия. Впервые обычное хладнокровие и уравновешенность уступили место тоскливому предчувствию близкого конца. И так ли он был прав когда-то, посвятив жизнь служению богам?

Прекрасный, вечный мир, окружающий человечество, для него замкнулся на жертвенном камне храма…

Следующий день был полон хлопот и пролетел незаметно. Герогейтон нанес визит ойконому[101] Херсонеса Лисиклу, убеленному сединами старцу – он был расположен к жрецу с давних пор – поговорил с эсимнатами, а также с главой купцов, еще молодым, но одним из самых богатых и влиятельных граждан города Фемисоном.

Довольный результатом переговоров, Герогейтон под вечер вышел прогуляться по Херсонесу. Улицы города, мощенные булыжником, а кое-где и тщательно подогнанными плитами, были оживлены, говорливы: после дневной жары, заставлявшей херсонеситов отсиживаться в прохладе каменных домов и увитых виноградом двориков, повеял легкий ветерок, солнечный диск потускнел, подернулся вечерней дымкой, и горожане спешили воспользоваться свободным до ужина временем, чтобы немного поразмяться, узнать новости, поговорить о всякой всячине, а то и посидеть под навесом харчевни, где подавали дешевые охлажденные вина.

Рыночная площадь в этот вечерний час бурлила: хозяйки торопились закупить необходимые припасы, возле цирюльников толпились клиенты, чтобы привести себя в порядок перед предстоящим праздником Парфений в честь главной богини города Девы – ее алтарь и храм были расположены в центре Херсонеса. Немногословные менялы, напоминающие в своих полутемных палатках старых осторожных крабов, позванивали серебром и медью – золото придерживали на черный день, оно было в цене.

Меньше всего было покупателей возле лавок, где продавали ювелирные изделия, посуду и привозные мраморные поделки из Эллады. Герогейтон долго рассматривал великолепные геммы из сердолика, агата, халцедона, приценивался и наконец не удержался – приобрел массивный золотой перстень старинной работы с тонким резным изображением Афины на густо-красном гранате великолепной чистоты и прозрачности. Затем жрец долго рассматривал мозаичное панно из морских камней (в предыдущий приезд его не было) – две обнаженные молодые женщины возле лутерия, два голубя и пальметка, – восхищаясь изысканным вкусом и талантом художника, а также прочитал высеченный на сером с синевой мраморе декрет в честь историка Сириска, награжденного золотым венком за написанную им историю Херсонеса.

Город основали два века назад жители Гераклеи и острова Делоса. Гераклеоты, в основном демос, потерпевшие поражение во время борьбы с аристократией, и делосцы, изгнанные афинянами, так как во время Пелопонесской войны они вступили в сговор с врагом Афин – Спартой, согласно древнему обычаю обратились в Дельфинийский оракул с просьбой указать место будущего поселения. Богатые дары, принесенные Пифии[102], вскоре окупились с лихвой – указанная ею.

Таврика оказалась поистине землей обетованной. Мягкий климат, изобилующее рыбой море, плодородная земля, за нее жители Херсонеса (в те далекие времена город называли Мегарикой, потому что гераклеоты были дорянами, выходцами из Мегары) не заплатили варварам ни гроша, завоевав это право в кровопролитных схватках, – все это способствовало процветанию колонистов.

Через год после основания Херсонеса-Мегарики делосцы возвратились домой, а оставшиеся колонисты-гераклеоты принялись возводить крепостные стены, башни, дома, общественные здания, храмы. В скором времени город стал крепостью, неприступной для варваров – их колонисты все- таки опасались, несмотря на дружеское отношение с соседями-таврами.

Герогейтон любил Херсонес. В каждый свой приезд, а это случалось не часто, он подолгу бродил по улицам города, подмечая малейшие перемены в его облике, приносил посвятительные жертвы в храмах, даже нередко посещал его северную часть, где жили люди победнее, в основном ремесленники: ювелиры, камнерезы, кузнецы, милонархи[103]. Мастерские по окрашиванию тканей, плавильные печи – все интересовало старого жреца, кому Херсонес был больше по сердцу, чем Ольвия, потому что так напоминал своим обликом города любимой и далекой родины, Эллады.

Поутру третьего дня пребывания Герогейтона в Херсонесе Дионисий предложил ему осмотреть монетный двор. Просторное здание неподалеку от агоры было обнесено высокой каменной стеной из известняка и тщательно охранялось гоплитами.

Герогейтон с интересом наблюдал за работой искусных мастеров-граверов, затем прошел в кладовые, где хранились отчеканенные монеты.

Новеньких полновесных драхм и тетроболов в сокровищнице монетного двора было значительно меньше, чем диоболов, оболов и гемиоболов, которыми полнились керамические широкогорлые кувшины. Очень много было разменной монеты – халки[104] и лепты занимали больше половины помещений, отведенных под кладовые. В последнее время медь не пользовалась спросом у херсонеситов – рыночные цены выросли почти вдвое по сравнению с прошлым годом, особенно подорожало оливковое масло и привозные вина. Неспокойно стало в Понте Евксинском из-за пиратских набегов сатархов, тавров и флота сколотов – истребляя пиратов, они в то же время и сами не брезговали попутной добычей в виде купеческих судов из Эллады. Прибрежные воды Таврики таили немалую опасность, и даже самые храбрые и предприимчивые купцы предпочитали добираться в Херсонес окольными путями через Синопу в сопровождении внушительной охраны, что, конечно же, сказывалось на ценах.

После осмотра монетного двора Герогейтон в сопровождении секретаря и слуг посетил древнее кладбище, некрополь, расположенное за городскими стенами, чтобы воздать почести ойкисту Херсонеса – его мраморная статуя стояла у входа. Жрец долго стоял в полном безмолвии, всматриваясь в строгий каменный лик почтенного старца – устало опущенные уголки губ, рябь морщин и пустые глазницы, как показалось Герогейтону, с тревогой смотревшие в морскую даль.

Отобедать его пригласил вместе с Дионисием председатель эсимнатов Миний, сын дипломата. Гераклия, еще молодой, но деятельный и такой же беспринципный интриган и взяточник, как и его отец. От этой встречи зависело многое, и жрец храма Аполлона Дельфиния явился к обеду не с пустыми руками: два крепконогих сильных раба тащили вслед за ним объемистые тюки с подарками главе эсимнатов: меха, родосское вино и лошадиную сбрую, богато украшенную чеканным серебром и золотом. Миний страстно любил лошадей, сам был великолепным наездником и держал большую конюшню, где проходили обучение скакуны почти всех именитых граждан Херсонеса. Это им выливалось в немалые суммы, но обученные в конюшнях Миния боевые жеребцы считались лучшими в припонтийских апойкиах эллинов – с хорошей статью, резвые и на зависть выносливые, они не раз получали призы на скачках, а в боях с варварами были злобны и неукротимы.

Миний дарам обрадовался, как мальчишка: ворошил меха, с наслаждением запуская руки в густой пушистый подшерсток, долго любовался сбруей, прикидывал, как она будет выглядеть на его питомцах, а дорогое родосское вино приказал тут же подать к трапезе.

Обед затянулся до вечерней поры – за разговорами время пролетело незаметно. Покидая дом гостеприимного главы эсимнатов, Герогейтон наконец обрел душевное спокойствие: Миний недвусмысленно дал понять, что приложит все силы, чтобы жрец получил необходимую помощь.

В этот же вечер, после ужина, когда на улицы Херсонеса упали густые сумерки и когда домочадцы и слуги Дионисия отошли ко сну, чья-то низкорослая широкоплечая фигура выскользнула через калитку на улицу. Тая дыхание, человек, судя по всему, старавшийся быть незамеченным, надолго застыл под забором дома Дионисия, вслушиваясь и всматриваясь в темноту.

Затем, успокоенный, он поплотнее запахнул длинный грубошерстный плащ и быстро зашагал в сторону северной части города, где жила ремесленная беднота.

В одном из переулков он едва не наткнулся на ночную стражу. С немыслимым проворством человек подпрыгнул и, взмахнув полами плаща, словно птица крыльями, перелетел через забор в чей-то дворик.

– Эй, кто там? – грубый, чуть хриплый голос заставил человека вздрогнуть; он прижался к шершавым камням забора, судорожно сжимая рукоятку ножа, заткнутого за пояс.

Звякнуло оружие – стражники поспешили на оклик товарища.

– Что случилось? – голос молодой, властный, видимо, начальник воинов.

– А, почудилось… – стражники подошли к забору, и человек прижал руку к сердцу, словно они могли услышать его стук.

– Ладно, пошли…

Звуки шагов уже давно растаяли в ночной тишине, а человек все еще стоял недвижимо, обессиленно прислонившись к хорошо подогнанным известковым плитам, хранившим дневное тепло.

Дальнейший путь обошелся без происшествий. Человек, не доходя до ремесленного квартала, свернул налево, где высились двухэтажные купеческие дома. Возле одного из них, где темнел массивным каменным срубом глубокий колодец, он остановился, осмотрелся и быстро нырнул в незапертую калитку.

В одной из комнат первого этажа тускло мерцал жировой светильник. Под ним расположился на подушках крепкий, мускулистый мужчина лет двадцати пяти – тридцати в белоснежном хитоне с голубой каймой. Его красивое широкоскулое лицо выражало усталость и тревогу; узкие, чуть раскосые глаза, не мигая, смотрели на трепещущий язычок пламени, сильные волосатые руки бесцельно теребили пергаментный свиток. Комната была увешана коврами, словно кибитка варвара- кочевника; ковры укрывали и пол, а поверх них была небрежно брошена шкура барса. Два скифоса[105] и полупустой кратер с вином, возле которого лежал акинак в простых кожаных ножнах, дополняли убранство комнаты.

Человек в плаще вошел в комнату совершенно неслышно. Но едва он сделал шаг, направляясь к хозяину дома, как тот молниеносно вскочил на ноги, и обнаженный акинак остановил свое острие в полулокте от шеи любителя ночных прогулок, поспешившего открыть лицо.

– Уф! – перевел дыхание мужчина и небрежно швырнул акинак на пол. – Это ты, Фиск…

– Ха-ха-ха… – засмеялся вошедший. – Испугался… Приветствую тебя, Коллимах.

Актер Коллимах с высоты своего внушительного роста пренебрежительно и зло взглянул на ночного гостя.

– В следующий раз, Фиск, без предупреждения не входи, – холодно процедил он сквозь зубы.

– Если, конечно, не хочешь безвременно отправиться к праотцам.

– Ну-ну-ну, – примирительно коснулся его руки Фиск. – Не будем ссориться. Виноват. Я и сам по пути к тебе натерпелся страху вдоволь… – он коротко рассказал о своих злоключениях. – Трудно стало работать, – пожаловался, присаживаясь рядом с Коллимахом. – Увеличили число воинов ночной стражи, а сикофанты[106] расплодились, словно зеленые мухи на помойке. Шагу нельзя ступить, чтобы господину не донесли.

– Ничего, потерпи… – Коллимах наполнил скифосы. – Выпей.

Виночерпий Дионисия, меот по прозвищу Фиск, был доверенным лицом царя сколотов Скилура.

Сатархи, в один из набегов на берега Меотиды захватившие его мать, продали Фиска знатному сколоту в возрасте четырех лет. Ему повезло: вскоре, по достижении восьми лет, юного меота определили в военную школу, организованную царем Скилуром по образу и подобию спартанских, – ему нужны были верные, хорошо обученные воины из разных, не сколотских, племен. Таким образом дальновидный царь исподволь готовил лазутчиков, чтобы еще больше укрепить свое положение в Таврике, в нужный момент вносить смуту и разлад среди сопредельных племен и не допускать их объединения против государства сколотов.

Оторванные от родины, не знающие родительской ласки дети тем не менее обижены не были, о чем строжайше приказал царь Скилур. В совершенстве владея родным языком, зная обычаи своего народа, благо наставниками у них были опытные воины-соплеменники, будущие лазутчики воспитывались в духе почитания сколотских обычаев и святынь – подолгу пели неписаные законы паралатов, затаив дыхание, слушали древние легенды и сказания, прославляющие гордых и воинственных предков сколотов.

Во время обучения их определяли в легкоконные отряды, совершавшие тайные набеги на апойкии эллинов, а также несущие сторожевую службу в степной Скифии. В одном из таких набегов на Калос Лимен меот Фиск едва не потерял левую руку – легкий кожаный щит не сдержал копий гоплитов.

Подлечившись, меот Фиск вскоре очутился на невольничьем эмпории, где его всучили за бесценок хмельному Дионисию. И с той поры многие тайны херсонеситов становились известны царю Скилуру благодаря чрезмерной болтливости председателя коллегии по чеканке монет.

Актер Коллимах, натура противоречивая и небесталанная, тайным осведомителем сколотов стал благодаря случаю. После смерти отца тогда еще совсем юный певец хора в полной мере ощутил на себе презрение чистокровных граждан Херсонеса. Чтобы получить самую скромную роль, ему приходилось терпеть насмешки и унижения, а когда он впервые надел маску Сострата в комедии Менандра «Брюзга», публика его освистала, и вовсе не за плохую игру – полуварвар на сцене театра был явлением не столько необычным, сколько нежелательным, оскверняющим, по мнению эллинов, устои священного искусства.

Но нашлись люди, подобравшие ключи к сердцу замкнутого молодого актера. Исподволь, не торопясь, где увещеваниями, где с помощью матери, никогда не забывавшей, что она – дочь вождя одного из племени сколотов, а где при помощи дорогих подарков им удалось склонить Коллимаха на сторону царя Скилура. В тот день, когда он дал клятву верности царю сколотов, ему улыбнулась удача – наконец, после долгих мытарств, он получил главную роль в трагедии Эсхила «Прометей прикованный». И этот подарок судьбы Коллимах счел добрым предзнаменованием, подтверждающим правильность его выбора. Правда, тогда он еще не знал, в какую сумму это вылилось его доброжелателям. Но когда однажды, уже будучи признанной знаменитостью, он заупрямился, ему не преминули об этом напомнить…

Коллимах был связником, так как рабы – осведомители сколотов – не имели права выходить за стены города. И свою тайную роль он играл не менее превос-ходно, чем главные роли в трагедиях на сцене театра.

– Какие новости принес? – спросил Коллимах у Фиска, безмятежно потягивающего вино.

– Новости важные, брат, – Фиск отставил скифос в сторону. – Правда, я пока толком не разобрался во всем услышанном. Но это и не моя задача. К Дионисию пожаловал главный жрец храма Аполлона Дельфиния в Ольвии Герогейтон…

ГЛАВА 26

Марсагет устало смахнул пот с лица и опустился на кучу камней для пращей. Кто-то из телохранителей заботливо пододвинул ему седельную подушку, но вождь даже не взглянул в его сторону. В ушах стоял неумолчный звон: выпущенный из баллисты камень вскользь ударил по шлему, и теперь Марсагет в мыслях благодарил Великую Табити за оказанную милость – прийдись удар чуть левее, и шлем раскололся бы, как яичная скорлупа. Вместе с черепом…

Атейополис догорал. Горшки с зажигательным составом, переброшенные через валы дальнобойнымие катапультами сармат, сделали свое дело: деревянные хижины ремесленников неподалеку от стен превратились в золу, в акрополе не успевали тушить крыши. Сгорел и весь запас дров, и теперь каждая щепка была на вес золота – воинам нужна горячая еда, чтобы поддерживать силы. От бедняцких хижин Атейополиса остались одни столбы – ремесленники сами, без подсказки военачальников и вождей, разбирали свои хижины на дрова, чтобы было на чем сварить обед защитникам Старого Города.

Долгожданный дождь принес осажденным некоторое облегчение, но ненадолго: ливень с градом наполнил опустевшие цистерны для воды, притушил пожары, но не смог охладить яростного стремления сармат покончить с Атейополисом в ближайшее время. Лагерь Дамаса напоминал разворошенный муравейник: с виду бестолково мечущиеся среди шатров темные фигуры воинов сливались в многочисленные колонны, гибкими жалящими щупальцами тянувшиеся к валам, а также к стенам акрополя. Прикрываясь огромными, сколоченными из жердей осадными щитами, сарматы почти без потерь докатывались к укреплениям и, приставив лестницы, стремительно взбирались наверх. Камни пращников не могли нанести им существенного урона; кипяток, который защитники Старого Города лили на головы врагов, попадал, в основном, на бычьи шкуры, натянутые поверх жердей осадных щитов, а мелкие брызги только горячили и так обозленных донельзя сарматских воинов. Рукопашные схватки на валах были жаркими, кровопролитными.

Рвы у стен акрополя, засыпанные землей и фашинами, полнились трупами – здесь бои шли наиболее упорные и тяжелые. Акрополь защищал военачальник Санэвн и отборные воины дружины Радамасевса. Сам же вождь племени вместе с Радамасевсом дневал и ночевал у главных ворот Атейополиса, где было самое уязвимое место в обороне.

Проливной дождь, зарядившей с вечера и поливавший землю всю ночь, прекратился с рассветом. Тучи уползли за горизонт, солнце взошло не по-осеннему жаркое, чуть затуманенное испарениями. Борисфен успокоился, застыл, словно расплавленное серебро.

Утренний штурм, не подкрепленный мощью баллист и катапульт, (у них отсырели жгуты и натяжные устройст-ва, изготовленные наспех из веревок вместо сгоревших), удалось отбить без особого труда.

Перед обедом на защитников Старого Города снова обрушился каменный град. Марсагет с военачальниками стоял в это время на валах под прикрытием чудом сохранившегося навеса. И первый же увесистый булыжник легко проломил порядком истрепанную в предыдущих обстрелах крышу из двойного слоя толстых жердей и зацепил Марсагета.

«Дурное предзнаменование…» – Марсагет снял шлем, потрогал голову, поморщился – слегка саднило, под пальцами ощущалась здоровенная шишка.

Он кинул взгляд на вражеский стан. Перед юртой Дамаса курился жертвенный костер. Девушки- сарматки, оставшиеся в живых после первого боя, образовали круг; внутри него стояли жрицы – растрепанные, в ритуальной раскраске, едва проглядывавшей сквозь слой копоти на осунувшихся от недосыпания лицах: они ночью и днем молили божества сармат даровать им победу, через равные промежутки времени сменяя друг дружку. Охрипшие голоса жриц временами срывались на истошные вопли, тут же подхватываемые окружавшими их девушками. Отчаянная мольба, многократно повторенная звонкими девичьими голосами, распугивал воронье: стаи птиц – сытых, опьяненных кровью и видом поживы, густо усеявшей пространство на расстоянии полета стрелы вокруг валов Атейополиса, – взмывали ввысь, где, неторопливо кружа, на своем вороньем языке возносили хвалу кровожадному Вайу за такое обилие пищи.

По ночам у валов шныряли бесшумные тени; оголодавшие бездомные псы вышли на страшную охоту за мертвечиной. Изредка пламя от пропитанной смолой горящей пакли, прикрепленной к древку стрелы, освещало картину иную: прячась за скопищем мертвых тел, к валам ползли передовые отряды сармат в надежде захватить врасплох защитников Старого Города. И тогда звонкие удары о медный щит будили сколотов, и катились вниз клубки огня, и поющие стрелы лучших лучников Атейополиса разили без промаха.

Марсагет думал. О том, что силы защитников на исходе, о том, что ряды их сильно поредели, и даже раненые долго не отлеживались, невзирая на запреты военачальников, вновь и вновь шли на валы, чтобы помочь товарищам отразить очередной штурм. Взялись за оружие и женщины – один из отрядов под предводительством Опии защищал акрополь, а второй, где главенствовала жена кузнеца Тимна, прикрывал Старый Город со стороны речных обрывов.

Но где же Абарис? И что случилось с посольством Аттамоса к царю Скилуру? Почему запаздывает помощь? Неужели они ее так и не дождутся?!

Марсагета окликнул телохранитель:

– Великий вождь! Гонец от вождя Радамасевса.

Воин с перевязанной под кожаным шлемом головой стоял позади Марсагета, придерживаясь за подпругу коня.

– Что там? – нетерпеливо поднялся вождь и шагнул к гонцу.

– Мы заарканили утром аорса. Вождь Радамасевс просит тебя прибыть к нему…

Марсагет было разгневался – почему именно он должен идти к Радамасевсу, а не наоборот?! – но тут же остыл, вспомнив, что его побратим получил два дня назад удар копьем и теперь даже забраться на валы без посторонней помощи не в состоянии.

– Хорошо. Коня!

Вождь с телохранителем наметом умчался к обрывам, где находился Радамасевс.

