ГЛАДКИЙ Виталий Дмитриевич

"ТАЙНА РОЗЕНКРЕЙЦЕРОВ"

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Минутная стрелка часов словно приклеилась к циферблату. Она с непонятным и пугающим упрямством не хотела преодолеть последние миллиметры окружности, чтобы часы пробили полночь. Тишина в спальне стала свинцово-тяжелой и почти осязаемой. Глеб смотрел на часы, не отрываясь. В спальне горел лишь слабый ночник, который не высвечивал мелкие детали интерьера, и большой белый циферблат, потеряв в полумраке футляр, маятник и гири, висел в пространстве как летающая «тарелка» инопланетян. Часы были старинные, с боем и в футляре из красного дерева, украшенном резными финтифлюшками. Они достались его семейству в наследство от прадеда. Глеб перенес их в спальню по одной единственной причине – они громко сообщали ему, когда наступит ВРЕМЯ.

Он боялся этого момента. Очень боялся. И в то же время с болезненным нетерпением ждал, когда ОНО появится. Но когда точно это случится, Глеб не знал. Чаще всего ОНО овладевало его душой и телом ровно в полночь. Первое время Глеб испытывал панический страх (нет, даже не страх, а ужас), и чтобы хоть как-то заглушить его, он напивался до положения риз. Но едва последний звук двенадцатого удара молоточком по бронзовому диску растворялся в ночи, как Глеб становился совершенно трезвым.

И начиналось…

Сегодня Глеб решился на крайнее средство. Он приковал себя железной цепью с замком к собственной кровати. Кровать ему сделали по специальному заказу. На ее изготовление пошло почти двести килограмм металла. Она была привинчена к полу и могла выдержать любые мыслимые и немыслимые нагрузки. Чтобы ни у соседей, ни у разных сверх всякой меры любопытных граждан не возникло никаких вопросов, детали железного монстра под названием «кровать» Глеб заказывал в разных мастерских, а сборку произвел сам. Но соседка из квартиры напротив, вредная и вездесущая старуха Пестржецкая, все равно что-то заподозрила. Наверное, подсмотрела как нанятые Глебом грузчики, согнувшись в три погибели, тащили тяжелые железяки. Пестржецкая следила за ним как кот за мышью. Замыкая квартиру, Глеб кожей ощущал ее взгляд, пронзающий его, словно лазерный луч, выпущенный излучателем, замаскированным под дверной глазок. Когда он выходил во двор, Пестржецкая занимала пост у кухонного окна, даже если это было в шесть утра.

Спрятавшись за портьеру или за горшок с геранью, она держала его в своем поле зрения как снайпер на прицеле. У Глеба даже уши чесались от ее прилипчивых гляделок.

Глеба так и подмывало выкинуть какой-нибудь номер; например, снять штаны и продемонстрировать вредной старухе стриптиз прямо на тротуаре. Но он сдерживал свои порывы и ровной беззаботной походкой шел в сторону трамвайной остановки. Мне только и не хватало, чтобы эта старая грымза позвонила в милицию или ФСБ, думал встревоженный

Глеб. Люди напуганы террористическими актами в столице, поэтому горожане, особенно обломки культа личности и старики, большей частью бывшие партийные функционеры, завалили правоохранительные органы заявлениями, в которых изобличали в разных грехах всех подряд, а чаще всего – соседей.

Не без усилия оторвав взгляд от циферблата, Глеб посмотрел на замок, с помощью которого замыкались кандалы. Это было его личное ноу-хау в виде прочного металлического корпуса (размером с брусок хозяйственного мыла) с электронной начинкой, скрепляющего два конца цепи толстыми штырями. Главной изюминкой замка было запирающее устройство. Оно реагировало только на голос Глеба, который, чтобы освободиться от оков, должен был сказать кодовое слово – пароль.

Глеб боялся, что если ОНО все-таки придет, ему не выдержать испытания, и при наличии обычного ключа он откроет замок. В то же время Глеб точно знал – когда ОНО овладеет им всецело, все мысли и воспоминания мгновенно испарятся из его памяти, которая превратится в чистый, без единой помарки, бумажный лист. А значит, пароль он не должен бы вспомнить…

Первый удар часов обрушился на его голову как молот. Так было всегда. Казалось, что внутри черепной коробки взорвалась мина, и ее осколки застучали по серебряным колокольчикам. Это было очень неприятно и даже больно, потому Глеб не выдержал и застонал.

«Господи, за что!?» – взмолился он, пытаясь удержать в фокусе куда-то ускользающее нормальное сознание. Но тщетно: мысли начали путаться, часы били без остановки, мерно и неудержимо, и Глеб вдруг ощутил себя в космической пустоте. Это было странное чувство. В одно и то же время он летел и падал. Полет вызывал эйфорию, а падение – дикий, первобытный ужас.

Глеб закричал и заворочался на своем железном ложе, пытаясь избежать зоны притяжения какой-то неведомой, пугающей субстанции, постепенно обретающей очертания. Затем превращение совершилось, и он начал рваться из железных оков как зверь, попавший в капкан. А потом Глеб потерял сознание от шока, который нередко испытывают пойманные животные…

Глава 1. ТАИНСТВЕННЫЙ ИНОСТРАНЕЦ

Голос отца вырвал Глеба из сладких объятий предутренних сновидений, и он с трудом поднял непослушные веки.

– Вставай, лежебока! – Отец пощекотал ему голые пятки. – Удачу проспишь.

– Что, уже пора? – подхватился Глеб.

Он кинул взгляд на вызолоченное первыми солнечными лучами окно. Рассвет сочился сквозь запотевшие шибки медовыми каплями – над городом кружила белая душистая метель отцветающих садов.

– Пора, сынок, пора. Разомнись маленько, прими душ и садись завтракать. Поторопись – через час электричка…

До цели своего путешествия они добирались почти целый день: три часа электричкой, полтора – автобусом, еще два – на попутной телеге, а потом на своих двоих. Идти было нелегко – у каждого за плечами находился рюкзак весом не менее тридцати килограмм.

Антон шел и мысленно сожалел, что отцу не удалось договориться с возницей – чтобы тот подбросил их к тому месту, где они намеревались заняться раскопками.

Едва возница, – невысокий, худосочный мужичок в годах, давно небритый, в стеганой фуфайке и войлочных ботинках, именуемых в народе «прощай молодость», – услышал название местности, его будто током ударило.

– Тпру! – Мужичок резко натянул вожжи. – Все, хлопцы, – слазьте. Нам не по пути.

– Почему? – удивился отец. – Ты ведь обещал довезти нас до Михайловки.

– Мало чего я обещал… – буркнул мужичок.

– Я готов заплатить больше.

– Оставь деньги себе, – неприязненно ответил возница. – Я не возьму от вас ни копейки. Слазьте!

– Что ж, хозяин – барин…

Отец соскочил с телеги.

– Спасибо тебе, добрый человек, – сказал он, приятно улыбаясь.

– За что? – с недоумением спросил мужичок.

Видимо, его удивила библейская покорность отца, который, вопреки ожиданиям возницы, совсем не разозлился. Мало того – отец добродушно улыбался, словно мужичок сказал ему что-то приятное.

– За заботу, – туманно ответил отец. – Бывай…

Он решительно сошел с дороги на неприметную тропинку, которая уводила в лес. Глеб понял, что отец надумал идти напрямик. Этот маршрут они наметили еще дома. На всякий случай. В своих исканиях они обычно старались избегать обжитых мест и любопытных глаз. А эта дорога до Трех Могил – конечной цели их тайной и не вполне законной экспедиции – как раз и вела через давно брошенные колхозные поля, заросшие бурьяном, и лесные заросли, где сам черт ногу сломит.

Отец не открылся вознице, что они держат курс на Три Могилы. Он попросил его лишь подбросить их к реке – они якобы хотели порыбачить. Однако мужичка обмануть не удалось. Наверное, ему уже приходилось встречать кладоискателей. Район Трех Могил издавна привлекал внимание любителей поковыряться в земле.

Местные не любили «гробокопателей» и считали их большими грешниками. К тому же от самодеятельных археологов, которые не признавали никакую власть, было слишком много хлопот. Нередко они выясняли отношения с помощью ножей и винтовок, а потому окрестности Трех Могил были густо окроплены кровью. Но то происходило в дореволюционные времена и самую малость в гражданскую войну. Жесткие – даже жестокие – законы большевиков по отношению к неуправляемой вольнице кладоискателей надолго отбили у них охоту соваться к Трем Могилам, где по поверью хранились несметные сокровища.

Официальная археология тоже не испытывала особого рвения к исследованию древних захоронений, расположенных в районе Трех Могил. Причиной тому был повышенный уровень смертности среди ученых, занимающихся раскопками в тех местах. А когда однажды в семьдесят шестом году бесследно исчезла целая полевая экспедиция, напуганные ученые мужи из Академии наук вообще наложили «табу» на исследование Трех Могил. Впрочем, и рядовые археологи-энтузиасты не горели желанием испытать судьбу и свой фарт в этой местности, уж неизвестно почему.

Перестройка и всеобщее обнищание открыли новую страницу в раскопках Трех Могил. Отчаявшийся народ, махнув рукой на страшные байки и свои резко обесценившиеся жизни, перепахал все, что только можно было. (Но это все были люди пришлые, не местные. Аборигены старались обходить Три Могилы десятой дорогой).

Увы, добыча новоявленных кладоискателей-дилетантов была весьма скудной – в основном черепки, статуэтки из обожженной глины, неплохо сохранившиеся берестяные грамоты, бусы, перстни-печатки и немного других серебряных изделий, представляющих ценность лишь для специалистов. И удивительное дело – «нечистая сила», обитавшая в районе Трех Могил с древних времен, куда-то исчезла.

Наверное, испугалась новоиспеченных «демократов» – голодных, злых и способных безбоязненно раскопать даже вход в преисподнюю. А может, просто пожалела несчастных, которые взялись за лопаты от полной безысходности…

Но, как бы там ни было, а разные неприятности с кладоискателями прекратились. Не было даже споров о разделе территории раскопок – в районе Трех Могил места хватало всем. Тем более, что никто точно не знал, где копать. Все надеялись на удачу.

К концу столетия активность кладоискателей возле Трех Могил упала почти до нуля. Авантюрный народ разуверился в своих надеждах и переметнулся в Крым. Там было, где развернуться при полной бесконтрольности и слабости местных властей. Ценности скифов и сармат во время раскопок древних захоронений встречались сплошь и рядом, и на них был устойчивый спрос – как за рубежом, так и на внутреннем рынке. Кое-кто даже сумел составить себе состояние на этом деле. Но отец Глеба не поддался соблазну быстро разбогатеть. Ему это и не нужно было. Семья Глеба всегда жила в достатке.

Дело в том, что и его прадед, и дед, и отец были потомственными кладоискателями. Традиция существовала в семье с очень давних пор. Поэтому в их семье деньги водились всегда. (Нужно отметить, что весь клан Тихомировых-кладоискателей, к которому принадлежал и отец Глеба, был очень удачлив). В семье бытовало предание, как их прапрадед, Савва Тихомиров, всеми правдами и неправдами напросился сопровождать какого-то царского сановника в Египет. Это предприятие влетело прапрадеду в копеечку, но дело стоило того.

Пока сановный посланник решал государственные дела, казак Савва умудрился втихомолку раскопать захоронение знатного вельможи, возможно даже приближенного египетского фараона Аменхотепа, и найти в нем свыше двух пудов золотых и украшенных эмалью серебряных изделий большой исторической ценности.

Вывезти добычу в Россию не составило большого труда – посольский корабль таможенники досматривать не имели права. Но вместе со всеми сойти по трапу в порту Одессы Савва побоялся, а потому покинул своего патрона ночью, едва корабль оказался в территориальных водах России. Для этого ему пришлось подкупить вахтенных матросов и умыкнуть шлюпку. Когда сановник поинтересовался, куда девался симпатичный здоровяк из охраны, его с должной в таких случаях скорбью проинформировали, что Савва утонул, приняв на грудь от радостного предвкушения встречи с родиной больше, чем следовало.

Здесь следует сказать, что к известности, а тем более, к славе Тихомировы никогда не стремились. Возможно, по причине своей фамилии, которая когда-то была прозвищем. А ведь прозвища зря не дают. Чаще всего они отражают род занятий человека или его характер. Поэтому свои «подвиги» на ниве кладоискательства клан Тихомировых обнародовать не спешил. Не демонстрировал он и свое благосостояние. Лишь очень немногим, в основном весьма состоятельным, коллекционерам старины было известно о существовании этого неиссякаемого источника древних раритетов. Но этот мирок был настолько узок и закрыт от посторонних глаз, что о нем почти ничего не знали даже вездесущие сотрудники НКВД. Коллекционеры всегда были отличными конспираторами.

Однако, главным было другое – всех Тихомировых мало волновали деньги. Они были фанатами подпольной археологии и кладоискательства. Любой успех на этом поприще прежде всего интересовал их как приз в соревновании собственных амбиций, растянувшемся на века.

Три войны – империалистическая четырнадцатого года, гражданская и Великая Отечественная – прошлись по клану Тихомировых как косой. В конце концов, остались лишь дальние родственнике на Украине и дед Данила, который и передал свое ремесло отцу Глеба, Николаю Даниловичу.

– Устал? – заботливо спросил отец.

Они как раз забрались на поросший молодым лесом бугор с лысой макушкой, и глубоко втягивая в себя воздух, чтобы восстановить дыхание.

– Есть маленько, – вынужден был сознаться Глеб.

– Тогда привал. Заодно и перекусим…

Глебу было немного стыдно, что отец оказался выносливей его. Ему временами казалось, что батя выкован со стали. Впрочем, объяснение этого факта лежало, что называется, на поверхности. Каждый день отец, где бы он ни находился, делал получасовую зарядку, которая заканчивалась бегом. В свои сорок пять лет Николай Данилович мог дать фору даже молодому спортсмену-разряднику. К такому образу жизни он приучал и сына. Правда, утренняя зарядка для Глеба, который любил подольше поспать, была сущим наказанием, и он увиливал от занятий физкультурой, как только мог. Но в этом вопросе отец был неумолим.

«Когда-нибудь скажешь мне спасибо, что я гоняю тебя до седьмого пота, – говорил, посмеиваясь, Николай Данилович. – Знаешь, что наиглавнейшее в нашей профессии? Понятное дело, за исключением фарта.

- Запомни, сынок: главное в нашем деле – крепкие мышцы и быстрые ноги. От способности вовремя дать стрекача напрямую зависит продолжительность существования кладоискателя в этом мире».

«А зачем нам все это? Мы ведь не доедаем последний кусок хлеба без соли. Разве тебе не хочется пожить спокойно?» – с подковыркой спросил Глеб.

«Выучил умника на свою голову… – Николай Данилович отвесил Глебу легкий подзатыльник. – Желаешь окончательно перейти на государственные хлеба и работать по специальности?»

«Батя! – с деланным ужасом воскликнул Глеб. – Постучи по дереву! Я хочу оставаться твоим рабом до скончания века, несмотря на тяжкий, непосильный труд». – Он показал свои мозолистые ладони.

Сын и отец с любовью посмотрели друг другу в глаза и весело расхохотались…

По настоянию родителей Глеб окончил институт и стал дипломированным археологом. «Нужная специальность в нашем деле, – решительно сказал отец, когда Глеб после окончания школы встал перед нелегким для юноши выбором, куда пойти учиться. – Будешь у меня научным консультантом».

Отец прибеднялся. Это Глеб понял лишь тогда, когда оставил за плечами пять лет, потраченных на получение высшего образования. Николай Данилович был настолько подкован в истории древнего мира и средневековья, а также в практической археологии, что ему впору было читать лекции в институте или писать научные трактаты. С бугра, где расположились кладоискатели, открывался великолепный вид. Обширная низменность заросла лесом, разрезанным на куски тонкими серебряными прожилками ручьев и речушек. Там и сям виднелись невысокие, зализанные временем, холмы; лишь некоторые имели обрывистые склоны, большей частью глиняные. Но глаза Николая Даниловича и Глеба приковала возвышенность, которая резко отличалась от окружающего ее ландшафта. Ее обрывы были самыми настоящими скалами, а верхушку словно срезало гигантским ножом. Возвышенность и была тем местом, куда держали курс отец с сыном. Свое название Три Могилы она получила благодаря трем высоким курганам искусственного происхождения, насыпанным на самом ее верху.

Как оказалось, они и впрямь были могилами, но кто в них покоился, про то история умалчивает. Курганы перекопали вдоль и поперек еще в незапамятные времена. Поэтому на долю современных грабителей могил достались лишь мелкие фрагменты керамической посуды и разный строительный мусор.

– А если сведения не верны? – стряхнув задумчивость, спросил Глеб. – Вдруг это чья-нибудь жестокая шутка?

– В этом и заключается вечный кайф нашей профессии, – улыбнулся отец. – Рулетка. То ли будет, то ли нет. Иногда ищешь одно, а находишь совсем другое. Это в лучшем случае. А в худшем…

Он потрепал Глеба по плечу.

– В худшем случае хорошо отдохнешь на природе, закалишься физически и зарядишься энергией для будущих поисков.

– Думаешь, клад находится в одном из курганов? – с сомнением спросил Глеб.

– Вряд ли. Курганы насыпаны гораздо раньше. В описании, приложенном к плану, есть намеки, что внутри возвышенности имеются пещеры или какие-то пустоты. Не знаю, естественного они происхождения, или рукотворные, но я бы спрятал клад в подземном лабиринте. Это идеальный вариант для тайника. Весь мой предыдущий опыт обеими руками голосует именно за такое предположение.

– Но на плане пещеры не отмечены.

– Этот план – сплошная головоломка. На нем столько всего наверчено, что голова кругом идет. Скорее всего, объяснения разнообразных обозначений, геометрических рисунков и фигур животных заключены в зашифрованной части текста. Увы, шифр оказался нам не по зубам. Конечно, у нас было мало времени, чтобы заняться им капитально, но мне кажется он весьма сложный и нестандартный для тех времен.

– Насчет большой сложности шифра можно поспорить. Да, мы не смогли подобрать к нему ключ. Но нам все-таки удалось выяснить, что похожими шифрами пользовались иезуиты еще во времена Игнатия Лойолы[1]. И все же я уверен, что план составлен как минимум на два столетия позже.

– Пергамент, на котором нарисован план, старинный. Надеюсь, этот факт ты не будешь отрицать?

– Не буду. Но мою версию подтверждает начертание букв. Скорее всего, пергамент использовали, предварительно соскоблив прежний текст. В истории таких примеров не счесть. Тому, кто составлял план, понадобился материал прочный, долговечный и гибкий – например, чтобы его можно было носить, зашив в одежду. А что может быть лучше пергамента?

– А другой вариант ты не рассматриваешь?

– Какой?

– У составителя плана просто не было под рукой другого материала.

– Возможно. Ты намекаешь, что в то время бумага стоила гораздо дороже, нежели кусок вычиненной телячьей кожи, и была большим дефицитом?

– Это я и хочу сказать.

– Позволь возразить. Очень стойкие чернила, которые были использованы составителем плана, даже в старые времена считались «царскими». Так что их цена не шла ни в какое сравнение со стоимостью листка бумаги, пусть и самого хорошего качества.

– Значит, версию «Монах» ты по-прежнему считаешь главной…

– Да. Только у монаха была возможность умыкнуть старинный пергамент для своих целей, только монастырские переписчики и иже с ними имели возможность пользоваться «царскими» чернилами из-за их дороговизны.

– Ты забываешь о дворянах и придворных.

– В те времена их грамотность оставляла желать лучшего. И уж тем более они не отличались большими успехами в каллиграфии. А на плане текст написан, как напечатан, – ни единой помарки, очень опытной, уверенной рукой…

Такие разговоры они вели уже в течение двух месяцев. Темы их бесед не отличалась ни новизной, ни оригинальностью, и почти всегда сводились к обсуждению предстоящей экспедиции и плана, который попал им в руки совершенно случайно.

«Указующий перст судьбы», – прокомментировал Николай Данилович находку, когда они разобрались, какая местность была изображена на плане. Но странное дело – большой радости в его голосе почему-то не чувствовалось…

А начиналось все так. Чтобы чем-то себя занять в перерывах между работами «в поле», когда Глеб с отцом искали очередной клад или какое-нибудь древнее захоронение, юноша нанялся в зимний период на временную работу в историко-архитектурный комплекс-заповедник в качестве экскурсовода. Старый монастырь (которым даже церковь почему-то не интересовалась) и развалины средневековой крепости, а также окружающую их местность, заповедником можно было назвать лишь с известной натяжкой. Все постройки были разломаны и загажены еще при советской власти, на восстановление денег никто не давал ни тогда, ни сейчас, и все хозяйство держалось на плаву лишь благодаря небольшой кучке энтузиастов, которой за три года с большими трудами удалось привести комплекс в более-менее приличное состояние. Но самое удивительное – несмотря на совершенно непрезентабельный вид и отдаленность от культурных центров, монастырь отсутствием экскурсантов не страдал.

Великое дело – народная молва. Кто-то когда-то распустил слух, что в монастыре есть целебный источник, излечивающий от многих болезней и дарующий молодость и силу. И народ, брошенный на произвол судьбы своими правителями, поверил в это утверждение и валом повалил за чудесами. Конечно, все это было, по глубокому убеждению Глеба, абсолютной чушью, но факт оставался фактом – обширный монастырский двор почти никогда не пустовал.

Источник в монастыре и впрямь имелся в наличии. Притом весьма необычный. Вода в нем всегда была кристально-чистой и удивительно холодной. Однако людей поражало и приводило в священный трепет другое.

Источник был обложен диким камнем и представлял собой очень глубокий колодец. Но уровень воды в нем не находился на одном уровне, а то поднимался до самой поверхности, то опускался. Создавалось впечатление, что где-то под землей бесшумно работает гигантский насос с поршнем, который выдавливал воду наверх.

Колебания уровня были ритмичными и достаточно быстрыми – вода поднималась и опускалась в течение двадцати-тридцати минут. Мало того, она имела еще и разный вкус. Зачерпнутая в нижней точке вода была самой обычной, только холодной, а когда ее выдавливало наверх, она вдруг приобретала свойства газировки и становилась соленоватой.

Глебу вода нравилась и он пил ее с удовольствием, однако в чудесные свойства источника юноша не верил. Он не исключал, что вода имеет лечебные свойства, так как неподалеку находился известный во всем мире курорт с минеральными источниками, но не более того. Что касается самого монастыря, то вот он как раз и был самой настоящей тайной. В этом Глеб убедился, когда начал копаться в монастырской библиотеке, представляющей собой склад разного барахла и сваленных как попало книг.

Собственно говоря, ради нее он и согласился поработать экскурсоводом, потому что, во-первых, обладал необходимым образованием и знаниями, а во-вторых, его совершенно не волновала мизерная зарплата.

Глеба интересовали клады, которые могли быть спрятаны или в монастыре, или в развалинах замка. Но он прошел слишком хорошую школу, чтобы делать все на хапок – как Бог на душу положит. Любой экспедиции Тихомировых всегда предшествовала кропотливая подготовка, работа с архивами и предварительная разведка на местности. Поэтому, отработав положенное время в качестве экскурсовода, Глеб занимался исследованием развалин, пытаясь отыскать вход в подземелье (его так и не нашли, но это не значило, что под монастырем и замком нет подземных галерей и тайных переходов), или закрывался в книгохранилище и копался там как на книжном развале. А покопаться было в чем. Главная интрига заключалась в том, что библиотеку нашли совсем недавно, два года назад, когда занимались уборкой монастырских помещений.

Кто-то из энтузиастов заметил под обвалившейся штукатуркой достаточно свежую кирпичную кладку и, обуреваемый жаждой первооткрывателя, разломал перегородку, за которой и обнаружилось тайное книгохранилище – сухая, хорошо проветриваемая посредством системы душников камера без окон площадью в сто сорок квадратных метра. К глубокому разочарованию энтузиаста и дирекции исторического заповедника, в тайнике, кроме книг, больше ничего не было. За исключением небольшого количества дешевой церковной утвари начала двадцатого века и порядком обветшавших риз. Наверное, тайник оборудовали монахи сразу после революции, дожидаясь своей очереди на расстрел или перед дальней дорогой в Соловецкие лагеря. Дирекция, повздыхав в сожалении некоторое время, предметы культа и церковную одежду выставила на общее обозрение, а книгохранилище закрыли до лучших времен.

«Лучшие времена» наступили с приходом Глеба. Он взялся за «спасибо» разобрать библиотеку и систематизировать ее. Директор, которому Глеб понравился с первого взгляда, неожиданно для себя дал юноше такое разрешение, и он с головой углубился в работу. Особых раритетов среди книг не оказалось. Они были в основном церковные, изданные большей частью в конце девятнадцатого века. Но Глеб, уже достаточно опытный для своих двадцати четырех лет кладоискатель, нутром чуял, что с библиотекой не все так просто. И оказался прав.

При простукивании в одном из углов помещения Глеб нашел под полом пустоту. Возможно, другой, менее искушенный в таких делах человек не придал бы этому факту должного значения, так как хранилище книг находилось на втором этаже, но юноша сразу определил, что пустота звучит по-иному, нежели перекрытие первого этажа, являющееся полом библиотеки.

Второй тайник он вскрыл ночью вместе с отцом. Это было нечестно по отношении к энтузиастам, хранителям комплекса, но кладоискательская лихорадка вскружила бесшабашные головы Николая Даниловича и Глеба, которые никогда не были большими моралистами, если дело касалось поиска кладов. Увы, их ожидало жестокое разочарование.

Нет, Глеб не ошибся, тайник и впрямь находился под полом. Это был узкий колодец, почти доверху заполненный… книгами! Но в нем не нашлось даже завалящей золотой монетки, чтобы компенсировать кладоискателям бессонную ночь и тяжелый труд. Впрочем, книги из тайника, в отличие от тех, что спасали монахи в начале двадцатого века, сплошь были старинными раритетами и стоили немалых денег даже по предварительной прикидке. Но клан Тихомировых никогда не занимался книгами, а потому отец и сын единогласно решили передать свою находку в качестве благотворительного дара историко-архитектурному комплексу. Это сделал Глеб. Для этого ему пришлось здорово поработать, чтобы замаскировать следы ночного вскрытия пола. Но он успешно справился с этой задачей, применив все свое умение и знания в этом деле. По крайней мере, директор комплекса точно ничего не заметил.

Еще бы – новый тайник! Похоже, директор, как и Николай Данилович с Глебом, ожидал увидеть груду сокровищ. Поэтому он и поспешил вскрыть пол, не подвергнув плиту, закрывающую тайник-колодец, обычным в таких случаях исследованиям. Глеб с облегчением вздохнул…

В отличие от Глеба и Николая Даниловича, директор сильно не расстроился, когда увидел содержимое тайника. Скорее наоборот: его содержимое – рукописные книги, церковные требники на латыни в оригинальном и дорогом оформлении, а также несколько инкунабул[2] – были для директора дороже любых сокровищ. Он долго тискал Глеба в объятиях и клятвенно обещал, что выпишет юноше большую премию. Премии Глеб, конечно же, не дождался, но по этому поводу сильно не переживал. Главным было то, что директор без лишних словопрений, перед тем как выставить найденные раритеты в музее, милостиво разрешил молодому специалисту заняться исследованием находок. И Глеб не подкачал.

Оказалось, что какое-то время монастырь был католическим. Мало того – им заведовали люди, относящиеся к религиозным принципам весьма своеобразно. Судя по нескольким книгам, они проводили странные опыты, которые попахивали дьявольской серой и безбожием.

Открытие Глеба в запасниках долго не залежалось. Директор, мужик ушлый и хозяйственный, сразу смекнул, на какую золотую жилу наткнулся его номинальный подчиненный. И вскоре в одном из модных журналов, имеющем большую читательскую аудиторию, вышла обширная статья директора, в которой он соловьем разливался, описывая находку. Короче говоря, статья была самым настоящим рекламным буклетом. Удар был точен, стрела попала, что называется, в яблочко, и количество экскурсантов выросло в три раза. А когда еще и центральное телевидение сняло сюжет о монастыре и показало всему миру находки Глеба, в комплексе появились первые иностранные туристы, большей частью духовного сословия, любители старины и просто бездельники, которым все равно на что смотреть и куда ездить.

Поначалу директору это нравилось. Но когда папский нунций, суля разные блага, вышел с прошением в правительство страны с предложением вернуть католической церкви разоренный монастырь, когда-то принадлежащий папскому престолу, он сильно забеспокоился. И зря. Предложение, спущенное с верхов вниз для рассмотрения, потерялось где-то в чиновных коридорах. А бедный нунций с терпением и настойчивостью, присущим людям верующим, безуспешно обивал пороги кабинетов и слал шифрованные цидулки в Ватикан, в которых преобладали уныние и отчаяние человека, попавшего в лабиринт, из которого нет выхода. А Глеб тем временем с головой погрузился в изучение находок. И чем больше он вникал в рукописные тексты, написанные латиницей, тем сильнее в нем произрастало чувство недоумения.

То, о чем в них говорилось, было выше его понимания и сильно попахивало мистикой. Если бы не одно «но» – написанные от руки книги на самом деле были журналами лабораторных исследований! И опыты, поставленные большей частью на людях, подтверждали выводы какого-то патера Алоизия, судя по всему, живодера и палача. Глеб не успел до конца ознакомиться с рукописью иезуита, как случилось нечто из ряда вон выходящее, заставившее юношу бросить научные занятия и вместе с отцом отправиться в очередную экспедицию.

Тот весенний день не предвещал каких-либо событий, и уж тем более – потрясений. С утра экскурсий было всего две, и Глеб благополучно сбагрил их на плечи своих коллег. Он любил в утренние часы предаваться размышлениям, сидя на каменной скамье в садике, слушать птичий щебет и не очень внимательно наблюдать со стороны за «контингентом», как называла туристов билетерша Клавдия Ивановна, дородная женщина с голосом Соловья-разбойника и необъятным бюстом.

Иностранец появился ближе к обеду. Когда он попал в поле зрения Глеба, в совершенно ясном небе громыхнуло – где-то далеко шла гроза. Углубившийся в свои мысли Глеб от неожиданности вздрогнул и во все глаза уставился на тощего, высокого гражданина явно не славянской наружности.

Он был уже немолод, черноволос, темен лицом и носил длинный серый плащ – несмотря на раннюю весну и солнечный день, погода пока теплом не баловала. Глебу невольно пришло на ум гениальное произведение Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» и он поежился. Загадочный иностранец напомнил ему одного из персонажей романа. Но тут же юноша и расслабился.

Он был прагматиком до мозга костей и в чудеса не верил. Мало ли ему приходилось водить иностранных туристов по развалинам… И среди них были такие экземпляры, что по сравнению с ними этот угрюмый крючконосый тип выглядел просто красавцем. И все же заноза, угнездившаяся под сердцем с появлением на монастырском дворе иностранца, так и осталась там, время от времени давая о себе знать легкими уколами.

- С чего бы? – недоумевал Глеб.

Объяснение пришло быстро. Через полчаса громкоговоритель голосом директора позвал Глеба в здание администрации; оно стояло отдельно от других построек и когда-то служило монахам прачечной. В кабинете директора сидел тот самый иностранец и пил кофе. Глеб в душе посочувствовал туристу – секретарь директора, Лизочка Забалуева, варила не кофе, а какую-то непонятную горькую жидкость, очень похожую по цвету, вкусу и запаху на средство против тараканов.

– Знакомьтесь, – сказал директор сначала по-немецки, а затем по-русски, представляя Глеба иностранцу. – Это наш ведущий специалист, Глеб Тихомиров.

Немец привстал и вежливо кивнул, показав директору и Глебу безукоризненный пробор.

«Ого! – с иронией подумал удивленный Глеб – Мои шансы растут. Эдак я скоро стану замом…» И вежливо склонил голову, приветствуя зарубежного гостя.

– Господин Крюгер, – тем временем продолжал директор, – интересуется нашими находками. Мы могли бы показать ему книгохранилище?

Крюгер! Ничего себе фамилия…

Глеб посмотрел в черные бездонные глаза немца (Немца ли? Нужно будет уточнить… А зачем?) и увидел в них лишь слегка подтаявший ледок, что должно было, по идее, означать снисходительное расположение к юноше.

Интересно, почему это директор спрашивает у него показать или не показать иностранцу книгохранилище, которое стараниями Глеба постепенно превращалось в библиотеку раритетов?

Юноша перевел взгляд на своего шефа. Тот явно был не в своей тарелке. Что это с ним?

– Как прикажете, – осторожно ответил Глеб.

Заметив, что директор помрачнел, он поторопился сделать весьма существенное замечание, наконец, поняв, что думает шеф:

– Но на этот счет у нас существуют определенные правила…

– Да-да, конечно, – мгновенно оживился и повеселел директор. – Извините, герр Крюгер, – обернулся он к иностранцу, – у нас строгая инструкция… из министерства. – Директор заговорил по-немецки – перевел последнее предложение.

Крюгер насупился. Директор хитро улыбнулся и доверительно сказал, склоняясь к иностранцу:

– Однако в любой инструкции имеются исключения. Сейчас Глеб Николаевич принесет сюда несколько книг, чтобы вы могли убедиться воочию в большой ценности нашей находки. Директор снова перешел на немецкий язык. По длинному лошадиному лицу господина Крюгера промелькнула тень недовольства, но он промолчал. Глебу иностранец нравился все меньше и меньше; юноша нутром чуял, что этот странный человек – шкатулка с двойным дном. Зачем ему понадобились книги? Для научной работы? Но среди инкунабул не было чего-то из ряда вон выходящего, в этом Глеб уже убедился. Ценность этих книг заключалась лишь в их древности.

Директор, будто подслушав мысли Глеба, объяснил:

– Господин Крюгер – представитель оргкомитета международной выставки, посвященной истории книгоиздательского дела. Она намечена на осень. Герр Крюгер ищет экспонаты для выставки. Его заинтересовало сообщение о нашей находке.

– Вы сказали ему, что среди инкунабул нет раритетов, неизвестных науке? – спросил Глеб.

Они разговаривали так, словно Крюгера в кабинете не было. Похоже, смекнул Глеб, немец или не очень силен в русском языке, или вообще в нем не рубит – Крюгер сидел с видом глухонемого.

– Да. Но господин Крюгер хочет взглянуть на рукописные книги, – с нажимом сказал директор.

– Только после того, как они будут занесены в наш каталог, – решительно отрезал Глеб. – Вы знаете порядок. А я еще не закончил описание находок.

Директор слегка прищурил глаза; это значило, что Глеб занял правильную позицию.

– А если в виде исключения…

Голос директора стал слаще меда.

– Все-таки, иностранец… – Он изобразил большую почтительность. – Да и выставка за границей нам не помешала бы. Реклама…

– Ну, если вы настаиваете…

– Упаси Бог! – замахал директор руками. – Я всего лишь прошу. Две-три рукописные книги… по вашему выбору.

Взгляд директора вдруг стал колючим.

- Да понял я, понял, - подумал Глеб. - Ты хочешь, дорогой шеф, чтобы я этому Мефистофелю показал не самое главное и ценное. А все потому, что с помощью наших находок можно накропать не одну кандидатскую и докторскую диссертации, что может принести комплексу и самому директору неплохие дивиденды.

Директор был здоровым реалистом и прагматиком.

– Нет проблем… – Глеб вышел из кабинета и направился в книгохранилище.

Там он подобрал три рукописных книги – все религиозного содержания. Они представляли ценность разве что красочным оформлением страниц и тем, что на них лежала пыль веков.

Иностранец набросился на книги как коршун на цыплят. Но по мере того, как он перелистывал страницы, его темное, будто обожженное в горне, лицо стало серым. Крюгер едва сдерживал разочарование и злость…

Иностранец долго не задержался. Сухо попрощавшись, он вышел во двор, а там словно растаял среди экскурсантов. Или испарился. Глеб, который наблюдал за Крюгером из окна кабинета директора, даже рот открыл от изумления.

«Мистика…» – прошептал ошеломленный юноша.

– Глеб Николаевич!

Голос директора заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся и встретил нахмуренные брови и тяжелый взгляд исподлобья.

– Вот что, Глеб Николаевич, перенеси-ка все рукописный книги в мой кабинет. Я положу их в сейф.

– Но я ведь с ними еще не закончил …

– Какие проблемы? Заходишь ко мне, берешь, что тебе нужно – и работаешь. В сейфе хранить такие большие ценности надежней. А вскрыть его непросто. Все-таки швейцарский, довоенный, теперь такие не делают. К тому же, кабинет на сигнализации.

– Вы думаете?..

– Герр Крюгер ушел, не солоно хлебавши. Он что-то ищет. И предполагает, что предмет его поисков может находиться у нас. Я вижу этого фрица насквозь. Скорее всего, ему нужна одна из рукописных книг. Похоже, он готов за нее душу дьяволу заложить. Если еще не заложил.

– Неужели вы считаете, что этот иностранный господин способен выкрасть наши находки?

– Не исключено. Возможно, Крюгер агент какого-нибудь богатого коллекционера. Мне доложили, что прежде чем зайти ко мне, он самым тщательным образом осмотрел комплекс, как снаружи, так и внутри, и не просто осмотрел, а все сфотографировал и сделал записи в блокноте.

– Все туристы так делают, – возразил Глеб. – И вообще – мне кажется, вы сильно сгустили краски.

– Ну уж нет! Я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь. Он что-то задумал.

– Все равно не верится. Солидный господин, иностранец – и вор…

Глеб с сомнением покачал головой.

– Естественно, сам он воровать не пойдет. Наймет кого-нибудь. У нас за деньги что хочешь сделают. А за большие деньги – тем более. В последние годы столько было таких случаев… Слава Богу, нас пока миновала чаша сия. Директор бросил взгляд на иконку, которая висела возле книжного шкафа, и быстро перекрестил воздух.

– Так что, я думаю, нам еще придется о нем услышать, – продолжил он. – Не хотелось бы, но… Такие люди на полпути не останавливаются. Уж поверь мне, парень…

Мысли и воспоминания Глеба прервал отец:

– Глеб! Ты что, оглох? Зову, зову… Поднимайся, перекур закончен. Нам еще топать до места как минимум два часа.

Спустя несколько минут они уже спускались в луговину, чтобы по берегу небольшой речушки выйти к тропе, которая вела к Трем Могилам.

Глава 2. ГЕНЕРАЛ ОРДЕНА ИЕЗУИТОВ

Ксендз Рудзевич, выпроводив последнего прихожанина, с облегчением вздохнул. Служение Господу – тяжкая ноша, но не настолько же. Эти русские поляки такие странные, чтобы не сказать больше…

Рудзевич втянул ноздрями воздух, поморщился и беззлобно сказал:

– Пся крев, холера ясна!

Помещение наполняли запахи пота, табака, давно не мытых тел и самогонного перегара. Прихожане, многие из которых были совсем недавно обращены в католическую веру, перевоспитанию поддавались с трудом.

Конечно, кардинал, оказавший ему большое доверие, может не сомневаться – свой долг перед святым престолом он будет выполнять с большим усердием и прилежанием. Но что делать, если божье слово до его советизированной паствы доходит с трудом? А если и доходит, то чаще всего вместе с похмельным синдромом. Гораздо проще наставить на путь истинный какого-нибудь захудалого негра из африканской глубинки, нежели бывшего колхозника или работягу.

Ксендз снова вздохнул – на этот раз тяжело, с тихим стоном, – и направился в свои «апартаменты». Они представляли собой небольшую комнату вместе с кухонькой площадью шесть квадратных метров и находились в помещении, которое заменяло верующим костел. Раньше в этом здании была контора потребкооперации. Но с приходом демократии многие колхозы и совхозы развалились, деревни и поселки обнищали, и кооперативные магазины закрылись из-за нерентабельности.

Какое-то время начальники от кооперации продолжали занимать свои кабинеты, а затем как-то тихо и незаметно разбрелись кто куда. Контора осталась бесхозной. Понятное дело, сельские труженики, наученные годами правления тех, кто именовал себя «умом, честью и совестью эпохи», жить по коммунистически, не зевали. И вскоре от конторы остались лишь стены – без окон, дверей, без деревянного пола и даже без крыши, на свою беду крытой оцинкованным железом.

Рудзевичу в его просьбе власти не отказали и продали контору и участок земли за чисто символическую цену. Ему нужна была молельня, потому что строительство часовни обещало затянуться до той поры, пока рак свистнет, а для районного начальства было очень важно, чтобы люди не докучали им разными просьбами и требованиями.

Пусть уж лучше народ молится, нежели начнет с транспарантами в руках качать права под окнами здания районной администрации.

То, что ксендз – католик, никого не смутило и не удивило. За последнее десятилетие в некогда православной области не появились разве что почитатели богини Кали[3]. Различные секты плодили и размножались как грибы после дождя.

Коллектив, на который можно было опереться в своих трудах, у ксендза был. В поселке жило множество семей поляков (если не сказать большинство), в свое время сосланных большевиками в Сибирь уж неизвестно за какие провинности. Когда полякам вышла амнистия, они не стали возвращаться на свою родину (кто бы им это разрешил?), лишь поменяли холодный север на более благодатные края.

Все поляки, в пику своим большевистским угнетателям, исповедующим в открытую коммунизм, а втихомолку православие, так и остались католиками. Поэтому приезд Рудзевича они встретили с большим энтузиазмом. И вскоре благодаря их усердному бесплатному труду контора потребкооперации превратилась в католическую молельню, звучно наименованную костелом. Конечно, это было не то, что хотелось ксендзу. Но всевышний велел терпеть, и Рудзевич терпел, работая каждодневно, как пчела. Вскоре его стараниями количество прихожан возросло, многие бросили пить и даже курить. И молва о святом отце, о его добром сердце и великих щедротах, покатилась по окрестным селам как колобок.

Сегодня Рудзевич весь день ощущал какое-то беспокойство. Во время службы ему вдруг показалось, что он не застегнул ширинку, и хотя брюки были скрыты под церковным облачением, ксендз сбился на полуслове, и его бросило в пот. К вечеру внутреннее волнение усилилось. Рудзевич места себе не находил. Наверное, магнитная буря, думал он, пытаясь успокоиться. В его годы (Рудзевичу недавно исполнилось сорок лет) на здоровье влияют и вспышки на солнце, и полнолуние, которое приносит бессонницу, и даже землетрясения на другой стороне земного шара.

Ксендз достал из холодильника свиные колбаски, которые он готовил собственноручно, и положил их на горячую сковородку, где уже скворчал жир. Аппетитный запах жареного мяса со специями мгновенно наполнил кухоньку и выплеснулся в открытую форточку.

Во дворе тихо заскулил голодный пес; он сидел под окном и смотрел, не отрываясь, на занавеску, которая скрывала хозяина от его по-человечески умных и тоскливых глаз. Пса Рудзевич завел после того, как воры украли у него кур. Ксендз относился к еде очень серьезно. Поэтому он предпочитал овощи со своего огорода – без нитратов, мясные продукты и яйца – из собственного хлева, когда живность кормится не подозрительной смесью неизвестно чего под названием комбикорм, а качественным зерном, отрубями, свеклой и картошкой.

Рудзевич держал кабанчика, два десятка кур и стадо гусей, которых трудно было сосчитать – ранним утром гуси уходили к реке, а возвращались, когда вечерело. Свежим молоком его снабжали прихожане, которые также помогали своему пастырю управляться с большим огородом площадью в тридцать соток. Ему нравилась простая деревенская жизнь, хотя иногда мысли и мечтания ксендза долетали и до папского престола, на котором сидел его земляк. А почему бы и ему, ксендзу Рудзевичу, не властвовать в Ватикане?

Папа ведь тоже поначалу был простым священником…

Рудзевич вдруг почувствовал, как темнота позади него сгустилась и материализовалась. Это было очень неприятное ощущение – словно ему за шиворот бросили живого скользкого ужа. Так иногда подшучивали над ним в детстве сверстники.

Он резко обернулся и посмотрел на темный дверной проем. Там стоял человек! Ноги ксендза вдруг стали ватными, и он плюхнулся на табурет.

– Матка боска… – прошептал испуганный ксендз.

– Не нужно упоминать матерь божью всуе, – строго сказал человек и зашел на кухню.

Он был высок, худощав и одет во все темное. На его аскетическом длинном лице, изрезанном глубокими морщинами, выделялся нос, который был похож на ястребиный клюв. Но внимание ксендза привлекли глаза незнакомца. Они были пугающе черны, и в них горел адский огонь фанатизма и жестокости. Они прожигали Рудзевича насквозь, и он почувствовал, что начал задыхаться. Так всегда было, когда ксендз сильно волновался.

– Как… – каркнул Рудзевич. – Кгм! – прокашлялся он. – Как вы сюда попали?

– Через дверь, – коротко ответил незнакомец.

– Но я запер ее!

– Вы хотели это сделать, но забыли. Так бывает.

Рудзевич не поверил незнакомцу. Он точно помнил, что запер входную дверь молельни на ключ. Но спорить с этим странным человеком ксендз не стал. Ему казалось, что между ними пропасть, через которую боязно прыгать.

Он лишь спросил:

– Кто вы?

Прежде чем ответить, незнакомец достал из потайного кармана массивный серебряный перстень с большим черным камнем и надел его на безымянный палец правой руки. К полированной поверхности камня была прикреплена золотая бляшка в виде оскаленной головы волка или пса. Увидев перстень, Рудзевич мгновенно успокоился. Он встал и выжидающе посмотрел на незваного гостя.

– Multi sunt vocati, pauci vero electi,[4] – немного гундося, сказал незнакомец.

– Omnia in majorem dei gloriam,[5] – смиренно ответил ксендз.

Незнакомец протянул руку с перстнем, Рудзевич встал на колени и поцеловал изображение оскаленной пасти.

Когда губы ксендза коснулись перстня, ему показалось, что по телу пробежал электрический ток. Его скромную обитель удостоил посещением сам генерал ордена Иисуса!

– Встаньте, сын мой, – приказал незнакомец, оказавшийся одним из руководителей ордена иезуитов; возможно, он был даже магистром.

Рудзевич, с трудом разгибая мгновенно одеревеневшие ноги, поднялся и покорно склонил голову перед своим непосредственным начальником. В иезуиты Рудзевича сосватал приятель. Они учились и получали сан вместе, но затем их пути разошлись. Приятель очень быстро сделал карьеру и стал каноником[6], в отличие от Рудзевича, влачащего жалкое существование в захудалом приходе.

Но надежды Рудзевича на быстрый карьерный рост не оправдались. Правда, его перевели в другую местность, где жил народ побогаче, однако, как был он простым ксендзом, так и остался.

Перемены в его судьбе наступили три года назад. Рудзевича вызвал к себе сам кардинал и после недолгой беседы благословил на тернистый путь первопроходца – ксендз должен был вместе с несколькими подвижниками оставить Польшу и отправиться в православную Россию, где так исторически сложилось, что народ католиков и на дух не терпел.

Сникший Рудзевич воспротивиться воле высшего церковного начальства не мог – не имел права. Но вечером того же дня его посетил один из братьев ордена Иисуса, старший офицер, если применить военную терминологию, и рассказал, что служение Господу в России не опала, а большое доверие.

Орден в лице церкви посылает Рудзевича, чтобы он создал во враждебном православном окружении ячейку иезуитов, которая в будущем могла бы стать опорным пунктом католицизма в регионе. Для этого выделены большие средства. Самому Рудзевичу было твердо обещано через пять-семь лет честного и беспорочного служения папскому престолу хорошую синекуру или в Польше, или в другой стране Запада.

Ксендз рьяно взялся за работу, но особыми успехами похвастаться не мог. Даже его земляки-поляки, истинные католики, и те были заражены вирусом марксизма, который в России выродился в пофигизм – всем все было до лампочки. Но самое страшное заключалось в том, что постепенно и Рудзевич начал меняться. Не помогали ни чтения молитв, ни епитимьи, которые он накладывал сам на себя, ни долгие вечерние беседы перед зеркалом, когда он убеждал свое отражение, Рудзевича-перевертыша, не сходить с пути истинного, не пасовать перед трудностями. Чтобы быть более убедительным в своих увещеваниях, ксендз ставил рядом бутылку доброго самогона и стакан, и время от времени причащался, закусывая корочкой ржаного хлеба и соленым огурцом.

Нужно сказать, что самогон тоже был собственного производства. Ту пакость, что пила его паства, Рудзевич брезговал даже нюхать. Свою «огненную воду» ксендз гнал из сахара, затем с помощью марганцовки убирал сивушные масла, а потом пропускал два раза через фильтры с древесным углем. Полученную жидкость Рудзевич облагораживал, настаивая на дубовой коре и чае с добавлением других ингредиентов – ванили, корицы, сахара, кофе и так далее. Конечный продукт у ксендза получался гораздо лучше самопального «виски», которое стояло на прилавках магазинов.

– Нам не помешают? – отрывисто спросил высокопоставленный иезуит.

Он говорил с легким акцентом – как латыш. Но истинную национальность ночного гостя определить было трудно.

– Нет, – ответил Рудзевич, не поднимая глаз.

– Успокойтесь и держитесь свободно, брат, – смягчил тон иезуит. – Я ваш гость.

– Да, да, конечно…

– Кажется, у вас что-то подгорает.

– Ах!..

Рудзевич стремительно бросился к электроплите, схватил сковородку и поставил ее на специальную подставку. Ему сильно хотелось есть, но присутствие начальства – а иезуит был для ксендза очень большим начальником – смущало его и сковывало инициативу.

Гость выручил Рудзевича. Казалось, он мог читать мысли.

– Надеюсь, вы пригласите меня отужинать…

– Именно это я и хотел предложить, ваше преосвященство! – обрадовано воскликнул ксендз. – Чем Бог послал… Присаживайтесь, я сейчас…

Спустя десять минут стол в гостиной ломился от снеди; ксендз был запасливым человеком. Кроме колбасок, Рудзевич подал отличный швейцарский сыр, за которым ему пришлось ездить в райцентр, копченую рыбу, маринованные грибы, паштет из гусиной печени, крестьянское масло со слезой, соленые огурцы-корнишоны, свиной окорок, соус ткемали, моченые яблоки, зелень и монастырский квас, тоже собственного производства, изготовленный по старинному рецепту.

– А вы тут неплохо устроились, – с одобрением сказал иезуит.

– Labor improbus omnia vincit[7], – не удержался, чтобы не щегольнуть хорошей латынью и знакомством с сочинениями Вергилия ксендз.

– Labor non onus, sed beneficium[8], – в тон ему ответил иезуит.

Довольные друг другом, они в ускоренном темпе воздали хвалебную молитву Творцу всего сущего и принялись трапезничать. Немного поколебавшись, Рудзевич робко сказал:

– Вы, наверное, здорово устали с дороги… Не желаете восстановить силы церковным вином?

– Честно говоря, я не люблю сладких вин. Но если у вас есть что-нибудь покрепче и не очень сладкое, не откажусь…

Самогон иезуиту понравился. Похоже, он так и не понял (или искусно притворился непонятливым), что употребляет самопальное пойло, потому что ксендз подал спиртное в хрустальном графине. А Рудзевич скромно промолчал о своих успехах на почве самогоноварения, резонно полагая, что в этом нет большого греха перед орденом и церковью. В крайнем случае, он будет держать ответ перед еще более высоким начальником – Господом, который, в отличие от отцов-иезуитов, гораздо терпимее и благожелательнее к своим неразумным детям, погрязшим в грехах.

После ужина, когда ксендз сварил кофе, гость отхлебнул глоток горячей ароматной жидкости, вытянул длинные ноги и сказал:

– Времени у меня мало, поэтому сразу перейдем к делу…

Он испытующе посмотрел на ксендза. Под взглядом генерала ордена иезуитов Рудзевич невольно поежился – он был холоден, как черный лед, и беспощаден, как готовая к нападению змея.

– У вас есть среди паствы надежные люди? – спросил иезуит.

Немного поколебавшись, ксендз осторожно ответил:

– В общем… наверное, да.

– Это не ответ, – сухо сказал гость. – Мне нужно три-четыре человека, возрастом от двадцати пяти до сорока лет, без вредных привычек, крепких, выносливых, не болтливых и готовых выполнить любое задание во славу Господа нашего.

Рудзевич задумался. Иезуит терпеливо ждал, отрешенно глядя на занавешенное окно, откуда слышалось звяканье цепи, на которую был посажен пес.

– К людям в душу не заглянешь… – наконец молвил Рудзевич. – У меня есть на примете один прихожанин…

– Только один?

– Мне кажется, это как раз тот человек, который вам нужен. Молодой, сильный, пользующийся авторитетом среди прихожан и… кгм!.. в определенных кругах. А с его помощью вы найдете и остальных.

– Что значит «в определенных кругах»?

– Он был не в ладах с законом.

Рудзевич замялся.

– Можете не продолжать…

Генерал ордена иезуитов смотрел на ксендза тяжелым взглядом.

– Мне все ясно. – Он слегка покривил свои тонкие губы. – Добрый пастырь и заблудшая овца – это для романтиков. Солдаты ордена Иисуса в первую голову должны быть прагматиками. Вы используете этого человека, чтобы слепые прозрели и увидел свет истинного учения, а глухие услышали слово божье. Не так ли?

– Так, – растерянно ответил ксендз. – Но как вы?..

– Вы познакомите меня с этим человеком… завтра, – не стал вдаваться в объяснения высокопоставленный иезуит. – Но так, чтобы нашу встречу не видели и никто о ней не знал.

– Как прикажете, – поклонился Рудзевич.

– Брат, я не приказываю, я прошу…

Голос высокопоставленного иезуита стал мягче плавленого воска.

– И не для себя лично, а во благо святой церкви и ордена.

– Слушаю и повинуюсь…

Ксендз снова поцеловал руку своего босса – на этот раз с подчеркнутым благоговением.

Генерал ордена иезуитов скороговоркой прочитал коротенькую молитву, начинающуюся словами «Pater noster…[9]», начертал над головой Рудзевича крест и закончил: – Амен…

Ксендзу пришлось ночевать на широкой скамейке, застеленной всего лишь тонким одеялом, подложив под голову фуфайку.

В отличие от генерала, который спал на его мягкой и удобной кровати, как убитый, Рудзевич всю ночь проворочался с боку на бок. Он так и не избавился от страха перед незваным гостем. А еще ксендз терялся в догадках: как мог генерал пройти незамеченным мимо Шарика, который обладал отменными сторожевыми качествами, и как сумел открыть замкнутую дверь? В том, что молельню он запер, Рудзевич уже не сомневался. Многие вещи человек делает автоматически, словно это заложено в его программу на генетическом уровне. Что касается Рудзевича, то он всегда отличался пунктуальностью и никогда ничего не забывал.

Глава 3. СТАХ

Стах Коповский недовольно посмотрел на мать и втихомолку выругался «На бога!..» Нет, эти старики просто невыносимы! Каждый день мать долдонит о том, что он позорит их древний шляхетный род, связавшись с босотой, что негоже каждый вечер возвращаться домой пьяным в дым, что вредно наедаться на ночь до отвала, и что ему давно уже пора жениться… С ума можно сойти!

Шляхетный род! Когда это было… Да и было ли вообще?

Старые, выцветшие от времени, фотографии всегда казались Стаху окнами в Зазеркалье, которые с годами начали затягиваться, все уменьшаясь и уменьшаясь в размерах. Паненки в юбках с кринолином, шляхтичи с лихо закрученными усами и саблями, скорее всего, бутафорскими, рысаки, запряженные в санки, в которых сидят важные паны… Давно умершее время, память, запечатленная на картоне, шляхетный гонор, густо присыпанный нафталином.

Годы, прожитые Коповскими в царской России, а затем Советском Союзе, многое изменили в мировоззрении членов семьи, сильно проредили их численность, и разбросали от Карпат до Владивостока. Но почему-то не повезло младшей ветви Коповских, к которой принадлежал Стах, – их семейку угораздило поселиться в самой, что ни есть, тьмутаракани. И этого Стах не мог простить ни отцу, который пропал, как в воду канул, в девяностом, не дождавшись полного расцвета демократии, ни матери, не разрешившей ему в свое время уехать в Москву, куда его приглашали друзья-спортсмены, впоследствии создавшие «бригаду». Теперь они живут и не тужат (те, что остались в живых), а он перебивается случайными заработками и подачками от ксендза Рудзевича.

Мутный человек этот ксендз…

В отличии от матери, которая души не чаяла в Рудзевиче, сыну было известно гораздо больше о деяниях святого отца. У ксендза было даже не два лица, а три или четыре. В общем, Рудзевич был неплохим человеком: где добрым словом, где молитвами, а где и напоминанием о геенне огненной, он вылечил многих мужиков от пьянства, заставил их работать и кормить свои семьи, помогал больным и бедным. Но с другой стороны его методы умножения числа прихожан не выдерживали никакой критики. И Стаху они были хорошо известны, потому что Рудзевич использовал молодого человека как кнут; сам ксендз выступал в роли пряника.

В принципе, такое разделение обязанностей Стаху нравилось. В особенности тот момент, когда святой отец отпускал ему грехи и выдавал очередную премию зелеными американскими пенёндзами…

Стах, не отрываясь, выпил жбан холодного квасу и пошел к умывальнику, чтобы подставить голову под холодные струи – на похмелье она всегда гудела, как церковный колокол. Проходя мимо окна, он выглянул на улицу… и на этот раз упомянул не Бога, а черта:

– Только нечистого вспомни, а он уже на пороге.

Во двор как раз заходил Рудзевич, и Коповскому с его чугунной головой вовсе не улыбалась перспектива битый час выслушивать поучения и наставления святого отца, касающиеся антиалкогольной пропаганды. Хорошо хоть мать вышла в огород полоть траву.

Как обычно, ксендз начал во здравие, а кончил за упокой:

– … Ничто, сын мой, так быстро не превращает человека в скотину, как наркотики и спиртное, ибо…

Стах болезненно поморщился и непочтительно перебил своего наставника:

– Святой отец, прошу вас отчитать меня, как следует, на исповеди и желательно вечером. Я так думаю, у вас есть ко мне какое-то дело, поэтому давайте по существу.

Рудзевич несколько опешил от такого нахальства и хотел обрушиться на Коповского с упреками, но вовремя вспомнил о миссии, которую навязал ему генерал ордена иезуитов, и прикусил язык. Зачем дразнить гусей?

– И то верно…

Теперь ксендз был сама доброта; его голубые глаза излучали неземной свет, а на круглом упитанном лице словно разлили елей.

– Тебе, сын мой, нужно сегодня – прямо сейчас – встретиться с одним человеком, – сказал он с таинственным видом.

– Зачем?

– Это он сам тебе скажет.

– А нельзя ли перенести встречу на завтра?

– Нельзя! – отрезал ксендз, теряя терпение.

Но тут же взял себя в руки и снова из его уст полился мед вперемешку с молоком:

– Сын мой, от этой встречи зависит твоя судьба. У тебя есть возможность поправить свое финансовое положение и даже – если, конечно, захочешь – выехать за рубеж.

Рудзевич знал, на какие кнопки нужно нажать и что посулить, чтобы Стах протрезвел как можно быстрее и стал более сговорчивым.

– Да ну!? – приятно удивился Стах. – За рубеж – это хорошо. Говорят, там можно жить. И деньги мне нужны. Ну, вы знаете… А кто этот человек?

– Брат по вере, – туманно ответил Рудзевич. – Очень влиятельный человек.

– Ему можно доверять?

– Как мне, – живо ответил ксендз, подпустив в глаза как можно больше честности.

«Тогда ухо нужно держать востро…», – подумал Коповский. Но сказал совсем другое:

– В таком случае я спокоен. Где назначена встреча?

– Возле старой мельницы.

– А… У речки?

– Да.

– Как он выглядит? Это чтобы нам не разминуться.

– Не волнуйся, не разминетесь. Он сам к тебе подойдет.

– Время?..

– Встреча назначена на одиннадцать.

Стах бросил взгляд на часы-«ходики» и, решив, что еще успеет сбегать к ларьку, чтобы выпить пару бокалов пива, попросил, придав лицу соответствующее выражение:

– Святой отец, спонсируйте мне пятьсот рубликов. Пожалуйста. В счет будущих моих подвигов во имя веры.

Рудзевич хотел прикинуться валенком и показать Коповскому кукиш в кармане, но ему вспомнилось выражение глаз генерала ордена иезуитов и он, ни секунды не колеблясь, выдал молодому человеку требуемую сумму. По правде говоря, Рудзевич готов был отдать все свои скромные сбережения, лишь бы никогда больше не видеть ни этого наглого молодца с хищным рысьим взглядом, ни своего высокопоставленного босса…

У ларька было людно. В отличие от прежних – социалистических – времен точка работала бесперебойно, с раннего утра и до ночи. И пиво не разбавляли водой. Никогда и никому, даже тем, кто уже лыка не вязал и не мог отличить пиво от мочи. Но не потому, что старик Жулинский, который заведовал ларьком лет тридцать, был честным, совестливым человеком. Отнюдь. Просто он боялся, что земляки, если он будет химичить, могут взять его под микитки и использовать в качестве футбольного мяча. И защитить его будет некому. А еще он держал марку, что по нынешним временам было верным шагом. Конкуренция…

В отличие от прежних времен, власть в поселке принадлежала не тем, кому положено по штату. Вернее, ее совсем не было – участкового, который закрывался в своей квартире на засов, едва темнело, никто всерьез не воспринимал. Правда, он был местным жителем, а потому не хотел портить отношения со своими земляками…

Стаха встретили приветственными возгласами. Об уважении речь не шла – его побаивались. Стаха нельзя было причислить к бандитам или отморозкам, но все знали, что он очень мстительный и может серьезно осложнить жизнь любому.

У Коповского были дружки – такие же, как и он. В начале «демократизации» страны, когда стали образовываться мафиозные кланы и «бригады», и Стах, и его приятели сначала из-за своей неповоротливости не попали в струю, а затем, когда поезд ушел, оказались на перроне в качестве подметал.

Стах и его дружная команда прихватывали все, что плохо лежало: металлолом, оборудование обанкротившихся предприятий, срезали электрические и телефонные кабели, брали мзду со старушек, которые торговали без разрешения и в неположенных местах, и даже «чистили» подвалы на дачах, где хранились соления, картошка и варенье.

– А-а, Сташек! – Жулинский засиял, как начищенный медный пятак. – Рад тебя видеть. Ходзь ту…

Он указал на столик, скрытый от нескромных глаз под навесом; старый проходимец держал его для особо важных персон.

«Ну и нюх у него на деньги! – невольно восхитился Стах. – Неделю назад, когда в моих карманах гулял ветер, этот сквалыга сделал вид, что у него плохо со зрением».

Сегодня Коповский выступал гоголем, и это заметил не только Жулинский, но и несколько знакомых парней. Они не были ему близки, за исключением одного из них, Анджея, но, видя умоляющие похмельные глаза, Стах милостиво кивнул парням своей вихрастой головой, приглашая их под навес, и сделал Жулинскому заказ:

– Два жбана пива, пакет соленых орешков и четыре бокала.

– Едэн момент, пан…

Жулинский показал свои вставные челюсти в широкой улыбке и исчез в будке, которую он гордо именовал пивбаром, о чем и гласила вывеска, намалеванная местным Шагалом. Буквы на ней не стояли в одну строку, а казались пьяными и прыгали вверх-вниз. Через пять минут компания под навесом увлажняла пустыню в своих желудках и охлаждала горячие головы свежим ледяным пивом. За первым жбаном последовал второй, за ним третий…

– Слыхал, что случилось вчера вечером? – спросил Анджей.

– Нет, – ответил Стах;

И неожиданно почувствовал под сердцем неприятный холодок. Неужели он и его дружки вчера по пьянке что-то натворили? А ведь могли…

Конец вечера, увенчанный грандиозной попойкой, Коповский помнил смутно; то есть, почти ничего не помнил. Домой он добрался при помощи внутреннего автопилота и упал на диван, не раздеваясь.

– Ты помнишь старого Климпу? – спросил Анджей.

– Не уверен…

Стах поморщился и потер виски – голова все еще была пустая и звонкая, как пустой керамический жбан.

– Ну, того, который с колотушкой ходит.

– Ходил, – поправил Анджея Коповский.

Теперь он вспомнил. Климпа был такой древний, что его можно было назвать патриархом с полным на то основанием. Поговаривали, что он родился в начале двадцатого века, сразу по окончании японской войны. Но проверить это утверждение никто не мог – у Климпы не было никаких документов. Как он ухитрился прожить при советской власти без паспорта и свидетельства о рождении, объяснить было невозможно. Скорее всего, так получилось потому, что Климпа считался поселковым дурачком, юродивым. Обычно в большие церковные праздники Климпа, облаченный в рубище и заросший бородой, как лесовик, ходил по поселку с деревянной колотушкой и выкрикивал: «Люди! Берегитесь! Дьявол рядом! Он следит за вами! Молитесь и спасетесь!»

Поначалу менты сажали старика за нарушение общественного порядка на пятнадцать суток, а затем привыкли и укротили свое рвение. В конце концов Климпа превратился в неотъемлемую часть поселка, стал едва не главной его достопримечательностью – как собор Василия Блаженного для Красной площади.

Жил Климпа на окраине поселка, в избе, похожей на жилище Бабы Яги; не хватало лишь курьей ножки. Несмотря на то, что все считали странного старика чокнутым, его изба была филиалом местной больницы на общественных началах. Климпа, при всей своей дурковатости – наигранной или настоящей – был знахарем. Он лечил травами и заговорами. И весьма успешно. Но денег за лечение не брал. Народный целитель предпочитал продукты.

Последние пять или шесть лет Климпа почти перестал появляться на улицах поселка. Почему? Люди терялись в догадках. Старик, как и раньше, был достаточно бодр, легок на подъем и, что удивительно, при полном здравии. И по-прежнему не отказывал в помощи страждущим. Только ходить он стал помедленней и большей частью молчал. Впрочем, и раньше Климпа не отличался словоохотливостью.

– Так что там стряслось? – спросил Стах, доливая пиво из жбана в свой бокал.

– Над поселком пролетал НЛО! – выпалил Анджей.

– Удивил… – Коповский саркастически ухмыльнулся. – В прошлом году они сновали над поселком все лето и половину осени – до ноября – как навозные мухи. Я сам видел. Но причем тут Климпа?

– Очень даже причем. Эта штуковина зависла как раз над его конурой. Из нее на землю упал зеленый луч, и стало видно, как днем. Климпа выскочил во двор и начал подпрыгивать и кривляться, словно обезьяна. Он что-то кричал и грозил небу кулаками. А затем… Затем раздался взрыв и НЛО рассыпалось на тысячи кусочков. Вот был фейерверк, доложу я тебе!

– Ты сам это наблюдал?

– Нет. Я видел только зарево.

– Понятно…

Стах облегченно вздохнул и осушил одним глотком полбокала – он точно помнил, что вчера его команда ничего не сожгла.

– А кто тебе рассказал про Климпу? – спросил Коповский, вытирая пену с губ тыльной стороной руки.

– Старуха Живалкова, его соседка. И не мне, а моей мамаше.

– Нашел, кому верить… Ее хлебом не корми, дай язык почесать. Она может такое сплести… В позапрошлом году эта старая перечница всем рассказывала, что видела сатану. Будто ходил он ранним утром по улицам весь в черном, глаза как горящие уголья, на голове диковинный берет с петушиным пером, а на ногах хромовые сапоги с высокими голенищами – чтобы скрыть копыта.

– Это я помню.

– Ну вот.

– Но зарево-то было!

– Возможно. Расспроси пожарных, может, где-то что-то горело. У нас это бывает часто.

По лицу Анджея было видно, что его обуревают сомнения, и он готов был спорить со Стахом и дальше, но благоразумие взяло верх. Тем более, что очередной жбан показал дно, а злить благодетеля, все равно что плевать в свою тарелку с супом.

Ох, уж эта Живалкова… Старая карга с языком как ведьмино помело.

Стах покачал головой и поманил пальцем Жулинского – чтобы тот принес еще один жбан. И в этот момент, как показалось Коповскому, ему в сердце вонзилась ледяная игла. Он даже на миг задохнулся от боли.

- Что такое, черт побери!

Он перевел дыхание, помассировал грудь… и неожиданно вспомнил ксендза. Бросив взгляд на часы, он грязно выругался.

- Опоздал на встречу! Нет, еще не опоздал, но это может случиться, если задержится у Жулинского еще на минуту.

– Все, хлопцы, мне пора! – нервно сказал Стах, поднимаясь на ноги.

Он бросил на стол несколько купюр и выскочил из-под навеса с такой прытью, будто за ним кто-то гнался.

Кто-то очень опасный. Его будто тянуло к старой мельнице на веревке. Это была неодолимая сила, которой он не мог противиться.

- Что это со мной!? – удивлялся Коповский. Но не эта мысль была главной. Над всеми эмоциями и устремлениями преобладала основная идея – прийти вовремя на встречу.

Он успел. Когда запыхавшийся Стах добежал до старой мельницы, над местностью вдруг раздался колокольный звон – будто неподалеку был православный храм или одна из кремлевских башен. Коповский даже вздрогнул от неожиданности и всполошено огляделся по сторонам – что это!? Или мелодичный звон ему померещился?

- Почудилось… Точно почудилось. - Стах тряхнул головой и нервно хихикнул. - Что это с ним сегодня? Нет, все-таки ксендз прав – нужно меньше пить…

Он огляделся. Местность была очень живописной, словно сошла с полотен старинных мастеров. Водяную мельницу построили еще до революции, когда речка была полноводной. Ныне она обмелела, а здание мельницы, сложенное из красного кирпича, сильно обветшало и потеряло крышу, но в развалины не превратилось – больно уж хорошие мастера его делали.

Старые люди говорили, что при строительстве каменщики добавляли в раствор куриные яйца и какой-то серый порошок, поэтому здание не смогло разрушить даже прямое попадание авиабомбы во время Отечественной войны. К мельнице жители поселка наведывались редко. Она издавна пользовалась дурной славой. Ее первый хозяин повесился, его сын-наследник пропал без вести, а старый прасол[10], перекупивший мельницу у несчастной вдовы, зарезал свою молодую жену, изменившую ему с заезжим офицером.

Во время гражданской войны белые расстреливали возле мельницы комиссаров и чекистов, затем уже красные пускали здесь на распил разных буржуев, интеллигентов и контру, а когда установилась советская власть, неподалеку от этого места находился концентрационный лагерь, в котором собирали для отправки в Сибирь тех, кто не хотел вступать в колхозы.

В общем, местечко было еще то. А если учесть, что и во времена развитого социализма в районе мельницы случались разные неприятности и даже смертоубийства, тогда станет понятным, почему у Стаха похолодело внутри, и он невольно сунул руку в карман, где лежал нож.

– Нож – плохая защита от страха, который поселился в твоем сердце.

Голос прозвучал ниоткуда. Казалось, что звуки доносились с небес, но когда Коповский резким движением вскинул голову, чтобы посмотреть вверх, рядом послышался смех, напомнивший ему фильм о Фантомасе, которого играл знаменитый французский актер Жан Маре. Стах в бешенстве крутанулся на каблуках, чтобы разобраться с «шутником» по полной программе, но тут же стушевался. Мало того – он невольно сделал шаг назад и на какое-то время онемел. Перед ним стоял Черный Человек – пугало его детства. Бабка рассказывала о нем так часто, что Стаху он казался не вымышленным, а живым, во плоти.

Став взрослым, Стах понял, что россказни бабки – это всего лишь метод воспитания. Родители не любили, когда их отпрыск задерживался на улице допоздна – то есть, до полуночи – и строго за это наказывали. Однако ни отцовский ремень, ни материнские розги не шли ни в какое сравнение с эффективностью сказочных историй, которые бабка нашептывала внуку на ухо, когда он ложился спать.

По ее словам, Черный Человек появлялся, едва начинало темнеть, и уводил детей и взрослых к старой мельнице, после чего их больше никто не видел. Наверное, он обладал гипнозом, потому что люди шли за ним, как зомби, – безвольные и безгласные. Но самое интересное заключалось в том, что жители поселка и впрямь иногда пропадали. Мало того, находили следы, которые указывали на то, что исчезнувшие люди посещали мельницу в тот день, когда их не стало.

Высокий худой мужчина, который стоял перед Коповским, был очень похож на Черного Человека, о котором говорила бабка. Неподвижные глаза, хищный ястребиный нос, аскетическое лицо, похожее на череп, обтянутый кожей, магнетический взгляд…

Но одет он был не в черный, а серый плащ; на его ногах были не сапоги с высокими голенищами, а обыкновенные остроносые туфли, писк последней моды; а вот на голове красовался большой берет, украшенный фазаньим пером и какой-то эмблемой, выполненной из серебра с чернью, – ну точь-в-точь такой, как описывала в своих россказнях старуха Живалкова.

