Збигнев Ненацкий

Соблазнитель

Вместо эпиграфа

Джузеппе Казанова,

которому ты так завидуешь

вовсе не был очень богат

и очень силен,

а его эпоха

знала мужчин столь же красивых

как он

или прекраснее его,

но он был учтив,

нежен,

вел себя по-рыцарски

и всегда покорял,

хотя иногда мог и без этого

добиться цели,

поэтому если хочешь,

так же как и он

покоряй женские сердца

и не обращай внимания на

трудности,

начни с собственной жены.

Анджей Бурса

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСТУПЛЕНИЕ К АВТОТЕРАПИИ

Мой дом мне иногда кажется сотканным из красок и света – больше всего коричневого и разных оттенков пурпура. Поток золотистого сияния спускается с красной черепицы на мягкую, пушистую зелень луга, а на кирпичных стенах кое-где поблескивают маленькие желтые пятнышки, которые прорвались сквозь густую листву старой груши. Такое впечатление появляется у меня, когда светит солнце, а озеро перед домом старается отразить голубое небо, но делает это безуспешно и преимущественно бывает темно-зеленым. Конечно, все выглядит иначе в пасмурный день или осенью, ранней весной либо зимой, но для настоящей истории это не имеет особого значения. Ибо ни время года, ни мои собственные впечатления не играют здесь никакой роли.

Мой дом стоит чуть в стороне от других домов в деревне. Совсем рядом начинается огромный лес, который протянулся на четырнадцать километров, за ним находится ближайшая железнодорожная станция. Дом построен на склоне холма, у озера, раскинувшегося на тридцать километров. От дома озеро отделено довольно большой полосой болот, обычно рыжих и мглистых, лишь летом зеленоватых и наполненных гомоном птичьих голосов. Мои владения с двух сторон отгораживает высокий забор из елового штакетника, с третьей – болота и озеро, а с четвертой – канал, ведущий к лесным озерцам. На берегу канала я построил ангар для лодки и яхты, а кроме того, небольшую пристань. Вот… А в конюшне, в стойлах, где когда-то пофыркивали лошади, тихо дремлют две мои машины: вездеход и легковой автомобиль «Шкода», которым обычно пользуется моя жена.

О яхте и двух машинах я вспоминаю в самом начале, так же как намеренно называю свой участок «владениями», чтобы наши критики могли наточить свои перья. Я заметил, что они чувствительны к такого рода «обрамлению» повествования и тут же начинают подозревать автора в том, что он пишет роман для легкого чтения или историю из «высших сфер». Современный роман должен развертываться не на яхте и не на машине, а у пивного ларька, в кабаке, в утомительном хождении со службы к приятелю и обратно домой, где героя ждет ненавидящая его жена и выводок распущенных детей. Яхта, машина, вилла у озера могут быть использованы лишь в сатирическом романе из жизни нуворишей и частного сектора, а ружье на плече имеет право носить только директор какого-нибудь большого завода, которого к тому же скоро должны уволить за злоупотребления.

В яхт-клубе «Якорь», членом которого я являюсь, нет ни одного нувориша – туда входят люди, просто обожающие парусный спорт. Яхты они построили своими руками либо отремонтировали старые посудины. Каждый год многие из них, так же как и я, все свободное время проводят в ангаре: чистят, ремонтируют, подкрашивают свои яхты. Летом на моем озере полно катеров и яхт, но никогда – я сам этому удивляюсь – не встречал я ни на одном из них владельца частного предприятия, нувориша, или кого-то в этом роде. Не видел я там и ни одного литературного критика, а что еще более удивительно – писателя.

В кружке автомобильного клуба, в который я вхожу, также одни инженеры, несколько мастеров, восемь рабочих, пять представителей так называемых свободных профессий и чиновников не очень высокого ранга. А в охотничьем кружке «Вальдшнеп», членом которого я не являюсь, но представители которого охотятся в лесу недалеко от моего дома, – директор МТС, бригадир, четыре слесаря, трое лесничих, два врача, четверо служащих из волостного правления, агроном и несколько милиционеров. Чтобы быть точным, я хочу добавить, что в радиусе сорока километров от моего дома живут лишь два представителя частного бизнеса: пан Богумил Простек, мелкий строительный предприниматель, и пан Станислав Карницкий, владелец небольшой мастерской по ремонту автомобилей. Но у них нет ни яхты, ни виллы у озера. Пан Простек имеет микроавтобус «Жук», которым он подвозит строительные материалы, а Карницкий ездит только на мотоцикле. Я не знаю, что они делают с деньгами. Как-то раз я спросил Простека, почему он не купит себе яхту. Простек посмотрел на меня удивленно. «Что я – ненормальный? Мне вполне хватает и того, что я могу полежать на травке у воды». Поэтому я не понимаю почему яхта, машина, дом у озера должны быть символом богатства, а не приверженности к какому-нибудь стилю или образу жизни? Что касается меня, то десять лет назад я продал четырехкомнатную квартиру в большом городе и на эти деньги купил дом в деревне, после чего у меня еще осталась некоторая сумма на яхту. В доме нет водопровода и канализации. Моя жена, которая работает школьным методистом русского языка и контролирует двенадцать волостей в нашем воеводстве, каждый день ездит по своим служебным делам, и для этого ей нужен автомобиль. Иногда, когда работы слишком много, она не возвращается домой, а ночует у какой-нибудь учительницы. Конечно, приходится мириться с этими неудобствами, но мне их компенсируют близость воды и яхта, а зимой – прекрасный лес, к тому же жена понимает, что здесь я чувствую себя более счастливым, чем в городе. Поэтому мне не совсем ясно, почему литературный критик, который живет в Варшаве в четырех– или пятикомнатной квартире с ванной и центральным отоплением – а цена такой квартиры в два раза превышает стоимость всех моих владений, яхты и автомобилей, – считает, что не он, а я являюсь представителем какого-то современного high life[1].

Я не люблю литературных критиков, что правда, то правда. Но вы меня поймете, когда я скажу, что я профессиональный писатель.

Жизнь моя очень проста. Летом я встаю очень рано и после небольшой прогулки сажусь на несколько часов за письменный стол в кабинете с окном, выходящим на озеро. После обеда я выплываю на яхте или еду за покупками в город на своем старом, купленном у военных, «газике». Зимой я с утра бегу в дровяной сарай, колю дрова, разжигаю печи, потом выношу ведро с помоями и приношу чистую воду из колодца. За работу я сажусь в такие дни позже, но зато дольше гуляю по лесу, больше времени занимает и поездка в город через заносы по заснеженной дороге. Зимой я выезжаю реже, а если необходимо, свой старенький «газик» отдаю жене, поскольку у него передний и задний привод, что позволяет ему преодолевать даже высокие сугробы. Так что мне особо не стоит завидовать, хотя у меня есть дом у озера, две машины и яхта. Но я люблю эту свою жизнь, правда, иногда задумываюсь над тем, не влияет ли на мою психику близость леса и не прав ли мой любимый писатель Эрнст Вихерт[2], когда говорит, что лес отупляет и дурманит, он тот великий волшебник, который расставляет сети и холодными пальцами вынимает из их ячеек человеческие сердца.

И все же я люблю лес, воду, мне нравится беседовать с людьми. Я рад визитам друзей, обожаю свою работу, свою жену, своего сына, дочку. Можно сказать, что иногда я счастлив, но бывают минуты – особенно с утра, когда я вижу почтальона, бредущего через сугробы или подъезжающего к дому с беззаботным бренчанием велосипедного звонка, – мне хочется спрятаться в сарай или куда-нибудь убежать. Меня охватывает какое-то странное чувство, главным образом страх. Я знаю, что это состояние мне следует как-то описать и передать другим, ведь искреннее выражение чувств любого человека иногда может стать свидетельством эпох, но я не могу его выразить просто в форме сухого рассказа, ибо таким образом мне трудно будет правильно воспроизвести направление моих мыслей и чувств.

Некий литературный критик заявил, что он не любит книг о писателях. Я тоже не особый поклонник таких книг. Я мог бы героя этой истории сделать врачом, учителем польского языка или влюбленным в литературу агрономом, но с некоторых пор я прежде всего начал ценить компетентность, если не сказать – профессионализм. О медицине я больше всего люблю говорить с врачом, о лесе – с лесничим, о шитье и починке обуви – с сапожником, а о литературе – с писателем. А поскольку я решил написать роман о писательской ответственности – дело, точно так же достойное внимания, как всякое другое, – то героем сделал писателя, которому дал свою жизнь, свои черты лица, ввел в свой дом и заставил его сесть за мою пишущую машинку.

Итак, в моей книге речь будет идти о всякого рода проблемах сегодняшнего дня, а возможно даже о больших и маленьких драмах, а также о яхтах, автомобилях, лошадях для верховой езды, Веймарах, Франкфуртах и Парижах; здесь будет представлен весь тот «галантный двор», который так ненавидят критики. И как, на мой взгляд, метко заметил один из них – «не приведи Господь, как часто Европа ужасно напоминает обычную польскую провинцию».

Я уже десять лет живу в деревне, но о деревенской жизни не написал ни слова, что страшно удивляет моего друга Петра, телевизионного режиссера. Уже много лет Петр надеется, что я напишу для него телевизионный сценарий или пьесу. Он навещает меня довольно часто, потому что в десяти километрах от моего дома находится Дом творчества польского телевидения, рядом с которым расположена посадочная площадка для вертолетов; на них сюда прилетают разные знаменитые люди из Варшавы. В распоряжении отдыхающих – дом лесника, переделанный в роскошный пансионат, четыре верховых лошади, пристань для яхт. Петр, как правило, приезжает ко мне на коне, которого выпускает пастись на мой покрытый густой травой луг, а сам беседует со мной или с женой, обедает или ужинает, а потом возвращается в Дом творчества. Когда-то мне намекнули, что Петр, возможно, любовник моей жены, но это меня мало волнует. Независимо от того, правда ли это или нет, воспитанный человек не должен вникать в подобные мелочи. Так же считает моя жена и, возможно, поэтому наша совместная жизнь продолжается больше двадцати лет, а Петр – которого вы наверняка назовете нонконформистом – женился уже в пятый раз. Вы думаете, что я ханжа? Может быть. Между ложью и правдой много места на разного рода полуправды, четверть-правды и микроправды. Именно они и являются нашим хлебом насущным.

– Я мог бы написать о своей деревне, – терпеливо объясняю Петру, – но мне кажется, что вряд ли это кого-нибудь заинтересует. Я читал «Конопельку»[3], знаю прозу Кавальца[4], слежу по телевидению за конфликтами современного села и поэтому отдаю себе отчет в том, что моя деревня не может служить местом действия сценария или пьесы.

Во-первых, как говорится, это захолустье, четырнадцать километров от железнодорожной станции, тридцать пять километров от ближайшего городка, который когда-то был районным центром. Два раза в день сюда приходит автобус, а зимой его вообще отменяют, потому что у нас дороги пятой очередности по очистке снега. Но на почте у нас есть телефонный коммутатор и девятнадцать номеров. Если я хочу пригласить на ужин агронома или лесничего, мне не надо идти к ним, я просто звоню. Если хочу купить свежей рыбы на ужин, звоню рыбакам и заказываю леща или линя. Кое-где в сараях стоят автомобили; почти у каждого есть трактор. Что еще добавить? Я видел по телевидению фильм о том, как в одном городке травили девушку с незаконнорожденным ребенком: камнями выбили ей стекла в доме. Здесь тоже встречаются женщины, у которых внебрачные дети, но никто им стекла не бьет, не осыпает ругательствами и не проклинает с амвона. Есть тут одна, у которой восемь незаконнорожденных отпрысков, каждый от другого отца и к тому же неизвестного происхождения. Представь себе, что у этой женщины, из-за того, что у нее приличных размеров дом, проходят уроки Закона Божьего. Я спросил об этом нашего приходского ксендза. «Все мы грешники», – ответил мне ксендз. И он наверняка прав. Конечно, встречаются и у нас женщины, которые ворчат в магазине: «Я себе отказываю в третьем ребенке, потому что мне не хватает на фрукты и одежду, а такая заводит себе восьмерых. Потом ее детей забирают в приют и содержат за счет наших налогов». Другие женщины говорят с завистью: «Этой-то хорошо. Балуется с разными парнями, сколько душе угодно, а волость ей еще подкидывает пособие. Баба и не собирается работать, как мы. Ходит словно королева, а мы тут вкалываем». Хочешь, чтобы я сделал об этом киносценарий или написал пьесу? Или описал своего друга лесничего, у которого никогда нет дров для кухонной плиты. Когда бы я к ним не приехал, его жена все время говорит об этом, а он обещает: «Мне ведь положена натуроплата дровами в лесу, завтра возьму трактор и привезу». Но не привозит, поскольку вечно занят чтением книг. В последнее время изучает Хайдеггера и Кьеркегора. В конце концов его жена разрубила доски, из которых он собирался сделать книжные полки, так что ему все же пришлось привезти прицеп дров. Мокрых, наполовину сгнивших. Что тебе еще рассказать, мой дорогой друг? Однажды у нас в деревне повесился двадцатилетний парень, сын богатых и набожных крестьян. Похоже, он влюбился без взаимности, и эта несчастная любовь привела его на чердак и надела петлю на шею. Представь себе горе и позор родителей, сына которых должны были похоронить в левом углу кладбища. Заплаканные, они пришли ко мне, чтобы я им как-то помог. Я отправился с визитом к ксендзу, захватив с собой трактат «О душевных болезнях» великого Эскироля, в котором этот замечательный врач утверждает, что каждое самоубийство является результатом психических нарушений, имеющих либо постоянный, либо временный характер. Ксендз старательно переписал текст Эскироля и поехал к епископу, а потом несчастного мальчика похоронили в месте, подобающем для христианина. Сейчас на могиле парнишки стоит прекрасный памятник, могу тебе показать, если хочешь… Нет, мой дорогой, вы любите демонстрировать собственные представления о деревне, драматические истории о бедных девушках с незаконнорожденными детьми, о страшных, в стиле девятнадцатого века, конфликтах во враждующих семьях польских Капулетти. А ведь ни одна девушка в моей деревне не выйдет замуж за того, кого ей выберут родители, она возьмет себе в мужья парня, которого полюбила или от которого забеременела. Пусть только тут какой-нибудь отец посмеет заикнуться сыну, что ему не нравится девушка, на которой тот собирается жениться, запретит ему хозяйничать в доме или не пообещает в недалеком будущем купить автомобиль. Он тут же останется один на этой земле. Ваши фильмы и передачи деревня воспринимает как сказания давно минувших дней. Для вас польское село является либо сосредоточием патриархальных, известных и примитивных добродетелей, либо клубком животных страстей. Между тем, по моим наблюдениям, здесь нет белизны, мрака и пурпура, а всего лишь серость и банальность. Конечно, не скрою, что я являюсь свидетелем и больших драм, которым Шекспир мог бы придать поистине огромные масштабы, но клянусь, ни одна из них тебя не заинтересует, поскольку она не влезает в вашу схему, пришедшую из девятнадцатого века. Ведь проигнорировал же ты историю о парнишке, которого хотели похоронить как собаку в левом углу кладбища? Мать этого мальчика могла бы стать новой Антигоной, а ксендз Креоном. А не приходит ли тебе в голову мысль, что эта беззаботная женщина, которая уже отдала восьмерых детей в приют, а сама ходит беременной в девятый раз, возможно, является современной Медеей? Медеей «страшно провинциальной»…

И Петр становится грустным, потому что я опять не хочу писать сценарий. Он садится на лошадь и едет в Дом творчества, а потом вертолетом возвращается в Варшаву.

А я – поскольку моя жена отсутствует, потому что ей снова пришлось где-то заночевать, – иду с визитом к лесничему, чтобы поговорить об экзистенциализме, или в дом агронома, чтобы пофлиртовать с его женой, это довольно красивая молодая женщина, по профессии учительница. Если ее муж дома, мы говорим о том о сем, а Зося заваривает специально приготовленный для меня чай пяти сортов, потому что именно такой я люблю, и смотрит на меня с нежностью. То же самое происходит тогда, когда ее мужа нет дома, только я в таких случаях говорю что-нибудь вроде: «А вы знаете, пани Зося, что лесничий вот-вот собирается привезти на пастбище в 138-м участке свежее и ароматное сено для оленей и серн?». И тогда пани Зося опускает глаза, на ее щеках появляется румянец. Она долго молчит, потом наконец отвечает: «Ах, не надо так спешить, хорошо?». Я с пониманием киваю головой: «Я даже сказал бы, что спешка нам вовсе ни к чему». Ей все еще кажется, что она снова сможет полюбить своего мужа, а я совершенно в этом не уверен. Раньше или позже мы встретимся на пастбище, хотя ее мужу двадцать пять, а мне сорок пять лет. Ибо нельзя второй раз полюбить мужчину, которого в семнадцать лет одарили большой и романтической любовью и который после свадьбы оказался ничтожным эгоистом. И так же сильно, как этого человека любили, его стали ненавидеть. Агроном Адам считает, что женщину завоевывают лишь один раз в жизни, а потом просто берут ее в жены и живут с ней. Агроном Адам оплодотворил свою семнадцатилетнюю жену в первую же брачную ночь, после чего сказал: «Раз ты хотела иметь ребенка, так ты им и занимайся, а я этого не люблю». Агроном Адам еще трижды оплодотворил свою жену, но поскольку трудно одновременно воспитывать детей, преподавать в школе и продолжать заочно учиться в институте, его жене пришлось уже трижды делать аборты. Когда у Зоси наступает период овуляции, она ложится спать в другой комнате, но и это не помогает, потому что муж берет ее силой. Зося дрожит перед каждым половым актом и говорит ему об этом, но он отвечает: «Так живут все женщины, впрочем, если хочешь, можешь скоблиться, ведь это не так уж и больно». В то же время агроном боится сесть в кресло у зубного врача, хотя у самого почти все зубы гнилые. Когда я ему говорю, что с такими зубами он вряд ли может понравиться какой-нибудь женщине, агроном отвечает, что ему это безразлично, поскольку он не собирается изменять своей жене. Когда Зося высказывает ему свои претензии, он удивляется: «Что тебе надо? Я не пью, не курю, не бегаю за девками. Ты где еще найдешь такого мужа?». И действительно, очень мало мужчин, которые не пьют, не курят, не бегают за юбками. Он даже при мне часто шепчет ей: «Ах, как я тебя сильно люблю. Ты мое единственное счастье». Но в такие моменты она отстраняется от него и стискивает зубы. Я заметил, что стиснутые зубы и злое выражение лица появляется у нее все чаще и чаще. Вот почему я знаю, что момент, когда мы встретимся на пахнущем сеном пастбище на 138-м участке, уже очень близок. Но, естественно, нам не следует торопиться.

Теперь стоит еще вспомнить о Розалии, которой двадцать восемь лет, она разведена, живет с пятилетней дочкой и работает зоотехником километрах в пяти от моего дома на конном заводе, где выращивают жеребцов. О Розалии мужчины говорят: «Это шлюха», а женщины рассказывают, что она спала с директором конного завода, со всеми инженерами, зоотехниками, конюхами и ветеринарами. По их утверждению, каждый, на ком надеты штаны, является потенциальной жертвой Розалии. Она красива, высока, худа, со смуглым лицом, черными глазами и длинными вьющимися волосами цыганки.

У Розалии есть любимый жеребец по имени Марс, на котором она почти каждый день ездит по полевым и лесным дорогам в высоких сапогах и плотно облегающих ее бедра брюках – всегда с непокрытой головой. Возможно, она знает, в котором часу и по какой дороге я гуляю по лесу, потому что иногда, но если честно, не так уж часто, я слышу на лесной тропинке топот копыт ее коня. «Добрый день пану», – говорит она мне с высоты седла, придерживая поводья. «Добрый день пани», – отвечаю я вежливо. Обычно мы довольно долго стоим на тропинке, она на лошади, я рядом с суковатой палкой в руке. Потом Розалия что-то говорит о погоде, некоторое время мы разговариваем о пустяках, и она уезжает, одаряя меня милой улыбкой. В последний раз Розалия спросила, почему я не езжу на лошади. «Вы прекрасно выглядели бы в седле, как герой фильмов о Диком Западе». – «Все это прекрасно, пани Розалия. Но вы, вероятно, не знаете, что многие из этих великолепных кавалеристов и сыновей Дикого Запада, шерифов и метких стрелков, как правило, в действительности имели большие проблемы с женщинами. В седле у мужчин легко травмируются яички. Я вам тоже советую ездить боком, по примеру древних амазонок».

Должен вам признаться, что по натуре я человек довольно тривиальный, люблю немного посквернословить, с удовольствием разглядываю цветные фотографии раздетых женщин, пошлепываю жену по заду и, если случится какая-нибудь неприятность, ругаюсь не хуже нашего кузнеца.

Моя мать всю свою жизнь восторгалась моим отцом. Разница в возрасте у них была двадцать лет. Я уже вырос, он постарел, а мать оставалась молодой и красивой, но отец всегда вызывал у нее восхищение, что меня даже немного раздражало. Когда-то вроде бы набожная, она, вскоре после свадьбы, перестала ходить в костел, ибо поняла, что человек не должен поклоняться двум богам, ведь один из них садился с ней за стол, гладил ее по голове, ложился с ней в постель.

Я ревновал мать из-за ее отношения к отцу, тем более, что ко мне она относилась совершенно иначе. Мамаша часто тыкала меня кулаком в спину, и не было насмешки, которой она меня бы не награждала. К примеру, мать без конца повторяла: «Генрик, ты брюзжишь, как старый холостяк». Однажды это услышал отец и сказал ей: «Во-первых, Цеся, не все старые девы и старые холостяки брюзги и странные люди. Во-вторых, они, вероятно, не женились или не вышли замуж, потому что у них были трудности с налаживанием эротических и просто человеческих контактов, быть может, они вели себя иначе, чем все остальные. Короче говоря, они именно потому-то и превратились в старых холостяков, что были странными людьми, а странные они вовсе не потому, что стали старыми холостяками». Мать казалась удрученной, поскольку считала, что нет ничего более прекрасного, чем супружество, которое является фактором спасения для женщины и мужчины. «Ты не права, Цеся, – сказал ей мой отец, – супружество не совершает чудес. Оно не меняет человека ни в лучшую, ни в худшую сторону. Моя врачебная практика показывает, что трудности, связанные с партнерством, как правило, усиливают в человеке имеющиеся у него основные черты характера. Если мужчина и раньше был экономным и заботливым, то теперь в браке у него наконец есть о ком беспокоиться и за кем ухаживать. Если он любил алкоголь, то полюбит его еще больше. Если был мотом, то теперь становится еще большим транжиром. Если был властолюбивым, то становится настоящим тираном, потому что теперь у него наконец появилась настоящая возможность кем-то командовать».

Думаю, что моя мать не была так глупа, как считали знакомые отца. Просто отец лишил ее мировоззрения. Это, однако, не мешало ей без конца отчитывать меня, поучать, давать затрещины, даже тогда, когда я стал студентом и приводил домой девушек.

Как-то раз вечером я доставил такое наслаждение Иольке, что любовные стоны, вероятно, долетели до кухни, где моя мать что-то готовила. И с этого дня она уже никогда не ругала меня, не пошлепывала и не делала саркастических замечаний. Похоже, мать признала, что теперь в ее доме двое мужчин.

Моей матери уже нет в живых – она умерла через три года после смерти отца. От рака, но все говорили, что от тоски по мужу. Я не спорю с этим мнением, ибо многим людям хочется верить, что можно умереть от тоски по любимому человеку. Впрочем, может быть, так оно и есть, и я тоже с течением времени начинаю понемногу верить в это. Приятно думать, что любовь может быть такой большой и прекрасной.

Я получил хорошее, хотя и довольно суровое воспитание.

Каждое воскресенье проходил торжественный семейный обед. На стол блюда подавала мать и лучшие куски подкладывала на тарелку отца, потом по очереди, в зависимости от возраста, получали еду и мы, три сына. Я был средним, поэтому мне доставались средние куски и таким же «середнячком», похоже, на всю жизнь и остался. За разговоры во время обеда без разрешения отца в худшем случае можно было схлопотать от отца пощечину, а в лучшем – приходилось с тарелкой идти на кухню. Поскольку я часто пытался высказаться по различным вопросам, то нередко получал по щекам или ел на кухне. К старости я немного поумнел и все реже высказываюсь в тех случаях, когда меня не спрашивают.

Своих детей я воспитываю подобным образом, однако приходится учитывать тот факт, что изменилось время и молодежи позволено высказываться даже тогда, когда их никто не спрашивает. Я также разрешаю сыну и дочери иметь собственное мнение по многим вопросам. Но одного я не переношу: хамства. Когда мой сын в пылу дискуссии со мной – а это уже было перед его экзаменами на аттестат зрелости – сказал: «Да что ты там, отец, в этих делах понимаешь», – я ударил его по лицу. Все это произошло во время прогулки по лесу. Он пришел домой с красной припухшей щекой. «Что случилось?» – спросила его мать. «Да ничего особенного, просто наткнулся на ветку», – буркнул он и убежал в свою комнату. Впрочем, это был последний случай, когда я его ударил. Что касается дочери, я никогда и пальцем ее не тронул и, похоже, моя жена права, считая, что я ее избаловал и отношусь к ней совсем иначе, чем к сыну. Но в дочери я всегда видел будущую женщину, а я считаю, что к женщинам следует относиться иначе, чем к мужчинам.

Современные принципы педагогики раздражают меня, а рекомендации доктора Спока просто смешат. Может, потому, что мне хорошо знакомы работы Фрейда, Адлера и Юнга. Партнерство, говорите?… Признаюсь, я даже не понимаю, какое значение вкладывается в этот термин. Если бы меня мой сын похлопал по плечу и спросил: «Как дела, старик?», то тут же оказался бы под столом. Какой он для меня партнер, раз не он меня, а я его содержу? Я не могу взять себе в партнеры мальчишку, который учится в старшем классе средней школы, или даже как сейчас, на четвертом курсе медицинского института. Пусть он сперва получит образование и узнает кое-что об окружающем мире, пусть обзаведется семейством, которое будет жить в дружбе и согласии, тогда мы попартнерствуем. А пока что я могу послушать, какие проблемы его заботят, поделиться своими, но все равно поступлю согласно своим убеждениям.

При всем при этом я всегда придерживался одного принципа, чего не могу сказать о моей жене: не вымещал своего плохого настроения на детях, не наказывал больше или меньше в зависимости от того, был ли я весел или грустен, и старался быть справедливым и снисходительным. Не избегал я также и рискованных тем, отвечал на самые интимные вопросы как сына, так и дочери. Друзья часто упрекают меня в том, что я деспот, тираню окружающих, воспитываю детей как обезьянок, и вообще жизнь моей семьи – это пытка и унижение. Так, к примеру, на моем столе в кабинете всегда стоит маленький колокольчик. Всякий раз, когда я работаю, а во время работы я люблю пить крепкий чай, я просто тихонечко звоню. По сигналу колокольчика новый стакан мне приносит жена, сын или дочь, и все они считают это знаком особого доверия. Как сейчас помню своего семилетнего сына, когда он с большим благоговением приносил стакан чая и бесшумно ставил его на стол. Если я был на него сердит, мать предупреждала мальчика: «Не ходи, отец отошлет чай обратно». Он просил: «Нет, мама, я тебя прошу, позволь мне это сделать. Папа так занят, что даже не заметит, кто ему принес чай». «Ты его не знаешь, он все видит», – вздыхала мать и разрешала ему нести чай. Как она и предсказывала, я отсылал его на кухню. Потом начиналось тихое посредничество матери, что мальчик это слишком принимает к сердцу, и тогда я делал вид, что не замечаю, кто мне ставит на стол чай. Кажется, после этого на кухне была большая радость: «Отец взял чай, он на меня уже не сердится». Я всегда считал, что ребенок должен заслужить любовь отца, ибо таким образом он может научиться добиваться любви и уважения других людей.

– Что самое интересное, когда мой сын готовился к экзаменам на медицинский факультет и все дни и ночи корпел над книгами, он как-то раз «одолжил» из моего кабинета колокольчик и осмелился позвонить. Жена и дочь влетели в его комнату: «Ты что, сопляк, сравниваешь себя с отцом? Пусть тебе когда-нибудь жена принесет чай, если захочет, или сын с дочкой, если они у тебя будут». Но у меня было другое мнение. Я заварил сыну чай, потом сам принес ему стакан. «Требую от вас всех одного, – заявил я, – уважения к своей и к чужой работе. Работа не бывает более или менее важной, если человек вкладывает в нее все свое сердце». И в моем доме было принято, что, когда я писал, никто не имел право включить радио или телевизор. Но когда занимались мой сын или дочь, или когда жена готовила какой-нибудь доклад, я тоже выключал радио или телевизор. В конце концов телевизор можно посмотреть и у знакомых. Не знаю, вероятно, это и есть партнерство родителей и детей?

Однажды я пошел на так называемый «выселок», где живут рабочие-лесозаготовители. Некоторые жили в страшной нищете из-за пьянства мужчин и лодырничанья женщин. Я попросил, чтобы тринадцатилетний мальчик за деньги вымыл мне машину. Мне ответили: «Ну что вы, господин, он еще успеет в жизни наработаться». Моему сыну приходилось мыть не только мою, но и чужие машины. Ежегодно по крайней мере две недели каникул он посвящает тому, чтобы нарубить дров на всю зиму. Через окно своего кабинета я вижу, как он, худой, вытирая пот со лба, раскалывает топором на пеньке тяжелые колоды и потом, прихрамывая, относит дрова к сараю. В такие моменты я не могу писать, кусаю губы, и слезы не дают мне прочесть напечатанные на бумаге буквы. Дело в том, что у моего сына только одна стопа и он носит протез. Это случилось очень давно. Простите за то, что я не буду об этом распространяться, не буду описывать время, когда он ходил на костылях и смотрел, как другие дети играют в волейбол, бьют по мячу, бегают, танцуют, ездят на велосипедах. Пусть останется моей тайной, сколько раз, там в лесу, когда меня никто не видит, я вдруг приседаю, словно кто-то меня пнул ногой в живот, заслоняю лицо и, съежившись, долго не двигаюсь с места. Но потом я возвращаюсь домой и продолжаю относиться к сыну строго и требовательно, словно он такой же как все. Ругаюсь, если он не вымоет машину, не очистит яхту, не принесет воды из колодца или плохо сложит дрова. Никогда ни с одним человеком, ни с женой, ни с дочерью, ни с кем-то из посторонних я не говорю о его ноге, словно это не имеет для меня значения. Но и он, и я, и моя жена, и дочь знаем, что это неправда.

Когда моему сыну было шестнадцать лет, ему очень нравилась дочка директора конного завода, хорошенькая блондинка с голубыми глазами. Однажды вечером, когда мы в сумерках стояли с сыном на крыльце, по дороге мимо моего дома проходила эта девушка со своей знакомой, вероятно, приезжей. Мы слышали, как дочь директора сказала: «А здесь живет писатель. У него есть сын. Но знаешь, он колченогий».

Я сделал вид, что не слышу. Так же поступил и мой сын. Он крикнул девушкам: «Привет, куда идете?». И, прихрамывая, пошел на прогулку в сторону леса. А я вернулся в свой кабинет, зажег свет, потом долго сидел, склонившись над своей пишущей машинкой. Разные мысли и слова приходили мне в голову, но в конце концов я просто написал:

«Сынок! Человек оказался существом, хуже всего подготовленным к жизни, а ведь он правит миром. У адмирала Нельсона был только один глаз, на войне потерял глаз и Кутузов. Бетховен был глухим. Демосфен заикался. Ты знаешь, как я боялся воды, а ведь я, как ты утверждаешь, стал хорошим яхтсменом. Ты говорил, что в будущем хочешь стать врачом. Мало быть только врачом. Ты должен стать великим врачом. И тогда все забудут о твоей ноге, самые красивые женщины будут добиваться твоего расположения. Возможно, величие и сила человека кроются в его слабости.

Твой отец».

Я вынул напечатанный лист бумаги из машинки, отнес в комнату сына и положил ему на кровать.

Думаю, что он нашел эту записку и прочитал ее. Но мы об этом никогда не говорили.

Теперь я расскажу о моей жене, Барбаре, которая, несмотря на свои сорок лет, еще очень красивая женщина, среднего роста, с пушистыми рыжевато-блондинистыми волосами, карими глазами, светлой кожей. Шея у нее гладкая, как у молодой девушки, округлые щеки, неглубокие морщинки в углах глаз, да и то, вероятно, оттого, что она часто смеется. Я выгляжу с ней рядом как мрачный, худой, сгорбленный астеник с иронической улыбкой на лице. Никто не верит, что это я научил ее быть веселой, а ведь когда-то Барбара была совершенно другой. Веселье у нее проявляется прежде всего в глазах и в женственных движениях, а это приводит к тому, что когда я на нее гляжу или она смотрит на меня, даже самые большие мои проблемы становятся не такими важными и их легче перенести.

Когда я с ней познакомился двадцать лет назад, она была необыкновенно красивой женщиной, официанткой в кафе, куда я приходил еще будучи начинающим писателем, чтобы встречаться с такими же молодыми литераторами. Барбара десять лет прожила в Советском Союзе, куда ее родители уехали, чтобы спастись от гитлеровцев, и бегло говорила по-русски. Я уговорил ее поступить на русскую филологию. Отдельную главу и, вероятнее всего, как-нибудь в другой раз, я посвящу тем проблемам, которые приходится пережить молодому писателю, когда его жена учится в вузе, а в доме двое детей.

О женщинах я знаю много, потому что Барбара не была моей первой любовью, случались у меня флирты и во время нашего супружества. Мне кажется, что некоторые женщины похожи на инструмент с одной струной. Как только коснешься этой струны, она издает только один, всегда одинаковый звук и тон; даже сам выдающийся скрипач Кулька не сыграл бы на этой струне концерт Паганини. А бывают женщины с сотнями струн, как фортепьяно или клавесин. Человек, лишенный слуха и умения играть, потренькает одним пальцем какую-нибудь мелодию, но если появится виртуоз, то ты услышишь музыку всего мира. Слушаешь и плачешь. Слушаешь и смеешься. Слушаешь, и у тебя появляется чувство, что ты беседуешь с Богом. Из моей жены я писательским скальпелем выкроил несколько женских образов для своих книг и театральных пьес: святую Жанну д’Арк, прелестную идиотку, придворную даму, кокетку, Марию-Антуанетту, римскую матрону и уличную шлюху. И думаю, присмотрись я к ней поближе, то обнаружу еще кого-нибудь.

Ругаемся мы редко, в основном из-за детей, их воспитания. Иногда мне кажется, что она не понимает меня достаточно глубоко и не пытается войти в мир моих писательских сомнений и страхов. Время от времени она просто смешит или злит меня, особенно если ревнует или упрямо и вопреки очевидному утверждает, что я необыкновенно красив и все женщины, какие встречаются на моем пути, старые и молодые, хотят лечь со мной в постель. Ее ревность иногда кажется мне какой-то странной, даже неестественной. Когда я возвращаюсь из заграничной поездки или просто подольше плаваю по озеру или гуляю в лесу, потом, уже лежа в кровати, она начинает выпытывать: «Скажи мне честно, ты мне изменял? Ты встречался на пастбище с Зосей, правда? Я знаю, что она в тебя немного влюблена». Когда-то я горячо все отрицал, но потом понял, что она мне все равно не верит и к тому же производит впечатление немного разочарованной. Поэтому я признаюсь теперь в изменах, на самом деле имевших место и вымышленных, конечно, чаще всего в последних, ибо настоящих бывает не так уж много. И тогда она тихо лежит рядом и вздыхает: «Ну, конечно, понимаю. Такой мужчина, как ты, не может быть собственностью одной женщины. Они чувствуют, что ты король пениса». Вы смеетесь? Я тоже смеюсь по этому поводу, но признаюсь, что приятно слышать такие слова, даже если они не соответствуют действительности. А впрочем, если над этим вопросом подумать как следует, то, несмотря на свой возраст, я не столь уж плох, раз так утверждает моя жена, тем более, что ей об этом больше известно, чем вам. Лежу рядом с ее теплым телом, думаю о «короле пениса», гордо выпячиваю свою худую грудь, а она говорит: «Сегодня, во время моей поездки в Бобровники, молодой учитель подошел ко мне и, краснея, сказал: „Какая у вас красивая брошка на груди“. И представь себе, Генрик, он, дотронувшись до этой брошки, задержал ладонь на моей кофточке». Я возмущенно воскликнул: «А что ты ему на это?». «Да ничего. Пусть убедится, какие у меня упругие груди, хотя я родила двоих детей. Ну, посмотри сам, права ли я?». Говоря это, она распахивает ночную рубашку и поднимает груди вверх, чтобы я мог их коснуться. Так у нас обычно все и начинается, впрочем, такое бывает довольно часто.

Думаю, что Барбара немного похожа на мою мать, хотя одновременно очень от нее отличается. Моя мать никогда не работала и всегда жила за счет моего отца, Барбара работает и живет своей жизнью. Но как моя мать в отце, так и Барбара уверена в моем всемогуществе и необыкновенной талантливости. Именно она уговорила меня сдать на водительские права и купить автомобиль, хотя и мать, и мои дети считали, что я не должен этого делать из-за своего неровного характера. Она же убедила меня заняться парусным спортом, а потом и сдать документы на рулевого яхты. Хотя мои друзья утверждали, что я слишком уж хило выгляжу для яхтсмена. Наконец, она подала мысль переехать в деревню, когда заметила, что мне осточертели все литературные морды в нашем городе. А ведь я очень боялся бросить работу в редакции и с ужасом думал о том, на что мы будем жить в этих лесах. «Я заработаю на жизнь, – сказала она, – а кроме того, ведь у тебя талант и там ты сможешь его развить».

В одной серьезной книге мы прочитали, что для нормального развития ребенка, как девочки, так и мальчика, особенно в период созревания, в доме должен быть властный отец и уступчивая мать. Вот почему я не вхожу в кухню, не заглядываю в кастрюли, не завариваю ни чая, ни кофе, это дозволено делать только моей жене, дочери или сыну. Барбара с гордостью повторяет детям: «Ваш отец никогда в жизни не вымыл за собой тарелки, когда-то всю посуду мыла его мать, а потом я и вы». Моя жена говорит об этом также в компании взрослых людей, в связи с чем некоторые считают ее идиоткой. А хуже всего то, что она говорит неправду. Потому что в те годы, когда она получала образование, именно я занимался детьми, готовил обеды, мыл посуду, делал с ними уроки. Но дети этого не помнят. Конечно, теперь все не так; зачем мне мыть посуду, если в доме живут почти взрослые дети. А когда они уезжают в интернат или в студенческое общежитие – я не пачкаю много посуды и складываю ее в специальный тазик. Через день посуду моет моя жена. Я сам готовлю себе завтраки и ужины, подогреваю приготовленный обед, но дети этого не видят. Поэтому у детей и знакомых я пользуюсь репутацией старорежимного деспота, который тиранит жену и детей, сам пуговицы не пришьет, не выгладит брюк, не говоря уже о том, что и не подумает выстирать себе носки или рубашку. И даже я сам иногда начинаю верить в то, что я именно такой, как они думают.

Меня часто раздражает отношение Барбары к нашей дочери, Уршуле. Оно чем-то напоминает мое отношение к сыну – довольно суровое.