Тем временем в юрте предводителя сарматского воинства шел жаркий спор. Дамас с потемневшим от злости лицом осыпал упреками Карзоазоса; тот, как всегда невозмутимый и сосредоточенный, слушал его ругань с поразительным хладнокровием. Только крепкие тяжелые руки военачальника аланов, обхватившие пояс, подрагивали от скрытого напряжения, выдавая его истинное состояние.

За спиной Карзоазоса стояли военачальники: аорсов – высокий гибкий воин с чуть курносым простодушным лицом; предводитель отряда роксолан – хмурый, немногословный крепыш с коротко подстриженной бородой, без двух пальцев на левой руке и вождь одного из племени сираков, который благодаря увещеваниям Карзоазоса на свой страх и риск присоединился к Дамасу с небольшим, но хорошо обученным и вооруженным отрядом молодых воинов – с такими же вислыми усами, как и у военачальника аланов, нескладный и кривоногий до уродства; он, казалось, не ходил, а перекатывался, смешно размахивая длинными руками.

– О боги! – вопил Дамас, вздымая руки. – Мои воины идут на приступ и гибнут, как оводы под ударом нагайки! Ты же до сих пор задних пасешь! Мне это надоело, слышишь, надоело! Или среди нас будет единство, или… – он скрипнул зубами и ухватился за рукоять меча. – Или я отправлю к праотцам любого – да, да, любого! – кто меня ослушается.

– Успокойся, Дамас, – военачальник аланов, не меняя позы, грозно сдвинул брови. – Криком и бранью Атейополис не возьмешь. Я тебя предупреждал, что своих воинов на верную смерть не поведу. И тебе не советовал. Марсагет – опытный военачальник и знает свое дело не хуже нас с тобой.

– Карзоазос верно говорит, – хмуро буркнул вождь сираков. – Наши воины любят простор. А здесь… Как бараны лбы о валы бьем. Конницу спешили, теперь воины словно черви по земле ползают – куда это годится?

– Помолчи! – рыкнул на него Дамас. – Не о тебе речь! Хотя ты тоже хорош – раз у стен акрополя побывал, и теперь ни тебя, ни твоих воинов туда и на аркане не затащишь.

– Ну, знаешь!.. – вождь сираков побагровел и бросил ладонь на рукоять меча. – Это уж чересчур! Не ты ли мне приказал прикрывать твоих воинов стрелами, когда они идут на стены?

– А ты и рад стараться, – насмешливо ухмыльнулся военачальник аорсов. – Добыча в случае удачи поровну, а грудь под дротики сколотов пусть другие подставляют…

Вождь сираков в ярости рванул меч из ножен, но тут же, повинуясь властному окрику. Карзоазоса, поостыл: бормоча угрозы в адрес аорса, он несколько раз с силой воткнул клинок в пол юрты и нехотя вложил его обратно.

– Будет вам! – Карзоазос заступил дорогу Дамасу – тот, хищно сощурившись и оскалив зубы, медленно двинулся на вождя сираков; долговязый аорс с пренебрежительной миной на лице поигрывал топориком, невесть как очутившимся в его руках.

– Будет! – военачальник аланов был разгневан не на шутку, и это обстоятельство охладило пыл соперников – в таком состоянии Карзоазоса видели впервые.

– Если мы сейчас не найдем общий язык, – Карзоазос выговаривал слова с трудом, сквозь зубы, – я уведу своих воинов в степь.

– И я! – подхватил вождь сираков.

– Доколе мы будем кидаться друг на друга, как цепные псы?! – Карзоазос вперил тяжелый взгляд в лицо Дамаса. – Ты не хочешь считаться с нашим мнением? Тогда уволь – я не собираюсь прослыть глупцом. Мало того, что я пошел против воли вождей племени, и еще неизвестно, чем это для меня обернется, мало того, что мои лучшие воины сложили головы в первом бою, когда пришлось идти тебе на выручку, так ты еще хочешь, чтобы мы, как безгласная скотина, шли на убой без надежды на успех. Ты надеялся на осадные машины? Считал, когда они прибыли, дело решенным? Опаснейшее заблуждение! И сколоты доказали нам это. Каюсь, я тогда тоже думал, как ты. Но теперь уверен, что нужно изменить ход событий таким образом, чтобы наконец мы стали хозяе-вами положения, а не Марсагет, сидящий за каменными стенами да посмеивающийся над нами… И чем скорее мы это сделаем, тем лучше!

– Что ты от меня хочешь? – Дамас дышал часто и тяжело, злость душила его, не находя выхода, – Карзоазоса он уважал и побаивался.

– Немедленно собрать военный совет, где должны присутствовать все военачальники.

– И я тоже? – съязвил Дамас.

– Не сочти мое предложение за обиду. Никто из нас не оспаривает твоего главенства. Никто! Но с нашим мнением ты обязан считаться. Атейополис мы должны взять! И мы его возьмем! И для этого нужно хорошо подумать. Подумать сообща, обстоятельно, без взаимных упреков и претензий. Пусть каждый из нас выскажется и предложит свой план ведения боевых действий. Уверен, что верное решение мы найдем. И тогда, уж поверь, никто не станет прятаться за спины других. Ибо еще никогда нас не считали трусами. Никогда!

Дамас какое-то время молчал, склонив голову. Военачальники застыли, не решаясь шевельнуться, – от ответа вождя языгов зависело многое.

Своенравный и упрямый, он до сих пор не признавал ничьих советов, действовал, сообразуясь только со своими желаниями, не всегда устраивавшими военачальников. Конечно, Дамас имел право на главенство и власть, как предводитель самого многочисленного отряда, как военачальник, не раз побеждавший сколотов, и, наконец, как вождь, облеченный доверием царя Гатала. Но неудачи, преследующие сарматское воинство, отнюдь не способствовали укреплению авторитета Дамаса.

Он это видел, ярился, шел на приступ в первых рядах, рубился с неистовством обреченного. Но исправить положение не мог: военачальники примкнувших к языгам отрядов вовсе не обязаны были ему подчиняться. Среди сарматских племен издавна велось: только тот имеет безраздельную власть, кто получит жезл из рук главной жрицы Священного Огня в Успе. Но царь сираков Сорсинес отказался принимать участие в походе против сколотов, поэтому Дамасу был закрыт доступ в главное святилище сармат.

Натянутыми были отношения и между военачальниками аорсов и сираков, чьи племена уже не одно десятилетие с переменным успехом вели борьбу за богатые пастбища в устье Аракса. Особенно обострились их распри в последние годы, когда послы царя Сорсинеса добились заключения союза с многочисленными племенами меотов, и аорсам пришлось увести свои стойбища в безводные степи. Все это вместе взятое затрудняло управление сарматским воинством, осадившим Старий Город.

Но, тем не менее, военачальники сарматских отрядов понимали, что просто увести своих воинов от стен Атейополиса – значит признать себя побежденными, а уж такого позора их воинственный дух снести не мог! Поэтому с таким напряжением они ждали, что ответит Дамас на предложение Карзоазоса.

– Ладно… – Дамас тяжело вздохнул и хмуро посмотрел на собравшихся. – Согласен… А что же Афеней? Где этот непримиримый враг сколотов? Чем в это время занят его изощренный ум?

В глубине просторной пещеры посверкивали угли затухающего костра. Дневной свет, вливавшийся через входное отверстие, не мог рассеять сумрак, обволакиваю-щий высокий свод и стены. Пещера в урочище киммерийских богов была творением человеческих рук – полосы и оспины от землеройных инструментов, испещрившие сухую и плотную, как камень, глину, в которой и было отрыто древнее святилище, ясно указывали на это.

В дальнем конце пещеры, у стены, сложенной из дикого камня, мрачно торчали безобразные лики идо-лов – уменьшенные копии стороживших вход в урочище. Здесь же, словно гнилой зуб в пасти великана, стоял и плоский жертвенный камень; возле него в беспорядке были навалены выделанные бараньи шкуры, бурдюки с вином, несколько пустых амфор и какое-то тряпье.

Стены пещеры быи увешаны оружием: луки, щиты, две кольчуги, железный панцирь, боевые пояса; под одной из стен лежали дротики, боевая секира на длинной рукоятке и лошадиная сбруя. Возле костра, закутавшись в меха, полулежал Афеней. Рана, полученная ольвийским купцом во время ночной вылазки Меченого, когда сколоты сожгли больше по-ловины осадных машин, вопреки его ожиданиям заживала плохо, гноилась и нестерпимым зудом превращала ночной сон в пытку. Целебные мази эллинов, прихваченные с собой запасливым купцом, не помогали, так же как и снадобья, приготовленные Одиноким Волком. Афеней стал раздражительным, гневливым, и нередко.

Одинокий Волк, сторожившего своего покровителя как верный пес, убегал из пещеры, когда в очередной раз Афенеем овладевал приступ беспричинного бешенства. С пеной у рта ольвийский купец метался по пещере, круша все, что попадалось под руку; и долго потом оседала пыль от израненных секирой или мечом стен – на них Афеней вымещал свою ярость за неудачи, не покидавшие его с той поры, как Дамас осадил Атейополис.

Надежда на сборщика податей, который должен был отправить Марсагета в заоблачные жилища предков, растаяла, как первый осенний ледок, – голова предателя до сих пор торчала на шесте у главных ворот Старого Города. Что он успел выболтать, пока его шеи не коснулся меч палача? – вот вопрос, не дававший покоя Афенею.

Если Марсагету стали известны замыслы ольвийского купца, то можно не сомневаться, что теперь вождь позаботится о собственной безопасности самым тщательным образом. И кто знает, когда еще подвернется удобный случай выполнить наказ царя Гатала…

И теперь Афеней с тоской и внутренней дрожью думал, как явиться на глаза повелителя роксолан и стоит ли вообще это делать – Гатал не миловал ослушников. Но что же делать? Куда податься? В Элладу? Афеней только вздохнул – кто его там ждет? Быть изгоем среди подлинных эллинов – а они, конечно, потребуют, чтобы он предъявил документы, подтверждающие его гражданские права и родословную, – ему вовсе не хотелось. Просить поручительства у Герогейтона? Тот ни за какие деньги не согласится солгать перед коллегией жрецов и безоговорочно выложит все сведения об Афенее, что еще хуже; впрочем, главного жреца храма Аполлона Дельфиния все равно об этом спросят. Затеряться среди разношерстных племен, подданных царя Понта? Кто может быть уверен, что тайные осведомители царя Гатала не отыщут его и там – чересчур уж заметной фигурой был ольвийский купец в припонтийских апойкийах эллинов…

Невеселые размышления Афенея прервал шорох у входа. В мгновение ока дальнобойный сарматский лук очутился в его руках, и оперение стрелы оседлало туго натянутую тетиву.

– Агей, господин! – Одинокий Волк опасливо просунул голову внутрь, на всякий случай прикрывая ее небольшим круглым щитом из двухслойной бычьей кожи.

И не напрасно: стрела, пущенная с близкого расстояния таким искусным стрелком, каким был Афеней, воткнулась точно в деревянный ободок щита и едва не вырвала его из рук Одинокого Волка. Тот, словно ужаленный, отшвырнул щит, с перепугу всхлипнул, упал на землю и по-рачьи, задом, уполз в кусты у входа в пещеру.

– Я тебя предупреждал, недоумок: посвисти перед тем, как сюда соваться! – гневно крикнул Афеней.

В ответ прозвучало жалобное бормотание и скулеж.

– Входи… – смилостивился Афеней и подбросил в жаркие угли мелко изрубленный сушняк.

Огонь жадно накинулся на дрова, высветив угрюмое лицо ольвийского купца и поникшую фигуру Одинокого Волка – согнувшись, он едва не на цыпочках приблизился к Афенею.

– Садись, – коротко кинул тот, и Одинокий Волк осторожно, словно на раскаленные угли, опустился напротив.

– Господин, я… – начал было он, но Афеней прервал его извинения:

– Где твои люди?

– Со мной только двое.

– А остальные?

– Как ты приказал, следят за переправами через Борисфен.

– Хорошо… – Афеней задумался.

Он так и не сообщил Дамасу, что сколотам удалось выскользнуть незамечеными из Атейополиса, и что им вот-вот может подойти подмога от других единокровных племен – в его расчеты не входило преждевременно пугать сармат. Неизвестно, как отнесется к этому Дамас и что предпримет Афеней, которого до сих пор не покидала надежда на удачный исход осады, больше всего боялся, что, узнав о помощи, ожидаемой Марсагетом, осторожные сверх всякой меры военачальники, в особенности Карзоазос, покинут со своими отрядами владения сколотов, и Дамас не рискнет сражаться в одиночку. А если предположить, что могут подойти на выручку осажденному Атейополису, древней сколотской столице, войска царя Скилура, то положение Дамаса может оказаться и вовсе незавидным. И вождь языгов при всей своей ограниченности не мог себе не отдавать отчет в том, что ожидает его отряды, случись так.

Поэтому Афеней помалкивал. Но свои меры, не надеясь на дозоры сармат, принял: люди Одинокого Волка не спускали глаз с мест, удобных для переправы через Борисфен – подмога сколотам могла прийти только оттуда. Нельзя сказать, что все это он делал ради сармат – вполне обоснованные опасения за свою шкуру не оставляли его никогда. Судьба же варваров – будь то сколоты, или сарматы, или еще кто-то – его мало волновала…

– …Господин! – Одинокий Волк пытался ужимками привлечь внимание отрешеного Афенея.

– Что там еще?

– Господин, вечером возвратился Медведь…

– Ну! – рявкнул на него Афеней, теряя терпение.

– В лесах скрывается небольшой отряд сколотов…

– Кто? – встревожился Афеней.

– Похоже, что воины Марсагета.

– Почему Медведь не выяснил точно?

– Он едва не угодил в западню. Ушел с трудом. Дозорные отряда – опытные следопыты…

– Клянусь Зевсом и всеми богами олимпийскими, эта трусливая скотина и не пыталась подойти поближе! – вскипел Афеней и вскочил на ноги. – Где он?

– Отдыхает…

– Давай его сюда!

Одинокий Волк замялся, избегая тяжелого взгляда ольвийского купца; Афеней понял:

– Перепились, свиньи!.. – выругался длинно, виртуозно; сплюнул в костер, заметался по пещере. – Будь проклят тот день, когда я связался с вами! Ублюдки…

– Прости, господин… – смиренно бормотал Одинокий Волк. – С дороги устали, ну и… того…

– Ладно, – устало отмахнулся рукой Афеней. – Пусть… Отдыхает…

– Но он возвратился не с пустыми руками… – жестокая ухмылка проглянула сквозь буйную неухоженную поросль на лице Одинокого Волка.

– Говори.

– Сколоты оставили раненых в хижине Авезельмиса…

– Охрана?.. – оживился Афеней.

– А никого нет, – снова оскалился Одинокий Волк.

– Собирай людей! – приказал ольвийский купец. – Всех!

– Господин!.. – Одинокий Волк и впрямь как его лесной собрат защелкал зубами – на лице бандита появилось выражение ужаса. – Я… я д-думал…

– Что ты думал?

– Пусть… сарматы… А?

– Боишься? – покривился Афеней. – Боишься…

Афеней знал о схватке бандитов Одинокого Волка с Авезельмисом и чем она закончилась: больше десятка лесных разбойников сложили головы у хижины ведуна-отшельника. Поэтому страх Одинокого Волка, не желающего больше связываться с ним, был понятен Афенею – змеи, стражи жилища Авезельмиса, до сих пор виделись купцу в кошмарных снах.

Но он был упрям, бесстрашен и в чудеса, тем более в чудеса чужих богов, не верил: несколько раз Афеней водил купеческие караваны в Айгюптос, где жрецы святилища Осириса, что в городе Аканфе, и жрецы бога Птаха в Мемфисе приоткрыли ему завесы тайн, хранящихся в пыли каменных стен, мимо которых прошли тысячелетия. Это обошлось ему недешево; но одни знания составов ядов, убивающих врага бесследно и в нужное для отравителя время, уже того стоили. Не говоря об основах магии, открытых любопытному сверх всякой меры чужеземцу невозмутимыми жрецами. И неизвестно, что больше повлияло на их решимость посвятить Афенея в сокровенные тайны касты жрецов древнего Айгюптоса: настойчивость купца, подкрепленная богатыми дарами (а они были очень кстати для оскудевших сокровищниц храмов), или его персидско-ассирийское происхождение…

– Я сам поведу твоих людей, – решительно отрезал Афеней и жестом выпроводил Одинокого Волка из пещеры. – Поторопись!

Дозорный сколотов, расположившись на крохотной полянке, блаженствовал, подставив бородатое лицо жарким солнечным лучам, – после сытного обеда его разморило и клонило в сон. Шлем и кожаный кафтан он снял, но боевой топор и лук держал под руками; беззвучно шевеля губами, воин что-то напевал про себя. Иногда выражение беззаботности на его лице уступало место настороженности – не меняя позы он умолкал и сторожко ловил малейшие шорохи лесного разлива.

Афеней лежал шагах в десяти от сколота. Чтобы поднять боевой дух бандитов Одинокого Волка, они после изрядной трепки, устроенной им «безобидным» отшельником Авезельмисом, обходили хижину десятой дорогой – купец сам вызвался снять дозорных, чтобы без помех расправиться с ранеными воинами.

Афеней внимательно следил за расслабленной фигурой дозорного. Это был старый, опытный воин, и кажущаяся вялость и сонливость в один миг могли смениться неожиданным действием. Несколько раз ольвийский купец поднимал лук, пытаясь прицелиться поточнее, но тут же снова припадал к земле – уж больно удобную позицию выбрал дозорный: сзади его прикрывал толстенный ствол дерева, с боков – невысокие, но густые кусты, способные изменить полет стрелы. Да и трудно было поручиться в случае удачного попадения, что воин не закричит, не поднимет тревоги. Значит нужно было действовать наверняка, и Афеней, тая дыхание, ящерицей скользил среди пожухлой травы, стараясь подобраться поближе.

Он подкрался к дозорному сзади; теперь их разделял только древесный ствол. Дрожа от возбуждения, Афеней медленно встал на колени, сжимая в руках длинный узкий нож, затем поднялся на ноги и, уже не таясь, стремительно ринулся вперед.

Дозорный все-таки услышал его – рванулся в сторону, схватил топор, но на большее не хватило времени; он не успел даже подать голос – Афеней, захватив его шею на изгиб руки, вогнал нож в спину по рукоятку…

Второго дозорного, затаившегося в поредевшей осенней кроне клена неподалеку от поляны, где стояла хижина, Афеней разыскал без особого труда и снял с первого выстрела – стрела ударила воина точно в сердце. Он беззвучно рухнул вниз, где его на лету подхватили подручные купца.

Теперь уже никто не мог помешать бандитам выполнить задуманное…

Раненых сколотов они застали врасплох – те почти все спали, не чуя близкой беды. Кровавая бойня беззащитных воинов пришлась по душе озверелым бандитам, и они, уже не таясь, с гоготом добивали тех, кто пытался уползти в чащобу. Афеней, мрачный, но довольный, злобно ухмы-ляясь, стоял в стороне, сторожко оглядывая окрестности – осторожность хищного зверя никогда не оставляла его.

Но даже он, не говоря уже об опьяненных кровью бандитах, вымещающих на сколотах злобу за поражение от Авезельмиса, не заметил, как на тропинке, сбегающей к Борисфену, внезапно выросла человеческая фигура, закутанная в рваный плащ. Высокий человек с лицом, прикрытым беличьим малахаем, долго стоял неподвижно, пристально наблюдая за событиями возле хижины. Затем решительно шагнул вперед, но тут же, что-то пробормотав под нос, резко остановился, повернул обратно, быстро сошел к берегу, сел в легкий челнок и резким, сильным движением весла выгнал утлое суденышко на стремнину. Вскоре челнок исчез за изгибом русла; речная волна несколько раз плеснула о берег и утихла.

Собрав оружие убитых сколотов, бандиты поспешили обратно, не позаботившись о телах, разбросанных возле хижины, – Афеней торопил подручных Одинокого Волка занять наблюдательные посты на переправах через Борисфен. Смутное чувство тревоги, не покидавшее купца со дня встречи со сборщиком податей, заполнило все его естество.

ГЛАВА 27

Марсагет и Радамасевс обсуждали сведения, полученные от захваченного в плен аорса. Новости были неутешительны – на подмогу Дамасу прибыл отряд сираков. А это означало, что положение осажденных еще больше ухудшилось. Радамасевс, бледный и осунувшийся, пил настой из трав, противный до тошноты. В чаше еще оставалось больше половины целебного напитка, когда он в раздражении отшвырнул ее в сторону.