– Святой отец не ошибся, – тем временем продолжал говорить незнакомец. – Вы именно тот человек, которого я искал.

– Кто… вы? – наконец выдавил из себя Стах.

У него внезапно пересохло в горле, а язык стал неповоротливым и шершавым. Казалось, что глаза незнакомца прожигали ему грудь и высасывали из тайников души самое сокровенное. Откуда он узнал про нож в кармане?

– Я тот, кого вы ждете.

– А… Ну да…

Коповский вытолкнул воздушный комок, который застрял в горле, и немного приободрился.

– И что пану от меня нужно? – спросил он намеренно грубо, чтобы скрыть растерянность.

– Немного. Всего лишь добросовестное служение церкви и святому престолу.

– Так вы святоша…

Стах криво ухмыльнулся, почувствовав облегчение, – он, грешным делом, подумал, что перед ним сам нечистый.

– Что ж, подвиги во имя веры для меня не в новинку, – сказал он цинично. – Давайте адрес.

– Какой адрес?

Кажется, незнакомец удивился.

– Ну, того человека, которому нужно ребра пересчитать, чтобы он уверовал.

Когда неофиты упрямились и не шли под крыло католической церкви, Рудзевич прятал сладкий пряник в рукав сутаны и доставал кнут. На таких упрямцев неожиданно сваливалась масса неприятностей: у одного кто-то ночью выкопал картошку на огороде и обнес сад; у второго неожиданно сдохла кормилица-коза; у третьего сгорел хлев с пернатой живностью; четвертый не мог брать из своего колодца воду, потому что в ней плавал мазут; а самого непонятливого поздним вечером какие-то башибузуки избили до бессознательного состояния и забрали последние копейки. В общем, было от чего расстроиться и попросить помощи у всевышнего. И тут появлялся, словно добрый ангел, ксендз Рудзевич. Он медоточивым голосом внушал обиженному людьми и судьбой, как хорошо живется тем, кого приняла в свои объятия католическая церковь.

Вылечив словесами душу, а принесенными лекарствами – если это было нужно – тело (познания в медицине для миссионеров были обязательны), ксендз не забывал и про материальную сторону дела. Нет, он не лез в собственный карман, чтобы достать оттуда деньги. Рудзевич объявлял общий сбор прихожан и пускал шапку по кругу. Конечно, это была демонстративная акция. Но она убеждала обращенных в веру с куда большим эффектом, нежели истории из жития святых и сказочки о райских кущах.

Глядя на всю эту комедию со стороны, Стах, главных виновник несчастий неофита, только посмеивался, в очередной раз убеждаясь, что люди по своей природе глупы и наивны.

– На этот раз ваше задание будет несколько иным…

Незнакомец глядел на Коповского, не мигая – как змея.

– Подберите команду их двух-трех человек. Это должны быть надежные, не болтливые и крепкие парни примерно вашего возраста.

– Команда есть. Но за так работать никто не будет, – прямо сказал Стах. – Нужен аванс.

– А почему вы не спрашиваете, что предстоит сделать?

– Какая разница… – Коповский пожал плечами. – Все дело в бабках.

– Что такое бабки?

«Э, да он иностранец!» – наконец сообразил Стах. – Неужели шпион? Ему только этого для полного счастья мне и не хватало…

– Бабки, бабло, филки, грины, пенёндзы… – это деньги, пан. И чем их больше, тем лучше мои парни работают.

Посмотрим, сколько он заплатит, подумал Стах. Если копейки, как Рудзевич, то разойдемся, словно в море корабли. Пусть на этого заграничного гаврика укалывает трактор; он железный и в кутузку его не запрут.

«Родину по дешевке не продам!» – твердо решил Коповский.

– Деньги будут, – пообещал иностранец.

– Как только они у вас появятся, сообщите об этом Рудзевичу, – нагло ухмыльнулся Стах. – Он знает, где меня найти. Я ведь сказал, что без аванса дело не пойдет.

– Пан Стах, я бы на вашем месте вел себя скромнее…

В низком глуховатом голосе иностранца явственно прозвучала угроза. В глубине его глаз появились опасные оранжевые искорки. От него волнами исходила неведомая сила, подавляющая волю.

«Убьет, сука, и не почешется…» – мелькнула мысль в голове Коповского. Он почувствовал, как между лопаток загулял холодок.

Но сдаваться Стах не хотел.

– Что за намеки!? – спросил он, хищно прищурившись.

– Вопрос правомерен – между нами не должно быть никаких неясностей и недомолвок, – ответил ему иностранец. – Хотя бы потому, что мы братья по вере и будем делать одно дело. Учтите – я не хотел это говорить, но вы меня вынудили…

«Чертовы болтуны! – с тоской подумал Копровский. – Рудзевича хлебом не корми, дай ему язык почесать. И этот туда же…»

– Четыре года назад вы ездили в большой город и там нечаянно покалечили человека… – Иностранец глядел на Стаха, как на неразумное дитя. – Это случилось нечаянно, во время драки…

«Откуда он знает!?» – Коповский остекленел. Такого поворота молодой человек совсем не ожидал. Он мог поклясться, что об этом случае не говорил даже ксендзу на исповеди.

– И все бы хорошо, чего в жизни не бывает, да вот только тот человек – родственник одного богатого бизнесмена, который поклялся из-под земли достать обидчика своего двоюродного брата, прикованного к постели по вашей вине на всю оставшуюся жизнь. Кстати, по национальности они чеченцы…

«Матка боска! – ужаснул Стах. – Мне кранты…»

Он хорошо помнил и тот вечер, и незнакомую компанию, к которой он примкнул, будучи на хорошем подпитии, и драку, возникшую неизвестно по какому поводу, и даже слышал хруст ломающихся костей противника, которого Стах швырнул через себя на гранитные ступеньки. Наверное, он сломал тому парню хребет…

Все, приплыли… Нужно сдаваться на милость этого хмыря, с ненавистью подумал Стах. Иначе стукнет чеченам – они его из-под земли достанут.

– Будем считать, что мы договорились, ваше степенство, – подрагивающим от злобы голосом сказал Коповский. – Но только вы и я, – продолжал он из упрямства. – За остальных поручиться не могу.

И добавил мстительно:

– В отличие от меня, их на крюк вы не посадите.

– Возможно…

Холодные глаза иностранца как будто потеплели.

– Но я не хочу, чтобы вы так считали. Мне нужен не безропотный слуга, раб, а инициативный помощник, которому я могу доверять. Забудем о том, что я тут говорил. А это, – он достал из кармана плаща пачку денег, – как вы изволили выразиться, бабки – аванс.

Стах машинально взял пачку – и у него глаза полезли на лоб. Ни фига себе! Иностранец бросил ему с барского плеча пять косых «зеленью» – пять тысяч долларов!

- Круто… За такие деньги его парни кому хочешь глотку перережут.

– Так мы договорились? – спросил загадочный иностранец. – Не волнуйтесь, деньги не фальшивые, – успокоил он Коповского, который как раз ломал голову над этим вопросом. – Это легко проверить.

«Он что, мысли читает? – подумал сконфуженный Стах. – Впрочем, какое мне до этого дело? Пусть читает.

Теперь он мой босс – и этим все сказано. Похоже, мне повезло, Рудзевич не соврал. За этого человека нужно держаться руками и ногами…»

– Я готов, – ответил Коповский, спрятав деньги за пазуху. – Что нужно сделать?

– Скажу… послезавтра. Встретимся здесь же, но вечером, в девять часов.

– Может, вы хотите познакомиться с моими парнями?

– Нет. Видеть меня им незачем. Если понадобится, я объявлюсь.

– Я так понимаю, в случае чего связь будем держать через ксендза… – высказал предположение Стах.

– Ему о наших делах знать не обязательно. Что касается связи…

Иностранец сунул руку в другой карман и вынул миниатюрное переговорное устройство; такие штучки Стах видел только в кино.

– Приемник настроен на мою волну, – объяснил он неприятно удивленному Коповскому. – Это кнопка включения…

«Гад буду, этот гнусный тип – шпион… – с тоской подумал Стах. – Но теперь деваться некуда. Надеюсь, он не предложит мне взорвать атомную электростанцию или грохнуть президента. Тогда я точно пас, пойду сдаваться…»

На этот раз иностранец не прочитал мысли Коповского. Или сделал вид, что не понял, о чем думает его новый помощник.

– Все, расходимся, – сказал иностранец. – У меня – да и у вас – сегодня много дел.

– Эт точно… – опуская глаза вниз, хмуро буркнул Стах и почесал в затылке.

Ему предстояла нелегкая задача – собрать свою бригаду и распределить деньги. В этот момент Стах мучился мыслью, сколько взять себе, а сколько бросить на круг. Когда он поднял голову, его нового босса и след простыл. А может, эта крючконосая оглобля и есть тот самый Черный Человек? – подумал сильно смущенный Коповский. Он принюхался. И немного успокоился. Нет, адской серой в воздухе не пахло. И то ладно…

Повеселевший и почти счастливый Стах выкинул из головы дурные мысли и поспешил напрямик по сильно заросшей бурьяном тропинке к пивбару Жулинского. Там он надеялся отыскать своих дружков, которые тоже должны были мучиться похмельем. Когда здание старой мельницы скрылось с виду, над местностью снова прозвучал мелодичный звон; он доносился откуда-то издалека. Но теперь он был тихим и унылым. Однако приятно взволнованный Коповский, погруженный в радостные мысли, его не услышал.

Глава 4. ТРИ МОГИЛЫ

Глеб смотрел на экран электронного металлоискателя собственной конструкции и тихо ругался сквозь сжатые зубы. Прибор показывал и вовсе невероятное – по его данным все выходило на то, что возвышенность, где находились Три Могилы, сплошь состоит из металла. В наушниках звучал даже не зуммер, а сплошной вой, будто рядом находилась взбесившаяся волчья стая.

– Блин!

Глеб в раздражении сорвал наушники и швырнул их на землю.

– Или схема накрылась, или здесь наблюдается магнитная аномалия огромной мощности, – сказал он, беспомощно разводя руками. – Но почему в таком случае компас никак не реагирует? Не понимаю…

– Говорил я тебе, что в нашем деле гораздо важнее интуиция, нежели всякие электронные штучки, – снисходительно улыбнулся отец.

– Но до этого прибор работал как часы! Ты не можешь это отрицать.

– Работал. А теперь сдох.

– Техника…

Отец с пренебрежением поморщился.

Николай Данилович любил работать по старинке, и на увлечение сына различными техническими приспособлениями, которые были призваны помогать в поисках кладов, смотрел как на юношескую блажь.

– Да ну тебя! – обиделся Глеб.

Он пребывал в полной уверенности, что прибор тут ни причем. Это была его последняя разработка, построенная по принципиально новой методике и с применением самых современных комплектующих и электронных схем. Прибор не только фиксировал наличие металлических предметов на большой глубине, но и мог их классифицировать. Глеб гордился своим изобретением и в душе сожалел, что не может его запатентовать. Увы, психология потомственного кладоискателя не позволяла ему дать в руки конкурентов столь совершенную технику.

– Не психуй, – примирительно сказал отец. – Все уладится. Сделаем наше дело если не мытьем, так катаньем. Уж поверь мне. Карта не соврала, это точно. Есть у меня такое предчувствие. Все, шабаш. Пойдем ужинать…

Глеб выключил прибор, уложил его в футляр, и уныло поплелся вслед за отцом к палатке, которую они поставили в укромном месте – чтобы ее нельзя было заметить ни с какой стороны. Сверху палатка была замаскирована травой и ветками.

Отец готовил суп с тушенки. Рыбы, наловленной Глебом на утренней зорьке, на уху не хватало, поэтому ее изжарили. Вместо хлеба у них были пресные лепешки. А в чай они добавляли листья дикой смородины и еще какие-то травки; в этом хорошо смыслил отец.

Очаг у них тоже был с заморочками. Его сложили из дикого камня, – с таким расчетом, чтобы и ночью нельзя было увидеть огонь – а трубу вывели подальше, в кустарник, который рассеивал дым. Чтобы его было поменьше, дрова брали только сухие и не смолистые. Такие предосторожности были вовсе не лишними.

Кладоискатели нередко становились жертвами или молодчиков, для которых избить, искалечить человека при случайной встрече где-нибудь в глухомани было забавой, или искателей легкой наживы, откровенных бандитов, которые собирались в шайки, чтобы отнимать у них добычу.

Глеб прихлебывал горячий ароматный чай и вспоминал…

Прошла уже неделя, как они отаборились на холме возле трех курганов. Местность здесь была весьма необычной. Это они поняли сразу, как только переправились через речку и очутились у подножья возвышенности, увенчанной тремя курганами.

Во-первых, ее склоны были покрыты буйной растительностью в отличие от других холмов, там и сям разбросанных по обширной низменности.

Во-вторых, когда-то к ней вела дорога, вымощенная речными голышами и кое-где булыжником. Теперь от нее осталась лишь хорошо просматриваемая сверху полоса, густо усеянная мелкими камешками, со скудной, ржавой растительностью.

В-третьих, дорога упиралась в лестницу, ведущую к трем курганам, насыпанным на вершине холма.

Заметить ее мог только профессиональный взгляд археолога. Время сильно сгладило ступени, везде рос кустарник и невысокие деревья, но Глеб сразу заметил террасы на лестнице – горизонтальные смотровые площадки, где по идее должны были стоять идолы или статуи богов, приветствующие паломников.

– Думаю, что здесь находилось древнее капище, – сделал заключение отец.

– Не уверен, – ответил Глеб.

Они уже осмотрели курганы и делились своими мыслями и соображениями.

– Почему? – удивился Николай Данилович.

– Капища, батя, закончились в начале второго тысячелетия нашей эры. По крайней мере, в этих местах.

Это факт. А лестницу строили уже в средние века.

– Ты это вычитал в книгах? – со скепсисом спросил отец. – С чего ты взял, что курганы насыпаны в средневековье? По всем признакам, им как минимум полторы тысячи лет.

– Кто спорит… – Глеб улыбнулся. – Каменные основания могил, способ укладки камней, известь, которой засыпали покойников и которая хорошо просматривается даже в старых в раскопах – все это подтверждает твою версию. Но!..

Он многозначительно поднял указательный палец вверх.

– Ты заметил, – продолжил он, – что гранитные камни на ступеньках – те, которые кто-то выковырял – не речная галька и голыши, а добыты в карьере и грубо отесаны. Мало того, они откуда-то привезены, потому что скальные обрывы холма природа сложила из некрепкого песчаника, малопригодного для дорожного строительства.

– Резонно…

Николай Данилович ненадолго задумался. Затем сказал:

– Получается, что сначала были насыпаны могилы, а затем, спустя тысячелетие, к ним проложили дорогу и сделали лестницу. С какой стати? Не думаю, что захороненные в могилах люди могли до такой степени заинтересовать средневековых богатеев, чтобы они решились вбухать кучу денег в заведомо неприбыльное предприятие.

– Верно. Согласен. Возможно, три кургана не были местом поклонения тех, кто делал террасы. Но могли быть таковым для строителей дороги – той ее части, которая имеет покрытие из речной гальки и голышей.

Интересно, зачем они ее сделали?

– Зачем? – как эхо повторил отец.

– На такие расходы могли пойти только ради чего-то очень серьезного, скорее всего, имеющего большое религиозное значение. Что касается могил, то они послужили лишь подтверждением святости самого холма. Поэтому, я считаю, что Три Могилы – это культовое место людей, живших в средние века. Возможно, здесь собирались какие-нибудь раскольники или сектанты. Такова моя версия.

– Она имеет право на существование. Если бы не одно «но»…

Николай Данилович умолк, загадочно улыбнулся и начал раскуривать трубку. Обычно он почти курил, в особенности импортные сигареты, которые считал капиталистической отравой. Но раз или два в день Тихомиров-старший доставал расшитый бисером кисет, доставшийся ему по наследству, и набивал трубку норвежским «капитанским» табаком с умопомрачительным запахом.

Глеб тоже не имел такой дурной привычки, однако запах отцовского табака ему нравился. Он напоминал ему детство, когда клан Тихомировых собирался при свечах за вечерним чаем на веранде небольшой дачки, и убеленные сединами кладоискатели начинали свои бесконечные рассказы о найденных и ненайденных сокровищах, о разных приключениях, и о том, как охранить себя от нечистой силы, которая всегда присутствует там, где лежат древние раритеты и золотые монеты.

– Батя, не темни! – разозлился Глеб. – Вижу, ты опять сел на своего любимого конька. Везде тебе чудятся тайны мадридского двора. Не напускай туману, выкладывай, что ты там еще заметил.

– Молодо – зелено… Я тебе говорил, что в нашем деле всегда нужно идти от частностей к общему. А ты действуешь наоборот. Посмотри вон на тот валун.

Николай Данилович ткнул пальцем в сторону камня почти правильной кубической формы. Он находился на небольшой возвышенности, порос мхом и жесткой, как щетина, низкорослой травой, и был скрыт от глаз наблюдателей терновником. На фоне неба виднелась только его верхушка, плоская, как стол.

– Смотрю… Ну и что? Камень явно обработан. Это и ежу понятно. Он не привозной – такую глыбу и при современном развитии техники не так просто затащить на верхотуру. Значит, его вырубили из местного песчаника. Зачем это сделано? Поди, знай…

– И это говорит дипломированный археолог…

Отец сокрушенно покачал головой.

– Зря я столько денег вбухал в твою учебу, зря, – сказал с деланным сожалением.

– За это на старости лет я буду кормить тебя с ложечки манной кашей, – парировал Глеб.

– Как же, от вас, молодых, дождешься… – буркнул отец с деланной обреченностью. – Ладно, не буду тебя интриговать. Давай подойдем к камню поближе.

Изрядно оцарапавшись, они пролезли сквозь терновник, поднялись на возвышенность, и очутились возле каменной глыбы, которая была им по пояс. Только теперь Глеб заметил, что в центре камня выдолблено сферическое углубление, а на его сторонах высечены какие-то знаки. Их почти не было видно из-за мхов, но юноша, раззадоренный отцом, замечал любые мелочи, на которые раньше мог просто не обратить внимания.

– Болван! – Глеб стукнул себя кулаком по лбу. – Ты прав, батя, – учить осла грамоте, только время и деньги зря тратить. Это же надо – не заметить очевидное. Но как ты догадался, что это жертвенник?

– Ну, начет осла ты маленько загнул. А я тогда кто, мул?

Отец коротко хохотнул.

– Что касается жертвенника, – сказал он, снова став серьезным, – то у меня была уверенность, что он обязательно должен быть здесь. Этот камень стоит посредине обширной площадки, которая некогда была огорожена невысоким заборчиком. Потом сам посмотришь. Визуально заметить ограждение трудно, теперь на его месте лишь цепь бугорков, образующих квадратный периметр.

– Значит, ты был прав, определив Три Могилы как старинное капище, – молвил Глеб.

– Да. По крайней мере, многое говорит в пользу моей версии.

– Например, жертвенник… – подсказал Глеб с невинным видом.

– И жертвенник тоже. Тебе ведь известно, что после крещения Руси всех волхвов и жрецов вырубили под корень во время восстаний в десятом и одиннадцатом веках.

– А дорога?

– Хочешь сказать, что в конце первого тысячелетия нашей эры люди не умели обтесывать гранит? Ты знаешь, что это не так. Но чтобы проверить истинный возраст булыжников, нужны лабораторные исследования. Твои выводы не более чем вольная трактовка фактов.

– Сдаюсь…

Смеясь, Глеб поднял руки вверх.

– Логика у тебя, батя, железная. Итак, Три Могилы – древнее капище. На этом можно подвести черту в нашем споре.

– Несомненно. Кому тут поклонялись, с налета сказать трудно. Но, надеюсь, в процессе наших поисков мы найдем какие-нибудь зацепки и определим время постройки капища с большей точностью.

– Будем считать, что зацепки уже найдены.

– Не понял… Когда и кем?

– Найдены прямо сейчас, мной. Посмотри сюда…

Глеб начал осторожно очищать от мха одну из граней куба. Он боялся, что на выветрившемся песчанике рисунки начнут осыпаться. Но они устояли – слишком тщательно и глубоко их вырубили. Похоже, здесь поработал хороший мастер, потому что линии рисунков были четкими, а окружности – правильными.

– Что это? – внезапно охрипшим голосом спросил Николай Данилович.

– Опровержение твоей версии, – с победными нотками в голосе ответил Глеб. – На этой грани высечена так называемая «звезда магов». У нее семь лучей, каждый из них соответствует дню недели. Вершина каждого луча обозначена символом одной из планет согласно халдейскому ряду, а линии, образующие лучи (начиная с Сатурна – субботы), показывают порядок управления днями. Символы поистерлись, но вот понедельник – полумесяц, воскресенье – круг с точкой посредине, пятница – круг с опрокинутым крестом…

– Да-а, уел ты меня…

Николай Данилович потрепал Глеба за вихры.

– Признаю – я ошибался. Выходит, что здесь не древнее капище, а место сборища средневековых магов высокого ранга, если судить по затратам, которые были произведены на оборудование этой возвышенности.

– Ну, насчет того, что ты ошибся, я не уверен, – сказал Глеб. – Когда-то здесь и впрямь могло быть капище. Похоже, холм обладает большой энергетикой. (Да не похоже, а точно – вспомни, как ведет себя мой металлоискатель). Культовые сооружения древности почти всегда ставились в таких местах. Что касается магов, то здесь у меня есть сомнения.

– Сомнения – движитель науки, – улыбнулся Николай Данилович. – И что тебя не устраивает в этой версии?

– Маги здесь отродясь не водились. Даже в те времена, когда эти земли принадлежали Великому княжеству Литовскому. И Ягайло, и Витовт, и князь Казимир на дух не переносили ни идолопоклонников, ни магов. Они изничтожали их огнем и мечом.

– Возможно. Но как, все-таки, объяснить присутствие алтаря-жертвенника?

– Можно только предполагать…

Глеб внимательно осматривал верхнюю часть жертвенника.

– Момент… – Он вырвал пучок травы и начал протирать камень сверху.

Свежая трава окрасила желтоватый песчаник в зеленый цвет, и кладоискатели неожиданно увидели, как вокруг сферического углубления начали проявляться светлые линии – мелкие углубления, процарапанные чем-то острым. Постепенно они превратились в рисунки, и перед Тихомировыми появились изображения каких-то демонических существ.

– Бр-р-р… – Глеб невольно вздрогнул. – Какие уроды… Эти твари словно сошли с экрана американского фильма ужасов.

– Кажется, я догадываюсь, кто тут обретался… – задумчиво сказал Николай Данилович. – Скорее всего, это место сборищ секты средневековых сатанистов.

– Неужели они и тогда были? – удивился Глеб.

– Они всегда были. Только в разных обличьях. Некоторые носили даже сутаны и выбривали тонзуры.

Маскировались.

– Разве их не преследовала инквизиция?

– Избирательно. Иезуиты – большие прагматики. Помнишь их девиз «Цель оправдывает средства»?

– Естественно. Мировые религии мы проходили галопом, всего несколько лекций, но про орден Игнатия

Лойолы я много чего читал.

– Если иезуитам что-то было нужно, они могли заключить союз даже с Люцифером. А возможности у них были большими. Не исключено, что дорога и алтарь – дело их рук.

– Но ведь это было опасно. Холм не спрячешь в рукав сутаны.

– Ты смотришь на местность глазами современного человека. Раньше здесь были непроходимые дремучие леса, полноводные река, бездонные топи. Я так думаю, дорогу проложили пленники, которых потом для сохранения тайны утопили.

– Зачем была нужна дорога в глуши, да еще вымощенная камнем? Хватило бы обычной тропы. И расходы гораздо меньше, и не так наглядно.

– Должен тебе сказать, что в молодости езда верхом на лошади – удовольствие, а в преклонные годы – сплошные мучения. Когда у тебя подагра или радикулит, сидеть в седле – пытка.

– Значит, сюда приезжали не только рядовые члены секты… – задумчиво сказал Глеб.

– Понятное дело. А чтобы дорогой не пользовалось малочисленное местное население, ее заколдовали.

– Батя, не чуди. – Глеб скептически ухмыльнулся. – Все это сказочки для простодушных, суеверия. Не забывай, что на дворе двадцать первый век.

– Я это помню. «Колдовство» заключалось в том, что любой ступивший на дорогу к месту шабаша сатанистов назад никогда не возвращался. Как это достигалось, надеюсь, тебе понятно.

– Конечно, – подтвердил Глеб. – В лесах возле дороги стояли секретные посты и всем любопытствующим делали секир башка. Так появилась легенда о нечистой силе, которая водится в районе Трех Могил. Поэтому народ боялся сюда даже нос сунуть.

– Верно.

– Однако, это не объясняет исчезновения многих наших коллег по ремеслу и экспедиции Академии наук уже в наше время. Если первых никто и не думал искать, то на поиск пропавших ученых были брошены даже военные. И ничего, ни единого следочка. Как это понимать?

– Не знаю, Глеб, не знаю…

Отец нахмурился.

– Я человек не суеверный, сынок, тебе это известно, но все равно нужно ухо держать востро. Если что-то пойдет не так, смотаем удочки как можно быстрее…

Глеб допил чай, с сожалением отставил в сторону пустую кружку, потянулся и посмотрел на звездное небо.

«Все, на сегодня баста. Никаких воспоминаний. Иначе не усну до утра. Пора на боковую», – подумал он и сказал об этом отцу.

Николай Данилович в этот момент заканчивал мыть посуду – сегодня была его очередь дежурить по кухне.

– Пора, – подтвердил и отец, с трудом сдерживая зевоту. – Настраивай свою «паутину».

Паутиной они называли систему растяжек, наподобие той, что применялась во время боевых действий в Чечне. Только вместо гранат Глеб подвесил колокольчики.

«Паутина», на которую пошло больше пятисот метров тонкой, но прочной лески, и полсотни колокольчиков окружала место, где стояла палатка. Поэтому незаметно подобраться к ним во время сна могли разве что комары. Но для них кладоискатели припасли специальную жидкость собственного изготовления. Стоило побрызгать вход в палатку, и кровососущие твари облетали ее десятой дорогой.

Когда над Тремя Могилами появился месяц, отец и сын уже спали. На холме царила удивительная тишина, которую не нарушали даже порывы ветра. Казалось, что воздушные струи обтекали возвышенность с двух сторон, словно она была кораблем-призраком, «Летучим Голландцем», и держала курс, воспарив над землей, на безграничный космический океан.

Отступление 1. КРЕСТ И РОЗА

Патер Алоизий от неожиданности вздрогнул, когда перед ним выросла длинная тощая фигура нового послушника, брата Бенедикта, обладающего неестественно большим ястребиным носом. Он появился в монастыре полгода назад, и имел дурную привычку материализоваться из воздуха и растворяться прямо на глазах.

В принципе, ничего странного в этом не было. В коридорах и кельях монастыря царил вечный полумрак, а поэтому дальше трех-пяти метров взгляд не доставал. Кроме того, патер Алоизий страдал близорукостью. Но брат Бенедикт все равно был исключительным случаем. Он ходил так тихо, что даже воздух не шевелился. Казалось, что он пушинка, лавирующая между воздушными потоками.

На самом деле это было не так. Брат Бенедикт, несмотря на худобу, имел немалый вес, был жилист и очень силен. Когда монах рубил дрова, то создавалось впечатление, что он делает это ради развлечения. Тяжелый топор-колун в его руках казался игрушечным. Брат Бенедикт никогда не уставал, ни на что не жаловался, был угрюм, малообщителен и неразговорчив. Иногда патер Алоизий грешным делом думал, что брат Бенедикт совсем недавно сменил рыцарский плащ и шпоры на сутану и четки.

Но поинтересоваться у приора[11] прошлым новичка он не решался. Преподобный очень не любил чересчур любопытных. Несколько таких нарушителей монастырского устава, выполняя послух, роют подземные галереи вместе с пленными схизматами[12].

– У нас гости, – смиренно склонившись перед своим начальником, доложил монах.

Сегодня брату Бенедикту по очереди выпало быть привратником.

– Кто? – удивился и обеспокоился патер Алоизий.

Монастырь стоял в лесной глуши вдали от цивилизованного мира, и любые посторонние люди могли оказаться врагами веры. Поэтому он напоминал хорошо укрепленный замок, окруженный глубоким рвом, наполненным водой, с перекидным мостом и тяжелыми дубовыми воротами, окованными железом, которые трудно было проломить даже тараном. Брат Бенедикт молча протянул патеру крохотный деревянный ящичек-пенал. Он был запечатан красным воском. Оттиск перстня на воске показался патеру на первый взгляд незнакомым.

– Подожди за дверью, – приказал патер монаху.

Ему очень не понравился цепкий, острый взгляд брата Бенедикта, когда Алоизий начал открывать пенал. Монах вышел, и патер, наконец, справился с выдвижной крышкой пенала, служившего футляром для средневековой «визитки». Внутри ящичка лежал массивный серебряный перстень с чернью. К нему было припаяно миниатюрное изображение креста из четырех роз, отлитое из золота. Патер Алоизий почувствовал, как его мгновенно прошиб пот. Он благоговейно взял перстень, поцеловал его и спрятал в рукав сутаны. Там у него были пришиты маленькие карманчики, в которых хранилась всякая всячина.

– Брат Бенедикт! – позвал он своего подчиненного. – Впусти.

– Слушаюсь…

Монах бросил быстрый взгляд исподлобья на взволнованного патера и бесплотной тенью выскользнул из кельи. Спустя некоторое время раздался топот сапог, и в келью патера вошли двое мужчин. Один из них, повыше, явно был рыцарем. Его загорелое волевое лицо, выдубленное солнцем и ветрами, обезображивал шрам с левой стороны, который тянулся от скулы до подбородка. Светлые глаза рыцаря – то ли серые, то ли голубые – глядела на патера, не мигая; от них тянуло поздними весенними заморозками.

Рыцарь был одет просто, по-походному: суконный плащ коричневого цвета, кожаные штаны, синий бархатный камзол, на голове мисюрка-прилбица[13], из-под которой выбивались длинные, тронутые сединой, черные волосы. У широкого пояса, окованного металлическими пластинами, висел длинный меч. Его по-юношески проворный товарищ свободно мог сойти за оруженосца. Но высокий лоб с залысинами, ранние морщины, свидетельствующие о напряженном умственном труде, одухотворенное лицо мыслителя и ученого, а также руки в пятнах от химикалий выдавали в нем алхимика; уж в этом вопросе патер Алоизий знал толк.

Одежда алхимика тоже не отличалась изысканностью. Такой же, как у рыцаря, походный плащ, сапоги с высокими голенищами, забрызганные грязью, на голове большой, видавший виды, берет. Алхимик был вооружен, но не двуручным мечом, как рыцарь, а легкой и изящной сарацинской саблей.

– Мир вам, святой отец…

Рыцарь слегка склонил голову.

– Di te ament[14], – осторожно ответил патер Алоизий.

Патер пытался вычислить владельца перстня с розой и мечом. Судя по размерам, он мог принадлежать только рыцарю.

Впрочем, такие перстни редко надевали на пальцы и никогда не показывали посторонним. Обычно их носили на шее, как нательный крест – под исподней рубахой, на прочном гайтане.

Рыцарь не стал долго томить патера. Шагнув вперед, – с таким расчетом, чтобы его товарищ не видел тайного знака, который он изобразил на пальцах для Алоизия – рыцарь негромко произнес условленную фразу:

– Gloria virtutis umbra[15].

– Fortuna favet fortibus[16], – так же тихо, едва шевеля губами, ответил патер Алоизий.

Грубовато отесанное лицо рыцаря смягчилось и потеряло хищную настороженность. Он с удовлетворением кивнул и представился:

– Меня зовут Дагоберт. А это брат Теофраст. Мы просим оказать нам гостеприимство.

При этом рыцарь оглянулся и выразительно посмотрел на дверь кельи. Патер многозначительно пищурил глаза, согласно кивнул и ответил:

– Для нашей скромной обители это большая честь…

И рыцарь, и патер знали, что в монастырях и стены имеют уши. У святой инквизиции длинные руки…

Алоизий позвал эконома, и тот, выслушав приказ патера, поспешил на кухню, чтобы распорядиться на предмет обеда для гостей. Дабы не смущать рыцаря и его товарища теснотой и спартанской простотой кельи, патер Алоизий пригласил их пройти в трапезную. Собственно говоря, столовая для монахов была в другом крыле здания. Туда отвели кнехтов[17], сопровождавших рыцаря и алхимика. А помещение, куда привел патер своих гостей, предназначалось для приема высокопоставленных особ. Но высокие гости не горели желанием отправиться к черту на кулички, чтобы посмотреть, как живет монастырская братия. Тем более, что в окрестных лесах было неспокойно. Конечно, разбойничьим шайкам хорошо укрепленный монастырь был не по зубам, но обозы с немногочисленной охраной иногда не попадали в пункт назначения.

– Как вы добрались? – исполняя долг вежливости, спросил патер, когда гости уселись за стол, и им было предложено вино.

– На нас устроили засаду, – меланхолично ответил Ротгер, с удовольствием прихлебывая густой и ароматное и густое монастырское вино. – Давно я так не веселился…

– А у меня душа в пятки ушла, – весело скаля крепкие зубы, подключился к разговору Теофраст. - Думал, что нам конец.

– И тем не менее, твоя сабля жажду крови утолила, – благожелательно улыбнувшись, сказал Ротгер.

– Все получилось случайно, брат Ротгер. Он сам на нее наткнулся.

– Притом два раза. Но не это главное. Брат Теофраст спас нам жизни.

– Позвольте полюбопытствовать – каким образом? – спросил заинтересованный патер.

– Он предупредил нас о засаде. Это было чудо. Как он сумел разглядеть разбойников на расстоянии, за деревьями, мне непонятно. И не только рассмотрел, но и почти точно сосчитал их численность.

– Чудеса случаются значительно реже, чем нам хотелось бы, – ответил Теофраст. – Мне помогла наука. И наблюдательность. Сие качество для ученого – один из главных столпов, на котором держится его мир.

– Жаль, что тебе не пришлось драться вместе с нами в битве при Гельмеде[18], – проворчал рыцарь и потрогал шрам, изуродовавший его лицо.

– Это почему? – спросил алхимик.

– Тогда ты предупредил бы великого магистра ордена, что русские держат наготове засадный полк. И нам не пришлось бы сначала спасаться в болотах, а затем есть ужей и лягушек, чтобы не помереть с голоду и выбраться к своим.

– В те времена я был еще ребенком, – сказал Теофраст. – Увы…

– А я служил оруженосцем у комтура[19], и было мне… – Ротгер на миг задумался. – Сколько же мне было? Сосчитаем… Да, точно – пятнадцать лет.

Туманный намек Теофраста на науку, которая помогла ему вычислить место засады, патер не понял и хотел продолжить расспросы, но тут появился эконом и два монаха, которые сноровисто сервировали стол и добавили свечей – уже начало темнеть. Быстро ополоснув руки и лицо от дорожной пыли и еще быстрее пробормотав слова молитвы, Ротгер и Теофраст с жадностью набросились на яства, запивая их поистине богатырскими порциями молодого виноградного вина. (Вино – пять бочек – доставили с оказией, которой оказался брат Бенедикт).

Кроме вина, обоз доставил в монастырь свечи, порох, пять кулеврин[20], два десятка кремневых ружей, а также свинец и формы для отливки пуль. Теперь монахи два раза в неделю упражнялись в стрельбе, радуя Алоизия и сильно раздражая приора – он был немолод, часто болел, а потому не любил шума, который мешал ему отдыхать и молиться. Но монастырь являлся форпостом католицизма во враждебном окружении схизматов, и монахи были обязаны защищать свою веру не только словом, но и оружием. В ответ на недовольство приора патер напоминал ему эту прописную истину, и старец, сокрушенно вздыхая, соглашался с его доводами.

Удалившись в свои покои, приор затыкал уши воском и предавался радужным воспоминаниям о прошлом, когда он был здоров и силен, зимы не были такими холодными, а ночи – такими бесконечно длинными. Из-за слабого здоровья он мало вникал в хозяйские дела монастыря, предоставив заниматься ими своему заместителю, патеру Алоизию. Однако, патеру было хорошо известно, что у приора есть доверенные люди, которые докладывают ему обо всем, что творится в монастыре, а главное, о промахах заместителя.

Это обстоятельство сковывало инициативу Алоизия, мешало выполнять поручения братства Креста и Розы, потому что его немощный и очень богобоязненный начальник, когда дело касалось веры, становился жестоким и непримиримым. Узнай приор о том, что Алоизий принадлежит к братству, у патера не осталось бы иного выхода, как принять быстродействующий яд. С еретиками – настоящими или мнимыми – католическая церковь и ее главный карательный орган – инквизиция особо не церемонились.

Насытившись, гости повели себя по-разному. Теофраст, который был слабее физически, а потому менее выносливым, нежели его старший товарищ, едва не уснул прямо за столом. Поэтому два монаха взяли сильно захмелевшего алхимика под руки и отвели в опочивальню.

Что касается Ротгера, то он лишь посмеивался, глядя на осоловевшего Теофраста, и не выпускал кубка с вином из рук. Патер втихомолку дивился способности рыцаря много пить и не хмелеть, однако помалкивал. Но Ротгер заметил удивление гостеприимного хозяина и охотно объяснил истоки стойкости своего организма перед винными парами:

– Мне довелось вместе с посольством нашего ордена почти год прожить в Московии. Должен сказать честно – тамошние рыцари и в драке, и в застолье настоящие богатыри. Немногие из наших рыцарей могли сравниться с ними в этом деле.

Ротгер ухмыльнулся и постучал костяшками пальцев по опустевшему кубку; юный монашек, который прислуживал за столом, заметив многозначительный жест гостя, поторопился наполнить кубок вином.

– Больно уж вина у русов крепкие, – сказал рыцарь с мечтательным выражением на лице. – Но я стал там одним из самых стойких среди охраны посольства. Год каждодневных тренировок не прошел даром.

– Схизматы, хлопы… – презрительно прошипел патер Алоизий, кровь которого тоже была изрядно подогрета спиртным. – С ними можно говорить только огнем и мечом! – продолжал он запальчиво. – Пока мы занимаемся словоблудием, они не дремлют. Под власть великого московского князя уже полностью перешли Чернигово-Северские земли, под ударами дружин московитов пал Смоленск, в очереди на присоединение к Московии стоит Рязанское княжество…

– Что верно, то верно, – охотно согласился Ротгер. – Но не нам судить деяния отцов нашей церкви и великого магистра. С их высокой колокольни виднее, куда путь держать. Мы еще свое наверстаем, в этом я уверен.

Не отрываясь, он опорожнил кубок и встал.

– Что-то душно стало… – сказал рыцарь, многозначительно глядя на патера Алоизия.

Патер понял гостя с полуслова.

– Не хотите ли прогуляться на свежем воздухе? – предложил он с отменной любезностью. – Перед сном это полезно.

– С превеликим удовольствием, – ответил Ротгер.

И быстрым, стремительным шагом направился к входной двери. Резко распахнув ее, он выглянул в плохо освещенный коридор. Огненные языки факелов, освещавших мрачные стены, трепетали, словно по коридору пронесся порыв ветра. Но коридор, к удивлению рыцаря, был пустынен и ни один звук не нарушал ночное безмолвие.

Озадаченный рыцарь послюнявил палец и поднял его вверх. Воздух в коридоре был почти неподвижен.

– Та-ак… – пробормотал себе под нос Ротгер. – Здесь были длинные уши. (Добавим – и быстрые ноги). Что, в общем, не удивительно. Но вот в чем вопрос: это простое любопытство кого-нибудь из братии, вызванное приездом в монастырь новых людей, что само по себе большое событие, или?..

Монастырский двор был обширен и вымощен камнем. По приказанию патера монахи зажгли жировые светильники, но Алоизий и рыцарь удалились в темноту, откуда хорошо просматривались все входы и выходы. В том месте, куда патер привел гостя, стояла дубовая скамья, над которой склонились две ивы. Там же находился питьевой фонтанчик в виде стелы с головой льва; из открытой пасти царя зверей бил удивительно холодный ключ. Вода падала в небольшой резервуар, обложенный диким камнем. Излишки воды из резервуара стекали в подземные цистерны. В них хранился неприкосновенный запас животворящей жидкости на случай осады монастыря. Вокруг резервуара монахи разбили цветочные клумбы, и двор полнился приятными запахами. Цветы были слабостью патера Алоизия, и он предавался ей с самоотверженностью запертого в каменной темнице узника, который, за неимением товарищей по несчастью, всю свою нерастраченную любовь к ближнему направляет на мышь, прогрызшую ход в его камеру.

– А у вас тут ничего… – сказал рыцарь, плеснув на лицо пригоршню ключевой воды. – Только вот какая беда – в монастыре крысы завелись.

– Вы заблуждаетесь! – воскликнул патер. – Эти мерзкие твари здесь никогда не водились. Мыши – да, это есть, но чтобы крысы…

– Вы меня не поняли, святой отец. Я говорю о двуногих крысах. Нас подслушивали.

– Езус-Мария! – Алоизий перекрестился. – Не может быть!

– Еще как может, уж поверьте мне. Моей специальностью в ордене были шпионы и отступники. Думаю, что среди вашей братии затесался иезуит. Я их чую как волк паршивых псов.

– Неужели они что-то пронюхали!? – Патер помертвел. – Если это правда, мы погибли.

– Не так страшен черт, как его малюют, – снисходительно сказал Ротгер. – Достать нас здесь они не смогут. Но ежели все-таки попытаются, то, как вы знаете, места тут опасные, леса дремучие, где недолго и заблудиться, а топи глубокие – бульк, и нет человека…

– Мне бы вашу уверенность, пан рыцарь, – буркнул Алоизий.

– Она зиждется не на песке, святой отче, а на добротном каменном фундаменте, – серьезно ответил гость. – Мы получили ваше послание, – понизил он голос до шепота. – Магистр и капитул[21] дали указание основать здесь наше святилище. Если, конечно, все написанное вами – истинная правда.

– Клянусь Крестом и Розой, святыми символами нашего братства! – горячо ответил патер.

– Для проверки вашего сообщения и чтобы принять окончательное решение орден послал ученого брата Теофраста. Вам он должен быть известен под именем Парацельс[22].

– Парацельс!? – поразился Алоизий. – Невероятно – великий ученый и врач в наших палестинах… Его слава опередила молву. А разве он?..

– Один из посвященных, – кивнул рыцарь. – Ему можно доверять почти все. За исключением шифра для переписки, вверенного вам Коллегией Святого Духа, и системы тайных знаком, при помощи которых общаются достойнейшие. Нужно, чтобы брат Теофраст не испытывал в своих исследованиях никаких затруднений.

– Что я должен для этого сделать?

– Требуется обширное помещение с надежной дверью и не менее надежными замками, чтобы монастырская братия не совала туда нос. Лучше всего для наших целей подойдет полуподвал с камином и окнами, забранными решеткой.

– Есть такое помещение, – кивнул патер. – Завтра с утра мы наведем в нем порядок.

– Оно должно хорошо проветриваться и не быть сырым. Позаботьтесь, чтобы там были столы для опытов, две-три скамьи, шкафы с полками для реторт и колб, удобное мягкое кресло и много светильников. Брат Теофраст не любит полумрак. Остальные пожелания по обустройству алхимической лаборатории он передаст вам завтра в личной беседе. В обозе, который прибыл вместе с нами, находятся сундуки с его имуществом. Я приказал выставить возле возов охрану. И вижу теперь, что она не лишняя.

– Кто бы это мог быть? – негромко спросил патер сам себя.

– Узнаем, – расслышав шепот Алоизия, ответил Ротгер; он обладал хорошим слухом. – Предупрежден, значит, вооружен. Так говорили древние. Верно говорили.

– Deo volente[23], – ответил пастор.

– И еще одно… – Ротгер неожиданно затих и прислушался.

Ему показалось, что где-то неподалеку раздался шорох. Но сколько он ни напрягал зрение и слух, вокруг царило спокойствие и умиротворяющая ночная тишина, которую нарушили лишь сверчки и кваканье лягушек в наполненных водою рвах за стенами монастырской обители.

– И еще одно, – повторил рыцарь, стараясь обуздать свою подозрительность. – Я заметил рядом с монастырем необитаемую крепость. Чья она?

– Монастырь строился, когда крепость уже существовала. Кто ее тут поставил – сие большая загадка. Как раз в крепости и было найдено то, ради чего приехал брат Теофраст.

– Да? – Рыцарь заинтересованно обернулся к патеру. – Расскажите, святой отец, как это было?

– Мы копали тайный подземный ход к замку – ну, вы понимаете, на всякий случай – и наткнулись на замурованную камеру. Когда ее вскрыли, то все были поражены – она была освещена!

– Даже так… – невольно вырвалось у Ротгера; он был поражен.

– Свет исходил от стен. Источник свечения мы так и не смогли определить. Посреди камеры было возвышение, на котором стоял ларец. В нем ОНА и находилась.

Алоизий сказал последнюю фразу, понизив голос до едва слышного шепота, и боязливо оглянулся, словно боялся, что позади кто-то стоит.

– И что было потом? – нетерпеливо спросил рыцарь.

– Ларец мы забрали, пролом в стене заложили камнями, а подземный ход провели в обход камеры. Все.

– Занятная история… Никогда бы не поверил. Но факт есть факт. Который все равно требует тщательной проверки. На этом особенно настаивает капитул. Кто еще знает о вашей находке?

Немного поколебавшись, патер ответил:

– Только эконом. Но он тоже посвященный, наш брат.

– А землекопы и другие монахи, в частности, приор?

– Приор пребывает в неведении. Я решил не смущать его слабый ум загадочным явлением, которое он мог бы принять за происки дьявола. Из монахов о ларце знал только распорядитель работ. – Патер придал лицу скорбное выражение, хотя и было темно. – Но с ним в тот же день случилось несчастье…

– Наверное, завалило в одном из подземных тоннелей, – высказал предположение Ротгер и с пониманием осклабился.

– Вы угадали, – с грустью в голосе ответил Алоизий. – Мы скорбим о нем, он был верным сыном церкви…

– О землекопах я уже не спрашиваю…

– Это были всего лишь схизматы, захваченные в плен доблестными рыцарями Ливонского ордена, который, как вам известно, покровительствует нашему монастырю. В мягком, убаюкивающем голосе патера прозвучали резкие металлические нотки.

– Амен, – закончил его повествование Ротгер. – Мне нравится ваша решительность и преданность ордену, святой отец. И не только мне. Я уполномочен передать вам устную благодарность магистра и его благословение. Можете не сомневаться – ваши деяния ради высшей цели нашего братства не остались незамеченными.

– Благодарю, – взволнованно ответил патер. – Жизни не пожалею…

– Так вот, касательно замка, – невежливо перебил рыцарь Алоизия; все-таки спиртное и на него подействовало. – Я хочу разместить там своих солдат. Как вы понимаете, нравы и поведение у них совсем не монашеские. Поэтому, во избежание эксцессов, мы должны жить отдельно. Тем более, что вскоре к нами придет подкрепление. В мире стало очень неспокойно…

– Это благая весть, – обрадовался патер. – Мы поможем в обустройстве замка. Правда, людей у нас маловато…

– Сия беда поправима, – угрюмо ухмыльнулся рыцарь. – Через день-два, после небольшого отдыха, мой отряд хорошо почистит окрестные леса. Думаю, там мы найдем и землекопов, и каменщиков, и плотников…

– Мудрое и своевременное решение. Схизматы совсем обнаглели. – Голос Алоизия снова затвердел. – Но есть одно препятствие, которое не так просто преодолеть и которое может помешать нашим планам…

– Оно столь очевидно, что не стоит о нем и говорить, – криво ухмыльнулся Ротгер. – Магистру и капитулу известно о болезни приора. О смертельной болезни приора, – с нажимом повторил рыцарь. – Поэтому принято решение найти ему замену. Естественно, после его смерти.

– После смерти… – повторил, словно эхо, патер Алоизий, дрожа от непонятного возбуждения. – Но приор пока не думает умирать, спаси его Господь…

– Кто знает, кто знает…

Рыцарь сунул руку за пазуху и достал оттуда небольшой пакет, покрытый для водонепроницаемости прозрачным лаком.

– Здесь, святой отче, указ епископа о вашем назначении на должность приора с открытой датой, которую потом вы поставите сами.

– Но…

Патера Алоизия бросило в жар; в этот момент Ротгер показался ему дьяволом-искусителем.

– Астрологи предсказали, что приор умрет не позднее следующей недели, – безапелляционно сказал рыцарь. – А епископ просто не имеет права оставлять отвоеванный у схизматов монастырь, этот форпост веры в варварских землях, без главы и твердой руки, ибо враги церкви не дремлют. Оба, как по команде, умолкли. Больше говорить было не о чем. Алоизий был возбужден до крайности, а рыцаря потянуло на сон, о чем он и доложил патеру.

Проводив Ротгера в его покои, Алоизий закрылся в своей кельей и, упав перед распятием на колени, начал истово молиться. Ни тот, ни другой не могли видеть как на высоте трех-четырех метров от монастырской стены, возле которой находилась скамья, где беседовали Ротгер и Алоизий, вдруг отделилась тень и начала быстро ползти вверх, к площадке для стрелков. Тень напоминала огромную летучую мышь, и по цвету мало отличалась от камней, из которых была сложена стена.

На площадке тень превратилась в человека, одетого в длинный плащ. Смотав веревку, по которой он поднимался, человек-тень осторожно и бесшумно миновал часового, внимание которого в этот момент было занято не тем, чем нужно, – монах с аппетитом жевал кусок хлеба, запивая его вином из фляжки, и с глубокомысленным видом считал звезды – и скрылся в сторожевой башне.

Над монастырем медленно поднималась большая луна. Она была неестественно красного цвета. Боги предвещали бури, катаклизмы и реки крови.

Но некому было истолковать это знамение – люди знающие мудро помалкивали, занятые добыванием хлеба насущного, а остальные, в том числе богатые и знатные, влачили свое ярмо в будущее. Одним оно казалось светлым и прекрасным, а другим – дорогой к апокалипсису.

SUPRA NOS FORTUNA NEGOTIA CURAT[24].

Глава 5. ГРАБИТЕЛИ

Стах измаялся в ожидании дела, на которое его подписал иностранец. Черный Человек, как продолжал его именовать про себя Коповский, вышел на связь по мобильному переговорному устройству в условленное время. Но вместо того, чтобы поставить задачу, сказал, что нужно немного подождать. Поэтому Стах места себе не находил, даже спал плохо и во сне начал разговаривать. Ему хотелось как можно быстрее выполнить задание и навсегда распрощаться с нехорошим иностранцем, который теперь чудился ему за каждым углом, особенно в темноте. В отличие от Коповского, его товарищи чувствовали себя превосходно. Он взял в свою команду только двоих, здраво рассудив, что так ему достанется больше «зелени», которую дал (и еще даст, как обещал) иностранец.

День начался по обычному, давно устоявшемуся, сценарию – с посещения пивной Жулинского. Заказав пива и немудреную закуску, состоящую из соленых орешков и вяленых кальмаров, компания расположилась под навесом.

– Вот повезло, так повезло, – разглагольствовал Анджей, с довольным видом поглаживая вздувшийся от пива живот. – Так работать я готов всю оставшуюся жизнь. Клиент платит, правда, пока непонятно за что, но какая нам разница? Солдат спит, а служба идет. Верно я говорю? Еще неделю назад мне приходилось сшибать копейки на опохмелку у знакомых и своих стариков. А сегодня сам могу угостить кого угодно.

– Ендрусь, не трынди! – раздраженно сказал Стах. – Здесь не только мы. Вон старый лис Жулинский который день кругами возле нас ходит. Уши у него как у слона, он все слышит. И на ус мотает.

– Уши можно при надобности и остричь, – меланхолично заметил третий участник застолья, забавляясь ножом с выкидным лезвием. – А усы сбрить… вместе с верхней губой.

Его звали Збых. Он был хладнокровен до полной отмороженности и пускал в ход нож или кастет, не задумываясь. Светло-голубые ничего не выражающие глаза Збышка смотрели на собеседника, не мигая. Его холодный взгляд даже у Стаха, не отличающегося большой впечатлительностью, вызывал чувство настороженности и опаски.

Обычно Коповский редко имел общие дела со Збышеком. Он боялся, что тот может сорваться и потащить его за собой в кутузку. Стах пригласил на дело Рыбу (так кликали Збыха с детства) только по одной причине – в случае чего, его приятель может спокойно, не дрогнувшей рукой, сделать в шкуре Черного Человека несколько лишних дырок.

Сам Коповский на такое не согласился бы даже под пистолетом. Иностранец вызывал в нем очень неприятное чувство первобытного страха. Так мандражировал его далекий предок, сидя в пещере, перед которой прохаживался голодный саблезубый тигр. Что касается Анджея, то он в намечающемся предприятии должен был выступать в качестве рабочей лошадки. Ендрусь обладал поистине бычьей силой и такими же мозгами. Он был простодушен, глуповат и добр, а на всякие «подвиги» под руководством Коповского его толкала нищета.

– Климпу в психушку сдали, – сообщил новость Анджей.

– Да ну? – вяло удивился Стах. – Кто же это у нас такой отзывчивый и добрый?

– Старуха Живалкова.

– Надо же…

Коповский ухмыльнулся.

– Что-то я не припоминаю, – сказал он, – чтобы она была замечена в большом человеколюбии. Или Климпа ее достал?

– Не совсем так, – ответил Анджей. – Просто он как встал на колени посреди двора два дня назад, так и не сходил с места, пока не прибыла машина «Скорой помощи».

– Что он там делал?

– Молился.

– И ночью тоже?

– Ну… Живалкова говорила, что по ее подсчетам Климпа проторчал на коленях пятьдесят два часа.

– Похоже, она стояла над ним с секундомером, чтобы зафиксировать рекорд для книги Гиннесса. – Стах, который понемногу начал хмелеть, заразительно рассмеялся; парни невольно последовали его примеру.

– А кто это? – спросил Анджей, когда все умолкли.

– Ты о ком спрашиваешь? – недоуменно спросил Стах.

– Ну, этот… как его?.. Гинеш.

– Гиннесс, – поправил приятеля Коповский.

Его снова начал распирать изнутри смех, но он сдержал этот спонтанный порыв. При всей своей наивности и простоте, Анджей был очень обидчив и злопамятен.

Стаху хорошо запомнился один момент в их совместных похождениях. Как-то при посещении райцентра Анджей неожиданно подошел к небольшой группе молодых людей и небрежным движением сокрушил самому крупному из них челюсть. От такого поворота даже задира Коповский оторопел, хотя и был на хорошем подпитии, когда человеку море по колени. А что тогда говорить о молодых людях, которые бросились поднимать обеспамятевшего дружка. Они вообще были в шоке. Но самое интересное – никто из них даже не подумал ответить обидчику. И понятно, почему – Анджей был ростом под два метра, косая сажень в плечах и с кулаками, словно пудовые гири.

Сделав свое дело, он спокойно развернулся и продолжил путь, как ни в чем не бывало.

Когда Стах кратко спросил его «Зачем?», Анджей ответил: «А он мне в пятом классе руку сломал». Стах понимающе кивнул – как раз в это время семья Анджея переехала из райцентра в поселок, где его отцу предложили какой-то руководящий пост. Поэтому Анджей и не смог отомстить своему обидчику сразу, по горячим следам…

Этот случай крепко врезался в память Стаху. Больше он никогда не позволял себе никаких глупых шуток и розыгрышей по отношению к Анджею, который не отличался большим умом и остротой мысли.

– Книга Гиннесса – это энциклопедия всяких дурацких рекордов, – сдержанно ответил Коповский. – Например, кто дольше других простоит на голове или одной ноге, кто поднимет самый тяжелый груз, кто съест больше всех спагетти или выпьет пива… В общем, эта книга – библия чокнутых.

– Клево…

У Анджея загорелись глаза.

– Надо купить, – сказал он задумчиво. – Где эта книга продается?

– Закажи по почте, – ответил Стах. – Зачем она тебе?

– Интересно… Не знаешь, сколько пива выпил чемпион?

– Думаю, что очень много, – ухмыльнулся Стах, поняв, куда клонит приятель. – Нужно долго и усиленно тренироваться, чтобы стать чемпионом.

Анджей промолчал. Но по его виду Стах понял, что он загорелся идеей попасть на страницы книги Гинесса. Ендрусь и впрямь мог выпить за короткое время литров двадцать пива.

Неожиданно Стах услышал тихий зуммер. Это ожило переговорное устройство, с которым он не расставался ни на миг. Он торопливо достал его из кармана, включил и услышал знакомый голос:

– Сегодня. Место сбора – старая мельница. Время – десять часов вечера.

Коповский открыл рот, чтобы кое-что уточнить, но иностранец уже дал «отбой». Впрочем, каких-то дополнительных инструкций ему не требовалось – Черный Человек заранее предупредил, что они все узнают в последний момент.

– Все, мужики, закругляемся…

Стах решительно встал из-за стола.

– До вечера, – продолжил он, – нужно хорошо выспаться и протрезветь.

– Классная мобилка… – сказал Збышек

Не отрываясь, он смотрел на переговорное устройство.

– Где взял? – спросил Збышек с интересом.

До этого момента никто из будущих подельников Стаха не знал, что у него есть средство для общения с работодателем на расстоянии. Теперь уже не было смысла таиться и осторожничать – они шли на дело, где связь могла понадобиться в любой момент.

– Купил, – недовольно буркнул Коповский. – Пусть тебя это не волнует. Наденьте спортивные костюмы и кроссовки. И чтобы в карманах не было никаких бумаг, а тем более – документов.

– Учи отца щи хлебать, – снисходительно сказал Збышек. – Не беспокойся, все будет в ажуре. Где и когда сбор?

Понизив голос до шепота, Стах объяснил. Анджей и Збышек, допив свои бокалы, ушли, предоставив своему главарю рассчитаться с Жулинским за весь стол. Такого уговора не было, но Стах промолчал. Ему было не с руки ссориться со своими дружками перед серьезным делом. А что оно будет именно таковым, Коповский уже не сомневался…

Дождавшись, пока приятели скроются за строениями, Жулинский быстро разогнал остальных выпивох и закрыл окошко будки, повесив табличку с надписью «Буду через час». Затем он достал спрятанный за ящиками переносной магнитофон, перемотал запись и включил воспроизведение.

"… Так работать я готов всю оставшуюся жизнь, – раздался голос Анджея. – Клиент платит, правда, пока непонятно за что, но какая нам разница? Солдат спит, а служба идет…"

Дослушав разговор приятелей до конца, Жулинский выключил магнитофон и от волнения отхлебнул прямо из горлышка добрый глоток сливовицы домашнего приготовления. Он давно следил за Стахом и его дружками. И вовсе не по своей воле. Его заставил это делать участковый Червиньский, еще та бестия. Он был из местных и знал подноготную каждого жителя поселка.

Конечно, по-доброму Жулинский никогда не стал бы стукачом. Он этого не делал даже в годы культа личности, так как тогда полякам нужно было вести себя тише воды и ниже травы, чтобы о них пореже вспоминали. А сексот уже был засвечен самим своим существованием и нередко возглавлял колонну тех, на кого писал доносы в НКВД, когда врагов народа отправляли в сибирские и колымские лагеря. Верно говорит народная мудрость: доносчику – первый кнут.

Червиньский поймал его на торговле самогоном, что считалось незаконным вдвойне, так как старый пройдоха не имел лицензии на торговлю спиртным. А это была очень доходная статья семейного бюджета Жулинских при новой демократии.

Самогон у него был разных сортов, крепости и качества. Для пьянчуг, которым было все равно, что пить, лишь бы подешевле, Жулинский наливал неочищенный «вырвиглаз» из сырой сахарной свеклы; для клиентов посолидней шел в ход забористый «самардык» из сахара или патоки, обработанный марганцовкой и древесным углем, иногда настоянный на дубовой коре и чае; а для тех, кто понимал толк в спиртном и кто был уважаемым в поселке человеком, он держал сливовицу, очищенную по высшему разряду.

Поставленный Червиньским перед выбором «быть или не быть» – закрыть свое доходное место или стучать на клиентов – Жулинский сдался на милость хитроумного мента. И с той поры участковый получал местные новости, что называется, с пылу, с жару, и имел возможность упреждать преступления поселкового масштаба или брать преступивших закон еще тепленькими. Для большей эффективности своих трудов на поприще доносительства Жулинский оборудовал все столы микрофонами и мог подключать их на выбор. Сегодня он настроился на компанию Стаха, за которой Червиньский просил приглядывать повнимательней.

Похоже, мент оказался прав, с тревогой думал Жулинский. Стаха и его дружков наняли для какого-то серьезного, возможно, кровавого дела. Это несомненно.

«Нужно срочно сообщить Червиньскому! – решил Жулинский после нескольких глотков сливовицы. – Пусть разбирается, ему и карты в руки. Гляди, спасет чьи-то жизни, а парней от кутузки. Конечно, по Збышеку давно тюрьма плачет, Стах уже там был, а вот Анджея жалко. Он неплохой хлоп…»

Приняв такое решение, он поднялся, обернулся к входной двери – и застыл, как вкопанный. Там стоял неизвестный ему человек в темной одежде и сверлил его страшными черными глазами. Жулинский мог поклясться, что закрывал дверь на ключ, и все равно незнакомец как-то сумел зайти внутрь ларька.

– Вы… вы как?.. Вы кто такой!?

Не ответив на вопрос, незнакомец схватил Жулинского поистине железной рукой за горло и поднял на добрых полметра над полом, хотя хозяин пивнушки весил не менее семидесяти килограмм.

– Если хочешь жить, забудь то, что слышал…

Слова незнакомца долетали до Жулинского словно издалека.

– … Забудь, что на свете существует Стах и его компания. Но обо мне помни. Всегда помни. Если ты отвяжешь свой поганый язык, я приду снова и вырву его с корнем. И не спасет тебя никто – ни власть светская, ни власть высших сил.

Незнакомец бросил полузадушенного Жулинского на пол, забрал магнитофонную кассету с записью разговора парней и вышел из ларька, плотно прикрыв за собой дверь.

Хозяин пивной очухался не скоро. Произошедшее казалось ему кошмарным сном. Гипнотизирующий взгляд незнакомца всякий раз появлялся перед его внутренним взором, едва он смыкал веки. Это было настолько ужасно, что Жулинский заскулил, как побитый пес, роняя на грязный, затоптанный пол тяжелые слезы. Жулинский не выходил из киоска часа два; он боялся, что незнакомец еще не ушел и бродит где-то поблизости. Возможно, хозяин пивной просидел бы взаперти до самого вечера, да не дали постоянные клиенты.

Раздосадованные его долгим отсутствием, они начали пинать ларек ногами и обзывать Жулинского разными нехорошими словами. Когда он толкнул дверь, чтобы выйти наружу, у него ушла душа в пятки – она оказалась запертой на ключ!

Чувствуя, что начинает терять сознание, Жулинский вставил ключ в замочную скважину, повернул и вывалился на улицу, жадно вдыхая свежий воздух широко открытым ртом …

Стах пришел к старой мельнице загодя, на полчаса раньше назначенного времени. И совсем не удивился, когда увидел там подержанные «жигули». Он отворил незапертую дверку и с удовлетворением хмыкнул, найдя ключ от замка зажигания на водительском сидении. Там же лежал пакет, в котором находилась инструкция – куда ехать и что делать.

Прочитав при помощи электрического фонарика задание иностранца, Стах облегченно вздохнул – всего-то! А он, грешным делом, думал, что придется идти на «мокрое» дело. Черный Человек хотел, чтобы они ограбили музей, расположенный в монастыре. Он находился на отшибе, километрах в двадцати от поселка, среди лесов.

Стаху приходилось бывать в этом музее. Когда он учился в пятом классе, учитель истории возил их на экскурсию. Ничего интересного. Камни, развалины, мрачные кельи монахов, длинные коридоры, похожие на лабиринт, скрипучие двери…

Разве что рыцарский зал стоил внимания. Там Стах впервые увидел воочию самые настоящие доспехи, шлемы, странной формы стремена, огромные шпоры с колесиками, мечи, копья, боевые палицы… Они даже сфотографировались на фоне картины, на которой была изображена битва тевтонских рыцарей с дружиной русского князя. Однако больше всего Стаху понравилась коллекция старинных монет. В основном они были серебряные и медные, но имелись и золотые. Ему очень хотелось подержать монеты в руках, он они были заперты в стеклянной витрине.

Не в силах справиться с желанием, Стах отстал от группы, которую вел экскурсовод, и, выбрав момент, попытался открыть витрину. Но тут откуда-то появилась злая тетка, больно надавала ему по шее и выпроводила из комнаты, где находилась коллекция монет. Только дома, уже лежа в постели, он неожиданно понял, что хотел не просто подержать монеты в руках, а украсть их…

«Исполнилась мечта идиота…», – невесело ухмыльнувшись, подумал Стах. В этот момент он держал в руках пистолет, который лежал в бардачке машины. Так вот почему Черный Человек спрашивал, умеет ли он обращаться с оружием…

Похоже, дело может быть не таким простым и легким, как ему представлялось.

– Ух ты! – восторженно воскликнул Анджей, увидев пистолет. – «Пушка»! Дай посмотреть.

– Ты лучше разберись с тем, что в сумке. Твое оружие там.

Сумка лежала на заднем сидении. Она была ничем не приметная и уже далеко не новая, но объемистая. В сумке лежал набор воровских инструментов, компактный газовый резак с двумя маленькими баллонами и большая связка ключей.

«Откуда иностранец знает, что Анджей маракует в замках!?» – удивился Стах. Об этом он точно не говорил Черному Человеку.

Анджей сызмала имел способность к технике. От кого он получил в наследство такой талант, осталось неизвестным. Но факт оставался фактом – парень был с железками на «ты».

Одно время он даже подрабатывал слесарем по изготовлению ключей и ремонту замков – это когда открывались первые кооперативы. Тогда ему было совсем мало лет, и он ходил в подмастерьях, но люди быстро смекнули, что пацан гораздо больше смыслит в слесарном деле, нежели его напарник, мужик в годах, бездельник и выпивоха, и настаивали, чтобы заказы выполнял Ендрусь. Кооператив просуществовал недолго, два года, но Анджей за это время успел по части замков узнать многое. Через какое-то время, когда он попал в компанию Стаха, эти его способности пригодились…

– Чья тачка? – спросил Збышек, когда они выехали за околицу.

В отличие от Анджея, он ничему не удивлялся. Пока его товарищи возились возле машины, он удалился в темноту и осмотрел окрестности. Временами Збышек был очень осторожен, а недоверчивость являлась еще одной неприятной чертой его очень непростого характера. Несмотря на большие для него деньги, полученные от Стаха в качестве аванса за работу, предстоящая вылазка в музей при историко-архитектурном комплексе ему не нравилась. Збышек интуитивно чувствовал какой-то подвох, но жадность пересилила здравый смысл, и он согласился на предложение вожака. Впрочем, бугром Коповского он не считал, хотя и отдавал ему должное. Збышек предпочитал жизнь одинокого волка, и приятели очень удивились бы, узнав о его похождениях в областном центре, куда он наведывался раз или два в месяц.

Збых грабил квартиры. В этом деле он особо не мудрил – входил в намеченную загодя квартиру, что называется, на плечах хозяина, связывал его, и забирал все самое ценное, в основном деньги и драгоценности. Обычно «улов» Збышка был скромным, так как он чистил в основном квартиры на окраине, где поменьше глаз и охраны и где жили небогатые горожане. Но на жизнь ему хватало. Ворованные ценности он не продавал – боялся. Из фильмов Збышек знал, что из-за этого грабители чаще всего и попадаются; осторожность взяла верх над жадностью. Золотые изделия он хранил в стеклянной банке, закопанной в огороде. Когда-нибудь сгодятся, мечтательно думал Збышек, просиживая часами на скамье, откуда было видно место, где лежала его заначка. Он хотел накопить золота побольше и навсегда покинуть поселок. Збышек мечтал уехать в Польшу, где он намеревался завести собственное дело.

– Чья машина? – снова спросил Збышек, решив, что Стах не расслышал.

– Клиента, – коротко ответил Коповский.

Он и сам не знал, кому принадлежит машина, потому что никаких документов на нее не было, хотя он тщательно обыскал весь салон. Скорее всего, решил Стах, машина угнанная. Но это обстоятельство его мало волновало. В тех местах, куда они направлялись, автоинспектора можно было увидеть раз в год и то по большим праздникам – когда в область приезжал какой-нибудь большой московский чин.

– Что ты искал возле мельницы? – неожиданно спросил Коповский, метнув острый взгляд на Збышека, который сидел рядом неподвижно и безмолвно, как истукан. От него не укрылось довольно длительное отсутствие подельника, который не вызывал у Стаха полного доверия.

– Ходил до ветру, – коротко ответил Збых.

«Так я тебе и поверил…» – злобно подумал Стах, но промолчал.

Перед делом качать права и ссориться никак нельзя, иначе не будет удачи. Но он был почему-то уверен, что Збышек темнит. А Збых сидел и прикидывал – сказать или не сказать? Нет, лучше промолчать! То, что он увидел позади мельницы, в рощице, не располагало к откровениям.

На машину он наткнулся, когда возвращался. Ее темный силуэт – еще чернее, нежели сама темнота – вырос перед озадаченным Збышеком, как небольшая горка. Подойдя поближе, он, наконец, сообразил, что это очень дорогой и неуклюжий «хаммер». Такую модель он видел всего один раз и то в областном центре. Как эта машина здесь оказалась, кто ее владелец и что ему нужно в отдаленном от деловых центров поселке, который медленно, в конвульсиях, умирал?

Збышек, тая дыхание, подошел ближе. И в этот момент волна неконтролируемого страха кипятком окатила его с головы до ног. У Збыха волосы встали дыбом, хотя он до этого никогда не праздновал труса. Он застыл, как вкопанный, пытаясь разобраться в своих чувствах. Что с ним? Откуда этот страх? Машина…

Все дело в ней.

«Шалишь, падла! Меня на понт не так просто взять…»

Свирепея, Збышек достал нож и снова двинулся вперед. Сейчас он готов был убить любого, кто встал бы на пути. Из неведомых глубин его души поднялась муть, которая смешала здравые мысли и добавила в кровь адреналину.

До машины он не дошел.

Пес – страшилище, которое ему никогда не доводилось встречать – появился перед ним словно из-под земли. Он был таким же черным, как «хаммер», и внешним обликом напоминал дога, только был массивней и имел более длинную шерсть. У Збышека словно открылся дар видеть в темноте. Свирепо оскалив огромные клыки, пес молча глядел на него неестественно красными глазами, которые казались горящими угольями. Несмотря на слабую освещенность, Збых видел каждую его шерстинку, прозрачную слюну, капающую из пасти, длинный влажный язык, волны мышц, перекатывающихся на мощной широкой груди…

Удивительно, но испуг никак не сказался на его способности двигаться. Первый столбняк прошел, и Збышек помимо своей воли, чисто механически, начал медленными шажками пятиться назад. Пес даже не сдвинулся с места, все так же молчаливо и злобно наблюдал за Збышком. Он опомнился и перевел дух только тогда, когда кусты скрыли от него страшилище в облике пса. Кровь буквально закипела в жилах Збышека, и он рванул с немыслимой скоростью подальше от рощицы, где стоял «хаммер» со своим четвероногим охранником.

«Что это было?» – в который раз спрашивал себя Збых. И не находил ответа. Он даже подумал, не приснились ли ему и прогулка возле мельницы, и «хаммер», и пес…

А может, его просто переклинило? Такое иногда случается. От излишних волнений…

На исходную позицию, согласно плану Черного Человека, как теперь Стах мысленно именовал иностранца, они вышли в три часа ночи. Машину оставили прямо на дороге – кто сунется в эту глухомань в темное время суток?

– Ветшнэ[25]… – поежился Анджей.

Несмотря на свои богатырские данные, он мерз даже в жару. Но жалобу приятеля Стах воспринял как просьбу принять внутрь сто грамм для храбрости. Он не возражал. Достав из-за пазухи фляжку с коньяком, Коповский предупредил:

– По два глотка! Человеческих глотка, – добавил он, выразительно глядя Анджея, который смущенно потупился.