Один великий эндокринолог сказал мне, что пол ребенка определяет не вид его внешних половых органов, а психическое осознание собственного пола. Оно вроде бы формируется до третьего года жизни. Поэтому своему маленькому сыну я посоветовал гордиться своим маленьким членом и научил его, когда он им писал, чертить разные фигуры на снегу, на стенах и заборе. А дочери я внушал, что нет ничего более прекрасного, чем ее маленькая розовая ракушка, и вообще как чудесно быть девочкой, а потом женщиной. В свою очередь для женщины нет большей радости, чем сделать что-то приятное любимому мужчине. А поскольку для маленькой Уршульки этим самым любимым мужчиной был я, то она без конца убирала мою комнату, нянчила «наших детей», то есть кукол, и выпекала различные пироги из мокрого песка, которые я «съедал» с большим аппетитом, а я в свою очередь расчесывал ее длинные волосы, прикалывал банты, целовал. Я никогда не разрешал ей носить брюки, влезать на деревья, в крайнем случае девочке можно было заниматься гимнастикой, много плавать и ездить на велосипеде. Я никогда ей не позволял колоть дрова и топить печь, а говорил: «Это мужское дело». Когда она садилась в машину, я открывал перед ней дверь, всегда и везде пропускал впереди себя. Когда она немного подросла, я говорил ей слова, которые вам, возможно, покажутся возмутительными: «Не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. Между мужчиной и женщиной может быть только любовь. Не будь просто дружком ни для одного парня, не давай себя ни одному соученику похлопывать по плечу или по спине, отойди от ребят или девушек, если при тебе они произнесут какое-нибудь бранное слово или грязно выругаются. Никогда не веди себя как парень, не ходи и не садись как мальчишки. Помни, что существуют женщины настоящие и ненастоящие, то есть такие, которые уподобляются мужчинам. Встречаются и ненастоящие мужчины, которые стали похожими на женщин. Ищи лишь настоящих мужчин, даже среди своих товарищей, и водись только с ними. Ты их узнаешь по тому, что они с удовольствием несут твой портфель из школы, по тому, как ударят парня, который при тебе выругался или задел тебя. Но не презирай мужчин за то, что они тебе оказывают услуги, не показывай им свою власть. Если, защищая тебя, мальчик будет избит, не иди за более сильным, а подними своего защитника с земли, возьми его портфель, вынь носовой платок и оботри его лицо. С этого момента будь с ним мила, потому что он показал себя храбрым и достойным человеком. Не доверяй мальчишкам, которым родители дают много денег, презирай физическую силу. Презирай тех, которых ты поймала на лжи, а цени тех, кто готов признать свои ошибки и отвечает за них. Если заметишь, что парень кого-то обманул, даже для того, чтобы сделать тебе приятное, больше не встречайся с ним, потому что может наступить день, когда он захочет обмануть и тебя, чтобы сделать приятное или понравиться другим. Ты мне рассказывала о мальчике, который пригласил тебя в кондитерскую полакомиться пирожными, а потом – как он тебе позже сказал – в шутку сбежал, не заплатив по счету. Никогда больше с ним не встречайся. Когда он вырастет, возможно, так же будет стараться избегать всякой ответственности. Если какой-нибудь парень принесет тебе зимой прекрасный букет роз, а ты любишь цветы, не принимай эти цветы, сначала узнай, откуда у него деньги. Не слушай признаний своих подруг, не рассказывай им о своих интимных переживаниях, ибо ни они, ни ты не скажете друг другу правды; если тебе хочется перед кем-то высказаться, сделай это перед симпатичным и достойным доверия мальчиком, внимательно выслушай его признания и постарайся его понять. Помни, что тебе придется прожить жизнь не с подругой, а бок о бок с мужчиной, которого тебе надо будет понимать. Помни, что хоть мужчина и кажется тебе сильным и уверенным в себе, но душа у него столь же нежная, как самый хрупкий механизм; не играй с ним, ибо этот механизм можно испортить. Помни, что на самом деле взрослеют лишь женщины, а у мужчин это случается довольно редко. Постарайся быть самым значительным событием в жизни любого мужчины и прилагай усилия, чтобы все время меняться, дабы он постоянно находил в тебе что-то новое. И помни, что все происходящее между любящим мужчиной и любящей женщиной не бывает ни противным, ни отвратительным. Помни, что ты пришла в мир для того, чтобы любить, а не ненавидеть, как сказала Антигона. Думай о развитии своей человечности, но знай также, что как женщина ты можешь состояться только в любви и через любимого мужчину. Не говори своему любимому мужчине, что ваш ребенок или дети для тебя важнее всего, он почувствует себя обиженным и уйдет к той, для которой снова станет самым важным. Знай, что любовь женщины разделена: она иначе любит детей, а иначе мужчину. Помни, что воспитание детей – это всего лишь эпизод в вашей жизни; детям надо идти своим путем, а ты должна продолжать жить со своим мужчиной. Уважай своего мужчину и будь ему послушна, но не давай себя унижать, ибо, кроме того, что ты женщина, ты еще и человек. Если кто-нибудь тебе скажет, что твой мужчина тебе изменяет, не бросайся сразу на него с обвинениями, а сначала подумай, нет ли тут твоей вины. Если узнаешь, что он тебе изменил, задумайся, но приди в ужас, если услышишь, что с другой он делит свои заботы и мечты. Умей многое прощать, даже измену, но не прощай безответственности за твою судьбу и судьбу твоего потомства. Помни, что нет мужчин с некрасивыми лицами; некрасивой может быть только душа мужчины. Если ты встретишь настоящего мужчину, иди за ним, хотя тебе, возможно, придется страдать, однако это страдание покажется тебе сладостным. Знай, что самым большим наслаждением для женщины является сотворение мужчины, ибо мужчиной человек становится через женщину. Помни, что самым прекрасным чувством в мире для человека является любовь. Ее нельзя купить, выклянчить, получить в подарок от родителей. Любовь нужно завоевать».

Так я говорил своей дочери, пока она подрастала, ибо я знал, что она не очень красива и если хочет быть любимой, должна стать женственной. Но жена как будто никак не могла простить ей того, что она не так красива, как сама Барбара в молодости, и постоянно поглядывала на нее с недовольством, ругая и отчитывая девочку. Она предъявляла мне претензии за то, что я больше внимания уделяю воспитанию дочери, чем сына. Дочка ей отвечала тем же самым – была строптивой, непослушной, скрытной. Любой пустяк вырастал до масштабов огромного конфликта; мне приходилось их успокаивать, используя все свое дипломатическое искусство, чтобы не восстановить против себя ни одну из сторон.

Помню день, когда моя четырнадцатилетняя дочь удивительно робко вошла в мой кабинет и встала рядом пристыженная, словно сделала что-то плохое. «Отец, – шепнула она, – ты меня спрашивал об этом. И это случилось сегодня». Я обнял ее и посадил на колени, мою уже такую большую девочку, а она спрятала лицо на моем плече и расплакалась. «Это прекрасно, – сказал я, – с сегодняшнего дня я к тебе уже буду относиться иначе, и сейчас ты последний раз сидишь у меня на коленях. Ты перестала быть ребенком». А дочь заплакала еще горестнее, словно ей было жаль того, что она перестала быть ребенком, что я не буду ее больше целовать и сажать на колени. Но я не принимал близко к сердцу ее слезы, потому что женщины часто в таких случаях плачут. Вечером я попросил жену, чтобы она была с ней поласковее и не ругала ее, потому что в такие дни девочка имеет право быть немного более капризной и нервной. «Ах так, – проворчала жена, – значит, она сначала тебе, а не мне, рассказала о случившемся. Считаю, что она бесстыдница». В этот момент жена показалась мне довольно мелочной и глупой бабенкой.

Вскоре в нашем доме дошло до ссоры между Барбарой и Уршулой. Причиной стали какие-то рубашки, которые Уршула развесила в кухне на веревке, где обычно сушились кухонные полотенца.

«В этом доме распоряжается только одна женщина, – кричала жена. – Я! Слышишь, Уршула? Я, только я, понимаешь? Никто, кроме меня, не имеет права хозяйничать в кухне. Свои трусы, рубашки, колготки можешь развешивать на чердаке. Хозяйничать будешь на своей кухне».

Уршула прибежала ко мне, рыдая. «Мать меня ненавидит! – кричала она. – Она ревнует к своей кухне, к тебе, потому что считает, будто бы я у нее тебя отнимаю».

Я пришел в ужас. Чувствовал, что, если я сделаю неверный шаг, произойдет катастрофа. Я неожиданно понял, что передо мной открылась неизвестная мне сторона характера жены. Я раздражал Барбару своим внимательным отношением к дочери, тем, что пробуждал в ней и подчеркивал ее женственность за счет жены, которая хотела быть единственной и неповторимой женщиной в моей жизни.

Я посадил Уршулу в свое кресло. Какое-то время я ходил по комнате, а потом попытался сформулировать то, о чем думал: «Вспомни, я всегда становился на твою сторону, я тебя любил, люблю и буду любить. Чаще всего в душе я признавал твою правоту, хотя, может быть, не всегда говорил об этом. Но сейчас права она. В этом доме может хозяйничать только одна женщина, поскольку в моей жизни существует только одна женщина. Она. Не пытайся ни в чем ограничить права матери, ведь она сейчас в таком возрасте, в котором женщина все больше и больше думает о старости и очень боится за свою женственность. Ты не права, считая, что она тебя ненавидит. Она тебя любит как свою дочь, но подозрительно относится к твоей юной привлекательности. Она похожа на человека, который боится, что потеряет должность, небольшую должность в своей кухне и в своих владениях. Не пытайся соперничать. Будь только дочерью и убедишься, что она станет для тебя матерью. Не хозяйничай в доме, спрашивай ее, советуйся с ней».

«Мать меня обидела, она должна передо мной извиниться», – упрямилась Уршула.

«О нет, – заявил я твердо, – если бы я ее заставил это сделать, то признал бы в тебе другую женщину, ибо только женщины, если они обижают одна другую, должны просить друг у друга прощения. Я могу принять только одну версию: мать накричала на свою дочь за непорядок в кухне. Тут не будет никаких извинений, потому что здесь у нас не салон, не встреча за чашечкой кофе, а семейный дом. Тебе придется проглотить то, что сказала мать, и в следующий раз не спорь с ней».

«Выходит, это мне надо у нее просить прощения?» – пыталась иронизировать Уршула.

«Никто не извиняется перед матерью за то, что она отчитала ребенка, но и от нее не требуют извинений».

Уршула вышла от меня немного надутой, однако перевесила белье на чердак. Правда, с тех пор конфликты случались все реже и реже, возможно, потому, что Уршула стала больше считаться с матерью, а может быть, из-за того, что она через какое-то время просто переехала в интернат и только по воскресеньям приезжала домой.

Однажды, когда моя дочь еще ходила в восьмой класс, она принесла мне вырезку из газеты:

«Экспресс Вечорны». № 58

Трагический финал любви подростков.

Узнав об измене, он выстрелил в свою девушку, тяжело ее ранив, после чего явился в милицию.

В одном из подваршавских поселков по соседству жили 14-летняя Анна П. и 16-летний Зигмунт З. Они каждый день вместе ходили в школу. Вначале Зигмунт З. хорошо учился, и преподаватели не имели с ним никаких проблем. Но в шестом классе произошли изменения к худшему. Ему пришлось трижды оставаться на второй год в одном и том же классе. Именно в это время между Анной и Зигмунтом вспыхнула большая любовь.

Как-то летом Зигмунт нашел в ручье, протекающем около их поселка, старый карабин, который там, вероятно, лежал еще со времен войны. Он вытащил его из воды и убедился, что ствол и затвор, а также ствольная коробка находятся в рабочем состоянии. Парень вычистил заржавевшие части, сделал деревянный приклад и из карабина соорудил так называемый обрез. Ему удалось найти штук двадцать патронов. Оружие он спрятал в кладовке родительского дома. О своей находке Зигмунт рассказал девушке, а потом вручил ей два патрона, чтобы она зашила их в свой плащ, заявив: «Запомни, Аня, если ты мне когда-нибудь изменишь, то одну пулю я пущу в тебя, а вторую в себя».

Между тем Зигмунта З. задержала милиция за кражу мопеда, и суд по делам несовершеннолетних преступников приговорил его к заключению в исправительно-трудовой колонии. В колонии он учился на слесаря и одновременно ходил в школу, где закончил седьмой класс. Когда он находился в колонии, его невеста – как он ее называл – была приглашена на свадьбу своей двоюродной сестры, где познакомилась с другим парнем. Анна рассказала об этом своим подругам, что, к сожалению, тут же стало известно Зигмунту, который как раз получил отпуск из колонии.

Возмущенный Зигмунт З. пришел ночью к дому Анны П., пряча под плащом взятое из тайника оружие. Когда девушка вышла, они вместе пошли в лес. Здесь произошла драматическая ссора. Когда девушка призналась в измене, парень, крикнув: «Прощай, Аня», быстро вынул обрез и с близкого расстояния выстрелил девушке в грудь. Анна упала на землю, Зигмунт попытался покончить с собой, однако решил, что это наказание будет для него слишком мягким. Он сам явился в милицию.

Бедная девушка получила тяжелое ранение и до сегодняшнего дня находится в больнице.

Врачи-психиатры признали, что Зигмунт З. действовал в состоянии аффекта, вызванного известием об измене его возлюбленной.

Воеводский суд в Варшаве, исходя из того, что Зигмунт З. в момент совершения преступления был несовершеннолетним, решил содержать его до совершеннолетия в исправительно-трудовой колонии. Суд разделил мнение экспертов-психиатров, что обвиняемый действовал в состоянии аффекта.

– Я взяла эту статью для тебя у одной из подруг, – объяснила Уршула. – У нас все ее читали. Вот как выглядит настоящая большая любовь, правда, папа? Ромек написал об этом песню для нашего школьного ансамбля.

Я нахмурился:

– Никакая это не любовь, – буркнул я. – Если мужчина любит женщину, то не хочет причинить ей зла. Даже если она уходит с другим. Страдая, он одновременно радуется, что любимая счастлива.

– А все же судьи решили иначе, чем ты. Они приговорили его только к содержанию в колонии, поскольку признали, что он действовал в состоянии аффекта, ты же сам читал.

Я разозлился еще больше:

– Эти судьи не знали, что граница между любовью и ненавистью изменчива. Трудно определить, когда любовь превращается в ненависть, которую вызывает уязвленное самолюбие. Он любил не ее, а себя.

Я подумал, что и я, и тысячи таких же как я отцов не хотели бы класть в гроб пятнадцатилетнюю дочь, а потом смотреть, как по земле безнаказанно ходит ее убийца, а все потому, что он без конца говорил о любви. В мире происходит много несправедливостей, ибо люди имеют неправильное представление о чувстве, которое зовется любовью.

– Если кто-то, Уршула, клянется, что не может жить без тебя, – сказал я, – то ничего не мешает ему лишить себя жизни. Но почему он должен лишать жизни тебя? А сам посидит годика два в колонии, все им будут восхищаться, слагать о нем песни и баллады, а потом он влюбится в другую и будет с ней жить долгие годы.

И когда я себе представил мою Уршулу, лежащей в гробу, в цветах, ее похороны и свою пустоту, меня охватила такая ярость, что я начал бегать по комнате, выкрикивая:

– Ложь, Уршула! Та любовь, которой вас учат – это обман. Писатели и поэты – самые большие лжецы, потому что они оправдывают убийства, совершенные такими парнями, как этот Зигмунт. Нет, поэты не лгут. Не все поэты лгут. Петрарка не убил свою Лауру. Однако ложью является утверждение, что из-за любви можно убить ту, которую обожаешь. Настоящая любовь – это прощение.

А моя дочь стояла, глядя на меня с изумлением, вот эта моя маленькая женщина, которую я на миг вообразил лежащей на кладбище, в могиле, покрытой венками.

– Все постоянно говорят о любви, – сказала Уршула. – И ты, и они, и мы. Скажи, как выглядит настоящая любовь? Дай мне почитать какие-нибудь книги об этом. Я хочу знать правду о любви.

– Книги? – воскликнул я. – Десятки книг о любви стоят на полках в моем кабинете. Сейчас я принесу их наверх в твою комнату.

Я пошел в свой кабинет, в котором со всех четырех сторон – за исключением окна с видом на озеро и небольшого кусочка стены, где висит оправленный в рамку мой патент рулевого, – находятся полки с книгами. Я начал быстро снимать книги с полок, словно вытаскивал снаряды из какого-то огромного снарядного ящика и с большой их стопкой направился к дочери.

Но когда я услышал первый скрип старых деревянных ступенек, меня неожиданно охватил страх, мне показалось, что тошнота подступила к горлу, и я почувствовал отвращение. На пятой ступеньке я остановился, а потом вернулся к себе, придавленный тяжестью бумажных поленьев, которые мне хотелось сжечь.

А теперь я вам расскажу о Гансе Иорге. О докторе Гансе Иорге.

Все в этом человеке мне казалось антипатичным. Высокая, худая, чуть сгорбленная фигура, маленькая головка, на полных губах улыбочка – то ли мягкая и преисполненная снисходительности, то ли иронично-злорадная, взгляд быстрый, но холодный. И голубые глаза – слишком светлые, часто пропадающие за блеском толстых стекол.

Первый раз я увидел его в потемневшем от старости хрустальном зеркале, когда я присел на корточки, чтобы на свои туфли надеть войлочные музейные тапки. Он тоже опустился на колени, как обезьяна подражая всем моим несложным движениям при завязывании шнурков и натягивании на туфли бесформенных тапочек. Потом почти плечом к плечу, в группе каких-то немцев с гор Граца, мы переходили из зала в зал, сосредоточенные, с некоей набожностью и почтением, с которыми мы обычно вынуждены относиться к прошлому.

– В этом кресле 22 марта 1832 года умер Иоганн Вольфганг Гете, – говорила экскурсовод. – Обратите, пожалуйста, внимание на то, какой скромной была его спальня. Только кресло со скамеечкой для ног и сосновая кровать, а на стене зеленовато-белый коврик, придающий теплые тона комнате. Два столика, термометр, два барометра, один из них сделан из простой бутылки. И ничего больше. Ни картин, ни скульптур, ничего общего с великолепием предыдущих залов…

Я говорил сам себе:

Значит, вина моя в том, что Проперций меня вдохновляет,

Что злоязычный со мной часто кутил Марциал?

Что не оставил я древних сидеть безвылазно в школах,

Но что со мною они в Лаций вернулись и в жизнь?[5]

Так я шептал, а у него губы слегка дрожали, словно и он повторял те же самые строфы, которые звучали на уроках немецкого у фрау Хильды Грюнштейн, в последнем классе лицея я должен был их не только знать на память, но и мгновенно разбирать и собирать, как части винтовки. Герман тогда был милым силачом, а Доротея имела формы девушки, которая два раза в неделю приходила убирать квартиру моих родителей. С невинной миной и чистым взглядом, я смотрел в глаза фрау Хильды Грюнштейн и высокопарно декламировал описание Доротеи:

Красной шнуровкой у ней приподнята выпуклость груди;

Плотно черный корсаж облегает стройную спину.

И я видел эти груди Доротеи – сильные, распирающие ее клетчатую блузку, две большие белые дыни, о которых я думал, засыпая, а потом утром тщательно складывал пижаму, чтобы мать не заметила пятен ночной поллюции.

– Kennst du das Land, wо die Zitronen blьhen?[6] – декламировал я фрау Грюнштейн, и с нашей уборщицей в клетчатой блузке входил в эту страну, в безлюдные леса, дикие ущелья, и уединенные места, полные необузданных ручьев, где витал запах девушки, подметающей пол.

Он тоже что-то шептал, словно молился в церкви Великого Олимпийца, возможно, повторял те же самые строки или что-то из «Фауста», «Ифигении в Тавриде», «Римских элегий» или «Геца фон Берлихингена» – и я почувствовал к нему симпатию.

В широко раскинувшемся парке, тут же за домиком Листа в Гартенхаузе, где экскурсовод обращала наше внимание на скромную конторку, за которой, стоя или присев на высоком табурете, похожем на седло, Гете писал, – этот человек впервые ко мне обратился:

– Посмотрите на печь. Она потрясающая! Кажется, сделана из листовой меди. Хотел бы я нечто подобное иметь в своем доме. Какая легкая, элегантная и одновременно необыкновенно полезная.

Он как будто не заметил моего неприязненного взгляда, потому что я не увидел смущения на его лице. Этот человек правильно говорил по-немецки, но все же чувствовалось, что прекрасный немецкий не является его родным языком.

Только иностранец мог так по-хамски вести себя. Я терпеть не мог подобных типов. Для него только то было прекрасным, что имело практическое значение, вроде этой печи в кабинете поэта. Именно такие, как он, брали мои рукописи и, взвешивая их в руке, говорили: «Кто это будет читать, скажите пожалуйста? Кому это нужно?». Словно кому-то могло быть нужным известие, что где-то существует край лимонных рощ в цвету. Да, существуют такие края, я даже там был, но возвращался таким же беспомощным, еще более опустошенным. Руки, которые я протягивал с просьбой любить меня, уже давно перестали меня слушаться, так что я их теперь даже не поднимал.

В парке ярко светило ослепительно холодное солнце. С шелестом падали листья желтые, золотистые, бурые. Белая скамейка в чисто подметенной аллее – это и в самом деле было единственное место, где я мог переждать то время, когда Иоанна запакует свои чемоданы. Тогда мне не надо было провожать на вокзал эту свою Лотту, покидающую Веймар с распухшими от плача глазами. «За две недели общения с тобой я постарела на десять лет…»

Веймар. Паломничество к святым местам. Кто не верит в Бога, а нуждается в святости, должен совершать паломничество к большим замкам, маленьким дворикам, убогим мансардам, рассматривать старые чернильницы, заостренные гусиные перья, просиженные кресла и жесткие табуреты, отшлифованные святыми ягодицами. Веймар, Sturm und Drang[7]. Концерт Марии Шимановской[8]. Ульрика фон Летцов. Иоганн Себастьян Бах. Проповеди в Гердеркирхе. «Лоэнгрин» Вагнера, «Нибелунги» Геббеля; Виланд, Мицкевич и медальон Давида д’Анже; Кристина Вульпиус, Шарлотта фон Штейн, Лукас Кранах, «Von deutsche Art und Kunst»[9], величественная голова Юноны, Шиллер, «Fruchtbringende Gesellschaft»[10], концерты Листа, желтые, золотистые листья, бронзовая, а возможно, медная печь, прекрасная и практичная.

Письмо от 1 мая 1766 года: «Ты права, делая из меня святого, таким образом ты удаляешь меня от своего сердца. Тебя, святую, я не могу сделать еще более святой, поэтому мне остается только постоянно мучиться». О, святая Шарлотта! Сколько реликвий скрывает твое платье! Мы не животные, которыми правит закон копуляции, для нас остается сладкая терзающая мука несостоявшегося акта. Веймар, 15 марта 1786 года: «У меня есть только два Бога: Ты и сон». Веймар, 10 мая 1785 года: «Ты никогда мне не напишешь, пока я об этом не напомню. Как ты себя чувствуешь? Откликнись дружеским словом. Любимая. Между четырьмя и пятью поднимается воздушный шар». Лейпциг, вечером 10 ноября 1767 года: «Ты далеко, а что значит холодная бумага по сравнению с Твоими горячими руками?». Pardon, Messieurs, que je vous ai fait attendre. Il m‘est tres agrйable de voir, les amis de Madame Szymanowska, qui m’honore aussi de son ammittiй. Elle est charmante comme elle et belle et gracieuse comme elle est charmante[11]… Предлагаю, чтобы ты со мной встретилась в Бланкенхане. Я выехал бы верхом в нужное время. Когда мы находимся в жесточайшей нужде…».

И снова этот неприятный чужой человек:

– Могу ли я к вам присесть? Простите, что я навязываюсь, но я здесь чужой. Уже две недели я брожу по Веймару, пытаясь хоть как-то проникнуться странным климатом этого города, вы ведь понимаете, что я имею в виду, правда? Вы меня извините, что там, в музее, я, может быть, слишком уж назойливо поглядывал на вас, но меня заинтересовало, что вас привело в дом великого поэта, который так давно умер и все же живет – в вас, во мне. Нет, нет, прошу не возражать и не соглашаться. Ведь это, в сущности, не имеет никакого значения, хотя я уверен, что вы любите литературу так же, как когда-то любил ее я. То, что я тогда чувствовал, было слепой любовью, сейчас я смотрю на свой идеал несколько другими глазами. Знаю, что и он не без недостатков.

– Неужели вы тоже пишете? – заинтересовался я.

– О нет, упаси Бог. Впрочем, почему я сказал «упаси Бог»? Ведь это так прекрасно – уметь хорошо писать. Да, я когда-то хотел стать писателем, но мой отец, довольно известный врач, заставил меня изучать медицину. Сейчас я много путешествую. Люблю знакомиться с новыми людьми. Мне сорок пять лет. А вам? Простите, может, я у вас отнимаю время. Вдруг вы хотите побыть один?

Я посмотрел на часы. Иоанна, вероятно, уже запаковала свои чемоданы.

– У меня полно времени, – улыбнулся я, – и мне тоже сорок пять лет, если это вас интересует.

– Вы плохо обо мне думаете, – возмутился он. – Я не сую нос в чужие дела, и в действительности возраст или профессия моего собеседника не имеет для меня почти никакого значения. Впрочем, это легко можно понять после продолжительного разговора. Но я убедился, что люди начинают больше доверять друг другу и становятся разговорчивыми лишь после того, как будут соблюдены некоторые формальности. Ганс Иорг. Доктор Ганс Иорг.

Я поднялся со скамейки, назвал свою фамилию и профессию. Тут он рассмеялся:

– Мы называем друг другу свои имена и фамилии, словно имеет какое-то значение, зовут ли меня Ганс Иорг или Петер Функ. В некоторых странах необходимо еще сообщить и свое отчество. Однако, вероятно, больше пользы было бы, если бы мы называли свою группу крови или сколько в ней сегодня содержится лейкоцитов. Может случиться, что кто-то из нас попадет под машину, заболеет или с ним произойдет какая-нибудь другая неприятность. Тогда вы скажете: «Я не знаю, как этого типа зовут, но у него нулевая группа крови». И человека можно спасти. А какая польза от того, что вы скажете: «Это Ганс Иорг, адрес у него такой-то и такой-то, личность романтическая, женат»?

Он меня развеселил.

– Можете быть уверены, что для меня не имеет никакого значения, как зовут и сколько зарабатывает человек, с которым мне приятно разговаривать. Другое дело, если бы он предложил мне заплатить по его векселям.

Иорг спросил серьезно:

– А если бы я был женщиной? Предположим, красивой, молодой, кокетливой?

– Пригласил бы ее в гостиницу «Элефант», и мне было бы все равно, зовут ли ее Герда, Хильда или Доротея.

Я вспомнил припухшие глаза Иоанны, ее бесконечное «ты – обманщик», и неожиданно меня охватило чувство, что этот человек знал о наших отношениях и хотел меня оскорбить.

Но Иорг добродушно улыбался, и мне показалось, что он потянулся к моей руке, словно хотел взять и проверить пульс. Такие жесты всегда действовали на меня успокаивающе, особенно в детстве, когда я часто болел ангиной, и мой отец, в белом халате и со стетоскопом на груди, садился на краешек моей постели.

– А если бы женщиной были вы? – упрямо продолжал он свой допрос. – Ну, скажем, молодой и красивой женщиной, которая отдыхает в парке, и рядом с ней присел мужчина, возможно, более молодой и красивый, чем я? Неужели вы так же беспечно отнеслись бы, а вернее, вы, как женщина, к имени, фамилии, доходу собеседника?

Я пожал плечами:

– Вы хотите мне открыть довольно банальную истину, что мужчины более готовы, чем женщины, к анонимным контактам?

– Почему же тогда женщины так часто жалуются, что их обманули?

Я насторожился. А вдруг он жил в нашей гостинице и слышал ночные вопли Иоанны, то, как она кулаком стучала по столу, ее стоны и всхлипывания?

– Не знаю, – ответил я резко.

– Потому что им нужна любая правда. Или хотя бы видимость правды. Правды стереотипной.

– Почему вы мне об этом говорите? – подозрительно спросил я.

– Я трижды видел вас в Доме Гете с высокой, бледной женщиной. Сегодня вы были один. Как вы уже знаете, я тоже хожу туда часто, но вы никогда не обращали на меня внимания. Знаю, что во мне ничего особенного нет. Я бесцветный. Но чтобы вас не отпугнуть, признаюсь, что это нечто вроде защитной окраски. И прошу на меня не обижаться за то, что я признался, что я знаю об этой высокой и бледной женщине. Четыре раза в Доме Гете! Боже мой, разве такой человек не заслуживает дружбы Ганса Иорга? Дело в том, что я вел наш разговор именно так по одной простой причине: мне не хотелось вам представляться, и в то же время я не должен показаться невежливым. Не люблю говорить, кто я, как меня зовут, сколько я зарабатываю, что люблю, а что ненавижу, поскольку всякий раз, когда я заявляю, что доволен своей жизнью, что являюсь владельцем процветающей клиники, что у меня терпеливая и умная жена, хороший сын, я путешествую, наслаждаюсь прекрасными пейзажами и не отказываю себе ни в чем, я замечаю, как в глазах моего собеседника появляется неприязнь. Нам импонируют люди, о которых говорят, что «у них все получается», но мы их не любим. Неужели вы отважитесь сделать персонажем своей книги человека, у которого все получается, и он счастливо доживает до преклонного возраста? К концу жизни вы отметили бы его печатью трагедии. С какого момента Сорель перестает быть симпатичным? Когда он начинает делать карьеру. Неужели Вокульский был бы таким же милым человеком, если бы заключил в объятия панну Ленцкую, изгнал купцов-евреев, продолжал бы руководить компанией вместе с князьями и нажил бы миллионы и кучу детей? Мы обожаем влюбленных нытиков, которые терзаются сомнениями. Или таких, у которых все шло хорошо, а потом все развалилось, и они оказались на самом дне. Христу не удалось создать Царство Божье на земле. «Распни его», – кричали люди, ибо таковы правила драмы и вообще великой литературы. Иначе человеческая судьба не приобретает характера метафоры и перестает быть универсальной. А я нуждаюсь в вашей дружбе. Хочу, чтобы вы забыли, что меня зовут Ганс Иорг, что у меня терпеливая и умная жена, процветающая клиника, хороший сын, что я люблю жизнь и умею ею наслаждаться. Поэтому я вам расскажу о себе, чтобы вы не приняли меня за кичливого дурака, которому в жизни повезло и который – о ужас! – чувствует себя счастливым. Я – доктор Ганс Иорг. Запомните, врач, который видит в ваших глазах страх и, даже не коснувшись руки, знает, что у вас учащенный пульс. И все же я не считаю себя врачом по призванию. Возможно, моим призванием было бы литературное творчество, но еще в девятнадцать лет меня убедил отказаться от этого занятия отец. «Зачем тебе такая профессия?» – спросил он меня с искренним удивлением. «Потому что меня интересует человек», – ответил я гордо. Но он только пожал плечами: «Писатели мало знают о человеке. Ведь они видят человека как бы снаружи, его оболочку, рельефную имитацию. Конечно, они пытаются исследовать и душу, сферу психических ощущений, больше того, говорят, что это как раз и является предметом их изучения. Однако они судят человека по его словам и поступкам, а уже к ним приспосабливают сферу психических ощущений. Они становятся похожими на тех врачей, которых интересует лишь проявление болезни. Сколько книг, сын мой, напоминают шаманские обряды по изгнанию злого духа из существа, называемого человеком. Сколько книг в качестве предмета исследования выбирают „одержимость“ злым духом, воплощенном в фатальной женщине, несчастной любви, неискреннем друге? Немногие писатели знают анатомию человека и понимают метаболические процессы, пытаются разгадать прекрасный и так легко подверженный порче чудесный механизм человеческого тела. Сколько художников и философов противопоставляет убожество тела величию духа, так, словно тело и дух не находятся в тесном симбиозном союзе. Конечно, я говорю не о всех писателях. Некоторые из них, хотя бы Гете, интересовались не только человеком, но и природой, ибо человек является ее частью. Хорошо быть писателем, – продолжал свою мысль отец, – но начни со знакомства с анатомией человека, который должен стать объектом твоего художественного творчества. Учись, как когда-то учились великие художники. С изучения каждой мышцы. Пойми, почему человек двигает рукой так или иначе, что с ним происходит, когда он ходит, когда ест, спит, когда чувствует влечение к женщине. Что происходит в его организме, когда в нем просыпается чувство ненависти или любви». Так говорил мой отец; но, может быть, вам скучно меня слушать?

– Нет, продолжайте, господин Иорг, – ответил я, незаметно бросив взгляд на часы.

– Так вот, дорогой друг, я воспитывался в доме, где постоянно говорили о механизме человеческого тела, хотя отец больше любил художественную литературу, на память знал «Энеиду», читал в оригинале Гомера. Думаю, что он был врачом, какие сегодня редко встречаются. Отец мог часами выслушивать излияния пациентки, потом добродушно улыбался и заявлял: «Фрау Крюгер, вы рассказали мне о своих переживаниях, которые были бы достойны пера какого-нибудь великого писателя, а теперь ложитесь, пожалуйста, на этот диван и раздвиньте ноги: мы возьмем мазки из влагалища, потом сделаем анализ крови и исследуем спинномозговую жидкость. Возможно, если результаты окажутся благополучными, мы вам выпишем лекарства, и вы не будете так часто простужаться, стоя вечером у клуба, где, как вы говорите, ваш муж постоянно встречается с разными любовницами». И порой я с искренним возмущением замечал, как отец, откладывая только что прочитанную книгу, полную драматических и бурных страстей, так же добродушно улыбался, и мне казалось, что он сейчас скажет: «Все это очень красиво и трогательно, а сейчас, фрау, ложитесь на диван и раздвиньте ноги, мы возьмем мазки из влагалища, потом сделаем анализ крови и исследуем спинномозговую жидкость».

– Отвратительно, – сказал я.

– Вот именно. Я с вами согласен, – подтвердил Иорг. – Так к литературе подходить нельзя. Думаю, что так вообще нельзя подходить к человеку. Ведь это прекрасное, необыкновенное существо, так же далекое от животного, как звезда от звезды. Уже сама мысль о том, что кто-то осмелился бы взять мазки из влагалища Анны Карениной, Наны, Лолиты, Изабеллы Ленцкой, мадам Бовари является пощечиной не только хорошему вкусу, но и всему человечеству. Исследовать спинномозговую жидкость Манфреда или Конрада, Раскольникова или Жана Батиста Кламанса в поисках причины их необыкновенного поведения – это чистое сумасшествие. Да, я вижу отвращение на вашем лице. И все же у моего отца, хотя он был добрым и уважаемым человеком, иногда появлялись такие идеи, и скрывал он их только из-за большой, привитой ему с детства любви к литературе. Странно, но, хотя я и понимал, что, по сути дела, знание человеческого тела вовсе не обязательно для профессионального писателя, я все же дал себя убедить отцу и закончил медицинский факультет. Будучи молодым врачом, я начал работать в большой клинике. Был ли я хорошим врачом? Или хотя бы старался стать хорошим врачом? Нет, друг мой. Это было невозможно. Чем дольше я общался с больными, чем больший запас знаний скапливался в моем мозгу, тем сильнее становилось родившееся во мне подозрение, что все мы лишь игрушки в руках богов. Поэтому тогда мне стала близка греческая литература, где судьба человека определялась силами, существующими вне его, и никто не мог избежать своего предназначения. Ибо люди, с которыми я имел дело, были похожи на героев греческих трагедий, отмечены и заклеймены обстоятельствами, на которые они не имели влияния и иметь не могли, поскольку они разыгрались задого до их зачатия. Вот великий актер, которого в смирительной рубахе пришлось вывести со сцены, потому что когда-то, еще до его рождения, отец, возможно, в каком-то лупанарии[12], заразился сифилисом.

Знаете ли вы, что происходит с индивидуумом, у которого слишком много генетического материала или, с другой стороны, нехватка этого материала? А какие последствия приносит недостаток генетического материала? Вы смотрите на человека как на дом с удивительно прекрасной архитектурой, но одновременно вы знаете, что этот дом через мгновение рухнет, потому что кто-то там использовал неподходящий материал. Нет, это плохое сравнение. Фундамент здания можно откопать, укрепить, предупредить жителей, чтобы они вовремя его покинули и переехали в другое место, а человек может неожиданно рухнуть, как большая башня, и иногда мы даже не знаем, отчего это случилось. Под твердым сводом черепа происходят процессы, которые мы не до конца понимаем и на которые мы можем лишь частично воздействовать. Там что-то рождается, что-то умирает, что-то странно и ужасающе изменяется. Вольному воля? Смешно считать, что человек волен поступать, как хочет, когда у него медленно, но непрерывно, из месяца в месяц развивается опухоль мозга. Знаете ли вы, сколько ежесекундно умирает у вас нейронов? И что человек, с которым вы в данный момент разговариваете, завтра может оказаться совсем другим, хотя носит ту же фамилию и та же фотография вклеена в его паспорт. Вы были кем-то другим вчера, кем-то другим стали сегодня, кем-то другим будете завтра. Вот любящий глава семьи и достойный уважения чиновник неожиданно появляется в городском парке, чтобы перед маленькими девочками обнажить свой половой орган. Вот деликатный, утонченный поэт, стихи которого звучат в моей памяти как самая прекрасная музыка, привезенный в мою клинику во время ночного дежурства, воет под письменным столом, как степной волк. Приятное лицо, прекрасные, умные глаза, что же там случилось за лобной костью? Ecce homo[13].

Он убил своих родителей, разрубил на части собственную мать и смеялся мне прямо в лицо, когда я расспрашивал его о подробностях. Schizofrenia simplex[14], мой дорогой, но разве это что-нибудь объясняет?

И неужели после всего того, что известно о механизме человеческого тела, можно стать писателем? Что касается меня, то после нескольких лет работы я вдруг почувствовал, что еда перестает доставлять мне удовольствие, я не могу спать, теряю охоту заниматься любовью. Я понимал, что это значит, и меня охватил страх, мне казалось, будто и меня прокляли боги. Однажды я положил записку на столе отца, такую же записку оставил жене и уехал, чтобы испытать свою судьбу. Я помню, что тогда шел дождь, и я вел свою машину под шуршание бегающих по стеклу «дворников». Я говорил себе: «Ты не врач, тебя зовут вовсе не Ганс Иорг. Ты – Никто. И можешь стать тем, кем захочешь». И вдруг я почувствовал огромное облегчение, захотелось жить и действовать, мир, несмотря на потоки дождя, показался мне прекрасным и симпатичным, я начал думать о любви. Я остановился в маленьком городке, купил газету и начал просматривать ее, с удовольствием уплетая свиную отбивную. В газете было объявление, в котором говорилось, что какой-то человек ищет компаньона с наличными деньгами для небольшого дела, речь шла о продаже тюльпанов. Я взял деньги в банке и стал предпринимателем. Так я решил обмануть богов и избежать своей судьбы. Впрочем, я это делаю до сегодняшнего дня, время от времени пытаясь изменить свою личность. Я был крестьянином, и с большой радостью, в высоких резиновых сапогах, перемазанных землей, ходил за трактором, который пахал мой кусочек земли. Ездил с археологической экспедицией на раскопки. Работал барменом в пивной. Забавно, но я даже пробовал свои силы в качестве автора романов. А вы? Неужели вам никогда не надоедала собственная личность? Не пытались ли вы когда-нибудь измениться, переродиться, стать другим? Я вам клянусь, что это совсем не трудно…

– Мне пора, – вскочил я со скамейки, – извините, уже поздно.

Я чувствовал, что ненавижу этого человека. До сих пор я так ненавидел только себя.

Она стояла у окна в халате и, не шевелясь, смотрела поверх крыш домов в какой-то только ей видимый мир, в котором, быть может, именно я с лицом, искаженном, словно в широкоугольном объективе, извивался в муках не имеющего конца страдания. Иоанна не упаковала чемодана, даже не вытащила его из-под кровати. Не повернулась она и в мою сторону, хотя я громко хлопнул, закрывая за собой дверь.

Последнее время я часто видел ее в такой позе, особенно после долгих и изматывающих скандалов. Часами, иногда даже до поздней ночи она могла так смотреть в окно, а возможно, в себя, или в меня, а может быть, в прошлое, которое, как она утверждала, я у нее украл. Иоанна была непричесана. Черные, густые кудри, которые я когда-то любил целовать, сбились в толстые колтуны. Лицо без косметики прорезывали глубокие темные морщины, которые делали ее старше, намного старше. Спина была сгорбленной из-за выпирающих худых лопаток. Иоанна мало ела, утверждая, что ненависть ко мне лишает ее аппетита.

– Может, пойдешь поужинаешь? – спросил я тихо. – Я думал, что ты уехала, и перекусил в городе.

Ответ можно было услышать сейчас или через час, а может быть, через три часа, завтра или вообще никогда. Но она отозвалась сразу же, продолжая смотреть в окно:

– Ты хотел, чтобы я уехала.

– Да. Ведь мы об этом говорили все утро. Мы – люди воспитанные, отдаем себе отчет в том, что говорим, и отвечаем за свои поступки. Ты утверждала, будто наша любовь умерла, я даже согласился с тем, что именно я ее и убил, поскольку не умею по-настоящему любить и никогда, как ты утверждаешь, тебя не любил. Мы уже не можем жить друг с другом без ненависти, и ты сказала, что нам надо расстаться. Это должно было произойти сегодня.

Я почувствовал сухость в горле, язык у меня был шершавый, ни капли слюны во рту. Я заглянул в шкафчик, куда я вчера поставил бутылку водки, но в ней почти ничего не осталось.