– Фу, мерзость… – согнул левую руку, туго перевязанную чистой холстиной, и, поморщившись, снова опустил ее на колени.

Побратим Марсагета был ранен во время ночной вылазки сармат: сильно и метко брошенный дротик зацепил левую руку выше локтя и воткнулся в бок. Спасла его от смерти кольчуга – ее он поленился снять, от усталости уснув мертвецким сном прямо возле вала; когда прозвучал сигнал тревоги, панцирь надевать не было времени, потому что сарматы уже приставили осадные лестницы.

– Нужно что-то делать… – покосившись на Радамасевса хмуро сказал Марсагет.

– Ждать, – коротко ответил Радамасевс, устраиваясь поудобнее на куске кошмы.

– Сколько можно!

– Сколько потребуется. Дамас много воинов потерял, но и у нас сил на ответный удар не хватает. Ждать нужно, ждать…

– Ты думаешь, подмога придет?

– Не знаю… Теперь уже не уверен. Все сроки истекли.

– На что ты надеешься?

– На милость богов. И на наше мужество. Съестные припасы у нас пока есть; скоро пойдут осенние дожди, и сарматом придется туго. Ты сам слышал, что говорил аорс – воины живут впроголодь. У них одна надежда – взять Старый Город до наступления зимних холодов. Если мы выстоим до этого времени, они уйдут в степи.

– Дамас не уйдет…

– Куда он денется? Голод – плохое подспорье воинскому духу. Нам нужно держаться до последнего вздоха.

– Людей не хватает…

– Нужно вооружить женщин, подростков, стариков – всех, кто в состоянии носить оружие.

– Я тоже об этом думал. Сегодня же прикажу…

После обеда воцарилось непонятное затишье: сарматы отдыхали, слоняясь по берегам озера и возле осадных машин, внезапно прекративших обстрел Атейополиса, чему немало подивились сколоты.

Марсагет, пообедав, поспешил на валы – ему тоже показалось странным поведение сарматского воинства. Он долго наблюдал за лагерем Дамаса, но причин для беспокойства не обнаружил – похоже, что языг решил дать небольшой отдых уставшим в боях воинам. И вождь, оставив вместо себя одного из военачальников, направился в акрополь, чтобы повидать Опию.

Отыскал он ее в комнате Абариса. Опия сидела на ложе сына и, прижав к груди его рубаху, беззвучно плакала. Она не слышала, что вошел Марсагет, и только когда он, присев рядом, осторожно обнял ее за плечи, Опия резким движение стряхнула его руку, вскочила, и, отвернувшись к стене, принялась торопливо вытирать слезы. Одетая в хорошо подогнанную кольчугу, узкие кожаные шаровары тонкой выделки, с акинаком на бедре, сзади она была похожа на подростка.

Марсагет вздохнул и потупился, не решаясь начать разговор первым – после ее выздоровления в их отношениях что-то изменилось, и к худшему. Опия стала почему-то избегать его, а когда они все- таки оставались наедине, она подолгу молчала, устремив отсутствующий взгляд в сторону.

«Проклятый старик! – гневно думал Марсагет, сжимая рукоять меча. – Это его козни…» И в какой раз давал клятву отыскать таинственного отшельника-врачевателя, чтобы испытать клинком крепость его шеи.

На то были веские основания – жена никогда не расставалась с алабастром, хотя в нем уже давно не осталось ни капли лекарства. Она повесила его на шею, словно драгоценный амулет, и часто вождь видел, как Опия нежно гладила округлые бока сосудика и что-то нашептывала; при этом ее глаза полнились слезой. Когда однажды Марсагет попытался расспросить у нее причину непонятной привязанности к алабастру, Опия, гневно сверкнув глазами, безмолвно удалилась в свою опочивальню. И долго после этого вождю не удавалось перекинуться с женой даже словом – она просто не замечала его и отказывалась вместе трапезничать. Пришлось Марсагету оставить ее в покое – пусть балуется этим куском обожженной глины; кто поймет женщину?

Как только сарматы осадили Старый Город, Опия организовала из жен и дочерей сколотской знати военный отряд. Марсагет на это своеволие смотрел косо, но возражать не стал: непреклонный характер жены он знал достаточно хорошо. Дрались женщины отчаянно, наравне с испытанными воинами Санэвна. Тон задавала Опия – она рубилась неистово, без страха и оглядки бросаясь в самую гущу схватки.

Судьба и милость хранительницы очага Великой Табити до сих пор оберегали воительницу, чего нельзя было сказать об остальных женщинах – уже многие сложили головы на стенах акрополя.

Особенно досталось им, когда подошли сираки – те начали обстреливать защитников Атейополиса отравленными стрелами. Тяжелые железные панцири были редкостью у сколотов, и носила их в основном знать, а кольчужные рубахи длинные стрелы сармат, выпущенные из мощных дальнобойных луков, прошивали, словно игла полотно. Только щиты и выручали, да уж больно метких стрелков привел под стены Старого Города кривоногий вождь сираков: почти всегда они разили без промаха, стоило только чуть приоткрыться, – маловато было у женщин воинского опыта и сноровки.

Зато мужества и бесстрашия оказалось в избытке, из-за чего Марсагет потерял покой и сон: Опия для него была дороже всего на свете. Поэтому вождь тайком от жены приставил к ней своих верных телохранителей с наказом: любой ценой не допустить, чтобы она погибла. Такой же приказ дал он и Санэвну, отвечавшему за оборону акрополя, чем немало досадил старому военачальнику: приказать уйти со стен жене вождя он не мог, а уследить за нею во время боя не хватало ни сил, ни времени. И

Санэвн только мысленно творил молитву всем богам сколотов, чтобы они не допустили непоправимого – в гневе Марсагет был страшен, и случись что, он не посмотрит на былые заслуги…

– Зачем, зачем ты послал Абариса? – голос Опии дрожал.

– Он сын вождя и прятаться за спины других не имеет права, – в голосе Марсагета прозвучал металл.

– Да, он сын вождя, но он и мой сын! Единственный сын! – Опия обернулась к Марсагету. –

Ты, ты будешь виновен, если… – прижав к лицу рубаху Абариса, она застонала.

– Успокойся, Опия, – вождь поднялся. – Абарис вернется. Я в этом уверен. С подмогой.

Лучше его с этим делом никому не справиться. И ты это знаешь…

– Знаю, знаю! – Опия заплакала навзрыд. – Я… не переживу… Зачем, зачем я согласилась… тогда… с тобой… в эти проклятые степи…

Марсагет вздрогнул, он понял недоговоренное. Хотел было сказать что-то резкое, но сдержался; круто повернулся, в бешенстве поддел ногой ни в чем не повинного кота, любимца Опии – тот, как всегда, важно слонялся по комнатам – и выбежал во двор.

Прыжком вскочил на коня – жеребец от неожиданности присел на задние ноги под грузным телом хозяи-на – и, зло огрев его нагайкой, сразу припустил в галоп. Мчал вдоль валов, не замечая дороги, – ярость бурлила в груди, туманя глаза. Телохранители поотстали; только Лик, у кого был один из лучших скакунов из табуна вождя, держался, как и положено – сзади на расстоянии пяти локтей.

Лик, обласканный вождями, заважничал. Сверкая воинским снаряжением, которое он драил с усердием в свободное время, и небрежно горяча скакуна, Лик проезжал мимо сверстников с гордо поднятой головой, не обращая на них ни малейшего внимания.

Телохранитель вождя племени! Он удостоился чести, какой мечтали добиться даже сыновья самых знатных сколотов! Восхищенные подростки, его дружки, завидовали ему безмерно. Натянув собственноручно сшитые из обрезков кожи панцири, вооружившись самодельными луками и деревянными акинаками, они целыми днями играли «в Лика».

Многие пытались последовать его примеру и пробирались на валы, чтобы участвовать в боях с сарматами, но воины гнали их оттуда, невзирая ни на какие доводы и просьбы. Единственное, что им доверяли, так это собирать сарматские стрелы и камни для пращей, подносить дрова и воду для котлов, а также вылавливать змей, расплодившихся в Старом Городе в неимоверном количестве, – часто вместо горючей начинки сарматы наполняли горшки ядовитыми гадами и забрасывали за валы, когда становилось темно. Змеи прятались по щелям, среди камней, заползали в жилища, и уже не один сколотский воин погиб от укусов коварных и злобных тварей.

Жрецы пытались помочь молитвами, приносили жертвы Апи и Папаю, Аргимпасе, но тщетно – змей от этого не убавлялось. И тогда за дело принялись мальчишки. Вскоре они стали напоминать древних вещунов, столько было понавешано на них шкурок убитых змей; мальчишки приравнивали их к скальпам врагов и гордились этим неимоверно, похваляясь друг перед другом своими победами. Теперь, чтобы выловить змею, им приходилось немало порыскать по Атейополису, но тем весомее становилась каждая из них, так как количество трофеев влияло на распределение мест в мальчишеской иерархии.

Только с Ававос Лик оставался прежним. Встречались они редко: ее мать вместе с соседками, вооружившись, кто чем смог, помогали мужчинам отражать наскоки сармат со стороны речных обрывов – те пытались и там прорваться в Старый Город, хотя это было довольно трудно из-за недостатка лодок и быстрого течения.

Майосара приболела, тревожась за отца и Абариса (о чем, конечно, мать и не подозревала), и Ававос выполняла все работы по хозяйству – стряпала, занималась рукодельем, носила горячую пищу матери и ее подругам, ухаживала за Майосарой. Ее сестра ходила, как тень,– бледная, исхудавшая и безмолвная.

Ававос тоже похудела, потемнела лицом, пообносилась, но осталась такой же неугомонной и смешливой. Лик при встречах смущался, краснел почему-то, но, разговорившись, по старой привычке иногда награждал ее легким подзатыльником, когда Ававос подшучивала над ним.

Прощаясь, он с виноватой улыбкой совал ей в руки узелок с едой и ячменную лепешку или мясо, а то и кусок иппаки – их он экономил с воинского пайка и делил поровну между Ававос и своей матерью. Теперь уже смущалась до слез Ававос: бормотала слова благодарности и стремительно убегала в землянку к Майосаре, которая тут же начинала расспрашивать ее о последних новостях.

Ававос, конечно, понимала, что больше всего волнует сестру, но прикидывалась глупышкой и сразу же принималась ее кормить лакомыми кусочками, принесенными Ликом. Пока она тянула время, рассказывая о пустяках, Майосара, потерявшая аппетит, кое-что успевала съесть незаметно для себя, а этого-то Ававос и надо было…

Марсагет опомнился только возле главных ворот. Кинув Лику поводья, он поднялся на валы, где его нетерпеливо поджидали военачальники. Гонец встретил вождя на полдороге, но не успел вымолвить ни слова – Марсагет вихрем пронесся мимо, не заметив его жестов.

– Великий вождь! Смотри! – один из военачальников, седой, длиннобородый, внушительного роста сколот, указал на лагерь сармат.

Лагерь бурлил. Солнце уже давно пересекло полуденную черту, воздух был по-осеннему чист и прозрачен, и Марсагет отчетливо видел, как мечутся сарматы, собираясь в военные порядки. Он даже разглядел Дамаса – тот что-то кричал, указывая рукой на степь. Возле него сверкали панцирями и дорогим оружием военачальники. Сбившись в кучу, они что-то доказывали друг другу, горяча коней.

Но вот Дамас, видимо, принял какое-то решение, и военачальники, как стая вспугнутых птиц, разлетелись к своим отрядам.

Сколоты недоумевали: основная масса сарматского воинства ощетинилась копьями в сторону степи! Только несколько немногочисленных отрядов, в основном легкоконные стрелки, подтянулись к осадным машинам, где тоже чувствовалось волнение и тревога среди воинов, обслуживающих их.

Марсагет напрягал зрение, пытаясь рассмотреть, что так встревожило сармат; наконец он увидел, как над степью стало расти желтое пыльное облако. Оно двигалось в сторону Атейополиса, расползаясь вширь; цвет его по мере приближения изменился сначала на темно-желтый, затем стал бурым. Редколесье пока прикрывало от взора сколотов тех, кто поднял копытами лошадей такую пыль, но опытные воины уже не сомневались: по степи скачет большой отряд. Кто?

Марсагет стоял, пытаясь не думать об этом – боялся вспугнуть удачу. А вдруг?!

Наконец Дамас взмахнул мечом, и сарматы медленно двинулись навстречу пока еще не видимому отряду. Неужто сколоты? Неужели подмога?

Марсагет почувствовал, как бешенно заколотилось сердце. Не оборачиваясь, он крикнул:

– К Радамасевсу!

Его поняли с полуслова – кто-то из телохранителей мигом скатился с вала и умчал звать побратима Марсагета. Мертвая тишина стояла среди сколотов, собравшихся на валах: все ждали.

Но вот в клубах пыли мелькнули крохотные фигурки всадников. Неизвестный отряд разворачивался в лаву, охватывая сармат с флангов. И когда на ветру затрепетали отрядные значки, когда боевой клич сколотов долетел до валов Старого Города, сомнений не осталось – свои!

Кто – уже было не важно. Свои! Подмога! Марсагет едва не задохнулся от радости: схватил кого-то из военачальников и расцеловал.

– Вайу-у! – загремело над валами. – Вайу-у!

– Всех к главным воротам! Всех! – скомандовал Марсагет.

Подгонять не пришлось никого: возбужденные, ра-достные воины построились с неимоверной быстротой и слаженностью.

Прискакал Радамасевс. Морщась от боли, он обнял Марсагета; и тут же заулыбался, когда ему помогли забраться на вал, и он посмотрел в степь.

– Убрать завалы! Открыть ворота! – Зычный голос Марсагета гремел весенним громом. – Приготовиться!

– Постой, Марсагет… – Радамасевс пристально наблюдал за приближающимся к сарматам отрядом. – Ты что, никого не оставляешь здесь?

– Никого! Зачем – там победа!

– Не торопись! Оставить валы без охраны – это безумие!

– А! – отмахнулся Марсагет. – Тут пусть остаются раненые и старики с женщинами. Остальные пойдут туда!

– Я тоже останусь здесь, – после раздумья, твердо сказал Радамасевс.

– Как хочешь. А зря… – Марсагет сначала нахмурился, но затем снова повеселел. – Эх, потешимся! Завидуешь? Ты ведь ранен.

– Рана – не помеха. В седле держусь крепко, и рука тверда. Выдержал бы.

– Так что за причина?

– Сердце недоброе чует… – Радамасевс неотрывно смотрел в степь, где сарматы уже схлестнулись с неизвестным отрядом; военный клич сколотов стал слышнее.

– Да свои это, свои, побратим! Ладно, оставайся, – и Марсагет скомандовал: – За мной! Вперед! Вайу-у! Вайу-у!

Сколоты разметали легкоконных сармат в мгновение ока. Впрочем, те особо и не усердствовали: пустив навстречу воинам Марсагета тучу стрел, они стремительно разделились на два отряда и так же стремительно умчали на фланги. Их никто не преследовал. Задача у Марсагета была иная – побыстрее добраться к главным силам Дамаса, чтобы зажать их вместе с подмогой в клещи.

Осадные машины тоже не стоили того, чтобы терять на них время, и сколоты проскочили мимо них, на скаку приканчивая замешкавшихся воинов обслуги. Радамасевс со все возрастающей тревогой наблюдал за картиной боя. Вот наконец Марсагет врубился в отряды сармат, с неожиданной слаженностью и спокойствием развернувших свои боевые порядки навстречу сколотам. Вот уже сарматы дрогнули и подались в центре, как бы освобождая дорогу Марсагету. Вождь сколотов разил без промаха, пробиваясь к Дамасу, но тот почему-то медлил.

А что же отряд, вклинившийся в сарматское воинство? Даже с высоты валов трудно было различить что-либо в неимоверной мешанине, образовавшейся при этом. Клубы пыли сгустились, только изредка в лучах клонящегося к закату солнца короткими зарницами вспыхивала сталь мечей.

Но вот Дамас, вместе с телохранителями стоящий на пригорке и с непонятным спокойствием взирающий на воинство сколотов, что-то прокричал, показывая мечом в направлении Марсагета. И Радамасевс, холодея, увидел: пришлый отряд, принятый ими за подмогу, соединившись вместе с сарматами в знаменитый клин, ударил в центр, где полыхал красным пламенем плащ вождя сколотов!

Марсагет заметил обман чересчур поздно, когда на его отборных дружинников грозно ощетинились длинными копьями самые знатные и испытанные в походах воины языгов, скачущие на острие клина. Вождь бросил взгляд через плечо и невольно содрогнулся – сарматы закончили охват его отрядов с флангов и теперь сужали железное кольцо, стремясь перекрыть узкий проход, по которому еще можно было отойти к валам Старого Города!

Тем временем и отряды легкоконных сарматских стрелков, так неосмотрительно оставленных в собственном тылу сколотами, повернув, во весь опор погнали коней, чтобы помочь своим товарищам завершить окружение отрядов Марсагета.

Вождь сколотов на миг застыл в нерешительности, колеблясь; но вот он вскочил на круп коня и, не обращая внимания на град стрел, ломающих острия о его панцирь, указал в сторону правого фланга сармат. Радамасевс понял его замысел: пока часть воинов придержит разбег клина, остальные должны совершить молниеносный прорыв через правый фланг, где были наиболее слабые в сарматском воинстве отряды аорсов, чтобы затем по короткой дуге возвратиться к воротам Старого Города; просто повернуть коней, чтобы попытаться отступить по самому короткому пути, было равносильно самоубийству – тяжелая конница сармат уже неслась во весь опор.

Но кто те воины, которые должны принести себя в жертву, чтобы не дать погибнуть всем отрядам сколотов? Радамасевс в бессильном отчаянии сжал кулаки – дружина вождя и его телохранители сомкнули ряды и во главе с Марсагетом сшиблись с подкатившимся к ним клином; звон клинков и дикие крики сражающихся донеслись до валов Старого Города.

Марсагет рубился, как в молодые годы: мощно, неудержимо. Его красный плащ был искромсан в лохмотья, щит он уже выбросил за ненадобностью, и только два акинака вождя образовали вокруг его головы сверкающий смертоносный круг.

Завидев вблизи вождя сколотов, бросился к нему навстречу с радостным, торжествующим воплем кривоногий вождь сираков – отменный боец, с юношеских лет водивший соплеменников в кровавые набеги, крепкорукий и бесстрашный. Но схватка их была коротка – Марсагет поднял своего коня на дыбы, и, соскользнув с седла, снизу проткнул горло уже уверовавшего в легкую победу сирака.

Кто-то из военачальников языгов ударил сбоку копьем, но острие даже не коснулось панциря вождя сколотов – один акинак перерубил крепкое древко, словно тростинку, а второй Марсагет с разворота обрушил на шлем врага, развалившийся пополам, как скорлупа гнилого ореха. Откинувшись назад, языг медленно сполз с коня, где его, уже бездыханного, подхватили на руки телохранители, тут же павшие под ударами дротиков дружинников Марсагета.

Где-то кричал в ярости Дамас, пытаясь прорваться через плотную массу своих воинов к вождю сколотов – не хотел упускать случая прикрепить скальп Марсагета к уздечке боевого скакуна; он уже предвкушал близкую победу.

В это же время отряды сколотов ударили на аорсов. Как и предполагал Марсагет, плохо вооруженные и слабо обученные воинскому делу кочевники, всегда воевавшие числом, а не уменьем, не сдержали бешеного натиска и в беспорядке отступили.

Радамасевс, видя это, обрадовался. Но ненадолго. Один из его телохранителей с криком ужаса показал вождю в сторону, где прикрытый небольшой рощицей таился глубокий овраг. Оттуда, словно пена через край котелка, выплескивались отряды сармат. И вел их сам Карзоазос, предложивший эту хитрую уловку Дамасу и предугадавший развитие событий.

Теперь стало ясно всем – от полного поражения сколотов не спасет никто и ничто. Карзоазос быстро сближался с вырвавшимися из окружения воинами Марсагета, ловким маневром отсекая им путь к Атейополису.

Радамасевс уже не колебался: отдав необходимые распоряжения, он быстро собрал оставшихся с ним воинов и приказал снова открыть ворота. Надежда, пусть слабая, все еще теплилась в его груди – выручить, он должен выручить Марсагета и его воинов во что бы то ни стало! Выручить или погибнуть…

Бросил взгляд на свой немногочисленный отряд – около сотни дружинников, два десятка телохранителей и старики, давно успевшие позабыть запах пыли, смешанной с кровью, терпкого мужского пота и распаренных сыромятных ремней – запах битв. Радамасевс вздохнул, крепко стиснул зубы и, отпустив поводья, помчал вперед.