Выпили, перекурили, закопали окурки в землю – так наказал Черный Человек. Затем все трое, согласно инструкции клиента, надели на ноги прямо поверх обуви суконные чулки с завязками, пропитанные какой-то гадостью. «Чтобы собаки не взяли след…», – сообразил Стах. - Да-а, этот иностранец – очень обстоятельный и предусмотрительный человек…

Ночью монастырь, казалось, вырос до небес. Его мрачная громада давила и пугала. Свет горел только у входа, над воротами, которые были заперты. Стах уже знал от Черного Человека, что музей и вообще вся территория архитектурно-исторического комплекса охраняется вневедомственной охраной. Ее «бойцами» были мужики в годах и несколько человек помоложе. Так что, в случае чего, справиться с ними будет несложно. К тому же, если верить словам иностранца, у охраны на всех был только один довоенный револьвер и два охотничьих гладкоствольных ружья.

Но входить в жесткий стык с охраной не предполагалось; только в крайнем случае…

Они проникли на территорию комплекса через пролом в задней стене монастыря, кое-как закрытый колючей проволокой. На этом месте, судя по всему, стояла сторожевая башня, но ее взорвали, уж неизвестно когда – в старину или во время последней войны. На освещении двора администрация комплекса тоже сэкономила. А вернее, поскупилась. Достаточно большую площадь освещали всего три маломощных, стилизованных под старину, фонаря на столбах. В здание Стах со своей командой забрался через окно помещения на первом этаже, в котором шел ремонт. Оно было без рамы – через оконный проем подавались внутрь цементный раствор, кирпич и побелка.

Библиотеку нашли быстро – у Коповского была хорошая зрительная память, и ему даже не нужно было смотреть на план, составленный иностранцем. Дверь библиотеки взломал Анджей, фомкой, которая нашлась в сумке. Раритетные книги, о которых талдычил Черный Человек, долго искать не пришлось – они стояли на стеллажах особняком.

– Ну что там, есть? – нетерпеливо шептал над ухом Анджей, пристроившись позади Стаха, который перебирал книги, освещая их карманным фонариком.

Ему хотелось побыстрее дать отсюда деру.

– Холера ясна! – в отчаянии выругался Коповский. – Мы пролетели как фанера над Парижем.

Нужной книги не было. Не веря своим глазам, Стах еще раз, более внимательно, просмотрел старинные раритеты, разложив их на полу. Нет, он не ошибся; похоже, налет на музей оказался пустышкой.

– Искать! – приказал он, зверея.

Подельники знали, что от них требуется, поэтому без лишних разговоров рьяно принялись за поиски. Свет не зажигали, но все равно окна библиотеки задернули шторами, чтобы снаружи не были видны лучи фонариков. Их потуги оказались тщетными. Рукописные книги как сквозь землю провалились, хотя Черный Человек утверждал, что они должны быть в библиотеке.

– Придется бабки возвращать… – как бы про себя негромко сказал Збых.

Ему все еще мерещился красноглазый пес, похожий на исчадие ада.

– Еще чего! – вскинулся Анджей. – В том, что мы не нашли эти книжки, нашей вины нет.

– Это пусть Стах объяснит заказчику… – буркнул Збышек.

Коповский помалкивал. Он был растерян и мысленно призывал Черного Человека, чтобы он подсказал, что делать дальше. Иностранец словно услышал его немую мольбу. Он категорически запретил Стаху выходить на связь с территории архитектурно-исторического комплекса – уж неизвестно, почему. И когда в кармане тихо загудел зуммер, Коповский едва не заорал от радости.

– Ну?

Голос Черного Человека звучал как отдаленный гром.

– Дохлый номер, – с неожиданным облегчением ответил Стах.

Он был рад, что теперь есть на кого переложить ответственность.

– Искали хорошо?

– Можете не сомневаться.

– Я это предполагал… – Иностранец ненадолго умолк. – Что ж, тогда запускаем вариант номер два.

– Не понял…

– Книги, скорее всего, в сейфе директора. Его кабинет находится в административном здании. На плане оно указано.

– Сигнализация там есть?

– Да. Но она будет отключена… вместе с освещением. Через полчаса. Все понятно?

– Так точно! – по-военному ответил Стах.

– Продолжение следует? – недовольно спросил Збышек.

– Заказ должен быть выполнен, – отрезал Стах.

Все получилось так, как сказал Черный Человек.

Свет неожиданно погас, они быстро и без мороки открыли незамысловатый замок на входной двери здания администрации, затем, чтобы не тратить времени, выдавили дверь кабинета директора (она была сделана из толстого картона, набитого на деревянную раму), и, наконец, увидели массивный сейф.

– Ёхерный бабай… – растерянно сказал Збышек. – Полный трандец. Здесь может помочь только взрывчатка. Сейф как в банке.

– Не бери в голову, – весело осклабился Анджей. – Дайте мне пять-семь минут…

Он сноровисто настроил газовый резак, и вскоре в кабинете остро запахло горелой краской и еще чем-то еприятным. Окна закрыть было нечем, поэтому Анджею соорудили будку из шкафов и письменного стола, чтобы снаружи не были видны отблески пламени на стенах и потолке.

Анджей провозился с сейфом не пять минут, как обещал, а целых полчаса. Стах весь извелся, ожидая, что вот-вот появятся охранники. Но все его страхи оказались напрасными. Рукописные книги действительно находились в сейфе. Нужную, – ту, что заказал иностранец, – Стах нашел быстро. На ее кожаной обложке было оттиснуто изображение креста, составленного из роз.

– Все, уходим! – скомандовал Стах, запихивая поистине драгоценную добычу сначала в полиэтиленовый пакет, а затем за пазуху. – Не забудьте инструменты.

– Может, для страховки заберем и остальные книги? – предложил Збышек. – Чтобы иметь стопроцентную гарантию, что получим свои пенёндзы.

– Ни в коем случае, – ответил Стах.

В этот момент он открыл найденный в одном из отделений сейфа деревянный ящичек. Внутри него, в углублениях на черном бархате, покоились… золотые монеты! Те самые золотые монеты, подумалось Стаху, на которые он накинул глазом еще в детстве.

– Неужели золото? – с дрожью в голосе спросил Анджей; и судорожно сглотнул слюну.

– Мы возьмем эти монеты. – Стах проигнорировал вопрос приятеля. – А также бабки…

Он небрежно сунул найденные в сейфе деньги в карман и невольно удивился самому себе: еще совсем недавно эти несколько тысяч рублей были для него целым сокровищем, а теперь он смотрит на них как на простые бумажки.

– Пусть считают, что мы приходили стибрить золотишко и деньги, – развил Стах свою мысль.

– Разумно, – одобрил его действия Збышек.

«Еще бы… – снисходительно подумал Коповский. – Наш заказчик все продумал, это его идея». Правда, ему страсть как не хотелось доводить наказ Черного Человека до логического завершения – он приказал выбросить монеты в речку. Расстаться с детской мечтой было очень трудно.

– Юж сьвит[26], – посмотрев на окно, озабоченно сказал Анджей.

– Да, пора… – Стах подтянул ремень (из-за треволнений он даже похудел) и направился к выходу.

За ним гуськом потянулись и остальные.

Глава 6. УСТАВ ОРДЕНА РОЗЕНКРЕЙЦЕРОВ

Глеб был категоричен:

– Туфта!

– Ты это про что? – удивленно спросил Николай Данилович, который в это время разжигал очаг.

– Наш план – туфта.

– Не говори ерунду.

– Отец, мы ковыряемся здесь уже две недели, а толку никакого. Нас мистифицируют.

– Нас? Сынок, ты, похоже, забыл, как тебе достался этот план. Насчет мистификации я готов с тобой согласиться, и то лишь после полной и всеобъемлющей проверки имеющегося у нас материала. Но даже если это так, то она рассчитана на кого-то другого, потому как мы к ней не имеем никакого отношения. Это точно. Никто нам план не подбрасывал, никто нас не шантажировал и в экспедицию идти не заставлял.

Глеб неохотно кивнул. Верно, план попал им в руки совершенно случайно. Лабораторный журнал Алоизия ему, в конце концов, надоел. Все исследования этого мракобеса сводились к опытам над людьми, на которых он испытывал разные снадобья; от пространного описания их рецептур

Глеба тошнило. Тогда он переключился на другую рукописную книгу, которая оказалась чем-то средним между дневником и лабораторным журналом. На ее обложке хорошо просматривался оттиск креста, сплетенного из роз. Некогда тиснение позолотили, но под воздействием времени от позолоты остались лишь мелкие частички; их можно было рассмотреть только при помощи лупы. Это уже было захватывающее чтение.

Конечно, Глеб владел латынью не свободно, как родным языком, но все же запинался редко, а со временем и вовсе освоился с «мертвым» языком, который был так нелюбим студентами исторического и археологического факультетов. Дневник явно принадлежал какому-то средневековому ученому или естествоиспытателю. К сожалению, он нигде не оставил имени, в отличие от Алоизия, нацарапавшего свое в лабораторном журнале раз двадцать. Создавалось впечатление, что хозяин дневника был или не очень высокого мнения о своей персоне, или чего-то опасался и прятался за местоимение «мы». Скорее, решил Глеб, второе – ученый не хотел, чтобы странные и, похоже, опасные для жизни опыты и изыскания связывали с его именем. И эта догадка наводила на мысль, что хозяин дневника был личностью непростой и хорошо известной в средневековье.

Рукописная книга ученого так понравилась Глебу, что он решил ее скопировать на ксероксе – чтобы директор, имеющий хороший нюх по части раритетов, не спрятал ее куда подальше. Тогда можно без спешки работать с ней дома, а также в выходные, при этом пользуясь разнообразными справочниками из фамильной библиотеки и Интернетом. Вот тут-то все и случилось. Работая с ксероксом, Глеб неосторожно повелся с переплетом, и он немного надорвался. Пытаясь исправить повреждение, он заметил, что из-под кожаной обложки выглядывает краешек пергамента.

Когда Глеб вытащил пергаментный лист, то едва не задохнулся от волнения – это был план местности! И самое интересное – он сразу сообразил, где она находится. А все по той причине, что Глеб принимал участие в изготовлении большого объемного макета для экскурсантов, на котором была изображена карта района со всеми лесами, полями, холмами, речками, озерами, поселками, деревушками, тремя городами и собственно самим историко-архитектурным комплексом в несколько гипертрофированном – увеличенном – виде. На пергаменте был нарисован путь к Трем Могилам. Это место знали почти все кладоискатели области.

Были о нем наслышаны и Тихомировы. Поэтому определить, что было изображено на плане, Глебу не составило особого труда. Глеба заинтересовал текст, выполненный тем же почерком, что и дневник с крестом из роз на обложке. В нем были туманные намеки на некое сокровище, «неподвластное человеческому разуму». Оно было спрятано в местности, указанной на плане. Детальное описание сокровища и точная локализация тайника, в котором оно хранилось, судя по всему, были зашифрованы в последнем абзаце текста.

Николай Данилович и Глеб недолго бились над расшифровкой. А все потому, что их снедало чувство, знакомое всем кладоискателям. Оно выражалось в одной единственной фразе: «Что если нас кто-то опередит?» Поэтому отец и сын единогласно решили не откладывать экспедицию в долгий ящик. Они надеялись, что все разрешится на месте. Но пока их надежды были тщетны. Клад не шел в руки.

Тихомировы знали, что чаще всего так и случается. Им не раз приходилось бывать в таких переплетах, в особенности Николаю Даниловичу. Однако, они верили в старинный план и упрямо продолжали свои многотрудные поиски.

– Мы уже перепахали весь бугор, – продолжал брюзжать Глеб – А толку?

– В нашем деле количество почти всегда переходит в качество. Отрицательный результат – тоже результат. Мы еще не проверили один квадрат.

– Но там только скалы! Что ж нам, взрывать их, что ли!?

– У нас не хватит взрывчатки, чтобы поднять все камни на воздух. Да и нельзя этого делать, чтобы не уничтожить ненароком тайник. Будем искать.

– А может, тайник находится под жертвенником?

– Но мы не сможем вдвоем сдвинуть его в сторону.

– Так давай взорвем его к бениной маме!

– Молодо – зелено… – Отец со вздохом покрутил головой. – Этого делать ни в коем случае нельзя, даже если под жертвенником лежат сокровища Ливонского ордена.

– Почему?

– Холм и жертвенник были для кого-то святыней. Тронуть ее, значит разбудить какие-то силы, возможно, смертельно опасные и кровожадные. Да, мы с тобой люди двадцать первого века, которые не верят в мистику и разную чертовщину. Но это не значит, что в жизни и окружающей нас природе все так просто и не существует никаких оккультных тайн. Отнюдь.

– Батя, я тебя не узнаю. В последнее время ты стал очень суеверен.

– Старею, сынок, старею…

Николай Данилович грустно улыбнулся.

– Шучу… Но даже суеверия не являются главной причиной того, что я предпочитаю здесь работать тихой сапой и не идти напролом. Вспомни, что вытворяет твой прибор. Из-под земли идет мощный поток неведомого нам излучения. Это уже факт, мы в этом убедились.

– Да, факт, – уныло кивнул Глеб.

– И второе, самое главное, – мы практически установили, судя по фигуркам и каббалистическим символам на жертвеннике, что святилище принадлежало таинственному братству (или тайному ордену – не суть важно) розенкрейцеров[27]. По крайней мере, здесь они точно были. А про них много разных слухов ходило. В том числе и то, что среди розенкрейцеров было немало выдающихся ученых, изобретения и открытия которых далеко опередили не только их эпоху, но и наше время. Так что лучше не будить лихо, пока оно спит тихо.

– Но в таком случае нам никогда не найти тайник!

– Найдем. Если это уникально сокровище готово отдаться в человеческие руки, то мы его отыщем. А если нет, то поклонимся жертвеннику, попросим извинения у местных духов, и отправимся восвояси.

– С этими духами у нас скоро точно крыша съедет… – буркнул Глеб.

Неделю назад, когда при расчистке жертвенного камня на одной из его граней был обнаружен высеченный крест, составленный из роз, – точно такой, как на обложке дневника – отец вдруг начал совершать обряды жертвоприношения. Конечно, они были по-дилетантски наивны и даже смешны, но Глеб чувствовал, как во время церемонии у него почему-то обмирало сердце. Отец наливал несколько капель спирта в углубление сверху камня и клал на плоскую поверхность кусочек сахара. При этом он был очень сосредоточен и что-то шептал себе под нос.

К утру спирт, ясное дело, испарялся, а сахар исчезала, в чем тоже не было никакой тайны – его могли унести птицы или съесть мыши. То же самое отец делал и когда они готовили еду, только спирт и что-нибудь из съестного он отдавал горящему очагу…

В это утро Николай Данилович и Глеб проснулись очень рано. Самое интересное – в отличие от других дней, сегодня у них появился прилив сил. Энергия била из них ключом, словно и не было многочасовой работы по рытью шурфов и траншей и вчерашней нечеловеческой усталости, когда они заползли в палатку, даже не поев, как следует.

– Это потому, что посвежело, – резюмировал отец, обливаясь до пояса холодной водой.

Ночь и впрямь была прохладной, да и день обещался быть милостивым к упрямым кладоискателям, изнывающим с утра до вечера на солнцепеке – жаркое летнее светило так и не показалось, спрятавшись за тучи. Они решили пробовать скалы. Это был скорее жест отчаяние, нежели хорошо продуманный шаг. Скалы и обрыв тоже попадали в границы места, где находился тайник. Он был обозначено крестом. Но что такое крест, пусть и крохотный, нацарапанный гусиным пером – примерно четыре на четыре миллиметра – на плане, масштаб которого весьма приблизителен?

По прикидкам Глеба, это была площадь размером с полгектара – практически четвертая часть плоской вершины холма. Попробуй, найди нужную координату среди колючих кустарников, деревьев и камней. К тому же никакой уверенности в том, что план не пустышка, ни у Глеба, ни у Николая Даниловича не было, хотя они и старались убедить самих себя в обратном.

– Ну, с чего начнем? – Глеб скептически посмотрел на отца.

Долбиться в скалах было идеей Николая Даниловича. Глеб не видел в этом смысла, но послушался.

– Спроси лучше, откуда начнем, – ответил отец. – Настраивай свою бандуру.

«Бандурой» Николай Данилович называл портативный металлоискатель. Прибор и впрямь был немного похож на этот струнный музыкальный инструмент в миниатюре.

– Все равно ни фига не получится, – буркнул Глеб.

– Может, да, а возможно, и нет. У меня есть одна мысль….

– Это обнадеживает. Рассказывай.

– Мы уже определились, что наиболее мощной излучение находится возле жертвенника. Здесь оно гораздо слабее. Но нужно найти место, где его вообще нет или оно минимально.

– Зачем искать? Такое аномальное явление для Трех Могил находится там, где мы спим.

– Не понял… Почему тогда я об этом ничего не знаю?

– Забыл сказать. В тот момент я расчищал от бурьяна место для установки палатки и выравнивал площадку, а ты бил шурф по другую сторону могил. Вот и решил подстраховаться – вдруг то, что мы ищем, находится под моими ногами. Так в нашем деле бывает… по закону подлости. Включил прибор – все в норме, работает, но показывает полное отсутствие металла. Тогда я еще не знал, что это единственное место, где «бандура», как ты выражаешься, может нормально «играть».

– Возвращаемся! – решительно сказал отец.

Далеко идти им не пришлось – до палатки было не более сотни метров. Ее поставили в угол, образованный двумя почти перпендикулярными по отношении друг к другу скальным выходом на поверхность. Поэтому палатку не было видно со стороны, а тем более, издали, и ее обитателей не тревожил ветер, который на этой верхотуре дул днем и ночью, почти не переставая, несмотря на жару.

– Надо еще раз проверить… – Николай Данилович быстро-быстро потер руки, словно ему вдруг стало зябко.

Он с сомнением смотрел на нагромождение камней, среди которых спряталась сшитая на заказ камуфлированная палатка.

– Тогда, батя, крути динамо.

Металлоискатель питался от любого источника постоянного тока, который давал 24 вольта. Поскольку тащить на себе в такую глухомань аккумуляторы может только полный идиот, решили ограничиться переносной и не тяжелой динамо-машиной с ручным приводом– чтобы можно было заниматься поиском (пусть и с определенными трудностями) без помощника.

Действительно, прибор работал в нормальном режиме. Дабы не ошибиться, Глеб отошел от палатки метров на двадцать и сразу же в наушниках раздался характерный треск и завывание.

– Все верно, мы поставили свой вигвам в нулевой точке, – сказал он, выключая «бандуру». – Получается, что сделали это чисто интуитивно. Нам повезло – кто знает, что это за излучение…

Глеб побаивался, как бы поток энергии, исходящий из недр холма, не сказалось на потенции. Но сказать об этом отцу напрямую стеснялся.

– С чего начнем? – спросил Николай Данилович – скорее, сам себя.

– Знать бы…

Глеб беспомощно смотрел на палатку и окружающие ее булыги, будто видел все это впервые.

– Скажи мне, как бы ты действовал на месте тех, кто задумал спрятать клад на вершине холма, в святилище? – спросил Николай Данилович.

Глеб посмотрел на отца и увидел, что его глаза горят, как уголья. Похоже, батя включил свой дар интуитивно чувствовать, где лежат сокровища. Ему уже доводилось присутствовать при экстрасенсорный опытах Николая Даниловича. В такие моменты батя был похож на хрестоматийную Пифию[28].

Глеб приободрился и, немного подумав, ответил:

– Скалы, образовавшие прямой угол, – отличный ориентир. С памяти он не сотрется никогда, даже если план будет потерян, и пройдут столетия. Во-первых, возвышенность имеет характерный облик плюс три древних кургана. А во-вторых, холм может сровняться с землей только в случае вселенского катаклизма.

Значит, этот природный «сейф» для хранения сокровищ просто идеален. Правильно я мыслю?

– Ты попал в яблочко. Продолжай.

– В курганах клад не спрячешь, потому что грабители могил были во все времена, и никто не мог дать гарантии, что в один прекрасный момент они не поинтересуются содержимым захоронений. Что и случалось много раз и не только в наше время. Это видно по старым раскопам.

– И с курганами все верно, – одобрительно сказал Николай Данилович.

– За две недели мы проверили все мало-мальськи подозрительные места вокруг трех могил и получили дупель пусто. Значит, осталось немного вариантов – или вход в пещеры где-то внизу, среди лесных зарослей (в таком случае мы фиг его найдем), или где-то здесь.

– Логично. На первый взгляд.

– А на второй? – раздражаясь, спросил Глеб.

– И на второй тоже. Я мыслю аналогично.

– От безысходности, – хмуро сказал Глеб. – Тебе просто не хочется расставаться с мечтой – найти что-то необычайное, например, жезл магистра ордена розенкрейцеров. Если, конечно, он существовал.

– Ты уже сдался?

– Батя, коммунисты и кладоискатели не сдаются. Я готов срыть этот холм до основания, но с применением техники. У меня уже кровавые мозоли не только на руках, но и на коленях.

– Взялся за гуж…

– Понял. Но где его искать, этот вход? Здесь одни камни. Я пока очистил и выровнял место под палатку, думал, кончусь. Один камень вытаскиваешь, а на его месте тут же появляется второй. Растут из-под земли, как зубы мифического дракона.

– Есть два варианта. Или вход закрыли большой булыгой, или засыпали землей. Поэтому, первым делом будем искать участок земли, свободный от камней. Ну, а потом, если этот вариант не сработает, займемся камнями.

– У нас не хватит взрывчатки, чтобы взорвать камни.

– Будем сначала их окапывать. За столетия камни вросли в землю не меньше, чем на метр.

– Хорошенькое дельце. Не было печали…

– Не бурчи, как старый дед. Давай штыри.

Длинные, тонкие штыри из закаленной стали были составными, свинчивающимися. Так было удобно таскать их с собой во время поездок, потому что они помещались в рюкзак. Штырями кладоискатели «пробовали» землю в поисках металлических и иных предметов. Тонкий и острый, как жало, штырь, который имел обратную конусность (чтобы не застревал), можно было воткнуть в землю на глубину до трех метров, в зависимости от плотности грунта. Как раз на этой глубине и встречались больше всего ценные находки.

Глеб всегда удивлялся сверхъестественному чутью отца. Этот дар перешел к нему от прапрадеда Саввы, которого считали колдуном. Фамильное чутье и на этот раз не подвело Николая Даниловича. Земля, конечно, за многие годы уплотнилась, слежалась, но именно этот участок был свободен от камней. Он оказался небольшим и почти квадратным, со сторонами в пять и четыре с половиной метра.

Штырь углублялся здесь в землю на полтора метра, притом то, во что он упирался, было плоским и строго горизонтальным.

– Неужели там плита, прикрывающая вход в пещеры? – спросил, дрожа от радостного возбуждения, Глеб.

– Скорее всего, это просто коренная порода, горизонтальный пласт песчаника.

– Так что же, переходим к следующему варианту?

Слова отца подействовали на Глеба как ушат холодной воды.

– Только тогда, когда убедимся на все сто процентов, что этот пустышка, – отрезал Николай Данилович и зло сплюнул. – Доставай лопаты…

Они копали до самого вечера с коротким перерывом на обед. Отец оказался прав – под полутораметровым слоем суглинка находился плоский, как стол, пласт песчаника. Но он был неоднороден. Посредине очищенной от земли площадки выделялся квадрат несколько иного цвета.

– Папуля, я балдею…

Потрясенный Глеб, как слепой, ощупывал границы квадрата, которые были глубокими щелями.

– Это плита, прикрывающая вход! – вскричал он с азартом.

– Похоже… – Отец тоже был сильно взволнован. – Но что за этим входом?

– Узнаем…

Глеб взял небольшую кувалду и с силой ударил по плите. Ответом ему был гулкий звук.

– Пустота. Под ней пустота! – вскричал Глеб.

И начал бить по камню с силой, которую никак нельзя было предполагать в худощавом молодом человеке. Песчаник поддавался плохо – он лишь крошился и откалывался небольшими кусками. До тех пор, пока отец не принес долота.

После этого дело пошло на лад – долота начали вбивать в песчаник по одной линии, и вскоре плита раскололась на несколько кусков; вытащить их не составило особого труда. Черный квадратный зев, открывшийся взору потрясенных кладоискателей, ввел их в состояние близкое к умопомешательству. Взявшись за руки, они сплясали какой-то дикий танец, одновременно похожий на «казачок» и ирландскую «джигу».

– Вниз! – жестом римского цезаря указал Николай Данилович.

– Здесь неглубоко, метра три, – сказал Глеб, опустив руку с фонариком в отверстие. – Я спрыгну.

– Погоди! Сначала обвяжись веревкой для страховки. И будь предельно осторожен – в средний века, как и в древности, тоже любили ставить разные ловушки.

Глеб не стал прыгать вниз, очертя голову, а спустился на веревке. Он оказался в неожиданно просторной камере, явно искусственного происхождения. Следы грубой обработки стен были видны невооруженным взглядом. В камеру с поверхности вела каменная лестница, засыпанная землей.

– Ну, что там? – нетерпеливо спрашивал Николай Данилович.

– Интересно… – бормотал Глеб.

Одна из стен подземной камеры была отделана более тщательно; похоже, ее подвергли грубой полировке. Но главным было не это. На стене рука средневекового резчика по камню высекла латинские буквы, из которых складывались предложения и абзацы (или пункты, если говорить канцелярским языком). Надписи резчик очертил глубокими канавками, превратив их в страницы большой каменной книги.

– Батя, нужно твое присутствие. Спускайся…

Отец теперь уже безбоязненно спрыгнул вниз, и они начали разбирать написанное. Время поработала над текстом как безжалостный цензор, вычеркнув из него целые куски. Все-таки песчаник не был тем материалом, который с вечностью на «ты».

– Переводи, – сказал Николай Данилович. – Здесь моя дилетантская латынь не катит.

Глеб начал читать:

»… ВРАЧЕВАТЬ БОЛЬНЫХ ВО ИМЯ МИЛОСЕРДИЯ, НЕ ПРИЕМЛЯ НИ ОТ КОГО КАКИХ-ЛИБО

ЗНАКОВ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ.

ОДЕВАТЬСЯ СОГЛАСНО ОБЫЧАЯМ ТОЙ СТРАНЫ, ГДЕ НАХОДИШЬСЯ.

НОСИТЬ ДЕВИЗ КРЕСТА-РОЗЫ, КАК УСЛОВНЫЙ ЗНАК ПРИНАДЛЕЖНОСТИ К БРАТСТВУ, И

СИМВОЛ ОРДЕНА.

В СЛУЧАЕ, ЕСЛИ КТО-ЛИБО ИЗ БРАТЬЕВ УМРЕТ ВНЕ ПРЕДЕЛОВ РОДНОЙ ЗЕМЛИ, ПРИНЯТЬ ВСЕ

ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ, ЧТОБЫ МЕСТО ЕГО ПОГРЕБЕНИЯ ОСТАЛОСЬ НЕИЗВЕСТНЫМ.

… МЫ ПРИЗВАНЫ К УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ И УЛУЧШЕНИЮ ВСЕГО СУЩЕСТВУЮЩЕГО – ДО

ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ПРИДЕТ КОНЕЦ МИРА.

ДОСТОЙНЫХ ВОЙТИ В НАШЕ ОБЩЕСТВО МЫ УЗНАЕМ ПО ОТКРОВЕНИЮ.

В ЛЮБОМ ВРЕМЕНИ МЫ ЖИВЕМ НЕИЗМЕННЫМИ, КАК ЕСЛИ БЫ МЫ СУЩЕСТВОВАЛИ С

НАЧАЛА МИРА ИЛИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ЖИТЬ ДО КОНЦА ВЕКОВ.

МЫ ОБЛАДАЕМ КНИГОЙ, ИЗ КОТОРОЙ ЗНАЕМ ВСЕ, ЧТО НАПИСАНО ИЛИ БУДЕТ НАПИСАНО В

ДРУГИХ КНИГАХ.

НАМ ДАНО ПОВЕЛЕВАТЬ ДУХАМИ И ДАЖЕ САМЫМИ МОГУЩЕСТВЕННЫМИ ДЕМОНАМИ.

БОГ ПОКРЫЛ НАС ОБЛАКОМ СВОИМ, ЧТОБЫ ИЗБАВИТЬ НАС ОТ ВРАГОВ НАШИХ. НИКТО НЕ В

СОСТОЯНИИ ВИДЕТЬ НАС, НЕ ОБЛАДАЯ ГЛАЗАМИ ОСТРЕЕ ОРЛИНЫХ.

ВОСЕМЬ ПЕРВЫХ БРАТЬЕВ КРЕСТОВОЙ РОЗЫ ОБЛАДАЮТ ДАРОМ ИСЦЕЛЯТЬ ВСЕ БОЛЕЗНИ.

БОГ РАЗРЕШИЛ НАМ УВЕЛИЧИВАТЬ ЧИСЛО НАШЕ.

МЫ НАШЛИ НОВЫЙ ЯЗЫК, СПОСОБНЫЙ ВЫРАЖАТЬ ВСЕ НА СВЕТЕ И ПОНЯТНО ДЛЯ ВСЕХ НА

СВЕТЕ.

НАШИМИ СТАРАНИЯМИ РАЗЛЕТИТСЯ В ПРАХ ТРОЙНАЯ ТИАРА ПАПЫ.

… МЫ ПРИЗНАЕМ ЧЕТВЕРТУЮ МОНАРХИЮ И ПОЧИТАЕМ РИМСКОГО ИМПЕРАТОРА ГЛАВОЮ

НАШИМ И ВСЕХ ХРИСТИАН.

НАШ ГЛАВНЫЙ ОРГАН, ИМЕНУЕМЫЙ КОЛЛЕГИЕЙ ДУХА СВЯТОГО, НЕДОСТУПЕН НИКАКОМУ

ПОСЯГАТЕЛЬСТВУ, ХОТЯ БЫ СТО ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК УВИДЕЛИ ЕГО И ЗЛОУМЫШЛЯЛИ ПРОТИВ

НЕГО.

МЫ УБЕЖДЕНЫ И ТВЕРДО ВЕРУЕМ, ЧТО ИСТИНА НАШЕГО УЧЕНИЯ ПРОДЛИТСЯ

НЕПОКОЛЕБИМО ДО ПОСЛЕДНИХ ВРЕМЕН МИРА».

Глеб закончил перевод страниц каменной книги и перевел дух.

– Думаю, это устав ордена розенкрейцеров, – сказал он, поднимаясь, – для того, чтобы прочесть последние два пункта, ему пришлось стать на колени. – Жаль, что нельзя прочесть все. По крайней мере, без специального оборудования.

– А зачем?

– Что значит – зачем? – удивился Глеб. – Это открытие мирового значения. Считай, что мы прославились.

Даже если масоны нам и не дадут ордена, то уж кучу «зелени» точно отвалят от своих щедрот. Их много сейчас во власти, и все при деньгах.

– Забудь про это, выкинь из головы, – строго сказал отец. – Пацан…

– Почему? – удивился Глеб.

– Ты внимательно читал текст?

– Как будто.

– Вот именно – как будто, – передразнил сына Николай Данилович. – Повторяю один из пунктов устава: «В любом времени мы живем неизменными, как если бы существовали с начала мира или должны были жить до конца веков».

– Ну и что?

– А то, что мы с тобой прикоснулись к одной из свято оберегаемых тайн розенкрейцеров.

– Батя, их уже давно нету! Все, что мы тут отрыли – не более, чем история. Музейный раритет.

– Не прикидывайся валенком! – разозлился Тихомиров-старший. – Ты грамотный, образованный человек. Кто может дать гарантию, что орден розенкрейцеров не существует до сих пор? А о них много чего написано. В том числе и то, что братья Крестовой Розы обладали знаниями, превосходящими человеческое воображение.

– Допустим. И что из этого выходит?

– То, что любая тайна такого уровня всегда опасна, а касательно ордена розенкрейцеров – вдвойне. Надеюсь, ты знаешь, что свои тайны братство Креста и Розы хранить умело. Это самый засекреченный орден в мировой истории. О нем почти ничего неизвестно. Так, слухи, догадки…

– Отец, не впадай в детство… – Глеб рассмеялся. – Я не узнаю тебя. Ты домысливаешь то, чего не может быть в принципе. Кому сейчас дело до каких-то средневековых мистиков, а им (если, конечно, еще существуют их последователи) – до среднестатистических граждан бывшего соцлагеря?

– Да, ты прав.

Николай Данилович сокрушенно покрутил головой.

– А я старый осел. С твоей колокольни наша находка так и должна смотреться. Будь мне столько лет, как тебе, я тоже так думал бы. Но опыт нашептывает мне совсем другое.

– Ладно, пусть так. Спорить не буду, – сказал Глеб.

И начал рассматривать стены подземной камеры при помощи фонарика, который был совсем не лишний, потому что наступил вечер и начало темнеть.

– Но где же клад? – спросил он озадаченно. – Не думаю, что устав ордена розенкрейцеров, пусть и высеченный в камне, можно назвать большим сокровищем.

– Кому как, – ответил Николай Андреевич.

И начал бессистемно простукивать стены – на удачу.

– Но ты прав, – продолжил он свою мысль. – По идее, здесь должно быть еще что-то. Не зря твой немец… как его?..

– Крюгер, – подсказал Глеб. – Между прочим, он такой же мой, как и твой.

Отец оставил колючую реплику Глеба без внимания и продолжил:

– Так вот, не зря герр Крюгер так страстно желал добыть дневник, чтобы прикарманить план. Камни в Германию не увезешь. А вот кое-что менее габаритное и не шибко тяжелое – запросто.

– Дневник он все-таки заполучил, – хмуро сказал Глеб. – Уверен, что взлом библиотеки и сейфа в кабинете директора – его рук дело.

– Возможно. Но не факт. Однако, если это так, то я представляю разочарование немчика, когда он увидел, что его кто-то опередил и изъял план.

– Да уж… – Глеб выглядел озабоченным. – Мне почему-то кажется, что нам еще придется столкнуться с Крюгером. Не думаю, что он так быстро охладел к идее завладеть планом. Это не тот человек. Я видел Крюгера всего ничего, но он произвел на меня неизгладимое впечатление. От него веет могильным холодом.

– А от твоих слов – домотканой мистикой, – съязвил Николай Данилович. – Или детскими впечатлениями от фильма «Пятница, 13». Все, шабаш. Уже стемнело. Продолжим наши изыскания завтра, с утра пораньше. Нужно к ним хорошо подготовиться.

– То есть?..

– То есть, зарядить нашу двустволку и держать наготове динамит. Это я к тому, что господин Крюгер и мне очень не понравился, хотя я знаю его только заочно. Нужно быть готовым ко всяким неожиданностям…

Когда они вылезли на поверхность, и в камере стало темно, буквы надписи неожиданно начали светиться холодным голубоватым светом. Но Николай Данилович и Глеб этого уже не видели.

Отступление 2. БАЙДА.

Алоизий стоял на крепостной стене и с удовлетворением смотрел вниз, во двор, где тренировались кнехты брата Ротгера. За четыре месяца, которые рыцарь Ливонского ордена провел в монастыре, много чего изменилось. И главное – под защитой военного отряда монахи стали чувствовать себя гораздо уверенней. Теперь у них было больше времени для того, чтобы заниматься хозяйством и предаваться молитвам, так как всю сторожевую службу несли воины рыцаря. Кроме того, Ротгер выполнил свое обещание и очистил окрестные леса от разбойников. Но и это было еще не все.

Рыцарь жесткой рукой привел к повиновению жителей близлежащие деревень, хуторов и мыз[29], которые в этой глуши были безнаказанны и не подчинялись никому. Мало того, некоторые до сих пор поклонялись древним идолам и не знали истинной веры. Благодаря Ротгеру в монастырь каждую неделю начали приходить обозы с продуктами, и не было недостатка в рабочих руках. Мало того, с появлением в монастыре большого количества пленных схизматов, Алоизий наконец смог продолжить поиски состава «омолаживающего» эликсира.

Эликсир молодости был идеей фикс Алоизия. От посвященных более высокого ранга патер узнал, что он не выдумка, не миф, что эликсир существует, но пользовать его имеют право только Коллегия Святого Духа и восемь первых братьев ордена розенкрейцеров, которые живут очень долго, даже вечно, как гласят легенды. Однако Алоизий был неглупым, начитанным человеком и понимал, что в вечности жить можно, а вечно – нельзя. Но вот продлить свою жизнь, избавиться от болезней, – это вполне по силам человеку, хорошо подкованному в оккультных науках и алхимии.

И Алоизий с головой окунулся в алхимические опыты. (Занятия наукой братьями Крестовой Розы поощрялись руководством ордена). Нередко они заканчивались смертью подопытного, на котором патер пробовал свои снадобья, но что такое жизнь презренного хлопа, когда впереди великая цель?

Что касается брата Теофраста, то Алоизий его почти не видел. Закрывшись в лаборатории, Парацельс денно и нощно проводил какие-то манипуляции, нередко заканчивающиеся взрывами, словно алхимик изобретал новый состав пороха, хотя это было совсем не так.

В лабораторию не допускали никого, кроме глухонемого слуги брата Теофраста и рыцаря Ротгера. Однажды Алоизий рискнул зайти туда на свой страх и риск под покровом ночи, когда Парацельс спал, но едва он открыл дверь своим ключом, как раздался страшный рев и в камине вспыхнул адский огонь. Патер Алоизий никогда в своей жизни так не бегал, как в ту злопамятную ночь. У него будто выросли крылья, а ногами он только перебирал, едва касаясь ими земли. Больше Алоизий не делал попыток еще раз окунуться в тайну, которая теперь принадлежала высшему руководству ордена. А братство умело хранить свои секреты. Не в меру любопытным, в частности тем, кто пытался проникнуть в орден по заданию иезуитов, заливали в уши и горло расплавленный свинец.

Впрочем, по здравому размышлению, Алоизию не нужно было больше того, что он имел. (По крайней мере, пока не нужно; какой воин не мечтает быть полководцем?). Как и предрекал брат Ротгер, пользуясь вычислениями астрологов, приор скоропостижно скончался. Его болезнь была скоротечной и неизлечимой.

Спустя месяц после смерти старого приора прибыл гонец от епископа и привез Алоизию новое назначение. Так он стал настоятелем монастыря, что служило первой по-настоящему широкой ступенью в карьере священнослужителя католической церкви.

Конечно, гонец являлся не более чем фикцией, которую придумал Рогар. Нужно было соблюсти порядок и законность в преемственности, ведь посвященными были всего несколько монахов, а среди остальной братии могли находиться соглядатаи святого престола. Получив вожделенный чин, новоиспеченный приор с головой погрузился в работу. И раньше все хозяйские дела были в его ведении, но тогда он не имел решающего голоса. Теперь же Алоизий подчинялся только Ордену и самому господу богу.

Казалось, он даже стал выше ростом, а его тихий елейный голосок приобрел раскатистое громовое звучание, словно Алоизию добавили в горло голосовых связок, отвечающих за басистость.

Сегодня приор Алоизий осматривал замок, стараниями Ротгера и с помощью монахов превратившийся в достаточно мощный укрепленный пункт. Стены подремонтировали, валы подсыпали, двор расчистили, а в казармах сколотили нары, для которых монахи изготовили матрацы, набитые душистым сеном. Кроме того, привели в порядок караульное помещение, где сложили печь для обогрева, а на кухню подвели воду из источника. Этим занялся сам Парацельс, с большой неохотой оставивший на некоторое время свои опыты. Его очень заинтересовали свойства ключевой воды. Теперь по его заданию одна группа пленников роет рядом с источником глубокий колодец, а вторая работает в каменоломне, добывая булыжник, чтобы укрепить его стенки.

Рыцарь обычно ночевал в монастыре – он допоздна засиживался в обществе брата Теофраста. Ротгера замещал доверенный человек, его вассал по имени, мелкопоместный дворянчик. Он был худосочен, весь какой-то дерганный и очень жестокий. Его боялись, как огня, даже свои. Гуго нравилось мучить пленных; прежде, чем отправить схизмата к праотцам, он пытал несчастного огнем и сдирал с живого кожу. При этом помощник Ротгера хохотал, как сумасшедший. Сам рыцарь любил появляться в замке внезапно. Это было сродни чуду. Туповатые неграмотные кнехты едва не боготворили своего сеньора, обладающего такими нечеловеческими способностями. Ко всему прочему, Ротгер еще и напускал туману, намекая на некие сверхъестественные силы.

Но никаких чудес в этом не было. Просто Ротгер пользовался тайным подземным ходом, который пленные схизматы все-таки прорыли от монастыря к крепости. Алоизий наблюдал за тем, как Гуго, который снова остался за главного, притащил из подземной темницы странного на вид схизмата, раздетого до пояса. Он был молод и, судя по рельефным мышцам, очень силен. В мочку левого уха пленника была вдета большая серебряная серьга, на груди висел православный крест, а на бритой голове змеился длинный клок темных волос.

Что за диво? – думал Алоизий. Он впервые видел такого хлопа. Обычно разбойники и крестьяне носили бороды, и у всех были чуприны. Даже среди старцев Алоизий не встречал бритоголовых или лысых, только седых. А у этого были лишь небольшие юношеские усики, да какая-то странная прическа…

Пленника заковали в кандалы. Это была обычная практика. Схизматов держали в железе до тех пор, пока они не становились ручными и покорными. Потом кандалы снимали (они мешали в работе), но стоило кому-нибудь предпринять попытку бегства или проявить строптивость, как на пленника снова надевали цепи, и он уже таскал их на себе до конца своей никчемной жизни. А жизнь пленного схизмата обычно была коротка…

Тем временем Гуго с дьявольской улыбкой что-то приказал своим подчиненным, и один из них, рыжий здоровила по прозвищу Вепрь, вышел в образовавшийся круг, поигрывая мечом, который в его руке казался игрушечным. Кто-то из кнехтов бросил пленнику палку, и он приготовился защищаться, хотя Алоизий не представлял, как это возможно.

Схизмат неуловимо быстрым движением поднял свое «оружие» с земли и пробормотал «Собаки!». В его зеленых глазах бушевало неукротимое пламя. Придерживая левой рукой цепи, чтобы не мешали, он двинулся по кругу против часовой стрелки, не отрывая взгляд от рыжего кнехта, который обзывал его разными нехорошими словами.

Наконец Вепрь нанес несколько мощных ударов мечом. Защищаясь, пленник совершал немыслимые в его положении прыжки и уклоны; казалось, что тяжелые железные цепи были сделаны из дерева. Окружающие поединщиков кнехты гоготали и отпускали соленые шуточки в адрес Вепря, который никак не мог приноровиться к быстрому, как молния, схизмату. Не ожидавший подобного поворота событий Вепрь разозлился не на шутку. Он уже сражался как в настоящем бою, готовый в любой момент изрубить пленника на куски. Но горячность сыграла с ним плохую шутку.

Вепрь зазевался только на миг. Но и этого минимального отрезка времени оказалось достаточно для того, чтобы палка пленника с силой опустилась на его неприкрытую шлемом голову. Звук от удара был таким, словно кто-то треснул дубиной по пустому кувшину. Подпустив глаза под лоб, Вепрь грохнулся на землю, как подкошенный. От неожиданности все замерли, и в крепостном дворе воцарилась напряженная тишина. Нужно сказать, что палка не являлась простым куском дерева. Она была изготовлена из мореного дуба, отличающегося большой прочностью, и заменяла воинам мечи в тренировочных поединках. Алоизий тоже был поражен увиденным. Он не ожидал от пленника такой храбрости и прыти.

Обычно в монастырь попадали крестьяне, взявшие оружие только для защиты своих поселений от набегов отрядов рыцарей и шляхты. Владели они им плохо, а очутившись в плену, вели себя покорно.

Только немногие из них отваживались на сопротивление. Но участь строптивцев была незавидна – в назидание другим – кого сажали на кол, кого живьем варили в котле, а больших «счастливчиков» просто вешали. Этот же схизмат явно был профессиональным воином. Алоизий даже поежился от неприятного холодка, угнездившегося между лопатками, представив пленника во всеоружии и на лихом коне. Тем не менее, приор продолжал наблюдать за действом, разворачивающимся на импровизированной арене в крепостном дворе, со все возрастающим интересом. Пришедшие в себя кнехты злобно загалдели и вынули из ножен мечи, а Гуго со зловещей ухмылкой на своем лошадином лице взял в руки копье.

Алоизий хотел было остановить его, – сильный, выносливый хлоп всегда большая ценность; в особенности для его опытов – но передумал. Ему не хотелось связываться с Гуго, отличающегося злопамятностью и коварным характером. Пленник внимательно наблюдал за Гуго, который явно намеревался проткнуть его копьем, и мелкими шажками отступал назад, будто и не было у него за спиной вооруженных кнехтов, тоже готовых в любой момент срубить ему голову.

Все дальнейшее произошло настолько молниеносно, что Алоизий поначалу даже не понял, почему брошенное Гуго копье пробило не грудь пленника, а вонзилось в живот одному из воинов. В момент броска схизмат резво крутанулся вокруг своей оси, выхватил из толпы какого-то бестолкового кнехта и закрылся им, как щитом. Это для воинов уже было чересчур. Они бросились на пленника скопом, как взбесившиеся псы.

Какое-то время Алоизий почти ничего не видел из-за пыли (кнехты тренировались на голой земле, чтобы мягче было падать), а затем картина начала проясняться, потому что эпицентр схватки постепенно переместился на менее вытоптанное место, где росла трава-спорыш. Удивительно, но схизмат все еще был жив. Он вьюном вертелся среди разгоряченных кнехтов и каким-то непостижимым образом умудрялся отмахиваться от них палкой и парировать удары мечей, подставляя цепи. Конечно, ему не удалось обойтись без ранений, но это были царапины, неизбежные в рукопашных схватках.

Что касается его духа, то он не был сломлен. Скорее наоборот: пленник даже в такой безнадежной для него ситуации упивался схваткой, чувствуя себя в окружении острой стали, как рыба в воде. Он даже улыбался, хотя улыбка была больше похожа на гримасу ненависти вперемешку с яростью. Похоже, он не боялся смерти; мало того, Алоизию показалось, что он желал ее.

Это приор понимал. Чем быть рабом, бессловесным быдлом, уж лучше умереть. Он сам не терпел над собой насилия и боролся со своими прелатами[30], как только мог (большей частью с помощью хитрости), потому и вступил в свое время в братство Креста и Розы, проповедующее равенство между людьми и свободу.

Но, по мнению новоиспеченного приора, так мог думать и поступать только дворянин или человек возвышенный, ученого или духовного звания, а не какой-то безродный схизмат. И все же пленник было обречен. Это понимали все. Но судьба распорядилась по-иному.

– Всем стоять!

Приказ прозвучал как громовое знамение сверху.

Кнехты разом опустили оружие. Этот голос был им хорошо знаком. Даже в шуме и грохоте сражений зычный боевой клич их сеньора, рыцаря Ротгера, слышался на большие расстояния.

Рыцарь подошел к группе воинов во главе с Гуго и грозно спросил, показывая на бездыханное тело кнехта, которому даже не пытались оказать помощь – рана была смертельной:

– Кто это его так?..

Ответом ему было молчание. Все потупились. Кнехты не хотели указывать на Гуго, боясь его мести. А сам виновник происшествия тоже помалкивал, лихорадочно выстраивая в голове удобоваримую версию убийства, чтобы избежать наказания.

– Гуго, отвечай! – теряя терпение, рявкнул Ротгер, которому была непонятна столь несвойственная его головорезам скромность.

– Мой грех… – покаянно буркнул Гуго, отводя взгляд в сторону; он так и не смог найти оправдательные мотивы своего поступка.

Как ни крути, а опытный воин должен обладать хорошей реакцией и отличной выучкой, иначе в рукопашной недолго и своих покромсать.

– Не понял… Вы что, подрались!? Ну, это уже ни в какие ворота не лезет… Похоже, вы тут все обленились, ожирели, как сурки, и вообще зажрались. Я из вас семь шкур спущу! – и добавил с угрозой: – А с тобой, Гуго, разговор будет отдельный…

– Господин! – взмолился Гуго, зная, что Ротгер слов на ветер не бросает и расправа может быть короткой и жестокой, несмотря на прежние добрые отношения. – Вина моя, признаю, но выслушайте до конца, как было!

– Говори, а мы послушаем, – немного смягчился рыцарь, интуитивно подняв голову вверх – он почувствовал чей-то чужой, пристальный взгляд, но не со стороны, а сверху, что его сильно озадачило.

Только теперь он, наконец, заметил, что на крепостной стене стоит Алоизий и наблюдает за происходящим. При виде новоиспеченного приора Ротгер вдруг вспомнил устав ордена Креста и Розы, предписывающий братьям, по возможности, быть человеколюбивыми и не впадать в гнев из-за мелочей, особенно по отношению к посвященным. Его помощник не являлся членом ордена Крестовой Розы, но Ротгер был с ним не в одной битве, а значит, просто обязан относиться к нему снисходительно. Но мнение кнехтов для рыцаря тоже было не безразличным. Погиб их товарищ, и этим все сказано. Гуго рассказал о происшествии, не погрешив против истины ни на йоту, – он проследил направление взгляда Ротгера и тоже увидел приора. Теперь вранье не только не имело смысла, но и было опасным для дворянчика. Такому свидетелю, как отец Алоизий, рыцарь поверит больше, чем кому бы то ни было.

Выслушав его сбивчивую речь, Ротгер резко повернулся и подошел к пленнику. Тот стоял с безмятежным выражением на обветренном лице, но его глаза подмечали и запоминали каждую архитектурную деталь во внутреннем дворе крепости. Палку для фехтования он по-прежнему держал в руке и слегка на отлете, готовый в любой момент отразить выпад меча или копья.

– Ты кто? – грубо спросил рыцарь на немецком языке.

Пленник молчал, дерзко глядя Ротгеру прямо в глаза.

– Не понимаешь… Чы пан муви по польску?

В голосе рыцаря прозвучала ирония.

– Да, я говорю по-польски, – ответил пленник.

– Это уже лучше, – оживился рыцарь. – Иначе пришлось бы вырвать тебе язык за ненадобностью.

– На все воля Господа, – спокойно ответил пленник.

– Господь правит на небесах, а я – здесь. Так что запомни это и заруби себе на носу. Кто ты и как тебя зовут?

– Я украинский казак, а зовут меня Байда.

– Святая пятница! – воскликнул пораженный Ротгер. – Вот уж кого не ожидал здесь увидеть. Что ты забыл на территории, принадлежащей Ливонскому ордену?

– Мы заблудились, – хмуро ответил казак.

– Кто это – мы?

– Посольство гетмана низового казачества к великому князю литовскому.

– Вот те раз…

Ротгер был неприятно удивлен.

– Гуго! – обратился он к своему вассалу. – Я что-то не припоминаю, чтобы наш отряд когда-нибудь нарушал нормы международного права.

Только очень проницательный человек мог уловить в голосе рыцаря издевку. Гуго к таким умникам не принадлежал.

– Господин…

Гуго беспомощно развел руками.

– Мы не знали, – сказал он с сокрушенным видом. – Наши дозорные заметили вооруженных людей, остановившихся на ночлег. Спрашивать, кто они, зачем и почему было опасно, да и недосуг. К тому же мы приняли их за разбойников.

– Не видеть посольский флаг, который был развернут, могли только слепые, – дерзко вклинился Байда в разговор сеньора и вассала.

– Уже стемнело, к тому же нам некогда было присматриваться… – твердил свое Гуго.

– Сколько человек насчитывало посольство? – спросил Ротгер.

– Двенадцать, – неприязненно ответил казак.

– Где остальные, Гуго? – Рыцарь вперил требовательный взгляд в побледневшего вассала.

Лицо Гуго стало белым, как мел. Низко склонив голову, он промямлил:

– Им удалось уйти…

– Что ты говоришь!?

Теперь уже побледнел и Ротгер; но от злости на нерадивого помощника.

– Как могло уйти такое количество людей, попавших в засаду, от втрое превосходящих сил противника!? – загрохотал своим могучим басом рыцарь.

– Этот… – Гуго вперил в Байду злобный взгляд. – Этот хлоп испортил нам всю обедню. Он вычислил засаду и принял бой.

– Один!?

– Да… Пока мы с ним разбирались, остальные скрылись в лесах, смяв по дороге заслон.

– Невероятно…

Ротгер подошел к Байде поближе.

– На нем были панцирь или кольчуга? – перешел он на немецкий язык; вопрос адресовался Гуго.

– Нет.

– Ослы! – в сердцах выругался рыцарь. – Этот человек практически без защитного облачения даже не получил серьезного ранения в схватке. Как это понимать?

Он по-прежнему говорил по-немецки.

– Господин, это не человек, а сущий дьявол, – вступился за Гуго Вепрь, который уже очухался от удара по голове и стал в строй. – К нему нельзя подойти на расстояние удара мечом. Мы взяли его, накинув сеть.

– Поразительно…

Внимание Ротгера снова переключилось на казака.

– Мне не приходилось встречаться с вашим братом, однако я наслышан о храбрости украинских рыцарей, – сказал он с уважительными нотками в голосе. – Но мне кажется, ты не принадлежишь к шляхетному сословию. Или я не прав?

– Правы, ваша милость…

Лицо казака осталось бесстрастным, но мысленно он рассмеялся.

Он сразу понял, куда гнет немецкий рыцарь. За родовитых шляхтичей, среди которых было немало и украинцев, принявших католическую веру, давали хороший выкуп. Так велось издревле. Поэтому Байда представлял бы для Ротгера большую ценность, окажись он тем, на кого намекал рыцарь. Но казак не хотел полностью раскрываться перед немцем. По крайней мере, до поры, до времени. Кто знает, что у рыцаря на уме.

– Однако же, простой воин не может так мастерски владеть оружием… – Ротгер словно размышлял вслух.

– Может, – спокойно парировал казак коварный словесный выпад. – У нас учат держать саблю с младенческого возраста. Слишком много опасностей подстерегает украинца на каждом шагу.

– Что ж, хорошо…

Ротгер задумчиво смотрел на широкоплечий торс пленника.

– Гуго! – повысил он голос.

– Слушаю, господин!

– Отправь пленника под конвоем в монастырь. Да смотри, чтобы не сбежал! Головой отвечаешь.

– Не сбежит…

На лице немного успокоившегося Гуго появилась зловещая улыбка.

– А в монастыре его куда?

– Обратишься к эконому, он покажет, – объяснил Ротгер. – Поставишь двух часовых. И чтобы никаких твоих шуточек! Схизмат мне нужен живым и здоровым.

Ротгер отвернулся от казака с безразличным видом, будто сразу утратил к нему интерес, и позвал Алоизия:

– Ваше преподобие! Спускайтесь вниз.

Напустив на себя побольше важности, Алоизий милостиво кивнул, и вскоре они уже были в апартаментах Ротгера, где их ждал накрытый стол. Конечно, апартаментами жилье рыцаря можно было назвать лишь с большой натяжкой. Единственным достоинством большой квадратной комнаты был зажженный камин, где на угольях запекалась оленья нога.

Запах жареной дичи вызвал у приора бурное слюноотделение, и он с большой охотой выпил предложенный Ротгером кубок вина и закусил марципанами, дожидаясь, пока рыцарь не подаст на стол оленину. Алоизий с интересом рассматривал комнату, будто видел ее впервые. Собственно говоря, так оно и было – после ремонта, длившегося более двух месяцев, новоиспеченный приор сюда еще не заходил. Прежде голые стены теперь украшали гобелены, на полу лежали звериные шкуры, а над широкой кроватью висел балдахин. Одна из стен была увешана оружием. Чего там только не было: большой двуручный меч – спадон, скрамасакс[31], сабли, алебарда, два басселарда[32], несколько стилетов, рыцарское копье – лэнс, боевой топор, моргенштерн[33], арбалет…

Все это добро, количественно превышающее разумные пределы, рыцарь привез с собой в обозе. Наверное, оружие напоминало Ротгеру фамильный замок, в котором ему редко приходилось бывать. Там же, в углу, находилось и рыцарское облачение Ротгера: бургундский армет[34], нагрудник, латный воротник, наручи, поножи, кольчужные чулки, перчатки из металлических пластин и кольчужной ткани, железные башмака и масса других принадлежностей доспехов, о которых Алоизий имел весьма смутное представление.

Оленина оказалась превосходной. У рыцаря был личный походный повар, приготовивший к мясу очень вкусный клюквенный соус, и Алоизий ел да нахваливал. На удивление, им никто не прислуживал. Похоже, у Ротгера были веские причины остаться с приором наедине, догадался Алоизий.

Догадка оказалась верной. Покончив с мясом и звучно рыгнув, рыцарь наполнил кубки и сказал:

– Вчера вечером прибыл гонец…

– Неужели? – удивился приор. – А почему я об этом не знаю?

– И никто не знает. Кроме меня и двух часовых. Но они парни не из болтливых. К тому же я пообещал вырвать им языки, если они кому-нибудь скажут лишнее.

– Это посланник братства? – шепотом спросил Алоизий.

– Да. Он прибыл один, без охраны, переодевшись в местного крестьянина.

– Смелый человек…

Ротгер снисходительно ухмыльнулся.

– Наш орден обладает познаниями, которые, когда это нужно, делают человека невидимым, – ответил рыцарь на реплику Алоизия.

– Я слышал об этом…

На круглом упитанном лице приора явственно читалось недоверие, смешанное с опаской.

– Не волнуйтесь, преподобный, эти способности не от дьявола, – снова ухмыльнулся Ротгер. – Вы как-нибудь поговорите на эту тему с братом Теофрастом. Он вам такое может рассказать… Наука – великая сила. И она подвластна посвященным высшего ранга. Хитрый Алоизий спорить не стал. Он лишь кротко кивнул и спросил:

– Какие новости привез гонец?

– В основном хорошие. Во-первых, вам поздравление от магистра ордена. Благодаря вашим трудам и старанию Крест и Роза прочно укрепились в этих местах…

– Боюсь, у нас могут быть сложности, – обеспокоено сказал приор. – Мои осведомители из местного населения донесли, что народ недоволен поборами. Оброк, которые вы ввели, разоряет не только крестьян, но и крепких хозяев.

– Вы боитесь восстания?

– Откровенно говоря, да. Пока мы были тут одни, нас не любили, но терпели, потому как братия обходилась тем, что Бог послал. В основном мы кормились с огорода, рыбу ловили в озерах и реке, а разную живность добывали с помощью силков и устраивали западни. Теперь же в нашу сторону смотрят не только косо, но и с ненавистью. Если хлопы объединятся и выступят, нам несдобровать. У нас чересчур мало воинов.

– Коллегия Святого Духа уже подумала об этом. К нам направляется отряд численностью в сто пехотинцев. Нужно позаботиться об их размещении. Это второе.

Алоизий мысленно издал стон. Матерь Божья! Как прокормить такую ораву?

– С питанием воинов вопрос решен. – Ротгер словно подслушал мысли приора. – Вместе с ними идет большой обоз со всем необходимым.

– Воистину разумное решение! – обрадовался приор.

– И последнее – самое главное. Принято постановление возвести здесь святилище Креста и Розы. Не знаю, что писал в своем послании Коллегии брат Теофраст (он не находится в моем подчинении, вам это известно), но магистр настаивает на скорейшем начале строительства.

– Место не указано?

– Это сделает брат Теофраст.

– У нас мало людей.

– Люди будут. Об этом позаботится Коллегия. Вы не рады?

– Откровенно говоря, не очень. Много забот предстоит. И все они лягут на мои плечи.

Приор печально потупился.

– Не горюйте, ваше преподобие. Приказ нужно исполнять. Я буду вам первым помощником.

Откровенность на откровенность – я не горю желанием торчать здесь до Страшного суда. Меня ждут дома много разных дел. И молодая жена. Пока святилище не будет построено, я отсюда никуда. Тот, кто меня сменит, уже придет на готовое. Не исключено (а так оно и будет, скорее всего), что этот человек окажется не из наших.

Рыцарь отхлебнул из кубка добрый глоток и доверительно продолжил:

– Хочу довести до вашего сведения, что места расположения святилищ знает очень узкий круг братьев. По окончании строительства о его местонахождении будет известно только вам. Или вашему преемнику, если вы уйдете на повышение. Надеюсь, так оно и будет. У вас большие задатки.

Алоизий засмущался – лесть рыцаря была чересчур откровенной. Собственно говоря, Ротгер произнес вслух сокровенное, о чем новоиспеченный приор думал не раз, укладываясь спать. Алоизий не сомневался, что его верное служение ордену Креста и Розы не останется незамеченным и дальнейший карьерный рост ему обеспечен. Он догадывался, что среди прелатов, приближенных к папскому престолу, тоже есть посвященные – люди ордена были во всех властных структурах церкви и европейских государств. Почему бы и ему не войти в число избранных? От этих соображений на душе Алоизия полегчало, и он приложился к кубку. Вино, привезенное рыцарем из дальних стран, было густым и ароматным. Оно окончательно растворило дурные мысли и подняло настроение. Что касается рыцаря, то в своих мечтаниях он был далек и от замка, и от непокорных схизматов, и от забот приора. Ему грезилась молодая жена и все ее прелести.

Глава 7. ШАНТАЖ

Иностранец расплатился, как и обещал. Но он был взбешен, когда, распотрошив книгу в присутствии Стаха, не нашел то, что ему так страстно хотелось найти.

– Это тот щенок изъял… – процедил он сквозь зубы. – Его дела! Я подозревал…

Коповский не стал любопытствовать, кого Черный Человек назвал щенком, и что указанный человек мог изъять из плохо переплетенных листов бумаги, испещренных рукописной латынью. В этот момент он лихорадочно соображал, как ему сохранить аванс, выданный иностранцем. Стах даже не надеялся, что он выплатит остальные деньги, так как работа сделана не была. И пусть облом случился не по вине его команды, но что толку доказывать это ТАКОМУ заказчику, а тем более – качать права. Но Коповский ошибся. Иностранец достал из кармана пачку долларов и небрежно бросил их на стол перед Стахом…

На этот раз они встретились в областном центре. Так пожелал Черный Человек. Место встречи было выбрано с умом. «Явкой», как Стах про себя назвал адрес, куда он должен был прибыть в три часа дня, оказался бар под названием «Сим-Сим». Под него новые хозяева жизни приспособили бывший винный склад. До революции склад, насчитывающий несколько подвалов, соединенных подземными переходами, принадлежал какому-то купцу, затем большевики устроили в нем застенок, где работали палачи ЧК, а потом, когда чередой пошли первые пятилетки, склад превратили в тюрьму НКВД, – вернее, в следственный изолятор – где сидели враги народа. Но вскоре помещений стало катастрофически не хватать, к тому же мрачные подвалы не располагали гэбистов к «творческому» труду по составлению облыжных обвинительных заключений, поэтому подследственных перевели в другое место, а склад стали использовать по прямому назначению. Только хранили в нем не дорогие вина, а картошку и капусту, которую заготавливал отдел рабочего снабжения…

Когда началась перестройка, и ОРС канул в лету, кто-то из общепитовских начальничков быстренько подсуетился и выкупил подвалы за бесценок, устроив в них столовую для бедных – в основном для отвода тогда еще строгих глаз товарищей по партии. Но через какое-то время, плюнув на благотворительность и осторожность, присущую бизнесменам «первой» перестроечной волны, он провел реконструкцию склада, в итоге получив шикарный бар в центре города, похожий своими стенами из красного кирпича, сводчатыми потолками и двумя каминами, сложенными из дикого камня, на интерьер средневекового рыцарского замка, только в подземном варианте.

Коповский пришел раньше. Столик уже был заказан – на двоих, и он, внутренне содрогаясь от предстоящего объяснения, немного нервно наслаждался одиночеством и интимным неярким освещением, потягивая пиво и рассматривая интерьер «Сим-Сима». Несмотря на то, что обед уже закончился, бар полнился молодыми людьми, которые пили не только пиво и ели отнюдь не сухари и дешевые щи.

«Счастливые…», – сокрушенно вздохнул Стах. То, что эти сытые разбитные парни живут в городе, а не в такой дыре, как его родной поселок, наполнило душу Коповского черной завистью. Ему срочно захотелось напиться до чертиков, он даже подозвал официанта, одетого в странную униформу, – невообразимую смесь одежд российского Иванушки-дурачка и средневекового немецкого Ганса. Однако, вовремя вспомнив о предстоящей встрече, заказал себе не графин водки, а еще одну кружку пива и, уже по привычке, вяленых кальмаров. И тут же, поняв, что сморозил большую глупость, показав разбитному халдею свой провинциализм, – обычно кальмары в пакетиках продавались только в дешевых забегаловках – Стах расстроился еще сильнее.

Но, на удивление Коповского, официант принес требуемое. При этом на симпатичном юношеском лице не дрогнул ни единый мускул; халдей был сама любезность и предупредительность.

«Наверное, сбегал за кальмарами в близлежащий магазин, – злобно подумал Стах, глядя как ловко юноша управляется с сервировкой столов. – Набить бы этому расфуфыренному шуту его румяную наглую рожу…»

У него даже руки зачесались. Но тут появился Черный Человек, и Стаху стало не до официанта и переживаний за свою провинциальную сущность.

– Мы в расчете, спасибо вам за все, я пошел…

Получив деньги, Коповский встал, вежливо поклонился и хотел уйти, но не тут-то было.

– А разве я вас отпускал? – резко спросил Черный Человек.

– Нет, но…

– Никаких «но»! – отрезал иностранец. – Вы и ваша команда мне еще нужны.

Коповский начал наливаться желчью; он был патологически упрям и не любил, когда кто-то пытался ним командовать. Даже в зоне Стах заставил себя уважать. А там сидели серьезные люди.

Стаху очень хотелось сказать, что он кладет на собеседника свой прибор; что плевать ему на деньги, даже очень большие, и что теперь его парни не подпишутся работать на иностранца ни под каким видом, и ни за какие деньги (последнее утверждение, увы, несколько не соответствовало истине), но язык словно прирос к гортани, и Коповский машинально сел на место.

– Зачем? – прокашлявшись, хрипло спросил Коповский.

– В свое время узнаете.

– Хватит говорить загадками! – неожиданно даже для самого себя окрысился Стах. – Мы выполнили ваш заказ? Выполнили. Но больше не хотим заниматься разными сомнительными делами.

Упрямство взяло верх над здравым смыслом; он разозлился не на шутку и уже почти не боялся Черного Человека. Да и чего ему бояться? Они находятся в центре большого города, сидят в людном баре, где есть охранники, к тому же Стах пришел на встречу не с пустыми руками – в кармане лежал пистолет, с которым он ходил грабить музей.

– Интересно, все так думают, как вы? – спокойно спросил Черный Человек.

– Все! – отрезал Стах.

– Что ж, весьма возможно…

Иностранец полез в карман, достал оттуда несколько фотографий и положил их перед Стахом.

– Что это? – неприязненно спросил Коповский.

– Ваши деяния в картинках, – коротко ответил иностранец, глядя на парня ничего не выражающими глазами.

Стах взял в руки фотографию – первую попавшуюся – и обомлел. Нет, это невозможно! Такого просто не может быть, потому что не может быть никогда! Снимки были черно-белыми. Неизвестный фотограф заснял Коповского и его команду в тот момент, когда они взламывали входную дверь административного здания историко-архитектурного комплекса. Но ведь была ночь!

– Техника, – объяснил иностранец, словно подслушав мысли Стаха.

– Зачем?..

– А вы посмотрите другие снимки, и вам все станет ясно. Вы ведь неглупый человек…

Остальные фотографии тоже не отличались особой оригинальностью. Они в хронологической последовательности отражали весь процесс изъятия музейных ценностей. И главное – его финальную часть.

– Но мы его не убивали! – в отчаянии воскликнул Стах.

На одном из снимков он увидел труп охранника. В его груди торчал нож. Коповский сразу узнал этого человека…

Покидая монастырь, они первым делом наткнулись на околевшего сторожевого пса. Бедное животное было отравлено. Это дело рук Черного Человека, смекнул Стах; или его приспешников. Вот почему на вопрос о четвероногих стражах музея иностранец ответил, что не нужно волноваться, эта проблема не касается Стаха и его команды. Значит, на территории историко-архитектурного комплекса есть доверенные лица Черного Человека, контролирующие, как работает команда взломщиков, сообразил Стах. А возможно, и сам иностранец решил тряхнуть стариной, ведь, судя по всему, человек он битый, бывалый. Но тогда Коповский этому важному факту не придал особого значения. Главное было унести ноги подобру-поздорову. Откуда взялся этот охранник, и что заставило его прийти к пролому в монастырской стене, они так и не поняли.

Мужик в годах был жилист и не по годам крепок. Но он сделал большую ошибку: вместо того, чтобы взять их на «мушку» своей двустволки, он с криком «Воры!» набросился на идущего впереди Анджея.

Ему крупно не повезло. Будь на месте Анджея Стах или Збышек, дед свернул бы каждому из них шею. Но для Ендруся, как ласкательно называли парня родные и близкие, охранник был не более чем досадное недоразумение, а не серьезная опасность. Анджей ударил охранника только раз, кулаком по лбу, – так бьют быка на бойне специальным молотом. Этого оказалось достаточно, чтобы дед затих и оставил свой пост минимум на полчаса. (Стах отметил, что на снимках были запечатлены все моменты этого происшествия: и схватка охранника с Анджеем, и он со Збышеком, – они подошли, когда дед уже лежал без памяти, – и дальнейшее бегство через пролом. Создавалось впечатление, – если к этим снимкам присовокупить первый, на котором сторож изображен с ножом в груди, – что вся компания участвовала в убийстве).

Опасаясь, что крик охранника услышат его напарники, все мигом пролезли через пролом и побежали изо всех сил к «жигулям». Машина оказалась на месте, все дружно забрались в салон и как по команде облегченно перевели дух.

Дело сделано…

«Жигули» они оставили там, где указал Черный Человек. Анджей хотел прихватить с собой понравившиеся ему инструменты, но Стах прикрикнул на него, и обиженный здоровила потом тихо бубнил под нос всю дорогу до своего дома, жалуясь неизвестно кому и неизвестно на что.

На следующий день Коповский не отходил от телевизора, стараясь не пропустить местные новости. Но к его удивлению о событиях в историко-архитектурном комплексе не было сказано ни единого слова. И лишь через два дня он к своему удивлению узнал, что монастырь находится на территории другого района, принадлежащего соседней области. Поэтому кража из музея соседей не вызвала интереса у местных телевизионщиков – может, потому, что эта тема всем приелась.

Отмороженные напрочь воры тащили все подряд: и священные иконы, и церковную утварь, и картины из музеев, и старинные книги из библиотек, а особо шустрые умудрились средь бела дня спереть в областном центре даже литую чугунную ограду, раритет ХIХ века.

Состоятельный коллекционер при большом желании мог заказать себе все, что угодно, вплоть до эксклюзивных подштанников господина губернатора (который на людях прикидывался казанской сиротой, а сам, как оказалось, имел виллу в Испании и счет со многими нулями в швейцарском банке), до наградного пистолета начальника областной милиции, орденоносца и вообще уважаемого человека, семья которого владела ликероводочным заводом и сетью бензозаправок.

Стах понемногу начал успокаиваться. Действительно, с какой стати ему праздновать труса, если даже средствам массовой информации наплевать на ночное происшествие в комплексе? Подумаешь, украдена какая-то старая растрепанная книжица да несколько монет… Это все мелочи. У милиции, полагал Стах, есть дела и поважней. И тут на тебе…

Коповский попытался успокоиться и сосредоточиться. Это не очень получалось, но все-таки через какое-то время он взял себя в руки.

– Мы его не убивали, – уже гораздо спокойней повторил Стах и небрежным движением вернул снимки Черному Человеку.

– Доказать это в суде будет очень трудно, чтобы не сказать – невозможно.

Иностранец сказал это, почти не шевеля губами.

«Сука! – мысленно взъярился Стах. – Умеешь читать мысли? Так читай, пидор ушастый! Мне твоя «липа» до лампочки. Посадят – буду сидеть. Но и ты не выйдешь сухим из воды…»

Но вслух он сказал несколько иное:

– А мне похеру. Чему быть, того не миновать.

– Оказывается, вы фаталист…

«Лишь бы не педераст…» – злобно окрысился в мыслях Коповский.

– Отлично, – между тем продолжал иностранец. – Фаталисты – сильные люди. Мне они всегда нравились. Значит, вы судебного разбирательства не боитесь. А как насчет ваших приятелей?

Вопрос был, что называется, не в бровь, а в глаз.

– Это шантаж, – процедил сквозь зубы Стах.