– Выпила, – заметил я, но без всякого упрека в голосе.

– Это ты меня научил пить. Только ты. До тех пор, пока я с тобой не познакомилась, я и капли не брала в рот.

– Действительно. Но я знаю, когда следует остановиться.

– О да. Ты человек благоразумный, – едко заметила она. – Но может ли твой разум посоветовать, куда мне идти? У меня уже нет дома, нет детей, нет даже тебя.

У водки был острый, неприятный вкус. Рюмку я не допил. Ждал.

– Оставь немного, – попросила Иоанна и повернулась ко мне.

Она взяла недопитую рюмку и опять вернулась к окну; за стеклом ничего не было видно, уже наступила ночь, неон на другой стороне улицы не горел, фасад огромного административного здания в это время был темен.

– Я тебе предлагал, что уеду и оставлю тебе свою квартиру. Я купил в деревне дом, надеясь, что мы будем жить там вместе. Но ты не умеешь жить без людей и заставила меня вернуться сюда. Сейчас ты говоришь, что тебе никто не нужен, но отсюда уезжать не хочешь. Значит, уеду я и оставлю тебе квартиру. Квартира очень удобная, в моей комнате можешь оборудовать себе мастерскую. Ведь ты же так хорошо рисовала!

– Я сама знаю, кем была! – сказала она со злостью. – Возможно, не была так знаменита, как другие, но со мной считались. Этого ты не станешь отрицать.

– Нет. Может быть, я и полюбил тебя за талант.

– Лучше не произноси таких слов, иначе я тебя ударю. Не надо мне напоминать, кем я была, и что именно ты меня уничтожил. Да, ты, только ты. Один ты. Из-за тебя я бросила свой дом, детей, Яна…

– Он тебя бил. Издевался над тобой. Относился к тебе как к собаке. Помнишь, как ты выглядела, когда первый раз пришла ко мне? Помнишь, почему не хотела раздеться? Потому что ты вся была в синяках. А полосы на спине? До сегодняшнего дня ты мне не сказала, чем он тебя бил.

Иоанна отвернулась от окна, улыбнулась и даже – что меня встревожило – к ней вернулось хорошее настроение. Затем выпила оставшуюся водку и поставила рюмку на стол.

– Он бил меня кабелем. Да, это было больно. Я умирала, живя с ним, он бросил меня на самое дно. Я перестала быть человеком. Но случались такие минуты, когда он поднимал меня на вершины. Ты этого не делал никогда.

Она подошла ближе.

– У тебя тоже появилось желание взять кабель в руки. Ты тоже хочешь меня ударить.

Я отошел и встал на ее место у окна.

– Нет, Иоанна. Я тебя не ударю. Возможно, это сделать необходимо. Но поверь мне, я никогда не ударил ни одной женщины. Это противоречит моей натуре. Во мне все бунтует против насилия. Я думал, что именно поэтому ты и полюбила меня.

– Ты просто слабый человек, – заметила Иоанна. – Мягкий, глупый, маленький человечишка. Ты даже не способен уйти и оставить меня здесь одну. Нет! – она ударила кулаком по столу и истерически закричала: – Ты не можешь оставить меня после всего того, что ты со мной сделал! Я не умею быть одна! Не хочу быть одна! Я убью себя, понимаешь! В один прекрасный день я перережу себе горло или выпрыгну из окна!

За окном было темно. Неон погас месяц назад, здание выглядело вымершим, как после пожара.

– Схожу в магазин и куплю что-нибудь выпить, – сказал я.

Когда я вернулся обратно, в комнате горели все лампы, стол был накрыт чистой скатертью, в подсвечнике стояла зажженная свеча. Иоанна, что-то тихо напевая, расставляла на столе рюмки.

– В нашем доме в деревне я раскрашу тебе всю стену в спальне большими красными розами, – сказала она. – Комнату наверху я сама оборудую. Тебе нужно будет поставить столик для пишущей машинки. И купить вторую машинку. Для меня. Разве это дело – постоянно нанимать машинистку. Нет, я не хочу печатать твои романы, но могу хотя бы перепечатывать письма. Их приходит все больше и больше. Это прекрасно, правда? Вчера из издательства прислали целую пачку. Почти двадцать писем. Я их все прочитала. Это после твоей «Розамунды». В основном пишут женщины лет тридцати. Они думают, что ты их хорошо понимаешь и, наверное, это правда. Ты нежный, деликатный, чуткий…

Я вытащил пробку из бутылки. Чмоканье пробки вызвало у меня чувство тошноты, которое усилил запах алкоголя.

– А еда? Может, откроешь какую-нибудь консервную банку? – спросил я.

– Если хочешь, конечно, могу подать сардины, но у меня нет хлеба. Есть только соленые палочки и крекеры.

– Тебе все же надо что-нибудь съесть, – буркнул я, разливая водку по рюмкам.

– Да. Ты чуткий и деликатный, у тебя было много женщин. Скажи, скольких ты имел?

– До тебя не было ни одной.

– Почему ты не хочешь со мной поговорить серьезно? Из-за этого мы так часто ссоримся, ты относишься ко мне как к идиотке, которая ничего не знает и ничего не понимает. Ты просто играешь со мной. Я тебе нужна в постели, ну, может быть, как прислуга, а теперь ты еще и хочешь сделать из меня бесплатную машинистку, но поговорить со мной, рассказать мне о себе, о том, что ты думаешь, что чувствуешь, что собираешься писать, – это уже без меня. Для этого у тебя есть коллеги, друзья.

– У меня нет друзей…

– Конечно, нет. Ты никого не любишь, вот почему и тебя никто не любит. Когда-то здесь бывало много людей. Прекрасных, известных во всем мире. Сегодня уже никто не приходит. Тебе они не нужны. Ты никого не приглашаешь. Почему?

– Потому что ты этого не хочешь.

– Я? – возмутилась она, выпивая четвертую рюмку. – Опять хочешь сказать, что я виновата. Это я убила нашу любовь, это я сделала из нашего дома ад. А ты знаешь, что говорит о тебе твоя жена? Что говорит о тебе твой сын? Что в один прекрасный день ты вернешься к ним так же неожиданно, как ушел. Потому что ты слабый, никчемный обманщик. «Великий писатель», – сказала о тебе эта маленькая, глупенькая, прелестная идиотка, которая без ума от твоей профессии. Да она не доросла тебе даже до колен. Она закрывала глаза на твой подлый, противный, двуличный образ жизни, готова была даже меня принять, только бы иметь при себе мужа-писателя, автора романчиков, которыми зачитываются домохозяйки. Она испытывала оргазм, когда уборщица ей говорила: «Какую прекрасную книгу написал ваш муж».

– Оставь ее в покое! – рявкнул я.

– Нет, мой дорогой! Но если ты ее защищаешь, то объясни, почему ты начал флиртовать со мной? Что ты искал во мне и что нашел? Почему именно при мне ты написал самые лучшие сцены «Розамунды»? И все же скажи, не испытываешь ли ты страх?…

– Не пей больше…

– Скажи, ты не боишься, что однажды все поймут, что ты просто обыкновенный обманщик? Что все тобой написанное – это сплошной вздор, обман, банальности?

Тут она опрокинула на скатерть полную рюмку.

– Прости, – пробормотала Иоанна.

Она неловко поставила рюмку на большое мокрое пятно от разлившейся водки.

– Налей! – приказала она.

– Нет, хватит.

– Тогда я сама себе налью, – захихикала она. – В таких делах я вполне могу обойтись без тебя.

Я пересилил нарастающее во мне отвращение и залпом выпил свою рюмку.

– Я беспокоюсь о тебе, – начал я, – ты почти ничего не ешь, у тебя бывают периоды сильной депрессии, слишком много пьешь, совсем перестала рисовать. Неделями у тебя не появляется желания залезть в ванну. Тебе надо обследоваться у специалиста, или позволь, я сам поговорю с ним о тебе…

Иоанна отставила рюмку. Затем положила ладони на стол. Ее руки беспокойно двигались, словно каждая из них жила какой-то своей жизнью. Они напоминали белые морские звезды, сжимающиеся и раскрывающиеся в каком-то ужасном ритме.

– Хочешь из меня сделать сумасшедшую? – спросила она тихо. – Это очень хороший способ избавиться от женщины. Знаю, что у тебя есть друзья-психиатры, которые в любой момент готовы подтвердить, что я ненормальная и засадить в палату без дверных ручек.

– Я думал о психологе…

Она встала из-за стола и, легонько покачиваясь, направилась в кабинет, откуда вернулась с пачкой писем.

– Тебе кажется, что ты великий писатель, потому что ты состряпал несколько романов, в которых собственное представление о жизни изобразил как реально существующую действительность. Но кто-то тебе все же должен сказать правду. Тысячам читателей ты кажешься мудрым, всеведущим, прекрасным. А кто ты на самом деле? Подлый, глупый и беспомощный человечек, который ничего не знает о жизни, о людских бедах, о душевных сомнениях женщин и мужчин. А ведь тебе пишут, веря, что ты поможешь решить их проблемы, что дашь им какой-нибудь совет, приободришь их. Хватит ли у тебя духа, чтобы вчитаться в крик человеческого отчаяния? Эти письма припирают тебя к стенке, давят как таракана.

Иоанна стояла у стола, время от времени теряя равновесие, и читала, то смеясь, то произнося текст крикливо, хрипло, почти плача:

«Прочитав Вашу „Розамунду“, я решила написать Вам, поскольку мне кажется, что только Вы, такой чуткий и умный, сможете меня понять и найти выход из моей трагической ситуации. Я часто думаю, от чего страдала бы больше – от того, что любимый мужчина умер, или если бы он оставил меня, уйдя к другой. Когда состояние моего мужа было опасным, я готова была отдать его другой женщине, лишь бы он только жил, не важно где и с кем. Он умер, и все мне говорят: „Вы потеряли мужа, но у вас есть дети, жить надо для них“. Но мне этого мало. Возможно, я нетипичная женщина, больная, ведь мне кажется, что мир рухнул у меня под ногами. Двадцать лет совместной жизни – для меня они промелькнули как одно чудесное мгновение. Так во что же мне верить и чего ждать?…».

«Мне тридцать два года, у меня высшее образование, двое очаровательных детей и муж, из-за которого мне завидуют все приятельницы. Он мой ровесник, не пьет, не курит, заботиться о семье, любит детей и вроде бы – чудеса да и только – даже не изменяет мне. Вы скажете – ненормальная женщина, что ей еще надо от жизни? Так вот, мне надо немного – хочется капельку душевности, нежного слова, улыбки и ежедневного общения. Мой муж утверждает, что мир и жизнь слишком суровы, чтобы позволять себе романтические вздохи. Жена должна быть надежным партнером, а не носящейся со своими чувствами мимозой. В интимных моментах муж обвиняет меня в холодности, заявляет, что я ледяная сосулька, а я уже не могу заставить себя быть нежной и чувственной, как в первые месяцы нашего брака. Однако я понимаю, что могла бы быть другой, если бы ко мне иначе относились. Несмотря ни на что, я его люблю, но бывают моменты, когда я совершенно серьезно думаю о том, чтобы найти себе другого партнера…».

Иоанна перестала читать, потому что на нее напала икота. Она хохотала, захлебывалась от собственного смеха. Потом налила водки, выпила.

– Банальности, правда? Глупые, идиотские письма. А ведь это обычные человеческие проблемы, пан писатель! И что вы этим людям советуете?

«Глубокоуважаемая госпожа. Благодарю за слова признания моего творчества. А что касается Ваших внутренних конфликтов, настоятельно прошу вас обратиться к социологу…»

– Слушай дальше, маленький обманщик. Вот твоя читательница:

«Мне двадцать семь, мы женаты четыре года. У нас есть трехлетняя дочь. Наша совместная жизнь складывалась не лучшим образом, потому что мы не смогли найти общий язык, муж много работал и постоянно был в разъездах. Я его умоляла, чтобы он поменял работу и почаще был со мной, но он об этом даже слышать не хотел. Я стала очень нервной, мне все труднее стало сдерживаться, ссоры возникали из-за каждого пустяка. И вдруг в один прекрасный день муж меня бросил. Я ужасно переживала его уход. Он навещает нашего ребенка, но утверждает, что ненавидит меня. Я не могу в это поверить. Я многое передумала и поняла, что могу стать другой. Но как его убедить, чтобы он поверил?».

«Мне двадцать четыре года, уже год я замужем, у меня чудесный и умный муж, но наша совместная жизнь сложилась не очень удачно. Муж говорит, что я холодная, хотя он был моим первым мужчиной. Раньше у меня был жених, с которым мы только ласкали друг друга. Мне это доставляло большое удовольствие, и я была счастлива. Однако муж не испытывает от ласк никакого удовольствия, я тоже очень мучаюсь. Я люблю мужа и боюсь его потерять…».

– А эту к сексологу, правда? – захихикала Иоанна. – А предыдущее письмо? К психологу, а может, к психиатру? Или ты напишешь: «Считаю, что Вам надо посоветоваться с юристом»? Слушай дальше:

«Я вышла замуж за человека, о котором все говорили, что он идеальный мужчина. Он и в самом деле такой, только я все время думаю о другом, который меня бросил. Он был пьяницей, бил меня, но иногда мне кажется, что я не могу больше жить без него. Все чаще я думаю о смерти…»

– К кому ты ее пошлешь? К психиатру? Да, да, именно так, дорогие писатели. Вы только одно можете делать безошибочно: посылать человеческие трагедии и проблемы к специалистам. «Рад, что вы высоко оцениваете мое творчество. Что же касается Ваших сомнений, советую Вам обратиться с ними к сексологу, юристу, психологу, к социологу, в бордель, на панель, в Лигу женщин, к общественному попечителю, положить голову под поезд, принять крысиный яд». Да, да, это прекрасно, это мудро, это забавно. Писатель, которому нечего сказать людям. К социологу, в бордель, к психологу, к черту, в сумасшедший дом. Увертки, постоянные увертки. Вы все время пытаетесь уклониться от человеческих несчастий. К невропатологу, к хирургу, к гинекологу. Взять довольно большой камень, как следует обвязать его толстым шпагатом, но ни в коем случае не бумажным, найти мост повыше над достаточно глубокой рекой. Или: «Отправьтесь на прогулку в лес, где растут большие деревья. Там вы найдете сухой, не очень высоко растущий сук… Благодарю за признание моего творчества. Лучше всего Вы сделаете, если возьмете развод или найдете себе другого, столь же любимого человека».

– Ты пьяна, – заметил я.

– Да, дорогой, я совершенно пьяна, – покачиваясь, она тяжело опустилась на стул и перед своим лицом сделала какой-то неопределенный жест рукой.

Я задул свечу. Иоанна точно так же угасла. Склонив лоб на правую ладонь, она что-то бессмысленно шептала. Левая рука слепо шарила по столу в поисках рюмки. Я отодвинул рюмку подальше, она была пуста, в бутылке тоже ничего не осталось. Ладонь все еще ползала по скатерти. Все медленнее и медленнее. Она напоминала умирающую змею. Наконец рука застыла, пальцы раскрылись, так после агонии коченеют мышцы.

– Я пойду спать, – пробормотала она.

– Вымойся! Иди в ванную, слышишь?

Иоанна тихо засмеялась. Казалось, что ее глаза ничего не видят. С рукой, вытянутой вперед, она пошла в ванную, а я неподвижно сидел у стола и думал о том, что мне надо сделать множество дел, но знал, что ничего делать я не буду. Не соберу чемодан, не куплю билет, не выведу из гаража свой автомобиль, не приму снотворного. Преступники – это люди, тоже достойные восхищения. Ведь нужно иметь много мужества, чтобы убить другого человека. Впрочем, возможно, это вопрос даже не мужества, а воображения.

Я вспомнил о лезвии, оставленном в станке для бритья, и пошел в ванную.

Иоанна сбросила с себя халат и нагая стояла, покачиваясь, перед ванной, в которую лилась теплая вода.

– Обопрись руками на мое плечо и влезай в ванну, – приказал я. – Потом держись за стену.

И тут я заметил, какая она худая. Смеясь, левой рукой она опиралась о стену, а в правой держала душистое французское мыло и, похихикивая, с наслаждением вдыхала его запах. Я намыливал ее бедра, ягодицы, живот, взъерошенные волосы лобка, вагину, груди, подмышки, спину и при этом чувствовал отвращение не к ней, а к самому себе, презирал не ее, а себя. Струя воды смывала пену с ее смуглой кожи, а она, похихикивая, нюхала французское мыло.

Я помог ей дойти до кровати, на которой смятая постель возвышалась, как груда грязного снега. Перед тем как заснуть, Иоанна долго кашляла, я боялся, что сейчас ее начнет рвать, но она заснула, неровно похрапывая. «Проклятый бронхит», – подумал я, раздеваясь.

Она проснулась перед рассветом. Ее горячая ладонь с хищными ногтями нашла мое тело, проскользнула под пижаму, потом опустилась ниже, до боли сжимая мой вялый член.

– Ты не мужчина. Ты давно уже не мужчина! – горестно воскликнула она.

Иоанна упала лицом в подушку и зарыдала. Кровать легонько подрагивала от ее глухого, тихого плача. Не знаю, как долго это продолжалось, потому что я заснул.

* * *

– Здесь, в этом кресле, умер Иоганн Вольфганг Гете 22 марта 1832 года, – говорила экскурсовод. – Обратите внимание, какой скромной была его спальня. Только кресло…

На белой скамейке в парке сидела пожилая женщина с двумя детьми, которые бегали вокруг нее.

– Мне кажется, на Фрауенторштрассе еще не закрылся неплохой бар, – сказал Ганс Иорг. – Если у вас есть немного времени, то мы могли бы там согреться, выпив чашечку кофе. День ясный, но становится холодно.

Я честно признался, что времени у меня много, поскольку женщина, с которой я живу, поссорилась со мной и на этот раз окончательно решила уехать. А мне хотелось бы где-нибудь переждать процедуру упаковки чемоданов. К тому же я не собираюсь провожать ее на вокзал.

– Понимаю, – кивнул он головой, не расспрашивая о подробностях, что настроило меня дружелюбно, хотя еще минуту назад я наблюдал за ним с некоторой неприязнью. У него из-под мышки торчала небольшая папка, из которой выглядывали обложки нескольких журналов. Я узнал «Medical Review» и «Playboy». Я не ханжа, с удовольствием рассматриваю красивых голых девушек на фотографиях, напечатанных на хорошей бумаге, но мне казалось неприличным идти с этим в дом Великого Олимпийца. «Medical Review» я мог бы еще ему простить, хотя предпочел бы, чтобы он читал какой-нибудь журнал по минералогии. Впрочем, я должен был многое ему простить, лишь бы как-то провести время до отъезда Иоанны.

– Вы вчера вспоминали, доктор, что можно изменить свою личность, так, как меняют пижаму. Конечно, это была шутка. Похоже, у вас сильно развито чувство юмора. Кроме того, вы сказали, что человек – как дом, у которого иногда бывает слабый фундамент. Не представляю, как можно полностью заменить весь фундамент, сохраняя всю конструкцию. Вероятно, я ошибаюсь. При современной технике это наверняка возможно. Только человек не похож на дом… Пиво, – сказал я официантке. – Вернее, два пива. Думаю, доктор, в это время уже не стоит пить кофе.

Я заглянул в меню. Там были только хек и морской окунь.

– Что вы выбираете? – спросил я.

Иорг заколебался.

– Пусть будет хек, – сказал он и добавил: – Вы, дорогой друг, слишком буквально восприняли мою метафору. Ни одна метафора точно не соответствует сущности, которую мы хотим выразить. Метафора напоминает мост, по которому, не промочив ноги, можно перейти на другой берег реки. Для меня важно не завязнуть в иле повседневности. Такое топтанье обычно бывает бесплодным. Сравнивая человека с домом, с башней, с прекрасным храмом, я не имел в виду его основательной перестройки, конструктивных изменений, а небольшие – хотя, признаюсь, довольно трудоемкие – усилия для достижения комфорта. К примеру, надо поменять перегородки, пробить какое-то оконце, через которое будет попадать больше света и зелени из близлежащего парка. Сколько людей отказывается от этого, потому что их пугают тяготы и заботы, связанные с такой работой.

– Ерунда, – прервал я его довольно бестактно, – представьте себе человека, которому неприятно любое насилие. И вот перед ним мечущаяся в истерическом припадке любимая женщина, в которой он открыл огромные пласты мазохизма. Он чувствует, что не доставляет ей наслаждения из-за того, что ему чужда жестокость. И все же он не может пересилить себя, ударить ее, хотя видит – женщина постепенно становится чужой.

– Самое трудное – начать, – сказал Ганс Иорг. – Первый раз это сделать труднее всего. Потом уже все идет гладко. Я знал многих впечатлительных и утонченных людей, которые, раз ударив свою жену, с этого момента били ее все чаще и чаще, постепенно входя во вкус. Вы, друг мой, продемонстрировали мне личность абстрактную, придуманную. Вы ее определили как «человека, которому неприятно любое насилие». Таких людей нет. В каждом человеке заключены большие или меньшие пласты мазохизма и садизма; дело в том, что у одних они скрыты глубоко, а у других лежат на поверхности. До некоторых пластов приходится докапываться очень долго, у других они на виду. К примеру, боль. Одни к ней более чувствительны, другие менее. Чувство боли нам нужно для жизни, для ориентирования в мире, оно является в каком-то смысле нашим компасом. В клинике, где я когда-то работал, мы столкнулись с человеком, который вообще не чувствовал боли. Это был калека. Ему пришлось сшить специальную защитную одежду, ему нельзя было работать, а по улице он мог ходить только с сопровождающим. То же самое произошло бы с человеком, которому чуждо любое насилие. Он не мог бы есть мясо, которое было частью убитой коровы, не смог бы разжевать стручок зеленого горошка, ибо сорвать такой стручок значило бы совершить насилие над прекрасным растением. К тому же он не мог бы ходить по земле, потому что бессознательно уничтожал бы муравьев и других маленьких насекомых. Думаю, что ему пришлось бы жить в инкубаторе под наблюдением существ, которые допускают возможность умеренного насилия.

– Я никогда не был силен в геологии, – улыбнулся я Иоргу. – Однако готов согласиться с вами о возможности прокладывания в себе туннелей к скрытым до сих пор отложениям и даже перемещения в себе пластов добра и зла, любви и ненависти. Не буду скрывать, и я иногда мечтаю о перестановке в себе тех или иных перегородок, как вы это называете. Но можете ли вы назвать инструменты, которые позволили бы это сделать? Где пневматические молоты, буры, различные сверла и сверлышки, щипцы, прецизионные пинцеты, отмычки, ацетиленовые горелки? Некоторые части нашей психики могут быть как несгораемые сейфы, ключ от которых потерян, а шифр забыт. Так где же, спрашиваю, эти инструменты, доктор Иорг?

– Литература и изящные искусства, мой друг. Я не знаю более тонких и разнообразных инструментов для вскрытия человека.

А потом он взглянул на мои руки, в которых я держал кружку пива, и грустно добавил:

– Как врач я также верю в фармакологические средства, простите, если я обидел вас этим замечанием.

Я почувствовал себя усталым, как всегда, когда мне приходилось брести через трясину трюизмов и банальностей.

– Это обычное пережевывание старых истин, господин Иорг, – сказал я со злостью. – Вы хорошо знаете, что о литературе можно сказать все. Она может быть инструментом, однако может им и не быть. Возможно, литература является лишь проекцией мира и настроений писателя, либо игрой воображения. Быть может, она воспитывает человека, но не исключено, что она вовсе его не воспитывает, а даже портит. После Первой мировой войны в Германии возникла самая мирная и гуманистическая литература, достаточно вспомнить Ремарка, Маннов, Фейхтвангера, Цвейгов и многих других прекрасных писателей. Думаю, что в то время там появилась самая замечательная пацифистская литература в мире. И все же именно в этой стране, с такой литературой, пришел к власти Гитлер и родился преступный геноцид… Впрочем, можно то же самое сказать и о любом предмете, например, об обыкновенном ноже, который я держу в руке. Для чего он служит? Чтобы резать хлеб? Для ваяния одухотворенной Мадонны? Для убийства?

На лице Ганса Иорга появилось печальное выражение.

– Мы друг друга не понимаем. Говорим на одном и том же языке и все же не понимаем друг друга. В меню есть только рыба. Вам все равно, что выбирать, а мне нет. Потому что для вас это просто рыба, а для меня рыба ассоциируется с саркомой – злокачественной опухолью, которая атакует человека, а все потому, что на разрезе ткань саркомы напоминает рыбье мясо. По-гречески «саркос» значит «рыбье мясо». Вы не видели, как у человека удаляют больной глаз, а я видел. Вот что нас разделяет, дружище. Вы говорили о человеке, которому чуждо любое насилие. Я ответил: нет такого человека. В каждом из нас можно докопаться до садистских пластов.

– Пойдемте отсюда, – предложил я.

На старом веймарском кладбище, под огромным куполом покоились в подземном склепе почтенные саркофаги Гете и Шиллера. Группа школьников, все с зажженными свечами в руках, декламировали под бдительным оком учительницы стихотворение Гейне:

Nach Frankreich zogen zwei Grenadier,

Die waren in Russland gefangen.[15]

– Это я изучал в первом классе лицея, – шепнул я Иоргу.

– А я начинал с Вертера, – шепотом ответил он.

Кладбище, серые памятники, кресты. Везде пожелтевшие листья, пустая скамейка возле надгробного камня. «Hier ruht im Gott…»[16].

– Вы любили «Страдания молодого Вертера»? – спросил Ганс Иорг.

Я молчал. А он прикрыл глаза и задал мне вопрос – в его голосе звучало восхищение, вызванное воспоминаниями:

– Помните ли вы эту прекрасную фразу из Вертера: «Не знаю, то ли духи поднимаются над этой местностью, то ли в моем сердце есть теплое небесное представление, которое все окружающее меня делает райским». Не надо мне отвечать, дружище. Вы человек благородный и начитанный. Вы не могли не восхищаться, впрочем, так же как и я, Вертером и его безумной любовью. Время от времени я и сегодня обращаюсь к книжной полке, вечером сажусь за немодный сегодня роман Гете и откладываю его со слезами на глазах. Страдания Вертера – это хорошая школа любви, не правда ли, друг мой? И в самом деле, романтическая литература представляет нам много таких прекрасных, безумных, несбывшихся любовных историй. Неужели Вокульского считали бы романтиком, если бы его любовь к Ленцкой не закончилась самоубийством?

– Это вопрос моды, mein Herr.

– Конечно, конечно. Однако как врач я должен отметить, что эпоха романтизма была временем господства шизотимиков[17] с некоторой долей скиртотимии[18], а в позитивизме, например, доминировали циклотимики[19] с экстраверсией[20] и эмоциональной синтонностью[21].

Но общество обычно состоит из одних и других. Просто писатели выдвигали на передний план раз одних, а в следующий раз других. На этом и основана литературная мода. Сейчас, к примеру, предпочитают шизофреников. Однако критики имеют склонность к идеализации всякого рода мод из прошлого, так сегодня идеализируется прошлое в стиле «ретро». Какие ассоциации вызывает у вас понятие «романтизм»? На память нам обычно приходит возвышенный герой, сила которого соответствовала его намерениям. А ведь некоторые романтические герои были унылыми личностями, как правило, на грани помешательства, несущими в себе какую-то тайну или печать преступления. Романтический герой, дружище, это не только Вертер, но также, а может быть, прежде всего, Манфред и Франкенштейн, праотец сегодняшних фильмов ужасов, Дракулы и Мабюзе. Но это не значит, что я как врач не задумывался, почему, например, почти все любовные истории в романтической литературе оказались несбывшимися, лишены либидо и, как правило, заканчивались сумасшествием или самоубийством. А ведь со времен Эскироля считается, что самоубийство является результатом психических нарушений, временных или длительных. Многие врачи склонны считать, что каждое самоубийство, кроме ритуального, такого как харакири, или совершенного из страха перед пытками, имеет своей причиной психические нарушения. Бертрам Браун, директор Института психического здоровья США, утверждает, что причиной по крайней мере восьмидесяти процентов самоубийств всегда является болезнь, которая носит название депрессии или меланхолии. Для депрессии, как и для шизофрении, часто характерно отсутствие сексуального влечения. Вы помните восклицание Вертера: «Она святая для меня! Всякая похоть молчит в ее присутствии». Вертер любил Лотту, но не хотел ее физически. Вокульский любил Изабеллу Ленцкую, но его нисколько не терзала тайна ее юбки, и тут уж дело не в традиции, поскольку Болеслав Прус мог без обиняков, хотя и без сегодняшней тривиальности описывать эротическую жизнь своих героев. И если он не вспоминает о таких деталях, стало быть, это обстоятельство имеет какое-то значение, над которым стоит задуматься.

– Вы хотите сказать, что любви без секса просто не бывает? – возмутился я.

– Ну, что вы, разве я посмел бы, – начал оправдываться Ганс Иорг. – Я хотел только сказать, что, возможно, слишком часто в литературе и в жизни словом «любовь» мы называем химеры, связанные с тем или другим человеком; химеры, являющиеся результатом болезненных состояний. Ведь я сказал вам во время нашего предыдущего разговора, что медицинские знания о человеке мешают углубленному пониманию литературы, на что вы не обратили внимания, возможно, восприняв мои слова как шутку. Сегодня я уже понимаю моего отца, когда он со снисходительной улыбкой откладывал в сторону какую-нибудь книгу. Представляю себе литературного критика, который кроме знакомства с литературой имел бы медицинское образование. Он хохотал бы, читая каждый второй современный роман.

– Один из самых интересных критиков в Польше, – прервал я его, – был врач Бой-Желенский[22].

– Вот именно. Не задумывались ли вы когда-нибудь над причиной многих его успехов и литературных открытий? Просто он другими глазами посмотрел на некоторые литературные произведения. Бой-Желенский прочитал их иначе именно потому, что был еще и врачом. «Снял хрестоматийный глянец», – говорили о нем. Впрочем, кажется, у него по этой причине было много врагов. Но с тех пор медицина добилась огромных успехов. Возможно, он в своем «снятии хрестоматийного глянца» сегодня пошел бы значительно дальше.

– Я знаю нескольких польских писателей, которые также получили медицинское образование, и оно им вовсе не мешает создавать традиционные произведения.

– Вы отвергаете возможность существования двойственности в человеческой натуре? В то время, когда он пишет книгу, ему не обязательно помнить свои медицинские знания, достаточно лишь ориентироваться в кругу литературных традиций. Можно пойти в церковь, помолиться, а потом красть. Молиться за то, чтобы нас не поймали на краже, разве не так? Что касается меня, то медицинские знания мне очень мешают. Вы не верите? Приведу один пример. В скольких книжках я читал, как прекрасные девицы в помещичьих усадьбах «покрывались румянцем», когда появлялись красивые молодые люди. Или при одном упоминании о выходе замуж на их лицах выступал «девичий румянец». Авторы нас убеждают, что этот румянец вызван чувством стыда, невинности, благородства сердца. Не исключено, что человек может «покраснеть от стыда». Но когда молодой, красивый мужчина подходит к молодой и прелестной женщине, берет ее за руку и намекает на возможное супружество, то где кончается румянец стыда и начинается явление, которое Мастерс и Джонсон назвали «sex-flush», то есть «сексуальный румянец»? Эти прекрасные и добродетельные барышни из хороших семейств вовсе не были более невинными, чем наши современные девушки, и нет причин считать, что в своих девичьих спальнях они не видели эротических снов и не занимались мастурбацией. Присутствие любимого мужчины должно было их сексуально стимулировать. И читая, как герой берет героиню за руку, а на ее лице «появляется румянец», мне хочется ему сказать: «Давай, давай, атакуй сильнее, она так возбуждена, что почти близка к оргазму. Ты этого не видишь, потому что она одета, но я тебе говорю, что у нее уже покраснела нижняя часть живота, затем румянец поднимается выше и выше, пока с шеи не хлынет на щеки». Но он не отваживается идти дальше, потому что этот румянец считает признаком застенчивой невинности.

Я пожал плечами.

– Вы мне не верите? – удивился Иорг. – Ну, что же, придется привести другой пример. Он касается так называемой «infelix amor», или несчастной любви, которая может довести до безумия. Художественная литература полна такими примерами. Автор романа обязательно должен заглянуть в эту сокровищницу, если хочет добиться хоть какого-то успеха. А между тем медицина подсказывает ему, что «infelix amor» является лишь продуктом богатого писательского воображения и социальной мифологии, родившейся на почве поверхностного наблюдения над некоторыми человеческими индивидуумами, – я здесь цитирую одного из самых крупных современных врачей. Состояние влюбленности у нормального человека проходит без каких-либо психических нарушений в смысле психопатологии. В то же время психопатов – как говорит этот врач – оно способно вывести из равновесия и, пользуясь медицинским языком, вызвать потрясающую реакцию. Счастливая или несчастная любовь может иметь сходство с психозом, но это, мой друг, состояние физиологическое. Только на почве психопатии, при воздействии еще и других окружающих человека условий жизни или болезнетворных факторов, несчастная любовь может стать почвой для некоторых реактивных состояний, но психозы на этом фоне неизвестны. К примеру, тяжкая меланхолия, которая не поддается психотерапии, наверняка вызвана не несчастной любовью – как бы больной упрямо на этом не настаивал и в чем бы было уверено его окружение – а, в принципе, имеет циклофреническую[23] почву.

В этом медики убеждались десятки раз после использования тимолептиков[24].

Выписываются лекарства – и вдруг человек оживает, становится радостным, чувствует себя освободившимся от своей несчастной любви.

– Ужасно, – сказал я.

– Почему? Неужели лучше, чтобы он покончил с собой, замучив перед этим женщину, которую одарил своей неразделенной любовью? Впрочем, если вы и в самом деле кого-то любите, а не впадаете лишь в любовную манию, то тимолептики не изменят ваши чувства. Настоящая любовь невосприимчива к фармакологии.

– Вертер? – спросил я с беспокойством. – Арбенин? Вокульский?

– Да, да, – покивал он головой. – Этих людей можно было спасти. В любой, даже провинциальной клинике. Вы писатель, значит, человек с богатым воображением. Представьте себе, что это не скамейка на кладбище, а письменный стол в клинике, на мне белый халат, а вы приводите ко мне пациентов. Да, да, пожалуйста, не стесняйтесь. Введите Вертера, пусть он говорит о себе и своих страданиях. Красивый, способный, образованный молодой человек. Жаль, что мы мало знаем о его прошлом, нам неизвестны его родители, болезни, которые ему пришлось перенести в детстве. Ничего мы не знаем и о его сексуальной жизни. Он приехал в эти края, увидел прекрасную Лотту и безумно влюбился. Лотта достойна такой любви, это мы должны признать, но тем более поразительны его навязчивые мысли о самоубийстве, которые терзают Вертера даже тогда, когда история с Лоттой могла кончиться для него счастливо, поскольку еще не приехал ее жених. Потом жених появляется, и снова навязчиво повторяются разговоры о том, что надо покончить с собой. После визита у Лотты Вертер восклицает: «Она святая для меня! Всякая похоть молчит в ее присутствии». Наконец, Вертер уезжает далеко, далеко, чтобы забыть о возлюбленной. Обычно мужчины пытаются забыться в объятиях другой, порой стараясь ее полюбить, как говорится, «через силу», заставляя себя усилием воли. Но он не из таких. Мы ничего не знаем о том, чувствовал ли он влечение к какой-нибудь женщине. Потом Вертер возвращается и убивает себя. Врач сказал бы: ситуативная депрессия… Талант Великого Олимпийца совершил чудо, из любви экзальтированного нервного юноши в депрессивном состоянии позже был создан образец любви несбывшейся, любви платонической. Возможно, мало кто сегодня снимает с полки «Страдания молодого Вертера», но нет никаких сомнений, что тип вертеровской любви закрепился в нашем сознании. И вот молодой человек, проявляющий здоровое либидо по отношению к своей партнерше, неожиданно слышит от нее, что он не умеет по-настоящему любить, ибо Настоящая Большая Любовь, такая как в книгах, является возвышенной и чистой, лишенной похоти. Вы говорили о ноже, что им можно резать хлеб, ваять, но и убивать. Вертером тоже можно убить, дружище.

– Вы лжете! – крикнул я.

Он погрустнел. Мне стало его жаль. Впрочем, возможно, я прежде всего жалел себя.

– Вы преувеличиваете, – сказал я примирительно. И тут же добавил: – Светит солнце, а здесь так холодно. Я слежу за листьями, которые на нас падают. Четыре слетели с дерева, которое растет возле той могилы. Подождем, когда упадет пятый, хорошо? Говорите дальше, доктор.

Иорг повеселел.

– Вы помните, что нашли на письменном столе в квартире мертвого Вертера? «Эмилию Галотти» Лессинга. Это прекрасная трагедия, мой друг. Вероятно, я никогда не пойму, почему перед смертью именно ее читал Вертер. Может быть, действительно Гете стремился сохранить аутентичность в связи со случаем Иерузалема, о котором ему писал Кестнер? Когда я ходил в школу, еще до получения аттестата зрелости, я был влюблен в одну девушку и время от времени пытался подержаться за ее грудь, а кроме того, совал руку ей под платье. Я говорил девушке, что люблю ее, но она мне не верила как раз потому, что я хотел коснуться ее груди и заглянуть под подол. «Ты меня не любишь, а только хочешь, – заявила она. – Настоящая любовь – это нечто другое. До тебя ко мне приходил один студент. О, да. Вот он по-настоящему любил. Он садился в кресло и смотрел на меня. Этого ему было совершенно достаточно, потому что его любовь была настоящей». Я пытался делать, как тот парень, но у меня ничего не получалось. Я выходил от девушки и очень страдал из-за того, что не умел по-настоящему любить, мне казалось, что я эротоман, которому хочется трогать женские груди, вместо того, чтобы сидеть в кресле и смотреть на любимую девушку. Мы как раз проходили «Страдания молодого Вертера». «Вот настоящая любовь», – говорила учительница. Я убедился в том, что Вертер никогда не испытывал желания касаться груди Лотты и запускать ей руку под платье. Вертеру даже сама мысль об этом казалась преступной. Другими словами, я, похоже, и в самом деле был больным, эротоманом: я не умел любить свою девушку. И я пошел посоветоваться к своему отцу, который попросту высмеял меня. В тот же день я отправился к девушке и спросил ее, что же случилось с этим студентом, который ее так любил. Она ответила: «Он слишком много учился и от этих своих занятий сошел с ума». Я почувствовал, что любовь моя к этой девушке неожиданно и бесповоротно улетучилась. Я почувствовал презрение к ней, к Вертеру, к своей учительнице. Представляю, сколько молодых людей, у которых нет отца-врача, мучаются мыслью, что они не умеют по-настоящему любить любовью чистой и возвышенной, лишенной секса. И что такого рода терзания часто вредно влияют на личность мужчины, но также и женщины, если она слишком долго носит в себе идеал чистой и только платонической любви. Я позже разыскал ту девушку, которую, рассердившись, когда-то бросил. Моя бывшая симпатия вышла замуж, у нее трое детей, однако она жалуется, что муж не любит ее по-настоящему, поскольку слишком часто общается с ней телесно, а по ее мнению, истинная любовь – это нечто совершенно другое. Эта женщина все еще помнит студента, который только смотрел на нее. Она когда-то написала мне, уже как автору романов, не стоит ли ей завести себе друга для души, я, естественно, ответил ей, чтобы она обратилась к психологу. Что касается меня, дружище, через какое-то время я снова обратился к «Страданиям молодого Вертера» и читаю их со слезами на глазах при свете своей варварской электрической лампы. Эта книга со временем не стала менее прекрасной. Мне не хватает только более глубокого комментария к так называемой «вертеровской лихорадке», к такому понятию как «вертеризм». Когда мой сын стал подрастать, я вручил ему экземпляр «Страданий молодого Вертера» со следующими словами: «Вот перед тобой книга, которая позволит отличить тебе любовь, развивающуюся на почве сильного невроза и ситуативной депрессии. Так здоровый человек не любит. Потом, сынок, я дам тебе книгу, в которой в качестве любви описана обычная похоть». Ну, что же, пора идти, дружище. Я знаю, что вас мучает. Вы тоже думаете, что не способны по-настоящему любить.