Лик тоже находился среди воинов, оставшихся в Старом Городе – Марсагет был непреклонен и на немую мольбу своего юного телохранителя только отрицательно качнул головой. А теперь он вместе со всеми скакал на выручку Марсагету. Сердце отчаянно колотилось в груди, непревычный холодок заползал внутрь, кровь бросилась в лицо, глаза жадно вглядывались вперед – первый в его жизни бой! Нет, он не боялся, даже в мыслях Лик не мог представить, что он струсит, дрогнет перед лицом смертельной опасности. Но так еще хрупко было его тело, так мало боевого опыта…

Радамасевс нанес удар в самую гущу легкоконных стрелков, уже успевших замкнуть кольцо окружения. Они явно этого не ожидали, и закованные в металл дружинники, лучшие из лучших воинов племени Радамасевса, вспороли это скопище, словно нож пуховую подушку. И как перья под порывом ветра, разлетались сарматы в разные стороны, густо покрывая землю телами.

Лик держался рядом с вождем. Его колчан опустел наполовину – он был метким стрелком, и уже не один сармат ощутил удар зазубренного жала его стрел. Упоение битвой заглушило все остальные чувства, и юный воин, словно одержимый, рвался туда, где продолжал сражаться Марсагет. Ряды сколотов поредели, но, сгрудившись вокруг вождя, они все еще продолжали успешно отражать наскоки врага, да и сарматы из-за тесноты нередко просто мешали друг другу – каждый из воинов Дамаса мечтал отличиться, добыв скальп Марсагета.

– Сюда! Сюда! Марсагет! – кричал Радамасевс, стараясь привлечь внимание побратима.

И тот услышал – вскинувшись, он развернул коня, поднял его на дыбы и бросил на окружавших его сармат. Примеру вождя последовали и дружинники; плотный кулак сколотов расплющил оцепление, и вот уже Радамасевс очутился рядом с Марсагетом.

– Отходим! Отходим! – прокричал Радамасевс. – Туда! – показал он направо – там из последних сил сражались сколоты против аланов Карзоазоса.

– Вайу-у! Вайу-у! – с нечеловеческим криком Марсагет поскакал за ним; воины подхватили клич и с яростью обреченных ударили по сарматам.

Радамасевс словно не ощущал боли от ран; свирепый и неукротимый, он дрался впереди воинов. Теперь оба вождя держались рядом, тараня сарматское воинство. Не выдерживая этого бешеного натиска, сарматы отворачивали коней, пытались зайти сбоку, но здесь их встречали дружинники.

Дамас, охрипший и взбешенный, в отчаянии подгонял воинов; он боялся, что вожди сколотов прорвутся из окружения и соединятся со своими отрядами.

И никто в пылу битвы не заметил, как из прибрежных лесов хлынули весенними ручьями воины.

На ходу перестраиваясь в боевые порядки, горяча коней, они в полном безмолвии устремились на увлеченных битвой сармат. И только когда до них осталось совсем немного, громом полыхнул боевой клич траспиев.

– Траспии!? – вскричал Дамас, стремительно повернув коня в их сторону.

– Траспии!? – Карзоазос, словно пораженный стрелой, покачнулся в седле и опустил меч.

– Траспии?! – еще не веря своим ушам, переспросили друг друга вожди сколотов.

– Траспии! Вайу-у! А-а-а! – приободрились воины сколотов; повинуясь окликам военачальников, они еще с большей яростью набросились на оцепеневших врагов.

Абарис, хорошо знавший окрестности Старого Города и берега Борисфена, нашел брод в таком месте, где его не ждали ни сарматы, ни бандиты Одинокого Волка – быстрое течение и крутые обрывистые берега реки в том месте казались непреодолимыми. Но сыну Марсагета было известно то, чего не заметили враги: узкое русло небольшой речушки, впадающей в Борисфен, было мелким, с песчаным дном, утрамбованным водой; по нему траспии и просочились незамечеными под носом у сармат.

Разведчики траспиев, углубившись в леса, повстречали отряд Меченого. Старый военачальник даже прослезился при виде Абариса и тут же коротко обрисовал обстановку вокруг осажденного Атейополиса – его дружинники не спускали глаз с сарматского воинства, сами оставаясь незамеченными…

Отряд Спартока подоспел вовремя: траспии, сокрушая на пути растерявшихся сармат, вскоре отсекли их тяжелую конницу от дружин вождей сколотов, и те тут же принялись собирать разрозненные отряды, окруженные аланами Карзоазоса.

Но Дамас недаром слыл одним из лучших военачальников языгов. Видя, как ускользнет верная победа, он мгновенно повернул свои войска, и его воины схлестнулись с траспиями – их было значительно меньше, чем сармат. Сколоты пока не могли оказать им существен- ной поддержки, занятые аланами и перестройкой рядов.

Абарис, завидев Марсагета живым и невредимым, обрадовался – отца он хотя и побаивался за крутой нрав, но любил. Рубясь рядом со Спартоком, юноша изредка кидал в сторону Марсагета взгляд, полный радостного торжества – он оправдал его доверие, привел подмогу! Да еще как вовремя…

Беспалый военачальник роксолан подкрался незаметно: на скаку срубив одного из телохранителей Спартока, вторым ударом он попытался поразить его. Как Спарток увернулся от наскока, Абарис заметить не успел: кривой меч военачальника траспиев описал сверкающую дугу, и клинок роксолана обломился у рукоятки.

Хмурое лицо военачальника роксолан даже в этот момент осталось бесстрастным – он на лету подхватил брошенный одним из телохранителей меч, вздыбил коня и снова напал на Спартока. Абарис не мог помочь двоюродному брату – он в это время вертелся вьюном в окружении сармат, пытавшихся достать его копьями.

Спарток принял вызов. Встряхнув длинными кудрями и неожиданно беззаботно улыбнувшись, он увернулся от разящего удара роксолана, и снова кривой меч обрушился на клинок противника. Но на этот раз роксолан легко отбил удар, ушел в сторону и с быстротой, которой от него никак нельзя было ожидать, вдруг нырнул под брюхо своего жеребца и чиркнул по сухожилиям коня Спартока. Конь захрипел, забился, опрокидываясь набок. И в этот миг роксолан, рыкнув, словно затравленный зверь, нанес короткий колющий удар, целясь в незащищенную панцирем шею Спартока.

Абарис, заметив маневр роксолана, от ярости и страха за жизнь двоюродного брата сделал почти невозмож- ное – рванув поводья, он буквально перелетел через загораживающего ему путь сармата и в стремительном броске успел дотянуться до плеча беспалого военачальника роксолан; клинок прошел мимо, только слегка оцарапав шею Спартока.

Военачальник траспиев с благодарностью что-то прокричал Абарису, пересаживаясь на коня своего телохранителя, но за шумом битвы сын Марсагета его не расслышал. А роксолан тем временем где-то затерялся среди сарматской рати.

Радамасевс первым сообразил, что нужно отступить за валы – натиск сармат, уже оправившихся от потрясения, нарастал. Сколоты устали, вымотанные неожиданными перипетиями боя, и уже дрались с оглядкой на ворота Старого Города.

Марсагет понял побратима с полуслова; гонцы ускакали к военачальникам отрядов, и вскоре сколоты, оторвавшись от разъяренных врагов, оказались под прикрытием вала, а затем и внутри Атейополиса. Отступая, Марсагет не позабыл и про осадные машины – воины искромсали их в щепки, оставив только громоздкие станины.

Траспии тоже последовали примеру сколотов – на ходу огрызаясь стрелами, они во весь опор помчались вслед отрядам Марсагета. Сармат, было сунувшихся их преследовать, встретил ливень стрел, дротиков и камней – отряды сколотов уже поднялись на валы.

Когда последние воины траспиев втянулись в ворота, тяжелые дубовые створки захлопнулись, и вскоре их уже подпирал высокий вал из булыжников, бревен и кожаных мешков с песком.

ГЛАВА 28

Утро следующего дня выдалось туманным и росным. Лагерь Дамаса скрывала густая сизая пелена; сквозь нее волчьими глазами проблескивали костры. Где-то в степи выли псы, словно оплакивая груды мертвых тел, все еще лежавших на поле боя, да изредка ржали лошади, отогнан- ные сарматами на выпас.

Над Атейополисом стояли плач и стенания: царапая до крови лица, с вечера бродили между остатками жилищ безутешные вдовы – в изорванных одеждах, простоволосые, почерневшие от горя. Многие сколоты сложили в битве головы, многие семьи остались без кормильцев, но еще больше было раненых и увечных. Погибли лучшие из лучших, знатные мужи сколотов – меч Вайу разил, невзирая на богатство и родовитость. И в землянки ремесленников, которые даже ячменную лепешку с медом считали лакомством, и в дома знатных потомков басилидов, не мысливших обеда без дорогих заморских вин и золотой посуды, пришла беда. И какое ей дело, что кто-то бездельничал и кичился несметными богатством, а кто-то работал с раннего утра до ночи, чтобы прокормить семью – все равны перед лицом смерти, от нее не откупишься, не умилостивишь богатыми дарами, не спрячешься за чужую спину. А в скромном жилище кузнеца Тимна царила тихая, сдержанная радость – жив, вернулся!

Майосара словно и не болела – порхала ласточкой вокруг отца и все расспрашивала, расспрашивала, роняя слезы радости. И про Абариса тоже…

Опия как села с вечера у постели сына – Абарис, даже не поужинав от смертельной усталости, лег не разде-ваясь, – так и не сомкнула глаз до утра; все боялась, что это просто сон, что с рассветом ложе сына опять опустеет, и снова придется ждать его возвращения в мрачной безысходности, леденея от дурных предчувствий.

Не уснул в эту ночь и Марсагет. Усталость притупила остроту ощущений, спутала мысли, наложила тяжелые оковы на руки и ноги. Вождь сидел в спальне, опершись спиной о стену, бездумно глядя в темноту перед собой. Горечь поражения, поражения из-за его легковерия и поспешности, прогнала сон напрочь. Он, вождь, военачальник, ему подчинены все; перед кем держать ответ за свой промах? Кто посмеет обвинить его? Никто. Кроме него самого. И тем беспощадней упрекал он себя, тем больнее казнил, тем нестерпимей была боль…

Не спал и Радамасевс, но по иной причине – уже около ворот Старого Города почувствовал он дурноту и, потеряв сознание, свалился с коня. Когда его перенесли в юрту, уложили на постель, раздели – все ахнули: тело вождя было синим, в пятнах кровоподтеков. А к старым ранам прибавилось еще две – стрелой вырвало клок мяса на шее и правая голень была вспорота мечом до кости. Так и прометался он в бреду и беспамятстве до утренней поры – слишком много потерял крови.

Повзрослевший и посуровевший Лик тоже не прилег ночью ни на миг – он утешал мать, потому что погиб один из его братьев, а у отца была отсечена кисть правой руки, и он надрывно стонал, качая забинтованную культю. Сам Лик отделался легко – несколько царапин не в счет. Жаль только акинака – его выбил у юного воина здоровенный языг…

В лагере Дамаса утром было непривычно тихо. Повара нехотя разжигали костры, чтобы приготовить завтрак, воины только переворачивались с боку на бок – неразговорчивые, угрюмые, злые; ждали команды своих военачальников. Но те словно вымерли – затаились в шатрах, ожидая военного совета.

Дамас, как и Марсагет, ночь провел без сна. Он метался по юрте и выл, словно волк-подранок. Забрызганный кровью, в изрубленном панцире, с округлившимися от ярости глазами, он был похож на одержимого. Изредка Дамас падал ничком на постель и беззвучно рыдал, грыз подушки, рвал волосы на голове. Телохранители, дежурившие у входа в юрту повелителя языгов, творили молитвы: что можно было ожидать от Дамаса в таком состоянии, они знали достаточно хорошо, и в тоскливом страхе за свою жизнь то и дело обращали взоры на восток – пожалуй, никто с таким нетерпением в лагере не ждал утренней зари, как они.

Поутру Дамас потребовал к себе виночерпия. Тот принес бурдюк с вином и чашу. Вышел виночерпий из юрты вождя белый, как мел – на негнущих ногах прошел он мимо стражей языга, и на вопрос: «Что там?» лишь беззвучно жевал губами, закатывая глаза. Через десяток шагов он без сил опустился на землю, где и затих надолго, судорожно сжимая в руках нашейный оберег – волчьи когти, нанизанные на крепкий шнурок: молился.

Через некоторое время телохранители доставили в юрту Дамаса и юную меотку-флейтистку. Заунывные звуки вырвались из-под полога юрты и медленно поплыли по сонному лагерю, поднимаясь ввысь сквозь сырой туман к едва забрезжившему рассвету.

При первых звуках флейты зашевелились жрицы – поддерживая во время боя сарматское воинство неистовыми ритуальными танцами, они довели себя до изнеможения: как упали с вечера возле жертвенного камня, так и пролежали всю ночь без движений, словно мертвые.

Неожиданно из юрты Дамаса раздался нечеловеческий вопль. Голос флейты захлебнулся, и в наступившей тишине перепуганные телохранители услышали свист клинка и тонкий, пронзительный вскрик. Вскоре после этого Дамас вышел наружу, держа в руках окровавленный меч; постоял немного, тяжело дыша, затем с размаху воткнул клинок в землю и коротко бросил, указывая на приоткрытый полог:

– Уберите… Да побыстрей!

Равнодушно взглянув на безжизненное тело флейтистки, сплюнул и приказал:

– Воды! Умыться… И всех военачальников – ко мне…

На военном совете Дамас был на удивление тих, спокоен и сдержан. В чистой белой рубахе, причесаный, с аккуратно подстриженной бородой, он напоминал одну из тех идиллических фигурок варваров, какие чеканили мастера-эллины на кубках, вазах, щитах. Он был безоружен, что особенно удивило военачальников. Дамас никогда не расставался с мечом. Теперь меч торчал у вхо-да – его никто так и не осмелился выдернуть из земли, а Дамас про него словно забыл. Только руки вождя языгов крепко сжимали бронзовый топорик-клевец с хищным волчьим оскалом – священную реликвию власти.

На Карзоазоса нельзя было смотреть без жалости – военачальник аланов сдал за одну ночь, превратившись в согбенного старика. План битвы, его детище, провалился, и он, понуро склонив голову, мысленно искал этому причину. Остальные военачальники тоже выглядели не лучше – присмиревшие, виноватые и отрешенные.

– Мне не в чем упрекнуть тебя, Карзоазос, – Дамас посмотрел в сторону алана; тот равнодушно кивнул. – Почти все вышло, как ты задумал. И воины твои дрались выше всяких похвал. Не в пример кое-кому… – курносый военачальник аорсов залился краской, заерзал. – Но боги отвернулись от нас! И вместо победы мы теперь довольствуемся слабым утешением, что не все еще потеряно, что сколоты оставили на поле боя много воинов и что у нас еще вполне достаточно сил, чтобы взять Старый Город. Но пусть не думают те, кто дрогнул перед лицом врага, что мы забыли и простили их трусость! Аорсы ославили наши традиции и должны понести наказание! – Дамас перевел дух, помолчал и закончил: – Я все сказал. Жду вашего решения.

Военачальники были единодушны: трусам – смерть и позор. Кое-кто из них про себя облегченно вздохнул – хорошо что Дамас ограничился лишь аорсами…

Рослый военачальник аорсов, получивший слово последним, поднялся, гордо окинул собравшихся взглядом и твердо сказал:

– Согласен! Такой позор можно смыть только кровью, – и, расстегнув пояс с прикрепленным к нему мечом, швырнул его на пол юрты. – Я готов…

Военачальники скорбно потупили головы – аорс был отважным бойцом. Но что поделаешь – законы предков неумолимы и незыблемы: за трусость своих подчиненных военачальник должен первым ступить на плаху.

Дамас поднял клевец вверх:

– Благодарю вас. После завтрака построить воинов. Каждый десятый из отряда аорсов должен быть обезглавлен у жертвенного камня. Потом нужно принести богам искупительные и очистительные жертвы. Похоронить с почестями павших в бою. После похоронной тризны – все на военный совет. Вы свободны…

* * *

Дозорные Одинокого Волка известие о появлении в лесах отряда траспиев принесли Афенею слишком поздно. Когда он, не щадя коня, прискакал в лагерь сармат, битва уже подходила к концу. При виде скопища мертвых тел, разбросанных по степи, и свалки у ворот Атейополиса, Афеней едва не взвыл от горести – такой момент упущен! И по его вине – не соблазнись он предложением Одинокого Волка добить раненых сколотов в хижине Авезельмиса и не сними дозорных с побережья Борисфена, глядишь, все повернулось бы по-другому. Стоило только вовремя предупредить Дамаса о подходе траспиев, и голова Марсагета уже торчала бы на шесте возле юрты языгов, а царь Гатал, конечно же, не поскупился бы на милости и дары для своего лазутчика…

Но что делать – и на этот раз судьба была милостива к Марсагету. И Афеней благоразумно повернул коня обратно – ему вовсе не хотелось попадаться сейчас на глаза Дамасу.

Снова уединившись в пещере святилища киммерийцев, Афеней принялся обдумывать способы достижения своей главной цели: как в указанный Гаталом срок покончить с Марсагетом. В победу сармат он уже верил мало, и теперь надежда была только на свои силы и умение обделывать подобные делишки. Да еще не давала Афенею покоя мысль: как поправить денежные затруднения, в которые он попал из-за легкомыслия, закупив на свой страх и риск осадные машины и продовольствие для сарматского воинства? Конечно, при его богатстве это была капля в море, но, по-купечески расчетливый и прижимистый, он усвоил твердо, что капли собираются в маленькие ручейки, а затем изливаются полноводной рекой…

Совет военачальников сколотов собрался поздно в юрте Радамасевса – он пришел в сознание и почувствовал себя лучше – уже перед обедом. Радость от прибытия подмоги была омрачена огромными потерями, и Марсагет больше слушал других, чем говорил сам. Все сошлись на том, что выдержать осаду они еще смогут, но недолго. Сколько? На этот страшный вопрос никто вразумительно ответить не смог. Оставалось уповать на посольство Аттамоса к царю Скилуру.

После совета самые знатные воины и военачальники сколотов и траспиев направились к дому Марсагета. Туда же принесли на носилках и Радамасевса. Предстояло событие большой важности, обряд побратимства – его должны были осуществить Спарток и Абарис. Сын вождя траспиев был настолько признателен Абарису за свое спасение от гибели во время схватки с военачальником роксолан, что еще вечером предложил скрепить родственные узы кровью побратимства – они считались крепче и надежней братских отношений. Побратимы были обязаны помогать друг другу во всех случаях жизни независимо от обстоятельств и никогда не действовали в ущерб другому, как бы не пересекались их интересы.

Вожди и военачальники сколотов обрадовались этому не менее Абариса, согласившегося на обряд со слезами радости на глазах – Спартока он полюбил еще будучи в гостях у его отца. Сколоты прекрасно понимали, что братание между Спартоком и Абарисом не просто священный обычай, а важный политический акт – тем самым еще больше скреплялось содружество двух племен, так необходимое перед лицом смертельной угрозы со стороны объединившихся сармат.

У дома Марсагета уже дымились костры под котлами с мясом, и были раскинуты ковры с угощением. В полной тишине Абарис и Спарток, разодетые в свои лучшие одежды, вышли на середину круга, образованного присутствующими. Огромная чаша из обожженной глины с изображением Великой Табити на боках уже была доверху наполнена дорогим выдержанным вином.

Жрец племени Марсагета благоговейно протянул юношам священный бронзовый нож; сначала.

Спарток, а затем Абарис сделали глубокие надрезы выше кисти правой руки, и их кровь пролилась в чашу, смешалась с вином; жрец в это время, склонив голову, молился. Затем дал знак, и два воина внесли оружие братающихся: мечи, дротики, стрелы и секиры. Юноши приняли их и опустили в чашу. Соединив в местах надрезов руки, Абарис и Спарток произнесли слова священной клятвы, а затем подняли чашу, отпили из нее несколько глотков и передали Марсагету. Тот тоже отхлебнул немного и вручил чашу Радамасевсу – его поддерживали под руки военачальники сколотов, – чаша пошла по кругу.