– Да, – легко согласился Черный Человек. – Но только шантаж навыворот. Не вы будете платить, а я. Притом, хорошие деньги. Согласитесь, что выполнить задание вам не удалось. Правда, вашей вины в этом нет. Но мне нужна эта книга. Нужна! А вы обещали ее добыть. За свои слова нужно отвечать. Я готов заплатить за нее любую цену. Даже если это будут ваши головы. Решайте, время пошло.

"Ну, достал, ну, достал… – вяло и даже безразлично подумал Коповский, подавленный безупречной логикой и завуалированными намеками иностранца; он уже понял, куда клонит Черный Человек. – До суда мне не дожить, это точно. Придется согласиться. А куда денешься? Да и бабки лишние не помешают…"

Последний аргумент оказался самым веским. Тяжело вздохнув, Стах обречено ответил:

– Лично я готов работать.

– За других тоже не сомневайтесь, – ободряюще кивнул Черный Человек. – Возможно, придется, если понадобится, показать вашим приятелям эти фотографии. Естественно, в том случае, когда не удастся убедить их словесно. Но это будет не сегодня и даже не завтра. А пока…

Он порвал фотографии, положил кусочки в пепельницу и… щелкнул пальцами. Над пепельницей на мгновение возникло свечение, затем появилось голубоватое пламя, и спустя считанные секунды от картонных кусочков осталась лишь небольшая горка пепла. Самое интересное – Стаху показалось, что огонь был бездымным. Если у Черного Человека было намерение в очередной раз поразить воображение Коповского, то он достиг своей цели. У молодого человека даже челюсть отвисла от изумления и мистического страха. «Ни хрена себе…» – подумал Стах, инстинктивно откидываясь на спинку стула – чтобы держаться подальше от иностранца.

А тот, как ни в чем не бывало, спросил:

– Что будем заказывать?

– Сп… Спасибо, я не голоден, – ответил, запинаясь, Стах и поднялся из-за стола. – Так я пойду? Дела…

– Да-да, конечно. Идите. Дела нельзя откладывать в долгий ящик. Связь будем держать, как и прежде.

Не забывайте подзаряжать аккумулятор переговорного устройства.

– Не забуду…

Коповский выскочил из «Сим-Сима», как ошпаренный. Он напоминал побитую собаку. Куда и девались его шляхетный гонор и спесь «делового», которым он себя считал.

От Черного Человека веяло первобытным злом, это Стах уже знал точно. Теперь он был уверен, что его жизнь зависит от иностранца на все сто процентов. А значит…

То и значит, что я сел на крюк, тоскливо думал Стах, сидя в автобусе, который резво бежал среди полей и лесов. Притом очень глубоко сел, не спрыгнешь. Осталось или удавиться, или плюнуть на все и работать на Черного Человека честно и добросовестно. Гляди, все обойдется…

Дома делать было нечего. Мать снова завела свою шарманку, поучая уму-разуму, а в буфете стояли только бутылки с подсолнечным маслом и уксусом. Со зла грохнув дверью так, что посыпалась штукатурка, Коповский направил свои стопы к Жулинскому. Несмотря на то, что к вечеру – а уже начало темнеть – различные ларьки должны быть, по идее, закрыты, пивная старого проходимца работала без перерывов, выходных и двадцать четыре часа в сутки; это если какой-нибудь компании хотелось продлить удовольствие до бесконечности.

Сегодня вечером на смену заступила Бася, дочь Жулинского от второго брака. Она была ровесницей Стаха, даже поначалу училась вместе с ним в одном классе, но затем вышла замуж, когда ей не было и шестнадцати, и оставила школу. Ее брак продолжался ровно полтора года. Закончился он тем, что Бася разбила бутылку домашней наливки о голову своего суженого и сбежала в родные пенаты. Свой поступок она объяснила просто и доходчиво: «Это чмо гумозное ни денег не может заработать, чтобы семью прокормить, ни трахнуть меня, как следует».

С той поры Бася стала верной помощницей отца в его нелегком из-за различных проверяющих и контролирующих организаций бизнесе. Что касается других качеств дочери Жулинского, то они вкладывались, как патроны в обойму, в ее прозвище – Оторва.

– Сташек! – радостно воскликнула Бася. – Как я рада!

Она подбежала к нему и чмокнула его в щеку. Создавалось впечатление, что Бася не видела Стаха как минимум год, хотя всего лишь позавчера он надрался у Жулинского до чертиков и отдал ей по глупости стольник «зеленью» – на эти деньги можно было в тот вечер напоить всех клиентов пивной вусмерть.

«Чует, рыба, где хороший корм …», – беззлобно подумал Стах, и пошел под навес, где уже гужевали

Анджей и Збышек. Перед ними стоял жбан с пивом и две пустые бутылки из-под «натурпродукта» Жулинского.

– Пьете… – хмуро сказал Стах. – Никак не напьетесь… Как вам эта гадость не надоела!?

– Ты чего? – удивился Анджей.

– Он завязал… – Пьяный Збышек глупо ухмылялся.

– Это серьезно!? – Анджей икнул и стыдливо прикрыл рот свой широченной ладонью.

– Серьезно. Баська! Дуй сюда.

– Чего изволите, молодой-красивый?

Бася наклонилась над столом так, что парням стала видна не только ее маленькая грудь с острыми сосками, но и пупок.

– Литр сливовицы и чего-нибудь закусить. Только не бодяжить! А то знаю я тебя.

– Сташек, я могу и обидеться… – Бася надула губы. – Когда это я бодяжила? – спросила она сварливо.

– Намедни. Третьего дня. Утром проснулся, а во рту сивушный перегар. И голова, как барабан, гудит.

Хорошо, рассол еще оставался…

– Не может такого быть!

Бася сделал честные глаза.

– Не строй из себя актрису погорелого театра. Что я, мальчик? Если не ты, значит, твой папашка поработал, когда тебя куда-то черти носили. Все ему мало…

– Неправда твоя, – ответила Бася и быстро удалилась.

Она не хотела начинать дискуссию, пока клиент трезв. Бася хорошо усвоила аксиому, что стакан сливовицы обычно снимал все проблемы. А после бутылки отцовского пойла из мужчины можно было лепить все, что угодно.

И впрямь, сливовица оказал на Коповского магическое действие. Он успокоился, повеселел, и наконец понял, что голоден, как волк. Поэтому Стах не начинал разговор до тех пор, пока не насытился.

Похоже, «критика» на Басю подействовала, как должно: сливовица была высшего сорта, а буженина – свежая, со слезой. «Надо будет отблагодарить девку по полной программе, как учит «Камасутра», – подумал Стах, вспомнив вызывающе-откровенную позу девушки. – А то у нее крыша без бахаря поедет…»

Он знал, что последний бой-френд Баськи месяц назад попал в какую-то нехорошую историю и ударился в бега. Успокоенный Анджей, любовно глядя на своего бугра, неутомимо работал челюстями, доедая вяленого леща. Он был весь в розовых мечтаниях – строил планы, как откроет на деньги, которые он получил от Стаха, мастерскую в райцентре и будет зашибать большую деньгу.

Чем ему придется заниматься в этой мастерской, Анджей еще не знал, но мысль о том, что наконец исполнится его заветная мечта и он станет хозяином, согревала ему душу и бодрила больше, чем литр самогона, бултыхающийся в желудке. Что касается Збышека, то его мечты были куда более конкретными, нежели фантазии пьяного Анджея. Он хотел купить себе подержанные «жигули», и прикидывал, хватит ли у него денег, а если нет, то у кого попросить взаймы недостающую сумму.

Машина была нужна ему для дела. Збыху надоело после очередного «рейда» в город добираться домой на перекладных, при этом подвергая себя большой опасности. Менты ведь тоже не спят.

– Как поездка? – спросил Збышек.

И Збых, и Анджей знали, куда и для чего ездил Стах. Он не стал скрывать, что ему предстоит встреча с заказчиком. Но Коповский рассказал им о поездке вовсе не потому, что хотел честно поделиться с ними полученными деньгами. Отнюдь. Просто Стах страховался на случай, если ему придется возвратиться не солоно хлебавши. И Анджею, и Збышку было известно, что полученные баксы – всего лишь аванс. Это Стах не стал скрывать, чтобы вызвать у подельников неподдельный энтузиазм, когда они шли на дело. Но теперь он снова мучился раздвоением чувств: отдавать то, что им причитается, или зажать. А если отдавать, то сколько. В конце концов Коповский решил, что делиться нужно, так как им предстоит выполнить еще какое-то задание Черного Человека.

Сходив в туалет, он разделил тысячу долларов, которые прихватил с собой, на две равные части, и, завернув деньги в салфетки, вернулся к Анджею и Збышеку, которые в этот момент завели интересный разговор.

– … Говорю тебе, правда! – горячился Анджей.

– Не мог он сбежать, – упрямо твердил Збышек. – Там все охраняется. И на окнах решетки.

– Так ведь его поместили не в психушку, а в районную больницу!

– О чем спор? – спросил, присаживаясь, Стах.

– Климпа сбежал из больницы, – ответил Анджей.

– Ну и что? Ему это не впервой. – Коповский ухмыльнулся. – Эка новость…

– Но он хотел спалить костел!

– Говорил я Рудзевичу, что там плохое место, – меланхолично заметил Стах. – Только на моей памяти в потребкооперации сменились три начальника. И всех троих посадили. С одним из них мне пришлось кантоваться в зоне бок о бок. Он пошел по второму разу. Судя по статье, которую этому хмырю припаяли, он снова где-то проворовался.

– Но и это еще не все, – не сдавался Анджей. – Когда его скрутили, Климпа начал обзывать Рудзевича разными нехорошими словами, что на него совсем не похоже.

– Да, это так, – согласился Коповский. – А что он говорил? Неужто матерился?

– Нет, матерных слов не было. Он кричал, что Рудзевич – слуга антихриста, и что если его не остановить, то небо опуститься на землю и придет конец света.

– Насчет конца света Климпа был прав. Когда-нибудь это случится, наукой доказано. Но не думаю, что совсем скоро. А что касается Рудзевича… – Стах злобно ухмыльнулся. – Боюсь, что конца света ему не дождаться.

– Это почему? – тупо удивился Анджей.

– Потому что в ад он попадет гораздо раньше.

– Что ты такое говоришь!? – возмутился Анджей. – Рудзевич – святой человек. Мама мне сказала…

– Я больше верю Климпе, – перебил его Стах. – И твоя мама, и ты плохо знаете Рудзевича. Святой человек…

Он хрипло, с вызовом, рассмеялся.

– Ты чего это на Рудзевича окрысился? – с угрозой в голосе спросил Анджей. – Он классный мужик.

Понимая, что с приятелями ссориться не стоит, тем более, что им предстояло провести вместе еще немало минут и часов, Стах пошел на попятную:

– Кто бы спорил… – Он пожал плечами. – У меня тут для вас кое-что есть.

И Коповский сунул свертки с деньгами в руки изрядно захмелевших собутыльников.

– Стах, я балдею! – вскричал Анджей, быстро пряча деньги в карман. – Дай я тебя поцелую!

– Ендрусь, прекрати, – отстранился от него Коповский. – Я не девка.

– По этому случаю надо выпить, – твердо заявил мгновенно протрезвевший Збышек. – Баська!

Теперь он был уверен, что денег на «жигуль» у него точно хватит.

Коповский расслабился. Дернул его нечистый за язык высказать свое мнение о Рудзевиче. Он забыл, что парням неизвестны многие стороны деятельности ксендза, о чем знал лишь один Стах. И то не все. Как оказалось, Рудзевич был совсем уж темной лошадкой.

Бася принесла сливовицу и приятели перевели разговор на другую тему. Они не могли видеть, что из кустов за ними наблюдает Жулинский, так как уже стемнело. После того, как с ним «побеседовал» страшный незнакомец, он боялся лишний раз подходить к Стаху и его компании. Но бес любопытства, этот верный друг и извечный враг человечества, подталкивал его на необдуманные поступки. Записывать разговоры парней он перестал по вполне понятной причине, однако наблюдение за ними продолжал вести – чисто из спортивного интереса, чтобы кровь не застаивалась. Жулинский терпеть не мог тех, кто считал себя хитрее его, старого прожженного пройдохи, которого не смогли посадить даже во времена культа личности, и готов был вывернуться наизнанку, лишь бы узнать чужую тайну.

Глава 8. ПОДЗЕМНОЕ СВЯТИЛИЩЕ

Ночью Глеб почти не спал. Горячечное возбуждение буквально сжигало его изнутри. Наконец ближе к утру он не выдержал борьбы с самим собой, вышел из палатки и сел у входа на камень. Звездное небо уже начало светлеть. Три кургана казались трезубцем бога морей Посейдона, которым он грозил своему брату Зевсу, верховному правителю олимпийских богов. Глебу неожиданно показалось, что холм похож на рефлектор прожектора. Его луч уходил вертикально вверх и терялся в космических глубинах. Он тряхнул головой, протер глаза, и присмотрелся внимательней.

Действительно, ночная темень по краям воображаемого луча была более плотной. А звезды в светлой полосе казались не голубоватыми, а розовато-желтыми, пульсирующими; они то увеличивались в размерах, то снова превращались в крохотные точки, похожие на головки гвоздей, вбитых в потолок Вселенной.

– Сам не спишь и мне не даешь, – ворчливо заметил отец, усаживаясь рядом.

– Нет, почудилось… – сказал в ответ Глеб, все еще занятый своими мыслями.

– Ты о чем?

– Мне показалось, что холм светится. Ну, как прожектор.

Отец посмотрел вверх и улыбнулся:

– В твои годы среди ночи мне такое иногда мерещилось… Это оптический обман, сынок. Выпуклый рельеф – в данном случае возвышенность – отражает больше света, нежели плоская равнина, да еще и покрытая лесными зарослями.

– Возможно…

В голосе Глеба слышалось сомнение.

– Поверь мне на слово.

– Верю. Как ты думаешь, есть там вход в пещеры или нет? – резко изменил тему разговора Глеб.

– Скоро узнаем.

– А все-таки?

– Скорее всего, есть. Но лучше бы его не было.

– Батя, ты что!? Мы потратили столько сил, энергии, чтобы разгадать тайну плана – и на тебе.

Фактически мы уже открыли дверь, нужно лишь войти внутрь.

– Боюсь, эта дверь может привести нас в преисподнюю.

– Это было бы самое гениальное открытие в мировой истории.

– Не смейся. Чем больше я думаю об этом деле, тем меньше оно мне нравится. Интуиция подсказывает, что нужно замаскировать вход в камеру и бежать отсюда, куда глаза глядят.

– Наверное, на тебя так действует излучение.

– Не исключено. Я действительно чувствую себя не в своей тарелке. Нервы натянуты, как струны. Для меня это ново.

– Зато я в норме. Но тоже волнуюсь, если честно.

Николай Данилович встал, потянулся и сказал:

– Похоже, нам уже не уснуть. Поэтому готовь завтрак, а я займусь материальным обеспечением нашего похода в преисподнюю.

– А я думал, ты сдрейфил…

– «Быть или не быть, вот в чем вопрос…» Помнишь?

– Спрашиваешь…

– Ах, эти вечные сомнения и колебания, присущие, как нас обзывали партайгеноссе, «гнилой» интеллигенции, которые, словно зараза, разъедают изнутри мой здоровый рабоче-крестьянский организм…

Не нужно было ни мне, ни нашим дедам-прадедам сочетаться браком с представителями дворянства и образованными дамочками, взращенными под бдительным присмотром компартии.

– Хочешь меня предостеречь?

– С тобой еще сложнее. По-моему, ты никогда не женишься. Бегаешь по девкам, как племенной бык по стаду. И пока не видно, чтобы хоть кто-нибудь из лучшей половины человечества поймал тебя на крючок.

– А тебе хочется внуков понянчить…

– Поживешь с мое, вот тогда и поймешь, что хочется такому пожилому человеку, как я.

– Перестань, а не то я сейчас расплачусь от жалости. Батя, тебе до старости еще грести и грести.

Успеешь и внуков понянчить, и свою нетленку дописать.

– Твои бы слова, да… – Николай Данилович поднял глаза к небу.

Написать книгу было его мечтой. И не просто книгу, а научно-исторический труд по кладоискательству в России. В семье Тихомировых почти за три столетия скопилось очень много интересных материалов по этому вопросу. Осталось всего ничего – все это литературное богатство систематизировать и изложить в письменном виде.

Работать над книгой Николай Данилович начал лет десять назад. Но дело продвигалось туго. Он был интересным рассказчиком и никогда не лез в карман за словом, но оказалось, что говорить – это одно, а излагать свои мысли на бумаге – совсем другое. К тому же над рукописью Николай Данилович сидел редко, да и то урывками, – отвлекали постоянные экспедиции в поисках кладов и древних захоронений.

В камеру они спустились, едва рассвело. Перед этим Глеб, по настоянию отца, несколько усовершенствовал свою сторожевую «паутину». Он поставил дополнительный растяжки, оснащенные пиропатронами. Если кто-то попытается подойти к палатке, то раздастся взрыв, который они услышат и под землей. Конечно, от взрыва никто не пострадает, – это всего лишь шум, дым и пламя – но страху на незваных гостей он нагонит. В этом ни Глеб, ни отец не сомневались.

Они простукивали стены больше часа. И тщетно.

– Артель напрасный труд, – разочарованно сказал Глеб.

Он был зол, как никогда прежде. Голубая птица удачи поманила их оброненным перышком, взмахнула крылом – и была такова. Неужели розенкрейцеры городили весь огород с планом, тайниками и святилищем лишь для того, чтобы спрятать подальше от глаз людских свой устав? Да кому нужна эта пустая болтовня!?

– Может быть, может быть… – рассеянно ответил Николай Данилович.

Отец присел в углу на бухту длинной, тонкой, но очень прочной, веревки, которая должна была служить им нитью Ариадны, когда они спустятся в пещеры. Он внимательно и сосредоточенно рассматривал пол камеры и стены, словно впервые их видел.

– Ну-ка, дай сюда копию плана, – попросил Николай Данилович.

– Зачем она тебе?

– Надо, – коротко ответил отец.

Кроме самого плана, Глеб сделал на компьютере еще и его копию. С помощь специальной программы он убрал все помарки на плане и «вытащил» тонкие, едва видимые, линии, почти исчезнувшие от времени.

– Смотри сюда…

Николай Данилович ткнул пальцем в угол листа.

– Соображаешь?

– Нет, – ответил Глеб, тупо глядя на план. – Не понимаю, что ты имеешь ввиду.

– «Шахматную доску». Присмотрись к ней внимательней.

«Шахматной доской» они называли часть плана размером со спичечный коробок, расположенную под зашифрованным текстом и расчерченную на квадратики. Некоторые из них были заштрихованы.

– Все равно ничего не вижу, – спустя минуту сказал Глеб.

– Плохо смотришь. Перед тобой изображение пола в этой камере. А квадратики – плиты, которыми он вымощен. Я подсчитал их количество – все сходится.

– Батя, ты – гений! – обрадовано воскликнул Глеб. – Точно. Как же это я проморгал?

– Бывает, – снисходительно ответил отец. – Ну, а насчет гения ты немного загнул. Опыт…

– Да, но что нам дает твое открытие?

– Вот и я над этим сейчас думаю.

– Ну-ка, ну-ка…

Глеб встал на четвереньки, достал из кармана перочинный нож, раскрыл его и начал исследовать стыки между плитами пола.

– Есть! – вскричал он взволнованно. – Батя, плиты, заштрихованные на плане, сидят неплотно. Их можно вытащить!

– Или наоборот – утопить в пол.

Николай Данилович был взволнован не меньше сына; его глаза горели, как уголья.

– То есть?..

Глеб с недоумением воззрился на отца.

– Если бы заштрихованные квадратики на плане были расположены кучно, тогда да, твоя правда, – ответил Николай Данилович. – Но они разбросаны, притом беспорядочно.

– И что это должно обозначать?

– Как-то я читал одну научно-популярную книгу… автора не помню, по-моему, испанец или немец.

Так вот, там был описан аналогичный случай. В какой-то стране нашли в горах средневековую капеллу[35], заваленную камнепадом. Когда завал расчистили, то под обломками ее стен увидели красивый мозаичный пол. Мозаика представляла собой несколько квадратов с разными жанровыми картинками, в основном бытового характера. Я припоминаю, что чертеж мозаичных квадратов был очень похож на изображение пола в этой камере.

– В огороде бузина, а в Киеве – дядька, – с иронией сказал Глеб. – Причем тут капелла с ее мозаичным полом!?

– Ты до конца дослушай. При расчистке пола археологи случайно встали на нужные квадраты (их было всего два), они под их тяжестью опустились, и в той части капеллы, которая примыкала к скале, вдруг открылся проход, а за ним – тайная комната.

– Что-нибудь нашли? – с внезапно проснувшимся интересом спросил Глеб.

– Да. Два скелета. Наверное, когда в горах началось землетрясение, и сверху посыпались камни, священнослужители решили укрыться в тайнике – вырубленной в скале пещере. Увы, они не предполагали, что капеллу полностью завалит каменными обломками и им уже никогда не удастся увидеть белый свет.

– Страшная смерть…

– К слову, многие наши собратья по ремеслу тоже нашли свой конец под завалами, – с нажимом сказал Николай Данилович. – В том числе и один наш родственник. Надеюсь, ты помнишь.

– Не нужно меня пугать. С тобой я ничего не боюсь.

– Спасибо за веру в мое могущество, – с иронией молвил отец.

– Значит, ты предполагаешь, что средневековые строители и здесь применили схему тайника, которая была использована в капелле?

– В мире нет ничего такого, что хотя бы однажды не повторилось – в том или ином варианте. Не так уж много было в средние века мастеров, способных строить весьма сложные механизмы для тайников.

– Батя, нас только двое. А заштрихованных квадратов – восемь. Где нам найти еще шестерых человек?

– Чего проще…

Николай Данилович снисходительно улыбнулся.

– Как ты считаешь, – спросил он, – сколько мог потянуть на весах среднестатистический член ордена Креста и Розы?

– Думаю, что его вес был таким же, как и рыцарей-тевтонов. Судя по доспехам, выставленным в нашем музее, где-то в районе шестидесяти пяти – семидесяти килограмм.

– Максимум. Значит, нам предстоит немного потрудиться.

– Это как же?

– Натаскаем камней и положим их на шесть квадратов. Остальные два займем сами.

– Думаешь, получится?

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, как говорят преферансисты. Попытаемся. Это самый простой вариант, который пришел мне в голову.

– А более сложный? – спросил Глеб.

– Можно, конечно, поковыряться в полу ломами, но думаю, что придется его взрывать. Я уверен, что камера – это своего рода предбанник, прихожая. Иного объяснения не вижу. Слишком все серьезно и фундаментально обставлено…

Камни носили недолго, благо их было полно, притом рядом с раскопом. Когда на полу выросли шесть кучек, отец и сын не без опаски встали на оставшиеся два квадрата. Николай Данилович даже перекрестился, когда Глеб на секунду отвел взгляд в сторону.

– Ничего… – разочарованно пробормотал Глеб.

Николай Данилович в ответ лишь сокрушенно вздохнул. Значит, ошибка вышла. Пол как стоял века, так и стоит.

– Блин! – неожиданно взъярился Глеб. – Проклятое невезение!

Он неожиданно несколько раз подпрыгнул на месте, едва не доставая макушкой потолка камеры, пытаясь таким образом дать выход бурлившей внутри злости. И вдруг что-то изменилось. Отец и сын застыли, как вкопанные, даже перестали дышать. Камера сначала наполнилась шорохами, скрипом и шипением, словно где-то неподалеку прокололи шину от КАМАЗа. А затем участки пола, на которые были навалены камни и на которых стояли кладоискатели, медленно опустились вниз сантиметров на двадцать.

– Это все? – почему-то тихо спросил немного испуганный Глеб.

– Не знаю, – тоже шепотом ответил Николай Данилович.

– Отец, смотри! – вскричал Глеб, указывая на одну из стен.

В углу образовалась вертикальная щель, которая медленно, с противным скрипом, расширялась.

– Стена сдвигается, – напряженным голосом сказал отец.

Глеб промолчал. Он во все глаза смотрел на черную полосу, которая приковала его взгляд к себе незримыми цепями. В голове молодого человека не было ни единой мысли, а в тело вступила внезапная слабость, словно каменный занавес в виде движущейся стены открыл ему лик Медузы[36], взглядом превращающей человека в каменное изваяние.

Томительно-долгое ожидание закончилось спустя десять-двенадцать минут. Все это время стена смещалась вправо, время от времени притормаживая свое движение, будто невидимый в недрах холма привратник устраивал недолгие перекуры. Но вот внизу что-то громыхнуло, затем из входа в пещеру, который закрывала движущаяся стена, вырвался клуб мелкой пыли, и в лучах прожектора высветились грубо вырубленные в песчанике ступеньки каменной лестницы, уводящей вниз.

– Фантастика… – прошептал онемевшими губами Глеб. – Значит, мы были правы…

– Ты лучше посмотри на направляющие, по которым двигалась стена, – сказал отец, который пришел в себя от радостного изумления раньше, нежели сын

– Это… золото!?

– Трудно сказать…

Николай Данилович присел на корточки, чтобы лучше видеть.

– Возможно, какой-то сплав, похожий на золото, – сказал он задумчиво. – Или просто позолота. Потом можно будет проверить.

– Направляющие словно сделаны вчера, – заметил Глеб. – И даже как будто смазаны.

– Насчет вчера ты ошибаешься. Видишь, здесь клеймо?

– Да. Крест, составленный из четырех роз.

– Знакомый рисунок, не правда ли?

Николай Данилович дрожал от лихорадочного возбуждения, знакомого всем, кто хотя бы раз в жизни прикасался к тайне, которая могла принести большие дивиденды. Не менее возбужденным выглядел и его сын.

– Еще бы… – ответил Глеб. – Опять розенкрейцеры. Значит, мы на правильном пути. Ныряем?..

Он кивнул на разверстый зев подземного хода.

– Боязно, – признался Николай Данилович. – Но надо. Иначе, зачем было огород городить.

– Я пойду первым.

– Нет! Уж извини, у меня в этих делах опыта побольше.

– Как скажешь.

– Нужно зафиксировать стену – чтобы она не вернулась на прежнее место, пока мы будем внизу.

– Сделаем…

Глеб положил несколько больших камней на направляющие и присоединился к отцу, который уже обвязывался веревкой и прилаживал за спину небольшой рюкзак. В таких рюкзаках у них был неприкосновенный запас. Куда бы кладоискатели Тихомировы ни шли, НЗ всегда был с ними. В рюкзаках находились два термоса с крепким сладким чаем, консервы, ржаные сухари, шоколад, сало, небольшая фляжка со спиртом, литровая бутылка минеральной воды, зажигалка, парафиновые свечи, аптечка и разные мелочи, необходимые в путешествиях.

Кроме рюкзаков, они взяли с собой ружье и патроны, а также весь запас динамита, детонаторы, провода и компактное динамо для подрыва. Взрывчатки было немного – около пяти килограмм. Динамит они доставали через знакомого мастера-взрывника, работающего в гранитном карьере. Конечно, хранить и использовать взрывчатые вещества было незаконно. Но что поделаешь, если во время экспедиций нередко приходилось взламывать перегородки, которые не брал никакой лом. Умели строить в старину…

– Ну что, помолясь?.. – Николай Данилович на секунду задержался перед входом в пещеру, а затем решительно шагнул вперед.

За ним последовал и Глеб.

Спуск вниз длился не менее десяти минут. Судя по следам на стенах подземного хода, часть пещеры, примыкающая к камере, была вырублена в цельном массиве с помощью металлических инструментов. Видимо, этот своеобразный рукотворный тамбур нужен был для соединения пещер с поверхностью. Почему пещер? Потому что в конце спуска, который был значительно положе, нежели лестница, Николай Данилович и Глеб неожиданно очутились в пустоте. Когда и Глеб зажег свой фонарик, то они увидели большую пещеру, от которой отходило несколько ответвлений.

Наверное, в мезозойскую или какую-нибудь иную доисторическую эру пустоты в чреве холма вымыли потоки воды. Потом, благодаря подвижке пластов, он вырос еще больше и занял господствующее положение над холмистой равниной.

– Мама моя родная… – пробормотал ошеломленный Глеб, глядя на свод большой пещеры. – Невероятно…

– Ты о чем? – спросил Николай Данилович, который тоже волновался не меньше, чем сын.

– Выключи свой фонарик. Увидишь…

После того, как погас фонарик, темнота существовала недолго. Пораженные кладоискатели в немом восхищении смотрели на свод и стены пещеры, которые начали испускать голубоватое сияние. Свет отражался в многочисленных кристалликах – то ли какой-то соли, то ли кварца, – и эффект получался потрясающим.

– Теперь я понимаю, почему розенкрейцеры выбрали это место для своего святилища, – сказал Николай

Данилович.

– Все это, конечно, очень красиво, но где же то, за чем мы сюда спускались? Я не думаю, что такой тайник был сооружен лишь для того, чтобы спрятать от человеческих глаз такую красоту.

– Не торопись. Мы еще не обследовали ни эту пещеру, ни другие.

– Как ты думаешь, что это светится?

– Люминофор. Это или светящиеся бактерии, или розенкрейцеры покрыли стены каким-то фосфоресцирующим составом, неподвластным времени.

– Ну, это ты загнул. До этого еще не дошла современная наука, а что тогда говорить о средневековых алхимиках и мастеровых.

– В общей массе – да. Наука в те времена была в зачаточном состоянии. Однако отдельные личности продвинулись в своих познаниях далеко вперед, опередив не только свое время, но и наше.

– Я читал об этом, но мало верил. Думал очередная журналистская «утка».

Николай Данилович улыбнулся.

– И правильно думал. Я и сейчас сомневаюсь в этом. Но вот тебе первый факт. – Он показал на светящиеся стены. – А что мы еще можем здесь найти, одному аллаху известно.

– Начнем?..

– Всенепременно.

– Будем исследовать ответвления? – Глеб показал на чернеющие отверстия.

– Для начала займемся этой пещерой. Она похожа на подземный храм. Не думаю, что мы еще найдем такую же, углубившись в другие подземные коридоры. Холм ведь небольшой.

– По моим прикидкам, мы находимся почти посредине возвышенности.

– Ну вот, видишь… Пойдем вдоль стен – ты налево, а я направо. Будь внимателен.

– Предполагаешь, что здесь тоже есть тайник?

– Такую возможность исключать нельзя…

Первое открытие сделал Глеб.

– Батя! Иди сюда, – взволнованно позвал он Николая Даниловича.

– Что там?

– Какая-то скульптура.

– Ну-ка, ну-ка…

Это была не скульптура, а скорее горельеф высотой около трех метров, высеченный на одной из стен. Резчик по камню изобразил десять дисков, на которых виднелись какие-то письмена. Диски соединялись друг с другом перемычками, и вся фигура напоминала высокий фужер для шампанского на длинной ножке.

– Что это? – спросил Глеб.

– Вот уж не ожидал увидеть здесь сефирот, – ответил удивленный Николай Данилович. – Каббала и розенкрейцеры – это что-то новое. Хотя, как гласит история, каббалой занимались Агриппа, Кеплер, Парацельс и многие другие средневековые ученые. А некоторые из них принадлежали и к братству Креста и Розы.

– Про каббалу я знаю, – нетерпеливо перебил отца Глеб. – Что такое сефирот?

– И ты считаешь себя образованным человеком, – с добродушной иронией сказал Николай Данилович.

– Археолог, а тем более историк, должен разбираться в таких понятиях.

– По части моей недостаточной образованности пеняй сам на себя.

– Это почему? – удивился отец.

– Потому что я твой сын. Это твоя вина, что ты слегка промахнулся в своих расчетах, и твой отпрыск получился ленивым, малообразованным оболтусом.

– Зря я тебя в детстве не драл ремнем, зря…

Николай Данилович и Глеб весело рассмеялись.

С той минуты, как они очутились в большой пещере, их не покидало чувство приподнятости. Энергетические аккумуляторы кладоискателей, подсевшие за дни тяжелого труда, вдруг подзарядились неизвестно от какого источника, и бешеная энергия готова была в любую секунду вырваться наружу, трансформировавшись в какое-то действие. Казалось, что им впрыснули в жилы адреналин в чистом виде и больших количествах. Им хотелось петь, плясать, смеяться без причины и даже ворочать тяжелые глыбы.

– Что касается сефирота, – продолжил Николай Данилович, когда приступ смеха прошел, – то это, согласно, каббале, десять эманаций Бога, составляющие основные формы всякого бытия: верхний диск – это ВЕНЕЦ, два других – те, которые находятся немного ниже, – МУДРОСТЬ и УМ, за ними идут ВЕЛИКОДУШИЕ и СУД, в самом центре стоит КРАСОТА или ВЕЛИКОЛЕПИЕ, далее идут ТОРЖЕСТВО и ВЕЛИЧИЕ, а вся эта конструкция покоится на ОСНОВАНИИ, опирающемся на диск ЦАРСТВА. В общем, это символическое дерево, представляющее некоего небесного человека.

– И что должно значить присутствие этого дерева в пещере?

– А полегче вопросов у тебя нету?

– У меня в голове вообще какой-то ералаш, – признался Глеб. – Я чувствую присутствие в пещере чего-то такого… такого… Нет, не могу описать словами.

– Это у тебя вполне естественное состояние человека, который сделал – или вот-вот сделает – какое-то открытие, возможно, мирового масштаба, – снисходительно объяснил Николай Данилович. – Сефирот скорее символ, нежели указующий перст. Нас это мало интересует. Нам нужны более конкретные вещи.

– Свет от стен стал слабее, – заметил Глеб.

– Включи фонарик. Похоже, люминофор, покрывающий стены пещеры, подзаряжается от светильников. Это может быть и фонарик, и обычный факел.

Действительно, через какое-то время пещера снова осветилась голубоватым светом, и стали хорошо видны все подробности, вплоть до маленьких камешков на полу.

– Нужно время от времени «подзаряжать» фосфоресцирующие частички от наших фонариков, и они обеспечат нам отличное освещение до тех пор, пока мы не найдем то, ради чего сюда пришли.

– Хорошо бы еще знать, за чем мы сюда пришли, – пробурчал Глеб.

– За Госпожой Удачей, сынок. Сия своенравная дама не любит лежебок. Если нам не повезет в этот раз, то уж в следующий мы точно откопаем какой-нибудь сногсшибательный раритет, которому нет цены.

– Нет, я уверен, что мы не уйдем отсюда с пустыми руками!

– Ну, если уверен, то давай продолжим осмотр пещеры. Гляди, еще что-нибудь отыщем.

Глеб хотел что-то ответить, но в этот момент над головой, на поверхности земли, прозвучал глухой взрыв, а за ним другой.

– Сработали растяжки! – встревожено воскликнул Глеб

– К нам кто-то пожаловал, – стараясь быть спокойным, прокомментировал ситуацию Николай Данилович.

– Уходим!

– Да, идем наверх.

– Рюкзаки берем?

– Оставим их здесь. Мы сюда еще вернемся. А теперь быстрее, быстрее!

Николай Данилович и Глеб быстро побежали по подземному ходу, держась за свою «нить Ариадны». Вернее, попытались быстро бежать. Но уклон был чересчур крут и неровен, поэтому они местами даже не шли шагом, а лезли по запарке на карачках, обдирая руки в кровь, пока не добрались до высеченной в камнях лестнице. Все-таки спускаться было гораздо легче…

Очутившись в камере, они попадали без сил на пол, жадно глотая широко открытыми ртами свежий воздух, напоенный запахами разнотравья и приправленный вонью от взрывчатой смеси сработавших пиропатронов.

– На этот раз моя очередь идти первым! – решительно сказал Глеб.

Отец молча согнулся и подставил ему плечо. Он знал, что сын не сдрейфит в любой ситуации. К тому же у Глеба была отличная реакция и недюжинная сила. Глеб забрался на плечи отца, подтянулся на руках, вылез из раскопа и спрятался за кучей свежей земли. Вокруг царила тревожная тишина. Приготовив на всякий случай ружье к стрельбе, Глеб помог и отцу выбраться на поверхность.

– Ну, что тут? – шепотом спросил отец.

– Пока не знаю. Тихо.

– Проверим палатку, – сказал Николай Данилович. – Пойду я. А ты будешь прикрывать.

– Добро…

Отец встал на ровные ноги и, не скрываясь, пошел к палатке, которая находилась на расстоянии не более десяти метров от раскопа. Он изображал полнейшую беззаботность, шагал, что-то негромко насвистывая, но внутри Николай Данилович был как сжатая пружина. Его глаза, все еще зоркие, несмотря на возраст, подмечали каждую мелочь. Вот птицы забеспокоились, взлетели и закружили над курганами, вон кусты шевельнулись, затем хрустнула сухая ветка…

За ними наблюдают, понял Николай Андреевич. Но кто эти люди? Коллеги, которые пришли поковыряться в очередной раз в курганах, или местные жители?

Николаю Андреевичу было известно, что самые отчаянные из аборигенов иногда все же появлялись здесь неизвестно зачем. Возможно, для того, чтобы кому-то продемонстрировать свою бесшабашную храбрость. Но копать они все-таки не решались – вековые суеверия трудно преодолеть и искоренить в короткие сроки. А может, местный народ точно знал, что в Трех Могилах ничего стоящего нет.

«Наверное, местная шелупонь…» – с облегчением подумал Николай Данилович. Он знал, что в таких случаях нужно поступать так, как когда-то поступил известный русский путешественник Миклухо-Маклай, когда попал к папуасам. Он ублажил дикарей дешевыми разноцветными бусами и стал им большим другом. Для смычки с местным населением, используя нетленный опыт Миклухо-Маклая, Николай Данилович всегда держал несколько бутылок недорогой, но забористой, водки. «Беленькая» на простого русского человека действовала точно так же, как блестящая мишура на гвинейского дикаря.

– Эй, кто там! – громко сказал Николай Данилович. – Не надо прятаться в кустах, выходите, поговорим…

Он еще хотел миролюбиво добавить, что готов с ними выпить по сто грамм для знакомства, но не успел. Из кустов раскатисто грохнул выстрел, и Николай Данилович почувствовал сильный удар в грудь. Уже теряя сознание, он с сожалением подумал: «Эх, так я и не успел Глебушку женить и понянчить внуков…» Эта мысль была не ко времени и не к месту, но для Николая Даниловича в этот момент она показалась самой главной.

Отступление 3. ПОХОД

Лес был загадочен и опасен. Казалось, что вот-вот из-за столетнего дуба выглянет ствол ружья, раздастся выстрел, и полуденная тишина взорвется свистом и криками разбойников. Но страхи приора Алоизия были напрасными, потому что только сумасшедший мог напасть на конный отряд хорошо вооруженных кнехтов во главе с рыцарем Ротгером. Рыцарь безбоязненно ехал впереди, беседуя на разные темы с братом Теофрастом, для которого эта поездка поначалу была досадной помехой в его исследованиях, но затем очень быстро превратилась в настоящее удовольствие.

Кто из людей творческих работал месяцами, почти не выходя из душной, плохо освещенной комнаты, тот сразу поймет ученого, наслаждающегося всем подряд: и утренней росой, и солнечной погодой, и пронзительно голубым небом с редкими пушистыми облаками, и изумрудной зеленью лесного разлива, и даже муравьиной «дорожкой», по которой неутомимо и непрестанно курсировали туда-сюда эти большие труженики.

– Удивительно! – воскликнул восхищенный Теофраст.

– Что именно? – спросил Ротгер.

– Как все в природе целесообразно. Какая законченность и в то же время бесконечное постоянство жизненного цикла. Круговорот, питающий сам себя. Каждый кусочек мозаики уложен там, где нужно, и так, как нужно.

– Брат Теофраст, в данный момент меня больше волнует, как выполнить указание Коллегии Святого Духа. Где их искать, эти «Врата Судеб»?

– Не бери в голову, брат Рогтар. Это моя задача. Нам всего лишь нужно дождаться, пока планеты не встанут как должно.

– Но так мы можем плутать по лесам не один день!

– Я произвел вычисления и определил, что это должно случиться или сегодня, или завтра. Увы, для более точных расчетов нужно специальное оборудование, которого у меня здесь нет.

– Хорошо, допустим, планеты выстроились по ранжиру. А дальше-то что? – не сдавался рыцарь. –

Вдруг Врата Судеб находятся за тридевять земель отсюда. Мы не птицы, летать не умеем, поэтому можем не успеть добраться до нужного места в нужное время. Ведь планеты, как ты говорил мне, находятся в постоянном движении. Не думаю, что они согласятся нас подождать. Тогда как?

– Повторим опыт еще раз, и еще – сколько нужно, – невозмутимо ответил Теофраст.

Он в это время любовался игрой солнечных бликов на позолоченной солнцем поверхности лесного озерца, мимо которого вела тропа, протоптанная лесным зверьем.

– Святая пятница! – воскликнул рыцарь. – Так мы отсюда никогда не выберемся.

– Доверься мне, брат Ротгер. Есть вещи, которые трудно объяснить. Я ЧУВСТВУЮ, что мы найдем Врата Судеб сегодня. И этим все сказано.

– Интересно, почему Врата находятся здесь, а не в Палестине, например, – там, где гроб Господа нашего?

– Это вопрос по существу, – одобрительно отозвался Теофраст. – Врат много. Возможно, они есть и в Палестине. Но люди не знают, где находятся Врата Судеб и зачем нужны человечеству. Поэтому наши сведения о их местоположении скудны, не точны и разрозненны. Мы работаем в этом направлении.

– Как все это сложно… – вздохнул рыцарь и мотнул головой.

На голову он надел более легкую и удобную в путешествиях мисюрку, хотя свой армет тоже прихватил с собой – шлем вез оруженосец. Не забыл Ротгер и панцирь – в лесу стрела или пуля может вылететь из чащи в любой момент, и не только спереди, но и сзади.

Он, конечно, знал, что защитное вооружение не спасет его даже от арбалетного болта, но привычка была выше всех разумных доводов. Ротгер сжился оружием, как с ночной рубашкой и чувствовал себя внутри гремящего железа достаточно комфортно.

В отличие от рыцаря, брат Теофраст был экипирован легко. Он только надел под камзол кольчугу, да прицепил к поясу легкую дамасскую саблю. Что касается Алоизия, то он своим видом напоминал тыкву, закованную в железо. Где приор достал панцирь и шлем, осталось загадкой, но экипировался он по высшему разряду. Вот только из оружия у него был лишь обычный нож в простых ножнах, пригодный разве что для того, чтобы резать мясо.

– Ничего сложного, – парировал Теофраст. – Для профессионала. Тебе ведь не кажется сложным орудовать мечом. Каждому свое, как говорили древние.

– Что верно, то верно… – Ротгер наморщил лоб. – Ума не приложу, что мне делать с пленным схизматом? – резко сменил он тему разговора.

– О ком ты говоришь? – спросил Теофраст, мысли которого в это время занимала какая-то отвлеченная проблема.

– О том хлопе, который выдает себя за воина посольской охраны.

– А… Думаю, брат Ротгер, зря ты называешь его хлопом, – беззаботно улыбаясь, ответил Теофраст.

– Я что-то не понял…

– Он достаточно хорошо образованный человек.

– Откуда это тебе известно?

– Когда ты допрашивал его в моей лаборатории, я заметил, что этот казак не просто разглядывал бутыли с химическими растворами, он ЧИТАЛ наклейки на них.

– Как ты смог определить, что он умеет читать? – удивился рыцарь.

Теофраст рассмеялся.

– Чего проще. В юности меня привлекала физиогномика[37]. Поэтому я немного разбираюсь в людях.

Глядя на наклейки, схизмат время от времени шевелил губами. Дело в том, что некоторые латинский слова в надписях весьма специфичны и почти не употребляются в разговорной речи. Заинтригованный пленник старался их прочесть, чтобы понять смысл написанного, и на какое-то время утратил бдительность. Правда, он меня не замечал, так как я, дожидаясь твоего прихода, следил за ним из-за двери.

– Почему об этом я узнаю только сейчас!? – возмутился Ротгер.

– Не кипятись, – снисходительно ответил Теофраст. – С ним нужно вести себя по-другому. Как с ровней. Тогда казак, возможно, будет значительно откровенней.

– Чтобы я с хлопом, пусть даже грамотным, разговаривал как с ровней!?

– Ошибаешься. Этот схизмат явно не простой казак. Вспомни, как он владеет оружием. А гонор? Нет, этот… как его?.. Байда совсем не тот, за кого себя выдает.

– Тогда кто же он, сто чертей ему в печенку!?

– Украинский казак, – улыбнулся Теофраст. – Нам неважно, КТО этот человек. Главное другое – ЗАЧЕМ он здесь?

– Зачем? – тупо повторил Ротгер.

Его мысли не поспевали за размышлениями брата по вере.

– Как раз это тебе и нужно выяснить.

– Почему только мне!? – возмутился рыцарь.

– У меня другая задача и тебе в общих чертах известно, в чем она заключается. А ты должен обеспечить ее неукоснительное выполнение. Любыми средствами. Почему этот Байда плутал по лесам вблизи монастыря?

– Посольство… заблудилось.

– Сказка для маленьких детей…

Алхимик снисходительно посмотрел на Ротгера.

– Это твои кнехты, редко покидавшие пределы замка, могут заблудиться в здешних местах, – продолжил он менторским тоном. – Украинские казаки – не избалованные цивилизацией прирожденные воины; тебе это известно. А значит, сориентироваться на местности для них раз плюнуть.

– Тогда что собой представляло сие «посольство»?

– По моему уразумению, это лазутчики Литвы. Или Московии. Что для нас почти одно и то же.

– На кой ляд им нужна наша глухомань?

– Это вопрос. К тому же, глухомань не совсем наша.

– Магистр договорился с великим князем литовским, что эта область принадлежит Ливонскому ордену.

Есть соответствующая грамота…

– Брат Ротгер, не будь наивным. Кого будет волновать кусок пергамента, пусть даже с печатям, когда разразится война между орденом и Литвой? А дело идет к тому.

– Выходит, «посольство» украинских казаков – не более чем уловка? Возможно. Эти хлопы всегда отличались хитростью на поле брани.

– И стойкостью, – добавил Теофраст.

– Да, и стойкостью. Но почему они пошли под руку литовского князя?

– Это нужно спросить у Байды. Вообще-то, насколько мне известно, Литва не раз привлекала отряды украинских казаков в свои военные экспедиции. Я уже не говорю о московитах. А значит, украинские старшины могли по просьбе великого литовского князя выделить ему сотню-другую этих прирожденных вояк.

– Могли, – согласился Ротгер. – Но зачем? Неужели у Литвы нет своих воинов, способных разведывать обстановку там, где нужно?

– Наверное, есть. В военном деле я мало что смыслю. Но почти уверен, что отряд Байды – это большие знатоки своего дела.

– Почему ты так думаешь?

Теофраст отломил ветку молодой липы и начал отмахиваться от комаров. С приближением к реке их количество все увеличивалось и увеличивалось. Даже лошади начали беспокоиться, потому что комары и мошкара забивали ноздри, мешая дыханию.

– Все очень просто. Твои кнехты – опытные воины, не раз выходившие с честью из любых передряг. Я имел возможность наблюдать их в деле, ты это знаешь. Как так получилось, что посольство смогло прорвать оцепление и уйти в леса? Ссылка Гуго на отважного схизмата Байду, прикрывающего отступление посольства, малоубедительна. Среди посольского люда обычно половина непрофессиональных военных. И тем не менее, они практически в полном составе сумели прорубить себе дорогу саблями и скрыться.

– Кроме Байды…

– Скорее всего, его пленение – не случайность, а пункт в тщательно разработанном плане.

Рыцарь с недоверием фыркнул и сказал:

– Брат Теофраст, по-моему, ты сгущаешь краски. И выдумываешь. Такого просто не может быть.

– Почему?

– А потому, что не будь меня, хлоп уже давно гнил бы в могиле. Если у Гуго на кого-нибудь появится зуб, то этого человека можно заранее отпевать.

– Позволь с тобой не согласиться. Все было тщательно обмозговано. Казака заковали в кандалы и должны были направить на работу к остальным пленным схизматам. Зачем ему было нужно к ним попасть – это уже другой вопрос. Схватка с Вепрем – эпизод, который не был предусмотрен теми, кто послал Байду в монастырь. Но я совершенно не сомневаюсь, что и такой вариант развития событий был заранее просчитан.

– Не могу поверить…

– Брат Ротгер, мы имеем дело с очень опасным противником. Хорошо бы мне ошибиться в своих выводах…

– Вернемся в монастырь, и я эту проблему мигом решу, – жестко сказал помрачневший рыцарь. – Но теперь этот хлоп сначала пойдет на дыбу. Думаю, у него язык развяжется сам собой. А потом им займется Гуго.

– И это будет самая большая глупость, которую только можно придумать.

– Тогда я совсем тебя не понимаю…

– Все нужно сделать наоборот. Во-первых, надо снять с него кандалы. А во-вторых, нам следует говорить со схизматом, как с человеком, а не быдлом. Во время допроса, брат Ротгер, ты вел себя, прямо скажем, не очень тактично.

– Святая пятница! Что же мне, целоваться с ним нужно было!? Я беседовал с этим хлопом как мужчина с мужчиной, не более того. И то только потому, что видел в нем отличного воина. А к таким людям я всегда питал слабость, будь то друг или враг.

– Похвально. Особенно в той части, что враг Ливонского ордена не всегда враг братства Креста и Розы. Но это к слову… Что касается вашего разговора, то я заметил странную особенность – чем больше ты на него напирал, притом в оскорбительно-уничижительной форме, тем сильнее он замыкался в себе. Но виду не подавал, что ему неприятна беседа. Он был спокоен, как сфинкс.

– Над своим поведением во время допроса я как-то не задумывался, – отрезал Ротгер. – Еще чего…

– И ты был прав. Байда наш враг. Но мы должны быть умнее этого схизмата. Обязательно нужно узнать, что задумали те, кто послал сюда своих лазутчиков.

– То же, что и другие, – буркнул Ротгер. – Хотят выбить нас из монастыря и занять эту местность. Но посланные магистром пехотинцы уже заняли оборону, а на стенах монастыря и крепости появились новые пушки и кулеврины.

– Если ты прав, это было бы хорошо…

– Что ж тут хорошего? – удивился рыцарь.

– Для нас главное… – Теофраст понизил голос до шепота, – чтобы наши настоящие, главные враги не пронюхали о том задании, с которым нас послала сюда Коллегия Святого Духа.

– Но ты же не думаешь, что казак имеет какое-то отношение к инквизиции?

– Кроме псов из ордена Игнатия Лойолы, нами интересуются и другие, более мощные и влиятельные силы, брат Ротгер, – назидательно ответил алхимик. – И поверь мне, они гораздо опасней иезуитов.

– О ком ты говоришь?

– О тех, кто повинен в гибели ордена тамплиеров[38], – загадочно ответил Теофраст.

Наверное, рыцарь понял, на кого намекнул его просвещенный собеседник, потому что не стал расспрашивать дальше, а лишь нахмурился и коротко кивнул.

Тем временем бедный Алоизий, который изнывал в своей железной скорлупе, почувствовал, что еще немного, и он, потеряв от жары сознание, грохнется под копыта коня. В отличие от рыцаря и Теофраста, приор редко ездил верхом. Он предпочитал возок или пешие прогулки.

Ему помог случай. Алоизий уже хотел сдаться на милость своих братьев-розенкрейцеров, как ни в чем не бывало, без намека на малейшую усталость, возглавлявших отряд, и попросить дать приказ устроить привал, но тут дозорные, пробирающиеся скрадком через лес по обе стороны тропы, наткнулись на небольшое стадо диких свиней. Такой случай воины не захотели упускать и сделали несколько выстрелов из мощных бесшумных арбалетов. И спустя полчаса на просторной поляне у полноводного ручья уже горел костер, а над ним на вертелах запекались два молоденьких подсвинка.

Выставив дозоры, Ротгер присоединился к Теофрасту и приору, который поторопился немного освободить себя от лишних железок и снять шлем, чтобы в ожидании обеда выпить походную чашу доброго монастырского вина, охлажденного в проточной воде.

– Где эта проклятая дорога, ваше преподобие!? – со злостью спросил рыцарь, жадно осушив чашу до дна. – Мы уже полдня плетемся, а ее все нет и нет. По дороге будет значительно легче передвигаться, чем по чащобам.

– Дорога? Что за дорога? – заинтересовался Теофраст.

– О ней рассказали наши осведомители из местного населения, – объяснил Алоизий. – Ее проложили неизвестно когда и неизвестно кто, притом в самой что ни есть глуши, вымостив речной галькой.

– И вы скрыли от меня такую важную информацию! – вскричал алхимик. – Ах, ваше преподобие, как вы не правы!

– Я не скрывал, – растерянно ответил приор. – Просто не знал, что эта дорога может представлять для нас какой-то интерес.

– Верно, – легко согласился Теофраст. – И не могли знать. Дорога, вымощенная галькой… Интригующее сообщение.

– Чем оно вас так заинтересовало? – спросил Ротгер.

– А хотя бы следующим: с какой стати дорогу проложили в этой глухомани? Притом не просто дорогу, а целый тракт, если судить по тому, что она вымощена камнем. Здесь нет ни больших городов, ни рыцарских замков, – по крайней мере, поблизости – ни даже богатой мызы. По меньшей мере, странно.

Кстати, куда она ведет?

– Не знаю, – несколько растерянно ответил Алоизий. – Не догадался поинтересоваться.

– Впрочем, я почему-то уверен, что и местному населению это неизвестно…

Теофраст, видимо, хотел развить эту тему дальше, но тут его внимание привлекла прозрачная хрустальная сфера размером с голову ребенка, которую он возил с собой в седле в специальном футляре, представляющем собой куб с деревянными ребрами. Благодаря ребристой конструкции дорожного футляра сфера хорошо просматривалась со всех сторон.

До этого хрустальный шар лишь отражал окружающий мир, но теперь он вдруг потемнел, стал непрозрачным, а внутри него начали зажигаться светлячки. Теофраст посмотрел на сферу сверху и сказал, обращаясь к рыцарю:

– Брат Ротгер, у нас «гости».

– Сколько их и где они?

Мгновенно подобравшийся как перед прыжком рыцарь сразу понял, о каких гостях идет речь.

– Не более десяти человек, немного выше по течению ручья, – ответил алхимик.

– Понятно. Гуго! – позвал о своего помощника.

Тот мигом подбежал к господам и стал навытяжку. Ротгер быстро поставил ему задачу, и вассал рыцаря, прихватив с собой два десятка кнехтов, исчез в зарослях. Остальные воины, ощетинившись оружием, заняли круговую оборону.

Потянулось длительное ожидание. На угольях по-прежнему томились свиные тушки, скворчал стекающий в костер жир, и невыносимо аппетитные запахи жаркого вызывали у изголодавших людей желудочные спазмы. Но всем было не до обеда. Где-то неподалеку таилась смертельная опасность, и возможно кому-то уже не придется вкусить ни горячего мяса, ни кислого дешевого вина, которое кнехты везли в бурдюке, притороченном к седлу одной из лошадей.

Неожиданно раздался разбойничий свист, затем загалдели сороки и послышались звуки рукопашной схватки – бряцанье мечей, предсмертные крики и боевой клич кнехтов.

– На помощь! – зычно скомандовал рыцарь, указывая мечом в сторону зарослей.

Мгновение, и кнехты вместе со своим сеньором исчезли в лесной чаще. На поляне остались лишь приор Алоизий и алхимик.

– Возьмите на всякий случай арбалет, ваше преподобие, – сказал Теофраст. – Он уже готов к стрельбе.

Алхимик с напряженным вниманием всматривался в хрустальную сферу, внутри которой роились, как пчелы, золотые искорки. От его взгляда не укрылось, что, кроме дерущихся кнехтов и чужаков, в лесу был еще кто-то. Один из светлячков неуверенно вибрировал на месте в стороне, противоположной той, где развернулось сражение. Но вот он мигнул несколько раз более ярко и начал смещаться к поверхности сферы, пока и не исчез где-то за ее пределами. Это означало, что неизвестный поторопился покинуть окрестности поляны. Теофраст сразу догадался, почему он так поступил. Этот человек вполне обоснованно предполагал, что после сражения победители начнут отлавливать разбежавшихся по лесу побежденных. А ему явно не хотелось попасть под горячую руку воинов Ротгера, не отличающихся кротким ангельским характером и добротой к ближнему.

– Мерзавцы! – гремел свои могучим басом свирепый Ротгер, возвратившись на поляну. – Разбежались, как крысы. Гуго, поймали кого-нибудь?

– Да, господин, – ответил дворянчик.

Он вытолкнул в круг худо одетого мужика с диковатым взглядом из-под мохнатых седых бровей.

– Вот он, полюбуйтесь. По-моему, это их главарь.

– Ты, образина!

Рыцарь сильно пнул пленника своим подкованным башмаком.

– Кто вы такие, отвечай! – рявкнул он у пленника над ухом.

Мужик застонал и, теряя сознание, неловко завалился набок.

– Что с ним? – спросил рыцарь у Гуго.

– Он ранен. Потому и в плен попал. Остальные дрались как сумасшедшие, пока мы их не успокоили навсегда. Понятное дело, за исключением тех немногих, кому удалось улизнуть.

– Приведите его в чувство, – приказал Ротгер. – Дайте ему вина. Быстрее! Мы еще не обедали. – Он вдруг сменил гнев на милость и довольно хохотнул. – Ничего, зато какой аппетит нагуляли…

Мужик очнулся, а когда его напоили вином, он злобно оскалился и начал петь какую-то дикую варварскую песню, раскачиваясь, как медведь, со стороны в сторону.

– На каком языке он поет? – озадаченно спросил рыцарь. – Кто-нибудь его понимает?

Кнехты переглядывались и молча пожимали плечами, а приор осторожно ответил:

– Какой-то неизвестный язык… Ни польский, ни литовский, ни русский.

– Гуго, поспрашивай его, – распорядился Ротгер.

– Слушаюсь! – обрадовался дворянчик. – А потом что?

Ротгер угрюмо ухмыльнулся и чиркнул себя ладонью по горлу.

– Нам недосуг возиться с этим разбойником, – объяснил он свое решение алхимику и Алоизию. – Тем более, что рана у него серьезная. Даже как рабочая скотина он уже не представляет для нас никакой ценности.

Приор поднял глаза к небу и перекрестился – наверное, отпустил мужику грехи. Что касается Теофраста, то он успешно делал вид, что его не касаются события, происходящие на поляне. Алхимик сидел в непринужденной позе на куче веток и, спокойно потягивая вино, безмятежно разглядывая яркий цветочный ковер под своими ногами.

Обедали быстро. Никто не мог дать гарантий, что в лесу не бродит еще какой-нибудь отряд, более многочисленный, нежели первый. Как опытный военачальник, рыцарь понимал, что нужно уносить ноги от этих мест подальше. Он не боялся превосходящих сил противника. Закаленные в боях кнехты хорошо знали свое дело и могли драться хоть с воинство самого Люцифера. Но Ротгеру не нужны были потери – людей и так мало…

На дорогу вышли вскоре после полудня. Воодушевленный Теофраст возился с каким-то прибором, представляющим собой массу блестящих бронзовых деталей и стеклянных колб. Через какое-то время он торжествующе сказал, указывая направление:

– Там!

– Далеко? – спросил Ротгер.

– Не очень…

– Всем быть наготове! – скомандовал рыцарь. – Да смотрите в оба, песьи души!

Он небезосновательно предполагал, что подходы к Вратам Судеб могут охраняться.

Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Дорога в глухомани казалась радостно оживленному Теофрасту одним из чудес света, но ни Ротгер с приором, ни кнехты в такие высокие материи не вдавались; они радовались по другой причине – теперь им не нужно было, разрывая в клочья плащи, продираться через лесные чащи и преодолевать буреломы.

Холм с тремя курганами на вершине они увидели перед вечером. Дорога вела прямо к его подножью. Теофраст, который время от времени останавливался и настраивал свои приборы, на немой вопрос Ротгера коротко кивнул – да, Врата Судеб рядом. Рыцарь суеверно перекрестился и сказал «Амен…»

Глава 9. НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Стах готов был убить Збышека на месте. Зачем было стрелять в безоружного мужика, который обратился к ним с мирным предложением!?

– Ты что, с ума сошел!? – прошипел он, как потревоженная змея.

Они лежали в кустах неподалеку от палатки Тихомировых. Сюда привела их злая воля Черного Человека. Коповский был наслышан про истории, связанные с Тремя Могилами. И он точно знал, что суеверия, связанные с древними захоронениями, – чистая правда. Его отец (как и некоторые другие мужики в поселке, особенно с началом перестройки) промышлял раскопками старых кладбищ и древних курганов.

Стах так и не смог понять этой странной, чтобы не сказать больше, страсти отца. Казалось, он искал что-то очень дорогое для него, и вообще, в этом вопросе был как помешанный. Чаще всего отец находил черепки и скелеты. Иногда попадалась истлевшая в прах старинная одежда с золотыми пуговицами или серебряные кресты с камешками, но случалось это редко.

Кладбищ вокруг поселка хватало – на его месте когда-то стоял город, а в семнадцатом веке здесь находилось большое торжище, куда приезжали купцы и гости даже из нынешней заграницы.

Стах подозревал, что своими кощунственными с точки зрения верующего человека раскопками отец занимался и в годы советской власти. Только тогда он тщательно скрывал свои похождения на этом поприще не только от соответствующих органов, но и от семьи. Последние год-два перед внезапным исчезновением отец начал брать Стаха с собой – приучал к своему занятию. Но мальчик панически боялся могил, а в особенности скалящихся человеческих черепов.

Отец силком подтаскивал его к раскопу, заставляя глядеть на то, как он работает. Однако Стах, крепко зажмурившись, скулил, словно побитый щенок, до тех пор, пока разъяренный родитель не отправлял его пинком под зад восвояси.

На Три Могилы отец собирался долго, больше месяца. Все эти дни он ходил угрюмый и сосредоточенный. Если бы Стах не знал так хорошо жесткую несгибаемую натуру отца, то мог бы подумать, что его обычно бесстрашный родитель чего-то сильно боится. Куда он идет, отец сказал только Стаху. И на прощание крепко поцеловал мальчика, чего не делал никогда – старший Коповский был скуп на ласку. Но самое главное отец приберег напоследок. Прощаясь, он сказал: «Если меня не будет к исходу десятого дня, зови наших родственников – ты знаешь кого – и идите к Трем Могилам. А это тебе оберег. Он сохранит тебя от многих напастей. Носи его и никогда не снимай».

С этими словами отец всучил сильно смущенному и ничего не понимающему мальчику увесистую серебряную бляшку-медальон в форме квадрата со скругленными углами на крепкой цепочке из того же металла, звенья которой представляли собой миниатюрные розочки. На медальоне был изображен розовый куст в виде креста.

Он не пришел ни на десятый день, ни через месяц. Стах, как и просил старший Коповский, рассказал дядьям о его просьбе, но те поначалу отмахнулись, посчитав это очередным чудачество своего нелюдимого родственника. Отец и раньше надолго пропадал незнамо где. Поэтому все уже привыкли к его внезапным исчезновениям и не менее неожиданным появлениям. Даже мать не обеспокоилась долгим отсутствием мужа, хотя Стах использовал все свое красноречие, чтобы она поверила ему. Но в конце концов до взрослых дошло, что Коповский-старший, всегда отличавшийся дерзостью и отсутствием каких-либо сдерживающих факторов, и впрямь мог осмелиться проводить раскопы в районе Трех Могил. Местные хорошо знали о недоброй славе холма, поэтому походы к нему были для всех табу, под запретом.

Иногда к Трем Могилам ходили пацаны, местные сорвиголовы, но их родители каким-то необъяснимым образом узнавали об этом проступке и драли розгами нарушителей запрета нещадно. Любые другие проступки могли ограничиться лишь словесной выволочкой, но только не поход к Трем Могилам. И все дети это хорошо знали.

Ходил к Трем Могилам и Стах – когда ему было девять лет. Тогда он только пытался изображать из себя крутого, поэтому сильно не расстроился и не испытал чувство большого стыда, когда так и не смог пересилить внезапный страх, который обуял его при виде холма с тремя курганами наверху.

Стах сдрейфил и не пошел дальше. Он вернулся в поселок один. А троих его друзей искали два дня и две ночи. Все уже думали, что детям пришел конец, особенно после того, как народ со слов перепуганного до икоты Стаха узнал, куда они пошли. Но все обошлось. Пацанов нашли, для начала приголубили и накормили, а затем выдрали так, что они неделю не могли сидеть. Оказалось, что дети просто заблудились в лесах, когда возвращались домой.

Дело в том, что лишь Стах мог свободно ориентироваться на местности, используя для этого различные приемы: днем – по движению солнца, ночью – по луне и звездам, по коре деревьев, которая с северной стороны обычно покрывалась мхом, по розе ветров, имеющей постоянное направление для какой-то определенной местности, и так далее. Этим примитивным, но действенным, приемам ориентирования отец учил его сызмала.

Конечно, другие пацаны, выросшие в согласии с природой и на свежем воздухе, тоже знали путь к поселку. Но, как они потом объясняли, их бес попутал. Непонятно по какой причине мальчики свернули в такие дебри, что впору было «караул» кричать. Да вот только вряд ли кто-нибудь их услышал бы…

Отца возле Трех Могил не оказалось. Но он там был. Мужики нашли его палатку, закопченный котелок на костре, рюкзак с тремя банками мясных консервов, флягой сливовицы, пачкой сахара-рафинада и блоком сигарет, а также всю одежду, которую отец взял с собой, вплоть до исподнего. Самого Коповского и дух простыл. По всему выходило на то, что он куда-то ушел в чем мать родила.

Поискав, совсем замороченные родственники наткнулись на свежий раскоп, возле которого лежал шанцевый инструмент. Но яма почему-то была завалена глиной и камнями.

Немного поковырявшись в раскопе, они мудро решили, что в этом безнадежном деле им и бульдозер не поможет. А если Коповский все же находится под завалом, то зачем его раскапывать, раз он будет покоиться в таком козырном месте. Поэтому мужики на всякий случай насыпали над раскопом могильный холмик, положили на него букет полевых цветов и помянули своего родственника, выпив его сливянку и закусив найденными в рюкзаке консервами. На этом они поиски прекратили и поторопились отправиться восвояси.

Для мужиков все было понятно. Три Могилы снова взяли свою жертву…

И вот судьба опять привела Стаха на это заколдованное место. Вопреки всем разумным соображениям, он не верил, что отец нашел свою смерть на этом холме. Никто не видел его тела, поэтому не о чем было и говорить.

Точно так же думала и мать. Она считала, что Коповский-старший инсценировал свою смерть, пользуясь дурной славой Трех Могил, где люди и прежде пропадали бесследно, а сам где-нибудь живет с молодухой и в ус не дует. Из-за этого мать так ни разу и не сходила на предполагаемую могилу отца, считая, что это выдумка родственников, с которыми она после исчезновения мужа перестала общаться. Коповская считала их виновными в том, что они не захотели расчистить завал в раскопе до самого дна. Но однажды отец Стаху приснился. Сон был наполнен кошмарами, и молодой Коповский мало что из него запомнил. Однако самое главное – предупреждение отца никогда не ходить к Трем Могилам и его признание в том, что он совершил большой грех и что его забрала к себе какая-то неведомая страшная сила – Стах уложил в свою память как патрон в казенник винтовки, которая всегда на боевом взводе.

С той поры Стах верил почти всем байкам про Три Могилы, потому как считал, что большинство из них были правдой, хотя и казались фантастическими измышлениями. И он никогда не снимал с шеи оберег, завещанный отцом. (За исключение лет, проведенных в зоне). Когда в одну из встреч Черный Человек сказал, куда идти и что нужно сделать, Стах неизвестно отчего вскипел и отказался наотрез.

– Пойдем куда угодно, лишь бы не к Трем Могилам!– выпалил он, бледнея от внезапной, неосознанной злости, смешанной со страхом. – Мы готовы выполнить любое другое ваше задание, только не это.

– Надо, – с нажимом сказал иностранец. – Очень надо. Если у вас все получится, мы больше не увидимся. Это я твердо вам обещаю. Я так понимаю, это ваше сокровенное желание.

– А хотя бы, – дерзко ответил Стах. – Но лучше иметь дело с вами, нежели отправиться к черту на рога.

– Как сказать, как сказать…

Черный Человек загадочно ухмыльнулся – вернее, сотворил на своем бледном, бесстрастном лице некую гримасу. От этой его «улыбки» Стаху стало еще страшнее. Он словно увидел оскал черепа, только что вынутого из могилы. Стах понял, что все равно придется идти на попятную. Тяжело вздохнув, он махнул рукой на свое будущее, которое уже виделось ему из-за колючей проволоки, и сказал:

– Лады. Ваша взяла. Сходим. И сделаем, что нужно. Сколько?

Черный Человек, как и в первый раз, бросил на стол перед Стахом пачку баксов. Но на сей раз это были сотенные купюры.

«Козырно… – подумал Стах. – Если это только аванс, то можно представить, ЧТО он от нас потребует…»

– Аванс, – подтвердил иностранец предположение Стаха. – В этот раз нельзя промахнуться. Если все пройдет, как мне мыслится, вы получите еще и премию. Даю слово.

«На твое слово понадейся…» – мысленно огрызнулся Стах, пряча деньги в карман. Он постепенно успокоился, и в его душу вползло безразличие. Что будет, то и будет…

– Кого будем валить на этот раз? – не без задней мысли ехидно спросил Стах.

– Вы так сильно шокированы смертью того никчемного старика? – брезгливо спросил иностранец. – Могу вас утешить – по нему давно веревка плакала.

– Это все слова, – поморщился Стах. – Он был ЧЕЛОВЕКОМ. Живым. А вы его кокнули. Ни за что.

Только ради того, чтобы иметь возможность нас шантажировать.

– Он не был человеком, – возразил иностранец. – В том смысле, что вы подумали. Этот старик скрыл от правосудия свое прошлое, которое вовсе не было розовым и безоблачным, а кроваво-красным, и взял другую фамилию. Некие силы внедрили его на эту должность, чтобы он тайно присматривал за монастырем, где, как им было известно, хранился план местонахождения одной реликвии.

– Откуда вам это известно? План, реликвия, дед-терминатор… Бред какой-то, шпионские страсти.

– Мне много чего известно, вы уже в этом убедились.

– Согласен, – устало сказал Стах. – Хрен с ним, с этим сторожем. Хватит стирать исподнее, надоело.

Что надо сделать? Говорите – и мы на сегодня разбежались…

Этот разговор состоялся спустя неделю после того, как Черный Человек дал ему очередное задание.

– Нужно проследить за этими людьми, – сказал он как обычно бесстрастным голосом.

И протянул Стаху две фотокарточки, на которых знакомые Тихомировых узнали бы Николая Даниловича и Глеба.

– Всего-то… – Стах облегченно вздохнул. – Исполним, какие проблемы. Нужны адреса и тачка. Только не паленая – чтобы нас менты не повязали раньше времени.

– Все будет. Плюс различная электроника. Но вам нужно научиться обращаться с этой техникой.

Внимательно прочитайте инструкции. Они написаны просто и доходчиво.

– Как скажете…

– И еще одно, последнее, – на этот раз неудача исключается. Вы пойдете до конца, если потребуется.

– Хотите сказать, что?..

– Да, – жестко отчеканил Черный Человек. – Вы получите оружие. Настоящее оружие, а не тот металлолом, который был у вас ранее…

На том и распрощались. В этот вечер Стах напился до белой горячки. Его даже посетила мысль, а не вскрыть ли себе вены, чтобы разом освободиться и от Черного Человека, и от всех своих бед и горестей. Но додумать ее он не успел, уснул прямо во дворе на скамейке. А когда проснулся и вылил на себя пять ведер холодной воды, дурацкая мысль ушла сама по себе, оставив после себя лишь похмельный синдром…

Стах не хотел говорить Збышеку и Анджею, что после них на территории историко-архитектурного комплекса остался труп сторожа. Но они сами об этом узнали от кого-то из знакомых. Для Анджея это был шок. Бедняга даже аппетит потерял, и некоторое время не заходил в пивную Жулинского. Что касается Збышка, то он отреагировал на неприятную новость достаточно спокойно. Скорее всего, Збышек и без объяснений понял, что их подставили. Но в том, что они влипли по крупному, винил только Стаха. У них и раньше были натянутые отношения, а теперь Збышек вообще перестал праздновать своего бугра. Однако, на дело Збышек пошел без лишних слов и расспросов. Может, потому, что сразу получил аванс. На этот раз Коповский не стал жадничать и выделил каждому по три тысячи. Анджея и такие большие деньги не обрадовали. Он не хотел к ним даже прикасаться.