* * *

– Барбара, – говорил я, – моя любовь – как зеленые лошади, на которых мы мчимся через красные луга, розовые ущелья и рыжеватые реки, копытами топча заросли фиолетового вереска. Не оборачивайся, позади уже ничего нет. Не смотри вперед, там тоже все заполнено пустотой. Я – обезумевший от ревности Арбенин, я – Гамлет, который не может убить, я – Дон Кихот нашей любви, я – кающийся грешник, судья и папа римский. Посмотри на меня: все, что есть во мне, кричит, что любовь вечна.

* * *

– Вы не читаете «Плейбой»? – спросил меня Ганс Иорг.

– Нет.

– Жаль. Этот журнальчик когда-то возмущал многих, но с тех пор как начали выходить другие в том же роде, он производит вполне приличное впечатление. Там печатаются довольно хорошие фотографии обнаженных девушек, немного статей о сексе, любопытные интервью с интересными людьми, есть место и для хорошей литературы. Я также взял с собой новый номер «Medical Review».

– Я его тоже не читаю.

– Плохо, – он положил на столик, за которым мы сидели в кафе, полуоткрытую папку и указательный палец всунул между обложками обоих журналов. – Иногда я думаю, что наши знания о любви похожи на магнитную иглу, постоянно дрожащую и колеблющуюся между «Плейбоем» и «Medical Review».

– Еще есть Эрих Фромм, – заметил я.

– Простите, я забыл. После ужасов современного психоанализа человек окунется в его «Искусство любви» как в чистый родник. Что-то вроде «Love story». Его любовь так идеальна, что ее могут испытать только идеальные модели вроде тех, которых представляли Вебер и Юнг. Это хорошо для людей, уже настолько созревших, что, как говорит Фрейд, они могут стать сами для себя и отцом, и матерью. Однако я никогда не встречал такого человека, обычно он бывает не столь уж образцовым, а с конкретными достоинствами и недостатками.

– Вы можете предложить что-то другое?

– Немного порядочности, мой дорогой. Хотя бы настолько, чтобы казаться человеком, которого можно было принять в приличном обществе.

– В чем же вы меня хотите упрекнуть? Нет, на этот раз мы обойдемся без пива. Будьте добры, два кофе.

Ганс Иорг вынул из папки поблескивающую лаком мою «Розамунду», которая вышла в немецком переводе, что позволило мне наслаждаться комфортом в гостинице «Элефант».

– Неужели вы никогда не имели женщины? – спросил он.

– Ну как вам сказать…

– Много?

– Немного. Впрочем, это не совсем точный ответ…

– Неважно. Я вас понимаю. А девственницы? Бывали такие?

Я закашлялся от смущения. Он деликатно улыбнулся, повторил вопрос, добавив:

– Представьте себе, что на мне белый халат и на шее висит стетоскоп. Возможно, вам будет легче отвечать.

– Да, я имел дело с такими девушками.

Он постучал пальцем по лакированной обложке «Розамунды».

– Между вами и ими все происходило так, как вы описали в своей книге?

– Ах, вы именно это имели в виду, когда говорили о порядочности. Нет, было не так, как я описал. Но я, – сказал я ледяным голосом, – не пописываю ни в «Плейбой», ни в «Medical Review», господин Иорг.

– Но где-то ведь должна быть правда, разве не так?

– Возможно.

– Где?

– Ба, – засмеялся я, – вам сначала придется доказать, что правда об этом предмете кому-то нужна.

– Согласен, – Иорг легонько ударил по мраморной поверхности столика, – но для этого необходимо отправиться в мой номер в гостинице «Элефант». Там у меня несколько книг, которые будут нужны в качестве доказательств.

Было ясно, что этот человек стремился меня уничтожить. Ганс Иорг пытался переставить во мне все перегородки, как он это называл. Хотел меня расчленить при помощи тончайших инструментов, которые зовутся литературой. Меня радовала уже сама мысль, что все его эти буры, сверла, кайла, ацетиленовые горелки начнут сгибаться, ломаться, разрушаться, сталкиваясь с огромной и твердой материей культуры, которая залегала во мне, как лава, выброшенная извержением вулкана.

«Ничего у вас не получится, господин Иорг, к тому же мы находимся в Веймаре, колыбели человеческой мысли. Со мной вместе будут Гете, Гердер, Виланд. Да, да, именно Веймар, концерты Листа, Мицкевич, Шиллер, Иоганн Себастьян Бах, „Лоэнгрин“. Впрочем, у меня у самого достаточно высокий уровень культуры».

«Он просто шарлатан, – думал я, – живет в той же, что и я, гостинице, отсюда он столько обо мне знает».

Но мне было интересно, до каких же моих пластов он хочет добраться. Что во мне откроет? Мистера Джекилла или мистера Хайда? Я тут же начал вспоминать, какие грехи я совершил, однако решил, что он вряд ли докопается до чего-нибудь серьезного, разве что до нескольких не очень серьезных свинств. Но все они были маленькие, страшно маленькие. Возможно, совсем незаметные. Я мог считаться образцом добродетели. Меня даже не тянуло к продажным женщинам и мужчинам. Да, я мог гордиться собой.

– Слышали ли вы об американском литературном критике Бенджамене Литауэре? – спросил меня Ганс Иорг. – Знаменитость в своем роде. А ведь в недавнем интервью, данном Орлане Фалаччи, он заявил, что история литературы – это, с небольшими исключениями, перипетии сексуальных неудачников, потенцию которых отняли наркотики и алкоголь, врожденные или приобретенные пороки. Литауэр спрашивает Орлану Фалаччи, знает ли она, как сильно искажена картина мира, видимая глазами наркомана или гомосексуалиста, который с молодых лет вынужден скрывать свои наклонности, живет в постоянном страхе, опасаясь разоблачения, насмешек, общественного осуждения. Его поприще – это мужские писсуары, где он заводит знакомства и устанавливает контакты. Так он растет, полный ненависти к обществу, а потом, когда добивается чего-то в жизни, стремится взять реванш. Часто гомосексуалистами становятся психопаты: они лживы, склонны к предательству и к самому крайнему оппортунизму, они готовы на все, лишь бы им не мешали заниматься своим видом любви. Не хотелось бы перечислять фамилии…

– Не надо. Со своей стороны я могу назвать имена нескольких похотливых бычков. Вы знаете, что проделывал в борделях молодой Толстой? Мне кажется, что среди писателей точно такой же процент неудачников, как и во всем человечестве. Столько же наркоманов, импотентов, гомосексуалистов, алкоголиков.

– Все это прекрасно, дружище, – согласился со мной Иорг, – но Литауэр утверждает, что, если дворник его дома без конца пьет и у него дрожат руки, то для общества это безразлично, пусть о поведении дворника беспокоятся его жена и дети. Но обществу небезразлично, если подобные вещи происходят с хирургом, которому приходится оперировать пациентов. Не может это быть безразлично и применительно к существу, которое хочет выполнять роль демиурга и создателя нового мира.

– Господь Бог тоже был неудачником, господин Иорг. Чем вы объясните мне загадку, что наш мир выглядит так, как он выглядит?

– Не шутите, дружище. Литауэр предполагает, что в деградации молодого поколения в Америке в какой-то степени повинна также и литература, которая кормит нас ложным представлением о человеке.

– Ну и что? До тех пор, пока все это остается предположениями Литауэра, мне совершенно безразлично. Другое дело, если кто-то из таких рассуждений сделает практические выводы. Тогда уже придется браться за пистолет. Легче всего сказать, что во всем виноваты яйцеголовые. Почему нет хлеба и работы? Потому что писатели пишут плохие книги. Почему не идет дождь? Почему случилась засуха, почему подорожала нефть, почему родился теленок с двумя головами? В восьми километрах от Веймара расположен Бухенвальд. Здесь колыбель утонченной человеческой мысли, а там – место, отмеченное преступлениями. Прекрасное соседство. Возможно, так будет всегда. Пусть этот Литауэр скажет прямо, что старые писатели, как правило, умели писать, а молодое поколение так не может, поскольку оно недоученное. Как-то раз ко мне пришел автор популярных рассказов. Конечно, он знал, кто такой Кафка, но понятия не имел, кем был Кречмер. Когда-то я ему сказал, что его герой не может себя вести один раз так, а другой раз иначе, ведь он представил его нам в начале рассказа как циклотимика, а под конец шизотимика, в первый момент он экстраверт, а потом становится интровертом, автор обиделся и заявил, что его все эти научные термины не интересуют, потому что человек одновременно может быть таким, сяким и этаким.

– Однако и вы наконец-то заговорили по-другому, – обрадовался Иорг. – Но все же вы забыли, что бывают типологически смешанные личности. Кстати в Вокульском вы замечаете шизотимические черты, но эмоционально проявляются и признаки циклотимии.

– Согласен, – сказал я, – но, несмотря на это, я злюсь, когда ко мне приходит молодой человек и показывает прозу, в которой героиня – существо загадочное и таинственное только потому, что однажды она встречала любовника веселой и безмятежной, во второй раз – неожиданно стала грубой и плаксивой, а в третий – почему-то беспричинно смеялась. Я ему говорю: «Дорогой, ведь это загадка для маленьких детей. У нее просто были месячные». Но, естественно, он не знает, что женщина совсем иначе реагирует на некоторые вещи перед самой менструацией, иначе во время менструации, а еще иначе после менструации. Сейчас он всем рассказывает, что я биологический детерминист. И разве это моя вина, что у человека реакция замедляется или становится быстрой в зависимости от того, идет ли дождь или светит солнце? Он мне показывает современного героя, который ведет себя странно. Я думаю: паранойя, шизофрения, рассеянный психоз? Нет. Это просто симулянты. Мне хочется, как доктору из романа Гашека, громко заорать: «Поставь им клизму!».

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши доктор Иорг.

«Подожди, мерзавец, – сказал я себе, – я тебя научу, как издеваться над людьми».

Номер Иорга в гостинице был очень похож на мой, впрочем, все номера в гостинице, вероятно, были одинаковыми, и о каждом горничная говорила: «Здесь когда-то спал Адольф Гитлер». Тщательно застланная кровать, большой столик со стопкой книг и рукописей, на шкафчике немного лекарств и стетоскоп (ипохондрия? Лекарствомания?).

«Господин Иорг, разденьтесь до пояса. Прошу вас сесть, сюда, на край кровати, пожалуйста, подышите, теперь не дышите, прошу вас, дышите глубже, покашляйте. Посмотрите на мой палец. А сейчас вытяните вперед левую руку, а теперь правую. Меня беспокоит ваш реберный угол диафрагмы, господин Иорг. Ах, это старая история? Да, да, но нельзя простужаться. Пожалуйста, откройте рот, высуньте язык и скажите: „Ааааа…“. Разрешите мне взять ваш стетоскоп, господин Иорг. Вы говорите: „Только не сломай его?“. Вы воришка, друг мой. Вы не Пшебыслав Хиппе, а я не Ганс Касторп[25]. И дело вовсе не в карандаше. Я не буду его точить и собирать очистки на память о нашей встрече. Повторяйте за мной: «Arma virumque cano» – «Оружие мужа воспеваю». Да, да, очень хорошо. Вертер носил голубой фрак и желтую жилетку, а Лотта – белое платье с розовыми бантами. Потом сотни молодых людей одевались а ля Вертер. Грустно, что сейчас некоторые носят галстуки, рубашки и чемоданы а ля Бонд и никто не хочет одеваться а ля Богумил или Барбара. Существуют «Ночи и дни»[26], но на самом деле речь идет только о днях, потому что о ночах ничего нет. В церковном хоре мы пели: «Все наши дневные дела», а вы хотели бы, чтобы пели и «Все наши ночные дела», вот это и есть биологический детерминизм. Существует каждодневная жизнь и еженощная копуляция, и в зависимости от того, как это у кого получается, так потом человек решает свои дневные дела. Может быть, вы тайный поклонник культа фаллоса? Скажи мне, как ты копулируешь, а я тебе скажу, кто ты. Вы думаете, что я симулирую шизофрению? Дорогой господин Иорг, если бы я захотел, то делал бы это более или менее профессионально, и вы поставили бы мне прекрасный диагноз. На пятом курсе медицинского института я симулировал даже туберкулез. Легче всего такие вещи делать перед большим специалистом. Обычный врач посмотрел мой снимок и сказал: «Вы здоровы». Простите, а левое легкое? «Ну, да, необходимо сделать компьютерную томографию». И томография тоже ничего не обнаружила. А большой специалист, который в своей преогромной практике видел десятки тысяч снимков и мог иметь свое собственное кладбище, сказал своим ассистентам, доцентам и адъюнктам: «Мне известны случаи, когда и компьютерная томография ничего не обнаруживает, а человек болен туберкулезом». Вот так я получил академический отпуск, слава тебе, Господи. Мой друг-дерматолог часто мне говорит: «С Вассерманом тоже нет абсолютной уверенности. У меня совесть чиста только тогда, когда я у кого-то обнаружу бледные спирохеты». Итак, каждое правило, которое считается идеальным, должно иметь исключение, иначе становится подозрительным. Но мы, люди, стремимся к абсолюту. Нам нужны правила без исключений, опыт, который всегда и в любых условиях подтверждается. В нас сидит маленький чертенок, время от времени он рассуждает так: «Доктор не прав, это ясно. Я знаю дядю. У него все совершенно иначе. Дядя пьет и курит, а живет сто лет». Лавочник говорит своей жене: «Врачи – это банда идиотов. Ты видела когда-нибудь человека, у которого рак легкого? Я вижу горбатых, чахоточных, диабетиков, людей с язвами двенадцатиперстной кишки, но еще никто не показал мне пальцем на улице: „Смотри, там идет Зенек, у которого рак легкого“. Фрейд? Что вы, это все устарело. Теперь необходимо знать Юнга. Хотя нет, он тоже устарел. Хомски, вот кто, милостивый государь. А я вам говорю, что и он не отвечает современным требованиям, потому что мой дядя пьет, курит и живет уже сто лет, вовсе не чувствуя себя одиноким и потерянным. Бог есть, поскольку Вольтер на ложе смерти поверил в него. Бога нет, потому что Вольтер написал „Кандида“, которого я, конечно, читал, и он мне очень понравился. А как ваша простата, господин Иорг? Разрешите, я вложу палец в задний проход. А теперь спойте со мной: „Тра-та-та-та-та-та-та-та-та-та“. Прошу вас встать. Это „Eine kleine Nachtmusik“[27], ее нужно слушать стоя. Только стоя можно понять музыку. Впрочем, возможно, это тоже устарело…

– Пожалуйста, успокойтесь, доктор, – сказал Ганс Иорг. – Ведь мы должны были долбить и перестраивать, зондировать и переставлять стенки, перемещать пласты и проводить геологическое бурение, чтобы наконец извлечь ваше новое «я». Пожалуйста, не смотрите на часы. Эта женщина уже не уедет ни на автобусе, ни на поезде. Она выпрыгнула из окна совсем в другом городе и совершенно в другое время. Впрочем, возможно она пошла на чердак и повесилась на бельевой веревке. Вероятно, у нее был маниакальный психоз, ваше чувство вины – это не что иное, как литература, залежи благородной руды, которые наслаивались в вас с детства. Прекрасная, благородная, плодоносящая куча компоста, возвышенное дерьмо, на котором, быть может, прорастает цветок вашего таланта. Нам ничего другого не остается, как глубоко перепахать, перелопатить слой чудесного и животворного говна. Надо перестать верить в литературу, дружище. Только из большого неверия рождается великая и пылкая вера, только маловера может поразить блеск святости, как это произошло с Павлом-Савлом. Человек, которому чуждо всякое насилие, должен его совершать. Пусть это будет насилие над литературой – чудесной и прекрасной, непорочной орлеанской девой, которая под своими знаменами ведет нас к вершинам величия и благородства. Пусть до небес донесется пронзительный визг наших добродетельных литературных критиков. Здесь, в колыбели культуры, в старом Веймаре. Это будет извращенное насилие, как в церкви. К делу, дружище. Настало время подвигов.

* * *

– Почему ты не спишь? – спросила меня жена, хотя из-за полной темноты в комнате она не могла видеть ни моего лица, ни моих открытых глаз, и, видимо, только мое дыхание подсказывало ей, что я бодрствую.

– Собака уже полчаса лает на опушке леса, – сказал я.

– И в самом деле, – шепотом ответила она.

– А ты слышала топот лошадиных копыт? Это опять по краю болота скакал фон Бальк и вез новую девушку.

– Неправда, – тихонько засмеялась она, – я не слышала топота лошадиных копыт. Скажи мне, почему ты никогда не можешь остаться один?

– Не знаю. Может быть, потому, что я их когда-то очень любил и они всегда были рядом со мной, во мне, во всем, что меня окружало.

– Ты их и сейчас тоже любишь.

– Ошибаешься. Я хотел бы стать свободным. От них, от себя. Любовь к ним словно держит меня в клетке. Они мне диктуют слова, жесты, поступки и мысли. Страшно, что я постоянно смотрю на них и, как в зеркале, вижу себя. Это я написал «Декамерон» и «De republica emоndanta»[28]. Поэтому я слышу топот лошадиных копыт, а до твоих ушей доносится лишь лай собаки.

– И тебе хочется привозить все новых и новых девушек? Как делает это твой Бальк.

– Да, – бросил я в темноту.

– И от моей любви ты тоже хотел освободиться, – сказала она грустно.

– Собака лает уже около получаса, – снова заметил я и хотел встать с тахты, но ее рука тут же легла на мою грудь сильно и властно. Удивительно, сколько силы может иметь любящая женщина. Ее дыхание щекотало мою шею, она несколько раз глубоко вздохнула, словно вдыхая запах моей кожи.

– Когда-нибудь я тебя убью, – сонно шепнула она.

Я ответил:

– Собака лает минут тридцать. Надо встать посмотреть, что там случилось. Здесь же пустынное место, пойми. В один прекрасный день кто-нибудь придет и в самом деле убьет меня.

Она позволила снять свою ладонь с моей груди. Я облегченно вздохнул, освободившись от тяжести ее руки, сел на тахте и на ощупь нашел свой халат, лежащий на скамейке. Потом размял руки, словно освободил их от наручников.

Жена тоже встала и, набросив на себя мое старое пальто, вышла со мной на крыльцо.

– Простудишься, – сказал я, но октябрьская ночь была очень теплой, туман покрывал болото и опушку леса, выползал на середину луга. Светил молодой месяц, темнота была неподвижной, откуда-то из белой пучины доносился яростный собачий лай.

– Он лает на ежа, который вышел на охоту, – заметил я, потому что определил это по лаю собаки. Я тихонько свистнул, и спустя минуту прибежал мокрый от росы пес. Он принес с собой запах болота и ила.

Небо было беззвездным, туман стелился по земле, как дым от угасающего костра: такой же седой и бесформенный. Говорят, что в октябре видно много падающих звезд. Я в своей жизни видел только одну падающую звезду и то в сентябре. Но я верил людям, что звезды падают именно в октябре.

Я прислонился плечом к украшенной резьбой балке крыльца. Барбара прижалась ко мне, и так мы стояли молча в тишине, слушая громкое дыхание собаки, уставшей после быстрого бега по лугу. Я думал о том, существует ли на свете в это мгновение еще кто-нибудь, кто стоял бы также напряженно и мучительно думал о своей жизни. Я жил в прекрасном мире, плавал в нем, как в озере с бархатистыми волнами, которые приятно щекотали мое тело. Туман вился у моих ног, тишина входила в терзавшие меня мысли, несмотря на темноту я хорошо видел опушку леса, канал, заросший камышом, висящий в небе месяц и чувствовал пушистую зелень луга под нами. Мое старое пальто скрывало женское тело, всегда жаждущее моей любви. Но во мне была ложь и чувство вины, страх перед наказанием и преследующее меня ощущение греховности. Красота окружающего меня мира была и в прикосновении руки женщины, сильно и властно покоящейся на моей груди, когда я собирался ночью встать и пойти, чтобы спасать правду. Мне хотелось кричать, но пахнущая вереском ладонь ложилась мне на губы, и я цепенел от блаженства. Десятки раз я вставал ночью, поднятый лаем собаки или непонятным шумом, и смело шел в темноту, в неизвестность навстречу опасности и риску, и в то же время я никогда не осмелился сказать хотя бы слово правды, не мог поделиться своими мыслями. Я чувствовал себя сильным, был очень любим, но заверял, что я слаб, надеясь пробудить жалость и сочувствие. Я падал на землю в конвульсиях, изображая падучую болезнь, а на самом деле жил, как дровосек, и с большим удовольствием ел черствый хлеб. Я заманивал свою жену на ложе, как фон Бальк девушку на седло своего коня, но говорил, что всякая женщина кажется мне загадкой и делал вид, что их не понимаю. Однако им постоянно было мало всех этих модных спазм, конвульсий, трясок и дрожи, моих слабостей и терзаний. Я старался привить себе все модные болезни, лишь бы выглядеть бледным и болезненным. «Соли. Нюхательной соли!» – кричал я, падая в обморок на модный диван с покрывалом ручной работы, пока не стал и в самом деле измученным и одиноким, с ложью, которая вилась у края рыжих болот. Дальше было только озеро, пахнущее илом и метаном, холодное и скользкое пространство, которое заполняло белое облако. Одиссей должен был скитаться, поскольку мог плыть только фордевиндом, и никто ему не сказал, что существует ветер истинный и ветер кажущийся. «Ловите ветер в паруса», – вероятно, говорили ему литературные критики. Но тогда не знали шварта и киля. Сегодня плавают бакштагом, чуть наискосок к линии ветра. «Ловите ветер в паруса. Нельзя плыть против моды и традиции. Надо постоянно скитаться, как Одиссею, тогда впереди тебя будет ждать Итака». Так было и так будет всегда. Это требования нашей моды. Сегодня в Итаку плывут без скитаний, потому что есть компас и секстант, потому что есть также кажущийся ветер, киль либо шварт, который поднимают или опускают в колодец выдвижного киля. Но все это не создает прекрасного, ибо история Одиссея имеет лишь ценность метафоры, компас и секстант следует выбросить за борт, каждый должен скитаться на пути в свою Итаку. На колени, господин Иорг! На колени! Побольше смирения! Знание – это мираж, ложь и обман, надо изображать слепца и постоянно блуждать в поисках самого себя. Попробуйте заболеть шизофренией, это наша модная болезнь, наши стрессы и фантазии. На колени, господин Иорг. На колени. Иоанна погибла в другое время и в другом городе. Возможно, она выпрыгнула в окно, поскольку ее партнер был принципиальным противником насилия. А может, она повесилась на чердаке дома, поскольку ее мать говорила, что любовь не разменивается на мелочи. Смиритесь, господин Иорг, мы вместе будем симулировать шизофрению.

* * *

– Над кем будем работать? – спросил я, наполненный радостным возбуждением.

– Для начала предлагаю Моравиа[29].

– Шекспир, – шепнул я, дрожа от волнения. – Сервантес, Достоевский. Мне хотелось бы низвергать самые великие святыни.

– Странно, – пробормотал Иорг, – вы вчера еще были готовы гладить почтенные кресла, просиженные благородными задницами, а сегодня готовы надругаться над святынями. Однако сегодня мы немного посмеемся над Моравиа. Тут будет присутствовать любимая вами извращенность, поскольку Моравиа заявляет о своих претензиях на то, что он знает женщин и разбирается в любовных делах. Если операция будет болезненной, кричите. У меня где-то здесь в столе есть ампула долантина.

– Это излишне, режьте без наркоза.

– Отлично. Итак, я беру в руки «Равнодушных» и «Римлянку». Позавчера мы рассуждали о том, насколько вреден миф об идеальной любви, любви несостоявшейся, любви, известной всем как платоническая. Мы выдвинули гипотезу, что такая любовь встречается в произведениях художественной литературы, однако на самом деле она, похоже, является результатом состояний, назовем их изящно нервными, у лиц психически неуравновешенных и в качестве таковой, пожалуй, не может быть предложена молодым людям и взрослым в качестве образца для подражания. Это требуют принципы педагогической профилактики. Больных следует лечить, а не заражать болезнью здоровых людей. В крайнем случае, если мы хотим выработать у них иммунитет, но только в маленьких, очень маленьких дозах, строго по предписанию врача. Мы также обсудили проблему, называемую «Amor infelix», которая родилась в богатом писательском воображении. Медицина не знает ничего подобного. Если же какой-то писатель утверждает, что можно влюбиться до безумия, то пусть, черт возьми, сам лечит больного, а не сваливает эту работу на нас, врачей. Некоторые из них заявляют, что мы любого человека делаем сумасшедшим, но в действительности, если с кем-то плохо в его семье, то он звонит и вежливо спрашивает, нет ли у нас случайно свободной койки, а с местами в больнице, как вы знаете, всегда проблемы. А теперь давайте займемся другим мифом, который мы назовем «мифом первой брачной ночи». Сколько же молодых девушек мечтает о мгновении, когда, наконец, исполнится их предназначение, они окажутся в постели со своим возлюбленным и смогут вгрызаться зубами в свое счастье, как в буханку хлеба. Иногда они годами ждут этой минуты, отвергая тысячи соблазнов, ибо с нетерпением ожидаемая ночь с любимым мужчиной должна их с лихвой вознаградить за все лишения и страдания. Не будем ханжами, друг мой. Я вовсе не имею в виду только брачную ночь, речь идет о той великой долгожданной минуте с любимым человеком. Об акте свершения, к которому с таким пиететом и совершенством готовит молодых людей общественная литература, представляя его как момент самой большой радости, страсти и счастья. Можно сослаться на великие имена, мы же удовлетворимся Моравиа, поскольку он как раз оказался под рукой. В «Римлянке» он описывает, как Адриана во время первого полового акта отдается с яростной страстностью, целует Джино, кусает его, обнимает, словно хотела бы его задушить – и удовлетворяет свою страсть. В «Равнодушных» Лео заснул измученный и пораженный распутством Карлы, которую он лишил невинности. Я вас, дружище, спрашивал, имели ли вы когда-нибудь связь с девственницей. У меня, мерзкого сатира, такие случаи бывали. Впрочем, я как врач – который изучал анатомию и имел дело с многочисленными случаями – знаю, чем является акт дефлорации. Знаю эти стоны, рыдания, отвращение, негодование и даже враждебность к человеку, который совершил дефлорацию. Мне известны случаи, когда девушка возненавидела парня, которого вчера так сильно любила. Оргазм у девицы так же редок, как комета на небе. Некоторые девушки, которые носили в сердце и мечтах литературный образ любви и первой ночи с любимым, встают с любовной постели иногда с глубокой психической травмой, остающейся до конца жизни. Она ждала минуты счастья, а у нее появилось чувство, что ее оскорбили. Возможно, и литература несет в какой-то степени ответственность за появление психических калек, которых нам потом приходится лечить. Сколько же моих коллег по профессии жалуется, что процесс лечения пациента или пациентки им приходится начинать с того, чтобы выбивать им из головы навеянное литературой представление о любви. В литературе принято, что счастье в любви можно пережить только вдвоем, а бедному врачу приходится использовать групповую терапию. Литература говорит, что любовь к обожаемой женщине усиливает наслаждение и полноту счастья, а несчастный доктор вынужден советовать молодому импотенту, который слишком уж любит свою жену, чтобы он пошел к проститутке, поскольку у многих людей более сильные эмоции вызывают связи, основанные на негативных, а не на позитивных чувствах. Я не хотел бы, друг мой, в вас оскорблять писателя, но с каждым годом углубляется пропасть между личным опытом писателя и его литературной практикой. Ваша «Розамунда» как раз может служить таким примером. Разве вы не описали там первую ночь с девушкой как нечто чудесное, дающее удовлетворение, страстное? Там нет ни страха, ни боли, ни кровотечения. И это сделали вы, врач по образованию.

– Меня обязывает определенная литературная традиция.

– А порядочность? Всего-навсего мелкая и незначительная порядочность, о которой мы с вами говорили.

– Это не имеет ничего общего со мной.

– В ваших книжках говорится, что достаточно, когда он любит ее, а она любит его, и тогда все в порядке, можно книгу закончить, подписать и отдать в печать. Но я вам говорю, что это неправда, и вы тоже это знаете. Ведь именно у вас когда-то была девушка, которую вы любили и которая любила вас. Это было давно, очень давно, все происшедшее вы скрыли глубоко, на самом дне своих геологических формаций. Вы слишком быстро кончали, правда? Она любила вас, вы любили ее, но с вашей возлюбленной жил один отвратительный тип. Она вас и в самом деле любила. И вы читали Шекспира, и Толстого, и Томаса Манна, но умнее от этого не стали. И тогда вы пришли ко мне, к доктору Гансу Иоргу, а я, отложив в сторону Вергилия, сказал вам: «Литература прекрасна, она рассказывает множество трогательных любовных историй, но сейчас ложитесь на этот холодный клеенчатый диванчик, и я вам сделаю укол». Впрочем, если мне память не изменяет, я вам тогда прописал серию уколов, после которых вы себя почувствовали значительно лучше, вас перестали мучить мысли о самоубийстве, вы взялись за учебу, нашли себе новую девушку. Ага, у меня что-то не так с памятью. А может, как раз вы были тем противным типом, который спал с девушкой, влюбленной в одного молодого человека, и в связи с этим вас тогда мучили легкие угрызения совести. Впрочем, разве это так важно? Главное, что ничего из пережитого вами не осталось в том, что вы пишите.

– Ну, литературная традиция…

– Что это такое, черт возьми, ваша литературная традиция? Неужели снова речь идет о какой-то «священной корове», которую нельзя согнать с дороги, чтобы она не мешала уличному движению? Не задумывались ли вы когда-нибудь – на каких копытах ходит эта традиция? Один великий французский писатель, которого я лечил от гомосексуализма, откровенничал со мной: «Я очень люблю своего шофера, Антуана, и описал его в романе как прекрасную Антуанетту, чтобы не оттолкнуть от себя читателей, как это сделал Жид. Не думаете ли вы, доктор, что таким же образом до меня поступали многие?». Предположим, что некое зерно истины присутствовало в наблюдениях этого человека, и представим, как выглядело бы описание гомосексуальной любви между молоденьким мальчиком и мужчиной. Отпадает момент дефлорации, страдания, кровотечения, физической боли[30], остается лишь страсть, любовный экстаз, чувственное удовлетворение и в крайнем случае, если это касается мальчика, некоторой стыдливости, размышлений о завтрашнем дне, какие-то моральные проблемы.

«А завтра утром?» – спрашивает себя Карла в «Равнодушных». В «Римлянке» потерявшая невинность Адриана чувствует не физическую боль, а лишь страх, что «теперь Джино не захочет на мне жениться». Возможно, если бы женские имена заменить мужскими, например Адриану на Адриана, а Карлу на Карла, другими словами, поступить иначе, чем это сделал мой пациент, мы получили бы истинную, соответствующую действительности картину. Такую же операцию можно было провести с другими литературными произведениями. Быть может, мы обратили внимание на то, что литературная традиция унаследовала описание акта гомосексуальной любви как акта любви гетеросексуальной. Недостаточно дать герою женское имя, кое-где добавить округлости и надеть ему платье. Все равно останется модель мужских сексуальных реакций, так характерная для многих героинь наших романов. Значит, можно сделать смелое предположение, что в очень далеком прошлом какой-то гениальный писатель – произведения которого, возможно, даже не сохранились до нашего времени, так же как не сохранилось множество греческих и римских творений – прекрасно показал акт гомосексуальной любви, который он по каким-то причинам представил как акт любви гетеросексуальной. И с тех пор многие другие писатели копируют или только пародируют это описание, придерживаясь литературной традиции. Другие вообще все игнорируют – и традицию, и знания о человеке. Вот я недавно читал роман, в котором герой-мужчина, якобы прекрасный любовник, во время акта с женщиной всегда «впадал в мрачное забытье». Это смешно, милостивый государь. Так переживает подобные вещи женщина, а не мужчина. Автор не пожелал использовать ни свой опыт, не обратиться к Гизи или к книгам других знатоков предмета. Он написал так, как написал, поскольку ему это показалось интересным. А верно ли описание – для него подобные мелочи не имели никакого значения. Итак, в современной литературе мы имеем полный трансвестизм – мужчины переживают любовь как женщины, а женщины как мужчины. Но разве так поступал, например, Гомер? Конечно, мы ничего не знаем о Гомере, даже не уверены, существовал ли он в действительности, но все же Гомер вряд ли был слепцом, как нас учит легенда, похоже, он на мир смотрел широко открытыми глазами. Описывая дружбу Ахилла и Патрокла, Гомер недвусмысленно дает нам понять, что между ними была гомосексуальная любовь. Прошу вас обратить внимание, с какой гениальной последовательностью он придерживается этой концепции при описании Ахилла, который после смерти Патрокла реагирует не как мужчина, а как женщина, потерявшая любовника. В отчаянии Ахилла нет ничего от мужской сдержанности, он прямо-таки по-женски рвет на себе волосы. Не подлежит сомнению, что в этом союзе Ахилл играл роль женщины, а Патрокл – мужчины. Что мы знаем о воспитании Ахилла? Он рос среди девушек как девушка, постоянно переодетый в женские одежды, известно, что он прял на прялке. Современная медицина утверждает, что воспитанный таким образом мальчик вырастает либо трансвеститом, либо гомосексуалистом – и к тому же играющим роль женщины в союзе с другим мужчиной. Гомер, милостивый государь, уже за одно это получил бы степень почетного доктора любого университета или любой медицинской академии… Может, хватит, друг мой?

– Да вы меня просто веселите, доктор!

– А не в столь же веселом настроении вы дали интервью «Elle»[31], и, когда вас спросили о том, как выглядит образцовая любовь, вы довольно самоуверенно заявили: «Разве для нас не является образцом любовь Ромео и Джульетты?».

– Я никаких интервью на эту тему не давал.

– Простите, пожалуйста, у меня что-то не так с памятью. Кажется, это у меня брали интервью для журнала «Elle». А потом я вернулся домой и еще раз взял в руки текст драмы Шекспира. Сколько лет было Ромео, дружище? А сколько лет было Джульетте, его прекрасной любовнице? Старик Капулетти однозначно говорит о своей дочери: «She hath not seen the change of fourteen years», а это значит: «Ей нет еще четырнадцати лет». Ясное дело, что речь идет о первой менструации. Капулетти добавляет: «Пускай умрут еще два пышных лета – тогда женою может стать Джульетта». Другими словами, дружище, Джульетте еще два года надо было ждать первую менструацию. Черт возьми, какой же образец я предложил молодежи! Неужели я и в самом деле считал, что девочка за два года до месячных может быть образцовой любовницей? Вы ведь знаете, что диапазон чувств, называемых любовью, зависит от возраста индивидуума, от его общественного статуса, степени впечатлительности и разбуженного воображения. Иначе любит четырнадцатилетняя девушка, иначе двадцатилетняя или даже тридцатилетняя женщина. То же происходит с мужчинами. Некоторые виды чувств вообще невозможно найти у человека, который не достиг определенной ступени физической и психической зрелости. В «Ромео и Джульетте» Шекспир представил нам любовь совершенно зрелых людей, психику которых – для получения большого драматизма – он вложил в детские тела. Предлагая молодежи этот образец любви, я, дружище, совершил преступление против морали. Я рекомендовал детям, чтобы они любили друг друга так, как взрослые, хотя они так любить не могут и не должны. Почему вы пренебрегаете чтением «Medical Review»? Там опубликована диаграмма сексуального напряжения в жизни мужчины и женщины. Из нее вытекает, что Ромео и Джульетта не только не любили друг друга такой любовью, как у Шекспира, но оказались бы в так называемой «первой конфликтной фазе». Их разделяло бы море претензий и жалоб, вытекающих из их неодинакового развития. Двенадцатилетнюю девочку можно изнасиловать. Но нельзя заставить отдаться мужчине с обожанием и страстью зрелой женщины, как это делает Джульетта. Мы пропагандируем литературную ложь в качестве воспитательного примера. Этот пример мы распространяем всевозможными способами. У нас действие новых «Ромео и Джульетт» происходит во время оккупации, в октябре, в ноябре, на Черном континенте и в Южной Америке. Мы распространяем ложь, а если факты ей противоречат, то тем хуже для фактов. Фальшь шекспировского текста мы маскируем, заставляя играть Ромео и Джульетту зрелых актеров и актрис, в противном случае должна была бы вмешаться цензура нравов. Милостивый государь, давайте скажем себе прямо: независимо от эпохи, от климата и социальных условий, сексуальный акт с девочкой за два года до прихода ее месячных является преступлением. В соответствии с законодательством любой цивилизованной страны Ромео отправился бы в тюрьму, какой бы великой любовью не одарила его Джульетта. Драма Шекспира является поэтическим творением и, пока мы ее воспринимаем именно так, в принципе, все в полном порядке. Поэзия имеет право антропоморфизировать животных и описывать любовь зайчика к курочке или вкладывать в тела даже шестилетних детей психику взрослых. Но мысль о том, чтобы молоденькие девочки за два года до первой менструации играли в Ромео и Джульетту, приводит меня в ужас. Покажите мне, пожалуйста, хотя бы одну театральную программу, напечатанную перед постановкой этой пьесы, которая советовала бы сотням молодых парней и девушек не воспринимать все показанное как образец, говорила бы о том, что они слушают поэзию, а не смотрят жизнь. Чью-то настоящую жизнь. Или возьмем другой миф, часто встречающийся в искусстве. В живописи и литературе постоянно повторяется история о купающейся Сусанне и подглядывающих за ней старцах. Но в жизни, дружище, вспомните хотя бы свое прошлое, именно молодые парни через замочную скважину, возбужденные и взволнованные, подсматривают за моющейся девушкой, которая, о ужас, через минуту возляжет на ложе, не скажу, что обязательно старца, а зрелого мужчины. Или еще один миф о куртизанке, прекрасной любовнице, импонирующей своим темпераментом. Передо мной томик рассказов под общим названием «Розамунда». Займемся рассказом, давшим название книге. Это будет не очень больно. Возможно, только вначале, – уверял меня Иорг. – Скальпель очень острый, вы только на секунду почувствуете сильную боль, а потом придет чувство блаженного облегчения, поскольку из вашего подсознания вытечет все то, что гноилось столько лет, вызывало неудовлетворенность. Этих опухолей у вас много: я знаю, что каким-то странным образом вы к ним привыкли, как-то даже сжились с ними и порой даже с мазохистским наслаждением касались больных мест, гордились ими, показывали их своим близким, чтобы они знали, какая вы сложная и трагичная фигура, хотя по вашему виду это было незаметно. Со своей измученной душой вы носились по всем литературным ярмаркам, позвякивали ею, как другие шутовскими бубенчиками, и, на радость читателям, замечательно делали ужимки и прыжки. Но вы отдавали себе отчет в том, что вами, возможно, когда-нибудь займется некто со скальпелем. Однако ваши опасения были напрасными, поскольку вы танцевали под ту музыку, которую вам играли, а нынешние критики не пользуются сверкающими никелем медицинскими инструментами. Их интересуют лишь ваши ужимки и прыжки, но дело в том, что вы недостаточно драматично обнажили им свои боли, свои страдания, свои неудовлетворенность и отвращение к жизни. Вы жили неплохо, но вас особо никогда не ценили. Медицинские знания, которые вы получили в молодости, мешали вам. У вас всегда сознание было раздвоенным, и это чувствовалось. А теперь только один надрез – и все пройдет. Ведь и в самом деле, больно только в начале и всего лишь одно мгновение.

* * *

– Ты стонешь. Просыпаешься с криком, – шептала она мне это среди ночи, целуя мою шею, плечи и грудь. – Скажи, тебе снился дурной сон, а может, у тебя что-то болит?

Мне пришло в голову, что она, похоже, никогда не спит и слышит мое неровное дыхание, каждый громкий вздох, который мог показаться ей стоном. Любовь делала мою жену бдительной и лишала ее человеческих черт, уподобляя чуткому зверю. Барбара напоминала мне моего пса, когда в ветреную и морозную ночь я позволял ему лежать на коврике у моей кровати. Казалось, что он спит, я даже слышал его похрапывание, но стоило мне шевельнуться на кровати или задержать дыхание, как пес просыпался, сразу становясь чутким и беспокойным.

– Во всем виновата эта ноябрьская погода, – сказал я. – Каждую ночь меняется давление, дуют сильные ветры и приносят попеременно то дождь, то холод и даже снег. В такую погоду открываются раны, болят старые переломы и швы, перебитые когда-то кости. Разве я тебе не говорил, что у меня все переломано? Когда я был еще младенцем, меня сбросили со скалы из-за моей очень сильной близорукости.

– Не болтай. Сейчас таких вещей не делают, – засмеялась она.