Когда последний из присутствующих воинов выпил священный напиток, и чаша показала дно, громкие торжествующие крики раздались среди знати, окружившей юношей – теперь они побратимы! Все принялись обнимать друг друга, поздравлять – свершилось великое таинство древнего обряда. После жертвоприношения богам – для этого привели двух упитанных бычков – уселись пиршествовать. Сытный обед и вино получили воины, а также остальные жители Атейополиса, что доставило им немалую радость: многие из них уже давно забыли вкус мяса и аромат приправленной сильфием горячей похлебки.

Всю вторую половину дня в лагере сармат горели погребальные костры. Вонючий дым, придавленный к земле сырым ветром, доползал до валов Старого Города, где стояли угрюмые воины сколотов, изредка разражавшиеся проклятиями в адрес завоевателей: их товарищи так и остались лежать в степи поживой для воронья, и теперь души воинов не могли вкусить радости встречи с предками в загробном царстве, слонялись опозоренные и неприкаянные в земном эфире, а это грозило новыми бедами оставшимся в живых.

Перед вечером дозоры у главных ворот Атейополиса подняли тревогу; Марсагет в сопровождении военачальников поспешил на валы.

От лагеря Дамаса по направлению к главным воротам медленным шагом двигалась небольшая группа воинов. Холеные, рослые жеребцы в богатой сбруе, сверкающее украшениями воинское облачение, дорогие эллинские шлемы на головах – все указывало на знатность и богатство всадников.

Впереди ехали двое: закованный в железо военачальник в коротком синем плаще с меховой оторочкой по низу и на горловине и худощавый юноша-оруженосец с длинным копьем в руках. Привязанные к наконечнику копья длинные разноцветные ленты, в основном белые и красные, струились на ветру.

Настороженно и зло смотрели сколоты на сармат; когда они приблизились настолько, что стали отчетливо видны их лица, лучники на валах зашевелились, потянулись в колчаны за стрелками.

– Отставить! – прикрикнул Марсагет, многозначительно переглянувшись со своими приближенными. – Это парламентеры.

Сарматы заметили угрожающие приготовления воинов на валах, но даже не попробовали предупредить криком о своих намерениях. Их невозмутимость и бесстрашие поневоле вызывали уважение – кто-кто, а они хорошо знали меткость лучников сколотов; на таком расстоянии их уже не спасли бы ни панцири, ни щиты. Только их предводитель презрительно ухмыльнулся в длинные усы – это был Карзоазос – и, немного помедлив, вскинул вверх правую руку раскрытой ладонью в сторону защитников Старого Города.

Вскоре парламентарии сармат были у ворот. Карзоазос, заметив внушительную фигуру.

Марсагета, приветствовал его:

– Великому вождю сколотов от Карзоазоса поклон!

– Привет тебе, Карзоазос, – сдержанно ответил Марсагет. – С чем пожаловал?

– Негоже нам свои слова ветру поверять. Прикажи открыть ворота, вождь.

– Для друзей, Карзоазос, ворота Старого Города всегда открыты. Ты в этом в свое время убедился. Но врагам сколоты по доброй воле ворота не открывают. Говори, чего ты хочешь? Я еще не так стар, чтобы твои слова пролетели мимо моих ушей.

– Ты не почитаешь законы предков, Марсагет. Враги мы только на поле брани. Здесь я твой гость.

– Хозяин имеет право принимать гостей, где ему заблагорассудится. Ты стоишь на моей земле и тебе должно быть этого достаточно. Если ты находишь в этом обиду, пусть нас рассудят боги.

– Ладно, – Карзоазос подъехал поближе. – Может, ты и прав. У меня к тебе предложение от нашего вождя Дамаса.

– Слушаю.

– Великий вождь языгов Дамас предлагает следующее: так как ваше положение безнадежно, и мы все равно возьмем Старый Город, во избежание дальнейшего кровопролития ты со своими воинами должен покинуть Атейополис и уйти за Данаприс[107]. Возьмете с собой оружие и часть съестных припасов, а также семьи. Перед уходом можете похоронить павших воинов и справить похоронную тризну. Чтобы не было сомнений в наших намерениях, мы отведем войска в глубь степи на расстояние дневного перехода.

– Это все? – голос Марсагета подрагивал от сдерживаемого гнева.

– Нет. Если ты принимаешь наши условия, остается последнее – вы оставите в Старом Городе всех рабов и заплатите нам выкуп. Думаю, это вполне приемлемо, вождь. За Данаприсом места больше чем достаточно для твоего племени. Зачем тебе цепляться за эти развали- ны? – Карзоазос с презрением ткнул нагайкой в сторону валов.

– Карзоазос, я отвечу коротко. Здесь могилы наших предков. Здесь мы родились, жили и умрем, если на то будет воля богов. Я все сказал.

– Подумай, Марсагет, пока есть время.

– Мы не трава перекати-поле – ей все равно, где пустить корни. Мы сколоты! И наши корни здесь. Атейополис – древняя столица наших предков. Вы пришли взять то, что вам не принадлежит, и пока мы живы, не будет принадлежать. Так и передай Дамасу.

– Хорошо, – Карзоазос был разочарован, но в то же время в душе соглашался со словами Марсагета: он поступил бы точно так же.

– Прощай, Марсагет, – сдержанно, с уважением склонил голову алан, поворачивая коня.

– Прощай, Карзоазос…

Сарматы неторопливо двинулись в обратный путь. Сколоты долго провожали их взглядами, не решаясь нарушить мрачную тишину. Все были согласны с решением вождя, но кто перед неотвратимым остается спокойным?

Абарис едва дождался темноты. Опия, после ужина не отходившая от него ни на шаг, с трудом сдержалась, чтобы не пустить при нем злую слезу ревности: сын был невнимателен к ее ласковым словам, он вообще ее не слушал, порываясь уединиться. Причина этому ей была ясна – негодная простолюдинка обворовала ее, присвоив самое дорогое для матери – сердце сына!

Холодно простившись с Абарисом, она поспешила в свою спальню, где, отхлестав по щекам ни в чем не повинных служанок, выгнала их, не позволив раздеть себя, и упала на ложе, обливаясь слезами. А Абарис тем временем торопился к знакомой хижине кузнеца Тимна. Впрочем, теперь жилищем его семьи служили две землянки, и плетня уже давно не было, и кустарник извели на дрова, но до боли знакомые переулки он мог пройти с закрытыми глазами.

Возле разрушенного двора кузнеца Абарис сбавил ход; медленно ступая по улочке, он даже боялся повернуть голову, чтобы взглянуть на едва чернеющие в темноте холмики землянок. Чувствуя, как тревожно защемило сердце, он просунул руки за отворот рубахи и крепко сжал свой оберег – подаренную Майосарой фигурку Аргимпасы. Мысленно творя молитву, он неустанно повторял призыв: выйди! услышь! я здесь!

Вдруг чья-то темная фигурка обрисовалась в темноте на его пути, словно призрачное видение ночи.

– Майосара!

– Абарис…

И девушка с тихим стоном радости упала на широкую грудь любимого…

Мы оставим влюбленных, им есть о чем поговорить; да и что нового может узнать невольный соглядатай долгожданного свидания? Слова любви во все века звучали одинаково, и не стоит их повторять, ибо нет на свете более сокровенного, чем это святое чувство, и нет ничего более тайного, чем хорошо известные всем признания и ласки двух любящих сердец.

Однако, возвратимся на валы, где бодрствуют дозорные сколотов. Туманная темень растворила знакомые очертания окрестностей Старого Города, приглушила все звуки; на расстоянии десяти шагов воины не могли различить друг друга, и тем напряженней всматривались и вслушивались они в пугающую черноту ночи, изредка пуская зажигательные стрелы к подножию валов – коварный враг не дремлет, и кто знает, что в себе таит мертвая тишина ночной поры.

Лик, которому удалось днем немного вздремнуть, тоже нес дозорную службу – отпросился у Марсагета, чтобы подменить старшего брата. Он неторопливо расхаживал по гребню вала, с гордостью поглаживая рукоять акинака – сам Радамасевс позаботился о юном телохранителе. Марсагета, так отважно сражавшегося с сарматами, подарив Лику чудесный клинок в дорогих ножнах.

Неожиданно в тумане послышались приглушенные расстоянием крики – по какой-то причине всполошились дозоры сармат. Лик встревожился и немедля пустил в ту сторону несколько зажигательных стрел. Туман поглотил их, но вблизи валов все оставалось по-прежнему, что и отметил про себя Лик, зорко следивший за крохотными светлячками.

Вскоре сарматы успокоились, и тишина снова повисла над степью – густая, тревожная. Стон, тихий и жалобный, Лик услышал, когда прилег на гребень вала и приложил ухо к плоскому, врытому в землю камню – так поступали самые опытные воины сколотов; таким образом можно было расслышать малейший шорох или звук у подножия валов. Подобных каменных глыб было немного на валах, и тем ценнее казались они воинам; жрецы тоже не оставляли необычные свойства камней без внимания и, принося жертвы богам, обязательно кропили их кровью жертвенных животных.

Лик затаил дыхание. Через некоторое время стон повторился, затем раздался шорох – кто-то пытался забраться наверх.

Лик не медлил: подозвав старшего дозорных, он рассказал об услышанном. Тот крикнул Меченого, ответственного за этот участок обороны.

Старый воин долго вслушивался, приникнув к камню, но так ничего и не расслышал. Кряхтя, поднялся, ласково потрепал Лика по волосам и сказал:

– Почудилось… Устал, поди. Скоро смена.

– Да нет же, нет! – заупрямился Лик. – Клянусь, мне это не почудилось!

– Ай, малец… – Меченый призадумался; затем, решительно тряхнув головой, сказал: – Ладно. Будь по-твоему. Может я, старик, и не прав. Давайте арканы. Спустите его вниз, пусть посмотрит. Да чтобы тихо! И приготовьте луки и осветительные шары…

У подножия вала лежал человек. Кожаный панцирь был липким от крови, из груди торчал обломок стрелы: он был без сознания.

Когда его подняли наверх, Меченый тут же послал за Марсагетом – это был один из воинов посольства Аттамоса к царю Скилуру.

Марсагет прискакал, даже не одевшись, как подобает вождю и воину, – в рубахе, подпоясанной простым сыромятным ремешком, в широких холщовых штанах, простоволосый; известие было чересчур важным, и медлить было непозволительно.

Когда он поднялся на валы, воина уже общими усилиями привели в сознание.

– Вождь… – раненый едва дышал. – Меня… послали… – он затих, затем захрипел.

– Ну, ну! – Марсагет стоял на коленях у его изго-ловья. – Ради всех богов – говори!

– Царь Скилур… прислал войско… Аттамос… – и он снова умолк, обессиленный.

– Дайте же ему что-нибудь!

Меченый торопливо налил в чашу немного вина, и бережно подняв голову воина, напоил его.

Тот снова открыл глаза и прошептал:

– Войско… на том берегу… Борисфена. Аттамос… послал меня… предупредить… Когда нужно…

– и вдруг, резко дернув головой, затих.

– Все. Умер… – Меченый закрыл стекленеющие глаза воина.

Марсагет едва не задохнулся от радости – войско царя Скилура! Вот она, долгожданная победа!

Стремительно поднялся, расцеловал Лика:

– Ну какой же ты… молодчина! Его, – указал вождь на воина, – похоронить с почестями, какие подобают только самым знатным. А сейчас нужно отправить к Аттамосу гонца, чтобы согласовать наши действия. У-у-у! – погрозил он кулаком в сторону лагеря Дамаса.

– Великий вождь, я пойду! – Лик был счастлив безмерно.

Марсагет задумался, с сомнением оглядывая подростка.

– Пусть идет, – Меченый улыбался. – Боги ему покровительствуют. Он проскользнет незамеченым там, где другие вряд ли.

– Будь по-твоему! Собирайся…

Лик бесшумно пробирался среди вражеских дозоров. Они были невидимы в кромешной мгле, но обостренные чувства юного воина улавливали немыслимое: он слышал запахи потного человеческого тела, шорох кожаных доспехов, шепот воинов, их крадущиеся шаги.

В одном месте Лик едва не столкнулся с двумя сарматами, стоявшими недвижимо, словно обгоревшие древесные стволы с обрубленными верхушками: они затаились, слушая ночь. Видно было, что это опытные следопыты и разведчики. Лика они не увидели, но шелест травы, когда он мгновенно залег, не миновал их ушей – не сговариваясь, в полном безмолвии, они, словно бесплотные тени, разошлись в стороны и кругами принялись обследовать подозрительную местность.

Лик лежал не дыша; кто-то из дозорных прошел мимо него на расстоянии вытянутой руки, но юный сколот притаился в неглубокой ложбинке, и тот его не заметил. Когда шаги сармата утихли.

Лик по-собачьи, на четвереньках, ощупывая землю впереди себя, поторопился скрыться среди низкорослого кустарника; там было не то чтобы безопасней – рядом расположились сменщики дозорных, спали, похрапывая, но была возможность обмануть опытных разведчиков: кто подумает, что он рискнет пойти в эту сторону?

Переждав немного, Лик медленно отполз от сармат, поднялся на ноги и снова зашагал к берегу Борисфена: нужно было торопиться выполнить поручение затемно.

У воды Лик долго таился, прислушиваясь. Но вокруг царила тишина, только волны плескались да изредка шелестела осыпающаяся листва. Тогда он вытащил из-под одежды пустой бурдюк, надул его и плотно перевязал горловину ремешком. Теперь можно было снять платье и плыть к противоположному берегу. И тут он услышал позади подозрительный шорох; Лик упал на землю, мгновенно перекатился на другой бок – и вовремя: чье-то грузное тело рухнуло рядом, и хищно сверкнувший в темноте нож вонзился в прибрежный песок.

Акинак Лика оказался проворней неизвестного врага – пока тот пытался подняться, клинок юного сколота пронзил ему грудь. Хриплый вскрик распугал тишину; громкий топот раздался неподалеку, и на Лика, намеревавшегося прямо в одежде броситься в Борисфен, кто-то навалился. Лик рванулся в сторону, но цепкие мужские руки сжали его с такой силой, что захрустели кости.

Лик застонал от боли, яростно вцепился в бороду врага – акинак тот выбил – но одетый в звериные шкуры неизвестный уже добрался до горла юного сколота. Лик в последнем, отчаянном порыве запустил свои зубы в кисть волосатой ручищи врага, но тот только зарычал, и, рванув руку в сторону, снова нащупал горло подростка. Лик задыхался, слабел, перед глазами замелькали грозовые сполохи…

Неожиданно лохматый клубок в безмолвном прыжке опустился на спину неизвестного; тот в ужасе дернулся, отпустил Лика, пытаясь сбросить с себя страшное чудовище, запустившее клыки в его затылок. Но опоздал; да и что можно было противопоставить литым каменным мышцам зверя? – шейный позвонок врага хрустнул, и он, бездыханный, свалился рядом с юным сколотом.

Очнулся Лик от теплого прикосновения шершавого языка – лохматый зверь, поскуливая, лизал его лицо.

– Молчан… – Лик не поверил своим глазам. – Молчан!

Да, это был его верный друг, Молчан-Рваное Ухо. Пес редко покидал своего хозяина, если только не выходил на ночную охоту, и то, когда Лик укладывался спать. И в эту ночь бесстрашный пес сторожил друга, оставаясь невидимым. Он догадывался, что Лику такой сопровождающий не очень пришелся бы по душе, поэтому мудро рассудил своим собачьим умом, что лучше держаться поодаль. И он подоспел вовремя…

Лик быстро разделся, связав одежду и оружие, прикрепил к голове и, держась за бурдюк, поплыл. За ним, как всегда безмолвно, последовал и Молчан. Но теперь Лик и не подумал противиться такому изъявлению преданности верного пса…

ГЛАВА 29

Марсагет и военачальники сколотов с тревогой и надеждой всматривались в сторону прибрежных лесов – ждали сигналов Аттамоса. Добрался Лик или нет? – вот единственная мысль, занимавшая их умы в это время. Раннее утро было ненастным и хмурым, сеял мелкий надоедливый дождик, рассыпая рябь по озерной глади, и оголенные деревья роняли на землю последние листья и тоскливую дождевую слезу.

Сигнальные дымы все увидели одновременно; зашевелились в радостном возбуждении, заговорили. Марсагет обернулся к дежурившим у кучи сушняка воинам:

– Зажигай!

Над акрополем поплыли черные дымные облака – в дрова добавили смолу. Облака медленно нанизывались в огромное ожерелье и постепенно таяли, растрепанные дождем.

Вскоре пришел и ответ: притухшие было сигнальные костры Аттамоса вновь запылали – три дымных столба над Борисфеном подтвердили, что план Марсагета одобрен, его хорошо поняли и не замедлят подойти в нужное время.

– О Великая и Всемогущая Табити… – подняв голову к небу, молился Марсагет. – О Великая…

Молились и жрецы возле жертвенников, молились воины – они уже были готовы к бою, собравшись у главных ворот. Женщины и дети стояли поодаль, безмолвные, посуровевшие, сжимая в руках оружие – провожать с плачем воинов в бой считалось кощунством. Но вот Марсагет закончил короткую молитву, вскочил на коня; военачальники Абарис со Спартоком стали во главе своих отрядов.

Ворота распахнулись, и сколоты выметнулись в степь. Отряд за отрядом, без обычного воинского клича, они стремительно мчали к лагерю Дамаса, где ничего не подозревавшие сарматы готовились завтракать; сколоты подкрепились заранее, еще затемно.

Удар сколотов застал Дамаса врасплох. Отягощенный с вечера изрядной дозой вина, он проснулся поздно и еще лежал в постели, когда перепуганные телохранители сообщили ему о приближении отрядов Марсагета.

Успокоенные большими потерями, понесенными противником, военачальники сармат даже не предполагали, что Марсагет отважится вывести своих воинов в открытую степь – для него это было равносильно самоубийству, а вождя сколотов никто глупцом не считал. Поэтому, справив похоронную тризну по погибшим, сарматская знать до поздней ночи предавалась возлияниям, благо Дамас в этот день решил дать войску отдых.

Сарматы еще не успели как следует построить свои боевые порядки, как сколоты врубились в их ряды.

На этот раз Марсагет применил излюбленную тактику Дамаса: лучшие воины образовали ударный кулак, чем-то напоминающий клин сармат. Может, и не от хорошей жизни – для обычного массированного удара с охватом флангов сколотам просто не хватало сил, но план боя на первых порах принес Марсагету успех. Сколоты с ходу прорубили обширную просеку в плотно сбитом сарматском воинстве, где еще не все успели облачиться в доспехи. Многие знатные воины сармат пали под ударами дротиков и акинаков боевой дружины Марсагета. Особенно досталось языгам, стоящим в центре.

Не останавливаясь, Марсагет стремительным маневром развернул отряды в сторону юрты Дамаса, чтобы отсечь вождя сармат от основных сил, лишить его возможности руководить боем.

Дамас этот хитроумный ход понял сразу, но поделать ничего не мог: оставив позади траспиев и легкоконных стрелков, которые должны были сдерживать напор аорсов и роксолан, Марсагет пробивался к дружине Дамаса, окружившей своего вождя. Теперь языгам ничего другого не осталось, как сражаться против превосходящих сил противника.

Марсагет жаждал только одного – покончить с Дамасом. Смерть вождя, да еще в начале боя, считалась у сармат дурным предзнаменованием, и не у одного военачальника сарматского воинства дрогнуло сердце при виде свалки у юрты Дамаса.

Только Карзоазос был на удивление спокоен и рассудителен. Его аланы располагались в дальнем конце лагеря, поэтому успели основательно приготовиться, чтобы отбить удар сколотов. Это им удалось сделать без особых усилий – легкоконные стрелки сколотов даже не пытались сокрушить выросшую перед ними стену копейщиков-аланов; с визгом и воинским кличем они носились на своих мохноногих лошадках вокруг отряда Карзоазоса, осыпая его стрелами и дротиками.

Карзоазос какое-то время колебался, наблюдая за ходом сражения. Замысел Марсагета уничтожить Дамаса ему был понятен, но что за причина побудила всегда осторожного и дальновидного вождя сколотов вывести свои войска в степь? Ведь он наверняка знал, что несмотря на неожиданность нападения, сколоты вряд ли устоят против многочисленных сармат, в подобных случаях чувствовавших себя как рыба в воде: бой в открытой степи – родная стихия сарматского воинства.

То, что Марсагет поддался на уловку с лжеподмогой, было понятно – по здравому размышлению Карзоазос решил, что и сам поступил бы так же. Но теперь, когда и сил у Марсагета маловато, и надежд на новую помощь нет – что его толкнуло на этот безумный шаг?