Пришлось Стаху нажать на его чувства. Ему не хотелось убийством сторожа шантажировать Анджея, который по своей сути был большим ребенком, – непосредственным, непоследовательным, иногда жестоким, а временами совершенной душкой, парнем душа нараспашку. И Анджей сдался. Но делал все с прохладцей, через силу. Он стал реже улыбаться и больше пить.

Поначалу слежка не показалась Стаху тяжелым делом. Тем более, что кто-то из подручных Черного Человека постарался поставить где надо и где не надо «жучки», и все разговоры Тихомировых каждодневно прослушивались. Стах и парни сидели в машине (на этот раз им предоставили не новую, но в хорошем состоянии, «волжанку» с полным набором необходимых документов), слушали заумные речи отца и сына, в основном касающиеся истории и археологии, пили баночное пиво и откровенно скучали.

Благодаря такой непыльной и денежной работе даже их отношения друг к другу изменились к лучшему. Коповский снова стал авторитетом, у Анджея появился аппетит, а Збышек перестал собачиться со Стахом, решив отложить выяснения отношений на неопределенный срок.

Но затем все резко изменилось. Тихомировы вдруг засобирались и отправились в путешествие. Теперь приказ Черного Человека был еще более категоричен – не спускать с них глаз ни под каким видом, днем и ночью, в любую погоду.

Иначе…

Это иностранец мог бы и не напоминать. Постепенно разобравшись в пустопорожней, как ему казалось, болтовне своих подопечных, Стах неожиданно понял, что нужная Черному Человеку вещь, скорее всего, находится где-то в районе Трех Могил и что Тихомировы тоже ее ищут. Едва услышав это название, Стах сразу вспомнил смерть отца и его предупреждение не ходить к Трем Могилам, услышанное им в кошмарном сне. И подумал, что это уже не шуточки. Такие совпадения трудно назвать слепым случаем.

Перед тем, как уехать из поселка – дело было вечером – Стах на минуту забежал к Рудзевичу. Ксендз встретил его приветливо, расплылся в улыбке до самых ушей. Но Коповский не стал долго рассусоливать. Он лишь сказал:

– Помолитесь за мою грешную душу, святой отче. А это на нужды костела…

Стах положил на тарелку двести долларов.

– Бывайте… – бросил он на прощанье.

И убежал, оставив Рудзевича в большом смятении. Приезжий начальник из ордена иезуитов больше не появлялся в поселке, поэтому ксендз был не в курсе дел, которыми занимался Стах со товарищи.

Коповский внутренне сжался. Ему казалось, что он обречен. Стаху нельзя было идти к Трем Могилам ни под каким видом, но в то же время он не мог не выполнить приказ Черного Человека. Неважно чувствовали себя и его подельники. Но по другой причине. Им совсем не улыбалась перспектива топать на своих двоих по бездорожью. Ведь к Трем Могилам не могла проехать никакая машина, разве что гусеничный вездеход.

Их опасения подтвердились. Они проследили весь путь Тихомировых до Трех Могил, а когда те начали ковыряться в земле, отаборились поблизости. «Волжанку» они оставили в зарослях, надеясь забрать на обратном пути.

К сожалению, полевой подготовкой, которую имели Николай Данилович и Глеб, они не обладали. Поэтому слежка за кладоискателями вымотала всех до предела. А в ночное время им досаждали мошкара и комары. Эти кровососущие и противно зудящие твари лезли, куда ни попадя, доводя горе-сыщиков до исступления. Не помогала даже патентованная импортная мазь против насекомых, которую люди Черного Человека заботливо оставили в машине вместе с комплектом оборудования для слежки.

Какое-то время после обработки мазью открытых частей комары облетали их стороной; но затем, словно захмелев от этой отравы, они с остервенением набрасывались на парней, прокалывая своими длинными хоботками даже плотную одежду. Похоже, то, что иностранным комарам было смертельным ядом, русским кровососам приходилось в кайф…

Кроме того, насекомые как-то умудрялись время от времени выводить со строя электронную стереотрубу, благодаря которой Тихомировы, чтобы они не делали, были видны им как на ладони. Но еще с большим напряжением духовных и физических сил давались им ночевки. Чтобы не демаскировать себя, команда Стаха решила не ставить палатку, а построила в зарослях шалаш. Притом среди колючего терновника – чтобы у Тихомировых не возникло желание сходить в кусты, например, по большой нужде.

Надежды Стаха и его дружков оправдались – в терновник не могла пролезть никакая тварь, даже ужи, которых тут хватало. Но им самим тоже приходилось не сладко. Прежде чем уснуть на подстилке из веток и травы, они смазывали многочисленные царапины йодом и долго матерились; но шепотом.

Что касается других бытовых удобств, то по причине полного их отсутствия через неделю все воняли, как стадо свиней. Ведь для того, чтобы помыться, нужно было спуститься с холма к озерку, где их могли встретить Тихомировы – они не отличались немецкой пунктуальностью и слонялись туда-сюда когда хотели, даже поздним вечером и ночью. Кроме того, питаться пришлось всухомятку, и Збышек лишь злобно матерился, когда к ним долетали умопомрачительные запахи горячей стряпни, приготовленной Тихомировыми в очаге.

Как только Николай Данилович и Глеб откопали камеру, Стах вышел на связь с Черным Человеком. Услышав сообщение, иностранец надолго умолк, а когда вновь заговорил, Коповский, впервые за время их знакомства, уловил в его голосе сильное волнение.

– Это отличная новость…

Голос иностранца казался заржавевшим.

– Судя по всему, приближается финал. Не мешайте им. Пусть работают. Когда они закончат раскопки и соберутся уходить, дайте мне знать. Теперь связь между нами должна быть постоянной. Звоните мне в любое время дня и ночи.

– Нет проблем… – ответил Стах.

Связывались они по спутниковому телефону. Увидев в руках Стаха такую дорогую и козырную технику, Збышек даже потерял на некоторое время дар речи. Что касается Анджея, то он, отправляясь на боковую, клал аппарат, выполненный в виде кейса, себе под бок.

Когда Тихомировы, взяв рюкзаки, надолго скрылись в камере, Коповский забеспокоился.

– Что они там делают? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Какая разница, – лениво ответил Збышек, ковыряясь в зубах соломинкой. – Так даже лучше. Куда они денутся. Сбежать из этой ямы они никуда не смогут, значит, нам свободней. Сегодня у них был праздник души. Збых, которого сухомятка достала до живого, плюнул на свои обязанности сторожевого пса при кладоискателях, на рассвете взял карабин и ушел охотиться.

Стах даже запенился от злости на строптивого и непослушного подручного, оставившего пост без спроса, и готов был убить его, но когда Збышек притащил зажаренного на костре глухаря, он мгновенно сменил гнев на милость и с удовольствием принял участие в настоящем пиршестве.

Чтобы на холме не был слышен звук выстрела, Збых удалился от Трех Могил на расстояние не менее двух километров. И ему здорово повезло сразу наткнуться на глухариную семейку. Остальное было делом техники: он ощипал птицу, вынул внутренности и поставил тушку на костер, который развел в ложбинке.

Самым тяжелым для него оказалось томительное ожидание конца поварской процедуры. Чтобы его не терзал зверский аппетит, возрастающий по мере того, как ужаривалось мясо, он пошел на крайние меры – взял и пожевал веточку полыни. После этого «террористического акта» над своими вкусовыми рецепторами Збышек мог продержаться вообще без еды хоть двое суток. Глухарь был доставлен к шалашу в целости и сохранности, не потеряв даже маленького кусочка мяса. Збых мог гордиться своей выдержкой и чувством товарищества. Теперь он выковыривал кусочки мяса из зубов и чистил карабин, разобранный на части. Это был СКС, отличная машинка, способная «достать» противника на расстоянии не менее километра.

Едва увидев карабин в багажнике «волжанки», Збышек схватил СКС, как капризный ребенок чужую игрушку, и не дал никому даже подержаться за него. Стах не возражал. Ему достался почти новый «вальтер» с глушителем и две запасные обоймы. Ничего не получил из новых поступлений лишь Анджей. Но Ендрусь, несмотря на свою любовь ко всяким механизмам, в частности к огнестрельному оружию, хотел вообще отказаться от «макарова», с которым они ходили грабить музей, и Стах всучил ему пистолет едва не силком.

– Что значит – какая разница!? – возмутился Стах. – Нужно знать, что они там делают.

– Кому нужно, тебе? – спросил Збышек.

И с наглецой ухмыльнулся.

– Нам! – резко ответил Стах.

Он даже почернел от едва сдерживаемой злобы.

Стах почувствовал, что еще слово – и Збышку конец. Внутренним взором он даже увидел, как достает «вальтер», нажимает на спусковой крючок, и мозги Збыха разлетаются по кустам. Наверное, Збышек понял состояние бугра, потому что сразу же стушевался и дал задний ход.

– Ну, если надо…

– Надо! – отрезал Стах, все еще во власти праведного гнева.

– Тогда пойду, посмотрю…

Збышек встал.

– Только будь внимателен, – напомнил Стах. – Не попади в какой-нибудь хитрый капкан.

– Буду… – независимо буркнул Збых.

Они уже знали, что Тихомировы оборудовали сторожевую «паутину», которая мешала соглядатаям подойти поближе к палатке. Правда, у них было специальный прибор, похожий на ружье с оптическим прицелом, благодаря которому они могли подслушивать разговоры Тихомировых на расстоянии. Но лежать с ним целый день и вечер в кустах, направив чувствительную антенну на кладоискателей, было очень утомительно. К тому же они никак не могли его наладить – в наушниках все время раздавался сильный шум и треск, словно где-то рядом шла гроза, и чаще всего вместо цельных фраз они слышали лишь отдельные слова.

И все-таки они разобрались, как устроены некоторые ловушки. И даже научились их обходить. Но только днем. И не все. Подходы к раскопу ими были еще не освоены.

Оставив карабин и прихватив с собой лишь нож, Збых лег на живот и осторожно пополз в сторону палатки. Вскоре он исчез в высокой траве. Потянулось нервное ожидание, которое прервалось грохотом взрыва. Збышек буквально взмыл над землей. Матерясь и брызжа слюной, он бегом, уже не скрываясь, вернулся обратно.

– Суки! Убью всех, порежу на куски! – кричал он в дикой ярости, одновременно извиваясь от боли.

Ему здорово не повезло – один из пиропатронов взорвался совсем рядом. Стах и его команда как-то умудрилась проморгать тот момент, когда Глеб ставил эти растяжки. Наверное, потому, что это было вечером, в сумерках. Да еще, ко всему прочему, Тихомиров-младший установил свои взрывающиеся ловушки в тех местах, где не присутствовала «паутина» со звоночками. Поэтому эффект от взрыва пиропатрона получился, что называется, сногсшибательный. Испуганного и обожженного Збыха едва не хватила кондрашка.

Збышек получил сильный ожог левой стороны лица. Анджей достал аптечку и начал накладывать на обожженное место какую-то мазь. От боли Збых еще больше ярился, и когда на поверхности появился встревоженный Николай Данилович, он, не помня себя, схватил карабин и выстрелил в его сторону, почти не целясь.

– Зачем ты это сделал!? – еще раз спросил Стах, приглушенным от ярости голосом.

– Пусть сука знает… – остывая, буркнул Збых.

Он уже понял, что зашел чересчур далеко и что Стах может запросто отправить его вслед Тихомирову. Вон уже и руку положил на рукоять пистолета…

Вспугнутая выстрелом стайка диких голубей все кружила и кружила над Тремя Могилами. Зоркие птичьи глаза видели все, что творилось внизу. И картина, которая предстала перед их глазами-бусинками, очень не понравилась бы Стаху.

Глава 10. В ЗАПАДНЕ

Когда Глеб, наконец, выбрался из раскопа, то увидел неподвижную фигуру отца, который лежал на земле в неудобной позе. Звук выстрела он услышал, когда был еще на подходе к камере.

«Убит!!!» – первым делом мелькнула в голове страшная мысль. Но Глеб не стал подниматься на ноги, что было бы смерти подобно, ведь невидимый стрелок, скорее всего, готов был произвести еще один прицельный выстрел.

Им уже приходилось попадать в подобные передряги. Однажды, года два назад, за ними гнались добрых десять верст конкуренты, имеющие бандитскую «крышу». Это было близ Калининграда, бывшего Кёнисберга, столицы Восточной Пруссии.

Отступая, гитлеровцы и местные жители зарыли в окрестностях Кёнисберга немало разных ценностей. Кроме того, советская авиация разбомбила несколько музеев, и их богатые фонды оказались перемешанные с землей. Так что Калиниградская область после войны, и в особенности последние пятнадцать – двадцать лет, стала поистине золотым дном для кладоискателей и авантюристов разных мастей. Поговаривали даже, что где-то в казематах крепости спрятана приснопамятная «Янтарная комната», но Тихомировы не очень верили россказням различных «знающих» людишек, а также велеречивых дилетантов и борзописцев, изображающих из себя великих знатоков кладоискательского дела.

Николай Данилович любил конкретику и обстоятельный библиотечный поиск. Он брался за дело лишь тогда, когда почти наверняка знал, за чем идет, и где оно лежит. Наобум профессиональные кладоискатели Тихомировы никогда не действовали – берегли свое драгоценное время, силы и средства. Тогда они нашли богатую коллекцию монет, настоящий музейный раритет, и едва не потеряли головы. По ним стреляли из автоматов и пистолетов, но судьба смилостивилась над ними и они не получили ни единой царапины.

Правда, Тихомировым пришлось просидеть в жидкой болотной грязи, достававшей им до горла, часов шесть, пока не стемнело, но что значили мелкие неудобства по сравнению с конечным результатом – своими спасенными жизнями и восхитительно прекрасными, хорошо сохранившимися монетами эпохи бранденбургских Гогенцоллернов[39] из серебра и золота. Однако теперь ситуация смотрелась гораздо хуже, потому как бежать было некуда. Так получилось, что, обустроив палатку в скалах, Тихомировы загнали себя в угол не в переносном, а прямом смысле. Но про это Глеб не думал. Главное узнать, жив ли отец. Если же он только ранен, то нужно сделать перевязку и оттащить его в укрытие. А там видно будет…

Глеб отполз немного в сторону и, спрятавшись за камнями, стал пристально вглядываться в заросли. Откуда стреляли? Это был вопрос, который мог стоить ему жизни. И на него нужно было ответить, во чтобы-то ни стало. Он заметил шевеление в кустах с левой стороны краем глаза. И среагировал мгновенно – быстро прицелившись, Глеб ударил туда сразу из двух стволов – дуплетом. Крупная дробь сбрила массу листьев и мелких веток. А вслед за грохотом выстрела раздался крик боли. Попал!

С молниеносной скоростью перезарядив двустволку, Глеб снова обстрелял кусты, и, не дожидаясь возможного ответа, мгновенно сменил свою дислокацию – переполз за другой камень, поближе к тому месту, где лежал отец. Наверное, те, что подстрелили Николая Даниловича, были ошеломлены залпами из двустволки, потому что ответных действий с их стороны Глеб так и не дождался. Скорее всего, неведомый противник латал свои продырявленные дробью шкуры.

Выждав еще немного, Глеб пополз к отцу. Когда он приблизился к нему вплотную, Николай Данилович шевельнулся. У Глеба даже дыхание от радости перехватило – все-таки жив!

– Сынок…

Язык Тихомирову-старшему повиновался плохо.

– Ты как? – через силу выдавил он из себя.

– Батя, я в норме. Что с тобой?

– Не знаю. В груди… жжет…

– Дай посмотрю…

Глеб осторожно перевернул отца на спину и почувствовал, как больно сжалось сердце – ранение было из разряда очень неприятных. Лишь бы пуля не зацепила жизненно важный орган…

– Что там? – спросил отец

– По-моему, ранение сквозное, – ответил, даже не запнувшись, Глеб. – Жить будешь, я уверен.

– Твои бы слова…

– Сейчас я перевяжу тебя, – решительно сказал Глеб, снимая с себя рубаху.

К сожалению, походная аптечка осталась под землей, в одном из рюкзаков, а идти к палатке было опасно. Поэтому оставшийся в одной майке Глеб разорвал рубаху на полосы и кое-как перевязал все еще кровоточащую рану на груди отца. Одно его радовало – он угадал, что пуля прошла навылет. Похоже, стреляли не из пистолета, а из какого-то мощного оружия, возможно, винтовки.

– И куда нам теперь? – с невольной горечью тихо спросил Глеб сам себя.

Отец услышал его шепот и сказал:

– Волоки меня… в раскоп. Укроемся под землей. Иного выхода нет… Это не случайные люди. Они пришли по наши души.

– Но…

– Никаких «но»! Плиту вернем на место… если удастся. Нет – взорвем вход. Иначе погибнем.

– Понял, батя, понял. А теперь держись…

И Глеб, крепко ухватившись жилистой рукой за ворот джинсовой рубахи отца, потащил Николая Даниловича к виднеющимся неподалеку земляным холмикам, стараясь все время оставлять между собой и зарослями валуны и булыги побольше.

Когда Глеб опустил отца, который от боли потерял сознание, в камеру и стал спускаться туда сам, на вершине холма вдруг началась самая настоящая канонада. Как определил Глеб на слух, палили из винтовок, автоматов и пистолетов. Но ни одна пуля не просвистела над раскопом, чему Глеб здорово удивился. Он не стал разбираться в событиях, происходящих возле древних курганов. Ему было просто недосуг. Ведь вооруженные люди запросто могли забросить в раскоп гранату – как баскетбольный мяч в кольцо. И тогда им точно конец. Поэтому Глеб поторопился затащить отца в подземный коридор, а сам начал с лихорадочной быстротой освобождать утопленные в пол квадраты от камней. Он сомневался, что у него что-нибудь получится, но ему очень не хотелось взрывать вход в подземный храм, дабы не остаться в святилище розенкрейцеров или кого там еще навсегда.

Но Глеб приятно ошибался. Едва был освобожден от груза последний квадрат, как раздалось знакомое шипение, и плита со скрипом медленно поползла по направляющим обратно. Мало того, скальный участок в виде широкого порога сразу за плитой начал подниматься вверх, и Глеб едва успел юркнуть во все сужающуюся горизонтальную щель. Здорово придумано, мысленно восхитился Глеб. Даже если кому-то придет в голову разрушить плиту, за нею он увидит сплошную скалу.

Глеб взял отца на закорки и, согнувшись в три погибели, понес его вниз, в большую пещеру. Николай Данилович не подавал признаков жизни. Глеб был в отчаянии, но ничего не мог поделать. Нужно было быстрее добраться до рюкзака с аптечкой. Но узкий неосвещенный ход не позволял развить большую скорость, и Глеб с тяжелой ношей на спине полз как улитка. Но вот, наконец, он увидел впереди голубое свечение и едва не заплакал от радости. Пещера! Быстрее! Еще Быстрее!!!

Отец, батя, дорогой мой, любимый, как ты? Держись… Держись!

Глеб в мгновение ока распотрошил рюкзак, достал из аптечки шприц с антидотом и сделал укол. А затем наложил антисептическую повязку на обработанную уже по всем правилам рану.  Аптечка у Тихомировых была особая. Она предназначалась для любых случаев жизни. В том числе и для тех, когда эта самая жизнь висит на волоске. Лекарства в ней были сплошь заграничные и дорогие. Ну, разве что за исключением бинтов, ваты, йода, зеленки и еще кой чего – по мелочам. Николай Данилович никогда не жалел денег на качественное оснащение своих кладоискательских экспедиций.

Мало того, и он, и сын шесть лет назад прошли по блату курс «молодого бойца», как шутливо назвал Тихомиров-старший ускоренные фельдшерские курсы при мединституте, где готовили медбратьев-контрактников для службы в «горячих» точках страны и мира. Так что, при большой необходимости, каждый из них мог вполне профессионально сделать в полевых условиях даже несложную операцию; например, удалить пулю, неглубоко засевшую в мягких тканях тела.

Глеб, который тогда только начинал бегать по девкам, а потому времени у него всегда было в обрез, долго противился такой идее отца. Но затем привычка к повиновению старшему взяла верх (тем более, что переупрямить Николая Даниловича было невозможно), и он закончил курсы с блеском, лучше, чем родитель. Однако только теперь он понял и мысленно согласился, что отец в этом вопросе был прав на все сто процентов…

Николай Данилович очнулся быстро. Организм у него действительно был железным. Даже большая потеря крови не ввергла его в коматозное состояние.

– Как у нас обстоят дела со входом в пещеру? – спросил он, едва открыв глаза.

Обрадованный Глеб поведал отцу, что механизм, на их удачу, сработал как должно. Рассказал он и про поднимающийся порог.

– Это дело рук розенкрейцеров, – с удовлетворением констатировал Николай Данилович. – Можно в этом не сомневаться. Я уже говорил, что в их братстве всегда было много великолепных механиков и ученых. Достаточно назвать Леонардо да Винчи, который по косвенным данным тоже поклонялся Крестовой Розе. Или Розовому Кресту, что одно и то же.

– А если они все-таки проломят стену взрывом? – тревожился Глеб.

– Не исключен и такой оборот…

Николай Данилович устало прикрыл веки.

– Эти люди пришли сюда не просто так, на экскурсию, – сказал он спустя несколько секунд. – Возможно, им известно и про план, и про пещеру. Так что вряд ли они остановятся на пороге. Глеб поторопился промокнуть носовым платком испарину, выступившую на лбу отца, и доложил отцу о перестрелке наверху.

– Ну вот, видишь… – Николай Данилович болезненно поморщился. – С автоматическим оружием простые кладоискатели не ходят.

– Что будем делать? – спросил Глеб.

– Нужно заминировать проход… где-нибудь посредине, – ответил Николай Данилович. – Если они сюда сунутся, будем взрывать.

– Но тогда мы останемся здесь навсегда!

– Не думаю.

– Ты считаешь, мы сможем потом быстро убрать завал? Сомневаюсь. А ты ведь ранен, тебе нужно в больницу как можно быстрее.

– Обо мне не думай. Выкарабкаюсь. Не впервой. А что касается завала, то нам вряд ли удастся его раскидать. Даже если бы я был здоров.

– Не понимаю…

– Глебушка, здесь должен быть еще один выход. Разве ты не заметил, что воздух в пещере свежий, не спертый?

– Да как-то не придал этому значения, – растерянно ответил Глеб.

– И напрасно. В этом и заключаются тонкости нашей профессии.

– Но его еще нужно найти, этот запасный выход.

– Найдем.

– А если там не выход, а просто отдушина, какая-нибудь расщелина, куда только летучие мыши могут залетать?

– Ни в коем случае, – уверенно ответил отец.

– Почему ты так думаешь?

– На самом деле все очень просто. Если это подземный храм, значит, где-то должен быть и вход в него. Парадный вход.

– Так ведь мы его уже нашли!

– Чудак человек…

Николай Данилович пошевелился, меняя позу, и сделал попытку улыбнуться, что у него не очень получилось.

– Кто входит в храм сверху? – спросил он со снисходительностью умудренного опытом человека. –

Даже подземный. Святое место должно быть выше входа. Или находится с ним на одном уровне. А камера наверху всего лишь запасный, тайный ход. Розенкрейцеры всегда отличались осторожностью и предусмотрительностью.

– Ты воодушевил меня. Теперь точно прорвемся. Батя, тебе нужно чуток перекусить. Нет-нет, не спорь! Глотни для поддержания сил немного спирту, съешь шоколадку. И выпей горячего чаю. Термосы еще полны. Ты знаешь, что это надо.

– Да знаю, знаю… Но не шибко хочется…

– Никаких отговорок!

– Сдаюсь…

После еды Николай Данилович немного оживился. Ему даже дышать стало легче. Наверное, подействовал спирт. Ни старший, ни младший Тихомировы спиртным особо не злоупотребляли, поэтому выпитая Николаем Даниловичем крохотная рюмашка стала для него настоящим допингом.

– Пойду, займусь взрывчаткой, – сказал Глеб, поднимаясь на ноги. – Не скучай тут без меня. Я быстро…

Глеб и впрямь управился минут за двадцать, хотя и не спешил. Со взрывчатыми материалами шутки плохи, поэтому Тихомиров-младший был предельно осторожен. Он нашел в одном месте по бокам прохода два глубоких кармана, заложил в них динамит, поставил электродетонаторы, подвел проводку и укрыл взрывчатку под слоем камней. Кроме минирования, Глеб соорудил еще и сигнальную систему растяжек с пиропатроном. Он установил его чуть ближе к выходу, чтобы эта хлопушка предупредила их о прибытии незваных гостей.

Закончив работы, Глеб прислушался. Наверху все еще шла перестрелка, хотя она уже начала постепенно стихать, словно эпицентр событий начал сдвигаться за пределы холма.

– Ты как тут, живой? – возвратившись в пещеру, с деланной бодростью спросил он отца, наливая себе чаю из термоса.

Ему тоже не мешало подкрепиться. Слишком много потерял он сил и нервной энергии за последний час.

– Твоими молитвами…

– Хочешь еще чего-нибудь? Может, воды…

– Воду давай. Как там наверху?

– Бой продолжается. Такое впечатление, что сюда сбежалась вся окрестная братва.

– Вполне возможно. Конкуренты… Но я все же предполагаю, что всех их интересуют результаты наших раскопок. Возможно, за нами даже следили.

– Может быть, – согласился Глеб. – Признаюсь, иногда я чувствовал себя как-то неуютно. Как будто на меня пристально смотрели чужие глаза. Такой, знаешь ли, холодок между лопаток гулял.

– Почему не сказал?

– Если честно, было немного стыдно, – признался Глеб. – Боялся, что ты подумаешь, будто я профнепригодный. Ведь поначалу, когда ты стал меня брать в экспедиции, я и впрямь немного трусил. Но я старался не подавать виду. Ну, а здесь подумал, что ко мне вернулся мой детский мандраж.

– Бывает… А вообще ты молодец. Хорошо придумал с ловушками. Не сработай пиропатрон, наши шкуры уже сушились бы на веревочке. Похоже, наверху серьезные люди. Такие не любят оставлять следы.

– Интересно, их просто интересуют раскопки в районе Трех Могил, или?..

– Скорее всего, «или», – ответил отец. – Об этом мы уже говорили. Вспомни грабеж в музее и убитого сторожа. И этого… Крюгера.

– Но что может храниться в подземных пещерах?

– Вопрос чисто риторический. Однако, часть ответа на него у нас уже есть.

– Ты о чем?

– Следуя логике, можно заключить следующее: здесь что-то спрятано, оно имеет огромную ценность (уж неизвестно какую именно – материальную, моральную или колдовскую), за этой вещью (или кладом) идет серьезная охота, люди, которые в ней участвуют, ни перед чем не остановятся, и самое главное – в ситуации замешанный орден розенкрейцеров. Скорее всего, данные о том, что братство Креста и Розы давно прекратило свое существование, несколько преувеличены. А эта организация умела добиваться своих целей.

– Из этого исходит, что нам кырдык.

– Не факт, – живо возразил Николай Данилович. – До нас еще нужно добраться.

– А нам – выбраться отсюда. Иначе мы сами станем раритетами этого подземного храма в виде мощей.

– Выберемся, – ответил отец.

Он постарался, чтобы его ответ прозвучал уверенно и обнадеживающе, но у него это плохо получилось.

Может, потому, что по телу снова пошла волна слабости.

В ответ Глеб лишь тяжело вздохнул.

– Кстати, – сказал Николай Данилович, – ты заметил, что мы уже давно не включали фонарики, а свет не гаснет? Мало того, он даже усилился.

– Интересно… – отстранено пробурчал Глеб, занятый своими мыслями.

– Еще как интересно. Если бы мое предположение не было столь фантастично, можно сделать вывод, что интенсивность свечения зависит от человеческих эманаций[40].

– Ну, это ты точно загнул. Хотя…

– Странное здесь место, – задумчиво сказал Николай Данилович.

– Что да, то да…

– Ты забрал веревку?

– Забрал.

– Она тебе еще может здорово пригодиться.

– Понятное дело… Так я пошел?

– Не торопись. Поешь, и немного отдохни. Нужно дождаться, пока наверху все закончится. А потом победители (если таковые окажутся) начнут гадать, куда мы девались. Неплохо бы подслушать из-за стены их разговоры в раскопе – кто они, что им от нас нужно и планы на будущее. Не сомневаюсь, что слышимость будет хорошей. Но даже если эти неизвестные догадаются, что мы под землей, проникнуть вглубь холма им быстро не удастся. Я не думаю, что они таскали с собой полста килограммов взрывчатки. Пока найдут ее, пока доставят сюда, пройдут как минимум сутки. Так что у нас в запасе есть примерно сорок – пятьдесят часов. – Плюс время, которое они потратят на разбор завала после нашего взрыва. Если его вообще можно будет разобрать.

– Взрывать проход нужно только в крайнем случае.

– Ты говоришь – если неизвестные догадаются, что мы под землей… Им и гадать ничего не нужно. Они ведь видели, куда мы нырнули.

– Видели. Но только то, что два человека спрыгнули в раскоп. Не более того. Пока шел бой, мы запросто могли куда-нибудь сбежать. И не обязательно под землю. Весь холм покрыт деревьями и кустарником. Спрятаться есть где. А когда шла перестрелка, я уверен, что противоборствующим сторонам было не до нас.

– Тоже верно, – согласился Глеб. – Там такая пальба поднялась, будто где-нибудь в Чечне.

– По-моему, ты тоже внес свою лепту в этот кавардак… Или это мои бредовые видения?

– Нет, батя, не видения. Шарахнул пару раз. И даже, как мне кажется, попал. А вот в кого – не заметил. Но знаешь, внутри очень неприятное чувство… Словно я совершил какой-то мерзкий поступок. Впрочем, если идти по букве закона, то так оно и есть.

– Не бери в голову. Не мы первыми начали. Нас заставили защищаться. И вообще – все твои грехи в этом случае я беру на себя. Так что успокойся…

Николай Данилович умолк, откинув голову на импровизированную подушку, которой служил один из рюкзаков. Его лицо было бледно-серым. Он неожиданно уснул.

Глеб обхватил голову руками, и тихий стон вырвался даже не из его груди, а из сердца. Зачем он показал отцу этот проклятый план!? Ведь сразу было ясно, что Николай Данилович не упустит такой интригующий случай. Если бы он тогда знал… Если бы знал!

Отступление 4. ТАЙНЫЕ ВРАГИ

Ротгер шел в лабораторию алхимика. Он не любил торчать за спиной Теофраста, когда тот занимался какими-то опытами, совершенно непонятными для рыцаря, который не настолько был образован, чтобы разбираться в исследованиях брата по вере. В помещении стояли запахи серы, нашатыря и еще каких-то совершенно отвратительных ингредиентов – как в аду. Кроме того, в плохо освещенной и слабо проветриваемой лаборатории всегда было жарко и душно, поэтому Ротгер предпочитал охоту на свежем воздухе на диких зверей и двуногих животных – несмотря на постоянные карательные экспедиции, разбойники в окрестных лесах все еще пошаливали.

В общем, рыцарю до смерти не хотелось зря переводить время в обществе Теофраста, хотя тот и был компанейским парнем и превосходным рассказчиком. Но приказ магистра ордена Креста и Розы был ясен и недвусмыслен – по возможности никогда не выпускать из виду алхимика и слать голубиной почтой отчеты о проделанной Теофрастом работе. Следить за братом по вере было очень неприятной и тягостной обязанностью, поэтому Ротгер подсунул Теофрасту слугу, который разбирался в алхимических премудростях и был по-собачьи предан рыцарю, выкупившему его из литовского плена, где за какие-то серьезные прегрешения ему грозила виселица. Правда, перед этим пришлось убрать прежнего помощника алхимика. Но этим делом Ротгер не занимался.

Проблему сняли «невидимые» – тайная служба ордена розенкрейцеров. За два дня до поездки помощник Теофраста вышел погулять и свалился в крепостной ров. Потом нашлись свидетели, которые рассказали, что он перед прогулкой наливался вином в какой-то харчевне. На том дело и закончилось. Впрочем, Теофраст не сильно убивался по своему помощнику. Тот и раньше отдавал должное Бахусу и не отличался пунктуальностью и прилежанием.

Новый слуга Теофраста, исполняющий роль подмастерья алхимика, имел несколько несомненных достоинств: был немым, потому что в плену ему вырвали язык, притворялся перед всеми, кроме Ротгера? глухим и имел острый, аналитический ум, столь несвойственный бывшему школяру-недоучке, которого когда-то выгнали из учебного заведения за лень и пьянство.

Наезжал Ротгер и к Вратам Судеб. Правда, воины втихомолку называли холм с курганами Седлом Дьявола, но суть того, что там происходило, не менялась.

Холм преображался. Сотни пленников мостили дорогу, насыпали террасы, делали лестницу и какие-то другие работы, о которых не стоило знать даже Ротгеру. Полная информация о фронте работ по обустройству Врат Судеб была только у Теофраста. Однако, на эту тему он не распространялся. Но Рогтгар за это не держал на него обиды. Он понимал, что Теофраст всего лишь неукоснительно исполняет приказ Коллегии Святого Духа, обязательный для всех посвященных без исключения. Тем, кто такие приказы нарушал, – вольно или невольно – нельзя было позавидовать…

К работам на холме и охранным мероприятиям Ротгер не касался. Магистр ордена Креста и Розы для руководства работой прислал какого-то темнолицего сарацина, который был угрюм, необщителен, разговаривал только на латинском языке, и то из рук вон плохо.

Ему дали большой отряд кнехтов, вольнонаемных мастеров – преимущественно немцев и итальянцев – и пригнали откуда-то пленников. Но не литовцев и не поляков, а жителей каких-то дальних стран, общаться с которыми мог только сарацин, судя по всему, тоже посвященный, притом высокого ранга.

Кнехты, не занятые охраной пленников, рыскали по окрестностям. Надо отдать им должное – их действия были более эффективные, нежели вылазки отряда Ротгера под руководством Гуго. Они отличались свирепостью и нечеловеческой жестокостью, и спустя какое-то время местное население начало бояться их как чумы. Кроме того, вокруг холма с тремя курганами на вершине специальный отряд мастеровых установил различные ловушки – капканы, ямы, самострелы, петли, западни, ловушки с копьями и падающими бревнами, и еще кое-что, уже из арсенала алхимиков ордена Креста и Розы.

Благодаря этим приспособлениям ничто живое не могло без смертельного риска для жизни подойти к Вратам Судеб на расстояние ружейного выстрела ни днем, ни, тем более, ночью.

Сегодня Ротгер не стал спускаться в подземелье крепости, чтобы пройти в монастырь тайным ходом. В последнее время ему стало казаться, что за ним кто-то следит. Это неприятно чувство усиливалось, когда он приходил в лабораторию Теофраста. Рыцарь даже хотел послать сообщение Коллегии Святого Духа, чтобы они направили сюда опытных ищеек, но вовремя передумал. Получалось так, что он не справляется со своими обязанностями главного охранителя монастыря. А это было чревато многими неприятными последствиями для Ротгера и его дальнейшего продвижения по длинной лестнице для посвященных, поднимающейся к сияющей вершине братства Креста и Розы.

Рядом с Ротгером шел оруженосец Гунд. Это был добрый малый, обладающий отменной реакцией, несомненной отвагой и поразительной способностью спать двадцать четыре часа в сутки. В то время как его сеньор отключился от восприятия окружающего мира и витал мыслями в эмпиреях, Гунд предавался более приземленным плотским мечтаниям.

Дело в том, что когда он просыпался, на него нападал зверский аппетит, и оруженосец трескал все подряд, пока его снова не одолевал сон и он не погружался в сладкую негу. Гунд шел и гадал, выполнит ли его просьбу монах-пекарь, обещавший приготовить сегодня к обеду лично ему большой пирог с мясом куропаток. Вчера оруженосец специально ходил в близлежащий лесок, где тайком от всех ставил силки, и возвратился со знатной добычей – четырьмя жирными птичками, при одном взгляде на которые у оруженосца текла слюна.

Жизнь прекрасна, думал Гунд, безмятежно улыбаясь утреннему солнцу и подставляя свое юношеское лицо с пухом на подбородке вместо мужской щетины под ласковые прикосновения легкого ветерка. Ему здорово повезло, что он не остался в родовом замке Ротгера исполнять капризы взбалмошной жены рыцаря, большой любительницы заниматься рукоприкладством. Он так и не понял, почему его заинтересовал куст на повороте тропы. Гунд посмотрел в его сторону более пристально – и с ужасом увидел, что прямо в его господина летит стрела!

Все внимание бедного юноши сконцентрировалось на ее острие, надвигающемся неотвратимо, как сам рок. Гунду вдруг показалось, что полет стрелы резко замедлился, и теперь он увидел, что это вовсе не стрела, а арбалетный болт.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, оруженосец, как сомнамбула, медленно-медленно, – по крайней мере, ему так показалось – сделал шаг в сторону и закрыл своим телом Ротгера.

Гунд с непередаваемым ужасом наблюдал, как болт приближается к его груди, словно тихо плывет по невидимым волнам, как он протыкает кожаную безрукавку, входит в тело, разрывая мышцы и связки, и погружается почти по самое оперение. Затем появилась кровь. Она била не фонтаном, а сочилась по капле. И только потом пришла боль. В отличие от замедленного полета болта, она была резкой, одномоментной и всепоглощающей. Гунд в шоке тихо вскрикнул и упал на землю уже без сознания…

Ротгер поначалу ничего не понял. Он бессмысленно глядел на тело юноши, лежащее возле его ног. Слишком уж резким был переход от мыслей возвышенных, даже где-то государственных, до голой житейской прозы. Но годы, проведенные на полях брани, где засады само собой разумеющееся дело, автоматически – пусть и с небольшой задержкой – включили все его двигательные функции, отвечающие за личную безопасность.

Первым делом рыцарь развернулся к зарослям боком, затем в его руках появился венгерский тарч[41], висевший на спине, которым он тут же закрыл лицо и грудь, потом Ротгер выхватил меч и зычным голосом, похожим на рев иерихонской трубы, прокричал:

– Тревога-а-а!!! Нападение!!! Все ко мне!!!

Нужно отдать должное страже на стенах. Еще не успело отзвучать эхо, как кнехты сообщили о нападении на господина своим товарищам, свободным от дежурств, и спустя очень малый промежуток времени первые два десятка кнехтов выбежали из ворот крепости и закрыли Ротгера павезами[42].

Пока совершался этот маневр, арбалетчики, не медля ни минуты и не дожидаясь дополнительных приказов, начали из сторожевых башен стрелять по кустам, возле которых находился их сеньор. Вскоре к ним присоединились и пехотинцы с ружьями, и началась такая сильная пальба, как будто монастырь осадил отряд схизматов. Но кусты не отвечали, и тогда, дождавшись еще одного отделения своих воинов, Ротгер рявкнул:

– Вперед! Найти!

В длинных объяснениях, кого нужно искать, кнехты не нуждались…

Едва они скрылись в лесу, Ротгер склонился над Гундом. И с облегчением констатировал, что тот еще дышит.

– В монастырь! – указывая на Гунда, приказал он Гуго, прибежавшему на место происшествия с десятком пехотинцев. – Только несите осторожно.

Ротгер очень надеялся на Теофраста, обладающего выдающимися по тем временам познаниями в медицине. Алхимик, увидев раненного юношу, встревожено спросил:

– Что случилось? На нас напали?

– Не на нас, а на меня, – хмуро ответил Ротгер. – Из засады. Брат Теофраст, спаси этого молодца. Век буду тебе признателен. Я обязан ему жизнью.

– Посмотрим…

Теофраст прикоснулся к болту, все еще торчащему в груди юноши, и Гунд болезненно простонал. Похоже, его сознание балансировало на тонкой грани между светлой стороной бытия и мраком забвением.

– Плохо дело, – констатировал Теофраст. – Если вытащить болт, он может мгновенно умереть. Но и оставить его в теле, конечно же, нельзя.

– Тогда как нам быть? – с беспомощным видом спросил рыцарь.

– Будем спасать мальчика, – решительно ответил Теофраст. – Он и мне симпатичен.

– Но как? Я знаю такие раны, от них почти никто выживает.

– Остается лишь надеяться на Всевышнего. И на ЭТО.

Взгляды алхимика и Ротгера обратились к большому стеклянному колпаку, которым была накрыта небольшая чеканная чаша необычной для средневековья формы из неизвестного белого металла. Она была немного похожа на древнегреческий канфар[43], но имела более короткую и толстую ножку, и не две ручки, а четыре. Они доставали до стола, и создавалось впечатление, что чаша имеет пять ножек.

Поначалу и приор Алоизий и сам Теофраст считали ее Граалем[44] – уж больно необычными свойствами обладала эта чаша. Она всегда была теплой и слабо светилась во тьме. Но в процессе ее изучения, поначалу воодушевленный алхимик испытывал все большее и большее разочарование. Единственным успехом, который Теофраст достиг в своих опытах с чашей, было оживление мотыльков, ящериц и выловленных в монастырском рву лягушек, умерщвленных в сосуде, откуда был откачан воздух. Но это мелкое открытие никак не поколебало мнение ни Ротгера, ни Парацельса, что чаша никакой не Грааль, а всего лишь один из раритетов древних эпох, сработанный безвестным, но гениальным, мастером. Правда, Теофраст открыл еще одно свойство чащи – она обеззараживала раны и способствовала быстрому их заживлению.

Однако, он не был до конца уверен, что примитивный и совсем не волшебный металлический сосуд поможет умирающему оруженосцу, потому как знал – диагноз рыцаря абсолютно точен. После таких ран оставалось лишь исповедаться, если человек был в сознании, и, получив отпущение грехов, брать курс на небеса.

Но надежда умирает последней, а Теофрасту, несмотря на их и так приятельские отношения, очень хотелось угодить Ротгеру, чтобы тот был ему обязан. Никогда нелишне иметь хороших друзей среди сильных мира сего, тем более человеку его весьма опасной профессии. Уж кто-кто, а Теофраст хорошо знал, скольких алхимиков сожгли на кострах, и сколько их погибло под пытками вельмож, пытающихся завладеть философским камнем[45] и узнать тайну превращения свинца в благородные металлы.

– Горячую воду и бинты! – приказал Теофраст своему помощнику.

Тот якобы научился читать распоряжения Парацельса по губам, но алхимик подтверждал свои слова жестикуляцией – азбукой глухонемых.

Приказание было исполнено мгновенно – наступила ранняя осень, которая принесла росные туманы поутру и ночную прохладу, в помещении стало совсем сыро, а потому огонь в камине горел, не затухая, денно и нощно, и кипяток всегда был под рукой.

Подождав, пока рыцарь срежет деревянное оперение болта, Парацельс крепко ухватил большими щипцами стальной наконечник, который пронзил Гунда насквозь и торчал из спины, и стал сквозь стиснутые зубы читать начальные слова молитвы:

– Pater noster…

Читая, он медленно тащил орудие убийства из раны, стараясь как можно меньше повредить и так разорванные ткани тела. Когда, наконец, болт вылез наружу весь, Гунд вскрикнул от пронзившей его боли, и кровь ударила фонтаном. Перевязку Теофраст наложил с профессиональной сноровкой. Он был доволен – несмотря на болевой шок, юноша все еще был жив.

– Будем надеяться, – сказал он взволнованному Ротгеру.

Рыцарь вместе с помощником алхимика прижимали тело Гунда к топчану – чтобы он не дернулся во время «операции», тем самым еще более усугубив свое и так аховой состояние.

Парацельс снял стеклянный колпак, достал чашу и, опрокинув ее, поставил на грудь юноши.

– Contra spem spero[46], – сказал он. – Теперь его жизнь в руках Господа нашего. Я сделал все, что мог.

Мне пришлось пожертвовать даже остатками мази, которую нужно готовить месяц, притом с компонентов, имеющихся только на Востоке.

– Спасибо тебе, брат Теофраст, – растрогано (что было для него совсем не свойственно) и проникновенно ответил Ротгер.

– Лечить людей – мой долг, – смутился Парацельс.

– Вина, – жестом потребовал рыцарь, обращаясь к слуге.

Он тяжело опустился на скамью и, морщась, потер виски.

– День начался – не соскучишься, – продолжил Ротгер, когда осушил полный кубок. – Такой наглости от разбойников я не ожидал. Подойти к самой крепости, на виду у дозорных…

– Брат Ротгер, позволь возразить. Не знаю, кого там найдут твои кнехты (да и найдут ли вообще), но на разбойников это совсем не похоже.

– Почему ты так думаешь?

– Взгляни на болт. Оперение на нем не прямое, а спиральное, под углом к оси древка в пятнадцать градусов; или чуть меньше. Ты знаешь, что такие стрелы в полете вращаются и более точно попадают в цель.

– Это верно. И что выходит из этого?

– Подобные арбалетные болты – новинка. Они сложны в изготовлении и просто не могут быть у примитивных варваров. Да ты это и сам знаешь. Поэтому, я считаю, что засаду устроили СВОИ. И если бы не мужество и отменная реакция твоего оруженосца, пришлось бы тебя отпевать.

– Но кто это? И почему решили убить меня, а не приора, к примеру?

– Приор…

Теофраст коротко засмеялся.

– Несмотря на то, что его преподобие, в отличие от нас, является духовным лицом, что особенно противно местным язычникам и схизматам, приора они убили бы лишь вслед за тобой, – сказал он, прогнав улыбку с лица. – А вот ты, брат Ротгер, для всех очень желанная цель. Без тебя и мои шансы выжить в этой глуши стали бы мизерными. Пока дойдет до магистра печальная весть, пока пришлют другого военачальника с соответствующим опытом – да и найдут ли такого? – от монастыря может камня на камне не остаться.

– Глупости. Не такая уж я важная шишка. Гуго вполне справится, пока мне не пришлют замену. Разбойников мы пощипали, разогнав их по медвежьим углам, крестьян усмирили, крепость оборудовали, валы и стены отремонтировали, продовольствия запасли на три месяца осады – что еще нужно?

– Все это верно. Но только в том случае, если бы опасность исходила извне. Но у нас другая беда. Враг ВНУТРИ крепости… или монастыря. Вот это самое страшное и опасное. В чем ты сегодня и убедился.

– Кто он? – спросил Ротгер, не очень надеясь на положительный ответ.

– У ордена Креста и Розы много врагов, как явных, так и тайных. Сразу, с налета, ответить невозможно. Но в этих краях присутствует только одна серьезная организация, способная на решительные и эффективные действия…

– Выкормыши Игнатия Лойолы, – с ненавистью закончил рыцарь мысль алхимика.

– Именно, – утвердительно кивнул Теофраст.

– Надо их разоблачить! – загорелся идеей Ротгер. – Я давно подозревал, что иезуиты свили тут гнездо. И хотел заняться ими вплотную. Да все никак руки до этого дела не доходили. Мне они казались не очень опасными. Будем искать!

– Проще найти на ощупь в мешке с ужами единственную змею, нежели вычислить в своем окружении иезуита. У них поразительная способность к мимикрии, предписанная, кстати, уставом ордена.

– Закуем в железо, будем пытать огнем… – запальчиво продолжал рыцарь, не слушая Теофраста.

– Прежде чем заковать, нужно поймать, – с иронией ухмыльнулся алхимик. – Что само по себе является трудно выполнимой задачей. Ты ведь не будешь калечить всю монастырскую братию, чтобы определить кто есть кто? А если предатель среди воинов?

– Я ручаюсь за своих кнехтов!

– А как насчет пехотинцев? Они ведь не твои вассалы.

– Да… Положение хуже некуда.

– На первый взгляд. Просто мы еще не занимались из-за ограниченности времени чисткой наших рядов.

– Но как, как вычислить эту гнусь!?

– Поди-ка, братец, посторожи за дверью, – раздельно и медленно сказал Теофраст, обращаясь к своему «глухонемому» подмастерью, якобы умеющему читать по губам. – И гляди в оба, чтобы ни единая душа не околачивались возле лаборатории. Да не забудь прихватить саблю! А если тебе вздумается оставить пост, я брошу тебя в яму с голодными волками.

Испуганный слуга, истолковав жестикуляцию алхимика, как должно, смиренно кивнул и вышел. Ротгер наблюдал эту картину со смешанным чувством любопытства и удовлетворения. Знал бы Теофраст, как этот умный и смелый до безумия увечный мазур[47] дерется на ножах…

– В принципе, вычислить шпиона не так уж и сложно, – сказал Парацельс, наливая себе вина. – Если только я не ошибаюсь.

– У тебя есть план?

– Скоре, предположение.

Алхимик с видимым удовольствием присосался к кубку.

– И в чем оно заключается? – нетерпеливо спросил рыцарь.

– Тебе известно, что самое главное в работе шпиона?

– Что?

Ротгер тупо уставился на брата по вере.

– Доставить вовремя полученную во вражеском стане информацию.

– Возможно, – с сомнением сказал рыцарь, который пока не понимал, куда клонит Теофраст.

– Не возможно, а точно. Это значит, что наш змей подколодный должен как-то связываться с внешним миром. Гонец отпадает – все дороги перекрыты нашими конными отрядами. Да и чересчур наглядно. К тому же, отправлять гонцов имею право только два человека в нашей маленькой колонии – ты и приор.

– Но предатель мог прятать сообщение в тайнике за стенами монастыря. Ведь днем мы не контролируем постоянное движение между обителью и нашим скромным фортом. Не исключено, что тот, кто в меня стрелял, как раз и был связным, который пришел за тем, что ему оставил шпион.

– Вряд ли он избрал бы такой ненадежный способ. Здесь много случайностей.

– Каких именно?

– Об одной я уже говорил. Гонец может попасть в руки нашей стражи.

– Ну, это как сказать. Весь лес сетью не накроешь.

– Тоже верно. Есть и вторая неприятная особенность, связанная с передачей сообщения через третьи руки. Мне донесли, – а тебе это известно давно, хотя ты почему-то ничего мне об этом не говоришь – что за монастырем и крепостью кто-то постоянно наблюдает. Этот «кто-то» невидим и вездесущ. Я не ошибаюсь?

– Все точно, – угрюмо кивнул Ротгер. – Какая-то неуловимая сволочь все время шныряет по окрестностям, при этом никак себя не обнаруживая и почти не оставляя следов. Но мои следопыты определили, что этот человек невысокого роста, малого веса, плавает в воде и под водой, словно рыба, и лазает по деревьям, как обезьяна. Лошадью он не пользуется, далеко от монастыря не уходит. Возможно, он не один.

– Интересно, как так получается, что об этом я узнаю от других?

– Не хотелось смущать твой дух, потому что столь неприятное сообщение могло помешать твоей работе.

– Резонно, – согласился Теофраст. – И каков твой вывод?

– Соглядатай из местных. Он отлично знает окрестные леса.

– Правильно. Значит, никакого отношения к нашему шпиону он не имеет.

– Скорее всего, – глубокомысленно кивнул Ротгер. – Иначе он держал бы где-нибудь поблизости лошадь.

– Именно так – поблизости! Потому что ее может задрать медведь, коих в этих лесах пропасть, могут сожрать волки или умыкнуть разбойники.

– И каким образом тогда шпион связывается со своими хозяевами?

– Очень просто…

Теофраст принял эффектную позу и закончил свою мысль:

– С помощью голубиной почты!

– Но это исключается!

– В этом мире ничего невозможного нет. Уж поверь мне на слово. Но я хотел бы послушать твои доводы.

– За почтовыми голубями следит мой доверенный человек, птицы все на счету, так что пропажа хотя бы одной сразу станет мне известна. Нет, ты ошибаешься.

– Отнюдь. Разве в монастыре существует лишь одна голубятня?

– Это я как-то выпустил из виду… Не помню, не знаю…

Ротгер выглядел растерянным.

– Нужно проверить, – сказал с нотками превосходства в голосе Теофраст. – Я могу поклясться спасением своей души, что почтовые голуби есть еще где-то. Чердаков и разных укромных мест в монастыре хватает.

– Пойду, распоряжусь, чтобы эту дыру обыскали от подвалов до крыш! – подхватился Ротгер.

– А вот это как раз и не нужно делать, – остановил его алхимик.

– Почему?

– Поспешишь – людей насмешишь.

– Я не понимаю тебя…

– Твои дуболомы, конечно, могут найти тайную голубятню. Но прожженный хитрец, ее хозяин, уверен, минует все ловушки. И мы ничего никому не докажем. Разве что лишим его на некоторое время связи. А это для нас не играет никакой роли, потому что мы просто обязаны как можно скорее обезвредить преступную руку, готовую вонзить нам нож в спину.

– Что ты предлагаешь?

– У тебя есть хорошие стрелки из лука?

– Все мои кнехты стреляют отменно, – с вызовом ответил рыцарь. – Я немало потратил времени и сил, чтобы научить своих вассалов обращаться с луком и арбалетом так же легко и непринужденно, как они спят, едят и дышат. Зато теперь могу гордиться их успехами.

– Нужны настоящие специалисты, великие мастера этого дела, которые стреляют, как герой английских баллад разбойник Робин Гуд.

– И такие есть… пять-шесть человек.

– Пусть следят за воздухом. Днем и ночью, посменно. И чтобы тетива лука была натянута, стрела наготове, а в глазах должен светиться азарт. Понятно?

– Понятно. Я пообещаю им хорошую награду. Ты хочешь, чтобы они сбили почтового голубя, отправленного без моего ведома.

– Угадал. Пусть замечают, откуда он вылетит, и бьют без лишнего шума и не сразу, а когда голубь уйдет с поля зрения того, кто его выпустил. Нам нужно перехватывать сообщение шпиона, чтобы узнать, какое у него задание и что замыслили иезуиты или кто там его сюда заслал. Это важнее, нежели поимка самого шпиона.

– Хочешь оставить его на свободе, чтобы он по-прежнему делал свое черное дело? Ну, это уже чересчур…

– Кто предупрежден, тот вооружен. Это первое. И второе – кто может дать гарантии, что шпион только один? Если он из ордена иезуитов, то можно не сомневаться, что у этого мерзавца есть и глубоко законспирированный резерв – дублер, который начнет работать сразу же, как только мы схватим его товарища.

– Под пыткой он нам все расскажет, в том числе и про своего напарника.

– Считать врага глупее себя – большое заблуждение, брат Ротгер. Если их тут двое или даже трое, я уверен, что они не знают о существовании друг друга. Так что никакие пытки не помогут установить истину. Лучше держать действующего шпиона под контролем, по возможности не спуская с него глаз. Главное вычислить его.

– Да-а, голова ты, брат Теофраст…

– И еще одно – нужно поставить возле лаборатории надежную охрану из твоих кнехтов. Мой помощник здесь днюет и ночует, но одного его мало. Если иезуитам станет известно о чудесных свойствах чаши, они найдут способ, как ее умыкнуть. Уж поверь мне.

– Верю, – буркнул рыцарь. – Сделаем…

– Кстати, как там наш раненный?

Оба одновременно повернулись и посмотрели на топчан, который служил постелью для подмастерья.

– Дышит нормально, – с приятным удивлением отметил Ротгер.

– Это уже хорошо…

Парацельс встал и подошел к раненому.

– Чудо это или нет, – сказал он удивленно, – но у парнишки даже слабый румянец на щеках появился, несмотря на большую потерю крови.

– Значит, он будет жить? – с надеждой спросил рыцарь.

– Уверенно сказать не могу. Нужно время. Но должен отметить, что парень спит, а не просто в забытьи, характерном для такого ранения.

– Выходит, чаша все же обладает чудодейственными свойствами?

– Отчасти.

– Что значит – отчасти?

– Как бы тебе это объяснить, брат Ротгер…

Теофраст беспомощно пожевал губами, подыскивая нужные слова.

– Понимаешь, чашу нужно хотя бы раз в день подзаряжать, чтобы у нее появилась энергия. Состояние подзарядки сравнимо с действиями человека за обедом, которому надо есть и пить, чтобы двигаться и мыслить.

– И чем ты ее подзаряжаешь?

– Похоже, пришла пора, брат Ротгер, открыть тебе одну из самых больших тайн ордена Креста и

Розы. Клятву свято хранить тайну и никому не выдавать ее даже под пытками я с тебя брать не буду. Ты посвященный, и этим все сказано. Но должен сказать следующее, это ты обязан крепко запомнить: если по твоей вине сей секрет станет достоянием гласности, твой род закончится на тебе. Умрут и все твои родичи.

– Тогда лучше мне ничего знать.

– А вот здесь ты ошибаешься. Ты УЖЕ знаешь. Многое знаешь. Но главное другое – в случае моей наглой смерти ты обязан спасти реликвию ордена и вернуть ее Коллегии Святого Духа.

– Я это сделаю, – торжественно ответил Ротгер.

– А я и не сомневаюсь…

С этими словами Парацельс снял с шеи ключ на прочной цепочке, открыл окованный железными полосами сундук, стоявший в дальнем углу помещения, и достал оттуда небольшую шкатулку.

– Смотри… – Теофраст театрально медленно поднял крышку шкатулки, и в глаза рыцаря брызнули сверкающие искры.

– Адамас[48]! – воскликнул Ротгер.

Потрясенный до глубины души, он тряхнул своей остриженной под «горшок» головой, словно прогоняя наваждение.

– Какой огромный… Да ему просто нет цены! – Рыцарь смотрел на камень, как завороженный.

В шкатулке на черном бархате лежал невероятно большой бриллиант. Он был размером с грецкий орех. Цвет камня менялся от светло-желтого до нежно-розового – в зависимости от того, под каким углом на него смотреть. Казалось, что в гранях бриллианта отражается свет всех свечей и солнца за окном.

– Верно, – сказал Теофраст. – Он бесценен. И не только потому, что адамас. Подойди сюда.

Он взял бриллиант, закрепил на специальной подставке и направил на него посредством бронзового зеркала световой пучок. Камень будто взорвался радугой. Невероятное свечение наполнило не очень хорошо освещенную лабораторию, заставив Ротгера зажмуриться.

– Что в этой колбе? – спросил Парацельс, указывая рукой на полку с лабораторной посудой.

– Вода, – не очень уверенно ответил рыцарь.

– Верно, вода. Для чистоты эксперимента можешь ее попробовать. Она свежая и без всяких примесей.  Да ты не бойся, пей.

Совсем замороченный Ротгер машинально сделал глоток и убедился, что Теофраст говорит правду.

– А теперь наблюдай…

С этими словами алхимик поставил колбу на огонь и направил на нее один из переливающихся всеми цветами радуги лучей, испускаемых бриллиантом. Какое-то время не происходило ничего. Ротгер так пристально смотрел на колбу, что у него даже глаза начали слезиться. Хорошо зная магические способности брата Теофраста, он с невольным страхом ждал, что из колбы вот-вот выскочит гомункулус[49] или что-то еще в этом роде. Но, вместо рождения какого-нибудь отвратительного уродца, вода в колбе вдруг окрасилась в темно-красный цвет и стала похожей на доброе вино.

– Это… вино!? – спросил приятно пораженный Ротгер.

– Не совсем, – снисходительно улыбнулся Парацельс. – Это всего лишь безвкусная алая жидкость, по составу мало чем отличающаяся от воды. Конечно, если не подвергать ее более серьезным исследованиям.

– Фокус… – буркнул разочарованный рыцарь.

– Для простого обывателя – да. А для ученого – невероятный факт, потрясающий воображение. Но это еще не все.

Теофраст отмерял небольшое количество белого порошка и всыпал его в колбу. Вода в ней сразу же забурлила и постепенно осветлилась до прозрачного розового цвета. Когда реакция закончилась, алхимик вылил воду в керамическую миску, и Ротгер увидел, что на дне лежит кусочек металла, похожего на серебро.

– Без адамаса ничего подобного не получилось бы, – сказал Парацельс.

– Как будто аргентум, – осторожно заметил Ротгер, блеснув познаниями в химии, которые он получил, общаясь с Теофрастом.

– Вот именно – как будто. Но с серебром этот металл не имеет ничего общего.

– Извини, брат Теофраст… Кгм!

Рыцарь прокашлялся, чтобы скрыть внезапное смущение.

– Извини… э-э… а не может ли этот чудодейственный адамас превращать другие металлы в золото?

– Для таких целей нужен философский камень, – серьезно ответил Парацельс. – Коим адамас никак не может быть. Хотя… Он заколебался.

– Мы так мало знаем о природе окружающих нас вещей… – продолжил он в раздумье. – Будь у человека десять жизней, и то он не смог бы постичь великую мудрость Творца всего сущего. Поэтому нельзя исключить того, что сказания и легенды, в которых говорится о мудреце, способном одним движением волшебной палочки превращать воду в молоко, а простой бычий рог – в Рог Изобилия, правдивы.

– Хотелось бы этому верить. Но, судя по всему, нам до золотого века не дожить.

– Верь, брат мой, ибо только вера дает человеку силы в его борьбе за выживание и способность активно влиять на свое будущее. А теперь давай выпьем. Что-то у меня в горле пересохло после этой лекции…

Утолив жажду, Теофраст спросил:

– Где сейчас схизмат?

– Ты о ком? – встрепенулся Ротгер.

Он в этот момент был погружен в мечтательное состояние, навеянное демонстрацией возможностей адамаса.

– О пленном казаке. Что-то я давно о нем ничего не слышал.

– А, вон ты про что… По твоему предложению, я снял с него кандалы и поместил в более сухой и светлый каземат. Что касается доверительных бесед, то они у меня не получаются. Он вежлив, немногословен, но сам себе не уме. Не хочет раскрываться. Ведет себя как опытный фехтовальщик, который готовит свой коронный разящий удар.

– Это тебя пугает?

– Больше забавляет. Вернее, забавляло. До сегодняшнего дня. Как ты думаешь, тот, кто стрелял, не может быть воином отряда, к которому принадлежит и наш схизмат?

– Глупости! – сердито ответил Теофраст. – Зачем этим «послам» обнаруживать себя раньше времени, если они задумали что-то очень серьезное? Я больше грешу на неуловимого соглядатая. Вот он может быть как-то связан с твоим пленником.

– Хорошо бы поймать этого невидимку… – мечтательно прищурился Ротгер.

– Для начала его нужно спровоцировать.

– Как?

– Вывести пленного казака на прогулку за стены крепости. Это возможно?

– Возможно, но опасно, – ответил рыцарь. – Если он задумает бежать, нам придется его убить.

– Невелика беда…

Теофраст ухмыльнулся.

– Но, думаю, что казак никуда не денется, – сказал он рассудительно. – У него, как мы уже говорили, скорее всего, другие планы. А вот соглядатай, увидев товарища, любой ценой попробует привлечь его внимание к своей персоне и даже попытается выйти с ним на связь. Нужно только не мешать ему в этом, наблюдать со стороны.

– Нужно попробовать, – задумчиво сказал Ротгер.

– Попробуй…

Парацельс посмотрел на спящего Гунда.

– Прикажи своим людям отнести его в хорошо проветриваемую келью, – сказал он заботливо. –

Только положите парня не на голые доски, а на мягкий сенник. И пусть его преподобие приставит к нему сиделок. Целебные отвары ему будет готовить мой помощник. Лично я не смогу уделить раненному много времени. Думаю, он уже и без меня выкарабкается.

– Это мы сделаем…

Рыцарь поднялся.

– Пойду заодно проверю посты и узнаю результат поисков, – бросил он, затягивая пояс потуже.

Ротгер вышел, многозначительно переглянувшись с помощником Теофраста – так, чтобы алхимик не видел. Но Парацельсу было не до тайных отношений рыцаря и подмастерья. Сдвинув брови к переносице, он сосредоточенно глядел на чашу, которая все еще покоилась на груди спящего Гунда. На нее падал луч света, испускаемый бриллиантом, и она словно сплела вокруг себя плотный воздушный кокон, смазывающий ее строгие, удивительно пропорциональные очертания.

Глава 11. БОЙ НА ХОЛМЕ

Стах едва в штаны не напустил, когда увидел, куда целится со своей двустволки Тихомиров-младший. Кусты терновника находились совсем рядом от того места, где лежал, сраженный пулей, отец Глеба. Поэтому даже не прицельный выстрел из такой «пушки», да еще двенадцатого калибра, мог побрить Коповского и парней под «ноль».

Он мигом упал в ложбинку рядом с шалашом и закрыл голову руками. Его примеру последовал и Збышек. Лишь Анджей, глупо хлопая ресницами, продолжал наблюдать за действиями Тихомирова-младшего.

Выстрелы не заставили себя долго ждать. К удивлению Стаха, заряды дроби прошли стороной. Интересно, куда он целился? – машинально подумал Коповский, продолжая рыть носом землю.

Ответ пришел спустя минуту или две, и был он нежданный, негаданный. Его спровоцировал все тот же Збых.

Когда отгремели выстрелы из двустволки, он немного полежал, скукожившись на дне ложбинки, а затем ни с того ни с сего взъярился, встал на одно колено, чтобы удобней было стрелять, и прицелился в Глеба, который в это время возился с отцом. Стах не успел даже слова ему сказать, а не то чтобы удержать своего приятеля. Но выстрелить Збых все равно не успел. Откуда-то со стороны по терновнику резанула короткая автоматная очередь, и он как-то неловко завалился на бок, зевая широко разинутым ртом. Пули прошили Збышеку правую сторону груди и размозжили кисть руки. Стаху оказалось достаточно одного взгляда, чтобы определить, что Збых уже не жилец на этом свете. Даже если бы случилось чудо, и они смогли быстро – моментально! – добраться до районной больницы, где было хирургическое отделение, то и в таком случае Збышеку можно было рассчитывать лишь на большое везение и ангела-хранителя.

Первым пришел в себя Анджей.

Он молча взял карабин Збышека, лег и начал палить, не целясь, в сторону, откуда стрелял автомат. В ответ тут же последовал залп из винтовок, пистолетов и автоматов. Стах и Анджей, целые и невредимые, быстро сменили дислокацию – забились в заросли терновника еще глубже, туда, где лежали валуны. Теперь им пули не были страшны, потому как такую каменную баррикаду не в состоянии разрушить даже гранатомет. Пока они меняли позицию, вокруг трех курганов начало твориться что-то вообще невообразимое. Если до этого стреляли с правой стороны от терновника, то теперь ожили и кустарники слева. Но оттуда огонь велся не по Стаху и Анджею, а по тем, кто смертельно ранил Збыха.

Похоже, во второй компании народ собрался еще круче, нежели в первой, потому что справа раздались и взрывы гранат – наверное, стреляли из подствольного гранатомета.

– Слушай, куда мы попали!? – задал Анджей совершенно идиотский вопрос.

До него только сейчас дошло, что он был на волосок от смерти. Похоже, все это время – от момента, когда Збых начал маленькую войнуху до стремительного броска в укрытие – Ендрусь пребывал в состоянии деятельного ступора, когда мозги в отключке, а руки-ноги действуют самостоятельно.

– В дерьмо, – коротко ответил Стах, судорожно сжимая рукоятку пистолета и пытаясь на слух определить, сколько стволов задействовано в перестрелке.

По его подсчетам получалось, что не менее полутора десятков. Это означало, что им нужно сидеть и не высовываться. А еще лучше рвануть отсюда когти. Только вот куда? Пули жужжали над их головами во всех направлениях, и шанс схлопотать девять граммов свинца во время бегства был очень велик. Но и ждать у моря погоды тоже было не лучшим выходом из сложившейся ситуации.

– Н-нужно св-валивать… – заикаясь, сказал испуганный Анджей.

– Ценный совет… Ты лучше карабин перезаряди. Может, придется отмахиваться. Моя игрушка для дальнего боя не годится.

– Так это… патроны остались в карманах у Збышка.

– Мать твою!.. – выругался Стах. – Придется возвращаться к шалашу.

– Я не пойду! – отрезал Анджей.

– Как хочешь, – с виду спокойно сказал Коповский. – Но тогда тебе придется сделать рогатку. Притом в очень короткие сроки. Я не буду прикрывать твою трусливую задницу. Решай.

– Но ведь стреляют!

– Ну не по нам же. Им пока не до нас. Может, мы даже случайно попали под этот расклад.

Почувствовав, что последняя фраза прозвучала неубедительно, Стах недружелюбно буркнул:

– Двигай…

Несчастный Анджей неуклюже пополз обратно, смешно виляя задом. Что интересно, убегая под прикрытие валунов, они с перепугу буквально просочились между плотно растущими стволами терновника, даже не поняв, как это получилось. А теперь здоровила Ендрусь, разрывая одежду в клочья, тыкался туда-сюда, как слепой щенок, не в состоянии найти ни единого просвета в сплошной колючей стене. Когда он вернулся, на него страшно было смотреть, так сильно он оцарапался.

– Забрал? – спросил Стах, делая вид, что с лицом и руками Анджея все в порядке.

– Ну… – ответил Анджей, тяжело дыша.

– Сколько?

– Все, что нашел.

– А ты посчитай, посчитай…

Стах мудро рассудил, что во время подсчета количества патронов для карабина Ендрусь немного успокоится.

Так оно и получилось. Когда Анджей докладывал Стаху про свои успехи в арифметике, на его лице уже блуждало выражение облегчения, а слова вылетали свободно, не цепляясь ни за что.

– Уходим? – спросил он, снарядив обойму.

Коповский с сомнением кинул взгляд через плечо, где высилась стена старого терновника, один вид которого приводил в трепет, и ответил – самому себе:

– А куда денешься…

– Жаль, что мы не захватили наши электронные штучки, – сказал Ендрусь и сокрушенно вздохнул.

Мысли Анджея опять переключились на его любимую технику.

– Пусть ее… – мужественно ответил Стах, хотя знал наверняка, что их оснащение стоит очень дорого и Черный Человек, конечно же, спросит с него за утерю аппаратуры космической связи, стереотрубы и дальнобойного микрофона. Жизнь дороже железок, даже если они стоят как «мерседес», рассудил он мудро. К тому же они потеряли одного человека, а значит, можно представить дело так, что им пришлось сражаться за оборудование не на жизнь, а насмерть, и отступить лишь перед превосходящими силами противника.

Стрельба не утихала. Однако она как бы начала смещаться за скалы, среди которых Тихомировы разбили свой бивак. Это обстоятельство Коповского радовало – теперь пули несколько поменяли траекторию и уже так часто не зудели над головой, вызывая непреодолимое желание спрятать ее по-страусиному в землю.

Спустя какое-то время им удалось с огромными трудами, наконец, выбраться на более-менее свободное от кустарников место. Здесь находилась небольшая возвышенность – плоский холмик, увенчанный каменной глыбой с прочерченными на ней какими-то рисунками, явно старинными. Но в этот момент история меньше всего интересовала Стаха. Он осмелел и рискнул, со всеми предосторожностями забравшись на камень, откуда была хорошо видна плоская вершина Трех Могил с курганами, скалами, валунами, леском и зарослями терновника, где стоял их шалаш. Ему хватило одного взгляда, чтобы накрепко запечатлеть в памяти весьма впечатляющую картину.

На вершине холма находились две группы людей. Одна из них была одета во все черное – как отряд специального назначение. Во второй преобладал камуфляж, и тоже военный. Все люди были вооружены и передвигались перебежками, как во время настоящей войны.

Насколько эффективными были их действия, Стах определить не мог. Фигурки бегали, прятались за деревьями и валунами, стреляли, падали, вновь поднимались…

С возвышенности вся эта беготня казалась нереальной, как в немом кино. Тем не менее, он не стал искушать судьбу и торчать на камне, как огородное пугало. Вдруг кто обратит внимание на одинокую фигуру, возвышающуюся над кустарниками, и пульнет в ее сторону.

– Что там, ну скажи, что там? – нетерпеливо вопрошал его Анджей, возбужденно бегая вокруг камня.

– Какие-то крутые… или военные.

– Чего они здесь забыли?

– А полегче вопросов у тебя нету?

– Да ну тебя… – обиделся Анджей.

После того, что он пережил, ползая под пулями за боеприпасами, куда и девалась его апатичная медлительность. Он стал как живчик. Обычно сонные глаза Ендруся, оживлявшиеся лишь тогда, когда он принимал на грудь как минимум грамм триста водки, теперь горели сумасшедшим огнем.

– Все, Ендрусь, сливаем воду, – сказал Стах, спрыгнув с камня. – Уходим по склону вниз – вон туда.

Там что-то вроде тропинки. Видишь?

– Ага.

– Готов?

– Всегда готов.