– Действительно, теперь никого не сбрасывают со скалы, но с ребенком происходит много неприятностей. Помню, когда мне было девять, девочка, старше меня года на два, подговорила, чтобы мы с ней пошли в созревающие хлеба. Там она велела мне снять трусы, и сама сделала то же самое. Потом приказала мне лечь на нее и двигаться, как это делают собаки. Я тыкался в нее своим маленьким членом так, что он у меня заболел, и я убежал домой. А потом пришло первое причастие, и ксендз, внимательно глядя на меня, все время повторял, что самый тяжкий грех – это грех нечистоты. Три раза я сбегал из костела в день первой исповеди, пока ксендз за ухо не притащил меня в исповедальню. Потом он обо всем подробно выспрашивал: сколько ей было лет, было ли ее лоно волосатым, была ли она голой. Я громко плакал, плакал в объятиях матери, а она гладила меня по голове и говорила, что я, похоже, буду святым, раз я так сильно переживаю свой грех. Но это была моя первая и последняя исповедь. Я познакомился с парнем, который не верил в Бога. В библиотеке его отца я нашел книги, говорящие о том, что Бога нет. Это была большая радость и откровение. Я перестал верить, хотя меня всеми силами уговаривали пойти в костел родители, упрашивали тетки. В течение нескольких лет я враждебно и с неприязнью относился к девочкам, но в то же время так и не дал себя убедить отправиться в исповедальню, чтобы перед чужим человеком рассказать, имела ли девочка, которая заманила меня в зреющие хлеба, покрытое волосами или голое лоно. Я знаю, что именно из-за ее лона я стал атеистом, хотя мои родители были уверены, что во всем виноваты книги. Ведь и другие тоже читали такие же книги и не перестали верить в Бога, поэтому я сегодня думаю, что на самом деле перестал верить уже в тот момент, когда жалобно плача, я целовал выложенную епитрахиль. Это было проклятое лоно. Твое тоже не лучше, ненасытное и отвратительное.

– Да, да, – тихонько смеялась она, все сильнее обвивая меня руками и ногами.

– Да и потом со мной делали самые разные вещи. Вытягивали мне пальцы, чтобы я мог охватить октаву на клавиатуре рояля, поскольку им хотелось, чтобы я хорошо играл, зашнуровывали ступни, чтобы они были маленькими, затыкали мне рот гипсом, чтобы я высказывал лишь умные вещи, которые должен говорить хорошо воспитанный человек. Меня шлифовали, кастрировали, заставляли выделывать разные модные выкрутасы на уроках польского языка, моделировали, вырезали миндалины и аппендикс, лишали многих ненужных, бесполезных и даже в чем-то постыдных вещей. Доводили до совершенства написанные мною фразы так, чтобы они не отличались от высеченных на каменных саркофагах литературы сентенций, мне прививали все модные болезни: корь, желтуху, белокровие, шизофрению, паранойю: на глаза мне надели очки с толстыми стеклами, лишь бы я вдруг не подумал, что черное – это белое, а белое – черное. Меня готовили к экзамену по правилам уличного движения, чтобы я мог свободно ориентироваться в обществе. Я постоянно проявлял тенденцию к немодным вопросам, к фабуле и традиции, я ее высмеивал, поэтому меня неоднократно переквалифицировали и я в конце концов начал писать неплохо слепленные приключенческие повести и романы в стиле уходящей эпохи, для тех, кто еще только начинал дорастать до Джойса. Знаешь ли ты, жена моя, что я служил в армии? Но все это было пустяком по сравнению с литературной муштрой, с непрерывным писательским «лечь-встать», постоянным «сражайся или отступай», «защищайся или атакуй». В безлюдных улочках мне ломали кости, но и я научился драться. Костяшки моих кулаков тоже стерлись от ударов, которые я наносил. Знаешь ли ты, какое это странное чувство, когда выходит твоя книга? Словно сидишь на стуле со связанными руками и кляпом во рту, а каждый может подойти к тебе и съездить по лицу. Но не это вызывает у меня стоны и чувство тошноты. Меня преследует страх, мучает сомнение, когда я думаю о наступающем дне, о будущем, которое представляется мне в мрачных красках. Я считаю себя сторонником литературного вымысла, и это может когда-нибудь выйти мне боком. Не знаю, как тебе объяснить, но в современном мире в полном согласии существуют две истины. Одна, которую изучают на гуманитарных факультетах и которую разделяем мы, писатели. Она звучит так: человек – существо общественное. И вторая, которой руководствуются точные науки, занимающиеся человеком. А она констатирует: человек является общественно-биологическим существом. Тут почти нет никакой разницы, так, пустяк. Разве может повредить оценке человека частичка его биологии? Однако эта мелкая подробность меняет почти все. Приведу тебе пример, который по-особому будет звучать в такую ночь, как сегодня, когда мужчина лежит рядом с нагой женщиной, а ноябрьский ветер гуляет за окном и хочется слушать истории об упырях и вампирах, леденящие кровь в жилах. Ты помнишь того человека, который как-то навестил меня и при этом постоянно повторял, что он чувствует бессмысленность своего существования? Помнишь визит адвоката Кламанса[32], его волосы, словно посыпанные пеплом, его слова о том, что он одновременно король и папа, что хочет побыть один, мечтает замуровать двери и окна своего маленького мира?

Когда он навещает меня как писателя, я с особым вниманием слушаю его слова, регистрирую их в памяти, а потом стараюсь передать людям трагедию его существования. Но когда на следующий или даже в тот же самый день его приводят ко мне уже как к врачу, тогда его слова не имеют для меня большого значения. Я выслушиваю его как обычного больного, выстукиваю, отдаю его кровь на анализ. Знаешь ли ты, что иногда видно в крови людей, которые говорят слова, похожие на слова адвоката Кламанса? На черном фоне препарата поблескивают под стеклышком микроскопа белые, сильно скрученные пружинки, каких нет ни в твоей, ни в моей крови, ни у тысяч других людей. Врач знает, что существует тесная связь между этими маленькими белыми пружинками в крови и тем, что данный человек говорит, делает, как себя ведет, если маленькие белые пружинки слишком долго безнаказанно находились в его организме. Но писатель не хочет об этом знать, абстрагируется от биологии человека, видит его только в обществе, в работе, чтении, следит за развитием его мысли. Вот так, моя дорогая, эти две различные истины о человеке существуют рядом, как бы независимо и гармонично. Но меня мучает страх, что однажды кто-то наконец очнется и крикнет: «Хватит!». И, к сожалению, я знаю, какая истина в конце концов победит. Но как тогда будут выглядеть мои и чужие книги? Я вижу черные тучи на горизонте. В моей библиотеке все больше и больше книг, которые говорят об общественно-биологическом существе человека, а мы все продолжаем парить над землей, по которой твердо ступает homo sapiens recens[33].

Помнишь, что я сказал твоей коллеге, когда она пожаловалась, что ее маленькая дочка стала нервной, упрямой – и все из-за того, что она водится с детьми Ягодзинских, которые поселились в соседнем доме? Я ей сказал, чтобы она осмотрела кал своей дочки, поскольку мне кажется, что у нее острицы. Помнишь обиженную мину твоей коллеги? Не знаю почему, но так уж бывает на свете, что люди предпочитают сочинять драматические сценарии и рассказы, вместо того, чтобы взглянуть на кал своих героев. Поэтому все то, что произойдет, не обойдется без страшной и беспощадной борьбы, в которой появятся настоящие трупы, а страдавшие персонажи будут протягивать к небу руки как герои «Ада» Данте. Я знаю, какая сторона в конце концов победит, но мне так жаль мир иллюзий и разноцветных картинок, поэтому я стенаю по ночам и не могу заснуть.

* * *

Объявление в прессе:

«Мартин Эвен – ателье Grands Boulevards. Мужские и дамские обнаженные натуры – без отклонений в сторону порнографии».

* * *

Я зажмурился, когда никелем блеснул скальпель Иорга.

– Рассказ под названием «Розамунда» из вашего тома, – начал доктор Ганс Иорг, – написан в форме монолога красивой проститутки из портового города, которая, отправляясь на своей машине на встречу с очередным клиентом, вспоминает свою жизнь и делает различные психологические отступления. Монолог этот был построен на столь модном сегодня в литературе принципе показа достаточно произвольных ассоциаций, или, как говорится, «является потоком мыслей, вытекающих из подсознания». Форма эта ведет начало из психоаналитической записи, используемой врачами-психоаналитиками в процессе лечения. Речь идет о том, чтобы из пациента извлечь все скрытые комплексы, которые оказывают влияние на его психическое состояние. «Розамунда» прекрасно укладывается в рамки литературной традиции, напоминает «Жития знаменитых куртизанок», «Нана», «Римлянку». Обычно это были прекрасные и наделенные пылким темпераментом особы, которые в результате плохих материальных условий, чьих-то развратных действий или просто несчастной любви начали заниматься любовью за деньги. Такая картина опускающейся на дно девушки нам нравится и соответствует нашему представлению о справедливости. Такова и Розамунда, которая – судя по ее многочисленным любовным приключениям – страдает гиперсексуализмом. Именно этот ничем не утоленный темперамент гонит ее от одного клиента к другому. Но вы так же хорошо, как и я, знаете, что истинной движущей силой сексуализма человека является гипофиз, который выделяет гонадотропины. Однако его гиперфункция может быть заторможена антагонистами, к которым относится эпифиз, считающийся органом, регулирующим сексуальные функции. Вы знаете, что гиперсексуализм проходит, когда используют вытяжку из эпифиза, сейчас самой лучшей считается xipoid epihysale фирмы Квозда. Уже после пяти подкожных впрыскиваний наступает значительное улучшение самочувствия.

– Вы ненавидите литературу! – воскликнул я.

– Больно? – заботливо спросил Ганс Иорг. – У меня есть немного новальгина.

– Идите к черту! – завопил я. – Литература создает свою собственную реальность. И чем она совершеннее, тем более правдива. Мы, к примеру, сегодня знаем, что не было святой иконы на Ясной Горе в период шведской блокады, потому что предусмотрительные монахи вывезли ее в Силезию и спрятали, а ведь сотням тысяч читателей Сенкевича[34] это не мешает умиляться, когда монахи и рыцари, под ураганным огнем, шествуют с иконой по монастырским стенам. Открывая книгу Сенкевича, мы входим в его собственную реальность. Возможно, в этом и заключается вся прелесть литературы. Нам не обязательно знать, существовал ли в действительности герой, достаточно, чтобы автор убедил нас в его существовании.

– Ну, хорошо, хорошо. Я как раз занимаюсь реальностью вашего рассказа. Извините меня, пожалуйста, за неуместные отступления. Mea culpa[35], дружище. Ведь я же говорил, что знания о человеке мешают наслаждаться литературным творчеством.

Я иногда думаю, что для занятия литературным творчеством вообще не нужно никаких знаний. «Розамунда» в этом смысле является самым лучшим примером. Из текста следует, что у героини решающее значение для выбора профессии проститутки имели социальные условия, в которых она оказалась, а также ее собственный опыт. Когда Розамунде было двенадцать лет, ее изнасиловал отец-алкоголик, за что его отправили в тюрьму, обременив девушку комплексом вины, поскольку она на самом деле любила своего отца. Потом в придорожных лесах с Розамундой удовлетворял свое сладострастие ее дядя-автомобилист, а уж окончательно воспитание девочки завершил недобросовестный учитель, который совокуплялся с ней в школьной фотолаборатории. Слишком рано разбуженная и развращенная девица начала потом искать все новых и новых партнеров и, наконец, обманутая в своих чувствах к Каролю, который ее бросил, пошла, как говорится, на панель. Значит, вы допускаете существование травматических факторов, которые могут иметь влияние на психическое развитие человека. Другими словами, вы полностью не отказываетесь от знаний, например, что первые сексуальные контакты молодой девушки имеют решающее значение для ее последующих сексуальных реакций. Если этот опыт был приятный, девушка имеет шансы стать полноценной женщиной, а если неприятный, появляются комплексы и отсутствие желания, которые чаще всего приводят к frigiditas relativa, то есть к относительной половой холодности. Мне не кажется, чтобы насилие, совершенное отцом по отношению к двенадцатилетней девочке, произвело на нее приятное впечатление. Женщина, наделенная пылким темпераментом, редко становится профессиональной проституткой, ее целью являются не деньги, а эротическое наслаждение. Проститутка не выбирает, не руководствуется собственным удовольствием, а отдается тому, кто больше заплатит. Врачебные исследования сотен проституток во всем мире показали, что большинство из них страдает аноргазмией, то есть отсутствием оргазма, а если к тому же они попадают в тюрьму, что у них довольно часто случается, то выходят из нее уже как убежденные лесбиянки. Мужчинам они отдаются за деньги, удовольствие получают обычно только с другими женщинами или не испытывают его вовсе. Конечно, известны случаи, когда двенадцати-пятнадцатилетние девочки убегают из материально обеспеченных семей, чтобы в садовых домиках, возле казарм, совокупляться со случайными партнерами, порою получая от них даже деньги. Как же обычно заканчиваются подобные приключения? Исхудавшие, грязные, но все еще не удовлетворенные, они наконец попадают в кожно-венерологические больницы, а из них – в психиатрические клиники с диагнозом: «андреногенитальный синдром», связанный с нарушением обмена гонадотропина. Причина их поведения кроется чаще всего в мозгу – опухоль третьего желудочка мозга, некоторые разновидности неврофибромы, а также внутренняя головная водянка. Не исключено, что девица с такой опухолью может спровоцировать отца изнасиловать ее, заставить дядю-автомобилиста удовлетворить свою похоть, а легко возбудимого учителя вынудить ее трахнуть в фотолаборатории. Ваша Розамунда не попадает ни в кожно-венерическую больницу, ни в психиатрическую клинику, а глядя на вещи трезво и рассудительно, приобретает прекрасную квартиру, собственную машину, на которой и ездит к богатым клиентам. Она не страдает никаким гиперсексуализмом, ей как раз свойственна относительная половая холодность, что, дорогой друг, в конце концов должно иметь свои литературные последствия. Ибо иначе себя чувствует и ведет женщина, которая отличается пылким темпераментом, и совершенно иначе женщина, страдающая относительной половой холодностью. У вас же все это перемешано, с позволения сказать, и прошу не обижаться, как в мусорной корзине. Подобная же ситуация в «Римлянке»: Адриана идет на панель, поскольку не оправдались ее надежды на любовь Джино. Проституцией ее уговорили заняться мать и подруга. Но какого же рода чувства она испытывает к оплачивающему ее услуги партнеру? Цитирую: «Я же, хоть и подчинялась его воле, однако сразу же ощутила скуку и начала трезво, равнодушно и даже с отвращением, как будто издали, наблюдать не только за ним, но и за собой»[36].

Итак, типичная картина переживаний холодной женщины, отдающейся без удовольствия. К сожалению, уже через несколько страниц Адриана откровенничает с нами: «Такая уж у меня была натура, что, когда я отдавалась, мною руководил скорее пылкий темперамент, чем желание заработать». И как тут быть, дружище? «Пылкий темперамент» или «отвращение»? А может, Моравиа в какой-то момент просто испугался, что портрет женщины, отдающейся только за деньги, может вызвать неприязнь читателей, а ему хотелось завоевать для Адрианы их симпатию? Так какова же правда об Адриане? Когда же она получала эротическое удовольствие? «Когда я брала деньги, мной вновь овладело то острое чувство наслаждения и сообщничества, которое я испытала, когда взяла деньги у Астариты после нашей поездки в Витербо. В этом сказывается, подумала я, моя склонность к такой жизни, и я, должно быть, создана для подобной профессии, несмотря на то, что сердце мое жаждало совсем иного». Бедная Адриана испытывала наслаждение только тогда, когда брала деньги от клиента. Но Моравиа опять в следующих фрагментах говорит о «ненасытном темпераменте» Адрианы, о блаженстве, которое она испытала с преступным Сонцоньо. К сожалению, иногда, вероятно, нужно лгать и изворачиваться, когда ты одновременно хочешь раскрыть какую-нибудь правду и в то же время не потерять симпатии читателей. Вы поступаете так же, дружище. Ваша Розамунда просто рвется к другой жизни, но, кажется, получает наслаждение лишь тогда, когда клиент кладет на стол деньги. Впрочем, продолжим ваш рассказ дальше. Вот Розамунда влюбляется в некоего юношу. Естественно, она скрывает свою профессию и отдается ему даром. И тут Розамунда с ужасом убеждается, что не получила никакого удовольствия. Тогда она садится в машину и едет к клиенту, потому что тот, платя, доставляет ей и некоторое наслаждение. Такие случаи бывают и у мужчин. Вы ведь знаете историю одного поэта, который воспитывался в аристократическом доме и, будучи еще гимназистом, каждое воскресенье получал от матери деньги для того, чтобы пойти в бордель и дать выход своей энергии, такую процедуру мать считала необходимой для его психического и физического равновесия. Так вот, этот человек потом влюбился и женился. Его жена так и осталась невинной, ибо он мог иметь женщину только за деньги. Некоторые сексологи, к примеру Дитц и Гессе, склонны отличать сексуальные извращения, которые они квалифицируют как половые отклонения, – от извращенности. Одной из черт этой извращенности является отсутствие чувства ответственности за сексуального партнера и партнерской общности. Эротические контакты у таких людей бывают мимолетными, кратковременными и анонимными. К извращенности эти авторы относят также и проституцию. Другими словами, по их мнению, не столько желание заработать, а именно эта извращенность может заставить заниматься проституцией того или иного человека. Однако не следует считать, что извращенность означала бы пылкий темперамент или нечто в этом роде. Извращенность может появиться по многим причинам, но все они имеют психическую природу. Одной из них является неспособность испытывать любовь. Такая склонность к извращенности может иметь глубоко скрытые формы. Обратили ли вы внимание, как многие женщины, с румянцем на лице, любят слушать истории о проститутках, каким большим успехом у читателей пользуются такого рода романы; и не здесь ли скрывается причина большого успеха вашей «Розамунды»?

* * *

«Мартин Эвен – ателье Grands Boulevards. Мужские и дамские обнаженные натуры – без отклонений в сторону порнографии».

* * *

О Гансе Иорге я хотел написать книгу и фрагмент ее выслал в издательство. Через шесть недель я получил ответ, в котором говорилось, что издательство не приняло моей заявки. К письму было приложено мнение рецензента:

«Автор любимых читателями популярных приключенческих книг предложил нам на этот раз заявку на роман, который может вызвать только недоумение. С хунвейбинским отношением к литературным традициям, используя псевдомедицинскую терминологию, он пытается расправиться со всей великой литературой, абсолютно ничего в ней не понимая. Психиатрические диагнозы столь же неуместны для объяснения литературы, как изучение конструкции подводной лодки при разборе литературных достоинств „Ветра с моря“. Поистине прав был Бюффон, что стиль – это человек. Стиль данной заявки свидетельствует о душевном складе и личности автора, который все проблемы между женщиной и мужчиной свел к физиологическому редукционизму. Иногда складывается впечатление, что это просто шутка. Но серьезность и напыщенный тон, с которым Ганс Иорг (кстати, его имя было автором позаимствовано с этикетки на коробке из-под старого голландского чая) произносит свои проповеди, заставляют считать, что автор намеревался написать, по крайней мере, „Волшебную гору“ (намеки на Касторпа), однако, к сожалению, ему не хватает интеллектуального мастерства. Стиль его неряшлив, неупорядочен, отсутствует какой-либо драматизм, рассуждения бессодержательны. Если даже и попадается какое-то зернышко истины, то оно тонет в потоке болтовни и псевдонаучной бессмыслицы. Позволю себе привести несколько цитат: „…Нам ничего другого не остается как глубоко перепахать, перелопатить слой чудесного и животворного говна“, или: „…наши знания о любви похожи на магнитную иглу, постоянно дрожащую и колеблющуюся между „Плейбоем“ и „Medical Review““. И в таком стиле между „Плейбоем“ и „Medical Review“ автор предлагает нам весь роман. Это не литературное произведение, но я сомневаюсь, напечатает ли его даже „Врачебное обозрение“. Похоже, автору неизвестно, что медицина и другие науки, как, например, социология, сегодня оказались в тупике. Автор, кажется, не знает, называя в одном ряду „Равнодушных“ и „Римлянку“, что первую из них Моравиа написал, когда ему было двадцать два года, вторую – в сорок лет. Теорийка о традиционном описании первой брачной ночи, позаимствованном якобы из акта гомосексуальной любви, находится на том же литературном и интеллектуальном уровне, как и все остальное. Мне кажется, что даже личный разговор с автором по поводу его новой заявки бессмыслен, поскольку из этой темы ничего нельзя выжать».

* * *

С доктором Гансом Иоргом я расстался в один из июньских вечеров возле большого дуба, стоящего у дороги, по которой я почти ежедневно ходил на прогулку в лес. У этого дуба я всегда на какое-то время останавливался, чтобы отдохнуть, иногда даже подолгу сидел, на что обратили внимание рабочие, добывающие неподалеку смолу из столетних сосен. Об этом узнал старший лесничий и, хотя вся эта часть леса предназначалась на вырубку, он велел старый дуб исключить – по профессиональному выражению, его «выбраковали» – что означало: могучий дуб еще постоит, хотя вокруг будут повалены все старые сосны. Старший лесничий ценил мое творчество и был уверен, что под этим дубом рождаются замыслы моих книг, хотя в действительности они там умирали…

Я попрощался с Гансом Иоргом по-мужски, коротким, сердечным рукопожатием. Но когда его фигура начала пропадать за деревьями, волнение стиснуло мне горло, хотя я знал, что мы еще не раз встретимся, даже если бы сто тысяч критиков уверяло меня, что он отвратительный тип и представляет «физиологический редукционизм». Ибо я подозреваю, что не только каждый писатель, но, возможно, и каждый литературный критик имеет своего доктора Ганса Иорга, которого он называет по-ученому – «отношением к определенной литературной традиции». Моя ошибка заключалась лишь в том, что вместо того, чтобы незаметно проводить свои взгляды в книгах или печатать раз в неделю статьи в каком-нибудь еженедельнике, в которых искусно и с некоторой долей иронии протаскивать наблюдения Иорга, я решил нахально продолжить традицию Лукиана Самосатского[37] и создать образ собственного литературного героя.

Моя ошибка заключалась и в том, что, по сути дела, я не оставил ему никаких шансов на существование в игре, которая между нами велась как в «Диалогах гетер», я без конца раздавал крапленые карты, другими словами, если говорить честно, я попросту обманывал.

Разве я не говорил в начале книги, что своему герою я даю мою жизнь, мои черты лица, ввожу его в собственный дом и приказываю сесть за мою пишущую машинку? А следовало добавить одно слово – «некоторые» фрагменты своей жизни и своих черт лица.

Например, что касается моей жены. Она работает не школьным инспектором, а снимает фильмы и на несколько месяцев покидает наш дом в деревне, поскольку съемки фильма требуют огромного числа специалистов, массу аппаратуры, а также павильонов, которые построены только в нескольких польских городах. Поэтому я в течение многих месяцев живу один в своем доме, сотканном из света, и, в лучшем случае, раз в неделю говорю с ней по телефону и получаю большие, тяжелые продуктовые посылки. Потом она приезжает, заявляет: «Больше никогда, никогда», вздыхает: «Как тут у тебя прекрасно, как тихо и спокойно», варит мне вкусные обеды, расставляет шезлонг на веранде, усаживается в него и читает модные книги. А потом снова по прошествии какого-то времени – это наступает раньше или позже – целые вечера проводит у моего старинного телефонного аппарата с ручкой, которую надо крутить, чтобы с кем-нибудь соединиться. В такие моменты жена меня спрашивает: «А ты? Неужели тебе не хочется съездить куда-нибудь в большой город?». Но я не проявляю особого желания куда-то ехать, поскольку мне все время кажется, что я уже однажды там умер, а возможно, меня убили. Я полюбил свою новую здешнюю жизнь – озеро, лес, дорогу, идущую мимо старого дуба. Однако я не грущу и не высказываю претензий, когда она уезжает снимать свой очередной фильм, ведь мне хочется, чтобы она тоже была счастлива.

Или история с Иоанной. Складывается впечатление, будто бы я вынул ее из старого ящика, сдул пепел и вставил в новую книгу. А ведь, наверное, следовало бы честно признаться, что я никогда не знал никакой Иоанны, однако все же именно я написал одной молодой деревенской учительнице, которая показалась мне слишком экзальтированной: «Благодарю вас за высокую оценку моего творчества. Что же касается ваших внутренних сомнений, то советую обратиться к психологу». А потом произошла история, которая возвращается ко мне в бессонные ночи и беспокоит меня.

Подлый обманщик. Я не написал рассказа под названием «Розамунда», который Иорг анализировал с таким жаром, а я делал вид, что страдаю. Я автор романов для детей и юношества о прекрасных, беззаботных каникулярных приключениях. Зачем мне браться за проблемы Розамунды? Я никогда в жизни даже не разговаривал ни с одной проституткой. Да и вообще – вы в моих книгах не найдете и намека на секс. Мой роман учит молодых людей, что жизнь прекрасна, а люди – даже такие, которые кажутся плохими, – тоже несут в себе добро. Герой всех моих книг пользуется большой любовью молодых читателей, и когда летом берега озера покрывают разноцветные палатки, а по воде скользят яхты и деловито снуют лодки – мой большой пес без конца надрывается у калитки, сообщая о визите гостей. Они приходят по одному или целыми группами, чтобы увидеть своего писателя, пожать ему руку, спросить о чем-нибудь, посоветоваться по какому-то интимному вопросу.

Нет, это не «настоящие» мои читатели. Те обычно только пишут письма или приезжают на автомобилях в обществе пап и мам. А ко мне приходят те, кто уже вырос или почти вырос, а это значит, что им можно ходить туда, куда они хотят и когда хотят. Но в их памяти остался автор книг, которые им когда-то нравились и которым они доверяли. Сейчас у них другие проблемы и заботы, а ко мне они являются, чтобы, быть может, еще раз кому-то, кому они верят, рассказать о них.

Меня спрашивает молодой мужчина: «Почему я не могу понравиться, почему мной не может увлечься какая-нибудь девушка? Почему одним это удается легко, а я всегда один и страдаю от одиночества? Вы даже не представляете, как сильно я страдаю…».

Меня спрашивает молодая девушка: «Почему я не могу подружиться с каким-нибудь парнем? Они бегут от меня, хотя я не глупее и не страшнее многих. Знаете ли вы, как страдает такая девушка?…».

Кто я такой, чтобы отвечать на подобные вопросы? И есть ли вообще ответ на них? Может, с утра пораньше поднять паруса на мачте и уплыть на весь день или повесить на калитке записку с таким текстом: «Жизнь взрослых людей очень сложна, и писатель не имеет права давать однозначные объяснения. Писатель вообще ничего не обязан. Здесь не дают ни ответов, ни советов».

А потом приходит осень, пустеют берега озера, собака все реже лает у калитки. В прибрежных кустах валяются разбитые бутылки, металлические пробки от пива, ржавеющие консервные банки. В милицейских протоколах зафиксированы истории о драмах, которые разыгрались под разноцветными палатками, об изнасилованиях, о сифилисе, которым заразился он или она, – наивное молодое человеческое существо.

Разве я несу за это какую-нибудь ответственность? Думаю, что да, так же как и каждый из вас, взрослых людей. А может, даже чуть большую, поскольку мне дан талант сочинять истории. Но как-то один критик сказал мне: «Какое вам дело до грязи, которая существует в жизни? Ваше дело – рассказывать красивые и безмятежные истории для мальчиков и девочек в периоде созревания».

Это правда. Но в одно прекрасное утро, в конце июля, когда я, как обычно, шел по дороге мимо старого дуба, мой пес, который меня сопровождал, грозно зарычал и бросился в растущие неподалеку густые кусты, хотя раньше такого никогда не бывало, потому что он вышколен и не гоняется за дикими животными. Я пошел за ним и увидел нагую девочку лет тринадцати с посиневшим лицом и широко открытыми от ужаса глазами. На шее девочки были заметны ставшие почти черными следы чьих-то пальцев.

Я помню момент, когда милиция вела убийцу – двадцатидвухлетнего парня с благородным, красивым лицом и невинными глазами. Его окружал кордон милиционеров, а изо всех туристских лагерей прибежали девушки, проводящие здесь свои каникулы, – обычные девушки в залатанных джинсах, вытянутых свитерах и с заплетенными в толстые косы волосами. Они дергали милиционеров за мундиры, стараясь дотянуться до убийцы и ногтями расцарапать ему лицо, душить его, удовлетворить свою жажду ненависти и мести. А я смотрел на них и думал: «Разве никто из вас не несет вину за то, что случилось? А я, как писатель? Возможно, он был у моей калитки, а я поднял парус на моей яхте и уплыл, поскольку меня не должна касаться грязь этой жизни?».

Молодых людей учат, что ничего проще любви на свете нет. Главное, что он любит ее, а она любит его, и все идет прекрасно, и нет никаких проблем. И он вам поверил, полюбил девушку – может быть, он ее слишком сильно любил? – а у него ничего не получилось. Девушка его высмеяла. И с тех пор его мучил страх, что у него снова ничего не получится, страх постоянно усиливающийся, из-за которого у него никогда не получалось, да и не могло получиться, поскольку нет ничего страшнее такого страха. Он приехал сюда вместе с друзьями, под разноцветные палатки. Парни привели девушек и все это делали на его глазах, а он боялся. И ненавидел окружающих его девушек – свободных и никому не отказывающих. Он мог попробовать с любой из них, но боялся, что у него снова не получится, девушки его высмеют и обо всем расскажут парням. Поэтому он присмотрел себе тринадцатилетнюю, о которой думал, что она ничего не знает о любви и если у него не получится, то девочка ничего не поймет и не высмеет его. Но она не хотела, защищалась, кричала. Он задушил этот крик. Навсегда. А если бы он знал… Если бы хоть одна девушка…

Честь и хвала твоей памяти, доктор Ганс Иорг. Ты был прав. Надо «очистить от лжи» любовь, чтобы в нее снова поверить. Нельзя поднимать паруса, когда у калитки собака сообщает о прибытии гостей. Привет, Ганс Иорг, мой герой с этикетки на коробке чая. Мы условимся еще как-нибудь о встрече, но уже в другое время, возможно, даже под другими фамилиями, чтобы постоянно разрушать и строить.

Разве не забавно звучит это объявление в газете? «Мартин Эвен – мужские и дамские обнаженные натуры, без отклонений в сторону порнографии».

С каких пор мое воображение мучает мысль о человеке, у которого свое ателье на Grands Boulevards? Похож ли он хоть немного на меня? Улыбается ли он так же как я, терзают ли его такие же, как у меня, сомнения и тревоги? Видел ли он когда-нибудь задушенную тринадцатилетнюю девочку и смотрел ли в глаза ее убийце, находя в них страх перед любовью? Писала ли ему письма молодая, одинокая сельская учительница? Чувствовал ли он, что все, чем он занимается, вряд ли много стоит, если столько одиноких и несчастных людей ходит по свету с представлениями, в которых полно ложных мифов и иллюзий?

Я верю, что когда-нибудь снова встречу Ганса Иорга, а также, возможно, Мартина Эвена. Но на этот раз я постараюсь играть с ними открытыми картами и не обманывать в игре. Не буду заставлять их верить в то, что пишу произведения типа «Розамунда», что у меня жена – школьный инспектор, ибо, откровенно говоря, даже не знаю, как эта работа выглядит, или что моя жена – кинематографист, поскольку даже не представляю, чем занимаются кинематографисты. На самом деле моя жена работает врачом-стоматологом, или, как говорят, просто дантистом, ежедневно ездит в сельский медицинский пункт, расположенный в двенадцати километрах от моего дома. Иногда ее нет дома несколько дней, это значит, что она на санитарной машине ездит по школам лечить детям зубы. У меня сын – студент медицинского института и дочка, которая ходит в лицей… Однако, черт возьми, я собирался писать не автобиографию, а роман об ответственности писателя.

А все же, не приходило ли вам когда-нибудь в голову, что, быть может, каждый писатель имеет не только своего Ганса Иорга, но и Мартина Эвена – мужские и дамские обнаженные натуры без отклонений в сторону порнографии?…

* * *

После прощания с Гансом Иоргом в моем доме воцарилось мрачное настроение. О литературе никто не говорил, как в доме повешенного не вспоминают о веревке. Но когда на воскресенье приехали дети, жена осмелилась спросить во время обеда:

– Ты в самом деле взял этого Иорга с чайной коробки?

– Да, – признался я откровенно. – В доме моих родителей была старая коробка из-под чая. На ней был изображен то ли китаец, то ли японец с надписью: «Hans Jorg tea». Ведь ты знаешь, что у меня не слишком богатая фантазия и мне приходится все брать из окружающей меня действительности. Я даже фамилию не могу придумать.

– А Иоанна? – спросила меня дочка.

– Подозреваю, что это художница, которая каждый год летом приезжает отдыхать к нашему лесничему, – догадалась моя жена. – Она постоянно пьет и ругается со своим мужем. Не понимаю, Генрик, почему ты создаешь типы мужчин, совершенно на тебя не похожих. Насколько я тебя знаю, ты бы ни минуты не задумался, влепил бы ей пощечину.

– Конечно, отец бы ей врезал, – заявила Уршула.

– А я бы этого сделать не мог, – вдруг вмешался в разговор мой сын.

Мы посмотрели на него. Неожиданно я заметил, что мальчик очень бледен, у него неуверенный взгляд, темные круги под глазами и немного дрожат пальцы. Я почувствовал, что, вероятно, в его жизни произошло что-то плохое и, если я не протяну ему руку, мой мальчик утонет.

– Зайди ко мне сегодня вечером, – предложил я ему, и в этот момент он покраснел.

– Я никогда бы не полюбила такого ущербного придурка, как герой несостоявшегося отцовского романа, – ораторствовала за столом Уршула. – Мужчина должен быть жестким, отважным…

– Заткнись! – прикрикнул я на дочь.

Вечером я читал книгу Вольфганга Виклера о золотистых цаплях: «В закрытой, хорошо обеспеченной кормом колонии золотистых цапель Отто Кениг обнаружил явление, которое полушутя, полусерьезно определил как „разнузданность от достатка“. Молодые цапли, уже созревшие в половом отношении особи, постоянно продолжают клянчить у родителей корм (и в самом деле, старые цапли их кормят, поскольку молодые довольно нахальны и родителям ничего не остается как их кормить). Случается даже, что молодые цапли выклянчивают у родителей корм, который потом отдают собственным детям! Одновременно гнездо продолжает оставаться спальным местом для всей семьи. Следующей весной молодые цапли стремятся вывести птенцов в том же месте, где они выросли, следовательно, строят свое гнездо на гнезде родителей. Молодой самец подбирает себе в партнерши по возможности хорошо знакомую особь, другими словами, ту, которая была с ним всегда рядом, а это или одна из сестер, или мать. Тем временем отец вовсе не отказывается от своих прав, так что сын играет роль мужа, только пока отец где-то летает. Эти цапли не приобретают тех необходимых качеств, которые обычно перенимает молодая цапля, когда, покинув родителей, ей приходится самой устраивать жизнь».

Я услышал шаги сына, отложил книгу и погасил лампу, потому что в темноте, когда не видно глаз и лица, иногда легче разговаривать. Сын, похоже, тоже об этом знал, ибо, войдя в комнату, даже не спросил, почему я сижу в темноте. Пододвинув небрежно стул к моему столу, он безразличным голосом заявил:

– Я помню твоего Ганса Иорга. Ты мне о нем довольно часто рассказывал, когда я был маленьким. Но это был совсем другой Ганс Иорг.

– Да. Это был совсем другой Ганс Иорг, – согласился я.

Когда сын был маленьким, и мы еще жили в городе, я иногда брал его на прогулку в пригородные районы и там, остановившись перед какой-нибудь виллой, говорил: «В этом доме живет человек, которого зовут Ганс Иорг. Как раз он и подбрасывает писателям разные сумасшедшие идеи для их книг. В этой вилле он держит также различных героев, которых он одалживает другим, чтобы о них писали». А сын спрашивал: «Неужели у него живет Виннету?». «Да, сынок, – отвечал я, – но ты помнишь, что Виннету носил с собой лекарства?» Из кисета для трубки я сделал ему мешочек для лекарств с несколькими таблетками витамина С. Я разрешал ему носить кисет на груди и время от времени – особенно весной или осенью – пососать витаминину.

– Твой Ганс Иорг сейчас стал другим, – повторил сын.

– Он и должен быть другим, потому что вы стали старше, – ответил я.

И тогда мой сын, студент медицины, неожиданно соскользнул со стула и в темноте припал к моим рукам.

– Отец, я не состоялся, понимаешь? Не состоялся как мужчина. Если ты мне не поможешь, если не найдешь для меня какого-нибудь знаменитого врача, не поговоришь с ним обо мне, не поедешь к нему со мной, я покончу с собой.

– Спокойно. Только не драматизируй. Расскажи мне подробно обо всем, что случилось.

Сын поехал за город со своей сокурсницей, был вечер, лес, безлюдное место. Он ее хотел, она тоже. Но в тот момент, когда должно было произойти сближение, он неожиданно почувствовал, что ничего не может. Девушка как будто его поняла, погладила по голове, и они вернулись в город. Но он сгорал от стыда, чувствовал себя осрамившимся.

– Отец, я знаю, как это можно лечить. Иохимбин, кантарилин, тестостерон или сильбестрол[38], – говорил он, – но ведь я не могу пойти к какому-нибудь ассистенту и попросить выписать рецепт. Скажи, что это для тебя. Тебе дадут, ведь ты уже в том возрасте…

– Перестань, – сказал я, – разве ты не понимаешь, что никакое лекарство не поможет? Неужели ты и в самом деле, окончив два курса, научился лишь тому, что таблетка или укол могут избавить от страха, который тебя охватил? А Луция? Что с Луцией?

– Луция уехала с родителями на три недели в Болгарию.

С Луцией он встречался год и, похоже, они уже спали друг с другом. Да, с Луцией все было в порядке. Но Луция уехала, и он хотел попробовать с другой.

Я отстранил его от своих колен, встал с кресла, зажег свет.

– Ты дурак, – сказал я. – Почему ты хотел что-то сделать вопреки своей воле, вопреки внутреннему желанию, считая, что мужчина должен иметь много женщин? Неужели ты думаешь, что нет мужчин, для которых иметь одну женщину – это все равно, что иметь их всех; и что верность женщине является чем-то позорным для мужчины? Живя с женщиной, мы учимся вместе с ней нашей собственной любви, создаем собственную неповторимую поэзию. Историю только нам присущих жестов, запаха, шепота. Достаточно увидеть другой жест, почувствовать другой запах, услышать другой шепот – и мы неожиданно становимся мертвыми.

– У тебя было много женщин, – сказал он. – Я знаю, что ты много раз изменял матери.

– Действительно, – признался я, – но разве из-за этого я стал лучше, совершеннее?

– Все это красивые слова, отец, а я изучаю медицину. Говори со мной немного иначе, а то я тебе не поверю. Не корми меня поэзией, если я знаю, как действует сильбестрол.

– Хорошо. Ты очень устал, учишься дни и ночи. Живешь в общежитии; догадываюсь, сколько раз ты не ел завтраки, обеды и ужины. Ты стал похож на скелет. Тебе хотелось это пережить в лесу – быстро, раз, два: боялся, что кто-то вас может увидеть. Дай слово, что в течение полугода ты не прикоснешься и не попытаешься это сделать ни с какой другой девушкой. Подожди Луцию. А я тебе клянусь, что, если за полгода у тебя ничего не изменится, я с тобой схожу к самым знаменитым врачам. Поверь мне еще раз, так, как ты всегда мне верил.

– Хорошо, – сказал он и вышел, прихрамывая.

Он снова уехал, а я пережил ужасный месяц, пугаясь, когда приходил почтальон или раздавался телефонный звонок, представляя себе как в телевизионных известиях скажут, что где-то там, в каком-то городе, какой-то студент выпрыгнул из окна общежития, не выдержав собственного позора. Я дрожал от беспокойства и десятки раз выводил из сарая машину, чтобы поехать к сыну, выслушать его признания, посоветовать, заставить что-то делать. Я ничего об этом не сказал жене, поскольку мне казалось, что интимный мир мужских переживаний уже взрослого сына может только прибавить ей забот, тем более, что она бессильна чем-то помочь ему. Мне представлялось, что я как мужчина должен нести ответственность за проблемы сына. Впрочем, в это время я начал чувствовать к жене нечто вроде легкой неприязни, так же как и к дочери, и к Зофье, которую я перестал навещать, и к Розалии – я даже на прогулку по лесу ходил по совсем другим дорожкам, лишь издали услышав топот копыт ее жеребца. Запах тела моей жены раздражал меня, а когда ночью ее пальцы влезали под мою пижаму, мне казалось, что это хищные когти, которые через мгновение меня растерзают. «Отстань от меня, – говорил я со злостью, – ведь ты знаешь, что я думаю о новой книге». И вставал с кровати, чтобы лечь на диван в своем кабинете. В темноте я слышал шепот сына, чувствовал на ладонях жесткую щетину его мужских щек, думал о страхе, который где-то далеко мучает моего мальчика.