Тревога закралась в душу Карзоазоса, но он не подал виду: нужно было что-то решать, и военачальник аланов, уже не колеблясь, указал мечом в сторону юрты Дамаса – именно там было наиболее слабое место в боевых построениях сармат. Разогнав легкоконных сколот-ских стрелков, аланы поскакали к юрте вождя языгов, где кипела яростная сеча.

Спартоку с его траспиями приходилось туго – обозленные донельзя упреками в трусости аорсы и тяжело вооруженные роксоланы сражались отменно. Спарток сменил уже двух коней, пали почти все его телохранители и оруженосец, но военачальник траспиев даже не помышлял об отступлении. Да и куда? – траспии дрались в окружении.

Отряд Абариса примыкал к отряду Меченого – старый опекун и учитель, соскучившись по юному сыну вождя за долгие дни разлуки, пожелал идти в бой рядом. В отряде Абариса была в основном молодежь, юные отпрыски знатных семейств сколотов, а Меченый вел в бой убеленных сединами, старых, неоднократно испытанных в боях и походах воинов.

Абарис стремился к юрте Дамаса с неменьшим запалом, чем отец. Еще были достаточно свежи воспоминания об их первой схватке во время ночного набега сколотов на вражеский лагерь, и юноша молил богов, чтобы ему удалось снова скрестить мечи с вождем языгов.

У юрты Дамаса творилось невообразимое. Языг, отменный боец, бесстрашный и опытный, рубился с такой яростью, что сколоты дрогнули и подались назад. Марсагета оттеснили в сторону, и он, видя, что добраться к Дамасу ему все равно не удастся, кромсал направо и налево свежие подкрепления, которые шли на выручку вождю языгов.

Но вот у юрты Дамаса сверкнул шлем Меченого. Старый рубака встретил достойного противника – мечи столкнулись, разлетелись; повторные удары пришлись по щитам. Вождь языгов взревел, вздыбил коня и с обеих рук опустил меч на акинак Меченого. Военачальник сколотов не смог удержать этот удар – его акинак отлетел в сторону, и Меченого тут же прикрыли телохранители. Пока ему подавали другой акинак, уже стена воинов отделяла его от Дамаса.

И в это время Меченый увидел приближающихся аланов во главе с Карзоазосом.

– Туда! – вскричал Меченый, указывая воинам своего отряда на аланов.

Отряд Меченого вовремя приостановил разбег аланов, готовых обрушиться на неприкрытый левый фланг дружины Марсагета. Закипела рубка упорная, кровопролитная – с обеих сторон дрались опытные, закаленные воины.

Абарис наскочил на Дамаса, когда тот уже расчистил себе дорогу к отряду роксолан. Языг только скривил в злой гримасе лицо, завидев перед собой безусого юнца; меч вождя сармат взметнулся над головой Абариса, но натолкнулся на вихревой круг из двух акинаков. Дамас рванул коня в сторону и снова сделал молниеносный выпад, стараясь ударить сбоку. Но юноша спрятался за круп коня, и удар попал в пустоту.

И снова два акинака в руках Абариса закружили в смертоносном танце. Языг примерялся недолго: выбрав момент, он соскользнул с седла, чтобы провести свой обычно неотразимый колющий удар снизу. Но этого ждал и Абарис, помнивший первый поединок с Дамасом до мелочей и не раз в мыслях искавший способ противопоставить этому коварному удару свой, победный.

И когда вождь языгов бросил поводья и, прикрываясь сверху щитом, нырнул под коня, Абариса словно ветром сдуло с седла: соскочив на землю, он коротким резким движением одного акинака выбил меч из рук Дамаса, а вторым нанес колющий удар в шею так, как его учил Меченый, – с поворотом кисти руки.

Дамас захлебнулся кровью в предсмертном крике и свалился под ноги Абарису. Еще взмах акинаком – и Абарис с торжествующим криком взлетел в седло скакуна, держа в руках голову вождя языгов.

Крики ужаса раздались среди спешивших на выручку Дамасу языгов: вождь убит! А Абарис с диким воинским кличем сколотов понесся по степи со своим страшным трофеем.

И снова крики смятения и страха зазвучали в рядах сармат – словно грозовая туча, охватывая поле боя полукольцом, на сарматское воинство неслись во весь опор отряды сколотов царя Скилура!

И дрогнули сарматы, и бросились врассыпную, не слушая призывов военачальников, помышляя только о спасении. Но разве можно было уйти от резвых коней подмоги, еще свежих, не утомленных битвой?

Вскоре все было кончено. Уцелели немногие; спасся только очень поредевший отряд аланов под предводительством рассудительного Карзоазоса; не дрогнули, не потеряли головы аланы, а собрав все силы, пробились к лесам и затерялись в чащобах. Их никто и не преследо-вал – не до этого было: сколоты справляли кровавые пожинки с оставшимися в живых…

Ликование охватило Атейополис. Дымили костры; радостные, возбужденные сколоты не отходили от бурдюков с оксюгалой – и еды, и питья было вдоволь, о чем сразу же по возвращении позаботился Марсагет.

Пировали простолюдины, пировала знать. Поздравляли друг друга с победой, строили планы на будущее.

Абарис ходил в именинниках: сын вождя победил самого Дамаса! Марсагет не мог нарадоваться, глядя на сына – растет достойная смена. И только одно обстоятельство омрачало радость вождя сколотов – теперь его вольностям пришел конец. Военачальник царя Скилура, рослый надменный Зальмоксис, дал понять это, как только они уединились в комнатах дома вождя. Скрепя сердце слушал Марсагет условия, присовокупленные царем Скилуром к договору о присоединении Атейополиса и подвластных Марсагету земель к его царству. Но отступать было поздно, и Марсагет, поблагодарив Зальмоксиса за оказанную помощь, пригласил его на пир.

Освещенный многочисленными кострами Старый Город казался новой звездой, зажженной в честь победы сколотов. К вечеру дождь прекратился, подул ветер, унося сырость, и жители Атейополиса радовались этому, как доброму предзнаменованию – даже природа была благосклонна к ним, не мешая торжеству.

На следующий день была назначена церемония жертвоприношения Мечу Вайу, мечу бога войны. Огромную кучу хвороста за валами Старого Города венчал меч, воткнутый острием вверх. Все жители Атейо-полиса: и стар, и млад, воины сколотов и траспиев, вожди и военачальники окружили кучу хвороста плотной стеной. В нарядных одеждах стояли телохранители вождей, и среди них Лик в дорогом панцире, подаренном Марсагетом. Свои лучшие наряды надели жены и домочадцы сколотской знати; сверкая драгоценными камнями и золотыми украшениями, они толпились позади вождей и военачальников.

Возле кучи хвороста мрачно чернели плащи жрецов, готовых принять участие в церемонии жертвоприношения. Здесь же, кто сидел, кто лежал, находились и те, кого выбрал Меч Вайу – несколько десятков оставшихся в живых и захваченных в плен сарматских воинов. Им был знаком этот обряд, и ужас, смешанный с отчаянием, проглядывал в чертах их лиц.

Но вот жрецы зашевелились; повинуясь жесту главы жрецов, они подали ему чашу с вином и священный бронзовый нож. Двое из них бережно подхватили на руки широкогорлый глиняный сосуд и поставили его на расчищенную от травы и выровненную площадку.

Главный жрец медленно подошел к сосуду и забормотал молитву. Как только он закончил, дюжие жрецы подтащили к нему первую жертву – молодого красивого аорса с помертвевшим лицом. Главный жрец окропил голову аорса вином из чаши, поднял нож. Короткий, точный удар, тихий, еле слышный всхлип, вырвавшийся из груди пленника, – и его кровь заструилась в сосуд.

Второй, третий, четвертый… десятый… – один за другим умирали пленные сарматы под ударами ножа. Груда мертвых тел покоилась у ног главного жреца, а он все так же размеренно и невозмутимо закалывал очередного несчастного. Когда пришел черед последнего, сосуд был наполнен почти до краев.

Два жреца снова подняли сосуд и вслед за главным жрецом забрались по лестнице на кучу хвороста, к мечу. Раздался протяжный призывный крик – главный жрец, подняв руки к небу, взывал к Вайу:

– Приди, о могущественный, приди, о непобедимый! К тебе взывают сколоты, о Вайу! Прими наши жертвы благосклонно! Защити нас, о Вайу, от врагов! Пусть твой разящий меч всегда будет с нами, о Вайу!

Его слова подхватили и жрецы, стоявшие возле кучи хвороста. Громкие, истовые их призывы вскоре переросли в пение – дикая, торжествующая мелодия поплыла над степью.

Главный жрец тем временем опрокинул сосуд над мечом, и кровь вмиг окрасила сверкающее лезвие в красный цвет.

– Вайу-у! Вайу-у! – разразились криками присутствующие.

Вдруг чей-то вопль прорезался среди воинского клича сколотов:

– Туда, смотрите туда! Вайу!

Над акрополем кружил орел. Медленно и мощно взмахивая крыльями, он словно присматривался к толпе сколотов, опускаясь все ниже и ниже.

Все замерли в полном безмолвии; тишина стояла такая, что, казалось, был слышен упругий шелест перьев царственной птицы.

Неожиданно откуда-то сбоку на орла налетела стая воронья – дико галдя, вороны окружили повелителя птичьего царства, заставили его взмыть круто вверх. Словно черные камни из пращей, сложив крылья, они атаковали орла со всех сторон – били, клевали, рвали когтями. Вороньи и орлиные перья замелькали в воздухе, словно закопченные снежные хлопья первого снегопада.

Все выше и выше поднимался орел, отбиваясь от обозленных врагов, все дальше и дальше удалялся от Атейополиса, пока не исчез где-то за Борисфеном, скрывшись среди туч.

Смутились притихшие сколоты, пытаясь понять, что бы это значило. И Марсагет нахмурился – похоже, недобрый знак посылало небо сколотам. Нужно звать энареев[108], пусть истолкуют…

Завершающую часть церемонии скомкали – даже невозмутимые жрецы были встревожены и напуганы происшествием, и поэтому торопились. Оставив на поживу воронью искромсанные тела жертв, которым отрубили руки и разбросали вокруг кучи хвороста, все поспешили внутрь Старого Города, где рабы завершали последние приготовления к новому пиршеству.

В этот же день ушли в свои горы воины траспиев – нетерпеливый Спарток не соглашался ни под каким предлогом погостить день-другой в доме побратима, потому что горел желанием снова скрестить оружие с иллирийцами. Абарис его понимал, но расставался со Спартоком с грустинкой.

Сын вождя сколотов проводил траспиев до переправы через Борисфен и долго стоял на берегу, пока воины Спартока не переплыли реку и не затерялись в редколесье на другой стороне.

Утром следующего дня после сытного завтрака засобирался в Неаполис и военачальник царя Скилура Зальмоксис. Тревожные вести приносили лазутчики царю сколотов: отряды Гатала появились возле Ольвии, стали нападать на караваны сколотов с зерном, пираты-сатархи подняли головы, приободрились неизвестно по какой причине после недавнего поражения от наварха Посидея, снова подтянули биремы к гаваням сколотов, разбойничают пуще прежнего, да и эллины что-то затевают против царя Скилура, шушукаются за его спиной, пытаются склонить на свою сторону меотов, набирают пополнения в отряды гоплитов. Потому Зальмоксис и не медлил, строго выполняя указания Скилура – помочь Марсагету и сразу же обратно.

Ушли отряды Зальмоксиса, а с ними и три сотни юношей племени Марсагета, отборные воины. Жаль было отпускать их в Таврику, на службу в войско царя Скилура, но таков был приказ нового владыки, и Марсагет не посмел ослушаться, хотя у самого от дружины остались крохи, и нужно было срочно пополнить ее ряды новобранцами – кто знает, не появится ли новый Дамас под.

Атейополисом? К этому нужно готовиться заранее – акинаки и в мирное время должны быть остры…

* * *

Хмурый и задумчивый сидел Марсагет возле своего домика-спальни. Из головы не выходило странное происшествие во время жертвоприношения Мечу Вайу. Терзаемый дурными предчувствиями, он ждал предсказателей.

Три энарея склонились в поясном поклоне перед вождем – Марсагет, задумавшись, не заметил их появления. Одетые в женские платья, чисто выбритые и нарумяненные, женоподобные энареи вызывали в душе Марсагета отвращение. Он очень редко пользовался их услугами, только в особо важных случаях – энареи считались приближенными Священной Табити, и их предсказания почти всегда сбывались. Впрочем, Марсагет знал и другое: кто может уличить их в неправде, если виновный в ложной клятве богине очага вождя племени – а именно такими предсказаниями пробавлялись энареи – отправлялся в заоблачные выси, и еще не было случая, чтобы оттуда кто- нибудь возвращался. Марсагет, в юные годы не особо утруждавший себя заботами о делах божественных, к старости становился все более суеверным и мнительным, и не раз с ужасом вспоминал свои кощунственные мысли и деяния, возвысившие его до положения главы племени – сколько ложных клятв было им произнесено, сколько нужных ему предсказаний наговорили подкупленные гадальщики, и все это ради обладания священным жезлом власти.

Теперь Марсагет ждал предсказания с душевным трепетом. Повинуясь знаку вождя, энареи приступили к гаданию. Бормоча молитвы и заклинания, они вынули из сумки липовое мочало, бережно разгладили, а затем разрезали на три части по длине. Намотав отрезанные куски вокруг пальцев, энареи, образовав тесный круг, принялись топтаться в медленном танце, изредка нелепо подпрыгивая и притопывая…

Наконец страший из них, толстый и рыхлый, быстро распустил свой кусок мочала, а за ним это проделали и остальные двое. Внимательно вглядываясь в образовавшиеся завитки и петли, энареи приблизились к Марсагету.

– Великий вождь… – толстый энарей начал было и умолк – озабоченное выражение на его лице уступило место страху; он еще и еще раз осматривал мочало, благоговейно прикасаясь к нему кончиками пухлых пальцев.

– Ну что там, говори?! – не выдержал Марсагет затянувшегося молчания, гневно хмуря брови.

– Великий вождь, – тостяк оправился от временного замешательства и поторопился спрятать под нарисованными сажей веками круглые хитрые глазки, чтобы не встречаться со взглядом.

Марсагета, – большие беды предвидятся для тебя в будущем… – он снова умолк, как бы прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Большие…

– Да говори ты, не тяни! Что за беды? Откуда их ждать?

– Беды и болезнь, – энарей тяжело вздохнул, встряхнул мочало. – Боги на тебя гневаются, великий вождь…

– По какой причине?

– Про то мне не ведомо. Могу только сказать, что змею ты пригрел у себя на сердце, и она тебя ужалит, если не умилостивишь богов, не принесешь им искупительной жертвы и дары.

– Змею? – Марсагет побледнел, почему-то вспомнив старого вещуна-врачевателя и видения у ложа больной Опии.

Средце сжалось в предчувствии дурного; Марсагет почувствовал, как пересохло во рту, и вдруг ощутил тот резкий, неприятный запах, который долго не мог выветриться из опочивальни жены после ухода отшельника. С трудом заставив себя оставаться спокойным и уравновешенным, вождь спросил:

– Это все?

– Да, великий вождь, – с поклоном ответил энарей; его помощники тоже склонились, шепча молитвы.

Марсагет хотел было спросить, не указывает ли священное мочало на человека, способного принести ему зло, но не решился; боялся, что энарей произнесет любимое имя – Опия в последние дни вела себя так странно…

После ухода предсказателей Марсагет надолго закрылся в своем домике, приказав телохранителям не пускать к нему никого. Лежал на постели опустошеный, разбитый, безвольный.

Перед глазами вождя мелькали видения, одно страшнее другого: какие-то пьяные оргии, пламя пожаров, женщины в белых одеждах, забрызганных кровью, и хищное воронье с железными клювами. Но вот все рассеялось, и перед взором Марсагета вдруг появилась окровавленная голова брата; незрячие глаза ожили, приоткрылись, сверкнули злым торжеством; сквозь заросли бороды забелели огромные зубы, и дикий хохот раздался в ушах Марсагета. Как ошпаренный вскочил он с постели и заметался по комнате, сжав руками голову, пытаясь заглушить этот громкогласный смех.

– Ай-яй! А-а-а… – стонал вождь, шатаясь, как пьяный.

Взгляд его упал на боевую секиру у изголовья постели; словно коршун на добычу, бросился вождь к секире и в неистовстве обрушил ее на свое ложе, на стены, на посуду. Рубил, пока не упал без чувств на пол, не забился в плаче; только слезы так и не пролились из его обезумевших глаз…

Желтоглазый старец, глава старейшин племени Марсагета, в это время торопился к хижине толстого энарея.

Тот встретил его многозначительной ухмылкой и поклонами.

– Ну что? – нетерпеливо спросил глава старейшин, едва переступив порог.

– Все, как ты просил, о мудрый…

– Ой ли? – пронзительно взглянул на него старец.

– Клянусь! А Марсагет-то, хи-хи-хи… – захихикал энарей.

– Помолчи! – глава старейшин прошелся по хижине, о чем-то думая.

– Что теперь прикажешь, о несравненный?

– Молчать. Это тебе за труды и за то, чтобы язык твой случайно не стал короче… – старец небрежно швырнул к ногам энарея увесистый мешочек; зазвенело золото.

– Понял, понял… – быстро схватил его энарей. – Премного благодарен, о мудрый.

– Смотри, – костлявая рука старца клещами впилась в жирное плечо энарея. – Если где сболтнешь, даже своим собратьям, – берегись. Чтобы не пришлось раньше времени отправиться к.

Таргитаю…

– О мудрый… – в ответ только простонал толстяк, изобразив на лице ужас.

– Вот так… – глава старейшин окинул безразличным взглядом хижину и пошел к выходу. – Прощай…

Едва шаги старца затихли, энарей выпрямился, взвесил в руках мешочек.

– Старый сквалыга… – пробормотал он, расшнуровывая завязки. – Мог бы и пощедрее расплатиться…

В тот же день по осеннему лесу вышагивал высокий худой человек в тонком шерстяном плаще, под которым угадывался прикрепленный к поясу меч. Дорогой лук был небрежно перекинут через плечо, и путник изредка его поправлял, поругиваясь втихомолку. Вместо посоха в руках он держал дротик с длинным подтоком; путник шел быстрым шагом, не выбирая дороги – видно было, что эти места ему знакомы.

Только однажды он приостановился у старой толстенной осины, как бы в раздумье – кора висела на дереве лохмотьями, сквозь глубокие продольные борозды на высоте человеческого роста проглядывала белая сердцевина. Постояв чуток, путник вздохнул, покачал головой и, сторожко оглядываясь по сторонам, двинулся дальше.

Перед спуском в глубокую, поросшую молодым дубняком ложбину, где по дну беззаботно журчал ручей, путник вновь остановился, осмотрелся, словно стараясь запечатлеть в памяти окрестности, крепче сжал дротик, перехватив его пониже, и, придерживаясь за стволы деревьев, направился к едва приметному бугорку у невысокого обрыва. Когда он подошел поближе, бугорок вырос в размерах, превратившись в добротный накат землянки, замаскированный сверху дерном и усыпанный опавшими листьями.

Дверь в землянку, сколоченная из плотно подогнанных жердей и проконопаченная по щелям мхом, была закрыта. Единственное окошко у двери встретило путника бельмом плохо вычиненного бычьего пузыря, натянутого на грубую рамку.

Казалось, что хижина необитаема: дубовые листья укрыли тропинку, ведущую к ручью, спрятали все следы. Но проницательный глаз путника подметил, что над отдушиной в накате, прикрытой от непогоды домиком из толстой коры, струится дрожащая лента теплого воздуха, а чуть поодаль, под кустами, стоит неглубокая деревянная чаша с остатками молока.

И, уже не сомневаясь в верность своих наблюдений, он решительно подошел к землянке и постучал концом дротика в дверь.

– Не заперто… – раздался изнутри глухой и надтреснутый голос.

Путник, глубоко вздохнув, потянул на себя дверь и вошел внутрь.

Землянка была просторна, обложена окоренными стволами; пол устилали козьи шкуры, а под потолком висели связки сушеных трав и кореньев. В дальнем углу стоял низенький столик из обожженной глины – жертвенник; на нем виднелись маленькие фигурки богов. Очаг у входа, сложенный из камня, уже потух и только иногда посверкивал крохотными угольками. Воздух в землянке был напоен ароматом трав и свежеоструганного дерева.

– Я приветствую тебя, Авезельмис, – путник смиренно поклонился хозяину хижины; тот сидел на некоем подобии лежанки, застеленной одеялом из шкурок барсука.