– Тогда ноги в руки – и айда…

И они, пониже пригибаясь, начали пробираться через лесные заросли к склону. В лесу идти было значительно легче и безопасней, нежели в зарослях терновника, но все равно иногда приходилось через самые настоящие дебри. Но таких мест было немного, и вскоре приятели очутились в безопасной зоне, на крутом боку холма, оставив позади плоскую вершину Трех Могил и противоборствующие стороны, напоминающие о себе продолжающейся стрельбой и взрывами гранат.

– Что эти гаврики не поделили? – недоумевал Анджей.

– Сдается мне, наших подопечных, – ответил Стах.

– Они просто перебьют друг друга – и все дела.

– Нам-то что до этого?

– Да нет, я так…

– А хорошо было бы…

Коповский мечтательно прищурился.

– Ты о чем?

– Обмозговал твою идейку. Она очень даже ничего. Если эти козлы расколошматят друг друга, то мы сможем спокойно вернуться и забрать оборудование. Может, они не захотят соваться в терновник. Да и зачем им это? Ведь нас там уже нет.

– И Збышка надо забрать…

– Дался он тебе, – недовольно буркнул Стах.

– Ну как же, ведь он наш друг. А что если Збышек жив? – вдруг всполошился Анджей.

– Есть такая казенная формулировка – ранение, несовместимое с жизнью. Ему капец, Ендрусь, ты это знаешь не хуже, чем я. А что касается твоего желания забрать Збыха и доставить его домой, то у меня к тебе всего один вопрос по этой теме: как ты будешь объяснять его смерть родным, а главное, милиции?

– Что-нибудь придумаем…

– Вот именно – что-нибудь. Да нас расколют враз. И тогда нам многое придется рассказать. В том числе и о наших приключениях в музее.

– Но мы того мужика не убивали!

– Это ты будешь доказывать следаку, – с иронией ответил Стах. – Когда менты слегка потопчут тебя в камере, ты возьмешь на себя не только убийство сторожа, но и вину за то, что развалился Советский Союз.

– Нельзя оставлять Збышка не похороненным, – хмуро сказал Анджей.

– Нельзя, – согласился Коповский. – Это не по-божески. И мы его похороним. Нужно немного подождать – пока не кончится разборка – и возвратиться. Не думаю, что те, кто устроил стрельбу, надолго задержаться возле Трех Могил.

– Ты хочешь переждать в лесу?

– А где же еще. Найдем дерево повыше, устроим на нем наблюдательный пост, и будем загорать, сколько понадобится. Стах не хотел признаваться даже самому себе, что боится возвращаться с пустыми руками. На этот раз Черный Человек вряд ли проявит снисхождение…

– Что хавать будем? – недовольно сказал Анджей. – Все наши припасы остались наверху.

– Как-нибудь перебьемся. Грибы, ягоды… У меня моток лески и коробочка с крючками завалялись в кармане ветровки – вот они. Поставим петли на птицу, будем рыбу ловить, тут уйма озер. Выдюжим. Мы ведь не какие-нибудь городские неженки.

– Легко сказать – выдюжим, – не сдавался Анджей. – Мне уже сейчас страсть как охота пожрать.

– Считай, что наступил большой пост, – жестко ухмыльнулся Стах. – Привыкнешь сообразовывать свои желания и потребности с жестокой действительностью. Это иногда полезно. Если попадешь в зону, то после такой «тренировки» не будешь гнуть кирпу при виде тюремной баланды.

– Чур тебя!

– Не дрейфь. В зоне люди тоже живут. Некоторые очень даже неплохо.

– Все равно у меня нет никакого желания там оказаться.

– Естественно. Кому охота…

– Сташек, скажи мне честно – зачем нас сюда послали? – спросил после небольшой паузы Анджей. – Только не говори, что просто последить за теми двумя! Такие бабки за здорово живешь не платят.

– Слежка – это в первую голову, – не очень охотно ответил Коповский.

До этого момента Анджея особо не интересовали причины, побудившие заказчика-иностранца нанять их для выполнения достаточно простой и непыльной работы. То же самое можно было сказать и про Збышека. Поэтому Стах и не стал выкладывать им всю подноготную. К тому же тайна, окружавшая мероприятие и известная только ему одному, возвышала его в глазах подручных.

Парни стоически тянули не очень тяжелую и обременительную лямку, мысленно предвкушая радостный момент, когда они получат остальные деньги. Что ни говори, но в их тьмутаракани даже сто баксов – большие деньги, а что тогда говорить о нескольких тысячах «зеленью». Но теперь у Анджея вдруг не ко времени проснулся бес любопытства, за которым, конечно же, стоял элементарный инстинкт самосохранения. Чтобы знать, как отмахиваться и куда бежать, нужно знать, кто бьет и за что…

– А во вторую? – не отставал Анджей. – Или это большой секрет?

– Какой там секрет… Поначалу нашему заказчику нужна была какая-то книга. Тебе это известно не хуже, чем мне. Но с книгой у нас вышел облом. Эти двое, – Стах кивком головы указал на вершину холма, – как их там… да, Тихомировы… перехватили то, что в ней лежало.

– Что там могло лежать? Брехня все это…

Анджей с отвращением сплюнул.

– Пойти на такие расходы из-за какой-то хреновины, спрятанной в книге… – продолжил он. – Нет, здесь что-то не то. Да и что в книге можно спрятать? Она ведь не сундук.

– Ну, не скажи. Со мной один кент сидел, из Питера, так он на разных старинных письмах и прочих бумаженциях, которые воровал в библиотеках и архивах, такой навар имел… Выйдет на волю, до конца дней хватит ему тех бабок, что он получил за никому не нужный хлам. А касаемо соображений по поводу того, что могло лежать в той книге, то здесь и думать нечего. Помнишь, мы подслушали, как они говорили что-то насчет плана или карты?

– Помню, было…

– Вот тебе и ответ на твой вопрос. Они нашли карту, которая привела их Трем Могилам. Видимо, здесь зарыт очень ценный клад.

– И Тихомировы до него уже докопались…

– Похоже на то.

– Эх! – неожиданно воскликнул Анджей и с силой ударил кулаком по своей ладони. – Какие мы ослы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Надо было нам сразу взять этих гробокопателей за холку, вытрясти из них все, что они там накопали, и дать отсюда деру.

– У меня есть приказ. Наш заказчик желал лично разобраться с Тихомировыми. За свои деньги он имеет на это полное право.

– Имеет, – согласился Анджей. – Ну, а у нас вместе с его правом была еще и наша возможность забрать клад, если он тут есть, и свалить на все четыре стороны. Рванули бы в Москву, продали бы ценности…

– Ендрусь, выкинь эти дурацкие мысли из головы! – рассердился Коповский. – Ты разве еще не понял, что наш заказчик – очень серьезный человек? Он нас из-под земли достанет. А что будет потом… лучше об этом и не думать. Нет, Ендрусь, мы должны выполнить все, на что подписались. Только в этом случае у нас есть хорошие шансы дожить до старости. Притом безбедно… если учесть еще и то, что долю Збышка теперь мы разделим на двоих.

Анджей промолчал. По его хмурому лицу было видно, что он не согласен со Стахом, но привычка к подчинению не позволяла ему затевать спор. Коповский посмотрел на небо. Оно было затянуто тучами. Где-то вдалеке громыхнуло. Приближалась гроза.

Стах поежился, представив на миг, что через некоторое время на нем не будет ни единой сухой нитки. В этот момент ему очень захотелось, чтобы рядом был отец…

Глава 12. ЧАША

Бой наверху время от времени затихал, но затем вспыхивал с новой силой. Казалось, что где-то в пещеристом чреве холма работают гномы-кузнецы: выстрелы из автоматов и винтовок напоминали дробный перестук маленьких молотков, а взрывы гранат ухали, как большой молот. Глеб то садился возле спящего отца, то вскакивал и метался по пещере, не находя себе места от волнения.

Взрывать проход или не взрывать? Он боялся, что не успеет этого сделать, когда победители схватки, происходящей наверху, догадаются, как выковырять их из-под земли.

Пока он терзался сомнениями, свечение в пещере приобрело несколько иной характер. Если поначалу стены излучали мягкий успокаивающий неон, то теперь по ним начали волнами пробегать радужные всполохи.

Какое-то время они были едва заметны, а потом начали вскипать протуберанцами, словно прорывая голубоватую световую пленку. Осветились даже черные дыры отводных тоннелей. Глеб заглянул в один из них и увидел, что он достаточно высок, чтобы можно было идти по нему, не сгибаясь. А еще Глеб отметил, что здесь не обошлось без человеческих рук – и стены и сводчатый потолок хранили на себе следы обработки металлическими инструментами. Видимо, подземный ход подправляли, расширив узкие места и подчистив потолок.

– Который час?

Простой вопрос, который задал проснувшийся отец, заставил Глеба вздрогнуть.

– До ночи еще далеко, – ответил он, посмотрев на свои наручные часы. – Половина четвертого…

– В самый раз, – ответил Николай Данилович; похоже, своим мыслям. – Бой по-прежнему идет?

– Да. Такое впечатление, что мы в блокадном Питере. И когда они перестанут стрелять, одному Богу известно.

– Что ж, коли так, хватит тебе изображать сиделку, пора приниматься за дело. Ищи выход. Мне уже немного полегчало, так что я вполне способен побыть на стреме.

– Есть у меня такое подозрение, что я буду искать этот выход до новых веников. Здесь уйма подземных тоннелей.

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю. Предложить мне нечего.

– Э-э, парнишка, да ты никак пал духом? Так не годится. Наша профессия изначально предполагает подобные ситуации. Просто, ты еще никогда не бывал в завалах, что случается, когда бьешь шурфы или прокладываешь штольни при вскрытии древних курганов. Тут главное сохранять холодную голову, не отчаиваться и работать, как автомат, даже если тебе кажется, что пришел твой смертный час. Ты должен помнить, что никто не знает времени наступления своего последнего бенефиса на этой земле. И не факт, что твоя кончина должна прийтись именно на те минуты, когда ты ковыряешься в завале.

– Считай, что ты вдохновил меня на подвиги.

– Вот и ладушки. Давай маленько перекусим – и вперед.

– Мне что-то не хочется…

– Надо! – отрезал отец. – Тебе понадобятся все твои силы. А помощника у тебя нет. Так что доставай сало. Лучшего продукта для экстремальных ситуаций еще никто не придумал. Салу даже шоколад не соперник. Съешь грамм сто сальца – и на целый день обеспечен энергетической подпиткой.

Глебу пришлось смириться. Он невольно улыбнулся – теперь они поменялись ролями. Совсем недавно он наезжал на отца, чтобы тот поел, а теперь Николай Данилович на правах родителя качает права. Едва не силком запихнув в себя кусочек сала и пару галет, Глеб запил этот скромный обед чаем и начал собираться.

Сборы были недолги: обязательный рюкзак с НЗ за плечи, саперную лопатку, которая тоже была неотъемлемой частью походного снаряжения кладоискателей, к поясу и фонарик в руки.

– Веревку привяжи к моей руке, – сказал отец. – Если тут начнутся события, я подергаю за нее три раза.

Что касается тебя, то если один раз дернешь – значит, все нормально, поиск продолжается; два раза – ты в опасности, а если четыре, то ты провалился в какую-нибудь ямину. Активно помочь в таком случая я вряд ли буду в состоянии, поэтому мне придется жестко зафиксировать свой конец веревки, а ты уж как-нибудь сам выкарабкивайся. Это будет наша связь.

– Много мне она поможет… – буркнул Глеб.

– Как сказать. Там будет видно.

– А ты постарайся не уснуть…

Глеб поставил возле отца динамо-машину, к которой были подключены тонкие проводки от электроденатора.

– Услышишь взрыв пиропатрона или какой-нибудь подозрительный шум в заминированном проходе, – продолжил он, – крути динамо, не задумываясь. Иначе нам точно хана, если в пещеру приникнут те, кто устроил наверху кавардак.

– Без тебя знаю. Мы об этом уже говорили.

– Это я на всякий случай, вдруг ты запамятовал из-за своего болезненного состояния, – сказал Глеб, с неожиданной нежностью погладив отцовскую руку. – Ружье я зарядил, вот оно, с правой стороны. Здесь же и патроны.

– Иди уже, горе мое…

Николай Данилович поторопился отвернуться, чтобы Глеб не заметил его увлажнившихся глаз.

– Держись, батя. Я найду этот выход. Гад буду, найду!

– А кто сомневается? Только сначала сделай факел и проверь, из какой дыры идет наиболее сильный поток воздуха. Там и должна быть, по идее, нужная нам лазейка.

– Отличная идея. Момент…

Факел показал, что перспективными были два тоннеля. Но с какого из них начать, Глеб не знал – воздушные потоки, поднимающиеся из нижнего уровня в пещеру, по напору практически не отличались друг от друга.

– Может, там два выхода? – высказал предположение немного растерянный Глеб.

– Может.

– Тогда подскажи мне, с какого тоннеля начать.

– У тебя есть монета?

– Зачем?

– Сыграй с судьбой в «орлянку». Орел или решка. Увы, ничего более умного я придумать не могу.

– А что, идея, – оживился Глеб. – Психологический эксперимент на предмет использования тонких ментальных материй в экстремальных условиях. Если когда-нибудь руки дойдут, защищу кандидатскую диссертацию на эту тему.

– Ты хотя бы сам понял, что сказал?

– Обижаешь, батя…

Глеб изобразил глупый вид и шмыгнул носом.

– Может, я человек и не шибко образованный, но академии все же заканчивал.

– Не строй из себя обиженного, – тепло улыбнулся Николай Данилович, – и бросай монетку.

Загаданный Глебом «орел» выпал на подземный ход, который находился буквально в двух шагах от того места, где лежал отец.

– Поскольку такое гадание – твой первый опыт подобного рода, – сказал Николай Данилович, – я уверен, что жребий выпал тебе на удачу.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– А разве ты забыл, что в любом незнакомом деле фартит начинающим?

– Не забыл, – саркастически ухмыльнулся Глеб. – Там есть еще добавка: из начинающих обычно больше всего везет дуракам и пьяницам. А поскольку ни в одном из этих врожденных или благоприобретенных пороков я не замечен, значит нужно надеяться не на удачу, а на серое вещество. С этими словами Глеб постучал себя пальцем по лбу.

– И то верно. Что ж, с Богом, Глебушка…

Глубоко вдохнув, словно перед нырком на глубину, Глеб вошел в тоннель и исчез с глаз отца. Николай Данилович, который привстал на локте, застонал и бессильно откинулся назад. Он даже себе боялся признаться, что только необычайным усилием воли удерживает тонкую ниточку сознания…

Ход имел небольшой уклон, чему Глеб очень порадовался. Ползать на крутизне по острым камням, все время норовящим ускользнуть из-под ног, невелика радость. Стены тоннеля тоже светились, но едва-едва. Наверное, у розенкрейцеров, подумал Глеб, невесело ухмыльнувшись, фосфоресцирующего состава на все пещеры не хватило. Если, конечно, это они здесь постарались. Тоннель привел в тупик. Глеб глазам своим не поверил. Он отключил фонарик и как слепой начал ощупывать шершавую стену.

– Вот сволочь, вот сволочь… – ругался Глеб непонятно на кого.

Но откуда взялся воздушный поток? Он посмотрел вверх – ничего. В конце тупика находилась выемка, расширение, явно рукотворного характера. Но на грубо вырубленном в плотном песчанике потолке он не увидел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего отдушину.

– Блин, блин!..

Глеб с размаху рубанул саперной лопатой по стене, которой заканчивался тупик. И ахнул от удивления. Вместо того, чтобы отскочить от каменного целика, лезвие лопаты застряло в нем! С трудом выдернув лопату, Глеб присмотрелся.

Камень, как камень, с виду песчаник… По крайней мере, его верхняя корка. А под нею находилась такого же цвета субстанция, но очень похожая на мягкую пемзу – в ней было много мелких отверстий. Собственно, как и в твердом защитном слое.

– Мать моя женщина… – пробормотал пораженный Глеб. – Да ведь это воздушный фильтр!

Он чиркнул колесиком зажигалки, и удостоверился, что язычок пламени отклоняется в ту сторону, откуда он пришел. Просачиваясь через отверстия огромного фильтра, перегородившего проход, воздух дул ровно, с одинаковой силой, словно где-то внутри холма находился огромный центробежный вентилятор.

– Нет, это невозможно…

Глебу отказали ноги, и он сел, привалившись спиной к стене. У него не укладывалось в голове, что средневековые ученые были способны соорудить нечто подобное. Это было выше его понимания. Разгоряченное лицо Глеба приятно обвевал свежий, прохладный и главное стерильно чистый ветерок. И постепенно он начал мыслить вполне логично. Может, по ту сторону фильтра и находится выход?

Ободренный внезапной идеей, Глеб вскочил на ноги и, включив фонарик, начал внимательно осматривать периметр, где фильтр соприкасался со стеной. Он хотел найти какую-нибудь защелку или рычаг, с помощью которого можно открыть потайной ход или дверку в фильтре. Но все его потуги оказались напрасны. Фильтр словно был влит в целик, как будто составлял с песчаником единое целое.

– Ну, тогда извините, господа розенкрейцеры…

Глеб покрепче сжал лопату и начал расковыривать в фильтре круг диаметром примерно шестьдесят сантиметров. Материал фильтра немного пружинил, но все же постепенно выкрашивался, и вскоре он углубился на целый штык.

По мере расширения отверстия Глеб с удивлением отметил, что фильтр многослойный. Чем больше он углублялся, тем отверстия в слоях становились крупнее. Судя по его конструкции, создавалось впечатление, что фильтр спроектировали и изготовили не пятьсот лет назад, а вчера.

Неожиданно после сильного удара лопата провалилась, и Глеб едва не выпустил ее из рук. Пустота! Он, наконец, пробился на обратную сторону! Глеб с удвоенной силой заработал лопатой, и вскоре отверстие настолько расширились, что он смог протиснуться в неожиданно просторную камеру, совершенно темную и, как показалось ему вначале, не имеющую потолка.

Включив фонарик, Глеб поднял голову и увидел, что очутился в колодце, постепенно сужающемся кверху. Оттуда дула сильная воздушная струя, и весь колодец гудел и вибрировал, словно и впрямь наверху был установлен вентилятор. Но это было явно не так, сообразил Глеб. Просто какой-то гениальный механик изобрел уникальную вентиляцию пещер, пережившую века. Теперь Глеб понял, почему в пещерном святилище не было ни плесени, ни повышенной влажности, ни даже запахов, присущих любому подземелью. Однако, от этого открытия ему Тихомирову-младшему легче не стало. Он ошибся в выборе подземного тоннеля. Возможно, и второй номер, откуда шла воздушная струя, тоже был пустышкой.

– Да-а, батя ошибся… – пробормотал Глеб. – Монетка завела меня явно не туда.

Глеб прикинул, нельзя ли каким-то образом забраться наверх (по идее, там должны быть воздухозаборники, отверстия в скалах), но лишь сокрушенно вздохнул – он ведь не обезьяна. И не альпинист-скалолаз.

«Нужно возвращаться, – подумал он уныло. – И искать то, что нужно. Попробуй, найди… А время поджимает. Батя совсем плох, хотя и крепится. Но я же вижу…»

Когда Глеб очутился в большой пещере, то по лицу отца понял, что тому даже объяснять ничего не нужно.

Николай Данилович догадался, что первый блин прошел комом.

– Не вешай нос, – сказал он, наливая Глебу чашку чая. – Испей, отдохни…

– Ты лучше послушай… – молвил Глеб.

И рассказал отцу о воздушном фильтре и колодце.

– Все-таки, это дело рук розенкрейцеров! – Улыбка восхищения осветила осунувшееся, бледное лицо Николая Даниловича. – Только они были способны на такие дела. Великие механики, гениальные химики, непревзойденные экспериментаторы… Уверен, что в этих пещерах еще много сюрпризов. Обязательно проверяй пол черенком лопаты, нет ли под ним пустоты, а значит, ловушки. Старайся держаться поближе к стенам. Будь предельно осторожен.

– Можешь меня не предупреждать. Я и так здесь хожу, как по минному полю. Что там наверху?

– Последние полчаса царит тишина, – ответил отец на вполне закономерный вопрос сына.

– Эх, если бы эти гады перебили друг друга…

Глеб от внезапной ненависти, горячей волной бросившейся в голову, скрипнул зубами.

– Невозможно. В таких стычках всегда есть победитель…

Николай Данилович на мгновение прикрыл веки.

– Но нам от этого ни холодно, ни жарко, – сказал он, немного погодив. – У нас свои задачи и свой план.

– Пойду добивать его до ручки, – сказал Глеб и поднялся. – Тебе что-нибудь нужно?

– Пока нет.

– Ну, тогда еще немного подержись.

– Ты меньше обо мне думай. Отбрось все посторонние мысли, и удача сама свалится тебе в карман…

«Легко сказать – свалится… – Глеб стоял перед черным зевом входа в один из тоннелей, над которым тоже поработали чьи-то руки, и колебался – идти в него или нет. – Впрочем, может и свалиться. На голову… в виде камня весом в два пуда…»

Сомневался он недолго. Какая разница, куда идти, думал Глеб. Он подозревал, что придется проверить все подземные ходы, чтобы отыскать тот единственный, где может быть выход на поверхность.

Несмотря на молодость, ему уже было известно правило, что бутерброд всегда падает маслом вниз, а нужная вещь лежит дальше всех. В другое время и при иных обстоятельствах Глеб воспринял бы самые утомительные и кропотливые поиски философски. Но сейчас, когда мысль о ранении отца шпыняла его каленым железом, он готов был в бараний рог завиться, лишь бы найти выход из подземной пещеры как можно быстрее.

Ход, по которому он шел, не был похож на предыдущие. Он вообще не имел никакого уклона, а пол древние мастера тщательно подчистили – срубили все бугорки, затрамбовали ямки, вымели мелкие камешки и посыпали какой-то искрящейся крошкой, похожей на измельченное стекло.

Глеб продвигался вперед очень осторожно – он опасался ловушек, на которые были горазды средневековые умельцы. Но все его страхи оказались напрасными, и он вскоре очутился в пещере поменьше, нежели первая. И она тоже светилась.

Глеб вышел на середину пещеры и застыл, пораженный увиденным – на всех стенах пещеры были вырезаны какие-то странные рисунки и каббалистические знаки! Но самое главное – линии этих граффити[50] ярко пылали неземным голубоватым светом.

– С ума сойти!

Глеб сказал это тихо, однако его голос вдруг многократно усилился, и ему показалось, что под сводами пещеры прогремел гром. От неожиданности он даже присел и инстинктивно закрыл голову ладонями, опасаясь, что сейчас на него сверху полетят камни. Но ничего не случилось, и Глеб постепенно начал обретать чувство реальности происходящего. До этого ему казалось, что он грезит в хмельном угаре. Такое открытие! Пещерный храм, свечение, граффити, вентиляция…

И это, по идее, еще цветочки.

Глеб уже готов был плюнуть на все сокровища, которые могли здесь оказаться, только для того, чтобы их имена были занесены на скрижали истории. Тихомиров-младший был совершенно уверен, что пещерный храм – это раритет мирового значения. Он едва не на цыпочках обошел пещеру по периметру, пытаясь понять, что изображали рисунки. И оставил эту затею – чтобы в них разобраться, нужно быть специалистом по оккультным наукам. Конечно, будь вместе с ним отец, они смогли бы сообща сделать какие-то выводы, так как Николай

Данилович в свое время зубы проел, разбираясь с астрологией и хиромантией. Это для него было чем-то вроде хобби, которым он с увлечением занимался в перерывах между вылазками в поисках кладов. Но у самого Глеба не было ни времени, ни желания влезать в малознакомые дебри средневековой мистики. Завершив «круг почета», Глеб вернулся в центр пещеры. И только теперь он заметил, что там находится камень, похожий на тот жертвенник, что был наверху.

Глеб подошел к нему вплотную, чтобы убедиться в верности своих суждений, и вдруг заметил, что это несколько не то, о чем он подумал.

Дабы окончательно удостовериться, что с глазами все в порядке, и они его не обманывают, Глеб ощупал камень руками и ощутил сильнейшее сердцебиение. Это был не жертвенный камень, а миниатюрный саркофаг! Нет, даже не саркофаг, а мраморный ларец с идеально подогнанной крышкой-плитой толщиною где-то около четырех сантиметров. Затаив дыхание, Глеб начал осторожно, по миллиметру, сдвигать крышку в сторону. Он боялся открывать ларец до дрожи в коленках, но его кладоискательская сущность напрочь отключила здравый смысл и самолично посылала команды руками и ногам, минуя все нервный центры.

Когда ларец немного приоткрылся, Глеб включил фонарик и заглянул внутрь. И был сильно разочарован. Оказалось, что внутренность сундука обложена листами материала, похожего на тот, из которого был сделан фильтр, а на самом его донышке, вместо уже существующего в воображении Тихомирова-младшего богатого клада, стояла всего одна-единственная чаша из белого металла с чеканным рисунком по ободку.

– В нашей квартире только старинного ночного горшка и не хватало, – понизив голос до шепота, недовольно сказал Глеб, отвечая своим мыслям.

Отбросив все сомнения и колебания, он снял крышку (она тоже была с изоляцией на внутренней стороне) и достал из сундука металлический сосуд необычной формы. Чаша имела невысокую толстую ножку и четыре ручки странного вида.

Это обстоятельство заинтриговало Глеба – подобных сосудов ему не доводилось видеть ни в музеях, ни в каталогах. Ничего не было написано о чем-то подобном и в специальной литературе, насколько ему помнилось. И главное – чаша оказалась теплой на ощупь, хотя воздух в пещере был прохладен, а температура саркофага, как и положено хорошо полированному мрамору, упрятанному в глубокое подземелье, была не выше двадцати градусов. Но Глеб, который мысленно уже обследовал другие тоннели в поисках выхода, не обратил на это обстоятельство должного внимания…

– Нашел? – с нотками нетерпения в голосе спросил отец, когда Глеб вернулся в главную пещеру.

– Да. Только не то, что нам нужно.

– Что это?

Николай Данилович наконец увидел чашу, которую Глеб небрежно держал за одну из ручек.

– Очередная загадка…

И Глеб поведал отцу о новой пещере и саркофаге.

– Дай-ка я посмотрю, – оживившись, попросил отец.

– Держи. Чаша, как чаша, ничего выдающегося. Даже не золотая. Похоже, серебро или сплав какого-то металла с серебром. За нее более штуки «зеленью» никто не даст. По крайней мере, в нашей стране. А может, и того меньше.

– Ошибаешься…

Николай Данилович внимательно разглядывал чеканные изображения на ободке чаши и на ножке.

– Ее цена будет на порядок выше. Если только…

– Что – «если только»? – живо спросил Глеб.

– Так говоришь, серебро или его сплав?

Отец проигнорировал вопрос сына.

– Ну не платина же. Это было бы совсем круто. Но я платину могу определить с закрытыми глазами. Это точно не она.

– Верно. Выражаясь вашим молодежным языком, это даже не круто, а очень круто.

– Не понял… Что ты имеешь ввиду?

– А то, что металл, из которого изготовлена чаша, весьма необычен, чтобы не сказать больше. Я, например, понятия не имею, что это такое, хотя на металловедении в свое время собаку съел.

– Да, в металлах ты разбираешься лучше, чем я, – вынужден был признаться Глеб.

– Но и это еще не все. На чаше прочеканены не просто рисунки, а ПИСЬМЕНА. И мне кажется, что такая письменность земной науке еще неизвестна. Присмотрись внимательней, по письменам ты у нас дока. Глеб забрал из рук отца чашу и, подсвечивая фонариком, начал изучать чеканный ободок.

– Слона-то я и не заметил, – сказал он огорченно спустя минуту или две. – А следовало бы. Да, батя, ты прав – такого алфавита я что-то не припоминаю. Это и не доисторические петроглифы, и не клинопись, и не древнееврейские письмена, хотя некоторая схожесть как будто просматривается. Обалдеть…

– Вот именно. И еще одно…

Николай Данилович снова взял сосуд в свои руки.

– Чаша теплая, словно ее все время подогревали. Интересно, это свойство металла, из которого она изготовлена, или что-то другое?

– Батя, а что если она радиоактивная!? – всполошился Глеб.

– Брось… – поморщился отец. – Ни один раритет древности не обладает радиоактивными свойствами. Ну, разве что самую малость, не выходящую за пределы нормы.

– Но…

– Не переживай, – бесцеремонно перебил отец Глеба. – Даже если чаша и обладает радиоактивным излучением, мне в мои годы бояться такой малости нечего.

– И все-таки нужно быть осторожней, – настаивал Глеб.

– Буду, – пообещал отец. – Как только хорошо изучу ее, так сразу и отставлю в сторону.

– Ты здорово рискуешь.

– Мы оба здорово рискнули. Поэтому предоставим нашим судьбам вершиться так, как это записано где-то там…

Николай Данилович ткнул пальцем вверх.

– Батя, что-то в последнее время ты стал чересчур большим фаталистом.

– Думаешь, это не к добру?

– Не знаю. Я просто констатирую факт.

– Ладно, ты иди. Не теряй времени.

– Слушаюсь, гражданин начальник! – бодро ответил Глеб, хотя на душе у него кошки скребли.

На этот раз Глеб все же решил проверить «вентиляционный штрек», как он назвал второй тоннель, откуда в пещеру подавался свежий воздух. Вдруг там впускное отверстие находится на досягаемой высоте. Этот тоннель резко отличался от всех остальных. В нем были хорошо сохранившиеся ступеньки, которые вели вниз. Стены тоннеля не светились, и Глеб, не выпускавший зажженный фонарик из рук, начал ощущать некоторое беспокойство. Ступеньки чередовались с горизонтальными площадками, и Тихомиров-младший вспомнил про террасы на склоне холма. На одной из площадок он нашел еще один воздушный фильтр. Только на этот раз он был вмонтирован в боковую стену подземного коридора. Наверное, в этом месте тоннель разветвлялся и по другую сторону фильтра находился канал, соединяющийся с воздухозаборным колодцем.

Остановившись возле фильтра, Глеб некоторое время колебался, решая важную проблему, что ему делать дальше – продолжить спуск или начать пробивать отверстие в фильтре?

Решив, что больше не стоит доламывать древнюю вентиляционную систему, Глеб снова неторопливо зашагал по ступенькам вниз, постепенно разматывая веревочную бухту, висевшую у него на плече. Несмотря на то, что воздуховод с фильтром остались позади, воздух в нижней части тоннеля тоже был свеж, но почти неподвижен. Глеб радовался – слабый воздушный поток по-прежнему шел снизу. Это значило, что где-то там может быть выход. Подзадоренный этим обстоятельством, Глеб стал менее осторожен. За что и поплатился. Несколько горизонтальных площадок он решил проскочить быстрее, без обстоятельных смотрин и простукивания пола впереди себя ручкой саперной лопаты, что его сильно задерживало. Свою непростительную беспечность Глеб осознал лишь тогда, когда под ним разверзся каменный пол, и он провалился в сырую темень…

Отступление 5. КНЯЗЬ ВИШНЕВЕЦКИЙ

День начался с отличного завтрака, устроенного приором Алоизием. Он даже уговорил составить им компанию брата Теофраста, который последнее время редко покидал свою лабораторию, работая до изнеможения. Ротгер жадно ел, пил много вина и скалился, довольный и своей немного скучноватой жизнью, и тем, что выздоровел Гунд, и, наконец, близостью завершения работ по обустройству подземного святилища ордена Креста и Розы в холме с тремя курганами, где располагались Врата Судеб.

Пещеры открыл сарацин, руководивший работами. Он как будто знал, что холм полый. Парацельс, осмотрев подземные залы, был восхищен. Теперь будущий храм розенкрейцеров будет даже лучше, чем он мог предположить.

Для освящения начала работ по строительству подземного святилища использовали старинный жертвенник, найденный у подножья холма, на котором резчик по камню изобразил то, что наказал Теофраст. В свое время жертвенник сбросили сверху в неглубокое болотце, чтобы искоренить даже воспоминания о древнем язычестве. Но через несколько столетий вода ушла, низинка подсохла, и камень вылез наверх, как гнилой зуб. Его затащили волоком наверх и установили на прежнее место, огражденное земляными холмиками. На камне уже были нацарапаны какие-то знаки и рисунки, на что указал сарацин, но Парацельс лишь небрежно отмахнулся – он верил, что его магия сильнее магии безграмотных варваров-славян, некогда заселявших эту территорию.

Большого черного козла для жертвоприношения отобрали у какой-то старухи, которая оказалась сущей ведьмой. Она едва не выцарапала глаза кнехту, когда тот хотел увести животное. А когда рассвирепевший воин хотел разрубить ее мечом до пояса, шустрая старушенция пустила отравленную стрелу ему в живот, а сама исчезла, словно сквозь землю провалилась. Кнехты пытались найти старую ведьму в зарослях, окружавших ее избушку, однако лишь потеряли еще одного товарища, угодившего в яму-ловушку с копьем на дне. Тем не менее, жертва была принесена, кровь черного козла напоила божества, берегущие Врата Судеб, и работа закипела.

Правда, пришлось попросить магистра прислать еще партию рабочих, потому что прежних стало катастрофически не хватать, особенно тех, кто был занят на тяжелых земляных работах и в каменоломне.

Они мерли, как мухи.

– Как ваши успехи в поисках элексира бессмертия, святой отец? – с плохо скрытой иронией спросил

Теофраст.

Он уже знал о любимом коньке приора, который, как оказалось, был очень увлекающимся человеком и даже естествоиспытателем; на свой манер.

– Помаленьку, помаленьку…

Приор благодушно улыбнулся.

– А зачем вам вечная жизнь?

– Странный вопрос…

Алоизий выглядел смущенным.

– Ничего странного в этом вопросе не вижу, – не отставал Теофраст. – Бог дал человеку одну жизнь, и она конечна, а все остальное – от лукавого. Вечная жизнь начнется – и то лишь для праведников – после

Страшного Суда. Не так ли?

Он явно хотел завести напыщенного приора, который после назначения настоятелем монастыря буквально раздулся от непомерной гордыни. Правда, с посвященными Алоизий старался держаться просто, по-братски, но остальные монахи уже стонали из-за внезапно прорезавшегося крутого нрава своего нового главного начальника.

– Но Бог не указал точно, сколько должна длиться человеческая жизнь, – парировал выпад алхимика приор. – Вспомните библейские примеры.

– Да, верно, кое-кто из наших святых прародителей действительно имел длинный век. Я так понимаю, вы имеете виду Мафусаила, который ухитрился прожить девятьсот шестьдесят девять лет. Но в науке исключение лишь подтверждает правило.

– Бог не накладывал никаких запретов, где говорилось бы о том, что искать элексир молодости – это большой грех, – не сдавался приор.

– И то верно, – согласился Парацельс. – Но всякое благое дело (если вы считаете поиски вашего снадобья благим делом) должно производиться с соблюдением божеских законов. Например, один из них гласит «не убий».

– Простите, брат Теофраст, но я не понимаю…

Алоизий совсем смутился, и его лицо покрылось румянцем.

– Ваши подопытные человеческие особи мрут, как мухи. Это очень прискорбно, ваше преподобие.

– Брат Теофраст! – загремел своим громоподобным басом Ротгер. – Не порть нам аппетит упоминанием об этих тварях. Они всего лишь проклятые еретики.

– Брат Ротгер, ты скатываешься в этом вопросе на позиции иезуитов. В своей миссионерской деятельности на благо Церкви мы как-то забыли, что сказал Господь: «Да воздастся каждому по вере его».

Согласен, схизматам нужно внушать истинную веру, но только способы этого внушения должны соответствовать Святому писанию.

– Оставим казуистику на потом, – ответил Ротгер и впился по-волчьи крепкими зубами в кусок оленины, запеченной на вертеле. – Мням-мням… Ты лучше посоветуй, как найти проклятого папского шпиона. Он достал меня до печенок.

– Я уже советовал, – сказал Теофраст, отдавая должное густому монастырскому вину. – Но мои советы кое-кто пропустил мимо ушей.

– М-да… Кгм! – раздалось в ответ.

Ротгер спрятал глаза, сосредоточившись на еде. Ему очень не хотелось признаваться, что в деле поимки шпиона он опростоволосился как последний болван. Люди Ротгера по его приказу нашли тайную голубятню прежде, чем самого шпиона, и раньше, нежели перехватили почтового голубя с донесением. Рыцарь решил сразу взять быка за рога. Он не поверил словам Парацельса, что шпиону неизвестно, кто его напарник. Но даже если предположение Теофраста верно, то большой ошибки в том, что шпион будет схвачен, Ротгер не видел. По крайней мере, они будут знать, кто послал этого негодяя в монастырь и с каким заданием.

Искать голубятню было несложно – она находилась на чердаке, через стенку с обычными голубями, которых обихаживали монахи. Поэтому голоса элитных почтовых птиц нельзя было расслышать на фоне воркованья многочисленных представителей низшей касты голубиного племени, предназначенных для монашеского стола.

Устроили засаду. Шпион появился только на пятый день, ранним утром, когда проклюнулась заря. Он ходил настолько бесшумно, что кнехты заметили его лишь тогда, когда он очутился внутри тайной голубятни возле клеток с птицами. Шпион принес корм и воду для птиц. Он рассчитал точно – оставленного в кормушках зерна и воды в поилках как раз хватило на те несколько дней, что он не наведывался в голубятню.

Как отметил про себя Ротгер, шпион и впрямь был очень осторожен, а потому не желал лишний раз светиться при посещении голубей.

– Надо было его сразу убить, – наконец обрел дар речи Ротгер.

– Чаще всего правильные мысли посещают даже умную голову с опозданием, – улыбнувшись, утешил его Парацельс. – Так что не казни себя. Он все равно нам попадется.

– Экая сволочь!..

Ротгер сразу утратил аппетит и с раздражением бросил недоеденный кусок мяса в тарелку.

– Ну, придет время… – сказал он с угрозой.

Кнехты попытались схватить и связать шпиона, но не тут-то было. С поразительной быстротой и сноровкой, выдающей в нем человека знающего толк в рукопашных схватках, он ранил двух воинов ножом, а затем мгновенно вылез через чердачное окно и был таков. Как ему удалось спуститься с крыши, никто не мог понять. А высота была приличной, и если бы шпион просто спрыгнул вниз, во двор, вымощенный диким камнем, от него осталось бы только мокрое место.

На ум приходила лишь маловероятная догадка, что у него были крылья или какое-то другое приспособление, позволяющее планировать по воздуху, как предположил Парацельс, ученая голова. Или ему помогала нечистая сила, как уверовали кнехты, народ темный и необразованный. Но самым паршивым было то, что шпиона никто не узнал. На нем был надет длинный темный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Мало того, ко всему прочему, физиономия шпиона была упрятана под маску с прорезями для глаз и рта.

– Это еще раз говорит нам о том, что мы имеем дело с очень серьезным противником, – резюмировал

Теофраст сообщение рыцаря о неудаче. – Серьезным и умным. А ты хотел взять его нахрапом. Теперь он ляжет на дно, и будет действовать еще с большей осторожностью.

– Кто мог предположить, что он такой сильный и ловкий, – оправдывался Ротгер.

– И то верно, – миролюбиво соглашался алхимик, чтобы еще больше не травмировать психику совсем павшего духом рыцаря. – Создается такое впечатление, что шпион прошел школу «невидимых».

– Но ведь она основана братством Креста и Розы, – возразил Ротгер.

– На первоначальном этапе обучения в душу человеку не заглянешь. Это потом, после ряда испытаний, наставник может сказать, что собой представляет его ученик. Между прочим, насколько мне известно, уже были попытки проникновения иезуитов в ряды «невидимых». И не исключено, что одна из них могла оказаться удачной.

– Могу представить, что случилось с теми, кто пытался проникнуть в обитель, где учат наших «невидимых»… – пробурчал Ротгер.

– Самое легкое наказание для них – это яма со змеями, – посмеиваясь, ответил Теофраст.

– Бр-р-р! – вздрогнул рыцарь. – Как на меня, лучше взойти на костер, нежели очутиться в яме, кишащей этими тварями.

– Костер – это чересчур возвышенно для шпионов и предателей, – ухмыльнулся Парацельс. – На костре очищается душа, чтобы явиться, куда положено, в божеском виде. А вот яма или подземелье с ядовитыми гадами – это прямой путь в ад. По крайней мере, так считают отцы нашей церкви. На том и разговор и закончился. Ротгер немного успокоился, а Теофраст принял дополнительные меры по защите чаши и бриллианта.

В апартаменты приора, где был накрыт стол, вошел послушник, и что-то тихо шепнул ему на ухо.

– Дай сюда!

Алоизий нетерпеливо вырвал у него из рук крохотный пенал – голубиную почту.

– Поди прочь. Нет, стой! Скажи эконому, пусть принесут еще вина.

Послушник удалился, а приор вскрыл капсулу с посланием и начал читать. Этим поступком он как бы говорил, что всецело доверяет своим братьям по ордену Крестовой Розы.

– Хорошая новость! – обрадовано воскликнул Алоизий. – К нам идет еще один отряд под командованием польского рыцаря. Он тоже из посвященных.

– Наконец-то! – Ротгер просветлел лицом.

Прибытие посвященного в рыцарском звании с отрядом означало конец его мытарствам в этой варварской глубинке. Ротгер не без оснований считал, что сделал все от него зависящее и теперь пора ему заняться другими, более важными для ордена Креста и Розы делами, за которыми последует новая ступень в иерархии братства.

– И этот отряд, – продолжал приор, – уже на подходе. Он прибудет в монастырь совсем скоро, возможно, к обеду. Голубь послан с дороги.

– По такому случаю не грех и выпить, – заметил Теофраст, поддавшийся общему воодушевлению и ликованию.

Он работал большую часть ночи, спал всего два или три часа, поэтому не спешил вернуться в лабораторию, отдыхал душой и телом.

– Несомненно! – пробасил Ротгер.

И наполнил кубки.

– Продолжим застолье до самого прибытия отряда, – сказал он, плотоядно ухмыляясь. – Все равно сегодня нас ожидают хлопоты по размещению новичков, а потому другие дела придется отставить. А значит, не стоит их и начинать.

– А не позвать ли нам казака? – Парацельс мельком бросил взгляд на приора, который сразу же скорчил кислую мину.

– Зачем!? – спросил Алоизий. – Что делать этому схизмату за нашим столом?

– Как это – что? Вкушать пищу, – невозмутимо ответил Теофраст. – Небось, монастырская братия кормит его объедками.

– Хлоп и должен жрать со свиного корыта, – брезгливо поджав губы, сказал Алоизий.

– Пусть так, – согласился Парацельс. – Но неплохо бы этого схизмата чуток прикормить и главное – подпоить. Есть такая поговорка: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вдруг что-нибудь интересное услышим.

– Верно. Тем более, что у меня для него есть новости… – Ротгер зловеще ухмыльнулся. – Я получил их вчера голубиной почтой. Сегодня мне хотелось поспрашивать этого хитрого хлопа в подземном каземате, но коль выпал такой случай…

Он подозвал Гунда, прислуживавшего за столом, и распорядился:

– Скажи Гуго, пусть приведет сюда казака. Да помойте его, чтобы не сильно вонял! И оденьте в какую-нибудь приличную одежонку.

Гунд убежал.

На какое-то время за столом воцарилось молчание – Ротгер блаженствовал, поглаживая полный живот, Теофраст о чем-то сосредоточенно думал, сдвинув густые брови, – наверное, решал какую-то алхимическую задачку, а приор мысленно выстраивал в голове целую речь, в которой он выражал полное несогласие с идеей брата Теофраста пригласить в их компанию нечестивца и еретика.

– Ваше преподобие, скажите, что собой представляет монах по имени Бенедикт? – неожиданно спросил Парацельс.

– Почему он интересует тебя, брат Теофраст? – удивился Алоизий.

– Да так… В общем, странный он какой-то…

– У нас тут все «странные», – снисходительно ответил приор. – В светском обществе всегда считалось, что люди, удалившиеся от мирской суеты в пустынь, не от мира сего.

– Это мне известно…

Теофраст меланхолично улыбнулся.

– И все же, что вы о нем знаете? – не отставал он от приора.

– Не так много. Примерно сколько же, как и про других монахов и послушников. Их прошлая жизнь для нас неинтересна. Мы полагаем, что ее просто не было. Тот, кто приходит в монастырь служить Богу, начинает свою жизнь как бы с нуля.

– Нуля со знаком плюс…

Теофраст с пониманием кивнул.

– Верно, – подтвердил приор. – Так вот, что касается брата Бенедикта. Он у нас недавно, примерно с год. Прибыл с обозом. Исполнителен, немногословен, готов взяться за самую тяжелую работу. По моим наблюдениям, не исключено, что в прошлом он был воином. Все.

– Не густо, – вынужден был признать Теофраст.

Пока они вели диалог, Ротгер следил за ними как кот за двумя неразумными мышами. Он весь подобрался, а глаза его горели словно у дикого зверя в темноте, когда на него падает луч света.

– Ну-ка, ответь мне, брат Теофраст, что у тебя на уме? – спросил он, наклоняясь вперед.

– Скажем так – есть у меня некоторые подозрения, сомнения…

– Тогда поделись с нами своими мыслями. Тебе ведь известно, как это важно для всех нас.

– Должен огорчить тебе, брат Ротгер. Никаких порочащих фактов, касающихся брата Бенедикта, у меня нет. Он не более чем один из монахов, которых я вижу изо дня в день.

– Но тебя ведь что-то в нем смутило, не правда ли?

– Правда…

Видно было, что Теофраст колеблется.

– И что именно? – не отставал рыцарь.

– Глаза.

Ротгер весело рассмеялся и сказал:

– Насколько я помню, он не одноглазый циклоп и не трехглазый демон. Или я ошибаюсь, и он способен превращаться в адское существо? Ты только скажи и им займется Гуго. Он большой мастак выгонять из человека злых бесов и другую нечисть. Ха-ха-ха…

– У него два глаза (кстати, разного цвета – один зеленый, другой коричневый), и в превращениях он не замечен. Но вот взгляд брата Бенедикта мне очень не нравится.

– Чем же?

– Обычно он тусклый, безразличный, но временами у него в глазах вспыхивает какой-то адский огонь, и тогда по спине даже мурашки бегут.

– Может быть, брат Бенедикт вспоминает что-то неприятное из своей прошлой жизни, – вступился за своего подопечного приор.

– Не исключено, – согласился Теофраст. – Но мой подмастерье заметил, что он чересчур часто стал околачиваться возле моей лаборатории.

– Вот это уже интересно… – буркнул Ротгер.

Он сразу посерьезнел и нахмурился, сдвинув густые брови

– У нас в монастыре нет запретных мест для посещений, – отрезал возмущенный Алоизий. – Не исключено, что им двигало обычное любопытство. Тем более, что из лаборатории часто доносятся разные шумы и даже взрывы. Что касается брата Бенедикта, то он всегда выполняет самые тяжелые и грязные работы. Таково у него послушание. Труд по уборке монастырских помещений и коридоров как раз и является искуплением его мирских грехов.

– А что, это мысль, – сказал рыцарь, думая о чем-то своем. – Коридор возле помещения лаборатории не должен быть проходным двором. Отныне там не должна и муха пролететь. Распорядитесь, ваше преподобие, чтобы ваши монахи держались от лаборатории подальше.

Алоизий хотел возразить, но, натолкнувшись на жесткий, непреклонный взгляд рыцаря, покорно кивнул.

– Что касается брата Бенедикта, – продолжал Ротгер, – то я прикажу Гуго, чтобы он за ним приглядывал.

– Только не это! – буквально взмолился приор. – У нас тут монастырь, а не тюрьма.

– Во благо ордена, – с нажимом сказал рыцарь. – Мы должны действовать только во благо ордена. И никакие иные соображения в расчет не принимаются. Подтверди, брат Теофраст.

– Все верно…

Парацельс в этот момент поймал стрекозу, залетевшую через открытое окно, и с интересом рассматривал, как устроены ее крылья.

– Охрану лаборатории нужно усилить, – сказал он, подумав. – Мои опыты (а значит и срок пребывания здесь), подходят к концу. Уверен, что наши враги не дремлют.

– А я – тем более, – согласно кивнул Ротгер.

Он хотел добавить еще что-то, но тут отворилась дверь, и Гуго втолкнул в помещение казака Байду. Он был чисто выбрит, а его волосы еще были влажны от купания, устроенного охранниками в каменном корыте, налив туда ледяной колодезной воды. Но казак вовсе не выглядел замерзшим или обиженным таким бесцеремонным обхождением. Скорее наоборот – чисто вымытый, немного исхудавший против прежнего, но с румянцем на щеках, он светился довольством, словно ярко начищенный медный грош.

Из его прежней одежды на нем остались лишь широкие синие шаровары и сапоги. Рубахи у Гуго не нашлось, и он отдал пленнику свой старый кафтан; платье было Байде мало и трещало на нем по швам. Руки и ноги казака были закованы в кандалы.

– Гуго! – В голосе Ротгера звучала укоризна. – Я ведь приказал снять цепи с нашего пленника.

– Но, господин…

– Я настаиваю. И убери их отсюда подальше.

Расстроенный Гуго, у которого Байда не вызывал никакого доверия и который его побаивался, позвал кнехта, и тот под бурчанье своего начальника, недовольного действиями Ротгера, расковал Байду – то есть, открыл специальным ключом замки кандалов.

– Садись…

Рыцарь указал Байде на стул с высокой спинкой в дальнем конце стола.

– Гунд, обслужи, – приказал он оруженосцу.

Юноша смотрел на казака волком, но указание своего господина исполнил. За то время, что он провалялся в постели, Гунд сильно вытянулся и даже раздался в плечах, словно ранение враз сделало его мужчиной.

Гуго вышел, а оруженосец, время от времени машинально поглаживая рукоять длинного кинжала, висевшего у пояса, пристроился за спиной Байды, в углу комнаты. Он следил за каждым движением казака, – как кот за мышиной возней – в любой момент готовый защитить своего сеньора.

– Мне позволено есть? – невозмутимо поинтересовался Байда.

Он глядел на Ротгера широко распахнутыми глазами, в которых светился незаурядный, но холодный и расчетливый ум, что не преминул отметить про себя Теофраст.

– И пить, любезный… ха-ха-ха… – Ротгер поднял свой кубок. – Восславим Бахуса и его бесценный дар людям – виноградную лозу!

Все дружно выпили; Байда свой кубок до дна, а остальные – понемногу. Затем изголодавшийся казак, не обращая внимания на неприязненные взгляды собравшихся за столом, взял с серебряного подноса добрый кусок оленины, бесцеремонно макнул его в соус, и заработал челюстями в таком быстром темпе, что прижимистый приор едва не задохнулся от негодования.

– Этот хлоп, этот проклятый схизмат не имеет никакого понятия, как вести себя в приличной компании, – пробубнил он себе под нос.

Крик души Алоизия услышал лишь Теофраст. Сверкнув белозубой улыбкой, он тут же закрыл рот, чтобы не рассмеяться во весь голос и не обидеть приора.

– Ответь-ка мне, казак, – обратился к Байде рыцарь, – почему о тебе никто не беспокоится? Ведь ты, по твоему утверждению, принадлежал к посольской свите. По идее, посол должен был обратиться в ближайший к монастырю замок Ливонского ордена и комтур послал бы на место происшествия воинский отряд. Это его главная обязанность – кроме защиты замка – очищать земли марки* от разбойников. – Он не без скепсиса ухмыльнулся.

Байда безразлично пожал плечами и ответил:

– Наверное, меня считают погибшим.

– Может быть…

Ротгер загадочно ухмылялся.

– Тогда почему при дворе великого князя литовского никто даже не слышал о посольстве украинских низовых казаков? – спросил он с подковыркой. – Его никто и не ждал.

– Большая политика не терпит гласности. Про то нужно спрашивать не меня.

Байда налил себе еще один кубок и выпил врастяжку, смакуя каждый глоток.

– Доброе вино, – сказал он, приятно улыбаясь. – По-моему, такого нет даже у турецкого султана.

– А разве в серале[51] турецкого султана разрешено пить вина? – живо поинтересовался Теофраст. – Мне говорили, что религия мусульман это запрещает.

– Верно, запрещает. Но запрет касается только простолюдинов. Увы, в нашем несовершенном мире для власть имущих все запреты – даже религиозного толка – мало что значат.

– Тебе приходилось бывать в Турции? – спросил заинтригованный Ротгер.

– Приходилось… – Байда хищно осклабился. – Мы любим ездить в гости к султану. Правда, без приглашения.

Ротгер пьяно рассмеялся. Ему было хорошо известно, о каких «гостях» говорит Байда. В свое время, когда ему довелось жить в Московии, он был немало наслышан о набегах отрядов украинских казаков на Синоп, Трапезунд и другие города Османской империи.

– Украинские казаки – хорошие воины, – сказал он одобрительно. – Почему бы вам не стать под знамена Ливонского ордена? Мы хорошо платим наемным воинам. Вместе мы могли бы много чего сделать.

– Например?

Лицо Байды, до этого оживленное и улыбчивое, вновь приобрело строгость и отрешенность черт.

– Например, нам нужно отобрать у Московии захваченные русскими орденские земли. Казаки могли бы нам здорово помочь.

– Интересное предложение. Но одного моего согласия недостаточно. У нас все решают старшины и казачья рада.

– А ты разве не принадлежишь к казачьей старшине? – вдруг спросил Теофраст.

– Почему вы так подумали?

Байда смотрел на алхимика с совершенно естественным простодушием, как могло показаться со стороны.

– Якими ензыками обцыми пан влада[52]? – задал совершенно неожиданный вопрос Парацельс.

– Русским, польским, турецким, – спокойно ответил казак.

– А как насчет латыни?

Теофраст впился взглядом в мужественное лицо Байды, на котором не дрогнул ни один мускул.

– Латынь я тоже знаю, но хуже, – спокойно, без малейшей запинки, ответил казак. – А еще греческий. Но этот язык мне совсем плохо давался.

– Интересная получается картина… – Теофраст скептически улыбнулся. – Простой казак – и латынь. Да плюс греческий язык. Как-то не стыкуется…

– Ничего необычного и странного в этом нет, – парировал Байда разящий выпад алхимика. – Я учился в школе при Киево-Печерском монастыре. У нас учатся почти все дети мещан и зажиточных казаков.

– Возможно. Однако не все учат латынь и греческий.

– Верно, – согласился Байда. – Все зависит от школы и учителей. В маленьких городках школяры больше налегают на Закон Божий, грамматику и арифметику. А в Киеве и во Львове много ученого люда, поэтому и науки разные преподаются.

– Это мне известно…

Парацельс смотрел на казака с невольным уважением. Он хорошо знал, что Киев и Львов являются мощными образовательными центрами славян. В этих городах и впрямь учились известные в научном мире Запада личности. Некоторые из них даже были посвящены в таинства ордена Крестовой Розы.

– Я так понимаю, ты принадлежишь к зажиточным казакам? – не без задней мысли спросил Теофраст.

– Я из древнего, но обедневшего казачьего рода. В свое время мой дед перебрался в Киев, где и открыл несколько мастерских. Так что я больше мещанин, нежели казак…

Ротгер диву давался. До этого дня его беседы с хлопом – вернее, допросы – шли ни шатко, ни валко. Казак прикидывался туповатым, недалеким малым, что, естественно возвышало рыцаря в собственных глазах и смягчало его намерения взяться за пленника покруче. А сегодня хитрый схизмат беседует едва не на равных с самим Парацельсом, которого Ротгер очень уважал за большую ученость.

«Ну, теперь держись… сукин сын! – Изрядно захмелевший рыцарь покрутил в руках пустой кубок и мигнул Гунду, чтобы оруженосец наполнил его. – Посмотрим, на каком языке, хлоп, ты будешь просить пощады, когда я обую тебя в «испанские сапоги"[53]!

Его мысли прервал Гуго, вошедший в апартаменты приора с улыбкой до ушей.

– Мой господин! – обратился он к рыцарю. – У нас пополнение. Отряд уже недалеко от ворот. Он идет под знаменем нашего ордена.

– Про отряд я знаю, – важно ответил Ротгер. – Готовьтесь к встрече. Мы сейчас выйдем.

Гуго поклонился и выскочил за дверь.

– Ваше преподобие! – громыхнул Ротгер, поднимаясь из-за стола. – Доставайте ваши церковные причиндалы и святую воду, чтобы отогнать всякую нечисть, которой не могли не нахвататься в дороге ваши новые защитники.

Все встали, в том числе и казак. Ротгер распорядился:

– Гунд! Проводишь хлопа в его келью. Да не торопись ты так! Выйдешь вслед за нами. Успеешь познакомиться с новыми товарищами.

– Слушаюсь, господин! – бодро ответил Гунд.

Он уже предвкушал обычный в таких случаях пир, когда во дворе крепости разжигаются большие костры, и груды дичи жарятся на вертелах, а на помосте стоит бочка и каждый пьет вино кружками, а то шлемами, столько, сколько в него влезет. Братание, хмельные разговоры ни о чем и обо всем, свежие новости, пение менестреля… Затем новички пробуют силы в шуточной борьбе с воинами гарнизона, потом снова застолье, и в конце изюминка такого редкого для пехотинцев и кнехтов праздника – юные наложницы из окрестных селений, которых запасливый Гуго никогда не забывал набирать во время набегов на схизматов…

Когда Ротгер появился в монастырском дворе, вновь прибывшие пехотинцы железной змеей втягивались в широко распахнутые ворота. Впереди на добрых конях ехали трое – польский рыцарь, закованный в броню, его паж и знаменосец отряда с развернутым знаменем. Такие торжественные мероприятия обычно проходили в монастырском дворе, который был гораздо просторней крепостного.

Для встречи Гуго уже построил кнехтов, свободных от дежурства, и военные рожки вовсю наигрывали мелодии, не отличающиеся благозвучием, но поднимающие боевой дух воинов. Гунда и конвоируемого им пленника оттеснили на задний план. Оруженосец рыцаря не опасался, что казак сбежит, так как, по его мнению, это было просто невозможно – в монастырском дворе насчитывалось не менее сотни вооруженных воинов. Но Байда был досадной помехой, хотя бы потому, что Гунд не мог в полной мере насладиться торжественным моментом, стоя за спиной своего господина, и юноша исходил желчью, брюзжа, как старый дед. Что касается казака, то действо, развернувшееся перед ним, вызывало в нем неподдельный интерес. Он быстро сосчитал воинов нового отряда и взглядом знатока оценил их вооружение.

Тем временем польский рыцарь вместе со своим оруженосцем спешились – не без помощи воинов, и снял шлем, закрывающий его лицо с длинными вислыми усами, а Ротгер, широко улыбаясь, подошел к нему вплотную.

– Чтан из Бискупиц, – представился поляк, церемонно склонив голову.

– Ротгер из Ландсберга, – весело осклабился немец. – Милости просим. Гей! – крикнул он музыкантам, которые на время прекратили терзать слух собравшихся в монастырском дворе дикими воинственными мелодиями. – Гуго! Теперь ты здесь командуешь. Вина и еды не жалеть.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин!

Рожки вновь заголосили, завыли, как голодная волчья стая при полной луне. Кнехты сделали коридор, и рыцари направились во внутренние покои, в малую трапезную, где монастырские послушники уже накрывали на стол. Эта трапезная предназначалась для встреч высоких господ и различного церковного начальства. Как и апартаменты приора, она была обставлена удобной мебелью, ее стены украшали французские гобелены, а на полу лежали мавританские ковры.

Гунд со своим подопечным немного замешкался и не успел отойти в сторону, чтобы пропустить своего господина и Чтана. Польский рыцарь, занятый разговором с Ротгером, посмотрел в их сторону – и резко остановился. Похоже, он не верил своим глазам, которые впились в невозмутимое лицо Байды.

Казак, прищурясь, дерзко глядел на Чтана со странной улыбкой, больше похожей на звериный оскал.

– Ты!? – наконец выдохнул Чтан. – Пся крев!..

Он так и не успел закончить фразу. Мощным ударом в челюсть свалив польского рыцаря на землю, Байда выхватил у стоящего неподалеку кнехта копье и молнией бросился бежать по короткому железному коридору, образованному воинами Ротгера.

На какое-то мгновение все остолбенели. Происходящее выходило за рамки понимания кнехтов. К тому же они не получали никаких команд, потому что на Ротгера тоже напал временный ступор, а Гуго находился далеко и ничего не видел. Подбежав к пажу и знаменосцу, которые все еще находились в седлах, Байда оперся на копье и одним махом запрыгнул на коня позади оруженосца. Юноша попытался оказать сопротивление, но что он мог поделать против стальных мышц казака, закаленных в многочисленных сражениях?

Сбросив пажа, как куль соломы, под копыта коня, Байда страшным голосом прокричал какой-то варварский клич, поднял испуганного жеребца на дыбы, и вихрем помчал к воротам, куда как раз начал втягиваться обоз, приведенный Чтаном.

– Задержать!!! – наконец громыхнул Ротгер. – Убить!!! Стреляйте же, сучьи дети!

Но чтобы выстрелить из арбалета, требуется немало времени, не то, что из обычного лука, а заряженные ружья были лишь у дозорных на стенах крепости. Что касается пехотинцев польского рыцаря, то среди них были только арбалетчики.

Пока растерянные стрелки крутили ручки натяжных устройств арбалетов, Байда прорвался за ворота, лихо перемахнул через телегу, до смерти напугав возницу, и бешеным галопом поскакал к недалекому лесу. Выстрелы со стен уже были запоздалым салютом в честь смельчака. А Ротгер даже не стал посылать ему вслед погоню – найти конника в лесу, где масса звериных троп, было нереально…

– Дьявол! – бушевал мигом протрезвевший Ротгер. – Вы не солдаты, а сброд калек и пьяниц! Гуго! Где ты, ржавая стрела тебе в живот!

– Я здесь, господин…

Гуго выглядел как побитый пес. Его вины в побеге Байды не было, но он все равно чувствовал себя виноватым.

– Завтра с ними займешься…

Ротгер кивком головы указал на потупившихся кнехтов.

– А то они у тебя совсем разжирели и обленились. Гонять до седьмого пота! Понял?

– Понял, господин…

– А ты куда смотрел!? – набросился Ротгер на несчастного Гунда.

Гунд едва не плакал. Он смотрел на своего сеньора с таким несчастным видом, что Ротгер немного оттаял сердцем и сжалился над ним.

– Ладно, – буркнул рыцарь. – Спишем твою нерасторопность на ранение. Ты ведь еще не совсем выздоровел. Это я маху дал, не приставив к схизмату еще двух конвоиров. Что там с нашим польским братом?

Чтана уже привели в чувство и поставили на ноги, что было совсем нелегко, так как его броня весила немало, да и сам он был видным мужчиной.

– Брат Чтан, как твое самочувствие? – участливо спросил Ротгер.

– Что случилось? – морщась, польский рыцарь недоуменно поглаживал челюсть, куда попал кулак казака.

– Ничего особенного, – невозмутимо ответил Ротгер, который уже полностью справился с нервами. – Просто ты получил по мордам от украинского казака по имени Байда. Он был моим пленником. Так что извини, брат, в происшествии есть и моя вина. Недоглядели…

– Где он!? – взревел Чтан, наливаясь кровью.

– Брось… – поморщился Ротгер. – Забудь. Это всего лишь неприятный эпизод. Челюсть твоя не сломана – и то ладно. А что касается того хлопа… пусть его. Невелика птица. Пусть немного полетает. Мы до него еще доберемся. Он оскорбил рыцаря, а за этот поступок лишь одна плата – кровь.

– Невелика птица!? – вскричал Чтан. – Да знаешь ли ты, брат Ротгер, кто этот Байда?

– Хлоп и схизмат, которого нужно было сразу повесить или посадить на кол. Да вот беда – я в этой глуши совсем размяк. Вел с ним душещипательные беседы, вино за одним столом пил… дьявол!

– Нет, ты не знаешь, кто он…

Лицо Чтана почернело от ненависти, распирающей польского рыцаря изнутри.

– Это князь Вишневецкий[54]! Да, да, Байда Вишневецкий, казацкий старшина, проклятый схизмат, один из самых больших врагов нашей святой веры.

– Святая пятница! Не может того быть! – Ротгер взвился, как ужаленный.

Ротгеру было хорошо известно это имя. Князю Вишневецкому не сиделось в своей Украине, и он часто совершал набеги во главе казачьих дружин на турок, крымских татар и даже на европейские владения Ливонского ордена.

Все воинские похождения Байды (как прозвали князя Вишневецкого казаки) заканчивались викторией, и он возвращался домой, отягощенный богатой добычей. А за его отрядом шли валки с освобожденными из рабства земляками и пленниками, которые хитроумный князь потом менял на украинцев, попавших в иноземное рабство.

– Нет, я не ошибаюсь. У меня с ним давние счеты… – Чтан скрипнул зубами.

– Будем считать, что нас теперь двое. Ах, как ловко он меня – нет, нас всех! – провел.

– Немудрено. Байда ведь характерник.

– Что такое характерник?

– Колдун.

В ответ Ротгер лишь сокрушенно покачал головой. На душе у него было очень скверно. Теперь он был уверен, что так называемое «посольство», скорее всего, являлось разведывательным отрядом украинских казаков. Но что понадобилось Байде в этих забытых Богом и людьми местах? Рыцарь готов был заложить свою голову на спор, что князь Вишневецкий отправился за тридевять земель от Украины не для того, чтобы развеять скуку и приобрести новые впечатления.

Глава 13. ЛУЧ СМЕРТИ

Казалось, что хлынувший, как из ведра, ливень притушил страсти, бушующие на вершине холма. Дождь шел недолго, но когда отгремели последние раскаты грома и все еще брюхатая туча лениво уползла за горизонт, над Тремя Могилами воцарилась благостная тишина. Стах и Анджей, мокрые и злые, к тому времени отошли от холма на безопасное, как им казалось, расстояние. Они забрались на кряжистого дуба-патриарха, откуда можно было без помех наблюдать за возвышенностью и одновременно сушить под солнцем, выглянувшим из-за туч, свою одежду.

– У меня уже руки трясутся от голода, – скулил Анджей.

– Потерпи немного, – грубо отвечал Коповский. – Не ной, и без тебя тошно.

– А сколько еще терпеть? – наивно спросил Анджей.

– Слушай, отстань! – рассердился Стах. – Трескай желуди, если терпеть невмоготу, их тут уйма.

Анджей побурчал немного, побурчал, а затем и впрямь принялся за желуди. Он жевал ядрышки с таким видом, словно его к этому приговорили. Тем временем над Тремя Могилами на темно-синем фоне грозового неба появилась огромная яркая радуга. Даже Коповский, который к разным природным красотам был безразличен, не мог не отдать должное фантастически красивому зрелищу.

Неожиданно Стаху показалось, что из самой вершины холма прямо в центр радужной дуги, ударил голубой луч. Он протер глаза – почудилось, что ли? – и напряг зрение. Нет, точно, луч был. Он казался стрелой огромного лука, древком которого была радуга, и вонзался в космические глубины.

– Что это!? – прошептал пораженный Анджей.

Он даже перестал жевать и сидел на толстой ветке с открытым от изумления ртом.

– Не знаю, – так же тихо ответил напуганный Стах.

Явление и впрямь было невиданным. Широкая бело-голубая дорожка пульсировала, будто свет устремлялся вверх равными порциями. Луч не выглядел плотным, скорее, он был прозрачным, но его голубоватое свечение казалось неземным, а потому пугающим.

– Давай уйдем домой, – жалобно сказал Анджей. – Помрем мы здесь… как Збышек…

– Типун тебе на язык! – окрысился Коповский. – Сиди и жуй. Пока не узнаем, чем закончилась бойня наверху, никуда не пойдем.

«Твое дело сторона, а мне отчет держать», – мысленно закончил он свою короткую речь. Стах даже поежился, вспомнив пристальный взгляд Черного Человека.

Они просидели на дереве до вечера. На возвышенности ничего не происходило, словно и не было недавно перестрелки, не взрывались гранаты и не кричали раненные. Луч над холмом держался недолго – от силы полчаса. Первой сошла с небес радуга, а затем и луч потускнел, чтобы растаять в солнечном мареве. Но в воздухе до самого вечера держался сильный запах озона – гораздо сильнее, чем после обычной грозы.

Стах диву давался. Тишина на холме его просто пугала. Что там происходит? Куда подевались вооруженные люди? Он не мог поверить, что сражающиеся перестреляли друг друга. Но если они ушли, то в какую сторону? Ведь Стаху с дуба была хорошо видна единственная более-менее приличная дорога на холм. Там когда-то находилось что-то наподобие древней лестницы (от нее остались даже сглаженные временем каменные ступеньки) и рос невысокий кустарник.

Про лестницу ему рассказывал еще отец, но он уже подзабыл подробности того разговора. Можно было, конечно, уйти с холма тем же путем, что и он с Анджеем – через лесные заросли на склонах, но этот путь был не из приятных, в чем они убедились на собственном примере. Тем более, что у победителей, конечно же, имелись раненные, а с ними продираться через чащу было сложно.

Коповский не стал дожидаться, пока совсем стемнеет. Он понимал, что Анджей прав – без еды толку от них будет мало. А потому, едва солнце зацепилось за верхушки деревьев, они слезли с дуба и направились к ближайшему озерку, чтобы наловить рыбы.

Им повезло – на закате рыба клевала так, словно водяной лично ее на крючок цеплял. За какой-то час Стах наловил не менее четырех килограммов карасей и линей. Пока Стах упражнялся с удочкой, Анджей соорудил маленький шалаш – чтобы скоротать ночь. При его силушке эту работу он выполнил играючи. А главным допингом в трудах бедного Ендруся была сладостная мысль об ужине. Костер они разожгли под вывороченным корневищем – с таким расчетом, чтобы его не было видно с холма.

Анджей даже зубами непроизвольно щелкал, пожирая взглядом нанизанные на вертела рыбины, запекающиеся над угольями. Он готов был съесть рыбу полусырой, что и сделал бы, не будь рядом Стаха.

Насытившись, они, не сговариваясь, сразу же отправились на боковую. Богатый на приключения день вымотал их до крайности – как морально, так и физически. Ни Стах, ни Анджей не боялись спать в лесу. Они были гораздо ближе к природе, нежели их городские сверстники и считали лес другом, а не средоточием опасностей и разных предрассудков. Правда, Анджей сделал шалаш на славу. Его разве что медведь мог порушить. Кроме того, у шалаша была даже дверь, сплетенная из тонких ивовых прутьев.

Утром они проснулись рано. Все-таки древесные ветки вместо постели мало напоминали мягкие домашние матрацы и подушки. Стаху опять пришлось заниматься рыбалкой, так как Анджей вечером съел даже рыбьи головы. Утром клев был похуже, но все же спустя какое-то время на кукане сидели два линя грамм по пятьсот и несколько карасей.

Поев, Анджей робко спросил:

– Что будем делать?

– Полезем на дуб, – хмуро ответил Коповский. – Нужно немного понаблюдать.

– А если все будет тихо, как вчера?

– Тогда нам ничего другого не останется, как рискнуть, поднявшись на вершину холма.

– Опасно…

– Можешь что-то другое предложить?

Анджей замялся, но все-таки ответил:

– Подождем еще денек…

– Ты хочешь сидеть возле Трех Могил до первого снега? – со злой иронией спросил Стах.

– Нет, но…

– Никаких «но»! – отрезал Коповский. – Мне уже надоело здесь болтаться. Чем мы быстрее выполним свое задание, тем скорее вернемся в родные стены. Все, собирайся…

На дубе они просидели до обеда. И опять на вершине холма не наблюдалось даже малейшего шевеления. У Стаха появилось нехорошее предчувствие, но он не стал делиться с Анджеем своим опасениями.

– Ну что же, – сказал Коповский, – у нас нет другого выхода. Идем на холм.

Анджей промолчал, лишь уныло, с обреченным видом, кивнул.

На вершину холма поднимались со всеми предосторожностями. И Стах, и Анджей старались, чтобы не зашелестел ни единый кустик, чтобы под ногами не затрещала ни одна сухая ветка. Сначала они забрались в кусты терновника, где находился их наблюдательный пункт. К огромной радости Стаха и Анджея, все имущество оказалось в целости и сохранности.

Первым делом Анджей накрыл ветками и травой труп Збышека. А Стах настроил стереотрубу и надолго приник к ней, не обращая никакого внимания на назойливую мошкару, которая словно взбесилась.

Удивительно – до этого насекомые тоже присутствовали на вершине холма, но не в таком большом количестве и в основном вечером и ночью. А теперь вокруг Стаха и Анджея роилась тьма-тьмущая.