Я совсем не мог писать и в этом обвинял своего сына. По какому праву – спрашивал я себя – он пришел ко мне с такой проблемой? Разве я в подобной ситуации просил совета у своего отца? А разве тот с такими признаниями шел к деду? Каждый из нас должен был бороться сам с собой и побеждать свой страх, и либо тонул, либо доплывал до берега. Поистине, они как золотистые цапли, которые хотят постоянно использовать наши мысли и наши чувства, а одновременно прикидываются, что они лучше и умнее нас. Мы должны быть для них как эти пресловутые пеликаны и из собственного сердца вырывать куски мяса, чтобы они ими питались. Это наша вина, что мы всегда в них видим маленьких детей и охраняем их полет над бездной.

А он долго не приезжал и не писал. Уршула, как обычно, каждое воскресенье прибывала из интерната и привозила с собой множество вопросов, которые якобы услышала от других. «Подружки просили меня, чтобы я тебя спросила, следует ли жить с парнем до свадьбы, пробовать со многими, а выйти за того, с которым это получается лучше всего, или ждать, пока не выйдешь замуж?» Раньше я наверняка объяснял бы ей долго и исчерпывающе, указывая на различные аспекты явлений, их многозначность, относительность и диалектику. А теперь я взрывался от злости. «Не знаю, – кричал я Уршуле. – Ничего не знаю! Или то, что знаю, касается одного меня. Вы привыкли, что все можно получить по рецепту, в растворяющихся таблетках, приятных на вкус, как новый полопирин. Достаточно пойти за советом к хорошему специалисту, а он этот совет запакует в легко перевариваемую порцию предписаний. Мы сметаем пыль с дороги, по которой вам придется идти, убираем даже самые маленькие камушки, чтобы кто-нибудь из вас не споткнулся. Но по одному вопросу мы не сможем вам ничего посоветовать и дать однозначный ответ, – махал я пальцем перед ее носом. – Мы не можем вас защитить от любви, которая похожа на джунгли, полные диких и кровожадных зверей. Каждый сам должен пройти через эти джунгли, проглотив свою порцию болотной воды и грязи, пыли и крови. Ложись в постель с каждым, кто тебе понравится, и увидишь, как тебе тяжело придется. Жди со своей невинностью избранника, единственного и любимого, но и это тебя не спасет от проблем. Нет универсальных таблеток с апельсиновым вкусом. Все является правдой и одновременно ложью. Каждая тропинка через эти джунгли ведет к цели, и она же может завести в никуда. Тебе самой придется прожить свою жизнь, хватит клянчить и использовать своих родителей».

«О, Господи, что с тобой происходит, Генрик? – спрашивала моя жена. – Может, тебе стоит посоветоваться с врачом?»

«К психологу? К психиатру? В бордель? – кричал я. – Или повеситься, выпрыгнуть в окно, врезаться в дерево на одной из моих машин? Medice, cura te ipsum[39]».

И я шел в ангар, чтобы подготовить к спуску на воду свою яхту, поскольку уже была весна. Я чистил корпус наждачной бумагой, клубы мельчайшей пыли раздражали мою слизистую оболочку, запах лака вызывал головную боль. А сын написал два раза несколько ничего не значащих фраз и, как обычно, просил денег.

«Говорят, один только медицинский учебник может стоить пятьсот злотых», – объясняла мне жена и высылала ему деньги.

Наконец сын приехал. Я внимательно наблюдал за ним во время обеда. Он был таким же нервным и худым, бледным, с темными кругами под глазами. «Почему он ничего не унаследовал от матери, которая во многом человек пикнического типа?[40] Пикникам легче жить», – думал я, критически разглядывая его.

Вечером я ждал сына в кабинете, вышагивая из угла в угол и покуривая сигареты. Наконец, когда нервное напряжение, как мне казалось, достигло предела, я пошел его искать. Он лежал на диване в своей комнате на втором этаже и читал книгу при свете настольной лампы.

– Читаешь? – спросил я наивно.

– Да, – пробормотал он, не отрывая глаз от книги.

– А что читаешь?

– Тебе будет неинтересно. Эндокринология. Самый новый учебник.

Я уже закрывал дверь, когда он, наконец, оторвался от книги и сказал:

– Я получил премию ректора. Две тысячи злотых.

– Прекрасно, – ответил я.

– Ага, – вспомнил он, – мне надо подготовить реферат о ятрогенном[41] действии. Найди мне, если у тебя есть время, какие-нибудь примеры из художественной литературы. Знаешь, о чем речь? К примеру, человек должен идти на операцию, а тут приходит его приятель и рассказывает, что кто-то там умер под ножом с такой же точно болезнью. Или приходит священник и говорит: «Исповедуйся, сын мой, ведь никогда ничего неизвестно». Только чтобы это не были слащавые и сентиментальные истории, не хочу, чтобы ассистенты надо мной издевались. Дело в том, что писатели – их постоянная тема для шуток. Последнее время они насмехались над одним «корифеем», который в своем романе советовал ссорящейся супружеской паре завести ребенка, якобы это сцементирует их семью.

– А не сцементирует? – спросил я.

– Конечно, нет. Профессор говорит, что это еще больше усилит разлад. Конфликты переносятся на ребенка. Возможно, формально иногда такие супруги не разводятся, но ребенок вырастает в аду взаимных претензий родителей и потом часто нуждается в лечении. Лучше, чтобы они разошлись, а не рожали ребенка.

– Может, он и прав, – согласился я и пошел к себе.

На следующее утро я предложил ему поплавать на яхте, которую я уже спустил на воду.

Запах воды, красота озера, ветер, тормошащий волосы, ощущение шероховатости шкота в руке делают меня более откровенным и смелым. Я спросил:

– А что с той историей?

– С какой историей?

– Ну, то, что ты тогда говорил. О себе и той девушке в лесу…

– Ах, это… – смутился он, – просто глупость, отец. Я тебе не сказал, отец, что у меня тогда были чирьи. Они меня мучили почти целый год. Стафилококк, противная штука. Я ввел себе вакцину, и все прошло. Если у тебя будут когда-нибудь проблемы с чирьями, скажи мне. Вернулась Луция, потом у меня была другая девушка, и все идет как надо. Посмотри направо. Там тоже какая-то красотка одна плывет в лодке. Ты не можешь взять чуть правее?

Я ждал, что меня охватит радость. Но ничего подобного не произошло. Неизвестно почему я почувствовал даже некоторую грусть. Почему-то вдруг мне стало неприятно смотреть на сына, и я сделал поворот через штаг.

– Уже поздно, – сказал я, – у меня дома много работы.

Он смотрел на оставшуюся за кормой девушку.

– Прекрасно быть мужчиной, правда, отец? – сказал он, расправив свои худые плечи и продолжая смотреть в сторону лодки.

– Да, – ответил я, – а женщиной?

– Не знаю, что такое быть женщиной.

– Плохо.

– Почему плохо?

– Потому что мне жаль всех тех женщин, которые окажутся в твоих объятиях.

* * *

Так родилась история о Мартине Эвене.

* * *

Знаешь ли ты эту страну, долину Лауры, тяжелые башни замков могущественных баронов и легкие, как перышко, элегантные дачи маркизов? Юсс, Шинон, Лянже, Азей-ле-Ридо, Вилляндри, Амбуа, Шенонсо, Шомон, Валансе, Шеверни, Блуа, Шамбор, Сюлли-сюр-Луар. Огромные, похожие на слонов автобусы, треск затворов фотоаппаратов, пыль на туфлях паломников. Самая лучшая спаржа растет в окрестностях Блуа. В Турени попробуйте арбузы и капусту необыкновенного вкуса. Сказочный край, как писал Теофиль Готье. Вы помните, господа, песни Ронсара и Иоахима дю Белле? Я вас прошу отведать сыры из Оливе. Пологие холмы, известковые входы в холодные гроты, цветы глицинии. Здесь родились Декарт, Бальзак и Рабле. Что подают на обед? Свинину по-туренски с зеленой капустой, поджаренной на масле. Потом пирожное и немного фруктов, сушеные сливы. В Воврей я прошу вас попробовать колбасу из куриной грудки, щуку в масле и угря в пикантном соусе, приготовленном на вине. В Шинон подадут курицу в вине, потом голубой сыр из Оливе или сливочный анжуйский сыр. Поэт Альфред де Виньи воспевал эту страну. Что касается вин, здесь очень хорошее местное «Пино», а собранное в окрестностях Бургуй и Шинон называется «Бретон», и у него малиновый аромат. Вот сейчас, господа, вы видите собор Сен-Гатьен, где можно проследить эволюцию готического стиля. Чуть слева монастырь де ля Псалет, где известный писатель Оноре Бальзак, родившийся в 1799 году в Туре, поместил своего героя, аббата. Из собора мы на минутку зайдем во Дворец Искусств и двинемся на запад по улице Кольбера.

– Месье Эвен, вы не могли бы нас сфотографировать вот здесь, на фоне фонтана Бон?

– Ивонна, зачем ты пристаешь к месье Мартину? Не мучай его, прошу тебя.

– Месье Эвен, и здесь тоже. Я хочу получить фотографию на память. Спасибо, месье Эвен. Правду ли говорят, что у вас в Париже есть ателье, где вы снимаете голых женщин?

– Да, мадемуазель, но без намеков на порнографию.

– Что это значит, месье Эвен?

– Ивонна, перестань приставать к месье Мартину. Бог знает, что он о тебе подумает.

– Женщины бесстыдны, правда, месье Эвен?

– Нет. Я на их глазах уничтожаю негативы. Такой у меня уговор с клиентками. За это мне платят, мадемуазель.

– Вы сделаете мне снимок перед дворцом Гуэн?

– Ивонна, ведь месье Эвен тоже в отпуске, как и мы. Месье Эвен, простите, что моя дочь слишком уж любопытна и назойлива.

– Ну что вы, мадам! Она очень милая девушка. Я с удовольствием сниму ее еще раз.

– А без одежды, месье Эвен?

– Ивонна, немедленно подойди ко мне. Ты – бесстыдница.

В автобусе я к нему обратился:

– Вам везет с женщинами, месье Эвен. Они летят на вашу камеру как бабочки на свет.

– А что вам мешает тоже купить себе камеру?

– Фотоаппаратура очень дорогая. Сколько вам лет?

– Сорок шесть.

– Так много? А ведь эта маленькая Ивонна без ума от вас.

– Ах, не преувеличивайте.

– Я тоже люблю женщин, но мне с ними никогда не везло.

– Купите себе фотоаппарат.

– Я знаю, что дело не в этом. Просто некоторым людям везет. Не обижайтесь на меня, но, откровенно говоря, вы и старый, и некрасивый, и даже не вызывающий особой симпатии человек. Если бы вы шли по улице, я вообще не обратил бы на вас внимания. А здесь я наблюдаю за вами и вижу, как женщины смотрят на вас все с большим и большим интересом. В вас есть нечто, чего не замечают мужчины, но видят женщины.

– Ничего во мне нет. Все это может быть и в вас, если бы вы только захотели.

– С моим лицом? С этой сгорбленной спиной? В моем возрасте?

– Все дело в умении себя подать. Если у тебя лицо Делона, все выглядит иначе. К человеку с лицом Делона женщины идут сами. С вашим и моим лицом их нужно завоевать. У вас много было женщин?

– Я не хотел бы хвастаться, но одиннадцать…

Эвен рассмеялся.

– Мужчина моего покроя, коллега, имеет в год десять, пятнадцать женщин. Я любовью занимаюсь с четырнадцати лет, а сейчас мне сорок шесть. Вот вы и посчитайте.

– Невероятно.

– Мне все равно, что вы думаете.

– Это ужасно, то, что вы говорите.

– Так ведь вы же начали разговор. Пожалуйста, можете пересесть. В автобусе много свободных мест.

– Не сердитесь, я прошу извинить меня за эти слова. Однако я воспитан в определенных принципах, возможно, несколько старомодных. Естественно, я читал мемуары Казановы, много раз смотрел «Дон Жуана» Мольера. Каждый раз в этой пьесе Дон Жуан слышал шаги Командора.

– У меня было более трехсот женщин, но Командор так никогда и не пришел ко мне на ужин.

– Не испытывайте судьбу, господин Эвен.

– Ни Казанова, ни Дон Жуан никогда не были настоящими соблазнителями. Они просто становились жертвами женщин, которые посылали им записки и договаривались о свидании. Зло заключалось в том, что они были постоянно неверны, оставляли своих любовниц и уходили к другим, которые тоже их привлекали. Если вы будете им подражать, ничего хорошего вас не ждет.

– А разве существуют какие-нибудь другие примеры?

– Может, и существуют. Впрочем, я не знаю. Думаю, что люди, которые занимались обольщением женщин, не писали книг. А те, кто книги писали, не знали женщин. Как говорили древние, культ Эроса исключает культ славы, разве не так?

– Похоже, вы человек начитанный.

– Конечно, я немного знаю любовную литературу. Она научила меня, как не следует поступать с женщинами.

– Вы любите парадоксы, господин Эвен.

– Прежде всего, я люблю женщин, дорогой месье.

– Вы меня очень заинтриговали, господин Эвен. Не скажете ли, с каких пор вы стали таким, какой вы сейчас? Ведь должно же быть какое-то начало. Если, естественно, поверить вашим словам, что вы не родились с некой магнетической силой, которая притягивает к вам женщин.

– У меня нет никаких тайн. Я кому угодно могу об этом рассказать. Итак, однажды, когда я еще работал в качестве фоторепортера в одной парижской бульварной газете, меня послали сфотографировать соблазнителя, над которым шел довольно шумный судебный процесс. Он хитростью выудил огромную сумму денег почти что у пятидесяти женщин. Так же как и вы, я надеялся увидеть прекрасного мужчину с лицом Делона. Между тем, на скамье подсудимых сидел невысокий, некрасивый и старый мужчина с испещренным морщинами лицом, низким, покрытым волосами лбом и с длинными, как у гориллы, руками. Он казался олицетворением безобразия, неряшливый и отвратительный. В качестве свидетелей и пострадавших перед судом проходили десятки женщин, молодых и не очень, красивых и дурнушек, ухоженных, образованных. Работницы почты, продавщицы, бухгалтеры, косметички, студентки, учительницы, медсестры, присутствовала даже одна женщина-врач, а также сотрудница института с научной степенью. Ни одной из них не было более сорока, так что нельзя сказать, будто он являлся «последней надеждой» пожилых дам. Некоторые из них все еще продолжали его так любить, что даже в зале суда, несмотря на обвинения и доказательства, защищали этого человека, утверждая, что весь процесс вызван злобой соперниц. Этот тип и в тюрьме как сыр в масле катался, потому что они посылали ему передачи и деньги, а после выхода из заключения его ждало достаточное количество уютных квартирок и кроватей. «Что за черт?» – подумал я. Сделал снимки, коллега написал статью, в которой доказывал, что супружество продолжает оставаться целью жизни многих женщин, из-за чего этот тип якобы и пользовался таким успехом. Но я присутствовал на процессе и видел, что в статье была представлена не вся правда об этом невзрачном человечке. Он вовсе не обещал жениться ни одной из этих женщин, в крайнем случае туманно намекал о такой возможности где-то в отдаленном будущем. Говорил, что женат. Деньги выманивал на развод, на совместную квартиру, для выплаты каким-то шантажистам, на некий бизнес, которым он собирался заняться, на лечение язвы желудка. Как раз за эти полученные обманом деньги он и предстал перед судом, впрочем, его осудили на небольшой срок, потому что большинство женщин отказались от своих обвинений. Меня мучила тайна этого человека, вот почему я посетил его в тюрьме, где он меня принял за роскошным ужином и очень охотно, долго и с большой гордостью рассказывал о своих эротических успехах. Говорил он очень невразумительно, но мне удалось из всего этого извлечь главную мысль: каждая женщина носит в себе какой-нибудь миф о любви. Если хочешь заставить женщину полюбить тебя, ты должен соответствовать этому мифу. Женщина должна найти себя в мужчине.

– Прекрасно! Замечательно! Великолепно! – шептал я в восторге. – Понятно, что вы тогда подумали: «Я буду таким же, как он, но без выманивания денег, чтобы не пришлось отвечать перед судом». Мне кажется, и я поступил бы так же.

«Все правильно, – задумался я, – но вряд ли я смог бы это воплотить в жизнь».

– Нет, пожалуй, не смог бы. Все, что я узнал, в моем случае оказалось бы непригодным.

– А я смог.

– Тут, должно быть, скрыта какая-то тайна, – упорствовал я. – Вы наверняка мне не сказали. А вы не были у психоаналитика?

– Перестаньте говорить глупости. Я о себе знаю почти все. Ну, хорошо, расскажу вам еще одну историю. Так вот, будучи студентом, я жил в мансарде, из которой можно было заглядывать в расположенную этажом ниже квартиру одного эмигранта из Алжира, старого и отвратительного типа, занимающегося нелегальной торговлей крадеными шубами. И этот тип приглашал к себе разных дам под предлогом продажи шуб. Как только женщины входили в его комнату, он тут же набрасывался на них и насиловал. Я собственными глазами видел, как он бил головой о радиатор отопления тех, кто сопротивлялся, как раздирал на них одежды. Каждый раз я надеялся, что через час или самое позднее на следующий день его заберет полиция и посадит за решетку. Женщины выходили от него заплаканные, в синяках, однако потом, возвращаясь с лекций, я встречал их на лестнице. Они держали сумки с продуктами и просили, чтобы этот тип их впустил. Я как сумасшедший вбегал тогда в свою квартиру, бросался на кровать, кусал пальцы от бешенства и ненависти и кричал: «Свиньи! Свиньи! Свиньи!».

– Понимаю. Все уже понимаю. И тогда вы начали делать то же самое.

– Ничего вы не понимаете. Я вовсе не собирался делать ничего подобного, поскольку насилие для меня отвратительно и чуждо. Но однажды я одним движением руки сбросил со стола книги о замечательных и похожих на хрупкие лилии одухотворенных Лоттах и пошел на прием к друзьям мужа моей сестры, а надо сказать, что моя сестра вышла замуж за адвоката и имела множество знакомых именно в прокурорско-адвокатско-судебных кругах. Я знал их тоже, бывал у них, мы вместе ездили на уикенды. В тот раз гостей принимал судья, который был женат на прекрасной, элегантной женщине – настоящей даме, такие, дорогой месье, сегодня встречаются редко. Она читала возвышенные книги, интересовалась поэзией, театром, балетом. Мы сидели за большим столом и вели серьезную беседу. «Да, господин судья», «однако прошу принять во внимание многоаспектность явлений, господин прокурор», «исходя из общественной пользы, господин адвокат», «прошу вас отведать страсбургский паштет, господин Эвен». Эта напыщенная беседа мне страшно надоела, и я сидел осоловелый, что заметила хозяйка дома и сразу же подошла ко мне, а вернее, села рядом, пододвинув маленький табурет. «Почему вы так грустны, господин Эвен? У вас какие-нибудь неприятности? О чем вы думаете?» Я наклонился к ее уху и прошептал: «Я думаю о твоей дырочке, красотка. Мечтаю о том, как бы я мог долго и с восхищением ласкать ее». Элегантная дама побледнела, потом покраснела. Я думал, что она отвесит мне пощечину. Но хозяйка дома сдержалась. Ведь прежде всего это была дама. Она тут же встала и пересела поближе к мужу. Теперь я уже знал, что она мне ничего не скажет и ничего не сделает. Ведь не станет же она поднимать скандал на собственном приеме. И не повторит никому то, что услышала от меня, ибо подобные слова не могли произнести уста такого рода женщины. С этого момента я не спускал с нее глаз, я смотрел на нее нахально и вызывающе, мысленно ее раздевая, и она это чувствовала, знала об этом. «Примите во внимание, господин судья», «прошу помнить, господин адвокат», «ведь есть решение Верховного суда, господин прокурор». А у нее упала на пол вилка, она уронила бокал с вином, ее лицо продолжал покрывать румянец. Я боялся момента, когда мне придется покинуть гостеприимный дом. Наконец я вышел в прихожую в обществе моей сестры и ее мужа. Естественно, нас провожали хозяева. Когда судья подавал шубу моей сестре, я тихо спросил его жену: «Я могу вам позвонить, госпожа Элеонора?». Она вздрогнула, словно я ее хлестнул кнутом. «Хорошо. Позвоните, господин Эвен», – сказала она так же тихо. Думаю, что мне нет смысла рассказывать продолжение этой истории.

– Да, – я опустил низко голову, – из этого следует, что вы обращаетесь к животной стороне женской натуры. Не скажу, что это приводит меня в восхищение.

Эвен пожал плечами:

– Не я создал женщину, уважаемый месье.

– Но есть в этом какая-то нотка презрения к женщинам, скрывающаяся в вашем подсознании и вызванная воспоминанием о тех изнасилованных и оскорбленных, которые потом возвращались с сумками, полными покупок. В вас живет память об этих женщинах, обманутых и брошенных, и все же, несмотря на свои унижения, защищающих невзрачного человечка на скамье подсудимых.

– И снова вы ошибаетесь. Хотя, конечно, в ваших рассуждениях есть доля правды. Но вы никогда не станете соблазнителем и не завоюете женщины, если поставите ее на пьедестал и будете на нее молиться. И все же для соблазнителя совсем не обязательно чувствовать презрение. Ему достаточно некоторого чувства превосходства по отношению к существу, называемому женщиной, ибо в противном случае он не сыграет с ней соответствующей партии. Что касается меня, то, сдается мне, я – довольно сложная личность. Я ношу в себе комплекс вины…

– Уже Амбуа, господин Эвен. Может, вы снимите меня на фоне часовни Святого Губерта? Там похоронен Леонардо да Винчи.

– Снова ты мучаешь господина Эвена, Ивонна! Похоже, ты и в самом деле неисправима.

* * *

– Можно к вам, месье Эвен? Вероятно, вы устали после продолжительной экскурсии по Шамбору, там вы сделали столько фотографий, и сейчас вам наверняка хочется отдохнуть. Номера в этой гостинице очень удобные. У меня из окна тоже красивый вид. А может, вы кого-нибудь ждете? Эта малышка Ивонна… Нет? Прекрасно. Вы упоминали вчера о своем комплексе вины, и это меня заинтересовало. Понимаю, что вы себя чувствуете виноватым, постоянно соблазняя все новых и новых женщин и заставляя их любить вас. Вероятно, речь идет об этом, не правда ли, господин Эвен?

– Нет. Все дело в прошлом. Пожалуйста, садитесь, тут довольно удобное кресло. Не хотите выпить? Вы не пьете? Совершенно? Я тоже. Женщины возбуждают меня, как алкоголь, в их присутствии у меня приятно кружится голова. Впрочем, алкоголь – это довольно плохой возбудитель. Не возбуждает, а просто освобождает от страхов, дружище. А что касается моего комплекса вины, то он появился довольно давно, когда я еще был начинающим репортером в одной из парижских газет. Тогда я вел очень бурный и неправильный образ жизни, у меня была маленькая комнатка в Латинском квартале. Каждый раз, когда меня посещала какая-нибудь девушка, после ее ухода я делал зарубку на оконной раме. Вскоре вся рама была в зарубках. Сначала это были служанки, продавщицы, студентки, домохозяйки, потом элегантные дамы, интеллектуалки, артистки. Во время любовных игр я фотографировал женщин и потом с их согласия продавал снимки для обложек различных журналов, что к тому же приносило мне приличные доходы. Вы меня слушаете?

– Да. Я вас слушаю очень внимательно.

– Я работал много, можно сказать, слишком много. Редакция – это настоящая мельница, да к тому же еще сеансы в моем ателье. Как гончая собака, с высунутым от усталости языком я бегал, зарабатывая все больше и больше, вел все более интенсивную жизнь. Но через какое-то время я почувствовал, что мое желание работать ослабевает, при этом я испытывал постоянную усталость, к тому же в двенадцатиперстной кишке появилась небольшая язвочка, которая мне сильно досаждала. У меня пропал аппетит, перестала интересовать любовь. Я стал нервным, не мог заснуть. Иногда, особенно по ночам, когда я сушил пленки, меня охватывал какой-то метафизический страх. Было такое впечатление, будто во мне что-то поднимается, раздувает меня, как большой воздушный шар.

– И вы пошли к врачу?

– Он выслушал меня с вежливым вниманием, обследовал, постучал молоточком. «Невроз, – сказал он. – В современном мире все интенсивно работающие люди страдают от такого невроза». Доктор выписал мне лекарства, посоветовал взять отпуск и куда-нибудь уехать, что я и сделал. Но в отпуске я почувствовал себя еще хуже. Уверяю вас, что бессонные ночи в гостинице в сто раз ужаснее, чем бессонные ночи в собственной квартире. Поэтому я вернулся домой и начал работать. Однажды во время служебной поездки я неожиданно открыл дверь вагона и попытался выпрыгнуть на ходу поезда. Меня кто-то схватил за шиворот и удержал. Я даже не знаю, как звали этого человека. Во всяком случае, на следующий день я закрыл свое ателье, оставил записку главному редактору, сел в машину и уехал. В никуда, дорогой месье. Назовем это так. Я выехал без какой-либо определенной цели, не зная, где остановлюсь. Хорошо помню тот день. Шел дождь, стеклоочистители работали размеренно и монотонно. Захотелось есть, и я остановился перед мотелем неподалеку от Орлеана. Заказал бифштекс и со скуки, чтобы отогнать мучающие меня мысли о смерти, взял в руки какой-то иллюстрированный журнал, посвященный совершенствованию женской красоты. Там немного было о новых прическах, о шампунях для волос. Я все это прочитал, потому что для меня как фотографа важна прическа модели. Потом съел свой бифштекс и поехал дальше в потоках дождя. Вскоре на дороге меня остановила девушка и попросила, чтобы я ее подвез, потому что она спешит в больницу к больной матери. По виду девушке было не больше восемнадцати, но на ее пальце я заметил обручальное кольцо. «Вы замужем?» – спросил я. «Нет», – ответила она и спрятала руку с кольцом. Меня это заинтересовало, и я решил ее расспросить. Девушка призналась, что работает портнихой. Потом спросила, чем занимаюсь я. Не знаю, почему я сказал, что я дамский парикмахер, у меня в Париже салон причесок, а сейчас я еду в отпуск, чтобы немного отдохнуть, поскольку у владельца салона нервная и утомительная работа. Приходится быть все время на ногах, а женщины привередничают. Девушка расспрашивала меня о самых новых прическах, я с воодушевлением излагал то, что в мотеле прочитал в журнале, который там лежал на столике. И вдруг я почувствовал, что со мной происходят какие-то странные вещи. Казалось, будто из меня с шипением выходит тот воздух, который раздувал меня, словно воздушный шар, и давил на нервы. Я поверил в то, что я и в самом деле дамский парикмахер, который едет в отпуск. Мне захотелось есть, появилось желание заняться любовью даже с этой девушкой, которая сидела рядом и не была красивой. Я говорил с ней с нарастающим оживлением, рассказывал анекдоты, думаю, что моя радость и беззаботность передалась и ей. Я заявил, что мне все равно, куда ехать, и если моя пассажирка захочет, мы можем встретиться вечером, когда она закончит свои дела в больнице. «Сходим на какой-нибудь дансинг и повеселимся». «Хорошо, – сказала она, – но я вас предупреждаю, что от меня вам ничего не добиться». «Я знаю, что вы недавно замужем и не собираетесь изменять своему мужу. Я вам даже этого не предлагаю, просто мне хочется повеселиться в вашем обществе». Вряд ли мои слова ее убедили, но она согласилась, а я высадил ее перед больницей в Орлеане. Потом я снял номер в гостинице и стал ждать ее в кафе. Вечером мы пошли на дансинг в дорогой ресторан. Я от души веселился, потому что мог без конца рассказывать ей о своем салоне причесок, о капризах моих клиенток, а она мне верила. Это был первый в моей жизни человек, с которым мне не надо было быть самим собой, фоторепортером Мартином Эвеном. Уже после полуночи я проводил ее на автобусный вокзал, но мне так не хотелось возвращаться к прежней своей жизни, что я спросил, не хочет ли она завтра снова приехать в Орлеан и пойти со мной на дансинг. «Хорошо, – сказала она, – я приеду в Орлеан вечером, но мы пойдем не в ресторан, а в вашу гостиницу. Какой номер вашей комнаты?» Меня удивили ее слова, я даже подумал, не собирается ли она меня оставить в дураках. Я буду ее ждать, а она, лежа в объятиях мужа, станет надо мной издеваться. Поэтому я решил уехать из Орлеана, хотя все же договорился с ней о встрече на следующий день. Вы меня слушаете?

– Слушаю, слушаю очень внимательно. Но ваша история в каких-то деталях напоминает мне случившееся с моим приятелем. Он также почувствовал себя вылеченным, когда в один прекрасный день изменил свою жизнь.

– Похоже, он был большим бабником, – не допускающим возражений тоном заявил Мартин Эвен. – Вы помните, что рассказывал соблазнитель в тюремной камере? Что каждая женщина носит в себе свой миф о любви. И что женщина должна найти себя в мужчине, вот почему он должен непрестанно меняться, как бы постоянно преобразовываться, приспосабливаясь к представлению, какое эта женщина имеет о мужчине. Одной нужен романтический трубадур, воздыхатель и нытик, другая жаждет жестокого и властного самца, третья обычного слабака, а четвертая беззаботного весельчака, заводилу, без конца рассказывающего бессмысленные анекдоты. Главная задача – открыть, что женщина ищет в мужчине, а потом стать именно таким. Но мы собирались говорить о моем комплексе вины.

– Да, я вас внимательно слушаю.

– На стоянке в Орлеане кто-то задел мою машину и смял ее крыло, пришлось остаться и подождать, пока его выправят. Вечером кто-то постучал в дверь моего номера. Она? Эта портниха? Неужели я ошибся, я, старый соблазнитель, у которого были сотни женщин? Я заметил, что у нее уже не было обручального кольца. «Быстро ты развелась», – сказал я с иронией. «Я никогда не была замужем. Вернее говоря, была и не была», – ответила она совершенно серьезно. И рассказала мне о себе следующую историю. Ей было шестнадцать лет, когда она пошла на новогодний бал с парнем, который давно уже за ней ухаживал. Ночью, когда она немного выпила, парень вышел с ней в парк и попытался лишить ее невинности. Через четыре месяца бедняжка пошла к врачу, и оказалось, что она беременна, хотя и осталась девственницей.

– Такое бывает, – сказал я.

– Она возненавидела этого парня, хотя ее и его родители договорились, что в этой ситуации молодые должны пожениться, чтобы не было пересудов в маленьком городишке, где они жили. Так и случилось. Но девушка до рождения ребенка больше не подпускала к себе мужа, то же продолжалось и после появления младенца на свет. Она просто испытывала отвращение к мужу. Через несколько месяцев безуспешных домогательств парень ушел от своей жены и вроде бы решил подать на развод. А девушка продолжает заниматься шитьем, живет с родителями, которые воспитывают ее ребенка. В тот момент, когда мы познакомились, ей только что исполнилось восемнадцать, у нее был ребенок и муж, который от нее ушел, и постоянно мучающие ее тайны любви. Она все время думала о том, как же на самом деле по-настоящему бывает между мужчиной и женщиной. Ей хотелось убедиться, попробовать, но к мужу она чувствовала отвращение, а жизнь в маленьком городке исключала подобные попытки. Девушка боялась, что тот, с кем она попробует это сделать, высмеет ее или расскажет о ней знакомым. Таким человеком мог быть только кто-то чужой, кто не будет знать ни ее имени, ни фамилии и исчезнет из ее жизни так же, как она хотела испариться из его жизни. Кто-то постарше, снисходительный и опытный. И когда она ехала со мной в больницу к матери, то обратила на меня внимание: «А вдруг это тот?». Ей я казался деликатным в обхождении, я не тащил ее сразу в постель, кроме того, она догадывалась, что в моей жизни было много женщин. Вот почему она пришла в гостиницу. Одно могу вам сказать – это была кошмарная ночь. Девушка разделась, потом оделась, даже раздетой хотела бежать из номера, и мне силой пришлось ее удержать. Она отдалась мне уже под утро, почти до оргазма доведенная моими ласками. Моя знакомая провела со мной в Орлеане три дня и три ночи, а отцу сказала, что должна в больнице сидеть с матерью. Впрочем, она туда ходила каждый день, а ночи проводила со мной. Я сделал ее женщиной и дал ей счастье. Она сказала, что как собака будет прибегать на каждый мой зов всякий раз, когда я только захочу, приедет в гостиницу или туда, куда я ей велю, хотя отдает себе отчет в том, что у меня будут трудности, ведь мужчина в моем возрасте наверняка должен иметь семью. Но ей ничего от меня не надо, лишь бы я хотел с ней иногда встречаться. И с тех пор мы виделись, по крайней мере, раз в месяц в гостинице Орлеана. Я полюбил ее как Пигмалион свое творение. Она была моей гордостью, исполнением моих мужских желаний. Эта девушка дала мне больше, чем все женщины, которых я до сих пор имел. Когда в момент свершения она стонала, как в муке, я говорил себе: «Вот прекрасное творение мужчины. Ты была как растоптанный, оскверненный цветок, а я снова сделал тебя прекрасной». И одновременно думал обо всех тех девушках и женщинах, которых я брал на своей кровати в ателье, как конь берет препятствие на бегах. Что я о них знал? Из наших взаимных отношений я помню только их жест, когда они снимали трусики. Я сокрушал женщин своей мужественностью, уничтожал, делал калеками. Я вел себя как вандал в лесу, где росло множество прекрасных цветов. Я был нищим среди нищих, ибо не тот богат, у кого много добра, а тот, кто много дает. И я встречался с ней почти каждый месяц, потом все реже и реже, до тех пор, пока однажды она вообще не приехала на назначенное мной свидание. Я получил от нее письмо, что она выходит замуж, любит какого-то человека и счастлива с ним. Мне было жаль потерянного творения, но ведь такова судьба каждого художника. Он создает для того, чтобы его произведениями наслаждались глаза других людей. Мне было грустно, признаюсь, но я вскоре нашел себе другую, подобную девушку. Потом еще одну. С тех пор я очень часто отправлялся на своей машине в путь, чтобы изображать дамского парикмахера, археолога, искусствоведа, журналиста и даже писателя, лечить души женщин, учить их любви. Вы говорите об Ивонне? Мне нужны женщины с душами такими страдальческими, чтобы при одном только слове «любовь» они разражались плачем, презрением, ненавистью. Я Странствующий Рыцарь Вагины, я Христос Секса, я пыль и прах стираю с женских стоп. А вы вчера обвинили меня в презрении и ненависти к женщинам.

– Простите меня, господин Эвен. Пора идти. Уже очень поздно.

* * *

– Замок в Блуа очень красив, правда, господин Эвен? В шестнадцатом веке он был во Франции тем, чем позже стал Версаль. А кабинет Екатерины Медичи, где показывают всевозможные тайники, секретные ящички для драгоценностей и ядов… Говорят, что не все тайны этого кабинета до сегодняшнего дня раскрыты. Но я хотел бы поговорить с вами не об этом, господин Эвен. Меня что-то вчера в вашем рассказе встревожило. Я думал над этим перед тем, как заснуть, да и сегодня весь день, а в автобусе место рядом с вами заняла нахальная малышка Ивонна. Современные матери совершенно не следят за своими дочерьми. Что вырастет из этой малышки? Нимфоманка, правда, господин Эвен? Так вот, меня встревожило, что вы так часто повторяли слово «любовь», а по сути дела, речь шла о неких эротических приемах, в известной степени механических, которые, понятное дело, имеют значение для достижения чувства счастья и любви, но, по существу, любовью не являются. Под словом «любовь» мы понимаем возвышенное чувство, нечто почти мистическое, огромную и неповторимую красоту, величайшее озарение, опьянение, которое, согласно Фрейду, является сублимацией сексуального влечения, и одновременно им не является, поскольку в определенный момент переходит как бы в совершенно иное качество.

– Правильно. Это совершенно иное качество. Однако так бывает не только с любовью, но, похоже, с любым произведением искусства. Возьмите, к примеру, скульптуру великого художника. Вы смотрите на нее и ощущаете чудесное озарение, почти мистическое чувство прекрасного и восторга. А я подхожу к этому произведению и говорю: мы видим хорошо обработанный кусок липы, тополя, ясеня, черного дерева. И я тоже прав, не так ли? Рассматривая произведение великого художника, переживая минуту чудесного озарения, вы вряд ли вспомните о кусочке липы, тополя или ясеня, вы не думаете о твердых резцах и огрубелых руках скульптора, о десятках учеников, которые помогали ему стучать молотком, одним словом, вы думаете о величайшем таланте, но одновременно вы, как правило, забываете, что только талант плюс искусство создают шедевр с почти мистическим содержанием. Или другой пример: вы едите блюда – изысканного вкуса, но вам не приходит в голову вспомнить, что там, где-то внизу, в темном подвале, кто-то лихорадочно работал у горячей печи, резал куски мяса в клубах дыма от кипящего фритюра и сгоревшего масла. У меня нет претензий к писателю, который восхищается мистическим чувством, называемым любовью, смакует его и наслаждается как истинный гурман в роскошном ресторане. Но я, как повар, должен иметь представление о том, какие компоненты нужны, чтобы получить такое прекрасное блюдо, мне следует знать, что для возникновения чувства, называемого любовью, необходимы соответствующие условия. Хорошо прожаренный бифштекс – это совсем не то, что вол, который пасется на лугу. Однако, тем не менее, не может быть бифштекса без убитого вола. И хорошая хозяйка обязана хоть немного разбираться в анатомии животных, чтобы велеть мяснику вырубить из целой туши кусок филейной вырезки. Художник, прежде чем создаст для людей произведение, которое будет вызывать восторг и почти мистическое чувство прекрасного, должен, дорогой друг, долго ходить в учениках у различных мастеров. Любовь является чувством возвышенным и почти мистическим, но искусству любви нужно учиться так же, как учатся держать в руках нож и вилку. Чтобы понять любовь, нужно, к сожалению, спуститься в темную и мрачную кухню, к пышущей жаром печке, смотреть на кровавые куски мяса, на сверкающие ножи, вдыхать запах фритюра и плакать при шинковке лука. Существуют люди, у которых после посещения кухни пропадает желание есть. Можно встретить людей, которые, лично познакомившись с писателем, не хотят потом читать его книг, потому что он показался им и глупым, и отвратительным.

– Но я хотел бы спуститься в эту кухню, господин Эвен.

– Зачем? Чтобы упасть в обморок? Один литературный критик заявил, что знакомство с конструкцией подводной лодки никак не поможет нам понять «Ветер с моря». Если вы хотите есть бифштекс, вам не обязательно смотреть на волов, пасущихся на лугу. Существует столько прекрасных книг о любви, читайте их и постарайтесь понять это чувство, его разнообразные ощущения, нежные краски и оттенки. Это чувство размещено в верхней части человеческого тела, так же как залы для приема гостей в хорошем ресторане расположены наверху. Место кухни внизу. Ниже пояса находятся половые органы человека. Чтобы писать о любви, вовсе не надо герою расстегивать ширинку или заглядывать девушке между ног. Другое дело – гинеколог, вы сами понимаете.

– И все же я хотел бы спуститься вниз, господин Эвен. Меня интересует человек целиком, а не только от пояса до головы. В последнее время, когда я читаю какую-нибудь книгу, мне хочется, чтобы в ней было сказано, что и почему. Почему герой полюбил Марию, которая была глупой и пустой, а не Зофью, которая тоже была красивой, но к тому же благородной и умной? Почему Вокульский полюбил Изабеллу Ленцкую, а не госпожу Ставскую?

– Потому что у нее в квартире воняло цветной капустой. Это и в самом деле жуткий запах.

– Действительно, так говорят, – согласился я. – Говорят еще, что у него был комплекс неполноценности, он хотел подняться в высшие слои общества, вырваться из подвала Хопфера и что Ленцкая для него олицетворяла эти слои. Но вы сами говорили, что человек носит не только пиджак, но и брюки. С ширинкой.