– Привет тебе, Афеней, – лицо Авезельмиса было бесстрастным и непроницаемым.

– Я присяду, – Афеней пододвинул поближе к очагу толстый чурбан и, расположившись на нем, прислонил ладони к теплым камням. – Благодать…

Авезельмис молчал. Он глядел в сторону, думая о чем-то своем. Печать глубоких страданий еще больше иссушила его лицо, проложила новые морщины, прибавила седин. И горбился он больше обычного, напоминая позой старого орла, который не в силах разорвать слабеющими когтями лежащую перед ним добычу.

Афеней быстро взглянул в его сторону и снова опустил глаза, не решаясь начать разговор. Ольвийский купец, конечно, и в мыслях не допускал, что он по своим человеческим качествам стоит ниже какого-то оборванца-отшельника, но чувство уважения и даже страха завладело его сердцем помимо воли – за короткий срок Авезельмис сумел доказать и ему, и Одинокому Волку, что он не так прост и беззащитен, как могло показаться с первого взгляда. Поэтому Афеней, сидя у очага, мучительно пытался найти нужные слова, чтобы разговорить Авезельмиса и склонить его на свою сторону в том деле, какое привело купца в эти дебри.

Подручные Одинокого Волка разыскали новое пристанище Авезельмиса не без труда. Но, раз проученные, наотрез отказались сопровождать Афенея к жилищу отшельника. Пришлось ему самому рыскать по чащобам, пока не изучил все подходы к ложбине досконально. Впрочем, теперь.

Афеней строго-настрого приказал бандитам оставить в покое Авезельмиса – ему он был нужен живым и невредимым. А те и не помышляли об этом и приказу ольвийского купца были только рады – связываться еще раз с ведном-оборотнем, каковым они считали старика, им не хотелось.

Наконец Афеней решился:

– Авезельмис, мне нужно с тобой поговорить…

– Я слушаю…

– Поговорить о делах, и тебе, я знаю, не безразличных…

– Говорить с убийцей и клятвопреступником мне не позволяют ни совесть, ни гнев богов. Они все видят и не простят мне этого.

– Я преклоняюсь перед твоими богами, Авезельмис…

– Не оскверняй ложью мое жилище!

– Ладно, пусть так. Ты мне не веришь, но все же я не хочу обидеть ни тебя, ни твоих богов. У меня свои божества, в них я верю не меньше твоего, но это не меняет сути. Спорить с тобой по этому поводу тоже не буду – глупо оспаривать у другого человека право мыслить и поступать, как его душе угодно.

– Все равно мне с тобой не по пути. Твои руки запачканы кровью невинных жертв. Только не говори, что это не так! – у меня один глаз, но человеческую низость и подлость он видит пока достаточно хорошо.

– Ты имеешь в виду нападение на сколотов, что отдыхали в твоей хижине? – правильно истолковал гневную тираду Авезельмиса купец-лазутчик.

– Вот именно.

– Ах, Авезельмис! Мне ли тебе говорить, что враг хорош только мертвый. А сколоты.

Марсагета, – с нажимом на имени вождя сказал Афеней, – мои враги. И я это не скрываю.

– Чем же они тебе так досадили? – с иронией спросил старик.

– А чем тебе не угоден Марсагет? – вопросом на вопрос овтетил Афеней. – Можешь ли ты мне ответить?

– Послушай, Афеней, – старик распрямился, грозно сверкнув единственным глазом. – Ты зачем сюда пришел? Чтобы поупражняться в риторике?

– Вовсе нет, Авезельмис. Я пришел к тебе за помощью. Да, за помощью! Марсагет – мой враг.

Я готов рискнуть головой, лишь бы свести с ним счеты. Удивлен? Клянусь! – Афеней вскочил, подошел к Авезельмису. – Пусть я убийца, пусть клятвопреступник – тебе какое дело? Мне ответ держать перед богами. Но запомни: никто, кроме меня, не сможет уложить Марсагета на похоронную колесницу. Никто! И никто, кроме меня, не избавит тебя от горечи разбитых надежд, от мук и терзаний, которые принес тебе Марсагет. А ты… Ты просто трус!

Авезельмис преобразился: гневно вскинувшись, он сорвал со стены землянки меч, вскочил, отвел для удара руку… Афеней безбоязненно смотрел ему в лицо, даже не шевельнувшись – яростный и хищный, словно волк, учуявший близкую поживу.

Авезельмис опустил меч, затем бросил его на постель; отвернувшись к стене, долго стоял неподвижный и безмолвный. Затем подошел в угол к жертвеннику и стал молиться. Афеней ждал.

Наконец Авезельмис обернулся к нему:

– Хорошо… Может, ты и прав… О боги! – он коротко застонал. – О боги… Горе мое беспредельно; за что?..

Афенею неожиданно стало искренне жаль его, но сказать что-либо он не осмелился.

– Какая помощь тебе нужна? – глухо спросил старик…

ГЛАВА 30

Стража у главных ворот Атейополиса заметила путников на расстоянии, не превышающем полета стрелы: две странные, несуразные фигуры словно родил жиденький, быстро тающий утренний туман.Два путника шли в направлении Старого Города. Дорога, избитая лошадиными копытами и обильно политая дождями, превратилась в грязное месиво, и они старались держаться обочины, хотя та выглядела не лучше. Шли медленно, обстоятельно выбирая место, куда поставить ногу, склонив головы и не глядя по сторонам.

Когда до ворот оставалось не больше полустадия, среди стражи прошелестел смешок, а затем раздался и хохот – уж больно комично выглядели эти двое.

Плащи, вернее то, что странники накинули себе на плечи, плетенные из липового мочала, топорщились в стороны, скрипели и шуршали; на ноги вместо сапожек они приладили опорки из коры, перетянутые лыком почти до колен; остальные предметы одежды тоже поражали убожеством и ветхостью: рубахи и штаны в заплатах, уже успевших, прохудиться, безрукавки-телогрейки, когда- то подбитые заячьим мехом, изорвались до такой степени, что, казалось, дотронься до них рукой – и они рассыплются на кусочки, как опаленный огнем пергамент; грязные, спутанные волосы на их головах были прикрыты небольшими шапочками из плохо выделанной кожи, разрисованной какими-то таинственными закорючками – белыми и красными.

Когда они, смиренно кланяясь, подошли вплотную, старший дозорный важно нахмурился, вспомнив приказ Марсагета: всех странников без исключения доставлять прежде всего в акрополь.

– Куда путь держите? – спросил воин, загораживая им проход.

– Мог бы и так догадаться… – буркнул один из странников вполголоса; второй промолчал, сосредоточенно вглядываясь в лицо старшего дозорного.

– И зачем? – продолжил тот свой допрос, начиная злиться: он все-таки услышал реплику странника.

– Оголодали, пообносились в дороге, – второй странник, постарше, говорил глухо, почти не открывая рта, в длинную седую бороду. – Погреться у очага, кусок лепешки да горячую похлебку – что еще нам нужно? Пропусти…

– Пропущу, понятное дело. Только сначала вам придется пройти в акрополь.

– С какой стати? – встревожился странник помоложе, с острыми глазами-буравчиками.

– Наш великий вождь Марсагет приказал таких, как вы, приводить к нему на смотрины. Как наложниц. Ха-ха-ха! – заржал довольный своей шуткой сколот.

– Марсагет? – старший из странников нахмурился; второй сник, забеспокоился, хотя виду не подал.

Старший дозорный был опытный разведчик и следопыт; от него не ускользнуло замешательство странных путников. Он резко оборвал смех, поднял руку – три воина с дротиками наизготове окружили странников.

– Обыскать! – приказал он воинам. – И в акрополь. Глаз не спускать с них!

Воины было подступили к странникам, чтобы выполнить приказание своего начальника, как вдруг старший из странников резко вскинул правую руку над головой, и взгляды сколотов приковал к себе небольшой, полированный шарик из какого-то светлого с золотинкой металла. На фоне загоревшей до черноты руки странника он сверкал так ярко, что впору было зажмурить глаза.

Внутри шарика, если хорошо присмотреться, вспыхивали и гасли, как зарницы, крохотные огоньки; возможно, это был обман зрения или что-то еще, но сколоты, а с ними и попутчик странника, словно очарованные, не отводили глаз от сияющего кусочка металла. Фигуры дозорных, до этого подтянутые, настороженные, как-то обмякли, кто-то из них всхлипнул и засмеялся неестественным смехом, резким и судорожным.

Второй странник, бледнея и тяжело дыша, страшным усилием воли попытался отвести взгляд от шарика, но в это время его товарищ заговорил речитативом; его голос то крепчал, словно порыв ветра в зимнюю стужу, то угасал до еле слышного шепота, проникая в душу украдкой, исподволь, надежно опутывая невидимыми нитями желания и остатки разумного восприятия окружающего мира; второй странник пошатнулся, лицо его стало бессмысленным, длинный нос уныло повис над толстыми губами: приоткрывшись, они обнажили крупные, пожелтевшие зубы…

Очнулся он от прикосновения руки – товарищ легонько подталкивал его к воротам. Дозорные не обращали на странников никакого внимания, словно их и не было вовсе; собравшись в кружок, они о чем-то беседовали, вяло жестикулируя и часто запинаясь на полуслове; впрочем, этого никто из них не замечал и разговор продолжался – увлеченный и в то же время бессмысленный.

– Голова… – пробормотал странник помоложе, шагая на негнущихся ногах за своим товарищем.

– Пройдет, – коротко бросил тот, не оборачиваясь.

– Да-а, – протянул длинноносый, ускоряя шаг. – Видел всякое, но такого не приходилось…

– Поспешим, – бесцеремонно оборвал его второй – видимо, разговор на эту тему был ему неприятен.

Так они миновали юрты, где располагались соплеменники Радамасевса, и углубились в хитросплетения переулков. Возле хижины толстого энарея странник с длинным носом остановился, что-то припоминая, внимательно посмотрел на ее стены, увешанные связками сохнущего липового мочала, а затем решительно толкнул ногой дверь и вошел внутрь; за ним последовал и второй.

Энарей при виде непрошенных гостей недоумевающе поднял нарисованные брови – он в этот миг, чавкая и пришлепывая губами, старательно уничтожал содержимое глубокой миски.

– Вы… вы кто такие? – спросил он, едва не подавившись.

– Бедные странники, – изменив голос, прогундосил длинноносый, с вожделением глядя на остатки еды в миске.

– Нашли время… – энарей решительно прикрыл миску куском холстины и поднялся. – Чего надобно?

– Больно ты неприветлив, – с издевкой ответил ему длинноносый крепким, сильным голосом, как-то не вязавшимся с его старческой, уродливой из-за лохмотьев фигурой.

Энарей вытаращил глаза, приглядываясь к нему; затем, бормоча молитву, сделал шаг назад, прижав к груди дрожащие руки.

– Ты?.. – голос его осекся.

– Узнал? То-то… А теперь быстренько собери нам перекусить. И вина. Не говори только, что у тебя его нет, старый хитрец.

– Сейчас, сейчас, я мигом… – забегал по хижине энарей, изредка бросая в сторону гостей взгляды, в которых сквозил неподдельный страх.

Длинноносый набросился на еду жадно – рвал крепкими волчьими зубами вареное мясо и глотал, почти не пережевывая; его товарищ к еде не притронулся, только отхлебнул несколько глотков вина из чаши.

– Вот что… м-м… – длинноносый поманил к себе энарея. – Сбегай за главой старейшин.

Пусть придет сюда. Да чтобы осторожно! И не пяль на меня так глаза! – я не призрак.

– Да, да, уже бегу… – энарей выскочил наружу…

Желтоглазый старец вошел в хижину стремительно; энарея, было сунувшегося за ним, он выпроводил вон движением бровей.

– Посторожи, – бросил ему вслед и зло посмотрел на странников.

– Привет тебе, о мудрый! – длинноносый, бросив обглоданную кость, оскалился.

– Ты что, с ума спятил?! – зашипел на него ста- рец. – Появиться здесь, среди бела дня…

– А, – беспечно махнул тот рукой, – обойдется. Садись. У меня к тебе есть важное дело.

– Дело, дело… – глава старейшин уселся с видом приговоренного к казни.

– Без тебя не обойтись никак.

– Что там у тебя?

– Ты, я знаю, не в ладах с Марсагетом…

– Ну и что из этого?

– Пора бы тебе с ним примириться, – уже тоном приказа обратился к нему длинноносый. – А чтобы это выглядело поубедительней, подаришь ему вот что… – он подал старейшине завернутый в холстину предмет.

Тот торопливо развернул сверток и уставился на его содержимое. Это был меч в великолепных ножнах красного дерева, богато украшенных чеканным золотом и драгоценными камнями. Рукоять была отлита из чистого золота в виде змеиной головы, а вместо глаз посверкивали рубины.

Глава старейшин потянулся было к рукояти, чтобы вытащить меч из ножен и рассмотреть получше, но длинноносый вдруг крепко схватил его за руку:

– Не трогай!

– Почему?

– К рукояти не прикасайся! Иначе… – длинноносый не договорил, но старейшина и так все понял – отшатнулся назад с выражением ужаса.

– Хе-хе-хе… – засмеялся длинноносый. – Теперь понял?

– Д-да… – старец понемногу приходил в себя; жестокая улыбка чуть тронула его сухие блеклые губы, но тут же он снова посуровел и осторожно завернул меч в тот же кусок холстины.

– Когда? – спросил он.

– Чем раньше, тем лучше. Но не позже пятого дня, – длинноносый поднялся, вытер засаленные руки о рубаху, отцепил от пояса кожаный кошель, тугой и тяжелый, и подал его старцу. – Это задаток. Если получится, как задуманно, получишь в два раза больше.

При этих словах его товарищ до сих пор безмолвно наблюдающий за событиями в хижине, побледнел, по-дался вперед, как бы намереваясь схватить меч, но тут же возвратился обратно, беззвучно шевеля губами; некоторое время он колебался – печать мучительных раздумий и страданий исказила его черты; но вот какая-то новая мысль промелькнула в голове странника, он нахмурился, лицо стало твердым, волевым, сквозь морщины проглянули злость и глубоко упрятанное торжество.

– Мы уходим, – обратился длинноносый к старцу.

Тот кивнул, не отрывая взгляда от свертка.

– И вот еще что… – длинноносый нагнулся к его уху, начал нашептывать, указывая на дверь.

Старец отрицательно покачал головой, хотел было что-то сказать в возмущении, но не успел.

– Да! Так нужно, – его собеседник зло сверкнул глазами. – Лишний язык в этом деле – сам знаешь, чем это может обернуться…

– Ты прав, – подумав, хмуро буркнул старец. – Ладно, идите…

Странники покинули Старый Город беспрепятственно. Да на них никто особого внимания и не обратил – жители были озабочены своими делами: строили, чинили порушенное, готовились к зиме. Сколько их было, таких бездомных горемык, как эти двое. Прознав о победе сколотов, они торопились в Атейополис – кто за подаянием, а кто и помочь своим ремеслом; немало скиталось по степям Скифии бродячих кузнецов, ювелиров, горшечных дел мастеров, плотников. И Марсагет не отказывал никому, так как многие умельцы сложили головы на поле брани, а ему хотелось поскорее возродить былую славу древней столицы сколотов.

Распрощались они на опушке леса.

– Я не предлагаю тебе ни золота, ни своей дружбы. Ты все равно не примешь, – чувствовалось, что длинноносый говорил искренне. – Хочу тебя только поблагодарить и пожелать милости богов. Прощай.

Второй странник молча кивнул и зашагал прочь.

Длинноносый посмотрел ему вслед с сожалением, хотел было что-то еще добавить, но передумал: махнул рукой и пошел в другую сторону…

Марсагет чувствовал себя неважно. Энареи своим предсказанием смутили его душу, разбудили подозрительность, нетерпимость к окружающим, даже к Абарису и Радамасевсу, не говоря уже про Опию, на которую вождь теперь смотрел с непонятной ненавистью; иногда ему хотелось ее просто убить, искромсать на куски или сжечь живьем. Такие приступы все учащались, он старался не показать этого ей и домочадцам, и потому подолгу отсиживался в своем домике-спальне. Часто среди ночи он принимался бушевать, крушил все, что попадалось под руку, затем начинал плакать, молиться; страшные кошмары преследовали его, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Однажды он беспричинно набросился на конюшего, и когда за того вступился Меченый. Марсагет схватил меч и зарубил несчастного; а Меченому пришлось спасаться бегством – вождь его просто не узнавал. Старый воин из-за этого был убит горем, он никак не мог взять в толк, что же случилось с Марсагетом? Меченый приносил жертвы богам, молился за вождя, но это не помогало.

– Марсагет временами казался сумасшедшим.

К Опии Марсагет не заходил. Трудно сказать, как она к этому относилась; жена вождя тоже закрылась на своей половине дома, и даже Абарису не часто удавалось повидать ее – она просто не хотела замечать сына, и это больше всего угнетало юношу. Причины такого отношения ему были непонятны и даже оскорбительны, хотя свои мысли он не высказывал никому и тем более Опии: мать Абарис очень любил, почитал и не хотел причинять необдуманными словами или вопросами лишних страданий. Что мать страдала, он подметил давно. Но из-за чего? Над этим и думал юный сын вождя в последнее время.

Радамасевс на выходки побратима не обижался. Он не знал их причин, но чувствовал, что они веские, а значит нужно оставить Марсагета в покое. Время – лучший лекарь – рассудил он; все образуется. К тому же у Радамасевса было вдоволь забот – обострились его отношения с Аттамосом.

Особых событий в Атейополисе не случалось со дня решающей схватки с сарматами, если не считать, что наконец прибыл первый купеческий караван алазонов да скоропостижно преставился толстый энарей – неизвестно, по какой причине. Впрочем, смерть энарея никого не взволновала, кроме его собратьев по ремеслу – им предстояла схватка за главенство, благо место освободилось.

В редкие моменты просветления Марсагет не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться своим новым приобретением – отличным мечом, подаренным ему главой старейшин в честь победы над сарматами. Вождь знал толк в оружии, любил грозные атрибуты воинского бытия, поэтому дар желтоглазого старца пришелся ему по душе.

Меч был действительно на удивление хорош: ухватистый, с неимоверно крепкой закалкой, необычной формы – кривой, похожий на мечи траспиев – махайру, но подлиннее, потяжелее и с широким, наискось обрезанным концом. Вождь с поразительной легкостью рубил мечом даже толстые железные прутья; при этом отливающее синевой лезвие ничуть не тупилось; на нем даже не появлялись щербинки.

Марсагет, сам того не сознавая, слабел с каждым днем. Он осунулся; иногда его тело сотрясала крупная дрожь, и холодный пот проступал на лбу. В такие мгновения он требовал горячей похлебки; съедал, отогревался, озноб проходил, и он засыпал успокоенный – что поделаешь, года, а на дворе поздняя слякотная осень.

Однажды перед обедом он почувствовал себя на удивление легко: куда девалась гнетущая усталость, неизвестно отчего терзающая его мускулистое тело. Мысли были ясны, спокойны, неторопливы, как в молодые годы. Обрадованный таким поразительным поворотом, Марсагет решил навестить Опию – пора в конце концов выяснить отношения, сказать, что он любит ее по- прежнему, если не сильнее. И вообще сказать, что жизнь прекрасна; что скоро Атейополис отстроится, и что пора подумать о женитьбе Абариса…

Но у выхода он, словно споткнувшись, посмотрел на висевший возле порога меч, подаренный желтоглазым старейшиной. Узкая полоска света отсекла ножны, невидимые в полумраке, и в лицо вождя хищно и зло сверкнула рубиновыми глазами золотая змея рукояти.

Остолбенело смотрел на нее Марсагет, чувствуя, как зашевелились на голове волосы. Игра солнечных зайчиков – наконец ударил первый мороз, и сквозь тучи проглянуло солнце – оживила металл; золотой гад извивался, тянулся к вождю. Марсагету показалось, что пасть золотой твари приоткрылась, шевельнулся длинный раздвоенный язык, зубы ощерились, наполнились ядом…

В помутившемся сознании ярким всплеском прорезалось предсказание Энарея; рубиновые глаза змеи потускнели, расплылись, и на вождя глянули желтые рысьи глаза старейшины. Лютая ненависть, струившаяся из этих глаз, обожгла сердце Марсагета; задыхаясь и теряя сознание, он отшатнулся, пытаясь спастись, убежать от неумолимо приближающейся золотой твари; но только крик, жалобный и беспомощный, вырвался из его горла и Марсагет, как подкошенный, рухнул на пол хижины…

Глубокая скорбь изливалась дымом костров над Атейо-полисом. Вождь племени Марсагет готовился отправиться в свой последний путь, в Геррос[109], где покоился прах его предков.