– Ну, что там видно? – не терпелось Анджею.

– Ни хрена, – ответил Стах, не отрываясь от окуляра стереотрубы. – Все как будто испарились. Ни живых людей, ни тел убитых. Чудеса…

– Вознеслись на небо… хе-хе… – нервно хохотнул Анджей.

– Ничего смешного в этом нет…

Коповского постепенно начала забирать дрожь, происхождение которой он никак не мог определить. Ему почему-то вспомнилось отцово предупреждение в кошмарном сне, чтобы он никогда не ходил к Трем Могилам. И от этого воспоминания Стаху едва не стало дурно.

Впрочем, причиной минутной слабости и головокружения, возможно, был нервный стресс и голодный желудок, напомнивший о себе утробным урчаньем.

– Так мы идем туда или как? – расхрабрившись, спросил Анджей.

– Идем, – решительно ответил Стах, разом отбросив все сомнения и опасения. – Держи винтарь наготове. Ежели что, стреляй, не раздумывая. И сразу же на хода. Нас ведь только двое…

Смелости им хватило ненадолго. То, что они увидели, могло испугать кого угодно.

Стах и Анджей нашли тех, кто вчера устроил перестрелку на холме. Вернее, они нашли не людей, а одну лишь ботинки и одежду, внутри которой не было ничего, кроме горсти пепла.

Черные комбинезоны и камуфлированная спецодежда лежали друг против друга в пугающем противостоянии, держа в пустых рукавах автоматы, снайперские винтовки и гранатометы. А вокруг царила удивительная – мертвая – тишина. Над местом боя не пели и не летали птицы, и даже ветер обходил его стороной. Все застыло, оцепенело, словно для этого пятачка, осененного тремя курганами, время остановилось.

– Не понимаю… – трагическим шепотом сказал Анджей.

– Бля-а… – только и сказал Стах, побледневший до синевы.

Перед ним снова возникло лицо отца из так хорошо запомнившегося ему кошмарного сна. Неужели всех этих людей забрала та страшная сила, о которой он говорил?

– Бежать нужно отсюда… – До Анджея только теперь дошло, почему в одежде ничего не было, кроме пепла. – Бежать!

– Н-нужно, – согласился Коповский, который дрожал, как осиновый лист. – Ф-факт. Это уже какая-то чертовщина…

Они быстро – едва не бегом – вернулись к терновнику, по пути заглянув в раскоп, в котором исчезли Тихомировы. Но каменная камера была пуста, если не считать груды камней, разбросанных по полу.

– А где же эти? – спросил непослушными губами Анджей.

– Нечистый прибрал, – вполне серьезно сделал заключение Стах. – От них даже штанов не осталось.

Он неожиданно почувствовал огромное облегчение. Раз их клиенты бесследно исчезли, испарились, значит, их работа закончена. На том свете пусть за Тихомировыми следят другие. А с них достаточно. И главное, теперь у Стаха был козырь в предстоящем разговоре с Черным Человеком. Пусть сам разбирается, что тут произошло…

Быстро похватав оставленное во время панического бегства оборудование, Стах и Анджей уже знакомым путем спустились с холма в лес.

О том, чтобы похоронить Збышка, никто даже не вспомнил. Страх, угнездившийся где-то внутри, напрочь вышиб из головы не только благие намерения, но и вообще какие-либо толковые мысли. Но уйти далеко от холма им не удалось. Неожиданно раздавшийся в знойной полуденной тишине зуммер телефона прозвучал как гром среди ясного неба. Стах растерянно смотрел на Анджея, а тот на него – остановившимися, немигающими глазами.

– Ну его! – сказал Анджей. – Не отвечай. Придем домой, тогда и созвонишься.

– Ты не знаешь этого человека, – угрюмо сказал Коповский. – Мне иногда кажется, что он может видеть на большом расстоянии. Слышишь, зудит, сука, не утихает. Чует, курва его мама, что аппарат уже у нас. Зуб даю, чует… – Он грязно выругался.

– Не может он видеть так далеко, – возразил Анджей. – Пойдем, Сташек, пойдем. У меня душа до сих пор в пятках. Я хочу забраться в свою постель и накрыться одеялом с головой. Как в детстве, когда по ночам мне чудились разные страшилки.

– От этого сукиного сына так просто не отвяжешься, – с обреченным видом ответил Стах. – Ладно, была, не была…

И он взял трубку.

– Что там у вас случилось? – раздался ровный холодный голос Черного Человека, в котором даже при большом желании нельзя было отыскать какие-либо человеческие эмоции.

– Трандец, – коротко ответил Коповский.

– Что есть трандец?

"То же, что и звездец", – хотел сказать Стах, но вовремя прикусил язык.

– Накрылись все…

И Стах вкратце рассказал о событиях, произошедших на холме.

– Никуда не уходите от холма, – приказал Черный Человек тоном, не терпящим возражений. – Я недалеко от вас. Буду примерно через час. Ждите.

И в трубке зазвучали гудки «отбоя».

– Ну как? – полюбопытствовал Анджей.

– Радуйся, – ответил Стах, расстроенный донельзя. – У тебя скоро будет уникальная возможность познакомиться с нашим заказчиком. Он уже на подходе.

– Говорил я тебе – не бери трубку. А что касается знакомства, то мне на него чихать.

– Посмотрю, каким ты будешь смелым, когда посмотришь ему в глаза.

Анджей что-то буркнул себе под нос и замолчал. Оба стояли, как вкопанные, не зная, что им делать дальше, – бежать отсюда или дожидаться Черного Человека. Наконец Стах, издав тяжелый вздох, похожий на стон, забросил за спину рюкзак и сказал:

– Поворачивай оглобли. Не хрен нам тут торчать. Идем наверх.

– А если и с нами случится… ЭТО? – спросил Анджей.

– Не переживай. Если случится, то ты все равно вряд ли что почувствуешь. Не думаю, что эти, – Стах кивком головы указал на холм, – тлели как уголья в печи. Мне кажется, они сгорели в один миг, даже не пискнув. Ты слышал, чтобы кто-нибудь из них заорал от боли?

– Нет.

– И я не слышал. А ведь расстояние было небольшим, да и погода стояла безветренная.

– Я думаю, их сжег тот самый синий луч, – после некоторого раздумья сказал Анджей.

– Возможно. Поди, проверь…

– Интересно, а почему Збышек не сгорел?

– Это тоже одна из загадок. Наверное, луч может сжигать только живых.

– А как же нам тогда быть? – через какое-то время снова спросил Анджей. – Вдруг этот луч снова включится.

– Иди и повторяй, как Винни-Пух: «Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не Анджей…».

В голосе Стаха слышалась горькая ирония.

– Нет, я серьезно, – не унимался Ендрусь.

– А если серьезно, то нам лучше сразу застрелиться, чтобы не сгореть в этом адском пламени, – резко ответил Стах. – И хватит об этом. Что будет, то и будет…

Черный Человек появился, как и обещал, через час. Вернее, через час с четвертью. Он прибыл на гусеничном вездеходе с надписью на борту «Геологоразведка». Скорее всего, Черный Человек нанял машину у полунищих геологов, а возможно, и купил, так как его миссия к Трем Могилам явно была не санкционирована районным начальством и лишние глаза ему были ни к чему.

Как только вездеход остановился у подножья холма, – там, где начиналась порушенная временем лестница – из него высыпали крепкие парни с автоматическим оружием в руках и в масках с прорезями для глаз и рта, которые сразу же исчезли с виду, словно растворились в траве и кустарниках. А затем наружу вылез и сам иностранец.

Черный Человек был не один. Рядом с ним шагал такой же неприятный хмырь с нехорошим взглядом. Он был ниже иностранца, коренаст и слегка приволакивал левую ногу. И тот, и другой были безоружны, если не считать трости в руках Черного Человека.

Стах и Анджей ждали их наверху. Удивительно, но Черный Человек сразу нашел самый удобный путь на вершину холма, словно уже когда-то ходил по разрушенной временем лестнице. А ведь ехал он не по старой дороге, а по мелководному ручью с каменистым дном – его путь к Трем Могилам Стах вычислил сразу. И это обстоятельство еще больше удивило молодого человека – ведь о том, что по дну ручья можно проехать на машине, знали очень немногие. Может, ему геологи подсказали? – подумал Стах.

– Ведите, – коротко сказал Черный Человек, мельком посмотрев на внезапно побледневшего Анджея.

Они гуськом пошли к тому месту, где лежали сожженные неведомым образом люди – впереди Стах, за ним коренастый хмырь, потом Черный Человек и, наконец, Анджей, который едва переставлял непослушные ноги. Похоже, Стах оказался прав – Анджей сломался, едва завидев заказчика.

Когда они приблизились к первому из пострадавших, – на нем был черный комбинезон – коренастый нагнулся, взял то, что осталось от человека, подержал, пристально разглядывая, затем бросил пепел на землю, не торопясь, вытер носовым платком руки, и произнес гнусавым голосом одно-единственное слово:

– Пирокинез[55].

– Это как-то связано?..

Черный Человек не закончил фразу, но коренастый понял, о чем он спросил.

– Маловероятно, – ответил он. – Но не исключено. Здесь было, – он окинул быстрым взглядом поле боя, отмеченное разбросанной в беспорядке одеждой, – слишком много отрицательных эмоций.

«Что такое пирокинез? – подумал Стах – он впервые слышал это слово. – Может, это тот самый синий луч?

Надо сказать…»

– Извините, – вмешался он в разговор иностранца с коренастым. – Тут такое было дело…

И Стах в подробностях обрисовал ситуацию с лучом, не забыв приврать, что он с Анджеем не поддались панике и даже не думали отсюда сбежать, честно отрабатывая аванс.

– Это уже совсем интересно, – сказал Черный Человек, многозначительно переглянувшись с коренастым.

– Ведите нас к раскопу.

– Там голый вассер, – буркнул Стах. – Никого и ничего в раскопе нет.

– Ведите!

– Как прикажете… – Стах пожал плечами.

Почему-то к раскопу ему страсть как не хотелось идти. Что-то держало его в узде, а туго натянутые вожжи тянулись к подножью холма. Но делать было нечего, и совсем упавший духом Стах поплелся к ямине, которую вырыли Тихомировы. При виде раскопа глаза Черного Человека разгорелись как уголья.

– ОНО… – выдохнул он хрипло.

– ОНО… – подтвердил его взволнованный напарник.

– Зови братьев, – сказал Черный Человек.

Коренастый вынул из кармана переговорное устройство и что-то резко крякнул в микрофон. Спустя считанные минуты раскоп окружили парни в масках и с автоматами в руках.

– Три человека вниз, – отдал приказ иностранец.

Он уже увидел, что дно камеры расчерчено на квадраты.

Спустя какое-то время парни по его указке разложили камни по нужным квадратам, и… одна из стен поползла в сторону, открывая вход в подземелье! Стах просто обалдел от увиденного. Как же это он раньше не догадался, куда провалились Тихомировы!?

- Ну, дела-а…

Черный Человек явно был взволнован, хотя и старался не выказывать своих эмоций. Что касется коренастого, то он покраснел, как бурак, и Стах даже подумал, не хватил ли его удар.

Но обошлось. По приказу Черного Человека коренастый первым полез в черную пасть подземного хода. За ним потянулись и вооруженные «братья», как называл парней Черный Человек. Сам он вошел в подземный ход одним из последних. Перед этим иностранец приказал двум «братьям», которые должны были остаться на поверхности:

– Охранять! И смотрите в оба. Вы тоже будьте здесь, – обратился он к Стаху с Анджеем. – От раскопа ни шагу. Понятно?

Приказ был отдан скорее «братьям», нежели им, понял Стах. Значит, у них появился конвой… Плохо дело. С какой стати Черный Человек приказал их сторожить? Они бы и сами никуда не ушли. Вывод напрашивался однозначный: приговор для него и Анджея уже подписан и обжалованию не подлежит.

Прагматичный Стах, прошедший суровую школу зоны, не доверял никому. И смертельную опасность чувствовал задолго до ее появления. А тут еще воспоминания об отце…

Похоже, получки от Черного Человека им уже не дождаться. Если он найдет под землей то, что искал, лишние свидетели ему будут не нужны. Наверное, это понял и Анджей. Он посмотрел на Стаха округлившимися глазами, нервно сжимая в руках карабин. Но что-либо предпринять они не успели. Едва Черный Человек исчез в подземном ходе, один из них сказал:

– Сдайте оружие, мужики.

– Зачем? – спросил Стах, лишь бы что-нибудь сказать.

Все и так было ясно.

Они даже не трепыхались – хотя бы потому, что на них смотрели два автоматных ствола. Парни держали оружие небрежно, но Коповский совершенно не сомневался, что им не дадут даже дернуться. Эти «братья» явно были профессионалами.

Отдав карабин и пистолет, Стах и Анджей отошли немного в сторонку и сели на кучу свежей земли. Им теперь оставалось лишь покорно ждать своей участи.

Ожидание не затянулось надолго.

Вдруг в глубине холма сначала что-то негромко хлопнуло, словно сработал одиночный фейерверк, затем раздался мощный взрыв, земля под ногами заходила ходуном, и из подземного хода вырвались клубы пыли и дыма. И тут всполошенные «братья» по запарке сделали грубейшую ошибку. Они тут же спрыгнули в камеру, видимо, намереваясь помочь тем, кто был внизу.

Их устремление было чисто инстинктивным, неосознанным, и вообще неосторожным, что они и поняли спустя считанные секунды. Но уже было чересчур поздно. Едва парни оказались на дне камеры, как Стах мигнул Анджею, схватил камень и метнул его в голову одного из «братьев». Его примеру последовал и Анджей, который схватил булыгу побольше.

Им здорово повезло – оба камня сразу попали в цель. Но если тот «брат», в которого бросал Стах, был лишь оглушен, то булыга Анджея буквально размозжила голову другого парня. Раненого они добили сообща. И тут же спрыгнули в раскоп, чтобы забрать у поверженных оружие.

– Бежим! – крикнул Анджей, оказавшись на поверхности.

– Не так скоро… – с ненавистью процедил сквозь зубы Стах. – Нам еще нужно потрудиться…

И он начал в сумасшедшем темпе забрасывать камеру камнями.

– Понял, – радостно сказал Анджей и присоединился к своему приятелю.

Примерно через полчаса от раскопа не осталось и следа, благо булыг разных размеров и веса вокруг хватало. Но и тогда Стах не успокоился. Он еще присыпал камеру, доверху забитую обломками песчаника, землей и притоптал ее.

– Пусть теперь, гадюка, выбирается… если сможет, – сказал Стах и плюнул на то место, где еще недавно был раскоп.

– Ага, – осклабился запыхавшийся Анджей. – Думал нас обуть… козел винторогий.

– А вот теперь Ендрусь – ходу! Нам давно пора отсюда свалить. Забираем наши рюкзаки с оборудованием – и привет Шишкину.

– Стволы возьмем?

– Да. Пару пистолетов, наш карабин и патроны. Спрячем оружие где-нибудь дома, может, когда и пригодятся.

– Точно пригодятся.

– Там видно будет. Но у нас осталось еще одно дело.

– Какое?

– Ты что, будешь топать отсюда на своих двоих? – спросил Стах.

– Не хотелось бы…

– Вот-вот… А внизу стоит козырная тачка, которой не страшны ни болота, ни заросли, и которая прет по бездорожью со скорость сорок-пятьдесят кэмэ в час. Мигом домчим до спрятанной нами в кустах «волжанки».

– Но, я думаю, они оставили возле вездехода охрану… – с сомнением сказал Анджей.

– Одного, двух человек. Не более. Нападем на них внезапно – и все дела. Стреляем мы неплохо, а там кусты подходят к вездеходу почти вплотную. Так что не промахнемся.

– А может, оставим их в покое? Зачем нам рисковать?

– Ендрусь, ты такой наивный… Как тебе кажется, к кому заявятся эти братки в первую голову, когда узнают, что их пахан накрылся?

– Ну, ясно к кому. К нам.

– И я об этом. А эти «братья» люди серьезные. Мало того, они ведь могут найти раскоп и очистить его от земли и камней. Смекаешь?

– Об этом я как-то не подумал… Тогда идем. Но для этого дела возьмем автоматы и несколько гранат.

– Ендрусь, ты молодец! Ты просто читаешь мои мысли. Так и сделаем. Все, поднялись и потопали…

Они спустились вниз, стараясь держаться подальше от старинной лестницы, и зашли к тому месту, где стоял вездеход, с тыла. Но их ожидал самый настоящий удар – вездеход исчез! Это было просто невероятно. Анджей даже опустился на четвереньки и понюхал землю, хотя на ней ясно отпечатались следы траков.

– Смайнали, – растерянно резюмировал он ситуацию.

– Плохо, – сумрачно ответил Стах. – Теперь жди беды…

Они прошли по следу вездехода и убедились, что возвращался он уже не по ручью, а по старой дороге. Это их немного озадачило, но ненадолго.

Спустя полчаса Стах и Анджей быстрым шагом уже удалялись от холма. Они шли к спрятанной «волжанке», чтобы как можно быстрее покинуть окрестности Трех Могил. Над холмом висело оранжевое марево. Где-то высоко вверху – там, где голубело бирюзой чистое небо – пел одинокий жаворонок. Летний день, обжигаясь, катал на своих ладонях огненный колобок солнца, который настойчиво норовил сбежать за горизонт.

Жизнь на планете Земля продолжалась…

Глава 14. СПАСЕНИЕ

Жизнь на планете Земля продолжалась, но Глеб со своей уже мысленно распрощался. Он находился на дне колодца, по колени в грязи, которая и смягчила падение. Когда Глеб опомнился и встал на ноги, первым делом он посветил вверх, чтобы посмотреть, как высоко придется карабкаться. Хорошо, что фонарик у него был привязан к поясу прочным шнуром и не остался в подземном ходе. Увиденное не могло не огорчить Глеба. Ловушка была оснащена плитой-вертушкой, посаженой на ось.

Когда Тихомиров-младший провалился, вставшая вертикально плита провернулась и, снова приняв горизонтальное положение, зажала веревку, при помощи которой Глеб держал связь с отцом.

– Хана… – пробормотал Глеб.

Он не стал отчаиваться и рвать на себе волосы. Кладоискатели часто попадали в подобные передряги, поэтому Тихомиров-младший благодаря наставничеству отца был готов к любому развитию событий. Но ситуация явно была не из лучших. Глеб подергал за веревку и убедился, что она не поддается ни на миллиметр. Похоже, плита-вертушка стыковалась со стеной подземного хода почти без зазора.

Повздыхав и мысленно поплакавшись отцу в жилетку, Глеб полез по веревке вверх. Он проделал это как хороший гимнаст, без особых усилий, – годы тренировок укрепили его мышцы, а тело сделали гибким и сильным.

Добравшись до плиты, Глеб попытался ее поднять – тот край, который зажал веревку. Но все его усилия пропали втуне. Плита стояла, как влитая. Похоже, она могла поворачиваться только в одну сторону. Это значило, что держись Глеб поближе к другой стене подземного хода, он спокойно миновал бы опасное место. Умно устроено, подумал он машинально, и хитро оборудовано. Там, где он шагал, пол был ровным и гладким, а безопасная сторона вся была в буграх и ямках.

Естественно, что человек, незнакомый с месторасположением ловушки, должен был выбрать дорожку получше, чтобы не бить ноги в темноте. Безрезультатно попинав непокорную плиту, приунывший Глеб скользнул по веревке вниз. Он хотел хорошо обдумать создавшееся положение. Ведь первый порыв в таких случаях редко когда бывает правильным решением головоломки.

Для начала Глеб внимательно осмотрел стены колодца. Конечно же, он был искусственного происхождения. Мало того, древние строители вбили в пол острые колья. Но теперь они полностью сгнили, и их присутствие в виде низких пенечков Глеб ощущал только подошвами ботинок.

К своему большому огорчению Глеб понял, что яма не имеет других выходов – только вверх. А там находилась плита, разобраться с которой было под силу разве что мифическому силачу Гераклу.

– Скверно… Архискверно, парнишка… – бормотал Глеб. – В моей ситуации можно уповать только на чудо. Что само по себе не вдохновляет, так как чудеса в нашем прагматическом мире давно перевелись. По крайней мере, добрые…

Он потушил фонарик, чтобы поберечь батарейки, и стоял в полной темноте. В душе, конечно, теплилась надежда на благополучный исход его злоключений, но она была настолько слабой, что Глеб старался ее просто не замечать.

«И все равно, нужно что-то делать, – думал Тихомиров-младший. – Даже крыса, попав в западню, сражается до конца. А человек ведь существо более разумное, нежели четвероногая тварь…»

Но что придумать? Глеб еще раз включил фонарик и внимательно осмотрел веревку – то место, где ее зажала плита. Вот если бы как-то освободить ее, чтобы подать сигнал опасности отцу…

Бред! Отец и так на ладан дышит, как он может ему помочь? Нет, это нереально. А что реально? Ну, разве что народная поговорка: «Кум, не тратьте силы, спускайтесь на дно».

Может, попробовать расширить щель между плитой-вертушкой и стеной? А что это даст? Да и вообще – возможно ли это? Все равно нужно попытаться. Вдруг тогда он все-таки сможет поставить плиту в вертикальное положение и выбраться наружу.

Глеб решительно полез по веревке наверх. Снова поднявшись к самому потолку своей западни, он сделал петлю на веревке, чтобы можно было опираться на нее ногой, и начал ковырять стену своим большим охотничьим ножом (саперная лопата осталась наверху), так как плита была изготовлена из материала покрепче, нежели песчаник, основная порода холма.

Дело шло туго, но Глеб не отчаивался. Он вообще перестал думать о чем-либо другом; все его мысли были только о том, как бы не сломать нож. Хорошо закаленный клинок из отличной золингеновской стали не очень был приспособлен рубить камень, а потому Глеб орудовал им предельно осторожно.

Так прошел час, второй, третий… а может, и больше. Глеб несколько раз за это время спускался вниз, чтобы немного отдохнуть. Щель постепенно расширялась, но как же медленно двигался этот процесс! Глеб намеревался расширить щель до такого размера, чтобы можно было просунуть в нее руки и зацепиться за наружный край плиты-вертушки. И тогда она под его весом должна будет продемонстрировать свою способность вращаться вокруг оси.

Неожиданно Глеб услышал у себя над головой какие-то шорохи. Он перестал работать ножом и прислушался. Действительно, в подземном ходе кто-то ходил. Отец?.. Да нет, этого не может быть. Тогда кто? Может, это те люди, которые в них стреляли? Ведь не только они с отцом такие умные, что отыскали вход в пещеры. Не исключен вариант, что чужие проникли в подземное святилище как раз через ту лазейку, которую искал Глеб.

Что делать, что делать!? Глеб почувствовал сильное волнение. Отец там один, совершенно беспомощен. Убьют они его, точно убьют!

Нужно их окликнуть. Пусть уж лучше пустят и ему пулю в лоб, нежели сидеть в этой яме и беспомощно дожидаться, пока чужие не прикончат родителя. Ведь отец это все, что у него осталось на этом свете – мать ушла в мир иной, когда Глебу было двенадцать лет.

Глеб принял решение: если умирать, так вместе с отцом.

– Эй! – крикнул он. – Кто там? Я здесь, под плитой! Только осторожно, это западня! Плита вращается!

– Ты чего кричишь? Я и так хорошо тебя слышу.

Разверзнись перед Глебом земная твердь и появись перед ним какое-нибудь чудо, и то он не так удивился бы, чем сейчас, услышав такой знакомый и любимый голос. Отец!? Нет, это невозможно!

– Батя, ты!?

– А кто же еще. Как ты там, живой?

– Живой, здоровый, но выбраться не могу. Пока не могу, – быстро уточнил Глеб.

– Слава тебе Господи… – облегченно вздохнул Николай Данилович. – А то мне в голову разные дурные мысли полезли.

– Но как ты смог сюда добраться?

– Об этом потом. Главное тебя нужно вытащить. Ты уже знаешь, как устроена ловушка?

– Еще бы не знать…

– Расскажи.

Выслушав сына, Николай Данилович сказал:

– Понятно. Западня примитивная, но действенная. Хорошо, что колья сгнили.

– Еще бы…

Глеб говорил, как во сне. Его радости не было границ. Он едва сдерживался, чтобы не заорать какой-нибудь песенный мотив, тем самым выразив переполнявшие его чувства. Батя здесь, он рядом, совсем близко! А значит, ему уже недолго куковать в этой ямине. Вера Глеба в сверхъестественные силы и возможности отца возникла еще в раннем детстве и с годами только усилилась.

– Веревку я уже закрепил, – снова послышался голос Николая Даниловича. – Границы плиты тоже определил. Теперь буду ее постепенно нагружать, чтобы она не стала торчком, потому как потом последует немедленный возврат плиты в исходное положение. Когда появится щель, одной рукой добавь на плиту веса. Это чтобы мне поменьше таскать камней. А второй рукой крепче держись за веревку! Как только щель станет настолько широкой, чтобы ты смог в нее протиснуться, я зафиксирую плиту с другой стороны. На всякий случай… Понял?

– Понял, батя, понял.

– Ну, тогда помолясь…

Все вышло так, как запланировал отец. За одной лишь разницей – Глеб с такой скоростью рванулся вверх, когда между плитой и целиком образовалась щель нужной ширины, что разорвал одежду и сильно, до крови, оцарапался. Но что там какие-то царапины по сравнению с чувством свободы, которое хлынуло в душу Глеба животворящей хмельной волной!

– Батя…

Глеб осторожно, почти благоговейно, обнял отца.

– Как же ты смог?..

– Вот будет у тебя сын, тогда я и посмотрю, на какие жертвы ты пойдешь ради него, – пошутил Николай Данилович. – Поддержи меня, я присяду. Умаялся, знаешь ли…

Глеб сел рядом с отцом и задышал полной грудью. Все-таки в яме воздуха было маловато…

– Нужно возвращаться, – сказал он, когда отец отдышался. – Я понесу тебя.

– Еще чего! Ты совсем уж записал меня в общество доходяг. Помоги мне встать… Вот так. Бери свой рюкзак, и потопали помаленьку.

– Батя, но…

– Никаких «но»! Я уже почти здоров. Рана затянулась.

– Ты шутишь?

– Какие там шутки. Вернемся в пещеру, покажу.

– Этого не может быть!

– И я так думал. Совсем недавно. Пока ты не всучил мне в руки найденную тобой реликвию. Я, знаешь ли, после твоего ухода неожиданно задремал. И так уж получилось, что чаша, которую я рассматривал, осталась стоять на груди. А проснулся я от зуда – у меня дико зачесалось место ранения. Я не выдержал и снял повязку. Вот тогда и увидел, что от раны остался лишь розовый шрам.

– Невероятно… – пробормотал пораженный Глеб.

– Фантастично! Ты хоть представляешь, на что мы с тобой наткнулись?

– Представляю. И от этого у меня мороз по коже идет.

– С какой стати?

– Батя, такие истории добром не кончаются. Мы с тобой прикоснулись к чему-то запредельному. Я не хочу сказать, что эта чаша – продукт внеземных цивилизаций. В зеленых человечков и летающие тарелки я не особенно верю. А вот что касается магии – это другое дело.

– Ну, если ты веришь в магию, то я просто не знаю, как тебе возразить…

– Надеюсь, ты не считаешь меня полным невеждой и вообще темной личностью?

– Придется изменить свое мнение о тебе, – пошутил Николай Данилович. – Как это ни прискорбно. А что остается делать, если ты, оказывается, принимаешь на веру старушечьи россказни и суеверия.

– Батя, так называемые суеверия и даже народные сказки нередко имеет под собой реальную основу. На пустом бесплодном месте ничто не произрастает. Тебе это известно не хуже, чем мне. Не исключено, что в истории земных цивилизаций были времена, когда всем управляла магия – иногда добрая, а иногда злая.

Техника – это продукт вырождающегося человеческого мышления. Да, да, именно так! Духовная нищета человечества, которое растеряло свой дар созидать мыслью и словом на протяжении многих темных веков, воплотилась в уродливые механизмы, сам вид которых противен природе. Техническая цивилизация противоестественная, она губит все живое.

– Эка ты загнул, парнишка…

Николай Данилович довольно рассмеялся; ему нравились рассуждения сына.

– Тебе что, не нравится компьютер и теплый сортир со шведским унитазом, отделанный итальянской кафельной плиткой? – спросил он добродушно.

– Вот-вот, к этому все и сводится. Полная нищета духа и абсолютное удовлетворение все возрастающих потребностей. Люди жиреют не телом, а мозгами, которые в недалеком будущем вообще атрофируются у большей части населения. Мы скоро будем жить как стадо свиней, приготовленных на убой, – жратва от пуза, хлев теплый и сухой, дерьмо убирается автоматически, освежающий душ ежедневно, а свинарка вежлива, выдержана и наказывает лишь словесными порицаниями. А про то, что где-то в другом помещении сидит мясник и уже точит ножи для разделки туш, свиньям знать не нужно. Иначе безмозглые тупые животные сильно потеряют в весе…

Так разговаривая, они и добрались до пещеры, где был их «базовый» лагерь, выражаясь языком альпинистов.

– Немного устал… – пожаловался отец. – Нужно полежать, а затем чуток подкрепиться. Я, конечно, выздоровел, но не совсем. К тому же волнения… Когда я понял, что с тобой случилась беда, мне даже стало дурно. Поначалу. Я сильно разволновался… Ну, а потом я все же взял себя в руки и отправился тебе вслед.

– Батя… – Глеб проглотил тугой ком, который образовался в горле. – Ты это… не бери все так близко к сердцу. Я все равно найду выход!

– Мы найдем, Глебушка, мы. Вот только отдохну… Отдохну… Чуток… Я… И отец мгновенно уснул, будто сраженный молнией.

Глеб облегченно вздохнул и прислушался. Стрельба наверху совсем затихла. Интересно, что там творится?

Ответ пришел раньше, чем Глеб мог надеяться. Взрыв пиропатрона ухнул глухо, как сова в ночном лесу. Не мешкая ни секунды, Глеб бросился к динамо-машине и резко крутанул рукоятку. Большой взрыв не заставил себя долго ждать. Он потряс стены пещеры, и с потолка свалились несколько камней. «По-моему, я немного переборщил с зарядом, – подумал взбудораженный Глеб. – Как бы нас тут окончательно не похоронило…»

– Что случилось!? – мгновенно проснулся отец.

– То, что мы ожидали, – мрачно ответил Глеб. – До нас все-таки добрались.

– Ах, как скверно…

– Да уж… Хуже некуда…

Глеб решительно взял ружье, набил карманы патронами и сказал:

– Пойду, проверю…

– Только будь осторожен.

– Буду… насколько это возможно…

До завала далеко идти не пришлось. Он был весьма обширным и Глеб лишь горестно вздохнул, представив, как им придется упираться, чтобы разобрать его. Конечно, если она не найдут другого выхода на поверхность…

– Ну как? – с тревогой спросил отец, когда он вернулся.

– Совсем хреново, батя. Нас завалило капитально. Одна лишь радость, что те, кто сюда спускался, или под завалом, или убрались восвояси, не солоно хлебавши.

– Не дрейфь. Я уверен, что другой выход есть. Расстилай дастархан, будем обедать. Все меньше придется нести за плечами…

Основательно перекусив, они собрались и приготовились к поискам. И отец, и сын единогласно решили, что заберут с собой все свое имущество, благо его было совсем немного – вдруг найдется выход, чтобы в пещеру больше не возвращаться.

Глеб было заикнулся, что снова пойдет один, но Николай Данилович не захотел даже слушать его. Похоже, теперь он боялся отойти от сына даже на шаг.

– Батя, может, оставив чашу здесь? – немного поколебавшись и наступив своей песне на горло, предложил Глеб. – Ну ее… Мне кажется, от чаши у нас будут сплошные неприятности. Чересчур много охотников на нее развелось.

– Никогда! – отрезал Николай Данилович. – И оставим эти разговоры.

– Как скажешь…

Они решили проверить ход с ловушкой до конца. Только теперь были приняты все меры предосторожности; все, которые они только могли придумать.

Когда западня с вращающейся плитой осталась позади, и сын, и отец с облегчением перевели дух. Они шли, как скалолазы, привязавшись друг к другу веревкой. Ее свободный конец Николай Данилович самолично прикрепил к каменному отростку, торчащему из пола пещеры, словно рог какого-нибудь доисторического гиганта.

Дальше спуск стал более пологим. Ступеньки закончились, ход сузился, его своды опустились ниже, и теперь приходилось идти, согнувшись. Здесь уже было совсем сыро. Под ногами плескалась вода, стекающая по стенам. Николай Данилович даже начал опасаться, не образовывают ли ручейки водяную линзу внизу, что означало конец всех надежд. Но тут ход опять начал расширяться и пошел вверх. А вода исчезала в многочисленных трещинах, напоминающих канализационные решетки.

– Это тоже древние строители сделали? – спросил Глеб. – Как ты думаешь?

– Похоже на то, – ответил отец. – Они поступили мудро – не стали бить глубокие шурфы для осушения подземного хода, за них сама природа постаралась.

– Но если строители святилища расстарались на водосток, – а они явно это сделали, нижняя часть хода точно искусственного происхождения – значит…

– Ничего пока не значит, – перебил его Николай Данилович. – Не спугни удачу, сын.

– Все, вопрос с повестки дня снимается.

Вскоре ход привел их в небольшую пещеру. Глеб воскликнул:

– Мы рядом с поверхностью! Видишь, земля.

Действительно, стена в дальнем конце пещеры состояла из обломков породы с землей. Мало того, она была пронизана корнями, которые образовали бахромчатую занавеску.

– Есть! – радовался Глеб, едва не танцуя. – Батя, мы победили!

– Погоди круги по воде пускать, – остановил его душевный порыв умудренный житейским опытом

Николай Данилович. – Может, до поверхности метров десять.

– Откопаемся! – твердо заявил Глеб.

– Да и земля здесь вперемешку с камнями, – невозмутимо продолжал отец.

– Можешь ты, батя, опустить ниже бордюра самую лазурную мечту, можешь, – сказал раздосадованный Глеб. – Но я уверен, что копать придется не более двух метров. Притом с небольшим наклоном вверх – чтобы земля легче сыпалась, а камни скатывались сами.

– Почему ты считаешь, что длина лаза будет два метра?

– А как ты думаешь, почему здесь так свежо? Ведь, по идее, мы в тупике глубоко под землей.

– Верно. Слона-то я и не заметил…

– То-то же… – Довольный Глеб радостно ухмыльнулся. – Посмотри вверх… не туда, левее. Что ты видишь?

– Эй, да ведь там трубы! – удивленно воскликнул Николай Данилович.

– Что и следовало доказать. Это душники, батя. Трубы, кстати, из обожженной глины. Так что отсюда до поверхности два метра – не более того.

– Сдаюсь. Начнем?

– И даже без полагающегося нам перекура, – бодро заявил Глеб. – Но копаю только я. И не спорь со мной на эту тему!

– Не буду… – Николай Данилович тепло улыбнулся. – Все-таки, хорошо иметь сына. А? Как ты думаешь?

– Хорошо, – весело подтвердил Глеб.

– Вот и я так считаю. Так что, друг ситцевый, если доберемся домой, я лично тебя женю, притом на девушке, в семье которой преобладают мужчины. Хочу внука. А если будешь спорить и упираться, лишу тебя наследства.

– Куда денешься… – обречено вздохнул Глеб. – Аргумент у тебя железный. Лучше быть богатым женатиком, нежели нищим холостяком.

Оба дружно рассмеялись. До Николая Даниловича только сейчас дошло, какой ему сегодня подвалил фарт – ведь он достал сына буквально из преисподней. А Глеба не мог нарадоваться, что отец пошел на поправку, хотя и с помощью колдовской чаши.

Глеб взялся за работу с неистовым напором. Откуда и силы появились. Так обычно бывает с уставшей ломовой лошадью, когда она почует запахи родного хлева. Тогда взмыленная лошадка показывает чудеса прыти, удивляя хозяина.

Он оказался прав. Даже более, чем прав, потому что сегодня удача явно была на стороне Тихомировых, несмотря на коленца, которые выкидывала судьба.

Рыться Глебу пришлось совсем недолго, потому что дерево, выросшее на склоне, повалила буря, и его корневище вывернуло добрых два куба земли, тем самым оставив над заваленным входом в пещеру сущий пустяк – корку толщиной с метр. Когда отвалился последний камень, облепленный глиной, и в пещеру хлынул солнечный свет, у Глеба даже в глазах потемнело от радости. Живы!!! Опять они обманули старуху с косой!

– Батя, выходи! – подал он руку Николаю Даниловичу.

– Умерь свой пыл, – строго осадил его отец. – И говори тише. Возможно, где-то неподалеку те…

Кто такие «те», Глебу объяснять не нужно было, и он упрятал свою буйную, неистовую радость поглубже – до лучших времен.

Они очутились почти у подножья холма, в лесных зарослях. С одной стороны находились обрывы, а с другой – уже знакомая им старинная лестница, сглаженная временем, к которой подходила не менее древняя дорога. А на дороге стоял вездеход. Возле него находился парень в темно-синем комбинезоне с пистолетом, заткнутым за пояс. Видно было, что он сильно волнуется. Скорее всего, это был водитель вездехода, если судить по пятнам на одежде и рукам, испачканным в мазуте. Наверное, его оставили – и правильно сделали – охранять вездеход и самую удобную тропу наверх. Сейчас он пытался связаться по мобильному переговорному устройству со своим начальством, находившимся на вершине холма. У него это не получалось, он уже совсем замаялся бубнить в микрофон одно и то же, а потому безостановочно сновал вдоль длинной кабины вездехода взад-вперед как ткацкий челнок.

– Что будем делать? – шепотом спросил Глеб.

– А ты как думаешь?

– Батя, мне что-то неохота ноги бить… Да и ты не в полном здравии.

– Ты мне брось эти диверсантские штучки, – строго сказал Николай Данилович. – Я не учил тебя людей убивать.

– Я что, я ничего… Кстати, не мы первыми начали свару. И кто сказал, что его нужно замочить? Но как подумаю, сколько придется километров отмахать…

– Нет! Обойдем вездеход лесом. Пусть ищут нас под землей.

– Ежели там есть, кому искать, – с невинным видом заметил Глеб. – Это я к тому, что одним сукиным сыном больше, одним меньше – какая разница?

– А вдруг где-то поблизости они оставили еще двух-трех человек со стволами?

– Это возможно, – неохотно согласился Глеб.

Он хотел еще что-то сказать, – наверное, продолжить дискуссию – но тут совсем потерявший голову водитель, достав из кабины автомат, начал карабкаться вверх по лестнице, напоминающей потерянную на склоне стиральную доску великанов.

– Рискнем? – возбужденно прошептал Глеб, когда парень исчез за деревьями. – Другого такого момента может и не быть.

– А, была, не была! – махнул рукой Николай Данилович. – Вдруг повезет.

– Пойду я, – подхватился Глеб.

– Конечно, ты, – ответил отец. – Только дай сюда ружье, я буду тебя прикрывать. А ты возьми нож. И смотри в оба!

– Буду смотреть… – пообещал Глеб.

Большую часть пути он прошел, низко пригибаясь к земле и бесшумно раздвигая ветви кустарника. А последние десять-двенадцать метров прополз, тая дыхание и стараясь унять сильное сердцебиение. Но ни возле вездехода, ни внутри никого не было. Похоже, все те, кто на нем приехал, включая и водителя, находились на вершине. Глеб смело поднялся во весь рост и махнул отцу. Николай Данилович так торопился, что даже запыхался. Его лицо все еще было бледным, но передвигался он довольно шустро и без особых усилий.

На место водителя сел Глеб. Ему была хорошо знакома эта модель гусеничной машины, и он, нимало не теряясь, взялся за рычаги управления. Мотор завелся сразу, – пришлось соединять зажигание напрямую, так как ключ ушел вместе с водителем – и Глеб добавил газу. Вездеход недовольно фыркнул, как ленивый конь, и начал набирать скорость.

Спустя какое-то время Глеб свернул со старой каменки, которая вела в никуда, на заброшенную лесную дорогу. Судя по карте, она должна была вывести их к железнодорожной станции, где Тихомировы решили бросить вездеход и дальше передвигаться привычным способом – на электричке. Ни Глеб, ни его отец не могли видеть, как над холмом вдруг образовалась фиолетово-красная туча. Она висела над ним, как атомный гриб, никуда не двигаясь. На местность возле Трех Могил упала оранжево-серая тень.

Проницательному наблюдателю с острыми глазами, обладающему живым, хорошо развитым, воображением, могло показаться, что надвигается какой-то катаклизм.

Отступление 6. ВРАТА СУДЕБ

Ротгер волновался, как никогда прежде. Он будет охранять во время церемонии освящения храма розенкрейцеров членов Коллегии Святого Духа! О таком доверии посвященный ордена Креста и Розы его ранга мог только мечтать. Это значило лишь одно – ему светит повышение, предполагающее значительное увеличение денежного содержания, чего так страстно желала его молодая супруга.

Сарацын, руководивший строительными работами, уже отбыл, – его созидательный талант срочно понадобился в каком-то другом месте – и Ротгер остался единственным начальником охраны монастыря и святилища на холме с тремя курганами. А первым помощником Ротгера стал Чтан из Бискупиц, что вызывало ревность и ненависть у Гуго, который готов был удавить польского рыцаря в его собственной постели.

Чтобы не допустить конфликтной ситуации, Ротгер благоразумно удалил своего вассала из крепости, приказав ему снова почистить окрестные селения от разбойников и бандитов. Гуго, оскорбленный в своих лучших чувствах, словно сошел с ума. Его отряд рубил всех подряд и сжигал все, что могло гореть, без разбору, особенно одиноко стоящие мызы, полагая, что именно они являются рассадниками зла и убежищами для лесных братьев.

К Ротгеру уже не раз являлись ходоки из представителей местного населения с подношениями и нижайшими просьбами, чтобы он обуздал своего кровожадного вассала. Рыцарь дары принимал, – это почти всегда были продукты – но жалобщиков отправлял к Чтану.

Поляк, в совершенстве владеющий местными языками и диалектами, долго и с внимательным видом выслушивал ходоков, а затем с холодной вежливостью и не дрогнувшей рукой накладывал на крестьян очередную контрибуцию.

Брат Теофраст по причине большой занятости своими исследованиями совсем отдалился от компании, которую составляли приор Алоизий, Ротгер и Чтан из Бискупиц. Если он и приходил иногда на обеды, то ел быстро, пил мало, в разговорах участия почти не принимал и исчезал, едва насытившись. Теперь вход в его лабораторию был заказан даже Ротгеру. И не потому, что Парацельс не доверял рыцарю. Просто однажды он продемонстрировал Ротгеру некоторые свойства чаши, открытые им за последнее время. Это были уже не невинные опыты с превращением воды в розовую жидкость и извлечением из нее неизвестного металла.

После этой демонстрации рыцаря нельзя было заманить в лабораторию брата Теофраста даже калачом. Он лишь читал доклады слуги Парацельса и, по совместительству, своего шпиона о том, что творится в лаборатории. Но и мазур был напуган тем, что ему доводилось видеть, поэтому в его записях царила неразбериха и большая нервозность, и Ротгер с большими трудами докапывался до истины – насколько хватало у него ума и образованности.

Конечно, сам он, по своей доброй воле, никогда бы не сунулся разбираться с магией и алхимией (которые для человека средневековья были тождественны). Но от него ждал отчетов об исследованиях Теофраста вышестоящий брат из посвященных, один из руководителей «невидимых». А это уже было очень серьезно. О том, чтобы не выполнить указаний, исходящих из самого таинственного органа братства Креста и Розы, Ротгер даже не помышлял.

Ему уже не раз приходилось работать на «невидимых», и он знал, какая кара может настигнуть отступника, притом везде, где бы он ни находился. Но особенно не любили в братстве Крестовой Розы лазутчиков, принадлежащих к вездесущему ордену иезуитов. Их участь была ужасна.

Что касается шпиона, действующего в монастыре, то после неудачной попытки поймать его он затаился, лег на дно, и потуги Ротгера найти негодяя любой ценой были бесплодны. Однако рыцарь не успокаивался, и теперь его воины были всегда настороже и следили не только за окрестностями, но и за внутренней жизнью монастыря и крепости, в особенности ночью.

В это утро Ротгер проснулся очень рано и со странным томлением в груди. Это неприятное чувство, присущее, как он считал, только прекрасному полу, посещало его очень редко.

Последний раз оно вползло к нему в душу несколько лет назад, и тоже на рассвете, когда рыцарь с отрядом наемников усмирял взбунтовавшихся жмудинов[56]. Тогда он спасся лишь благодаря некоему предчувствию беды, сконцентрированному в чисто женском томлении духа и тела.

Ротгер вышел из шатра за секунду до того момента, когда на его походное жилище обрушился град дротиков и стрел. Все те, кто тогда спал вместе с ним в шатре, погибли, так же, как и боевое охранение – стоявшим на часах наемникам бесшумно и сноровисто перерезали глотки. Собрав оставшихся в живых воинов, рыцарь в отчаянной рубке сумел найти брешь в боевых порядках жмудинов и ушел на соединение с основными силами Ливонского ордена. С той поры он всегда прислушивался к своему внутреннему состоянию и немедленно принимал защитные меры, даже если не было видимой опасности.

Вот и сейчас, едва томление подняло его с постели, рыцарь с завидной расторопностью натянул на себя кольчужную рубаху, подпоясался ремнем, на котором висел меч, схватил малый щит и даже надел мисюрку. А еще он совсем не удивился, когда раздался стук, дверь опочивальни отворилась, и на пороге появился Гунд.

– Нападение на монастырь? – быстро спросил Ротгер.

– Хуже…

Слова Гунда, который явно был не в себе, озадачили рыцаря.

– Что может быть хуже осады? – спросил он, хмуро ухмыляясь. – Ну, разве что смерть. Да и то когда из-за голода приходится есть кошек, собак, крыс и даже земляных червей, переход в мир иной иногда кажется наилучшим выходом из сложившейся ситуации.

– Гуго у ворот…

– Что же здесь необычного? Вернулся из похода отряд, пусть охрана откроет ворота, а повара готовят завтрак. Уже пора.

Ротгер посмотрел на небо за окном, где занималась алая, как свежая кровь, заря.

– Все мертвы…

– Что ты сказал!?

– Я говорю, они все убиты…

Гунд на всякий случай отступил назад – он уже знал, каким бывает его сеньор в гневе.

– Это невозможно, – сказал Ротгер, глядя на Гунда остановившимся взглядом. Но он уже точно знал, что Гунд говорит чистую правду.

Ротгер выскочил во двор крепости как вихрь. Он увидел, что большинство его воинов стоят на стенах и отчаянно жестикулируют, а остальные, одеваясь на бегу, торопятся к ним присоединиться.

Когда рыцарь поднялся по лестнице в сторожевую башню, его встретил растерянный до невозможности Чтан с бледно-желтым лицом, на котором резко выделялись совершенно сумасшедшие глаза.

– Матерь божья, матерь божья… – с надрывом несколько раз повторил польский рыцарь по-немецки, перекрестился и молча ткнул указательным пальцем вниз и немного в сторону.

Ротгер проследил взглядом, где заканчивается условная линия, началом которой служил палец Чтана – и невольно отшатнулся от перил, ограждающих наблюдательный пост. Ему вдруг показалось, что он видит кошмарный сон.

Внизу, на обочине дороги, ведущей к воротам крепости, шеренгой стоял отряд кнехтов в количестве сорока человек. Он был неподвижен и молчалив. А с правого фланга, на коне, возвышался Гуго. Но это был не его горячий чистокровный жеребец, а какая-то старая унылая кляча, привязанная к вкопанному в землю копью. В картине на первый взгляд не было ничего необычного. За исключением единственного, но очень важного обстоятельства – все воины были мертвы. Для того, чтобы мертвецы стояли вертикально, их привязали к невысоким деревцам. А Гуго, вдобавок ко всему, держал свою собственную голову в руках.

– Проклятые схизматы! Это они… – с ненавистью процедил сквозь зубы паж Чтана, юный белобрысый шляхтич с пухлыми розовыми губами и первым юношеским пушком на подбородке. – От них все наши беды!

Его слова вернули Ротгера к действительности.

– Вепрь! – рявкнул он так, что в конюшне заржали испуганные лошади. – Возьми людей – и за Ворота. Позаботьтесь о ваших товарищах.

Ротгер повернулся к Чтану:

– Готовь отряд, рыцарь! Нужно примерно наказать схизматов, чтобы им не повадно было впредь нападать на наших людей. Огнем и мечем!

Он понимал, что нужно срочно дать выход гневу и ненависти, переполнивших сердца его кнехтов. Злобные псы лишь тогда хорошие сторожа, когда хозяин не только их кормит, но и время от времени спускает с цепи, чтобы они ощутили, что такое настоящая свобода и стали еще более преданными своему господину, от которого она зависит.

Ротгер был мудр. Но не все в этом мире происходит так, как планируешь…

Когда все кнехты были занесены в крепость и Ворота закрылись, к Ротгеру подошел Вепрь. В Руках он держал копье.

– Чего тебе? – грубо спросил рыцарь.

– Вот… копье…

– Вижу, что копье. Дальше что?

– Оно наше. Его унес схизмат. Ну, тогда…

Вепрь был не очень большой мастак произносить длинные речи. Да и говорил он не очень внятно, сильно робея перед начальством.

Но Ротгер понял кнехта. Сердце в его груди вдруг заколотилось со страшной силой, а лоб покрылся испариной.

– Дальше можешь не объяснять, – сказал он Вепрю. – Иди…

Дождавшись, пока его подчиненный присоединится к группе своих товарищей, Ротгер повернулся к Чтану, который стоял рядом, и спросил:

– Ты все понял?

– Да, – угрюмо ответил польский рыцарь. – Копье – это предупреждение и вызов. Узнаю манеру

Вишневецкого. Этот проклятый схизмат будет нам мстить.

– Не совсем так, – возразил Ротгер. – Лично мы тут ни при чем. Он нацелился на крепость и монастырь.

И давно. А я, осел, позволил ему провести разведку. Теперь этому коварному схизмату известно все: и количество воинов, и сколько у нас пушек, и где они стоят, и даже как долго мы сможем продержаться в осаде с имеющимися у нас припасами.

– Ну, этого он знать не может…

– Может, – отрезал Ротгер. – Эта хитрая скотина – теперь я в этом абсолютно уверен – хорошо знает немецкий язык. Он слушал все наши разговоры и мотал на ус. А ведь и я, и брат Теофраст могли бы сообразить, что тот, кто смог выучить латынь и греческий, не считая других языков, должен владеть и немецким.

– Тогда дело совсем худо.

– К сожалению, ты прав.

– Но зачем ему наш монастырь? Где Украина, а где эти места.

– Скорее всего, князь Вишневецкий все-таки служит или Московии, или великому князю литовскому.

– Зачем ему это? – возразил Чтан. – Вишневецких никак нельзя назвать бедными, и до сих пор Байда еще никому не продавал свою саблю. Он чересчур свободолюбивая натура, чтобы кому-то подчиняться, а тем более быть холопом.

– Байда очень похож на нас с тобой, брат Чтан. Он авантюрист. И, ко всему прочему, не исключено, что сюда вмешалась большая политика.

– Вполне возможно.

– Но есть еще более неприятный вариант – кто-то из властелинов мира сего копает под наше братство Креста и Розы.

– Это вряд ли, – уверенно заявил Чтан. – Мы слишком далеки от цивилизованных мест.

– Вспомни, что я говорил тебе насчет шпиона, затесавшегося в наши ряды. Вот первой объяснение, сразу пришедшее на ум

– Нужно сообщить об этом инциденте Коллегию Святого Духа, – подумав, не очень уверенно посоветовал Чтан.

– Несомненно, в первую голову, – согласился Ротгер. – А пока свой приказ о посылке карательного отряда под твоим началом я отменяю. Мы не можем ослаблять защиту монастыря и крепости.

– И я так думаю. Возможно, Байда как раз и рассчитывал, что мы бросимся мстить.

– Не знаю. Что у этого проклятого схизмата в голове, одному отцу небесному известно. Но теперь нам нужно быть постоянно настороже, так как перед собой мы имеем не местный сброд, а хорошо вооруженных украинских казаков, воинская доблесть и выучка которых не подлежат сомнению.

– Для начала нужно удвоить сторожевые посты.

– Особенно в ночное время. А еще я попрошу магистра Ливонского ордена, к которому я все-таки принадлежу официально, прислать нам подкрепление. Кроме всего прочего, в его обязанности входит и защита истинной веры. А монастырь – ее форпост среди схизматов.

– Вряд ли он сейчас положительно откликнется на твою просьбу.

– Почему?

– Среди земгалов[57] начались волнения. Они взбунтовались и могут поднять вооруженное восстание в любой момент. Орден собирает силы, чтобы усмирить их и заставить платить оброк, который им почему-то кажется непомерно большим.

– Дьявол! – с жаром воскликнул Ротгер. – Все оборачивается против нас. А если учесть, что вот-вот прибудут члены Коллегии Святого Духа, то нам и вовсе не позавидуешь. Как обеспечить им надежную охрану в такой обстановке?

– Не думаю, что они явятся сюда без военного отряда, – сказал Чтан. – Но предупредить их нужно.

– Обязательно. Этим займусь я. А тебе предстоит еще раз проверить, все ли заготовлено для длительной осады – есть ли в достаточном количестве продовольствие и сухие дрова, булыжники, смола, крючья, котлы, как обстоят дела с навесами для стрел… Ну и так далее. Не мне учить тебя ратному делу.

– Можешь не сомневаться, все будет как должно, – ответил польщенный поляк.

С тем они и расстались.

Тем временем события в монастыре развивались своим чередом – монахи и послушники шли к заутренней, а неугомонный и неутомимый Парацельс, для кого и сон, и религиозные мировоззрения были категориями отвлеченными и не суть важными, уже колдовал над своими приборами и ретортами.

Так получилось, что никто из монастырской братии еще не знал о случившемся, потому что крепостные Ворота, перед которыми выстроились покойники во главе с Гуго, можно было видеть лишь с одной сторожевой башни. А поскольку боевые рожки кнехтов молчали и не объявляли тревогу, то и монастырская жизнь текла своим размеренным чередом согласно уставу и распорядку дня, утвержденному начальством. Сам Алоизий, так же как и Ротгер, проснулся с чувством надвигающейся непоправимой беды, вызывающим холодный озноб. Приора трясло, как в лихорадке, хотя спал он под одеялом, а температура воздуха в его опочивальне была даже выше, чем обычно.

Это состояние он впервые испытал, когда надзиратель католического коллегиума, где прошли годы учения Алоизия, поймал его и еще одного очень симпатичного юношу (имя этого розового и хорошо упитанного херувимчика давно выветрилось из памяти приора), за весьма предосудительными утехами, которые влекли за собой большие кары и даже изгнание из учебного заведения. Но тогда неприятности обошли «шалунишек» стороной, потому как надзиратель о том, что видел, никому не обмолвился ни единым словом. Это было удивительно и необъяснимо.

Лишь спустя годы патер Алоизий понял, почему его не наказали и не лишили права получить сан католического священника. Дело в том, что ни он, ни его партнер не были одиноки в своих неестественных играх. Однако выгонять из коллегиума всех, имеющих нестандартную сексуальную ориентацию, значило уменьшить число будущих духовных наставников почти на треть.

Встав с постели, Алоизий первым делом потребовал принести подогретого вина с пряностями, чем здорово удивил послушника, прислуживающего приору. Выпив горячий хмельной напиток и согревшись, Алоизий оделся и вышел на монастырский двор. Став приором, он не всегда посещал обязательные для каждого монаха службы, изображая очень загруженного делами руководителя, хотя на самом деле Алоизия постоянно одолевала скука от ничегонеделания. И не занимайся приор алхимией и опытами над людьми, он совсем бы потерял вкус к жизни.

Да, он добился высокого места на иерархической лестнице католической церкви, но одно дело управлять делами монастыря, который находится в цивилизованной Европе, а другое дело – здесь, в окружении полудиких варварских племен и схизматов.

Неожиданно Алоизий услышал крик или просто громкий возглас.

Он был едва слышен, и, наверное, в другое время и в ином настроении приор не обратил бы на него внимания – мало ли что могло случиться с послушниками иди монахами, занимающимися хозяйственными работами; может, кто ударил молотком по пальцам или уронил на ноги поленья, а возможно, они просто дурачатся. (Несмотря на строгости монастырского устава, Алоизий, в отличие от бывшего приора, позволял своим подопечным, особенно молодым, время от времени расслабляться). Но сегодня все его чувства были обострены, а настроение Алоизия оставляло желать лучшего. Поэтому он решительно развернулся и пошагал к зданию, где размещалась лаборатория брата Теофраста. Крик доносился именно оттуда.

Он не дошел до входной двери всего несколько шагов, когда оттуда выскочил брат Бенедикт. Приор даже несколько растерялся, а потому сразу не окликнул монаха. Тот же, словно не замечая своего начальника, быстро прошел мимо, держась левой рукой за бок.

Возмущенный такой неучтивостью Алоизий уже открыл рот, чтобы окликнуть брата Бенедикта, как тут в дверной проеме появился кнехт, один из двух стражей, охранявших лабораторию Парацельса. Его лицо было окровавлено.

– Стой! Держите его! – закричал кнехт, указывая на монаха.

Дальнейшие события развивались столь стремительно, что Алоизию показалось, будто он видит дурной сон. Обернувшись, брат Бенедикт сунул руку за пазуху, и вслед за этим движением в воздух вспорхнула серебристая рыбка. Она оказалась ножом, который воткнулся кнехту в горло.

Остолбеневший и онемевший приор видел, как солдат упал, опрокинувшись навзничь. Затем ему хорошо запомнился злобный взгляд брата Бенедикта, которым он буквально пригвоздил к земле Алоизия. А потом совсем потерявший способность мыслить и что-либо соображать настоятель монастыря некоторое время наблюдал фантастическую картину превращения монаха в паука. Нет, брат Бенекдикт не превратился в огромное насекомое; он всего лишь подбежал к монастырской стене и полез по ней вверх с невероятной скоростью и сноровкой.

Приор очнулся от столбняка лишь тогда, когда монах исчез с его поля зрения. Похоже, Бенедикт спрыгнул в ров с водой с внешней стороны монастырских стен, потому что Алоизий услышал всплеск.

– Сюда-а!!! – завизжал обретший дар речи приор. – Все сюда! Быстрее, бездельники!

Его пронзительный голос прозвучал как боевой рожок. Монахи полезли во двор со всех щелей словно тараканы. Вскоре возле Алоизия уже была целая толпа его подчиненных. И все они были вооружены.

Монахи любых религий в те смутные времена в молитвах просили милостей у своих богов, но больше надеялись на свою силу и воинскую выучку.

– За мной! Туда! – указал приор.

И все ринулись вслед ему к лаборатории брата Теофраста.

Дверь помещения, где проводил свои опыты Парацельс, была распахнута настежь. Алоизий увидел лежащего на полу в луже крови слугу алхимика и самого брата Теофраста, который склонился над ним с куском белой ткани. Видимо, в этот момент он намеревался перевязать своему помощнику рану.

– Что случилось!? – воскликнул приор.

– Змея нанесла свой удар, – коротко ответил Парацельс.

– Езус-Мария…

Приор непослушной рукой перекрестился.

– Уведите отсюда монахов и сообщимте брату Ротгеру, – приказным тоном сказал Теофраст.

Алоизий не стал мешкать. Он еще до конца не знал всех обстоятельств чрезвычайного происшествия, но сразу понял, что ситуация очень серьезная. Ротгер появился в монастыре быстрее, нежели можно было предположить. Он как раз шел сюда потайным ходом, чтобы сообщить приору печальные новости.

Едва Алоизий начал говорить, как рыцарь уже все понял.

– Чаша?.. – прохрипел он изменившимся голосом.

– Не знаю, – честно признался приор.

Ротгер, не обращая внимания на Алоизия, вихрем помчался в лабораторию Парацельса. Приор потопал за ним, смешно переваливаясь со стороны в сторону, – как старый селезень.

Когда рыцарь забежал в лабораторию, слуга уже лежал на топчане, а на его перевязанной груди стояла чаща. Облегченно вздохнув при виде древней реликвии, Ротгер спросил:

– Он будет жить?

– Хотелось бы надеяться… – Теофраст сокрушенно покачал головой. – Но его жизнь держится на тонкой нити, и боюсь, что ему даже магическая сила чаши не поможет. Чересчур серьезная рана…

– Как это случилось?

– Брат Бенедикт принес дрова для камина (хотя никто его об этом не просил), а когда он вошел в лабораторию и закрыл за собой дверь, то сразу же набросился с ножом на этого несчастного. Но он оказал серьезное сопротивление и даже ранил монаха. Что, собственно говоря, меня здорово удивило – я никогда не замечал за ним больших способностей в обращении с оружием…

Ротгер удивлялся другому: какую же тогда выучку имел монах-шпион, если сумел справиться с таким мастером владения клинком, как «глухонемой» слуга Парацельса?

– Наверное, шпион надеялся быстро покончить с моим помощником, иначе он действовал бы по-другому. Но тут завязалась драка, раздался звон разбитой посуды и крики, и в помещение вбежали воины охраны. Этот монашек – сукин сын! – мало того, что он тяжело ранил моего парня, так он еще сумел убить и кнехта. Вон он лежит.

– Но почему, убегая, лжемонах не забрал чашу?

Парацельс хмуро улыбнулся и ответил:

– Сие не так просто, брат Ротгер. Я принял кое-какие меры для защиты ее от воров. Мне удивительно другое – как это у монаха не оторвало руки, когда он попытался снять стеклянный колпак, под которым хранится чаша. В общем, как бы там ни было, а этот негодяй ушел отсюда живым и невредимым. Его ищут?

– Он перелез через стену, – сказал Алоизий из-за спины Ротгера.

И патер рассказал о событиях, разыгравшихся на его глазах.

– Невероятно… – Теофраст посмотрел на Ротгера.

– Искать его уже нет смысла, – заявил рыцарь. – Будем надеяться, что этого иезуитского выкормыша поймают в лесах схизматы и посадят на кол.

– Ты думаешь, он из ордена Игнатия Лойолы? – спросил Парацельс.

– Не сомневаюсь в этом. Я не забыл о твоих подозрениях на его счет, которые ты однажды высказал в разговоре и послал запрос «невидимым». Увы, они не сообщили о нем ничего предосудительного, однако этот «брат Бенедикт» получил самые хорошие рекомендации из окружения епископа. А это что-нибудь да значит.

– Мне он тоже не нравился, уж больно скрытен, – вступил в разговор и Алоизий.

Ротгер поморщился.

– В данный момент ваше мнение, святой отец, не более чем пустое сотрясение воздуха, – сказал он грубо. – Раньше нужно было смотреть – тогда, когда он появился в монастыре. И навести о нем справки по своим каналам. Отныне нам остается лишь уповать на то, что ему мало что известно.

– Я бы не обольщался на сей счет, – сказал Теофраст. – Теперь я понимаю, почему так часто ему выпадала очередь убирать коридоры в этом здании.

– Как я был слеп! – трагическим тоном воскликнул Алоизий.

– В каждой неприятности есть и обратная – светлая – сторона, – философски заявил Парацельс. – По крайней мере, мы избавились от очень коварного и хитрого папского шпиона. К тому же, пока он передаст сведения своему руководству, – если, конечно, выживет, – чаши здесь уже не будет.

– Бегство этого иезуита не самая большая неприятность, – хмуро молвил Ротгер.

Он набрал в легкие побольше воздуха, и на одном дыхании кратко – по-военному – доложил о событиях возле ворот крепости.

– Нужно ждать осады, – резюмировал его рассказ Парацельс.

– Несомненно, – кивнул рыцарь. – Вопрос лишь в том, как скоро это случится.

– Да, нам нужно время, – согласился Теофраст.

И бросил быстрый взгляд в сторону чаши, которая стояла на груди тяжело раненного слуги.

– Его уже почти не осталось, – сказал Ротгер. – Завтра прибывают члены Коллегии Святого Духа. Я получил сообщение…

– Они едут сюда, в монастырь? – быстро спросил Теофраст.

– Нет, – ответил ему рыцарь. – Мы должны встречать их на переправе. Членов Коллегии доставят на боевых судах.

– Разумное решение, – одобрил алхимик. – Путешествие по воде самое безопасное в этих краях. Что ж, встретим…

Они с пониманием переглянулись.

Приор Алоизий, который тоже был не дурак, заволновался. Он сразу сообразил, что на какое-то время монастырь останется беззащитным перед лицом смертельной угрозы со стороны банд схизматов.

А потому Алоизий моментально решил, что он просто обязан ехать вместе с отрядом, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение посвященным самого высокого ранга, хотя его присутствие на освящении подземного храма было не обязательным. После первой и единственной поездки к Вратам Судеб приор дал себе слово, что больше туда он ни ногой.

По возвращении бедный Алоизий от пережитых треволнений слег на неделю в постель, и лишь целительные снадобья брата Теофраста помогли ему преодолеть душевный кризис, который вылез наружу отвратительной красной сыпью. Но теперь приор свое мнение резко изменил. Лучше еще раз пережить разные страхи под защитой закованных в броню кнехтов, а потом немного поболеть, нежели точно так же трястись за ненадежными стенами монастыря, ежеминутно и ежечасно ожидая нападения разбойничьих шаек.

– Я тоже еду с вами, – решительно заявил Алоизий.

– Ваше преподобие, кто-то из посвященных должен остаться, чтобы руководить, – возразил Ротгер. – Вы – самая подходящая кандидатура, сие бесспорно. Ведь монахи слушаются только вас.

– Это решено, – отрезал приор тоном, не терпящим возражений. – На время моего отсутствия монастырем будет управлять эконом. Он надежный человек.

– Что ж, коли так…

Рыцарь пожал плечами и направился к двери.

– Пойду, – сказал он на ходу, – отдам приказ, чтобы отряд готовился к походу.

С этими словами он исчез в сумраке коридора. За ним потянулся и Алоизий.

– Ваше преподобие! – остановил его Парацельс. – Погодите.

– Я вас слушаю, брат Теофраст, – сухо сказал приор.

Он думал, что алхимик будет отговаривать его от путешествия к Вратам Судьбы – уже как лекарь. Но Алоизий ошибался.

– У вас найдется надежный тайник, чтобы спрятать вот это?

Теофраст показал приору большую книгу в кожаном переплете.

– Найдется…

Глаза Алоизия загорелись зеленым светом, как у мартовского кота.

– Это мои лабораторные записи, – поторопился развеять его иллюзии Парацельс. – Мне не на кого оставить лабораторию, а я не исключаю, что среди братии может быть еще один шпион иезуитов. Ни в коем случае нельзя позволить, чтобы описание моих опытов попало в чужие руки. А с собой таскать этот тяжелый том я опасаюсь. В дороге все может случиться…

– Я все сделаю, как надо, – заверил приор.

Возвратившись в свои апартаменты, он первым делом вызвал эконома.

– Спрячешь эту книгу вместе с самыми ценными раритетами и моими записями в тайник. Ну,Ю тот, под полом библиотеки. Только сам! Не передоверяй этого дела никому.

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше преподобие…

На следующий день сильный воинский отряд во главе с Ротгером вышел из ворот крепости и углубился в лес. На стене крепости стоял хмурый, как грозовая туча, рыцарь Чтан из Бискупиц. Он очень хотел тоже примкнуть к отряду Ротгера, однако ему пришлось остаться.

Чтан отдавал себе отчет в том, что иначе нельзя, – охрана крепости и монастыря должна осуществляться опытным в ратном деле человеком – но его самолюбие все же было уязвлено. Этим тевтонам всегда отдается предпочтение, думал польский рыцарь, злобясь на весь белый свет.

Ну, ничего, он себя еще покажет…

Суда появились из-за небольшого островка точно в назначенное время. (Ротгер даже удивился такой невиданной в условиях бездорожья пунктуальности). Это были шведские парусно-весельные струги, похожие на драккары викингов. Рыцарь насчитал из пять штук. Свой отряд он выстроил на деревянной пристани, которую соорудил все тот же сарацин. От нее до холма вела прямая дорога, вымощенная камнем. Ротгер криво ухмыльнулся, вспомнив, сколько схизматов легло здесь костьми, чтобы построить дорогу в срок. Да, жестокости и напору сарацина мог позавидовать любой из тевтонских рыцарей…

Едва суда причалили, на берег тут же высыпала охрана членов Коллегии Святого Духа. Воины были весьма многочисленны и хорошо вооружены. Ротгер заметил на стругах даже кулеврины, готовые к бою.

Когда воины охраны образовали заграждение, на берег выгрузили две закрытые повозки. В них немедленно впрягли четверых сильных жеребцов-тяжеловозов, которых доставил к реке рыцарь. Распоряжение насчет лошадей он получил по голубиной почте. А затем появились и восемь посвященных ордена Креста и Розы самого высокого ранга. Они были одеты в длинные простые плащи без каких-либо знаков отличия, их лица скрывали капюшоны, да так, что были видны лишь подбородки. Медленным, где-то даже торжественным, шагом члены Коллегии направились к повозкам, в которых и расселись с помощью командира охранного отряда, гиганта в черном панцире. Его приветствие Ротгеру, можно сказать, хозяину этих мест, отграничилось коротким кивком и неопределенным жестом руки в железной перчатке.

Постепенно наливаясь желчью, Ротгер и его воины следили за приготовлениями к шествию по дороге к Вратам Судеб. О них как будто забыли. Лишь Теофраст на своем резвом коньке не был подвержен негативным эмоциям, сидел, небрежно поигрывая рукоятью кривого турецкого кинжала в оправе из золоченого серебра работы венгерских мастеров. Он имел право быть независимым, потому что его исследования и были тем гвоздем программы, ради которого Коллегия Восьми отправилась в далекое путешествие. И Ротгер это знал.

Но вот занавеска одной из повозок отодвинулась, и командир охранного отряда получил какое-то распоряжение. Поклонившись, он быстрым шагом направился к Ротгеру.

– Тебя зовут, брат, – сказал Черный Рыцарь, как мысленно прозвал его Ротгер.

Рыцарь спешился и подошел к указанной повозке. Из окошка на него глядело бледное лицо мужчины в годах с аккуратной седой бородкой и удивительно острыми, живыми глазами.

– Мы довольны твоими трудами, рыцарь, – сказал один из руководителей ордена Креста и Розы. – Ты заслуживаешь благодарности всех братьев. После нашего отъезда сдашь дела рыцарю Чтану из Бискупиц.

Мы ждем тебя в главной обители, чтобы достойно наградить. А сейчас пусть твой отряд возглавит нашу процессию. Иди. Ротгер, вне себя от радостного возбуждения, поклонился и едва не бегом возвратился к своим кнехтам. Член Коллегии открыл перед ним свое лицо! Это означало, что Ротгер допущен в круг самых доверенных лиц Коллегии Святого Духа, что автоматически поднимало его вверх на несколько ступеней по иерархической лестнице братства Крестовой Розы.

Как сладок этот миг!

К холму с тремя курганами на вершине добрались быстро. Несмотря на эйфорию, которая охватила его с ног до головы, Ротгер все-таки подметил в повозках одну странную особенность – они ехали по вымощенной булыжниками дороге почти бесшумно.

Присмотревшись, он понял причину столь тихой и комфортной езды. Мало того, что у повозок имелись рессоры, так еще на колеса были надеты шины из какого-то упругого материала, совсем не похожего на железо. Вверх по лестнице поднялись лишь члены Коллегии, брат Теофраст с чашей в руках и десяток воинов во главе с Черным Рыцарем. Остальные, в том числе и приор Алоизий, остались ждать у подножья холма.

Ожидание затянулось надолго. Но закованные в броню воины охраны членов Коллегии терпеливо несли свой крест, стояли, как истуканы. Глядя на них, кнехты Ротгера тоже подтянулись и не стали выражать недовольство тем, что им не дали возможности немного расслабиться и отдохнуть, сидя на зеленой траве. Но вот, наконец, на ступеньках лестницы показались закутанные в плащи фигуры посвященных высшего ранга, а за ними и Парацельс с Черным Рыцарем. А где же воины, которые были с ними?

Ротгер благоразумно промолчал, хотя вопрос так и вертелся у него на кончике языка. Колонна построилась, и все двинулись в обратный путь. Только теперь кнехты Ротгера охраняли тыл. Воины были безмолвны, словно все вдруг стали глухонемыми. Парацельс тоже был молчалив и угрюм. Похоже, чашу он оставил в подземном храме, так как руки его были пусты.