– Хорошо. Я вам расскажу о любви. Но прошу дать мне знать, когда вас начнет тошнить.

– Меня лечил известный терапевт, доктор Иорг. Он делал мне серьезную операцию и говорил: «Кричите, если будет больно». Но мне вовсе не было больно. Точнее, не так уж больно.

– Отлично. Начинаем. Урок первый. Не существует никакой общей правды о любви, есть только правда индивидуальная, свойственная отдельному человеку. Другими словами, все книги о любви говорят вам неправду и не только не отражают наши собственные переживания, но и вообще чаще всего не имеют с ними ничего общего. Вы можете смело совершить то, что сделал я: выбросить романы о любви как полностью бесполезные и заняться поисками собственной правды о ней. Конечно, можно исходить и из противного: каждая книга о любви говорит правду при условии, что она рассказывает о каком-нибудь конкретном мужчине и какой-то конкретной женщине. Это их правда о любви, но это вовсе не значит, что такой же будет ваша правда. Сотни тысяч людей видят произведения Микеланджело, но каждый человек переживает их по-своему. Поэтому писатели будут сочинять книги о любви, а мы будем их с интересом читать, поскольку из них мы узнаем правду о чьей-то любви. Вы меня поняли?

– Да. Я хочу узнать о вашей правде.

– Итак, урок второй. Неправда, что каждый человек способен испытать любовь. Некоторые люди рождаются без способности переживать высокие чувства. Нередко медицина объясняет такие случаи, но я не буду вам морочить голову этими проблемами. Сплошь да рядом из таких недоразвитых людей рождаются преступники, а подобные обстоятельства даже принимаются во внимание при вынесении судебных приговоров. Но вам должно быть ясно, что человек, который не способен испытывать возвышенные чувства, не может подняться и на величайшие вершины, называемые любовью. Поэтому, вероятно, не прав Фромм, когда он говорит, что достаточно изучить его «Искусство любви», чтобы любить и быть любимым. Соответствующее воспитание, конечно, может помочь неполноценному индивидууму без конфликтов вести себя в обществе, но не заменит врожденных человеческих способностей. Соответственно подобранные очки могут поправить зрение, однако человек остается близоруким, потому что он родился с дефектом зрения. Если кто-то утверждает, что любовь не существует, поскольку он никогда не испытывал такого чувства, то иногда стоит задуматься, не носит ли он случайно в себе глубоко скрытой неспособности переживать такое чувство. Такая неспособность может быть обусловлена генетически, ее первопричиной может также оказаться полученная когда-то травма черепа, скрытая энцефалопатия и так далее, и тому подобное, впрочем, мы обойдемся без медицинской терминологии.

Урок третий. В общественном мнении существует убеждение: любовь можно пережить только раз, другими словами, особенностью этого чувства является его неповторимость. Чувство любви довольно часто сравнивают с банкнотом, который не следует разменивать на мелочь, ибо тогда нам не на что будет сделать эту неповторимую покупку. И некоторые ждут всю жизнь, пока банкнот не девальвируется. Я мог бы вам назвать фамилии авторов больших и маленьких романов, которые именно так и ставят этот вопрос, предостерегая людей, чтобы они слишком поспешно не растрачивали свои чувства, а оставляли бы их на так называемую большую и настоящую любовь. Мое понимание любви заключается в следующем: любовь не является ни крупным банкнотом, ни ведром воды, в котором после того, как из него вычерпнут несколько ковшей, появляется дно, она скорее напоминает источник. Чем больше из него вычерпывают, тем больше он дает чистейшей и вкусной воды. По моему мнению, любить можно много раз, ибо, чем чаще и больше кто-то любил, тем больше у него шансов полюбить глубоко и полно. Любовь развивает и будит человека, его воображение и впечатлительность, что дает возможность еще более прекрасных переживаний. Если же исходить из предыдущего предположения, то получается, что тот, кто много читает и смотрит фильмы, обедняет себя, ибо он теряет свежесть восприятия и естественную впечатлительность. Однако практика доказывает, что все выглядит совершенно иначе. Истинный ценитель искусства – это человек, воспитанный на чтении и общении со многими произведениями искусства. У любви много этажей. Можно и нужно на них взобраться с одним человеком или несколькими, но это уже другая проблема. Литература питает пристрастие к изображению людей, которые много раз любили, как истаскавшихся, гадких и омерзительных, с клеймом распущенности на лице. Когда к ним, наконец, приходит настоящая любовь, они уже к ней неспособны. Моя правда о любви подсказывает мне, что люди, которые много любили, долго сохраняют молодость и красоту, а также, что удивительно, свежесть чувств и даже на склоне лет готовы к большой, прекрасной любви. Это не женщины изнашивают мужчин, а алкоголь, который они пьют в их присутствии, бессонные ночи в ресторанах. Настоящие гурманы любви не там ищут объекты для своей страсти, так же как никогда не дают женщине алкоголь, поскольку он омрачает их чувства и отнимает у них способность переживать наслаждение. Лишь сексуальные неудачники повторяют лозунг: «Вино, женщина и песни», ибо эти три элемента взаимно исключают друг друга. Именно такие люди придумали, что «пьяная женщина – это ангел в кровати». Любовь, сударь, имеет лечебные свойства, а женское тело целительно. Об этом люди знали тысячи лет назад, и недаром в Библии описано, как заболевшему царю Давиду положили в кровать молодую девушку, чтобы она согревала его холодеющие конечности. Любовь также омолаживает и делает человека прекрасным, что особенно заметно в природе. Птица-самец, когда хочет привлечь самку, одевается в красивое оперение, быстро и энергично двигается и прекрасно летает. То же происходит и с самочкой, когда она хочет привлечь внимание самца. У нас, людей, нет какой-то определенной поры для любви, поэтому до тех пор, пока мы культивируем в себе склонность и желание любить, мы остаемся прекрасными и молодыми. Видели ли вы когда-нибудь, как выглядит мужчина, который вышел из дома, чтобы подцепить какую-нибудь женщину? Еще минуту назад он сидел, сгорбившись, за письменным столом, глаза у него были погасшие, а движения неторопливые и вялые. Сейчас вы видите, как он идет по улице спортивным шагом, глаза светятся, он даже забыл о больной печени. Видели ли вы пожилых людей на курорте? Это не те люди, которые медленно семенят по улицам наших городов и часами сидят в очередях к врачам. Они танцуют, поют, прыгают, иногда переживают драматическую любовь и муки расставания. Не правы те жуткие женщины, которые своим мужьям говорят: «И куда ты пойдешь со своей рожей, ломотой в пояснице, с твоей больной поджелудочной железой, кто тебя захочет, кто за тобой, дурачок, будет ухаживать». Если он влюбится в другую женщину, возможно, у него внезапно перестанет ломить в пояснице, он не почувствует боли в поджелудочной железе или язвы двенадцатиперстной кишки, ему даже может показаться, что у него ничего не болит и ничего не раздражает. Человек, который отказался от любви, иногда еще молодой и здоровый, неожиданно заболевает чем-то вроде «болезни пенсионеров». Пропадает главная идея, которая раньше вносила смысл в его жизнь, и организм этого человека начинает давать сбои. Ведь именно любовь может стать главной идеей, организующей всего человека. Я видел старцев, ходивших под себя, а потом, влюбленные, они неожиданно начинали бегать на танцы. Я видел их – устраивающих гонки по озерам на моторных лодках. О, какие же мы жестокие люди, если издеваемся над ними и над их любовью. Я, сударь, верю в любовь. И верю в то, что она может творить чудеса. Мы, люди, любим часто утверждать, что какие-то вещи «соответствуют природе» или что-то происходит вопреки природе, забавно очеловечивая эту природу. Впрочем, мы не знаем, чем она является на самом деле, возможно, только комплексом определенных физических и биологических законов. Очеловечивая ее, мы считаем, что она присматривается к нам то с вниманием, то с одобрением, а то вдруг с беспокойством и страхом. Так вот, если она и в самом деле к нам присматривается и нас оценивает, то наверняка совсем иначе, чем это нам во многих случаях кажется. Для нее нет Шопенов и Эйнштейнов, Дюреров и Петрарок. Для нее существуют только самцы человеческого рода, и когда они перестают выполнять свои функции, природа начинает изымать из них жизнь, относясь к ним как к особям ненужным и непригодным. Мы, хитрые, умные и ловкие существа, вырываем ее тайны, чтобы с ней бороться. Потому что для нас существуют социальные критерии ценности человека, его вклад в наше общественное и духовное достояние. И мы иногда выигрываем, а иногда проигрываем. Но мы не можем игнорировать природу или вообще отрицать ее существование. Не будем самонадеянны. Нет смысла говорить, что человек научился летать. Ни один человек не умеет летать, в лучшем случае мы поднимаемся вверх при помощи сконструированных нами машин. Я знаю, что это банальности, дружище. Но не столь же мы самоуверенны, говоря о любви и полагая, что это чувство так возвышенно, что не имеет ничего общего с ширинкой, с процессами метаболизма, с тем, что происходит под сводами черепа?

– Я хотел бы у вас побольше узнать про женщин, господин Эвен, – сказал я. – Мысль о них мучает меня по ночам. Мне с ними не везет, господин Эвен. Я постоянно ношу при себе в левом кармане тот крупный банкнот, который я всегда боялся разменять, и сейчас не знаю, можно ли на него еще что-то купить. Это старый довоенный банкнот с надписью «Bank of England».

– Вы все можете на него купить, – пренебрежительно махнул рукой Мартин Эвен. – Вопрос только в том, действительно ли вы хотите от него избавиться. Вы уже пытались это сделать?

– О, да. Не раз. Но, возможно, я прочитал слишком много книг, господин Эвен. Женщины мне кажутся существами загадочными, таинственными, жестокими или слабыми, сильными и непостоянными, умными, глупыми, коварными, фатальными. Я часто пою «La donna й mobile»[42], вы ведь знаете эту арию, правда? И поэтому я так осторожен.

– Ерунда, дружище, – пожал плечами Мартин Эвен, – я ведь просил, чтобы вы на время забыли о литературе. Я уже трижды вам говорил, что женщины – просто обыкновенные человеческие существа женского рода. И это все. Они не лучше и не хуже нас. Женщины чуть иначе устроены и поэтому иначе реагируют на определенные явления. У них вагина вместо пениса, ежемесячно у них бывает менструация, они могут иметь детей, если их оплодотворит мужская сперма. Они детерминированы своей биологией и общественным воспитанием точно так же, как и мы – мужчины.

– Этого мало, господин Эвен.

– Этого мало, чтобы написать роман о женщине, но вполне хватит, чтобы она не казалась вам существом лучшим или худшим, чем мужчина, таинственным, непостоянным либо коварным. Однако любое человеческое существо отличается не только несколько иным анатомическим строением, но каждое из них росло и развивалось в различных социальных условиях. Нет в мире двух идентичных существ. Также нет и двух одинаковых женщин. Другими словами, каждая женщина, хотя она и похожа на других, все же чем-то отличается. Конечно, эта разница в нюансах, но все равно к любой из них необходимо выработать особенный подход. Как же меня забавляют мужчины, которым кажется, что к каждой женщине надо подходить со стоящим пенисом. Они смешны, потому что шагают по миру, гордо тряся своим членом, а когда их время проходит, эти испуганные и отчаявшиеся люди часами сидят в приемных сексологов. А я могу заявить вам с полной ответственностью, что для многих женщин важнее, если их просто погладят по волосам. Я знал импотентов, у которых были прекрасные и страстные жены, так в них влюбленные, что им никогда даже в голову не приходила мысль об измене. Если вы так цените литературу, то такой случай, например, описывает Фрэнк Гаррис в книге «В погоне за полнотой жизни», которая когда-то была большим бестселлером. Вообще говоря, а каждое обобщение одновременно является некоторым упрощением, женщины – это существа, которые, прежде всего, хотят быть замеченными. Одни хотят, чтобы в них была замечена поэтическая душа, платье, настроение, юмор, интеллигентность, другие, наконец, жаждут, чтобы в них видели соблазнительную самочку. К женщине всегда следует подходить с большим вниманием, заинтересованно. Иногда, чтобы покорить женщину, мне приходилось изображать импотента, которого она, одна-единственная, могла возродить и «воскресить», как Христос воскресил мертвого Лазаря. Если вы хотите навсегда влюбить в себя женщину определенного типа, не давите на нее своей прекрасной мужественностью, говорите ей, что только она в состоянии сделать вас мужчиной. И если даже она на какое-то время отойдет от вас, то все равно вернется смиренная и верная, чтобы почувствовать себя настоящей женщиной. Самым большим мерилом женственности является пробуждение мужчины, которого ни одна до нее не смогла разбудить. Вот тогда она любит вас, как любит себя, а может, и еще больше.

– Вы – сатана, господин Эвен, – прошептал я.

– Но бывает совершенно другой тип женщин, дружище. Они больше всего ценят простоту. Как правило, это красивые женщины, почти что с детских лет привыкшие к комплиментам, к вечным заигрываниям, кажется, что они от них устали и считают их лживыми, поскольку всегда, раньше или позже, из уст мужчины слышат предложение уединиться с ним в каком-нибудь укромном месте. Красивая женщина знает, что она красива, ей об этом говорит не только зеркало, но и слова, и взгляды многих мужчин. Она знает, что возбуждает страсть у мужчин. Вы говорите о ее красоте, о цветочках, читаете ей стихи и ведете на прогулку при свете луны, а она смотрит на ваши уста и ждет, когда же, наконец, будут произнесены ожидаемые ею слова. Вы для нее – не тайна, и она, по сути дела, чувствует к вам нечто вроде презрения из-за того, что вы так петляете. Вы в ее глазах немного смешны, а такие чувства не возбуждают сексуального влечения. Поэтому к простой женщине надо подходить просто. Следует сказать, что вы ее страстно желаете. Она на это не обидится. Такая женщина ответит вам «да» или «нет», но даже если скажет «нет», то всегда вам оставит какой-нибудь шанс. Впрочем, я расскажу вам одну историю, которая, возможно, какому-нибудь литератору послужила бы канвой рассказа о том, какими загадочными и непостоянными бывают женщины, хотя вся эта история проста и понятна. Так вот, однажды зимой я поехал с моим другом, большим любителем женщин, на отдых в маленький пансионат в горах. Наши номера разделяла комната, где жила одна молоденькая актриса, которая к тому же сидела за нашим столиком. Уже в первый день я и мой друг высказали этой актрисе свое желание провести с ней ночь и получили презрительный и твердый отказ, что нас сильно задело, ведь мы тогда были молодыми и симпатичными мужчинами, жизнерадостными и полными благих намерений. Мы решили отомстить. В тот вечер мы отправились в ближайший городок в долине и привели на ночь двух девушек, которых мы уговорили издавать громкие и страстные крики. Стены в пансионате были довольно тонкими, поэтому наша соседка должна была слышать характерный скрип кроватей и вздохи дам. Наутро у нее были темные круги под глазами, и если бы не отсутствие свободных номеров в пансионате, возможно, она поменяла бы комнату, чтобы быть подальше от нас. К сожалению для нее, она оказалась обречена на наше общество. Думаю, что к тому же она стыдилась рассказать обо всем владелице пансионата, поскольку нас было трудно упрекнуть в чем-то другом, мы вели себя изысканно и предупредительно вежливо. За исключением одного – во время еды мы бросали на нее нахальные, похотливые взгляды. Наступила вторая ночь, и снова у нас были веселые и шумные девушки. На следующий день после обеда кто-то постучал в дверь моего номера. Это была она, «добродетельная» актриса. «Нет ли у вас спичек?» – спросила она. Подавая ей зажженную спичку, я заметил, что руки актрисы дрожат и ее всю трясет. Я предложил девушке рюмку коньяка в качестве успокаивающего, а потом показал на свою кровать, на которую она легла без всякого сопротивления. Следующую ночь она провела у моего приятеля, потом неожиданно уехала, не попрощавшись. Так вот, ничего подобного… Таинственная и загадочная, правда, дружище? Для нас она таковой не была. Мы действовали сознательно, зная, каким будет конец этой истории. Эротическое воображение человека имеет определенные границы. Достаточно его наполнить, и человек начинает действовать, как лунатик. Неожиданно он просыпается, его охватывает стыд и ужас, он не понимает, что с ним происходило, почему он сделал так, а не иначе. То, что еще вчера ему казалось ясным и понятным, сегодня становится мрачным и ужасным. Думаю, встреть я ее когда-нибудь потом в фойе театра, она даже не ответила бы на мое приветствие, хотя в ту ночь уверяла, что любит меня. Женщина непостоянна, как говорят поэты. Но я стихов не пишу, а всего лишь соблазняю женщин.

* * *

Зимой приехал Петр в маленьких санях, запряженных двумя лошадьми. Он их отослал обратно в Дом творчества, потому что моя жена пригласила его на ужин, а я обязался отвезти приятеля на своей старой машине. На дорогах лежали большие сугробы, озеро сковал льдом двадцатиградусный мороз. Я недавно вернулся из довольно продолжительной поездки во Францию, у меня было полно всякого рода впечатлений и богатые литературные планы. Я посмотрел за границей множество фильмов и театральных спектаклей, прочитал несколько самых новых книг, беседовал с издателями, писателями, журналистами, вращался в самых разных интеллигентных кругах. Везде доминировали вопросы секса, но совершенно по-разному: от примитивного, вульгарного взгляда на это дело, до сверхрафинированной и сублимированной формы. Искусство Запада производило такое впечатление, будто внезапно мужчины открыли, что у них есть ширинка, а женщины нашли под платьем нечто требующее особой заботы и живого интереса. К путешествию на Запад я относился как к своего рода рекогносцировке, поскольку, поддавшись уговорам моей жены, собрался писать диссертацию в области педагогических наук и, к тому же, по вопросам сексуального воспитания, которое начали вводить и в наших школах. К сожалению, мои беседы с научным руководителем, а вернее с руководительницей, поскольку профессором была женщина, становились все более напряженными, и мы все меньше и меньше понимали друг друга, обсуждая тезисы, которые я ей хотел предоставить.

– Мне кажется, Петр, – сказала моя жена, – что Генрик наконец-то хочет тебе что-то предложить.

– Да, – подтвердил я, – я ношусь с идеей написать сценарий шестисерийного телевизионного фильма о современном соблазнителе или, вернее, хочу, используя его похождения, рассказать все, что современная наука знает о любви.

И я рассказал о замысле сериала: знания о любви у современных мужчин и женщин в Польше просто мизерны, и, к тому же, они деформированы ложными мифами, которые углубляет и усиливает неправильная интерпретация литературной классики, а также современных романов, посвященных любовной теме. В результате огромное число женщин страдает нарушениями оргазма, что оказывает пагубное влияние на их психическую жизнь и здоровье, плохо отражается на супружеской жизни, на воспитании детей, на работе. Одновременно многие мужчины, прежде всего молодые, жалуются на сексуальные проблемы. К тому же мы имеем дело с явлением нарастающего гомосексуализма, трансвестизма, насилиями, склонностью к разврату. Что касается женщин, то, по мнению одних исследователей, число больных аноргазмией достигает восьмидесяти процентов, по мнению других – только сорока, а как установили последние исследования, проведенные Шнабелем, – сорока двух процентов. Одним словом – аноргазмия является социальной болезнью. Не вдаваясь в подробности, следует подчеркнуть огромную социальную цену, которую приходится платить из-за этой проблемы – переполненные женские консультации, психиатрические диспансеры. Нарушения оргазма ведут к неправильному кровообращению в области малого таза, гипертрофии мышечного слоя шейки матки, атрофии яичников, а также соединительной ткани околоматочной клетчатки, к частой головной боли, к нарушениям вегетативного типа, таким как боль в сердце, беспокойство и тому подобные вещи. Вину за это положение вещей в большой степени несут мужчины, которых никто не научил любви, не сказал им, что нужно не только «брать», но и «давать», а может быть, даже чаще «давать», чем «брать». К каждой женщине надо подходить иначе и освобождать в ней то, что ей свойственно и неповторимо. Возникает проблема, как это показать, и не просто сухо, бесцветно, малоубедительно, а в художественной форме, вызывающей отклик в душе зрителя. Так вот, я хотел представить в шести сериях мужчину, который завоевывает любовь шести женщин, подходя к каждой из них иначе. Итак, это будет соблазнитель, не напоминающий Дон Жуана или Казанову, а личность, обладающая современными знаниями о любви, о пружинах и движущих силах человеческих поступков, о том, как люди реагируют на определенные раздражители. Представим себе зрелого человека с жизненным опытом, несущего в себе чувство вины за десятки женщин, которых он испортил, растоптал, и который сейчас стремится искупить свою вину. Каким образом он должен это сделать? Заточив себя в монастырь? Но тем самым кающийся грешник не улучшит положения ни одной из своих жертв или жертв других мужчин. Значит, он должен действовать. Наш герой выбирает женщин, психически искалеченных любовью. И учит их любви. Речь идет о том, чтобы каждый мужчина понял, насколько деликатным и сложным существом является женщина, как легко ее погубить и как трудно вернуть к жизни. И что каждый мужчина мог бы стать в своем доме тем пророком, который возносит себя, свою жену или любовницу на недоступные до сих пор вершины, а не является лишь обычным производителем спермы и потребителем тела своей жены. Недостаточно дать женщине равные права на труд и связанные с ним обязанности, надо ей отдать равные права на счастье и наслаждение.

– Понимаю, – сказал Петр, – мне нравится твоя идея, и я сделаю все, чтобы ее приняли. Но ты, Генрик, должен отдавать себе отчет в том, какие могут появиться трудности. Идею твою каждый официально будет приветствовать, поскольку невозможно возразить против приведенных тобой очевидных фактов. Не представляешь, как будут смеяться члены сценарной комиссии: «Ничего себе искупление – заниматься обольщением женщин». Ты, так же как и я, хорошо знаешь, что женщина, у которой есть сексуальные проблемы, вызывает ироническую ухмылку, косые взгляды. Мы не любим правды о себе. Поэтому, может быть, целесообразно перенести действие твоего сериала в другую страну, на другую почву?

– Хорошо, – согласился я.

Я написал так называемую заявку и вручил ее Петру.

Через три недели мне прислали договор на сценарий сериала под рабочим названием «Соблазнитель». К договору было приложено условие, согласно которому после написания каждого отрывка я должен был сразу же прислать его в программную редакцию, поскольку от ее оценки должно было зависеть продолжение работы над фильмом.

Приблизительно в это же время я написал письмо своему научному руководителю по поводу моей диссертации:

Многоуважаемая госпожа!

С некоторых пор меня охватывает злость при виде уважаемых мужей, занимающихся педагогикой, социологией и популяризующих методы воспитания, которые нигде в мире не выдержали экзамена, а прежде всего потерпели фиаско в стране, где они родились. Даже их создатель, доктор Спок, полностью отказался от провозглашаемых им теорий, которые, к несчастью, все еще имеют своих пропагандистов и повсеместно применяются.

Раздражение также вызывают иногда появляющиеся на страницах нашей прессы сетования публицистов на непонятные им эксцессы, организованные молодыми людьми, на всякого рода массовые насилия, ширящиеся неврозы и извращения. «Никто нам на самом деле так и не объяснил причин, которые подтолкнули двух молодых людей на бессмысленное преступление!» – восклицает в столичной газете какой-то молодой журналист. А ведь не вызывает сомнений, что некоторые явления в нашей жизни оказались чем-то совершенно иным, не известным до сих пор. К ним, прежде всего, относятся распространяющиеся гомосексуализм и трансвестизм, а также массовое насилие. Новое заключается в том, что эти поступки совершают не сладострастные старички или мужчины в расцвете сил, а, как утверждает статистика, молодые люди в возрасте до двадцати пяти лет. В Англии в последнее время число насилий возросло в два раза. В США оно приобрело характер эпидемии. Эти явления только частично связаны с ситуацией в социальной сфере. То, что происходит в Оклахоме, происходит и в маленьком польском городке, и в Варшаве. Связь этих фактов с новыми педагогическими методами для многих мыслящих людей сегодня бесспорна. Те страны, которые раньше и более широко ввели у себя новые педагогические методы, первыми и почувствовали их последствия.

Много лет назад Зигмунд Фрейд открыл, что почти с самого раннего детства человек подчиняется влечениям и неизбежно вынужден их подавлять. Роль амортизатора прежде всего выполняют родители своими запретами, распоряжениями и педагогическими приемами. Выводы родились сами – не сдерживать, а значит, не следует воспитывать, запрещать, приказывать, поскольку все это вызывает у детей психические травмы. И сегодня – даже в самых далеких и глухих деревушках, еще крытых соломой, где по несколько детей спит в одной кровати, – ни одна мать не решится приказать или запретить своему ребенку. Детишки лазают по заборам, забрасывают камнями автомобили, поджигают леса. А когда один мой знакомый директор госхоза предложил рабочим прислать своих детей собирать клубни за картофелекопалкой, он услышал в ответ: «Что вы, сейчас уже не те времена». Когда мальчуган чуть было не поджег лес, мать объяснила его поступок просто: «Ведь это еще ребенок, ему надо перебеситься».

В современном мире распоясавшемуся детству первую преграду пытается поставить учитель в школе, потом милиционер. А затем и само общество взрослых людей, в котором уже все заранее определено: по каким дорогам и переходам может ходить человек, и почти во всех областях жизни существуют запреты и предписания. Именно тогда воображение маленького человечка возвращается к необузданному детству – и рождается бунт. Против воспитателя, против представителя власти и, наконец, против всего общества. Так рождаются разочарование и тоска по детской анархии, но уже в мире взрослых. Бунт принимает различные формы: от невинной демонстрации до насилия и преступления.

Нетрудно заметить также, что все эти отрицательные социальные явления родились почти одновременно с изменением структуры семьи, которое происходит медленно, но непрерывно. Я имею в виду все более усиливающуюся роль женщины в нашей общественной жизни.

Я не собираюсь ставить под сомнения справедливые и обоснованные требования женщин, чтобы им было предоставлено равное с мужчинами избирательное право, а также чтобы за одинаковую работу они получали одинаковую зарплату. Меня только ужасает тот факт, что вместе с растущей ролью женщины принижается и деградирует роль мужчины. Исчезают старые мужские идеалы, такие как рыцарство, смелость, ответственность. Бывший господин и повелитель должен быть – по мнению современных социологов – женщиной в брюках, хотя и женщины носят сегодня брюки. Идеалом стал мужчина, который, вернувшись с работы, надевает передник, моет посуду, помогает жене перепеленать ребенка, участвует в приготовлении обеда, отводит детей в детсад. Даже одежда не отличает современного мужчину от женщины, а женщину от мужчины. Длинные волосы, одинаковые брюки, такие же блузочки, кулоны, брошки, браслеты. Трансвестизм стал всеобщим явлением.

Это явление само по себе могло бы быть даже забавным, если бы не факт, что оно оказывает необыкновенно вредное влияние на воспитание молодого поколения. Ибо в мире все происходит не так, как представляют наивные родители или недоучившиеся воспитатели, – что из девочки почти автоматически вырастает женщина, а из мальчика – мужчина. В том, является ли кто-то мужчиной или женщиной, решающее значение имеют не его внешние половые признаки – первичные, вторичные, третьестепенные, а психическое осознание собственного пола, то есть половая идентификация. Можно иметь мужские половые органы и быть женщиной, можно иметь вагину, но, по сути дела, быть мужчиной, ибо не важно, кем данный индивидуум является по своей природе, а важно, кем он себя чувствует. Этот феномен некоторые склонны называть «предназначенностью».

Процесс становления мужчины или женщины очень длительный и, как следует из сказанного выше, проходит во многих плоскостях, прежде всего биологической и психической. Однако, если половые органы созревают и взрослеют как бы автоматически вместе с развитием всего человеческого организма, независимо от нашей воли, то процесс психического созревания и осознавания собственного пола происходит с участием нашей воли и многих факторов, в частности, через воспитание, подражание соответствующим эталонам и чтение книг. Человека можно воспитать так, что, несмотря на развитые половые органы, он психически останется на уровне маленького ребенка. Человека нужно учить не только ходить и говорить, но и любить. Вы помните, что нам преподавал знаменитый, но позже преданный анафеме, профессор Дрыйский, на лекции которого мы ходили сразу же после войны? Он говорил нам, что, если бы в мире осталась только пара человеческих существ – женщина и мужчина – и не было бы никого, кто открыл бы им глаза на секс, то человеческий род пропал бы, чего нельзя сказать о кошачьей или собачьей паре. И действительно, мы несколько отличаемся от животных.

Как я уже говорил, процесс осознания собственной половой принадлежности является долговременным и необыкновенно сложным. Решающее значение для этого имеют такие неуловимые и почти иррациональные факторы, как настроение в родительском доме, культ и выделение какого-нибудь пола. Я знал парня, который так никогда и не стал мужчиной, поскольку чувствовал, что его родители хотели вместо мальчика девочку. Они ничего ему об этом не говорили, ни жестом, ни словом не давали понять о своем желании, но он просто интуитивно чувствовал их желание и, подсознательно, стараясь подстроиться под них, становился женоподобным.

Если такие тонкие факторы могут оказать влияние на осознание своего пола, то что тут говорить о страшных последствиях телевизионных программ или книг, в которых не только стирается разница между полами, но иногда в каких-то передачах чрезмерно выделяют женщину, а в других – мужчину? Разве в современном мире кто-нибудь скажет девушке, что значит быть женщиной, а парню – что такое быть мужчиной? На телевизионном экране и на страницах газет бродят трудно распознаваемые по половому признаку личности, «сексуальная принадлежность» которых, по-видимому, является их «личной тайной».

Между тем существует правило, которое никто в мире не в состоянии изменить, что мальчик в период созревания идентифицирует себя с существом сильным и властным, а девочка – со слабым и уступчивым. Если в родительском доме, на телевизионном экране или в книге мальчик будет встречать сильных и властных женщин – он начнет отождествлять себя с женщиной и никогда не будет иметь настоящий мужской характер, а девочка – если будет вокруг видеть мягких, слабых и уступчивых мужчин – начнет идентифицировать себя с мужчиной и никогда не станет настоящей женщиной. Так ненадлежащим образом направленные и ложно отождествляющие себя личности перестанут выполнять во взрослой жизни свои биологические функции – женщина будет бояться роли матери, а мужчина – роли отца.

Недостаточно отождествляющий себя с мужчиной человек только в группе, если таких как он, несколько, чувствует себя по-настоящему мужчиной и способен участвовать в коллективном насилии. Индивидуальное заменяется коллективным «мы». Подробно об этом говорил профессор Антони Кемпинский[43].

Впрочем, процесс идентификации и осознания своего пола и связанной с ним роли в жизни очень сложен. Однако уже стало правилом, что в новой семейной структуре женщина начинает играть главную роль. Так происходит оттого, что многие семьи распались, а женщина-мать взвалила на себя все обязанности по воспитанию детей. Кроме того, ряд профессий, с которыми имеет дело ребенок, почти полностью феминизирован. Кто в доме распоряжается деньгами и решает, что купить и куда поехать? Мать. Кто обучает в школе? Кто продавец в магазине? Женщина. Кто приходит лечить? Женщина. Кто продает лекарства? Женщина. Кто выдает книги в библиотеке? Женщина. Кто провожает тебя домой, если ты потерялся в толпе? Женщина-милиционер. Мир подрастающего мальчика управляется женщинами, которые ругают, награждают, хвалят; одним словом – правят. Где-то там на втором плане жизни мальчика крутятся какие-то мужчины, они ходят на работу и приносят деньги женщине, которая их распределяет и ими распоряжается. Отец моет посуду, мать на него жалуется, что он мало приносит денег, что он растяпа и лентяй. В глазах подрастающего мальчика мужчина является чаще всего существом, заслуживающим презрения, иногда даже жалким и смешным. И вот рождается вопрос: кем ты хотел бы стать? Конечно, женщиной.

Когда мальчик садится у телевизора, ему никто прямо не скажет, что мужчина – это прекрасное существо, с которого стоит брать пример. Мужчины проходят по телеэкрану как какие-то призраки в касках на головах, чумазые от угольной пыли, карабкающиеся по строительным лесам. Иногда они, одетые в черные костюмчики, декламируют какие-то непонятные стихи. Совершенно иначе телевидение показывает женщин. Вот женщина – инженер-химик. Смотрите и берите пример. Помни, мальчик, что приближается Праздник Матери, помни, что завтра будет Международный женский день 8 марта, а через месяц тебе придется купить «цветочек для Евы». Разве кто-нибудь говорит мальчику, что вообще значит быть мужчиной, кроме того, что мужчина должен работать, приносить жене зарплату и помогать ей в домашних делах? Вывод бесспорен: «Хорошо быть женщиной».

Многоуважаемая госпожа! Вопросы, о которых я говорю, начинают волновать многих людей. На них уже прореагировало искусство, которое является своеобразным чувствительным барометром разного рода подспудных тревог, мучающих общественность. Многие современные литературные и кинопроизведения пропагандируют неприязнь к женщинам. Куда-то делись чудесные, хрупкие Лотты, а также очаровательные самочки, вроде Мэрилин Монро, а вместо них появились женщины-вампиры, женщины-богомолы, достаточно вспомнить хотя бы «Охоту на мух» Вайды. Во многих выдающихся произведениях появляется женщина как воплощение зла, всякого рода похоти, алчности, а глядя на них, у многих мужчин появляется желание «в порядке самозащиты» сдавить пальцами ее горло.

Есть ли какой-нибудь выход?

Многие публицисты полагают, что достаточно женщин снова загнать на кухню, свести до роли служанок и заставить их рабски поклоняться мужчине – и все будет прекрасно.

К сожалению, и Вы, и я знаем, что это неправда. В США, где в течение многих лет популяризуется роль семьи, в которой домом занимается женщина, а мужчина делает бизнес, где в сотнях фильмов мы видим прелестных дам, ожидающих вечером мужчин и после возвращения с работы забирающих его шляпу, делающих ему «дринк», – процесс осознания пола детьми выглядит еще хуже, чем в других странах. Я могу здесь процитировать десятки имен американских публицистов, которые решительно утверждают, что проблема половой идентификации является одной из характерных черт современной Северной Америки. Ибо не имеет значения, сидит ли женщина дома, занимается кухней и детьми или же работает и вместе с мужем и детьми ест в столовых, но для наблюдающих за ними сыновей и дочерей важна фактическая роль и власть мужчины и женщины, отца и матери.

Так вот, в американской «педагогической модели» роль мужчины сводится только к зарабатыванию денег. Все остальное решает женщина. Она выбирает компанию для мужа, школу для детей, окружение; решает детские и подростковые конфликты. Занятый зарабатыванием денег мужчина «не имеет на это времени». Комплекс матери – плохой, коварной, властолюбивой или наоборот – милой и всепрощающей, проходит через все великое американское искусство, достаточно вспомнить хотя бы «На восток от Эдема» Стейнбека. Ибо Америка, по мнению многих социологов, является страной, которой управляют женщины через могущественные женские организации, хотя внешне все выглядит иначе и ни одна женщина никогда не была президентом.

Суть дела не сводится к тому, работает ли где-нибудь женщина или управляет домашним царством, а к популяризации таких воспитательных стандартов, в которых подобающую роль мог бы играть мужчина. Произошло ужасное недоразумение. Принцип «разделения обязанностей» – такой правильный и гуманный, спутали с принципом «замены ролей».

Но что значит на практике «разделить обязанности», а что значит «поменяться ролями»?

Не кажется ли Вам, что прежде всего, вероятно, следовало бы определить, что в современном мире мы понимаем как «мужское начало», а что как «женское»?

Не кажется ли Вам, что в первой главе своей диссертации я прежде всего должен попытаться определить сущность «мужественности» и «женственности», так необходимых в процессе воспитания детей?

С нетерпением жду ответа и жму руку.

С уважением.

* * *

Ответ мог прийти через неделю или две, а возможно, даже через месяц. У меня было время, чтобы спокойно начать работать над первой киноновеллой «Соблазнителя». Я работал много, потому что вокруг дома лежал глубокий снег. В доме стояла тишина, и ничто не нарушало моего состояния.

В это время я снова начал навещать дом агронома, где пани Зофья подавала мне чай, настоянный на пяти травах, такой, какой я люблю. Как правило, я заставал агронома, поскольку закончились вечерние курсы по полеводству, и крестьяне готовились к весне. Но однажды вечером Зофья была одна, их четырехлетний ребенок спал, а она вязала на спицах какой-то очень яркий свитер.

Я выпил свою порцию чая и, как всегда в таких случаях, сказал:

– На 138-м участке, на выгоне, кончается сено – серны или олени почти все съели или разбросали. Говорят, даже лось появился. Но немного сена все же еще осталось.

Она встала со стула, подошла к окну и, стоя ко мне спиной, сказала в густую деревенскую темноту, которая действительно казалась непроницаемой:

– Неужели вы и в самом деле так заняты собой, что ничего вокруг себя не видите? Я на четвертом месяце беременности. Не могла решиться снова делать аборт. После предыдущих у меня постоянно были кровотечения. Вы, вероятно, не знаете, что я бросила институт, потому что с животом особо не поездишь в Гданьск. А потом, когда родится ребенок, вы ведь сами понимаете, ни на что не останется времени.

Она не плакала. Когда Зофья повернулась ко мне, ее лицо было бледным, а губы крепко сжаты. Глядя мне в глаза, она бросила с вызовом:

– Проклинаю день, когда я родилась женщиной.

Я молча допил свой чай, что-то пробормотал и тихо вышел.

«Сколько ей лет? – думал я, возвращаясь домой. – Кажется, двадцать два».

Позже я как-то встретил агронома.

– Как вы могли позволить, чтобы жена бросила институт? Ведь она такая способная девушка. Ей только два года осталось до магистерского экзамена.

Он презрительно махнул рукой:

– Снова забеременела. Я ей говорил, чтобы она предохранялась…

– А вы?

– Что я? – он удивленно посмотрел на меня. – Ведь вы же знаете, что не кончать нельзя, вредно. Во всех книгах об этом пишут.

– Понятия не имею, – буркнул я и опечаленный побрел домой.

Там я зашел в комнату жены и порылся в ее книжном шкафу. Я нашел толстую брошюру под названием «Гигиена женщины», написанную выдающимся профессором медицины и изданную тиражом в несколько сот тысяч экземпляров. И, действительно, я прочитал, что вредно. Я поднялся в комнату сына и вытащил учебник для студентов-медиков. То же самое. Вспомнил, что у меня в кабинете есть несколько серьезных медицинских учебников, предназначенных для врачей, совершенствующих свои знания в области половых неврозов. Автор уверяет, что не вредно.

Выходит, существуют какие-то медицинские знания для малых мира сего, для провинциальных врачей. И в то же время на эту же тему имеются совершенно другие знания для посвященных. Ну что же, может быть, так и надо?

Вечером я сказал жене:

– Детей надо иметь тогда, когда ты чего-то добился в жизни и полностью осознаешь свою ответственность. Помнишь, какой жуткой была когда-то наша жизнь?

– Не говори глупости, Генрик, – ответила Барбара. – Если бы я двадцать лет назад была такой умной как сейчас, занимала такое же положение в обществе и знала, какую страшную ответственность я беру на себя, рожая детей, то ни за что не родила бы ни одного ребенка. К счастью, мы тогда мало что понимали, вот почему у нас теперь двое детей.

– Уверен, что я только сейчас стал представлять, как надо воспитывать маленьких детей, – заметил я.

Она посмотрела на меня, иронически улыбаясь.

– Меня ты уже не уговоришь, дорогой. Хотя, с другой стороны, я не имею ничего против, если ты кому-нибудь сделаешь еще одного ребенка.

– Ты хорошо знаешь, что ребенок должен возле себя иметь не только мать, но и отца, а я не собираюсь тебя бросать, чтобы родить ребенка.

– Не обижайся, милый, – вздохнула она, – но, несмотря на все твои мужские достоинства, ты находишься на том этапе, когда мужчине пора иметь внуков. Хотя, с другой стороны… – она помолчала. – Думаю, что ты был бы самым большим несчастьем для своих внуков. Таким дедушкой, который лучше всех знает, как следует воспитывать детей, во все вмешивается, а в результате все делает не так. Лучше уж, чтобы ты остался со своими неудовлетворенными отцовскими инстинктами и мечтал о том, каким бы ты был прекрасным отцом. Мечтать никому не вредно.

Рита

Киноновелла (первая часть многосерийного телевизионного фильма «Соблазнитель»)

Поздней осенью только немногочисленные туристы и отдыхающие приезжали на воды в Ц. Штормовые волны заливали каменистые пляжи. На главном бульваре, где устремлялись вверх искусно подстриженные огромные старые туи, шел снег с дождем.