Жрецы уже приготовили покойного к путешествию в царство мертвых: зашили желудок, перед этим очистив и наполнив толченым кипером, семенами седерея, аниса и благовониями; покрыли тело тонким слоем воска, обрядили в лучшие одежды, уложили на похоронную колесницу, а рядом с ним – его славное оружие, побывавшее не в одном бою. Уже нагрузили несколько телег сокровищами, которые понадобятся вождю в ином мире: золотые чаши, кубки, богатая сбруя, меха, одежда. Уже были назначены те, кто должен сопровождать вождя в бесконечность, кого умертвят в могиле повелителя: виночерпий, конюший, телохранитель, вестник, повар. Уже в особом загоне собрали и жертвенный скот – первенцев всех домашних животных; их тоже положат возле усопшего.

И только главное еще не определилось – кто из жен разделит участь Марсагета, последует за ним в дальние края, где вечно сияет солнце, где полно дичи, и степь всегда в зеленом весеннем наряде.

Все ждали повеления Абариса, вождя племени. А он, закрывшись в своей опочивальне, молил богов сжалиться над ним – он боялся, что это будет Опия. Никто, кроме него, даже в мыслях не представлял, что мать нового вождя может решиться на этот шаг. А Опия, узнав о смерти Марсагета, первым делом позвала к себе Абариса и сказала: «Не принимай решения без моего согласия».

Он до сих пор мучился неведением, в одинаковой мере страшась пойти против ее воли и с ужасом ожидая того, что она пожелает разделить похоронное ложе вместе с отцом.

Но вот наступил день, когда похоронная процессия должна была отправиться в Геррос. Морозный воздух звенел, искрился блестками инея; солнце взошло чистое, яркое. У повозок возле акрополя толпились сколоты. Женщины с исцарапанными в кровь лицами рыдали; многие тут же обрезали кусочек уха и делали круговые надрезы на руках. Мужчины, все простоволосые, коротко остриженные в кружок, прокалывали левые руки стрелами. Отдельно стояли военачальники, сколотская знать, жрецы, старейшины, а также Абарис и Радамасевс. Побратим Марсагета едва держался на ногах, весь в крови от ритуальных ранений – в простой одежде, почерневший от горя, покорный и молчаливый.

Взоры сколотов были обращены в сторону ворот акрополя – ожидали появления одной из жен Марсагета, чтобы тронуться в дорогу. Но кто из них разделит последний путь вождя? – этот вопрос занимал всех.

Наконец из-за стен акрополя донеслось заунывное пение, а затем в воротах показались женщины в черных одеяниях. Впереди выступала Опия – в длинном белом платье, подвязанном красным поясом, с распущенными волосами, без украшений. Только на груди у жены вождя висел маленький алабастр.

Абарис едва не потерял сознание – застонал, судорожно хватая ртом стылый воздух, пошатнулся; Меченый успел заметить его состояние, поддержал. И дал знак – трогать! Защелкали кнуты возничих, и повозки медленно потянулись к главным воротам, а затем на степную дорогу. На исходе шестого дня пути похоронная процессия, оставив позади редколесье, вышла на степной простор.

Вечерело. Животных распрягли, угнали на выпас. Повара торопились приготовить ужин, а Меченый давал последние указания дозорным воинам – время тревожное, могут появиться сарматы. Для Опии поставили юрту, и она удалилась на отдых.

Всадник на тонконогом скакуне хороших кровей появился в расположении сколотов внезапно. Его длинный тонкошерстный плащ был скреплен на плече массивной золотой застежкой в виде пантеры, под плащом сверкал дорогой панцирь, на широком боевом поясе висел меч. В руках всадник держал длинное копье, а возле седла висели притороченые щит и аркан.

Он галопом проскакал вдоль повозок, спрыгнул с коня возле юрты Опии, бросил поводья опешившим телохранителям – воины было сунулись задержать неизвестного, но под его пристальным взглядом стушевались и с поклоном приоткрыли полог юрты.

Опия сидела на высоких подушках бледная, неестественно спокойная, со странным выражением вглядываясь в алабастр, который сняла с шеи и поставила перед собой.

Неизвестный воин застыл у входа, не дыша; его единственный глаз блеснул слезой, крепко сжатые губы подрагивали.

Опия медленно повернулась к нему, долго приглядывалась, затем, все еще не веря глазам, судорожно сжала алабастр и вскочила.

– Ты?!

– Опия… – не сказал, простонал воин.

Опия стремительно бросилась к нему, вскинула руки, будто намереваясь обнять… – и опустила их; ее лицо исказилось от горести, она залилась слезами.

Воин упал к ее ногам и, как безумный, принялся целовать безвольные руки Опии.

– Авезельмис, любимый… – шептала Опия, роняя слезы на непокрытую седую голову воина.

– Опия… вот я… и пришел… – Авезельмис говорил лихорадочно, точно в бреду. – Я долго искал тебя… Очень долго ждал… этого мгновения… Любовь моя единственная… Опия…

– Как же так? Ведь ты… ведь тебя убили? Нет, нет, не верю! Это не ты?! – Опия отшатнулась от Авезельмиса с ужасом на лице. – Я сплю, я сейчас проснусь… – она провела рукой по глазам.

– Авезельмис…

– Это я, я! Живой, я пришел к тебе. Теперь никто и никогда нас не разлучит! Опия, жизнь моя… Любимая…

Опия посмотрела на алабастр, затем перевела взгляд на Авезельмиса.

– Ты… тогда меня… вылечил?

– Я, моя несравненная…

– О боги! – Опия без сил опустилась рядом с Авезельмисом. – Я чувствовали это, ты приходил мне в снах, но я не верила! А ты был рядом… живой! Почему, почему ты мне тогда не открылся?!

– Не мог, не имел права. Думал, что ты меня уже позабыла. Только надежда удерживала меня в этих местах. Ведь пока был жив Марсагет…

– Замолчи! Не упоминай его имени!

– Прости… – опустил голову Авезельмис.

– Что с тобой случилось? Где ты пропадал все эти годы?

– Я не был убит и в плен не попал – иллирийцы решили, что я мертв, сняли доспехи и ушли.

Вскоре меня подобрал пастух, добрая душа, долго лечил. Когда я выздоровел, то отправился домой, к тебе. Вот тут-то злая судьба и посмеялась над моими надеждами…

Авезельмис тяжело вздохнул и продолжил:

– Сначала меня захватили горцы-разбойники, а затем продали в рабство эллинам. Так я стал гребцом на боевой триере. В одном из сражений мне вышибли глаз стрелой. А затем, год спустя, во время шторма я поднял бунт на триере. Нам повезло – команда триеры состояла из новичков, мало обученных и беспечных… Около двух лет наше судно пиратствовало. Я рвался в родные края, но бывшие рабы не отпускали меня, да это было и невозможно – прибрежные воды возле Месембрии и Аполлонии надежно охранял флот эллинов. И однажды нам пришлось с ним столкнуться. Ушли с трудом, больше половины команды потеряли, триера дала течь. Ночью высадились на берег и разошлись, кто куда…

Опия слушала, не перебивая; ее пальцы перебирали посеребренные годами и лишениями волосы Авезельмиса.

– Но недолго я тешился свободой. Пробираясь в родные края, снова попал в плен и снова стал рабом. Сначала прислуживал врачевателю, а когда он умер, меня продали жрецам. Как-то я попытался бежать, меня поймали, жестоко избили, едва не переломав все кости. Выжил, вот только горб остался на память. И все же надежды на избавление от рабства я не терял. Случай подвернулся, когда я уже хотел покончить с собой. Жрецы храма снаряжали торговое судно в Ольвию: вино, посуду, ткани, приправы – грузили рабы, в том числе и я. Ночью мне удалось незамеченым проникнуть на это судно и спрятаться среди товаров. Как я не умер от жажды во время плавания, до сих пор не знаю… Когда пришли в Ольвию, я был едва жив. В первую же ночь по прибытии, когда команда судна пировала в харчевне, я вплавь добрался до берега, захватив с собой одежду и оружие одного из охранников, которого пришлось отправить на дно. Не буду рассказывать, как я пробирался домой, что пришлось перенести в пути. Я жил надеждой встретить тебя… Но когда я узнал, что ты стала женой Марсагета! – Авезельмис коротко простонал.

Опия вздрогнула, крепко прижала его голову к груди.

– Говори… – тихо попросила она.

– Я возвратился к Борисфену и поселился неподалеку от Атейополиса, в лесах. Хотел встретить тебя, поговорить… Но разве жена вождя, – думал я, – снизойдет выслушать простого воина без роду и племени? Да еще калеку… Так мучился неведением и страхом почти десять лет. И все-таки решился…

– Поздно, мой любимый, поздно…

– Ну почему, почему?! Мы уедем отсюда…

– Не говори так! – Опия вытерла слезы, подня- лась. – Марсагет мой муж, и я должна сопровождать его в царство мертвых. Прости, если сможешь, и… прощай, Авезельмис…

– Ты – в царство мертвых? – Авезельмис вскочил, уставив обезумевший взгляд на заплаканное лицо Опии. – Опомнись! Зачем, ведь я пришел к тебе, ведь ты меня любишь. Любишь, скажи?!

– Люблю, Авезельмис. И всегда любила… – Опия говорила медленно, словно во сне. – Но мой муж Марсагет…

– Боги, услышьте мои молитвы! – снова рухнул на колени Авезельмис. – Опия, Марсагет мертв, а я живой! Не отвергай мою любовь, я не смогу жить без тебя!

– Марсагет мой муж…

– Так знай же – это я, я убил его! Почему я раньше не сделал этого?! О-о-о… – стонал.

Авезельмис, обхватив голову руками. – Будь он проклят… Он похитил тебя, он забрал твою душу…

– Ты… убил Марсагета? – прошептала Опия.

– Убил и не сожалею об этом!

– Как… убил?

Авезельмис рассказал.

Опия слушала молча; слезы на ее щеках высохли, в глазах мелькали искорки; высокая грудь вздымалась порывисто, часто.

Но вот она ступила шаг, другой к коленопреклоненному Авезельмису, положила ладони на его голову и надолго застыла, уставившись невидящим взглядом на полог юрты. Авезельмис содрогался в стенаниях.

Наконец, будто очнувшись от страшного сна, Опия медленно нагнулась, вытащила из-за пояса Авезельмиса нож и коротким взмахом всадила клинок ему в затылок. С протяжным стоном он завалился на бок; кровь хлынула струей, обрызгав белое платье Опии.

Долго стояла она над Авезельмисом, словно пытаясь в сгустившихся сумерках рассмотреть его лицо. Потом присела рядом, положила голову Авезельмиса к себе на колени, подняла оброненный нож, обеими руками крепко сжала костяную рукоять и направила острие в свое сердце…

Прошло полгода со дня смерти Марсагета. Зазеленела степь, покрылись молодой листвой леса у берегов Борисфена – начало месяца фаргелиона[110] радовало обильными грозовыми дождями, предвещающими хороший урожай.

Из главных ворот Атейополиса выехал молодой всадник на резвом скакуне игреневой масти. За ним, высунув длинный розовый язык, бежал огромный лохматый пес.

Воин огляделся, присвистнул, огрел скакуна нагайкой, и тот вихрем понесся по дороге. Это был Лик. Он возмужал, вытянулся, раздался в плечах, и кольчуга, пододетая Ликом под безрукавку, приходилась ему впору. Лик, теперь состоящий в тело-хранителях вождя племени.

Абариса, решил наконец разгадать тайну святилища киммерийских богов. Конечно же, он прихватил с собой и Молчана – сурового и верного друга.

К урочищу каменных идолов Лик добрался после полудня. Ручей на дне урочища полнился дождевой водой, бурлил и пенился – почти всю ночь бушевала гроза. Оставив коня на той поляне, где они с Ававос когда-то собирали ягоды, Лик неторопливо, с оглядкой, держа лук наготове, спустился к пещере. Вход в нее едва проглядывал сквозь плети дикорастущего хмеля, уже укрытые крупным листом.

Поколебавшись немного, Лик решительно шагнул внутрь: Молчан остался сторожить у входа. В пещере было сумрачно, сыро, неуютно; она была пуста. Только черепки битой посуды да несколько наконечников стрел валялись на полу. И неглубокая яма для очага полнилась золой и обглоданными костями.

Лик повздыхал в сожалении, потрогал не без опасения фигурки идолов у жертвенника и поспешил возвратиться к своему скакуну. Теперь он был спокоен – никакой тайны не существовало, просто в пещере таились вражеские лазутчики, вспомнил Лик рыжебородого ольвийского купца. Поохотившись, Лик к вечеру собрался домой. Степь встретила его непривычной тишиной и покоем. Огромный красный диск солнца медленно опускался в степную зелень на горизонте – завтрашний день обещал быть ненастным, ветреным.

Лик еще раз проверил, прочно ли приторочена его добыча и, пригнувшись к крутой шее скакуна, помчал прямо в огненное зарево заката.

Примечания

1

Борисфен – р. Днепр

2

Акинак – короткий скифский меч (40 – 60 см).

3

Горит – футляр для лука и стрел.

4

Палудамент – плащ военачальника из шерсти или льна.

5

Гривна – шейный обруч из драгоценного металла.

6

Атей – царь, объединивший скифов в 5 – 4 вв. до н. Э. В единое государство; погиб в войне с македонским царем Филиппом II.

7

Меотида – Матерь Понта (греч.); Азовское море.

8

Гилея – современное Полесье.

9

Понт Евксинский – Черное море.

10

Таврика – Крым

11

Танаис – древний город в устье р. Дон

12

Сиргис – р. Донец

13

Папай – верховное божество у скифов; соответствовал греческому Зевсу

14

Ольвия – древнегреческий город-государство на Бугском лимане.

15

Траспии, траки, фракийцы – придунайские племена.

16

Акрополь – укрепленная возвышенность; за стенами А. находился царский дворец.

17

Скилур – скифский царь 2 в до н.э.

18

Локоть – древняя мера длины; примерно 40 – 50 см.

19

Ритон – древний сосуд в виде рога с небольшим отверстием в нижнем узком конце.

20

Оксюгала – хмельное питье из перебродившего кобыльего молока.

21

Истр – р. Дунай

22

Гиматий – плащ из шерсти, часто украшенный вышивкой.

23

Фибула – пряжка для скрепления одежды, состоящая из иглы и скобы.

24

Великая Табити – высшее женское божество у скифов, хранительница домашнего очага.

25

Апи – одна из главных богинь скифского пантеона, жена Папая.

26

Килик – сосуд для питья из обожженной глины; плоская чаша на ножке с двумя горизонтальными ручками.

27

Антакея – белуга.

28

Иппака – сыр из кобыльего молока.

29

Амфора – высокий сосуд с двумя вертикальными ручками и узким горлом.

30

Кратер – сосуд для смешивания вина с водой.

31

Кнемиды – поножи.

32

Диобол – серебряная монета весом 2,7 г.

33

Обол – серебряная, а впоследствии медная монета в древней Греции (1/6 драхмы).

34

Медимн – мера емкости, 52,5 л.

35

Тетробол – название греческой монеты в четыре обола» вес – 2,9 г.

36

Драхма – греческая весовая и денежная единица различного достоинства; масса афинской Д. составляла 4,36 гю

37

Скил – царь скифов в 5 в до н.э.; был казнен за измену скифским обычаям.

38

Анахарсис – сын скифского царя Гнура; был убит за то, что пытался служить Матери Богов по эллинскому обычаю.

39

Меоты – племена, обитавшие на Кубани и на восточном побережье Азовского моря.

40

Айгюптос – древнегреческое название Египта.

41

Языги – название одного из кочевых сарматских племен.

42

Вайу – бог войны у скифов и их воинский клич; жертвенником В. служил меч, воткнутый в кучу хвороста; ему приносились человеческие жертвы – захваченных в плен врагов.

43

Гекатомбеон – летний месяц по афинскому календарю (середина июля – середина августа).

44

Херсонес – древний город в Крыму в черте г. Севастополя.

45

Ольвия – древнегреческий город-государство на Бугском лимане.

46

Танаис – древний город в устье р. Дон.

47

Ахардей – р. Егорлык.

48

Аракс – р. Волга.

49

Боспор, Боспорское царство – государство в Крыму, на Керченском полуострове.

50

Стадий – единица длины многих народов; в большинстве древних систем = 180 м.

51

Пилофирики – скифы царские (знать), отличительным признаком которых служили высокие войлочные колпаки.

52

Апойкии – колонии.

53

Триера – древнегреческое боевое судно с тремя рядами весел и парусом; длина Т. (без тарана) 45 м, экипаж – 225 человек.

54

Синопа – порт и город в Турции, столица Понтийского царства.

55

Триерарх – командир триеры.

56

Бирема – гребное судно с прямоугольным парусом и гребцами в два яруса; длина Б. около 40 м, скорость судна в пределах 10 – 14 км/час.

57

Талант – (здесь Т. серебряный); мера веса и денежная единица, равнялся 33,655 кг серебра; Т. = 600 драхм.

58

Гипанис – р. Буг.

59

Даисий – македонский месяц (конец марта – начало апреля).

60

Керкенитида – античный город на месте современной Евпатории.

61

Карака – небольшое по размерам парусное судно.

62

Горгиппия – современная Анапа.

63

Эргастерия – мастерская.

64

Наварх – адмирал, командующий флотом.

65

Хора – земли, принадлежащие полису (городу-государству).

66

Киммерийцы – древние племена, населявшие северо-восток Причерноморья.

67

Гойтосир – скифское божество, покровитель конников и стрел.

68

Гоплиты – тяжеловооруженные воины пехоты.

69

Катафрактарии – тяжелая конница, вооруженная длинными копьями.

70

Аргимпаса – богиня скифов; соответствовала греческой Артемиде.

71

Аполлон Дельфиний – А. греческий бог, сын Зевса; А.Д. – «морской».

72

Архонты – высшие должностные лица в греческом полисе.

73

Агора – место народного собрания, площадь или рынок.

74

Гимнасий – учебное заведение для детей полноправных граждан в возрасте 16 – 18 лет.

75

Хитон – древнегреческая мужская и женская одежда в виде длинной рубахи из льна или шерсти.

76

Ойкист – основатель.

77

Метрополия – название города-государства (полиса) по отношению к основанным им поселениям.

78

Эорпата – мужеубийцы; женщины-воительницы, амазонки.

79

Парату – р. Прут.

80

Алазоны – скифское племя, жившее в бассейне Южного Буга.

81

Истр – р. Дунай

82

Невры – древние племена, жившие в верхнем течении Днестра и в бассейне Припяти.

83

Тотэм – природный объект (вещь, животное или растение), находящийся в родстве с племенем.

84

Тамга – знак или клеймо.

85

Эмпорий – крупный рынок со складами или торговая гавань портового города.

86

Гиеромнемон – нотариус.

87

Ойконом – управляющий.

88

Пантикапей – г. Керчь.

89

Истрия – древнегреческий город на территории Румынии.

90

Миксэллины – потомки смешанных браков эллинов с местным населением.

91

Аид – царство мертвых.

92

Ахшайна – Черное море (сармат.)

93

Лепта – самая малая денежная единица из меди.

94

Калос Лимен – Прекрасная Гавань; небольшой город на западном побережье Крыма.

95

Клер – земельный надел.

96

Киаф – сосуд на ножке в виде чаши с одной длинной ручкой; черпак.

97

Гидрия – сосуд для воды.

98

Фасис – древнегреческое название р. Риони и одноименного города-порта в Грузии.

99

Эсимнаты – члены городского совета.

100

Перипл – описание морского путешествия вдоль берегов.

101

Ойконом – здесь главный управляющий.

102

Пифия – жрица-прорицательница в храме греческого бога Аполлона в Дельфах.

103

Милонарх – мельник.

104

Халк – старинная греческая монета из меди.

105

Скифос – чаша с двумя горизонтальными ручками.

106

Сикофант – доносчик, стукач, тайный агент.

107

Данаприс – р. Днепр.

108

Энареи – женоподобный жрецы-гадальщики у скифов.

109

Геррос – область в скифии около современного Никополя, место захоронения скифских царей.

110

Фаргелион – греческий месяц (конц мая – начало июня).

Content

ГЛАДКИЙ Виталий Дмитриевич
"МЕЧ ВАЙУ"

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

Примечания