За какие-то два-три часа алхимик осунулся, и даже, казалось, постарел на несколько лет. Его явно что-то угнетало. Но что именно?

Высокие гости погрузились и отплыли без суеты и лишнего шума. Вскоре струги исчезли из виду, и лишь тогда Ротгер сказал Парацельсу:

– Не знаю, как ты, а я не прочь выпить вина. У меня в горле пустыня. А заодно перекусим и дадим нашим парням немного отдохнуть.

– Согласен, – коротко ответил Теофраст.

Что касается приора Алоизия, то ему не хотелось ни есть, ни пить. Он пребывал в горестном недоумении: почему его не пригласили на освящение подземного храма? Мало того, с ним никто из членов Коллегии не перекинулся ни единым словом.

- Что случилось? Неужели руководству ордена Креста и Розы стало известно о его промахе со шпионом иезуитов, который был под личиной монаха его монастыря? Но ведь все знают, что иезуиты продали свои души дьяволу, а потому могут пролезть куда угодно и под любым обличьем.

Горестные размышления бедного приора прервал свист дозорного, который забрался на дерево и следил с высоты за окрестностями, охраняя трапезничающих товарищей.

Бывалые воины в мгновение ока оказались на ногах. Еще миг и они уже ощетинились копьями и прикрылись щитами, образовав закованный в броню квадрат, внутри которого находились Ротгер, Теофраст и Алоизий.

Спустя какое-то время послышался топот лошадиных копыт. А затем на поляну возле причала вылетел на взмыленном коне… рыцарь Чтан из Бискупиц! Ротгер глазам своим не поверил. Что он здесь делает!? Ведь его место в крепости, во главе воинов.

– В чем дело!? – рявкнул Ротгер. – За тобой что, бесы гонятся!?

– Крепость пала! Монастырь разорен! Все убиты!

– Стоп! – снова громыхнул Ротгер. – Объясни толком, и не торопясь, что случилось?

– Байда, этот проклятый схизмат, привел под стены монастыря сотни хлопов! Да, да – сотни, тысячи!

Мы не смогли выстоять. Все погибли! Всё пропало, всё пропало… – повторял он тупо, как заклинание. – Все погибли… Все! – истерически выкрикнул Чтан.

– А почему ты остался жив? – в неожиданно наступившей тишине резко спросил Ротгер.

– Я?

– Да, ты. Как так вышло, что командир оставил своих солдат на произвол судьбы и бежал с поля боя?

– Мы пытались прорвать оцепление, вышли из крепости… но их было слишком много, слишком много… Все мои пехотинцы пали смертью храбрых.

– Святая пятница! Ты вывел солдат за стены!? Большей глупости нельзя было совершить.

– Да он просто пытался бежать, оставив монахов на растерзание схизматам, – брезгливо скривившись, сказал Теофраст. – Спасал свою шкуру.

– Нет! Это не так!

– Дадим в этой ситуации разобраться Господу нашему, – с постной миной на побледневшем от ярости лице сказал Ротгер и поднял глаза вверх. – Ибо наш ум слаб и не готов рассудить ближнего. Вепрь!

– Слушаюсь, господин!

– Командуй!

Вепрю больше ничего не нужно было объяснять. Слишком долго он сражался в боях бок о бок со своим сеньором, чтобы не понимать его приказы с полуслова.

– Ты, ты и ты, – указал Вепрь толстым пальцев на арбалетчиков. – Два шага вперед. Товсь! Пли!

Польский рыцарь, пронзенный тремя арбалетными болтами, умер, даже не поняв, что происходит. Ротгер проследил за его падением с седла на землю и снова обратился к Вепрю:

– Предайте его тело земле. Все-таки он был добрым католиком…

Похоронив рыцаря Чтана из Бискупиц, отряд построился. Ротгер сказал, обращаясь к приору и Парацельсу:

– Хочу с вами держать совет. Что будем делать?

– Монахам мы уже не поможем, – глухо ответил Алоизий. – Упокой их, Господи, их души…

– А себя загубим, – подхватил его мысль Теофраст. – У нас слишком мало воинов, чтобы сражаться с отрядами этого схизмата, Байды Вишневецкого.

– И я так мыслю. Эх, если бы не глупость этого шляхтича!

Ротгер в бессильном гневе скрипнул зубами.

– Все, решено, – сказал он, – уходим из этих мест. Но ненадолго. Мы просто обязаны сюда вернуться, и навести порядок. А также восстановить монастырь.

– Верное решение, – воспрянул духом приор Алоизий.

– Я тоже за, – молвил Теофраст. – Тем более, что нельзя оставлять подземный храм и Врата Судеб без должного присмотра. Иначе быть беде.

Все невольно повернулись и посмотрели в ту сторону, куда вела дорога. И все трое одновременно вздрогнули.

С того места, где они находились, холм едва просматривался. Над ним стояла черная грозовая туча, опушенная снизу сизыми облаками. Она была разделена пополам прозрачным бело-синим лучом, который исходил из вершины холма. Луч ритмически пульсировал, посылая световые волны в космические дали.

– Матерь божья… – в страхе прошептал Алоизий.

Парацельс криво улыбнулся и сказал:

– Помолитесь, ваше преподобие, за десятерых невинно убиенных воинов. Вот они точно выполнили свой долг. Честь им и слава.

Больше он не стал ничего объяснять. А напуганные невиданным зрелищем Ротгер и приор не стали спрашивать. Колонна гремящих железом кнехтов во главе с рыцарем медленно двинулась вдоль реки к ближайшей переправе, которую в свое время разведал покойный Гуго. Загремел гром, и на землю упали первые капли дождя. Природа словно торопилась смыть следы пребывания человека в своих владениях.

Глава 15. СПАСИТЕЛЬНЫЙ ТАЛИСМАН

Стах допивал уже пятый бокал. Сегодня воскресенье и он имел полное право расслабиться. Возле пивного киоска Жулинского было много людей, но Коповский как обычно сидел под навесом, где находились места для «избранных».

Старого проходимца с утра на рабочем месте не было. Скорее всего, он, как обычно, смайнал в город. Так думал Коповский. В выходные дни Жулинский мотался в райцентр на вещевой рынок, где чем-то приторговывал. Чем именно, никто не знал. Правда, Стах подозревал, что Жулинский по совместительству подрабатывает у местных «деловых» в качестве барыги – скупщина краденного. Коповский и сам не раз толкал через него ворованный металл до того, как в поселке появилась точка по приему металлолома. Кроме того, услугами Жулинского пользовались и грабители могил. Это Стах знал точно, потому что его отец об этом говорил не раз.

Но не пойман – не вор. К тому же Жулинский умел ладить с начальством. Даже участковый Червиньский едва не раскланивался со стариком, когда заходил к нему выпить на дармовщину кружечку-другую свежего пива.

Что касается пива, то здесь на Жулинского нельзя было грешить. Он никогда не позволял себе разбавлять хмельную (а для некоторых и единственную) радость земляков водопроводной водой.

Конечно, у Жулинского всегда был недолив, но небольшой, а потому все мирились с таким нарушением правил торговли, мудро рассудив, что у каждого должен быть свой кусочек бутерброда с маслом, неучтенный налоговыми службами. А иначе, какой смысл торчать сутками возле крана, наживая себе артрит и прочие нехорошие болезни?

Мало того, на Жулинского едва не молились и с ужасом дожидались того момента, когда он, наконец, отправится на покой. Ведь на Баську какая надежда? Выскочит замуж, уедет в город – и привет. Кто тогда будет заведовать пивным ларьком? У кого есть столько денег, чтобы оптом закупать пиво на пивзаводе и везти его за тридевять земель в их поселок?

Естественно, в нынешние времена пива везде завались. В том числе и в поселке. Вон в продмаге торгуют и баварским, и чешским, и питерским – пей, не хочу. Хоть залейся.

Да только была одна загвоздка – ни баночное пиво, ни пиво в бутылках не шло ни в какое сравнение со свежим, на разлив, которое не имело в своем составе консервантов и обладало отменным вкусом и качеством, да к тому же (что самое главное) было значительно дешевле. А как раз этот пункт в доводах «за» и «против» в пивном вопросе имел решающее значение для местной голытьбы, у которой в пустых карманах бегала вошь на аркане.

Разве можно попросить в магазине кредит в виде двух трех банок пива или бутылки чего-нибудь покрепче?

Конечно, нет. А Жулинский всегда шел навстречу пожеланиям своих постоянных клиентов, давал в долг исстрадавшимся похмельем мужикам, и не наступал им на горло, требуя погасить задолженность точно в срок.

И еще одно – чем можно заменить общение с друзьями-приятелями на свежем воздухе с бокалом пива в руках и беседу с балагуром Жулинским, всегда приветливым, хлебосольным и обладающим большим запасом самой разнообразной информации?

Верно, ничем. Одно дело пить пиво сомнительного качества из пластмассовых бутылок или самопальную водку в своей грязной, замусоренной кухне и в полном одиночестве, а другое – расположившись на травке или за столиком на природе в кругу людей, понимающих тебя с полуслова.

Баська, да и сам Жулинский, были очень чистоплотными, поэтому возле ларька всегда было подметено, при мойке столов употреблялись ароматические моющие средства, бокалы, стаканы и кувшины блистали стерильной чистотой, а на газонах возле питейного заведения с весны до поздней осени расстилались ковры из цветов. В общем – райское наслаждение…

Стах ошибался в своих предположениях насчет Жулинского. Он не был на рынке в райцентре и никуда не ездил. Старый пройдоха парился в участке, дожидаясь участкового Червиньского. Злой, как тысяча чертей, мент вызвал его к себе еще ранним утром, усадил на скамью в своей комнатушке размером с будку хлебовозки, приказал ждать и куда-то умчался на своем драндулете – монстре с коляской неизвестно какой марки, склепанном из запчастей от советских и американских мотоциклов времен «холодной» войны.

Жулинский сильно потел и время от времени доставал из кармана носовой платок и тер им свою лысину и большой выпуклый лоб. Он никак не мог понять, чем вызвал гнев Червиньского. А в том, что участковый на этот раз наехал на него по-настоящему, Жулинский уже не сомневался.

Стах! Всему виной Коповский и его компания, решил старый хитрец. Ну зачем, зачем он за ними следил!? Ведь его же предупреждал тот страшный черный незнакомец, чтобы он не лез не в свои дела…

Ан, нет. Решил выслужиться перед Червиньским, чтобы мент лишний раз на него бочку не катил. Вот и допрыгался… Идиот!

Выругавшись, Жулинский бросил взгляд на давно не мытое окно, брезгливо скривился, и снова углубился в свои мысли.

Информация о том, что Стах получил большую сумму денег, притом в долларах (от Жулинского почти ничего нельзя было утаить), и собирается предпринять вместе со Збышеком и Анджеем вылазку к Трем Могилам почему-то сильно взволновала Червиньского. Его лицо даже покрылось пятнами.

Участковый сразу же умчался район (он, конечно, не докладывал об этом Жулинскому, но у прожженного хитреца были свои информаторы), и отсутствовал в поселке целый день. А когда возвратился, то ходил дня два как с креста снятый. Наверное, решил Жулинский, ушлый мент имел с кем-то очень неприятный разговор, возможно, со своим начальством…

Команда Коповского возвратилась не в полном составе. Где-то пропал Збышек. Конечно, об этом знал только Жулинский, так как все происходило в большой тайне – куда, с кем он идет и зачем, Стах не рассказывал никому, так же, как и Анджей со Збыхом.

Понятное дело, Жулинский догадывался, – да что там догадывался, знал точно! – что задумал Стах. Еще дед Жулинского говорил о несметных сокровищах, спрятанных под курганами. Да вот только достать их никому не удалось до сих пор. И никому не удастся, так как Три Могилы были заколдованным местом. Об этом знали все поселковые жители. Поэтому Жулинский и не удивился, что Збышек не вернулся. Скорее, его озадачило другое – как это Стах и Анджей умудрились остаться в живых.

Но свои соображения он держал при себе. Жулинский не рассказал о пропаже Збышка даже Червиньскому. Ему очень хотелось отныне держаться от этого дела подальше.

А на третий день после возвращения Стаха в поселке начался переполох. И вовсе не из-за Збышека, которого никто и не думал искать.

С утра в поселок понаехали спецназовцы и менты и начали всех подряд расспрашивать, что они знают о событиях возле Трех Могил, произошедших за последнюю неделю. Перепуганный народ прятался, где только мог, но это не помогало. Следователи (даже не из района, а из области) методично прочесывали поселок, не оставляя без внимания ни один дом, ни одну квартиру.

Баська, которую тоже допрашивали, возвратилась вся зареванная. Но она даже своему отцу не призналась, о чем с ней беседовал угрюмый гэбэшник в мятом сером костюме и синем галстуке в крапинку (о том, что он сотрудник ФСБ, Жулинский узнал позже от своих клиентов). Ко всему прочему, над поселком летали туда-сюда вертолеты, а по улицам громыхали бронетранспортеры с солдатами.

С Жулинским тоже беседовали, притом весьма обстоятельно и долго. Наверное, следакам кто-то из местных жителей шепнул, что более информированного человека, чем он, в поселке нет. Но старый проходимец был непробиваем. Возможно, он и рассказал бы ментам о Стахе и его компании и том, что они были в районе Трех Могил, но хитреца предупредил Червиньский. Участковый строго-настрого приказал ему держать язык за зубами, грозя всякими карами. А что Червиньский умеет держать свое слово, Жулинский знал не понаслышке…

Единственным приятным исключением на фоне полной неразберихе и нервозности в поселке был хороший навар, который Жулинский положил в свой карман.

Дни стояли знойные, солдат и ментов понаехала тьма-тьмущая, все хотели пить и все очень быстро узнали точку, где можно задешево утолить жажду – ларек Жулинского. А лучше напитка в пышущий жаром летний день, чем холодное свежее пиво, еще не придумали. Ясное дело, для тех, кто понимает в этом толк…

Червиньский возвратился в свою конуру ближе к обеду.

– Вместо того, чтобы сидеть здесь сиднем, лучше сбегал бы да принес холодного пивка, – сказал он недружелюбно, расстегивая форменную рубашку и подставляя разгоряченное обветренное лицо под струю воздуха от настольного вентилятора.

– Так ведь ты велел никуда не уходить. Но это мы мигом… – С готовностью подхватился Жулинс кий.

– Сиди уже, – устало махнул рукой участковый. – От тебя одни неприятности…

– С какой стати? – обиделся Жулинский. – Я человек маленький, пенсионер. Свой гражданский долг выполняю честно…

– Выполняешь…

Участковый злобно оскалился.

– А почему я ничего не знаю о том, что исчез Збышек, дружок Стаха!?

– Ну ты вообще… – Жулинский даже задохнулся от праведного гнева. – Я тебе что, мальчик за пацанами бегать!? Нужен мне твой Збышек, как прошлогодний снег. У меня своя работа, у них свои дела. Что узнал о них, то я тебе и рассказал. Какого хрена ты еще от меня хочешь!?

– Не зарывайся, – насупился Червиньский. – Что-то ты совсем стал борзым. Вот закрою твою точку, тогда посмотрим, как ты забегаешь.

– Закрывай. Как-нибудь проживу…

Жулинский смотрел на участкового волком.

– Бог тебе судья, – быстро успокоившись, продолжил он со смиренным выражением на лице. – Это все, что ты хотел мне сказать? Если да, то я пошел.

Старый пройдоха встал и сделал шаг к выходу.

– Сядь! – прикрикнул на него участковый. – Разговор еще не закончен.

– А я не желаю с тобой разговаривать, – дерзко ответил Жулинский. – Ты не такой уж большой начальник, чтобы мною командовать. Надоело! Будешь наезжать, пожалуюсь, кому надо. Меня многие знают. И не только в поселке, но и в районе. Ты еще в штаны клал и под столом пешком ходил, когда я начал работать на точке. Понял?

– Ты на «понял» меня не бери, понял!?

Участковый даже позеленел от злости.

– Здесь я закон!

– Кто спорит…

Жулинский независимо пожал плечами.

– Но общаться с тобой больше не хочу, – сказал он твердо. – Ты просто неблагодарный человек. Я сколько для тебя сделал… Между прочим, может ты запамятовал, я ветеран труда. Имею награды. Так что не бери меня на понт… начальник.

– Все, проехали…

Червиньский пересилил себя и дал задний ход.

– Извини… Сорвался. Забудь об этом разговоре.

– Это другое дело, – ответил ему Жулинский.

Жулинский почувствовал, что и он немного перегнул палку, а потому опустился на стул и даже попытался сделать выражение своего лица более приветливым.

– Что тебе на этот раз нужно? – спросил он после небольшой паузы, изобразив полнейшее миролюбие.

– Лично мне – ничего. Ладно, скажем так – почти ничего. Дело в том, что на вершине Трех Могил найден труп Збышка…

– Кто бы сомневался, что поход этих трех раздолбаев не закончится добром.

– Но и это еще не все…

Червиньский понизил голос до шепота:

– То, что я сейчас тебе скажу, государственная тайна…

– Нет! – Жулинский замахал руками, словно отгоняя от себя назойливых мух. – Я не хочу никаких тайн. Я уже стар, немощен… Нет, лучше я ничего не буду знать.

– Все равно скоро об этом заговорит вся округа, – хмуро осклабился участковый. – Шила в мешке не утаишь. Слишком многие ЭТО видели…

– Труп Збышка? Ну и что? На Трех Могилах и раньше находили мертвецов. Эка невидаль…

– Там нашли не только Збышка, но и еще кое-что…

– Наверное, сундук с золотом, – предположил не без ехидства Жулинский, которого начал забирать интерес.

– Может, там и был сундук, да его кто-то увел, оставив после себя призраков.

– Ты это серьезно? Слушай, перестань вешать мне лапшу на уши! – рассердился Жулинский. –

Призраки бывают только в сказках. Я живу на белом свете уже много лет, и ничего подобного ни разу не видел.

– Это не значит, что они вообще не существуют, – возразил Жулинский. – Там еще нашли человек тридцать военных и штатских, но от них осталось лишь по горстке пепла, одежда и оружие. Куда они могли пропасть? Никто этого не может сказать.

– Ну не знаю…

– Вот и я тебе об этом. А надо бы узнать. Послушаешь, что народ говорит. Там у тебя болтунов воз и маленькая тележка. Но они многое знают. Особенно те, кто занимаются раскопками могил на старом кладбище. Уж я-то знаю, за какие шиши они бухают.

– А почему бы тебе не расспросить Збышка или Анджея? – с подковыркой спросил Жулинский. – Вот им, я думаю, точно известно, что там произошло.

– Анджея уже не поспрашиваешь…

– Что, и он умер? – удивился Жулинский. – Жаль, неплохой был хлоп…

– Нет, он жив. Но лучше бы его где-нибудь кокнули.

– Это почему?

– Анджея закрыли в психушке. Он никого не узнает и буровит, черт знает что. К нему никого не пускают.

– Даже милицию?

– В первую голову. Едва увидит нашу ксиву, сразу прячется под кровать или в угол и бьется в истерике.

– Во дела…

– Ага. Мое начальство рвет и мечет, пытается докопаться до истины. Следователь что-то заподозрил, но пока молчит.

– Я так понимаю, ты не сообщил наверх о том, что Стах с парнями собирается к Трем Могилам… – догадался Жулинский.

– В том-то и дело. Не придал особого значения. Из поселковых там многие побывали – и ничего… А теперь, если в управлении узнают, что я не доложил, мне крышка. Точно сорвут погоны. Но откуда, откуда я мог знать, что на Трех Могилах произойдет такой ЧП!?

Наконец до Жулинского дошло, что Червиньский попал как кур в ощип. Это его порадовало. Не будет больше кирпу гнуть и качать права. Тоже мне, козырь выискался, подумал старый прохиндей с мстительной радостью. Но с другой стороны кто знает, кого могут прислать на место Червиньского. Попадется какой-нибудь дурак или, что еще хуже, живоглот, никаких денег не хватит, чтобы от него откупиться. Этот хоть и сукин сын, но свой, местный.

Однако, с чего бы это Червиньский так разоткровенничался с ним? Вроде в закадычных дружках они не ходили и не были даже кумовьями. Странно…

Нужно быть настороже, решил Жулинский. А все-таки, к кому ездил Червиньский в тот день, когда он рассказал ему о намерениях Стаха и компании? Получается, что не к своему начальству. Сам признался. К тому же в райотдел можно было просто позвонить, а не трястись на своем механическом уродце по дорогам, которые последний раз ремонтировались лет двадцать назад.

Может, участковый по совместительству работает на тех крутых, что держат в руках рынок украденных из древних захоронений вещей? Тогда звонить Червиньский и впрямь не мог – вдруг его телефон прослушивают.

Вполне возможно. Жулинскому уже приходилось сталкиваться с крутыми. Правда, до прямой конфронтации дело не доходило, и все же старый пройдоха старался не попадать в поле зрения своих главных конкурентов. (Как не крути, а это действительно так). Народ там собрался серьезный – или башку отвинтят, или заставят все сдавать им за бесценок. Но у него были свои клиенты – старые, испытанные временем – и Жулинскому не хотелось терять ни тех, кто ему поставлял разные раритетные вещицы, ни тех, кто их скупал.

– Кто же знал, кто знал!? – в который раз повторил Червиньский и горестно вздохнул.

– Стаха тоже допрашивали?

– А как же.

– Ну и что?

– Точно не знаю. Но думаю, он ничего не сказал.

– Он и не скажет. Стах весь в отца, кремень мужик. Правда, попивает… но это дело молодое. Женится – остепенится.

– Да плевать мне на то, что он пьет без просыпу, на его будущую женитьбу и на то, что он когда-то остепенится! – взвился Червиньский. – Я хочу знать, что случилось возле Трех Могил.

Ага! – торжествующе сказал сам себе Жулинский. Значит, он прав – мент пашет на «дядю». Законник хренов…

– Но больше всего меня интересует, – продолжал участковый, – чтобы Стах куда-то исчез. Например, уехал подальше от наших мест, в какой-нибудь большой город, может даже в Москву.

– Боишься, что он все-таки расколется?

– Боюсь, – признался Червиньский. – И тогда на меня повесят всех собак.

«Это точно, – злорадно подумал Жулинский. – Особенно если узнают, что ты заставлял меня следить за Стахом и его компанией. С какой стати? Делать больше нечего было? А сейчас говоришь всем, что я – не я, и хата не моя…»

– Но, насколько я знаю, Стах и не помышляет о перемене места жительства… – сказал он

– Вот и подсоби ему в этом.

– Как?

– Посоветуй, чтобы он слинял отсюда со скоростью звука. Я уверен, что ты найдешь убедительные слова.

– Он не послушает меня, – упирался Жулинский.

– Послушает. Для него ты авторитет.

– Стах чересчур себялюбив и упрям, чтобы прислушаться к здравому совету.

– Скажешь, что им сильно заинтересовался следователь прокуратуры, и что его вот-вот арестуют. Если у Стаха рыло в пуху (а это несомненно так), он смажет пятки салом уже сегодня. От кого ты это узнал?

- Сошлись на меня. А я подтвержу твои слова определенными действиями. Тогда он точно поверит.

– Попробую… – угрюмо буркнул Жулинский. – Так я пошел?

– Иди. Бывай здоров…

«Старая сволочь! – с ненавистью думал участковый, глядя на Жулинского через окно. – Своими руками удавил бы. Ан нет, нельзя… У него точно есть хорошие связи. В этом вопросе он не врет. Начнут копать, и все выроют, если сильно захотят…»

«Пся крев, холера ясна! – ругался Жулинский, спиной ощущая недобрый взгляд Червиньского. – Не было мне печали Стаха убеждать. Сам съедет отсюда, если припечет. Но, похоже, он пока так не думает. Значит, его вины в смерти Збышка нет (если тот, конечно, отдал Богу душу). И, скорее всего, Червиньский это знает. Тогда зачем ему нужно убрать Стаха из поселка? Да еще с моей помощью? Мог бы и сам подсуетиться. Что-то здесь нечисто…»

Когда Жулинский появился в своем питейном заведении, Стах как раз любезничал с Баськой. Он уже был сильно навеселе, а его собеседница, зазывно хихикая, артистично демонстрировала ему свои жен ские прелести.

– Баська! – зло рявкнул Жулинский. – Иди за стойку! Люди ждут.

– Ты чего, па? – удивилась дочь.

– Больше повторять не буду! Сейчас как звездану между глаз…

Немного обиженная Баська предпочла не усугублять конфликт. Подмигнув Стаху, она легко вспорхнула со скамьи и убежала обслуживать клиентов, которые уже начали шуметь и возмущаться долгим ее отсутствием.

– Сидишь? – недружелюбно спросил Жулинский.

– Сижу, – вяло ответил Стах. – А что?

– Ничего. Только я на твоем месте уже сидел бы не здесь, а в поезде, который едет в Москву, или, на худой конец, в Сибирь.

– Не понял…

Коповский вздрогнул и пристально посмотрел на старого прохиндея.

– А что тут понимать. Тобой менты сильно интересуются. Следователь спрашивал…

– Они всеми интересуются, – мрачно буркнул Стах.

– Скажи мне, Сташек, я желал тебе когда-нибудь зла?

– Нет… не припомню.

– Вот видишь. И сейчас не желаю. Скажу по секрету – только смотри, не продай меня! – Червиньский попросил, чтобы я не спускал с тебя глаз. Говорит, подержи его в своем поле зрения всего лишь один день – до завтра. Он ведь знает, что обычно ты сидишь у меня до позднего вечера. Смекаешь, чем пахнет?

– Дураку ясно… – Стах икнул. – Принеси мне чего-нибудь покрепче… чтобы в мозгах прояснилось.

– Это всегда пожалуйста…

Стах и сам хотел на некоторое время уехать из поселка. Денег у него теперь было много, в любом городе можно неплохо устроиться – снять квартиру, найти клевую работу… или какой-нибудь левый заработок на тонкой грани между законом и преступлением.

Такой вариант был даже более предпочтительный. Стаху совсем не улыбалась перспектива горбатиться, например, на стройке за жалкие гроши. Но он не хотел влезать по уши и в полный криминал. Хватит с него зоны…

И вот теперь она снова замаячила перед ним во всей своей неприглядности. Стах не представлял, в чем его могут обвинить, но он по прежнему опыту точно знал, что обвинительное заключение можно высосать из пальца, и доказывай потом, что ты не арап Петра Великого и что никогда не был знаком с арабским террористом Бин Ладеном. Тем более, что ни говори, а мелкие грехи за ним водились. Это если не брать во внимание грабеж музея и смерть сторожа…

Стах сидел у Жулинского до семи вечера, пытаясь разобраться со своими мыслями. Вокруг него образовалась компания, но он почти не принимал участия в совместном трепе.

Нужно рвать когти! Жулинский прав. Это решение он принял тогда, когда заметил каким взглядом посмотрел на него Червиньский, который зашел выпить кружку пива перед ужином. У Стаха даже мурашки по коже побежали. Точно, мент за ним наблюдает. Вот сука! Хочет сдать меня завтра следакам из района в лучшем виде и тепленьким, злобно подумал Коповский. А хрен тебе!

Подождав, пока Червиньский уйдет, Стах тихо, не попрощавшись, слинял под видом того, что он ему припекло посетить туалет. Впрочем, на его уход пьяные собутыльники не обратили никакого внимания. (Чего нельзя сказать о Жулинском, который весь остаток дня следил за Стахом, время от времени поглядывая в глазок, который он вмонтировал в стену ларька именно для таких целей).

Первым делом Коповский направил свои стопы к Рудзевичу. Но не для того, чтобы попрощаться. Просто Стах нашел в помещении костела хороший тайник для своих сбережений. Хранить деньги дома Стах боялся. Не воров, нет, – милиции. Если придут его брать, то найдут что угодно. Это ему уже было известно. А вот в костел власти вряд ли сунутся с обыском. Зачем им международный скандал? Папа римский – тоже, кстати, поляк – хотя и одряхлел совсем, но все еще пользуется большим авторитетом в мировом масштабе.

Стах пробирался к костелу задами. Ему не хотелось, чтобы его кто-то увидел. К тому же он опасался, что ему на хвост упадет Червиньский – кто знает, что в башке этого ушлого ментяры? – а потому где шел, а где бежал задворками и огородами, проверяя, не тащится ли позади соглядатай. Но никто за ним не следил и немного успокоенный Коповский подошел к зданию бывшей потребкооперации с тыла, где находились хозяйские постройки ксендза с его живностью. Сторожевого пса, которого кликали Гасьо, он не боялся – тот уже к нему привык и даже на него не лаял.

Стах хотел проверить, где находится Рудзевич. Ему вовсе не улыбалась перспектива встретиться с ксендзом возле тайника. По расчетам Стаха, ксендз, отличающийся пунктуальностью и большой заботливостью по отношению к своему здоровью, должен был в это время ужинать.

– Гасьо, Гасьо! – тихо позвал Стах сторожевого пса – чтобы он, случаем, не залаял.

Но пес не отвечал. Он даже не вылез из будки. Что это с ним? – обеспокоился Стах. Он подошел поближе и заглянул в будку. Пес лежал, забывшись в глубоком сне.

Ни фига себе! – подумал Стах. Вот это номер… Чтобы пес уснул в вечерний час, когда только начинается его служба… – такого еще не было. Собаки, в отличие от людей, свой долг всегда выполняют чесно и самоотверженно.

Может он сдох? Нет, дышит…

– Гасьо! – еще раз окликнул пса Стах, но тот даже не пошевелился.

И тут Стах неожиданно испугался. Похоже, пса усыпили! Зачем? У Коповского даже волосы зашевелились на голове; а может, и встали торчком.

Опасность! Она где-то рядом, совсем близко.

Не отдавая себе полного отчета в своих действиях, Стах нырнул в кусты смородины, что росли сразу за будкой, и затаился. Он пока не понял, что именно его испугало, но хорошо развитая интуиция просто таки вопила, чтобы он поостерегся.

Какое-то время ничего не происходило. А затем тихо отворилась задняя дверь костела, которая вела в комнаты Рудзевича, и оттуда бесшумно выскользнул незнакомый Коповскому человек. Впрочем, этого человека трудно было бы распознать даже тем, кто его знал. Он был одет в неприметный темный костюм, руки его были в перчатках (это в такую-то теплынь!), а на голове у незнакомца красовалась большая кепка-«аэродром», писк грузинской моды советских времен, которая скрывала черты лица. Низко нагнув голову и оглянувшись, человек в кепке быстрым скользящим шагом направился к ближайшему леску, где и скрылся как призрак, рожденный надвигающейся ночью.

Коповский не знал, что ему делать – зайти в апартаменты святого отца, или быстро забрать свои денежки и слинять, пока все тихо. Он сердцем чуял, что с ксендзом Рудзевичем случилось что-то нехорошее. Конечно, ксендз Стаху ни сват, ни брат, но он относился к юноше с добротой, всегда подкармливал, помогал деньгами и давал возможность подзаработать, хотя и не очень законным способом.

Стах почти не сомневался, что человек в кепке и перчатках приходил в костел явно не с добрыми намерениями. Видимо, он и пса усыпил, чтобы тот не лаял и не поднимал шума. Ведь костел редко пустовал – всегда найдется какая-нибудь старушка, готовая торчать перед распятием хоть целые сутки. Нет, он все-таки зайдет к Рудзевичу! Приняв такое решение, Стах достал из кармана нож с выкидным лезвием, крепко сжал его в руке и, уже не прячась, благо совсем стемнело, направился к входной двери.

В комнатах был темно. Немного поколебавшись, Стах позвал:

– Святой отче! Вы спите?

Вопрос был, конечно, нелепым. Но надо же было как-то объявить о своем присутствии.

Ему ответила полная тишина, нарушаемая лишь цоканьем будильника. Тогда Стах включил свет – и увидел Рудзевича который сидел за накрытым столом, уронив голову на руки.

Перед ним стояла немудреная закуска, – два вареных яйца и свежий огурец – до половины опорожненный графин с самогоном, настоянном на лимонных корках, и пустая рюмка.

– Святой отец! Что с вами!?

Стах потряс Рудзевича за плечи, хотя мог бы этого и не делать. Он уже понял, что ксендз мертвее мертвого. Но видимых признаков насильственной смерти Коповский не обнаружил. Значит, святого отца подвело сердце.

Очень странно, подумал Стах. Рудзевич никогда не жаловался на здоровье…

Все, прочь отсюда, прочь! Разбираться в причине смерти ксендза не его дело. Стах выбежал наружу, обошел здание кругом и зашел в костел, как и полагалось, с центрального входа. И конечно же, он не был пуст – четыре бабки в больших годах торчали на скамейках как огородные пугала с молитвенниками в руках. Они не обратили на него никакого внимания, сидели и что-то шептали блеклыми старческими губами.

Потихоньку приблизившись к одной из бутафорских колонн (идея неуемного ксендза, который хотел таким образом придать помещению хоть какое-то подобие настоящего костела), Стах нагнулся, вынуд фиксирующий штырек и потянул на себя квадратный башмак, на котором стоял гладкий деревянный столб, обточенный в городе на большом токарном станке.

Внутри башмака было углубление, где и лежали баксы, монеты, украденные в музее и несколько золотых и серебряных изделий – память об отце и его похождениях на ниве кладоискательства. Стах продал эти вещицы даже во время жесточайшей нужды.

Вернув башмак на место, Стах с настороженностью покосился на старух и покинул здание.

Уже по дороге домой его вдруг посетила одна очевидная мысль – а что если Черный Человек жив и теперь убирает всех, кто причастен к событиям у Трех Могил? Или кто-то другой, из его компании, если иностранец все-таки остался лежать погребенный под завалом. Вполне возможно. Но если он не ошибается, то и над ним нависла смертельная опасность. Ведь ему многое известно.

Стах похолодел. Прав был Жулинский, подумал он, тысячу раз прав! Но только в том, что ему нужно срочно бежать из поселка. Попасть в руки ментов – это еще полбеды. А вот если за ним придут люди Черного Человека, тогда лучше сразу застрелиться. Стах боялся страшного иностранца даже мертвого, лежавшего под землей на глубине пять-десять метров; а может, и больше.

Мать уже легла в постель. Она засыпала по крестьянской привычке рано, зато вставала с первыми петухами. Стах не стал ее будить (чтобы мать не стала голосить, как на похоронах, узнав о его намерении), хотя был уверен, что она слышит его шаги. Но так как сегодня он был почти трезв, – вернее, уже отрезвел – то мать не поднялась, чтобы устроить ему очередную выволочку. Она угадывала, в каком он пришел состоянии, по походке.

Быстро собрав сумку с самыми необходимыми вещами, Стах черкнул матери несколько слов – мол, не волнуйся, все в порядке, еду на заработки в Нефтеюганск (он написал название совсем незнакомого ему города, которое почему-то всплыло в голове само по себе) – и покинул родной дом. Коповский уже точно знал, что в поселок он не вернется никогда…

Его взяли элементарно.

Стах надеялся добраться до города на «волжанке». Так было безопасней. Во-первых, никто в поселке не видел машины, потому что они спрятали ее в старом овине, который остался стоять на земельном отводе родственников Анджея, уехавших за кордон.

А во-вторых, и самого Ендруся не было дома, лежал в психбольнице, поэтому не нужно будет перед ним отчитываться, зачем он берет машину, куда едет и почему.

Дом был продан на слом (его разобрали и куда-то увезли), а овин – уродливое приземистое сооружение, плетенное из хвороста и крытое тростником – остался стоять на месте. Он был никому не нужен. Даже семье Анджея, пользующейся огородом своих родичей.

Коповский разбросал солому, которой была прикрыта «волжанка», и руками вытолкал ее на просеку, начинающуюся за огородами, – чтобы не производить лишнего шума. Вот тут-то все и случилось.

Несколько черных теней метнулись к нему со всех сторон, и не успел Коповский сказать «ах!», как ему на руки надели наручники, заклеили рот скотчем, обшарили все карманы и запихнули в багажник «волжанки». Это было настолько страшно, что Стах даже не пискнул. Он просто помертвел.

Коповский пришел в себя лишь тогда, когда услышал чей-то знакомый голос:

– Все, свою часть работы я сделал. Он купился, как последний фраер…

В ночной тишине раздался довольный смешок.

Червиньский!? Мент поганый, сдал меня со всеми потрохами, с яростью подумал Стах. Но кому? Это вопрос… Впрочем, какая разница? Все равно каюк.

Значит, Жулинский с ним в паре… С подходцем работает, старый мерзавец. Вот сука! Знал бы, убил.

На этот раз я уже точно не спрыгну на ходу, обречено решил Стах. Это и к бабке не ходи. И сразу же вспомнил мертвого Рудзевича. Наверное, и тот хмырь в кепке здесь, базарит с Червиньским.

Стах как-то сразу успокоился – от полной безысходности – и вслушался в разговор.

– Тебе еще нужно отчитаться, – сказал кто-то строго. – Начальству ситуация пока не совсем понятна.

– Доложите, что мне нужно где-то дня два-три. Уже кое-что проясняется, но я должен еще раз побывать на том месте и снова поговорить с ментами из райотдела.

– Хорошо, доложу. Всех благ…

«Волжанка» зачихала изношенным мотором и покатила вперед, подпрыгивая, как горный козел, на каждой кочке, потому что амортизаторы уже давно пришли в негодность. Стах лишь мычал сквозь стиснутые зубы, катаясь туда-сюда по пыльному грохочущему ящику.

Но вот машина остановилась, и багажник открылся. Стаха выдернули наружу, как сказочный дед репку, и сняли клейкую ленты – наверное, чтобы ему легче было дышать. Он быстро осмотрелся. Вокруг шумели лесные заросли. Сколько хочешь, кричи, никто не услышит…

– Копай…

С него сняли наручники и сунули в руку лопату.

– Здесь… – указали место.

– Могилу себе? – стараясь быть как можно спокойней, спросил Стах.

– Нет, ямки для посадки деревьев.

Окружающие его парни негромко рассмеялись. Весельчаки, мать вашу!… – в отчаянии подумал Стах. Но виду не показал, что от смертного ужаса он едва стоит на ногах.

– Спасибо, что не оставите меня без погребения, – сказал он с притянутой за уши иронией и вогнал лопату в землю. – На том свете вам это зачтется.

– Козырный мужик, – сказал кто-то очень тихо, шепотом, как показалось Стаху, с уважением. – Я бы так не смог…

– Когда-нибудь проверишь в натуре.

– Типун тебе на язык!

Парни снова заржали.

Козлы! Сволочи…

Автомат бы сейчас…

А может, дать по башке лопатой тому, что стоит поближе, и на хода? Лес близко, в двух шагах. Как же, такие они дураки, чтобы дать ему даже малейший шанс. Вон, двое верзил фонариками светят прямо ему в лицо и держат пистолеты наготове. Да и стреляют они, наверное, будь здоров. Битые парни, профи.

– Ну-ка, погоди! – вдруг раздался резкий голос худощавого невысокого мужчины, стоящего немного в стороне.

Что главный тут он, Стах определил сразу. Этот человек разговаривал с Червиньским, и ему все повиновались беспрекословно.

Худощавый подошел к Стаху вплотную и снял с Коповского оберег с изображение креста из роз, который оставил ему отец. Он посветил на серебряный медальон фонариком… и вдруг резко отшатнулся.

– Простите, ради Бога, меня не предупредили, – сказал он дрожащим от напряжения голосом, возвращая оберег. – Едва не случилось непоправимое. Я даже не мог предположить, что вы посвященный. Почему вы не открылись нам сразу?

Стаха заклинило. Он машинально, как сомнамбула, забрал из рук худощавого свой оберег и вернул его на место. Мысли метались в голове, словно рыбья мелюзга, попавшая в сети. Наконец голос у него прорезался, и Коповский деревянным голосом ответил – первое, что пришло ему на ум.

– Я не знал, кто вы такие.

"И сейчас не знаю, – добавил он мысленно. – И не хочу знать…"

Наверное, его ответ показался более чем убедительным, потому что худощавый лишь сокрушенно покрутил головой и скомандовал, обернувшись к парням

– В машину!

Только теперь Стах заметил, что, кроме «волжанки», на поляне, где ему предстояло умереть, находился еще и «джип».

– Еще раз простите, брат, – тихо сказал худощавый – так, чтобы не слышали парни. – Это моя оплошность. С кем не бывает… (Стах сказал «Умгу…») Да будет вечно существовать наше братство Креста и Розы и Коллегия Святого Духа! Вы поедете с нами?

– Нет.

Худощавый с пониманием кивнул.

– Ясно, – сказал он. – Дела…

– Да, дела. Где мы?

Нежданный, негаданный «брат» объяснил. Оказывается, они отъехали от поселка километров на двадцать.

Стах хорошо знал эти места.

– Прощайте, брат, – сказал худощавый с легким наклоном головы.

Видно было, что он робеет и чувствует себя не в своей тарелке.

– Прощайте… – механически повторил Стах и тоже кивнул.

Хлопнули дверки «джипа» и машина, покачиваясь на ухабах, исчезла в темноте.

Стах какое-то время еще стоял, потому что ноги не сгибались, а затем внутри его словно лопнул какой-то болт, скрепляющий части тела, и он мешком завалился на мокрую от росы траву. Его трясло как в лихорадке.

Посидев немного и успокоившись, он сел за руль и поехал по другой дороге – чтобы нечаянно не столкнуться с «братом», вдруг тот опомнится и надумает вернуться, чтобы закопать его на два метра вглубь. То, что с ним произошло, не поддавалось никаким объяснениям, а тем более – логике. Поэтому Стах постарался вообще все выкинуть из головы. Как-нибудь на досуге разберется. Коповский был уверен только в одном – похоже, сегодня он родился во второй раз.

Глава 16. НАВАЖДЕНИЕ

Все началось внезапно и упало на бедного Глеба как снег на голову.

Вернулись домой они вполне благополучно. На них даже в электричке не обратили особого внимания, хтя вид у Глеба и Николая Даниловича был еще тот. Как Тихомиров-младший не пытался отмыться в станционном туалете, все равно он был похож на бомжа со стажем. Что касается отца, то его одежда выглядела несколько лучше, но он был еще слаб из-за потери крови, бледен и шатался словно пьяный.

Дома все было по-старому. Правда, Глеба упорно разыскивал директор историко-архитектурного комплекса – про него рассказали соседи – чтобы сообщить, что господина Крюгера, которого подозревали в ограблении музея и убийстве охранника, так и не нашли.

Встретившись с Глебом, директор доложил, что Крюгером сильно интересуется Интерпол. У этой солидной организации таинственный иностранец был на особом счету. И фамилия у него была совсем другая. Какая именно, директору не сказали.

Глядя на потерявшего силу и крепость мышц отца, Глеб предложил ему лечь в больницу. Но Нмколай Андреевич отказался наотрез.

– Еще чего, – отвечал он, хмурясь. – Оклемаюсь. Козье молоко буду пить, мед есть… Мне ведь не нужно бежать на работу. Полежу, поваляюсь на диване с недельку – когда еще выпадет такая лафа?

– Батя, ты совсем дошел, – напирал Глеб. – Вон даже руки дрожат.

– Так налей мне коньяка рюмашку. Дрожь и пройдет.

– Коньяк, это, конечно, хорошо. И витамины тоже… вместе с медом. Но пусть тебя врачи посмотрят.

Тем более, что у тебя есть к кому обратиться. Пусть проконсультирует. Уж он-то точно не побежит в милицию докладывать о твоем ранении.

– А… Ну, разве что к Генаше…

Генашей отец кликал одноклассника, который был профессором и преподавал в мединституте. Они встречались редко, но метко. Когда Генаша – Геннадий Леонардович – появлялся в их квартире, Глеб под надуманным предлогом старался побыстрее уйти. Друзья-приятели, приняв для начала на грудь по бутылке водки, ударялись в воспоминания о своей боевой юности. Обняв друг друга за плечи, они, не сговариваясь, заводили свою шарманку, которая работала только на спиртном и никогда не изнашивалась.

Воспоминаниям не было конца (большей частью о знакомых женщинах), но они были стандартно однообразными и не отличались новизной. И Глеб, который уже заучил их наизусть, сидя вместе с отцом и Генашей за столом, в полной тоске начинал потихоньку покрываться сначала ржавчиной, а затем и паутиной.

Генаша посоветовал отцу срочно съездить в хороший санаторий. Притом совет был дан в категоричной форме. Он даже позвонил, кому нужно, и через два дня Николай Данилович отбыл на южный морской курорт принимать солнечные ванны и пить молодое виноградное вино. Так Глеб остался один. Несмотря на неоднократные звонки директора комплекса, который просил его выйти на работу, он стоически игнорировал его просьбы, мотивируя это тем, что работает над кандидатской диссертацией.

Глеб не отходил от найденной в подземном храме чаши. Он исследовал ее миллиметр за миллиметром, и чаша являла ему все новые и новые загадки.

Оказалось, что металл ее стенок многослойный. И слои эти были спаянные друг с другом. Для того, чтобы убедиться в этом окончательно, Глеб договорился с приятелем, работающем в институте физики, и тот допустил его вечером к электронному микроскопу новейшей конструкции.

Предположение Глеба оказалось верным. Мало того – слои были даже не спаянные, а как бы вросли друг в друга своими молекулами и атомами. Произошло какое-то странное, и даже неестественное, взаимопроникновение одного металла в другой. Что касается материала, из которого была изготовлена чаша, то здесь Глеб вообще зашел в тупик.

Спектральный анализ показывал какую-то ересь. В слоях присутствовало и золото, и серебро, и чистое железо и еще масса других металлов, в том числе и таких, о которых земной науке ничего не было известно. Глеб сломал голову, расшифровывая показания спектрометра, и даже хотел обратиться к специалистам по металловедению, но быстро передумал. В таком случае ему придется показать им чашу, а этого Глеб не мог допустить ни под каким соусом.

Еще хуже обстояли дела с расшифровкой надписей. Алфавит, который был применен, и впрямь не значился ни в одной научной монографии.

Но и это еще не все: осматривая чашу с сильной лупой, Глеб увидел, что на буквах еще что-то написано! При большом увеличении он получил целый манифест – около трех тысяч знаков, почти две машинописные страницы. Крохотные буковки, как ему показалось, были нанесены на сосуд методом травления. Это была поистине ювелирная работа, под силу разве что сказочным гномам, большим искусникам в обращении с металлом. Короче говоря, чаша рождала все новые и новые загадки почти каждый день. Не будь кладоискательство фамильным бизнесом, подразумевающим абсолютное сохранение тайны, Глеб, наверное, отдал бы чашу на исследование в Академию наук, где работали выдающиеся ученые, не чета ему, верхогляду.

Но, во-первых, он точно знал, что отец будет против, и переубедить его не удастся, а во-вторых, чаша начала оказывать на самого Глеба поистине магическое воздействие.

Он стал плохо спать.

Раньше Глеб засыпал, как убитый, едва коснувшись головой подушки. Сейчас же ему иногда приходилось даже пить снотворное, потому что он мог бодрствовать без ущерба для работоспособности хоть трое суток. Поскольку такое состояние было неестественным, Глеб начал ощущать беспокойство, которое усиливалось, когда он общался с чашей. Именно общался, потому что она с ним словно вела длинные, нескончаемые беседы, трансформирующиеся в поразительно живые сновидения.

Странные это были сны. Глеб переносился в доисторические времена, когда по земле бродили стада динозавров, а мир был молод, изменчив и непредсказуем. Под его ногами раскалывалась почва, и он видел бурлящую багровою магму; сдвигались горы и гибли целые материки; рождались какие-то фантастические животные и птицы, о которых не знает современная наука, а океан то замерзал, то гнал на берег огромной высоты волны, сметающие все на своем пути…

Иногда видения показывали более узнаваемые картины. Но все равно они касались лишь далекого прошлого, когда человек только-только начинал осваиваться со своей исторической ролью колонизатора планеты Земля. Однако, самым неприятным и страшным было другое. Иногда на Глеба что-то находило, и он начинал чувствовать себя другим человеком – обладающим огромной силой, свирепым и беспощадным, готовым крушить на своем пути все и вся.

Поначалу Глеб не придавал этому большого значения, объясняя свое странное состояние большим зарядом энергии, которую он получил в таинственном подземном храме. И чтобы вернуться свое истинное «я» достаточно было выпить грамм сто пятьдесят водки или капель сорок корвалола. Но однажды, после чересчур длительного общения с чашей, Глеба заклинило. Это случилось ночью, ближе к полуночи. Он вдруг вскочил на ноги и, гонимый дикой энергией, выбежал на улицу. Что он потом дальше творил, Глеб не поверил даже самому себе, когда, выспавшись к обеду, погрузился в воспоминания о вчерашнем дне.

Ему «повезло» сразу же наткнуться на компанию великовозрастных балбесов. Подогретые пивом и еще чем-нибудь покрепче, они без устали рыскали по ночному городу в поисках приключений. И нашли их в лице Глеба.

Он не стал выслушивать их базар-вокзал, который обычно начинался словами: «Слышь, парень, дай закурить. Что, жалко, жаба задавила? Ух ты, какой нехороший… Гля, мужики, а часики-то у него клевые.

Дай поносить…» И так далее, в этом роде.

Глеб ударbk молча, почти без замаха. Он сразу понял, что сломал закоперщику челюсть, но это его лишь позабавило. Злобно ухмыляясь, Глеб начал избивать молодежь с методичностью молотилки, почти не соображая, что он делает.

Как Глеб кого-нибудь из них не убил, ему самому потом было непонятно. Наверное, в тот момент на него все еще имел влияние Глеб Тихомиров, интеллигентный малый, который старался не обижать ближнего и обычно избегал выяснять отношения с помощью кулаков. Он и удержал Глеба под номером два от кровавой расправы с хулиганами.

Дальнейшие события развивались с калейдоскопической быстротой. Глеб сразу понял, что все его нехорошие поступки навевает ему чаша. Он немедленно спрятал ее в сейф и постарался забыть о ней хотя бы до приезда отца. Уж он-то обязательно даст правильный совет, что ему делать…

Но не тут-то было. Чаша тянула его к себе со страшной силой. Не выдержав испытания неистовым желанием, Глеб достал чашу из сейфа и страстно обнял ее как самую желанную женщину.

В тот вечер он словно с цепи сорвался. Примерно в полночь кровь в его жилах буквально забурлила. Глеб заметался по комнате, извергая проклятья. Он пытался удержать себя от очередного выхода на ночные улицы, но что-то дикое и первобытное тянуло его на свежий воздух. Он должен охотиться, он просто обязан… И неважно кто будет его дичью – зверь или человек. Убить и почувствовать запах крови! О, боги, она так сладка…

Глеб забежал в ванную и подставил голову под холодную воду. Ему стало немного легче, но ненадолго. От дикой ярости, бушующей в груди, его даже затошнило. Когда Глеб посмотрел на себя в зеркало, то не узнал себя. На него смотрел какой-то монстр в человеческом обличье со всклокоченными волосами и диким взглядом. Мало того, глаза Глеба горели красным цветом, что вообще доконало молодого человека. С криком ужаса он выскочил из ванной, рванул на себя входную дверь и бурей промчался по лестнице вниз, словно спасаясь от самого себя.

Темнота на некоторое время погасила возбуждение, и он пошел по пустынным улицам быстрым скользящим шагом. Только через какое-то время Глеб сообразил, почему его шаг так бесшумен и легок.

Он выслеживал жертву. Он еще не знал, где она и как выглядит, но был уверен, что скоро встретит ее. И убьет.

Первый Глеб, загнанный глубоко внутрь, кричал и рвался наружу, чтобы удержать второго от преступления. Но кровожадный дикарь грубо запихивал его обратно, обзывая всякими нехорошими словами. Он ничего не помнил из своего цивилизованного прошлого и жил моментом. Эта борьба продолжалась до тех пор, пока Глеб не наткнулся на самых настоящих бандитов. Их было трое, они как раз вышли из какой-то забегаловки и приставали к девицам легкого поведение, которые крутились неподалеку от входа, поджидая клиентов.

Неожиданно один из них схватил девушку и потащил к своей машине, стоявшей за углом. Двое других с гоготом двинулись следом. Наверное, путана знала, чем может обернуться интимная встреча с этими тремя наглыми лбами, а потому сопротивлялась, как могла, визжала и вырывалась. Но что она могла противопоставить грубой мужской силе?

Глеб даже не стал ничего говорить. Его нападение было неожиданным и страшным. Парень, который тащил девушку, в мгновение ока стал мешком с костями. Молниеносные удары Глеба он просто не был в состоянии парировать.

Его приятелей на какое-то время хватил столбняк. Но ненадолго. Один из них выхватил из кармана нож, а второй пистолет. Но выстрелить он не успел. Глеб обрушил на него всю свою страшную колдовскую мощь. Пистолет улетел куда-то в сторону, а нож третьего из парней Глеб отобрал и сломал его двумя пальцами как тростинку.

Дальнейшее он помнил смутно. Перестав месить парней руками и ногами, Глеб вырвал из ограждения какой-то штырь и начал крушить машину этой незадачливой троицы. Это был козырный БМВ, сверкающий лаком и хромированными деталями. С пеной у губ неистовый Глеб за каких-то пять минут превратил кузов импортного красавца в обычную жестянку, исковерканную так, словно по ней потоптался слон.

Разбив на прощанье последнюю нечаянно уцелевшую фару, Глеб долгим тяжелым взглядом посмотрел на путану, которая перестала что-либо соображать и застыла в полном трансе, прижавшись к фонарному столбу, затем многозначительно приложил палец к губам, и грациозно, по-звериному легко и бесшумно, скользнул в темноту…

Пробуждение Глеба было кошмарным. Он спал в своей собственной кровати, хотя и не помнил, когда пришел домой и как сумел раздеться – этот момент напрочь выпал из головы. Его тело было сплошной болью. Однако, не это больше всего поразило Глеба. Он прекрасно помнил, что сильно порезал руку, отрывая дверку БМВ. А теперь, вместо рваной раны, виднелся лишь розовый, словно лакированный, шрам. Неужели его организм приобрел способность регенерировать клетки!? Притом с неимоверной скоростью. С ума сойти, подумал потрясенный Глеб.

Это все чаша…

Но самым паршивым было то, что Глеб помнил многое из того, что он творил вчерашней ночью. По крайней мере, избиение трех парней предстало перед его внутренним взором во всей своей неприглядной наготе.

Глеб был шокирован. Если так пойдет и дальше, думал он, я постепенно потеряю человеческий облик и превращусь в ископаемое животное. Теперь он понимал, что не зря эту чашу укрыли в поземном храме. Она была просто опасна для человечества. Наверное, с чашей могли управляться особые люди, но их вряд ли было много. Да и кто мог дать гарантии, что кому-то не придет в голову использовать мощь древнего раритета во зло, которое трудно будет остановить. А в том, что она еще не раскрыла полностью все свои колдовские свойства, Глеб был уверен…

Что делать?

Вернуть чашу в храм!

Это было самым верным решением. Да, так он и сделает, не дожидаясь отца. Батя не станет его ругать – жизнь и здоровье сына дороже ему любой железяки, пусть она будет хоть трижды раритетом.

Нет! Нельзя! Чаша нужна науке. Она хранит в себе много тайн. Разве может исследователь, ученый, отказаться от такой уникальной возможности проникнуть в тайны мироздания? Конечно же, нет.

Глеб не причислял себя к ученым, но его кладоискательская сущность со страшной силой противилась тому, чтобы опять похоронить чашу, так и не прочитав, что на ней написано. Хотя бы. Ведь не исключено, что где-то на ее поверхности может быть ключ к зашифрованному тексту – Глеб считал, что без шифра здесь не обошлось.

В сейф! Закрыть ее в сейф.

И на этот раз нужно принять меры, чтобы он не смог достать ее оттуда. Все-таки за железными стенками сейфа ее сила и дьявольская притягательность уменьшалась. Это Глеб знал точно.

У Тихомировых было несколько сейфов, притом самых современных конструкций. Для себя они обычно оставляли только самое ценное из найденного, а потому к хранению своих находок относились очень серьезно и не жалели денег на охранные мероприятия.

Он купил еще один сейф – небольшой, но с очень толстыми стенками и кодовым замком. Положив туда чашу, Глеб, не глядя, на ощупь, провернул колесики с цифрами на внутренней стороне дверки, чтобы не запомнить код… и захлопнул ее.

Глеб крепился три дня и три долгие, невыносимо кошмарные ночи. Сна не было ни в одном глазу. Глеб метался по квартире как безумный. Он готов был зубами разгрызть сейф – как орех. Помогала только водка.

Но Глеб понимал, что в состоянии постоянного алкогольного опьянения он долго не протянет.

На четвертую ночь Глеб открыл сейф. Да, именно открыл – подошел и запросто набрал шифр, который не знал. Как это у него получилось, Глеб так и не понял. Ему показалось, что от чаши исходит неземное сияние. Схватив ее, Глеб закружил по комнате в приступе сумасшедшей радости и счастья. Больше о том, чтобы избавиться от чаши, Глеб не помышлял. Он вдруг заметил, что ее влияние на него еще и весьма благотворно.

Как-то, пробегая с помощью пульта дистанционного управления многочисленные телевизионные программы, он наткнулся на французский канал. Ему достаточно было поглазеть и послушать непонятную речь от силы минуту, как он вдруг понял, что откуда-то знает французский язык.

Это уже было запредельно. Он никогда даже не общался с французами. Ошеломленный Глеб выключил телевизор и сидел перед ним, приходя в себя, полчаса. А в голове роились французские слова и наборы фраз. Потом он еще несколько раз включал-выключал этот канал, и в конце концов изучил французский язык за два дня. Правда, затем Глеб отлеживался почти сутки, потому что у него резко поднялась температура и голова была горячая, как утюг.

Но на другой день, к вечеру, снова все пришло в норму.

После этого случая Глеб твердо решил, что он просто обязан справиться с темным влиянием чаши, чтобы с успехом пользоваться ее светлыми свойствами. И у него тут же вызрела мысль изготовить себе железную кровать с замком, чтобы ОНО не смогло завладеть его душой и послать на новые «подвиги», которые не могли кончиться добром…

Старинные часы ударили полночь.

Глеб страшно закричал и в дикой ярости попытался освободиться от оков. Но они были сделаны на совесть и могли удержать даже слона с его богатырской силой. И тогда пришел испуг, который быстро трансформировался в шок. ОНО металось внутри тела, как в прочной клетке, не находя выхода. Глеб потерял сознание…

В себя он пришел от неожиданной легкости, разливающейся теплой волной по всему телу. Скрученные от сверхчеловеческих усилий мышцы были расслаблены, а голова работала как самый совершенный компьютер – точно и без сбоев.

Глеб открыл глаза – и заледенел. Он по-прежнему лежал на железной кровати, и была ночь, потому что в квартире горел свет, но теперь над ним склонились четыре темные фигуры без лиц. Они делали руками странные пассы и что-то в унисон нашептывали.

Увидев, что Глеб очнулся, все четверо, как по команде, отпрянули назад и приняли вертикальное положение. Теперь он понял, почему эти люди показались ему безликими – на них были надеты длинные плащи с капюшоном, скрывающим лица.

– Не бойтесь, – сказал один из черноризцев.

Так мысленно назвал их Глеб, потому что плащи незнакомцев были темного, почти черного цвета.

– А нужно? – спросил Глеб, постепенно приходя в себя.

Он отчетливо сознавал, что совершенно беспомощен и находится в полной власти этих людей, неизвестно каким способом проникших в его квартиру, хотя дверь была заперта на мощный засов, а окна имели решетки.

– Да, – совершенно серьезно ответил его собеседник и откинул капюшон.

Это был мужчина в годах с рыжеватой шкиперской бородкой и седыми волосами. Умные, глубоко посаженные глаза «черноризца» смотрели спокойно и бесстрастно, но от него исходила сила и уверенность человека, привыкшего повелевать и править твердой рукой.

– Вы так и будете лежать? – с едва уловимой иронией спросил черноризец. – Нужно отдать должное вашему таланту – мы не смогли открыть замки на оковах.

Только теперь Глеб понял, что незваный гость говорит как иностранец – достаточно грамотно, но иногда путая ударения. Однако его акцент был несколько иным, чем у господина Крюгера. Моментально вспомнив кодовое слово, Глеб освободился от зажимов, удерживающих руки и ноги и встал.

Все незнакомцы были рослыми, не ниже его. Но трое остальных капюшоны снимать не стали.

– Я так понимаю, вы пришли за чашей, – сказал Глеб, все чувства которого были обострены до предела.

– Приятно иметь дело с умным человеком, – с легким наклоном головы ответил черноризец. – Да, нам нужна чаша. Надеюсь, вы не будете упорствовать…

– Не буду. Я так понимаю, это ваша реликвия.

– Правильно понимаете. Мы искали ее несколько веков. И нашли только благодаря вам.

– Но у меня уже выработалась привязанность к чаше…

– Не беспокойтесь, – улыбнулся черноризец. – Мы уже освободили вас от этой зависимости. Теперь, надеюсь, вы понимаете, что чаша должна находиться только в отведенном ей месте, подальше от людей, особенно нехороших, где она не причинит никому вреда, а будет приносить только благо.

– Будем считать, что я вам поверил, – сказал Глеб, открыл сейф, достал из него чашу и не без торжественности вручил ее главному черноризцу.

Приняв чашу, незнакомцы встали на колени, образовав круг, поставили ее посредине и, не обращая ни малейшего внимания на Глеба, начали, как ему показалось, молиться на неизвестном языке.

Так продолжалось минут пять. Затем они поднялись, трое завернули чашу в кусок черного бархата, положили ее в ларец и тихо вышли из квартиры. В комнате остались только Глеб и старший из черноризцев.

– Я знаю, что деньги вас мало интересуют, – уверенно сказал черноризец. – Но награда за благое дело всегда должна быть – как здесь, на земле, так и на небесах. Мир небесный нам не подвластен, а что касается царствия земного…

Он достал из кармана квадратный медальон из серебра на прочной серебряной цепочке, звенья которой представляли собой крохотные литые розочки, и отдал его Глебу. На пластине медальона виднелось выпуклое изображении Крестовой Розы – оно уже было знакомо Тихомирову-младшему.

– Это старинная вещь, – пояснил черноризец. – На медальоне отчеканен знак ордена Креста и Розы.

Глупо было бы отрицать в разговоре с вами, что мы не имеем к нему никакого отношения. Тем более в такой ситуации. Это наш подарок, который может вам когда-нибудь здорово пригодиться. Берегите его.

- Хочу добавить, что такие медальоны имеют право носить только посвященные высокого ранга, которых не так уж и много.

– Но я ведь не член ордена, и тем более, не посвященный…

– Надеюсь, вы прочитали наш устав, высеченный на стенах входа в подземный храм? (Кстати, холм в старинных манускриптах назывался Вратами Судеб).

– Прочитал.

– Так вот, там сказано: «ДОСТОЙНЫХ ВОЙТИ В НАШЕ ОБЩЕСТВО МЫ УЗНАЕМ ПО ОТКРОВЕНИЮ». Помните?

– Конечно.

– Дальше объяснять не нужно?

– Нет.

– Вы не волнуйтесь – членство в нашем ордене сугубо добровольное. Мы не собираемся настаивать, чтобы вы приняли посвящение. Мы просто выражаем вам огромную благодарность и признательность. И настоятельно ПРОСИМ – не рассказывайте никому ни о подземном храме, ни про нашу реликвию.

– Это само собой…

– Спасибо. Я даже не прошу, чтобы вы поклялись в этом. Вы – человек чести. Я был уверен, что мы быстро найдем общий язык.

– Простите, но у меня есть один вопрос…

– К вашим услугам.

– Кем был этот… Крюгер? Надеюсь, вы знаете, о ком я говорю. Он… из ваших?

– Нет. Это злейший враг ордена Креста и Розы. – Лицо черноризца помрачнело. – Наши враги знают о чаше и давно охотятся за нею. Не думаю, что они выйдут на ваш след, но если это случится… – Он достал визитку и вручил ее Глебу. – Если это случится, постарайтесь как можно быстрее позвонить по этому телефону. Назовите только ваше имя, объясните ситуацию, и вам помогут. А теперь позвольте откланяться…

Черноризец и впрямь вежливо поклонился (Глеб ответил ему тем же), и легкой пружинистой походкой, никак не соответствующей его годам, покинул квартиру. (Интересно, как все-таки им удалось отодвинуть засов?)

Глеб как стоял, так и сел на свое изобретение, железного скрипучего монстра, на котором мог запросто спать сам Геракл. Ноги почему-то стали ватными, а сердце заколотилось со страшной силой. А ведь меня запросто могли убить, подумал с запоздалым страхом Глеб. Но не убили, хотя по логике вещей я стал секретоносителем, что для ордена розенкрейцеров могло представлять определенную опасность.

Почему? Возобладало человеколюбие? Сомнительно.

Значит, я еще понадоблюсь им. Скорее всего, это так. Но когда и по какому случаю?

Запутавшись в мыслях, переживаниях и сомнениях, Глеб махнул на все рукой и пошел в душ. Когда он вышел из ванной, тело бурлило от переполнявшей его энергии, в животе кишки играли марш, а в голове билась всего одна-единственная мысль: «Не пойти ли нам, Глеб Николаевич, в какое-нибудь приличное заведение, чтобы хоть раз за последние две недели по-человечески позавтракать?»

Задумано – сделано.

Утро уже не было ранним, но своей прохладной свежей прелести еще не потеряло. Тихомиров-младший шел по городу и напевал веселую песенку. Глеб делал это бессознательно, а потому как-то не замечал, что мотив этой песни раньше он не знал и что поет ее на совершенно неизвестном ему языке.

Примечания

1

Игнатий Лойола (1491 – 1556) – основатель монашеского ордена иезуитов.

2

Инкунабулы – печатные издания в Европе, вышедшие с момента начала книгопечатания (сер. 15 века – 1 января 1501 г.).

3

Кали – одна из богинь в индуистской мифологии, которой приносили кровавые жертвоприношения.

4

Много званных, но мало избранных (лат.)

5

Все для вящей славы божьей (лат.)

6

Каноник – член совета при епископе, участвующий в управлении епархией.

7

Упорный труд все побеждает (лат.)

8

Труд не бремя, а благодеяние (лат.)

9

Отче наш…» (лат.)

10

Прасол – в дореволюционной России оптовый скупщик сельскохозяйственных продуктов.

11

Приор – настоятель небольшого католического монастыря.

12

Схизматы – раскольники; обычно католики так называли православных христиан.

13

Мисюрка-прилбица – воинское наголовье; железная шапка с тульей, доходящей до лба.

14

Да хранят тебя боги (лат.)

15

Слава – тень добродетели (лат.)

16

Судьба помогает сильным (лат.)

17

Кнехты – слуги (нем.); в данном случае вооруженная охрана рыцаря, всадники.

18

Битва Ливонского ордена с русскими войсками в 1501 году, где рыцари потерпели поражение.

19

Комтур – управляющий укрепленным замком Ливонского ордена (который был филиалом Тевтонского ордена в Прибалтике).

20

Кулеврины – длинноствольные артиллерийские орудия (15–17 вв.) различных калибров (диаметр канала 4,2–24 см), применяющиеся для точной стрельбы на дальние расстояния.

21

Капитул – в католических духовно-рыцарских и монашеских орденах коллегия руководящих лиц.

22

Парацельс (1493–1541 гг.) – Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм; знаменитый врач и естествоиспытатель средневековья.

23

Дай Бог (лат.)

24

Судьба вершит дела, минуя нас.

25

Ветшнэ – ветрено (польск.)

26

Юж сьвит – уже светает (польск.)

27

Розенкрейцеры – члены тайных (преимущественно религиозно-мистических), близких к масонству, бществ, названных по имени основателя Х. Розенкрейцера (кон.14 – нач.15 вв.); эмблема – роза и крест; розенкрейцеры объединялись в целях алхимических, медицинских, теософических, каббалистических и даже чудотворных.

28

Пифия – жрица в храме греческого бога Аполлона в Дельфах, которая прорицала в состоянии экстаза.

29

Мыза – отдельно стоящая усадьба с сельскохозяйственными постройками.

30

Прелат – высшее духовное лицо в католической церкви (архиепископ, епископ, настоятель монастыря)

31

Скрамасакс – германский короткий меч (дл. 45–75 см.)

32

Басселард – длинный мечевидный кинжал

33

Моргенштерн – булава с навершием, имеющим длинные острые шипы.

34

Армет – шлем, полностью закрывающий голову.

35

Капелла – католическая часовня.

36

Медуза – в греческой мифологии одна из трех сестер Горгон (две другие – Сфено и Эвриала); они отличались ужасным видом – крылатые, покрытые чешуей, со змеями вместо волос, с большими клыками и взглядом, превращающим все живое в камень.

37

Физиогномика – учение о выражении человека в чертах лица и формах тела.

38

Тамплиеры – члены духовно-рыцарского ордена, основанного в Иерусалиме в 1118 г.; после инквизиционного процесса орден упразднен в 1312 г. папой Климентом V; были предположения, что разгром тамплиеров случился по наущению так называемой Общины Сиона.

39

Гогенцоллерны – династия бранденбургских курфюрстов (1415 – 1701 гг.), прусских королей (1701 – 1918 гг.) и германских императоров (1871 – 1918 гг.).

40

Эманация – здесь подразумевается усиленное стрессом истечение человеческой энергии (лат.)

41

Тарч – небольшой и легкий кавалерийский щит.

42

Павеза – большой стоячий щит.

43

Канфар – сосуд для питья; кубок на высокой ножке с двумя ручками.

44

Грааль – в средневековых легендах таинственный сосуд, обладающий способностью чудесно насыщать своих избранников неземными яствами.

45

Философский камень – по представлениям средневековых алхимиков, чудодейственное вещество, способное превращать металлы в золото, излечивать все болезни, возвращать молодость и т.д.

46

Надеюсь вопреки надежде (лат.)

47

Мазур – житель Ольштынского и северной части Белостокского воеводства Польши; в течение многих веков (начиная с 13 в.) мазуры находились под властью немецких феодалов.

48

Адамас (твердый, непреклонный) – алмаз (греч.)

49

Гомункулус – по представлениям средневековых алхимиков, существо, подобное человеку, полученное искусственным путем (в пробирке).

50

Граффити – в древние и средние века посвятительные, магические и бытовые надписи, нацарапанные на стенах зданий, на сосудах и т.д.

51

Сераль – европейское название султанского дворца и его внутренних покоев в Османской империи.

52

Какими иностранными языками пан владеет? (польск.)

53

Испанские сапоги – металлические башмаки, которые во время пытки нагревались на огне.

54

Вишневецкий, Дмитрий Иванович (ум. в 1564 г.) – князь, один из руководителей запорожского казачества, основатель Земляного городка на острове Хортица (1556 г.); служил у царя Ивана IV Грозного, отличился в борьбе с татарами; в 1561 г. бежал в Литву, в 1563 г. участвовал в походе на Молдавию; из-за предательства молдавских бояр был захвачен в плен и казнен турками в Константинополе.

55

Пирокинез – внезапное и пока необъяснимое наукой самовозгорание людей, когда человек за несколько секунд превращается в горсть пепла.

56

Жмудины, жмудь – русское и польское название древнелитовского племени жемайтов, населявшего историческую область Жемайте.

57

Земгалы – древнее латышское племя в средней части Латвии; около 1290 г. попали под власть Ливонского ордена.

Content

ГЛАДКИЙ Виталий Дмитриевич
"ТАЙНА РОЗЕНКРЕЙЦЕРОВ"

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Глава 1. ТАИНСТВЕННЫЙ ИНОСТРАНЕЦ

Глава 2. ГЕНЕРАЛ ОРДЕНА ИЕЗУИТОВ

Глава 3. СТАХ

Глава 4. ТРИ МОГИЛЫ

Глава 5. ГРАБИТЕЛИ

Глава 6. УСТАВ ОРДЕНА РОЗЕНКРЕЙЦЕРОВ

Глава 7. ШАНТАЖ

Глава 8. ПОДЗЕМНОЕ СВЯТИЛИЩЕ

Глава 9. НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Глава 10. В ЗАПАДНЕ

Глава 11. БОЙ НА ХОЛМЕ

Глава 12. ЧАША

Глава 13. ЛУЧ СМЕРТИ

Глава 14. СПАСЕНИЕ

Глава 15. СПАСИТЕЛЬНЫЙ ТАЛИСМАН

Глава 16. НАВАЖДЕНИЕ

Примечания