Мартин Эвен приехал в Ц. поздним вечером и поставил машину на боковой улице недалеко от ресторана. В машине он переоделся в темный костюм и белую рубашку. В темно-синий галстук он вколол булавку с большой искусственной жемчужиной. Эвен пригладил начинающие седеть волосы, набросил короткий спортивный полушубок и отправился к автомобильной стоянке у туристической гостиницы, чтобы проверить, стоит ли там знакомый голубой «Фиат». Потом он вошел в ресторан.

Зал был почти пуст. На низкой эстраде лениво и сонно играл оркестр. На паркете танцевало несколько пар, в основном пожилые мужчины с молоденькими девушками.

За двумя столиками несколько одиноких мужчин заканчивали ужин, к ним присоединился и Мартин. Время от времени они посматривали в сторону бара, где на высоких табуретах сидели три девушки, которые попивали какие-то соки и оживленно разговаривали. Ни один из сидящих мужчин не приглашал их на танец, хотя наблюдали за ними с нескрываемым интересом – это утвердило Мартина в убеждении, что девушки местные. Кто хоть раз был в каком-нибудь туристском городишке, тот знает, что с такой девушкой чужому трудно завести короткий роман: они недоверчивы и враждебно относятся к приезжим. С детства привыкшие к предложениям со стороны прибывающих сюда летом мужчин, они знают по опыту своих матерей, сестер и подруг, чем обычно кончается такая сезонная любовь. А им хочется выйти замуж, иметь дом, мужа, детей. Ни один местный парень не женится на девушке, которую видели прогуливающейся по улице с туристом или отдыхающим. Конечно, они любят повеселиться, но обычно своей компанией. Приходят в ресторан группкой, ждут своих парней и выходят тоже вместе: одна следит за другой. Одинокие мужчины в зале, вероятно, об этом знали, потому что ни один из них не подошел к бару, они только осоловело и меланхолично смотрели в сторону девушек. А оживились они только тогда, когда в зал вошли три женщины среднего возраста и, громко разговаривая, заняли столик у окна. Не успели вновь прибывшие сделать заказ официанту, как их уже пригласили на паркет, они танцевали, смеясь и что-то шепча своим новым кавалерам. Это наверняка были нездешние. Какие-нибудь секретарши или продавщицы, одна из которых, возможно, имела машину и предложила остальным дешево провести уикенд.

Мартин Эвен кончил свой ужин и попросил принести рюмку коньяка. Он смотрел на девушек у бара, думал и ждал. В зал вошло еще двое одиноких мужчин, потом какая-то пара, а он не спеша пил свой коньяк. Глядя в сторону бара, Мартин все время чего-то напряженно ждал. В этой игре роли могли в любую минуту поменяться, охотник мог сам стать дичью. У жертвы было тоже неплохое оружие, оно могло сразить наповал.

Когда Эвен допил вторую рюмку коньяка, в зал вошла высокая, черноволосая девушка, а вернее женщина лет тридцати, с вызывающей южной внешностью. Большие золотые серьги поблескивали в ее ушах. Она шла к табурету у бара, покачивая бедрами, стройная и подтянутая.

– Ну и машина, да? – сказал мужчина за соседним столиком. – Неплохой кузов и прекрасное шасси. Год выпуска, возможно, не самый последний, но все в прекрасном состоянии.

Мартин кивнул головой, соглашаясь.

– Чертовский темперамент, – буркнул сосед.

Молодая женщина села за высокий табурет, спиной к залу. Он была знакома с девушками, которые весело болтали у стойки. Барменша угостила ее конфеткой.

Подвыпивший мужчина встал со стула и нетвердой походкой направился к ней, сдернув с себя пиджак. Он поклонился, приглашая ее на танец, но девушка отрицательно покачала головой. Мужчина, слегка пошатываясь, что-то ей говорил. Однако, по-видимому, она его бесцеремонно отшила, потому что девушки захихикали, а мужчина вернулся к своему столику.

– У Риты сегодня плохое настроение, – оправдывался перед Мартином отвергнутый ухажер. – Я ее немного знаю. Она еще не замужем. Работает в бюро обслуживания туристской гостиницы, где я живу уже несколько дней. Рита два раза обещала со мной потанцевать, но почему-то из этого ничего не выходит. Похоже, у нее в городе есть какой-то постоянный хахаль.

Мартин улыбнулся и ободряюще посмотрел на соседа. Тот продолжал обсуждать достоинства девушки:

– Посмотрите, как она крутит задницей на табурете. Большой темперамент, голый секс. Но такая клюнет либо на сильную любовь, либо на большие деньги.

Мартин снова кивнул головой, что понимает и согласен. Но в то же время думал, что в этой девушке нет ни грамма секса, она холодна как двигатель его машины, которая сейчас стояла на боковой улице, покрытая тающим снегом. Некоторые мужчины не отличают темперамент от секса. Сколько раз он убеждался, что подвижные, полные жизни девушки и женщины, те, о которых говорят, что они, как ртуть, оказывались холодными в постели. И наоборот. Медлительные, как будто сонные, неожиданно менялись, проявляя необыкновенную живость. Мартин иногда задумывался над тем, не таится ли в человеке удивительная способность мимикрировать, как у многих организмов в природе. Женщины холодные должны привлекать своей игривостью, а наделенные огромным сексом старались скрыть его под маской внешней холодности, лишенных кокетства взглядов.

Рита крутилась на табурете. Она взяла у барменши сигарету, заказала какой-то коктейль, разговаривала то с одной, то с другой девушкой. Мартина поразила странная инфантильность ее движений, она вела себя как маленькая девочка, которая любит обращать на себя внимание. Эвен думал и над тем, почему, несмотря на свою красоту и грациозность, она до сих пор не вышла замуж. В большом городе такой факт не имел бы особого значения, но здесь это было важно. Где-то далеко есть богатый любовник? Сомнительно. Он забрал бы ее отсюда и поместил где-нибудь поближе, чтобы иметь всегда под рукой. Впрочем, она не была элегантно одета, немодный черный костюм, а большие серьги в ушах свидетельствовали о плохом вкусе. Сколько классов она окончила? Какие книги любила? Какие смотрела фильмы? Почему она так неохотно знакомится с мужчинами, хотя это единственный шанс вырваться отсюда? Влюблена? Зачем тогда она приходит сюда каждый вечер, о чем свидетельствуют ее дружеские отношения с барменшей? Проститутка, которая в столице имеет своего импресарио и специально подобранную клиентуру? Тогда она не была бы так плохо одета и не работала бы в бюро обслуживания за гроши…

Эвен встал из-за столика и не спеша подошел к девушке, сидящей у бара.

– Мадемуазель Рита? – спросил он вежливо.

Девушка прервала беседу с подругой и повернула к нему смеющееся лицо, на котором спустя мгновение появилась тень неприязни.

– В чем дело?

– Меня зовут Зара. Надеюсь, вам Роберт говорил обо мне.

Она пожала плечами:

– Зара? Первый раз слышу. Это имя или фамилия? И никакого Роберта я тоже не знаю.

Мартин почесал кончик носа и сделал озабоченное лицо.

– Роберт просил меня, чтобы я вам передал привет. Должен сказать, что он приедет сюда через неделю. И мне надо вручить вам от него посылку.

– Не знаю я никакого Роберта. Откуда он?

Девушка искала в памяти человека с таким именем, одновременно изучая стоящего перед ней мужчину. Он не был похож на донжуана, его лицо было серьезным, элегантный костюм, толстые стекла очков в темной оправе, седеющие виски. По виду ему было за сорок, похож на чиновника из какого-нибудь министерства или на бизнесмена. Глазок не строил, был очень серьезен и как-то насторожен.

– Не знаю я никакого Роберта, месье, – повторила она.

– Может, он вам представился под другим именем. Меня ведь только друзья зовут Зара. Но вы Рита. И работаете в бюро обслуживания туристской гостиницы, правда?

– Ну, да…

– Мне велено передать вам привет и посылку, – озабоченно сказал незнакомый мужчина.

– А что в этой посылке? – заинтересовалась она. – Может, я по ее содержимому угадаю, о ком идет речь.

Эвен вынул из кармана плоский золотой портсигар и угостил ее сигаретой:

– Забудем об этом разговоре, – он впервые улыбнулся и кивнул многозначительно в сторону девушки, сидящей слева от Риты, которая делала вид, что занята своим соком, но с интересом прислушивалась к их разговору.

– У вас короткая память. Отчасти это хорошо, – сказал он, глядя на нее таким же, как и прежде, настороженным взглядом. – Извините, что отнял у вас время. Прошу на меня не сердиться.

Он поклонился и вернулся к своему столику.

– Отшила вас, как и меня. Твердый орешек, – с удовлетворением захихикал мужчина, сидящий за соседним столиком. – Похоже, она высоко метит. Ей нужен космонавт.

На этот раз Эвен ничего не ответил. Он подозвал официанта, собираясь расплатиться. Краем глаза Мартин видел, как Рита что-то сказала своей подруге, девушки посмотрели в его сторону, потом снова начала о чем-то говорить. Неожиданно Рита соскочила с табурета и, покачивая бедрами, подошла к Мартину.

– Опишите мне, как выглядит этот ваш Роберт, господин Зара, – вызывающе сказала она.

Мартин неприязненно посмотрел на нее.

– Вы плохо сделали, подойдя ко мне, мадемуазель Рита. Теперь нам придется танцевать, а я сюда приехал не для того, чтобы развлекаться с красивыми девушками.

– Странный вы человек, – пробормотала она, но танцевать пошла.

Эвен танцевал неплохо, она тоже. От нее пахло хорошими духами, но когда Мартин потерся щекой о ее волосы, то понял, что они жесткие, покрыты лаком. Ее костюм имел глубокое декольте, и когда мужчина чуть наклонял лицо, он видел выглядывающие оттуда красивые груди.

– Ну, так говорите, – сказала девушка со злостью.

– А что я должен говорить? Я уже сделал одну глупость, остановившись в этой дыре, вместо того, чтобы ехать дальше в сторону границы. Но дорога скользкая, я почувствовал себя усталым. Роберт говорил, что здесь можно переночевать и оставить вам один чемодан. Для него. Он сюда приедет через неделю. Но мне нельзя больше делать глупостей.

– Я не знаю никакого Роберта и не возьму вашего чемодана, – решительно заявила она. – И вообще я не хочу иметь ничего общего с какими-то темными делишками, господин Зара.

– Меня зовут Мартин Эвен. Я фотограф. У меня свое ателье в столице, – сказал он. – Просто временные неприятности, но ничего страшного нет. Через месяц я сюда вернусь. Ни о каком чемодане мы говорить не будем. Просто речь шла о небольшой услуге. Я хочу здесь переночевать.

– В гостинице есть свободные номера. Даже в той, где я работаю.

– Вы меня неправильно поняли, – ответил он. – Никто не должен знать, что я здесь ночевал. Никто меня не должен видеть.

– Вы кого-нибудь убили? Контрабандой занимаетесь? – спросила девушка.

Оркестр перестал играть, и Мартин пригласил Риту за свой столик.

– Я не хочу впутываться в подобные дела, – заявила она. – Такие истории я видела в кино. Знаю, как это начинается и чем это кончается. Люблю фильмы об этом, но влезать в темные истории я не собираюсь.

Эвен ничего не сказал. Он еще раз позвал официанта и заказал две рюмки коньяка. Мартин не ошибся, предполагая, что она любила смотреть такие фильмы. Девушка боялась, однако где-то там на дне ее примитивного представления о мире скрывалось желание пережить нечто необыкновенное.

– Расскажу вам одну историю, – сказал он. – Красивая и самостоятельная девушка как-то вечером пришла в ресторан. К ней подошел какой-то тип и пригласил танцевать. Он ей понравился, и девушка взяла его к себе на ночь. Этот тип болтал ей всякие там глупости о себе, говорил, как будто он поругался с женой и что девушка в его вкусе. Она его почти не слушала, потому что он ей и в самом деле нравился. И привела его к себе. А что, разве нельзя? Она совершеннолетняя, может пригласить к себе домой, кого захочет. Бывают такие моменты, о которых никогда в жизни не забывают. Через месяц он вернулся…

– Я живу не одна, а с подругой. Вот с той полненькой, что сидит там, у бара.

– Она может пойти спать в другое место. Неужели вам никогда не приходилось ночевать в каком-нибудь пустом номере в гостинице, когда ее навещал мужчина?

Девушка пожала плечами:

– Не вижу причины, чтобы делать такие вещи. Я вас не знаю. И не знаю никакого Роберта и ничего не хочу слышать о посылке, которую он мне прислал. Кто вы?

– Я человек, который нуждается в помощи. У вас никогда не было проблем?

Она покачала головой и вернулась к бару, где начала шептаться с полной девушкой.

А Мартин поудобнее уселся за своим столиком и улыбнулся про себя, радуясь тому, что сейчас он мог бы сидящему по соседству мужчине рассказать, чем кончится эта история. Эвен слишком хорошо знал женщин, чтобы по ее поведению, по тому, как она ходит, не понять, что все в этой девушке напоказ – инфантильное детское кокетство, глубокое декольте, серьги в ушах, красота, подчеркнутая крикливым макияжем. Рита привыкла к их постоянным заигрываниям, к тому, как они пытались произвести впечатление большими деньгами, обещали незабываемые впечатления, которые для нее были лишь миражом. Мартин в своей жизни слишком много имел женщин, чтобы не почувствовать, что в этой девушке никогда, ни на мгновение не появилась хоть частичка эротического возбуждения. Сотни таких, как она, посещали его ателье, с выдуманной легендой о несостоявшейся любви или мечтающих создать такую легенду. Это для таких женщин поэты и писатели сочиняли истории о любви, лишенной страсти. Наверное плохо, что он, Мартин Эвен, не черноволосый брюнет со смуглым цветом лица. Но эта девушка должна знать уже по опыту десятков пережитых историй, что молодые люди хотят только положить ее в кровать, и ничего больше. А встреченный сегодня пожилой мужчина, который нуждается в помощи, будет вести себя совсем иначе, чем все остальные, необыкновенный, потому что она даст ему приют и ничего больше. И с этого момента они будут связаны некой большой тайной, чем-то, что соединяет людей крепче, чем тело, ибо те, кому она отдавала свое тело, пропадали, как тени в полдень. Но тело холодное, сперма на животе напоминает выплюнутую слизь, ускоренное дыхание мужчины вызывает отвращение, а потом начинает смешить. Можно возненавидеть человека, который странно гримасничает и так много говорит, пока женщина не разденется, а потом, будучи не в состоянии выдавить из себя хоть слово, становится безразличным. В книгах, в фильмах люди умеют произносить слово «любовь», умеют тосковать и страдать, не всовывая руку под платье, а в жизни говорят «люблю», чтобы влезть под юбку, расстегнуть пуговицы блузки, а если женщина сопротивляется, то обижаются, обзывают дурочкой и уходят. Впрочем, они всегда уходят. Говорят: «Ты холодная», – так что же, надо притворяться, изображать восторг, который ты не испытываешь?

Этот седеющий мужчина просит дать ему приют. Он не бродяга, очень элегантный, похоже, чуткий. Ему нужен только приют и больше ничего. Он даже не смотрит на нее как на женщину, ведь ей хорошо знакомы эти бегающие глаза мужиков.

Рита вернулась к нему с довольно холодной улыбкой на лице.

– Катрин… То есть моя подруга, – заявила она, – согласна переночевать в другом месте. Но я слишком мало о вас знаю, чтобы взять к себе на ночь.

– Мне нужно пристанище. На одну ночь, – повторил Эвен твердо. – Если бы мне нужно было что-то другое, я бы иначе с вами разговаривал. Я уже не так молод, и вы об этом знаете.

– Вы женаты? – спросила она, садясь снова за столик.

– Был. Но это не имеет никакого значения, – сказал он горько. – Вам, женщинам, нужно только одно. Деньги и наслаждение. Лишь бы дать выход своему темпераменту. Вы цените только одно качество у мужчины.

– Не говорите так, иначе я обижусь, – ответила девушка. – Вы не знаете женщин. Не все одинаковы.

– Мне нужен только приют. На одну ночь, – заявил он со злостью.

– Почему вы сердитесь? – забеспокоилась она. – Я не отказываю вам в помощи. Но не знаю, как это объяснить подруге. Извините, но я не могу сказать, что вы мне нравитесь и поэтому я беру вас на ночь к себе домой. Нет, это невозможно. Я не знаю никакого Роберта. О вас мне тоже ничего не известно. Почему за помощью вы обратились ко мне?

– Мне сказал о вас Роберт. Не знаю, возможно, вы его знаете под другим именем и фамилией, но наверняка его знаете. Это все, что я могу объяснить. Естественно, я могу оказаться бандитом, убить вас, ограбить…

– У меня брать нечего, – рассмеялась она.

– Возможно, я извращенец, который…

– Не считайте меня идиоткой. Я немного разбираюсь в людях, хотя и живу в провинции.

Эвен постучал ладонью по столу.

– Давайте забудем о нашем разговоре, – сказал он, помолчав. – Я отдаю себе отчет в том, как глупо было с моей стороны попросить незнакомую девушку дать мне ночлег. Я должен был сначала представиться, в течение четырех часов рассказывать о своей жизни, три раза сходить с вами в кино, прогуляться по приморскому бульвару, – разозлился он, – но мне даже нечем заплатить за гостиницу, а здесь придется пробыть до завтра, чтобы дождаться Роберта, который приедет с деньгами. Хотите мой портсигар? – Эвен вынул его из кармана, положил на салфетку и пододвинул к ней. – Он из чистого золота. Самой высокой пробы. Что вам еще надо? Обещания, что, вернувшись через месяц, я вас обсыплю деньгами?

Девушка отодвинула портсигар.

– Возьмите его. Если вы хотите, я одолжу вам денег на гостиницу.

Он посмотрел на нее с нескрываемой злостью.

– Ладно, идите к своей подруге. Я постараюсь провести ночь в машине.

– Это невозможно, – покачала она головой. – Идет снег, холодно. Вы замерзнете.

– Идите, мадемуазель, идите, – сказал он тихо. – Вы, мне кажется, любите мужчин, которые несут чепуху. Но когда необходимо кому-то помочь, вы этого себе позволить не можете. Рисковать не хочется, а ведь надо что-то делать. Вы были когда-нибудь счастливы? Знаю, что нет. И никогда не будете. Вам никогда не повезет в жизни, потому что вы никогда не принимаете участие в игре. Да, я сегодня проиграл, но завтра, возможно, выиграю. Знаю, что выиграю, поскольку умею рисковать. Это глупо, правда? Но вы со своей осторожностью вовсе не счастливее меня. Вы внимательно смотрите на мое лицо и думаете: что этому типу от меня надо? И вы от меня уже уходили, но вернулись. Хотите знать, почему? Просто в вас что-то говорит: это мужчина моей жизни. Я вам не нравлюсь, не такой уж я и молодой и к тому же у меня проблемы. Но внутренне вы понимаете, что этот мужчина не похож на тех, кого вы знали прежде. Поэтому вы и боитесь. А может, просто боитесь себя. Я тоже боюсь. И поэтому с облегчением воспринял ваш отказ. Мне тоже что-то подсказывает, что вы другая, чем те, которых я до сих пор знал. Хорошо, что я не буду вам ничем обязан, что мы никогда больше не встретимся. Не люблю никому быть обязанным. Особенно женщине.

– Вы говорите глупости. Я ничего не чувствую. И вы ничего не чувствуете. Вы просто хотите где-то переночевать.

– А ваша подруга? Как она поступила бы, если бы я к ней обратился за помощью? – спросил он.

– Она? – засмеялась Рита. – Не задумалась бы ни на минуту и выгнала бы меня из комнаты, хотя через месяц выходит замуж. Разве вы не видите, как она поглядывает в нашу сторону? Пожалуйста, можете с ней решить этот вопрос.

Эвен ничего не ответил. Он постукивал пальцами по столу и смотрел на оркестр, который начал играть танго.

– Ну, что же, – пробормотал он. – Думаю, что я как-нибудь дотяну до утра. Я пошел, мадемуазель Рита. Через месяц мы вас навестим вместе с Робертом. Сходим куда-нибудь потанцевать. Все будет иначе, чем сейчас.

Девушка покачала головой:

– Что я должна сказать подруге? – спросила она. – Что я влюбилась с первого взгляда?

Эвен пожал плечами.

– Подруга слышала часть нашего разговора. Вы ей скажете, что я описал этого Роберта, вы его теперь вспомнили, что это тот Карл или кто-то другой, который в прошлом году отплясывал с вами здесь на паркете. А я его приятель. Я оказался неплохим мужчиной, у меня свой магазин. Я хотел переночевать в гостинице, но у вас появилась неплохая идея пригласить домой этого типа, возможно, он и вас, и ее потом возьмет к себе в этот магазин. Ведь нужно же думать о будущем.

Девушка кивнула.

– Все в порядке, – сказала она. – Подъезжайте на машине к гостинице. Мы живем на первом этаже, к нам можно войти через сад и террасу.

– О нет. Машина останется там, где стоит, – решительно возразил он. – Не буду вас впутывать в свои дела. Я пешком прогуляюсь до гостиницы, а вы придете туда минут через пятнадцать. Хорошо?

Она согласилась, подала руку, которую он небрежно пожал.

Эвен ждал, прогуливаясь по тротуару, легкие полуботинки промокли от снежного месива. Рита провела его в свою комнату через заснеженный сад и большую террасу. Зажгла свет, плотно задернула шторы.

В комнате была стандартная гостиничная мебель. Две кровати рядом, две тумбочки, платяной шкаф, столик и четыре стула, кресло и телевизор, умывальник, зеркало, красный ковер на полу.

– Вы будете спать на кровати Катрин, – она показала ему левую кровать. – Приготовить вам чай?

– Спасибо. Я устал и хочу спать, – сказал Эвен, повесив в шкаф полушубок и развязав галстук.

– Я погашу свет, – предложила Рита.

Он вымыл руки и лицо. Раздевались в темноте. Сначала лег Мартин, потом негромко скрипнул матрац ее кровати.

– Слушай внимательно, Зара, – прошептала девушка.

– Меня зовут Мартин Эвен, – поправил он. – Так записано в моем паспорте.

– Я не хочу, чтобы ты подумал, что я шлюха. В ресторане ты нарисовал многообещающую картину того, что будет, когда ты вернешься, и это так меня задело, что я отошла от твоего столика. Я взяла тебя к себе, поскольку ты мне по-человечески сказал, что тебе нужна помощь. Я почувствовала: да, она тебе действительно нужна. Бывают такие минуты в жизни, когда и в самом деле хочется кому-нибудь помочь. И не порти этого, не обещай, что, когда вернешься, отблагодаришь меня. Я этого не хочу, понятно тебе? Знаешь, что будет, если ты сюда через месяц вернешься? Ты закажешь номер «люкс» здесь, рядом, в самом дорогом пансионате «Роза». И возьмешь меня на танцы в ресторан в Р. Это всего тридцать километров отсюда, но там меня никто не знает.

Они какое-то время молчали. Ее как будто беспокоило его молчание.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, – предложила она.

– Не сегодня, – сказал он в темноту. – Сегодня ты мне расскажешь о себе.

– Зачем?

– Потому что мне интересно. Ни одна женщина не поступила бы со мной так, как ты.

– Катрин тоже приняла бы тебя…

– Но совсем с другой целью, – засмеялся он тихо. – Ты сделала это бескорыстно, просто чтобы мне и в самом деле помочь. Знаешь, – он сел на кровати, – что я никогда в жизни по-настоящему не любил ни одну женщину? Только делал вид. Лгал, что люблю.

– Я тоже, – услышал он в темноте.

– Мне уже поздно кого-то любить. А у тебя еще будет настоящая любовь.

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Но чувствую, что вряд ли кого-нибудь полюблю. Может быть, потому, что в моей жизни уже был человек, которого, как мне казалось, я любила. Он погиб в автомобильной катастрофе. Потом я пыталась с другими, но ничего не чувствовала. Только отвращение.

– Понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Ни один мужчина не может этого понять.

Он встал, отбросил прикрывающее ее одеяло и лег рядом.

– Не делай этого! – закричала она. – Не делай этого, иначе все испортишь. Оставь меня!

Но он уже лежал под ее одеялом, совершенно голый, прижав голову к ее груди. На ней была короткая ночная рубашка, которая задралась, открыв живот и бедра.

– Не делай этого, – сказала она, когда он ласкал ее тело, но не противилась, только лежала неподвижно и безучастно. Эвен хотел войти в нее, но встретил сопротивление. Он сел на край кровати.

– Я сказала, что ты все испортишь. Ненавижу тебя теперь, – бросила она ему со злостью.

Он ощупью нашел свой пиджак, висящий на стуле, вынул бумажник, в одном из его отделений нашел целлофановый конверт с тремя таблетками лисергамида. Потом зажег свет у умывальника, налил воды в стакан и подал ей лекарство и воду.

– Выпей это, – приказал он.

– Ты что, хочешь меня отравить? – забеспокоилась девушка. – Что это за порошок?

– Проглоти и запей водой.

– Нет. Это какое-то возбуждающее средство. Я такую гадость принимать не буду. А может, это наркотик? Забери обратно свой порошок.

Он улыбнулся, погладил ее по голове.

– Это вовсе не возбуждающий порошок. Нет на свете порошков, которые могут возбудить женщину, если она этого не хочет. Только в романах и фильмах какие-то темные типы подсыпают женщинам таинственные порошки в кофе или чай, после которых женщина пылает от великой страсти. Это вздор, понимаешь? В крайнем случае, у нее разболится голова.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. У меня когда-то была девушка, которая мучалась от того же, что и ты. Врач прописал ей эти порошки. Вот почему я и ношу их с собой. Но это старая история, я даже не знаю, действуют ли они еще. Моя девушка испытывала то же самое. Это страх, понимаешь? Когда ей было четырнадцать лет, ее изнасиловал двоюродный брат. С тех пор она боялась. Страшно меня любила, но страх был сильнее ее.

– А после этих порошков у нее все прошло?

– Да, потому что они избавляют от страха.

– Не хочу, – затрясла она головой. Но потом слезы полились у нее из глаз, и Рита отвернулась, спрятав в лицо подушку. Он снова гладил ее по волосам, по щеке и шее.

– Ты прекрасна, – Мартин говорил мягко и монотонно. – Но тебе нельзя с этим жить, иначе ты будешь несчастной и одинокой. Тебя постоянно мучает напряжение, живущее в тебе. Иногда бывает легче, но это мало помогает.

– Неправда! – крикнула она приглушенно, поскольку ее лицо все еще было закрыто подушкой.

– Проглоти и запей водой, – сказал он. – Ты меня больше никогда не увидишь. Я здесь чужой, уйду навсегда с твоей тайной. Завтра я отсюда уеду. Но оставлю тебе мои порошки. Никто не будет знать, что ты их принимаешь. Посмотри на меня, я уже старик. Поэтому я столько знаю о жизни. Какой смысл мне делать тебе что-то плохое? Разве ты уже не лежала нагая в моих руках? Что мне еще надо?

Рита села на кровати. Губы ее были искривлены от плача.

Девушка выпила порошок, вода из стакана забулькала в ее горле.

– Все в порядке, – сказал Эвен и погасил свет. Потом лег возле Риты, обнял и прижал губы к углублению между ее шеей и плечом. Чувствовал, как дрожат ее плечи, потому что девушка снова начала плакать. Запах ее тела возбуждал Мартина так, что кружилась голова, но он не хотел снова вызывать в ней страх. Эвен лежал возле нее неподвижно, делая вид, что засыпает. Но через минуту он сказал:

– Люблю тебя такой, какая ты есть.

– Я тебе не верю, – ответила девушка, перестав плакать.

– Я уже не молод. Мне достаточно чувствовать запах твоего тела, тепло, которое ты мне даешь, близость с тобой. Мне хватает прикосновения твоих ладоней и твоих губ…

– Меня тошнит, – сказала она.

– Это не страшно. Сейчас пройдет. Так и должно быть, – произнес он и положил свою руку на вьющиеся, густые волосы ее лона. Она пассивно подчинялась ласке его пальцев, потом начала говорить все с большим и большим оживлением. О своих родителях, которые жили в деревне и вели небольшое хозяйство, летом сдавая помещения дачникам. О спортсмене, который приехал к ним отдыхать, отвел ее в дюны и там нанизал словно на вертел. Именно тогда она впервые почувствовала боль в промежности и навсегда закрылась для мужчины. Но не верила в это, думала, что так было только с тем, первым. Пыталась еще несколько раз сблизиться с парнями. Но каждый раз было то же самое. Она чувствовала боль, или, зная, что сейчас боль придет, сжималась еще больше. От нее уходили, высмеивали ее. Она возбуждала страсть, но одновременно знала, что потеряет мужчину, если ляжет с ним в постель. Изображала из себя невинность, что даже некоторым нравилось. В течение полугода у нее был жених, но до свадьбы парень заставил ее отдаться, и тогда она снова закрылась, хотя любила его и хотела. Она поехала к врачу в большой город, он ей прописал какие-то уколы, для «расслабления», как он говорил. Но ничего не помогало, потому что у нее в тот период жених уже ушел, был другой, которому к ней достаточно было прикоснуться, как он становился мокрым и дряблым. Рита начала его презирать, в конце концов он от нее ушел тоже, а тот, кто появился потом, нашел у нее то, что было раньше. «Врачи дураки, дураки», – повторяла она, а его ладонь лежала между ее ногами, которые осторожно приоткрылись. Ее охватило блаженство, исходящее из того места, которого он нежно касался пальцами и которое она называла «мальчиком», ибо в книге о гигиене женщины вычитала, что это пещеристое тело, напоминающее маленький пенис. И по крайней мере два раза в неделю, когда подруга была на ночном дежурстве, ей необходимо было снимать это мучающее напряжение, чтобы спокойно заснуть.

– Я люблю тебя, – прошептала Рита, когда ее охватил первый спазм блаженства. – Люблю тебя, – повторила девушка, хотя это наслаждение было меньшим, чем то, которое приходило, когда она сама собой занималась. Но одновременно Рита была счастлива, что испытывает его вместе с мужчиной. И начала бурно целовать Мартина, прижимая его к себе все сильнее и сильнее и вдруг почувствовала тяжесть тела мужчины. Она целовала его в губы, в заросшую волосами грудь, терлась губами о колючую щетину его лица.

– Сейчас ты такая же, как и другие, – неожиданно сказал он.

Охваченная ужасом, Рита вскрикнула, но тут же успокоилась, когда поняла, что он говорит правду. Ее снова пронзил сильный страх, но Эвен уже был в ней, без боли и сопротивления. Страх прошел, и ее охватила радость. Девушка не испытывала ни страсти, ни наслаждения, но радость оставалась, и она ощущала ее каждой клеточкой своего тела.

– Люблю тебя, – повторяла Рита без конца.

Эвен не старался довести ее до оргазма. Двигался в ней деликатно и несмело. Она тихо вскрикнула, почувствовала на животе струящуюся сперму.

– Тебе было хорошо, любимый? – шепотом спрашивала она, сильно сплетая руки у него на шее.

Ей хотелось, чтобы он что-нибудь говорил, уверял в своей любви, но мужчина возле нее, похоже, уже спал, потому что она слышала его ровное, спокойное дыхание. Несколько раз во сне Эвен словно пытался что-то сказать, и подрагивание его губ Рита чувствовала на своей груди, где он держал голову. Девушка вспомнила, что так шевелят губами спящие младенцы, и ей вдруг показалось, будто это ее собственный ребенок доверчиво спит рядом с ней и что он связан с ней навсегда. Риту охватила волна неизвестной ей до сих пор нежности, она крепко обняла мужчину, подумав, что теперь, как другие женщины, может испытывать и давать наслаждение, решила, что завтра расскажет об этом Катрин.

Наутро Рита проснулась с головной болью. Мужчина спал рядом на животе. Он возбудил в ней страх, напомнив о прошедшей ночи. Девушка тихо встала с кровати, чтобы не видеть его глаз. Но когда она налила теплую воду в таз и поставила его на пол, ей вдруг захотелось, чтобы он увидел ее нагой, ибо вместе с воспоминаниями о ночи к ней вернулось вожделение. «Нет, он не может отсюда уехать», – решила она, одеваясь.

И вышла из комнаты, закрыв ее на ключ. Эвен спал еще долго, только стук в дверь разбудил его, потом скрежет ключа в замке, и в комнате появилась Катрин с завтраком на подносе.

– Просыпайтесь. Завтрак, – сказала она, глядя на него с жадным любопытством.

Девушка поставила поднос на стол и подошла к кровати, выпятив груди, обтянутые свитером.

– Завтрак, – объявила она снова. – Добрый день, – Катрин захохотала, словно приветствие ее очень развеселило.

Но в дверях комнаты уже стояла Рита. Брови у нее были нахмурены, и на лице написано беспокойство.

– Замени меня на минутку в бюро обслуживания, – попросила она Катрин и почти выпихнула ее за дверь.

Мартин встал голый с кровати, без слова принял ее халат и набросил на себя. Потом выпил только чашку кофе и откусил кусочек булки. После этого вымылся и оделся, а девушка – присев на краешек стула – в молчании следила за каждым его движением.

– Ты не можешь сегодня отсюда уехать, – сказала она наконец чуть хрипловатым голосом.

– Почему?

– Не можешь просто так уйти после всего того, что ты сделал.

– Ничего я не сделал. В том-то и дело, что я ничего не сделал. Во всяком случае не то, что хотел, – потряс он головой.

– У тебя еще остались эти порошки? – спросила девушка, сделав при этом безразличное лицо.

– Да, ну и что?

– Ничего. Просто я хочу, чтобы ты у меня еще остался.

– Не было у нас такого уговора, – заявил он. – Ведь ты знаешь, что я жду Роберта, который должен приехать сюда с деньгами.

– Не было уговора, что ты залезешь ко мне в кровать, – сказала она, криво улыбнувшись.

– Я тебе оставлю порошки…

– Хорошо. Но и ты тоже останешься. Можешь?

Под глазами у нее были темные круги, что ее старило, но глаза от этого стали более выразительными, мягкими.

– Не исключено, что такое может случиться, – сказал он, подумав немного, – но ты должна кое-что для меня сделать.

– Что?

Эвен вынул из кармана пиджака портсигар.

– Продай его. У меня нет денег.

– Не болтай ерунды, – рассердилась она. – У меня есть немного денег. Я тебе одолжу. Если будет нужно, найду еще. Когда приедешь, отдашь.

Помедлив, он взял деньги и спрятал в бумажник. Потом сказал, что ему нужно посмотреть, стоит ли еще его автомобиль на улице у ресторана, и побриться в парикмахерской. А выйдет он через террасу и через нее же войдет, так что лучше дверь не закрывать.

Рита подбежала к нему, обняла и поцеловала.

– Слушай, Мартин, – шепнула она. – Не делай этого с Катрин, прошу тебя. Она тебя хочет, я ей рассказала о нас с тобой. Катрин такая, что ни одного мужчину не пропустит, сразу видно, что она ужасно возбуждена и сделает все, чтобы с тобой попробовать. Через месяц она выйдет замуж. Не делай с ней этого, я хочу, чтобы ты был только мой. Хотя бы еще на одну ночь, но только со мной. Катрин постоянно рассказывает обо всех своих флиртах, чтобы меня унизить. Пусть знает, что у меня был такой мужчина, какого у нее никогда не будет.

– Хорошо, Рита, – Мартин погладил ее по щеке и вышел на террасу.

Он побрился у парикмахера. Его автомобиль стоял там, где Мартин его оставил. На крыше и капоте таял снег.

Эвен вынул из багажника свой несессер и пошел в сторону туристской гостиницы. На автостоянке он взглянул на голубой «фиат» и заметил, что на покрытом снегом лобовом стекле кто-то написал слово «Роза». Поэтому Мартин направился в пансионат, на вывеске которого был нарисован большой красный цветок.

– Я к господину Марлову, – заявил он усатому портье.

Марлов и Эвелина сидели у стола и играли в кости.

– Я живу у нее, – заявил Эвен. – Она дала мне немного денег. А теперь я пришел к тебе, чтобы переодеться. У меня грязная рубашка, и к тому же я не могу без конца щеголять в одном и том же костюме.

– Отлично, – рассмеялся Марлов. – Я тебе говорил, Эвелин, что это фантастический тип.

Эвелина загремела костями в кружке.

– А я считаю, господин Эвен, что вы просто-напросто большая свинья.

– Возможно, – согласился Мартин.

Он положил на кресло несессер, расстегнул молнию, вынул рубашку и бежевый мохеровый свитер.

– Я – женщина и то, что вы делаете, вызывает у меня лишь отвращение. Вы относитесь к женщине как к траве, которую можно топтать. Но даже с травой так нельзя поступать.

Она говорила это, обращаясь к нагой, худой и загорелой спине Мартина.

– Перестань, Эвелина, – умоляюще сказал Марлов. Это был толстый широкоплечий мужчина, лет на десять моложе Эвена, который из-за своей толщины казался его ровесником.

Мартин не спеша застегивал пуговицы спортивной сорочки.

– Не обижайтесь, Эвелина, – сказал он. – У вас очень много тут, – он коснулся руками пуговицы на груди, – но очень мало там, – он показал на лоб. – Вы ничего не знаете о женщинах и о том, в чем они нуждаются.

– Не ссорьтесь, – попросил Марлов.

Но Эвелина пришла в ярость.

– Мы хорошо видели всю эту сцену в ресторане, – сказала она. – Что вы наговорили несчастной девушке? Какую ложь вы использовали и что наобещали, чтобы она взяла вас в постель и еще дала денег? Это свинство! Самое ужасное и подлое свинство. И вы этим гордитесь, а мой идиот, Марлов, также в восторге от случившегося.

– Мадам Эвелина, – сказал Мартин, высовывая голову из свитера, который он уже натянул на плечи, – почему вы думаете только о других женщинах? Вы меня тоже интересуете. Вам двадцать восемь лет, шестилетний сынок, симпатичный муж, занимающий высокий пост. Однако я почему-то вижу вас не с ним, а с Марловым, здесь, в «Розе».

– Мы любим друг друга, – она гордо выпятила свои большие груди.

– А может быть, та девушка из ресторана тоже меня любит?

– О да, – съязвила Эвелина, – полюбила вас в течение пяти минут. Через пять минут легла в постель и дала вам деньги. Вы что, считаете меня дурочкой?

– Перестаньте, ради бога, перестаньте, – умолял их Марлов.

– Терпеть не могу твоего фантастического приятеля, – продолжала нападать Эвелина. – Подозреваю, что ты такой же, раз тебе нравятся подобные люди. Я жалею, что сюда приехала.

От злости женщина так вытряхнула из кружки кости, что они разлетелись по всему столу, а одна упала на пол.

– Пока, Марлов. Я ухожу. До завтра! – сказал Мартин Эвен. Он взял свой несессер и вышел из пансионата, потом направился к машине и спрятал несессер в багажник. По пути в гостиницу он купил в аптеке таблетки от головной боли, вытащил их из картонной коробки, стер надпись и вложил в целлофановый пакетик в бумажнике.

Эвен довольно долго сидел совершенно один в комнате Риты, пока наконец не пришла Катрин с обедом на подносе.

– О, вы переоделись и побрились, – заметила она, словно это имело какое-то значение.

Эвен ел, а она сидела напротив, по другую сторону стола и смотрела на него влажными, большими глазами.

– Рита сейчас очень занята, – сказала девушка. – У нее дежурство еще два часа. Надо выписать счета. В это время всегда много работы.

– Ничего, – произнес он, – я подожду. Мне одному не скучно.

Она нервно облизала полные губы.

– Принести вам вина?

– Спасибо. Я не люблю алкоголь.

Какое-то время Катрин сидела молча. Потом спросила:

– Как вам спалось на моей кровати?

– Я в вашей кровати не спал, – ответил он. – Я слышал, что вы скоро выходите замуж. Поздравляю.

– Да, это правда. Через месяц я уже буду замужней женщиной. Вы ведь как раз тогда и собираетесь вернуться?

– Да.

Он поставил пустые тарелки на поднос. Катрин заявила:

– Мне надо переодеться. Отвернитесь, пожалуйста.

– Не делайте этого, – сказал Эвен. – Рита в любую минуту может войти, увидит вас раздетой и Бог знает что о нас подумает.

– Она сейчас сюда не придет. Я ведь вам говорила, что она очень занята.

Эвен схватил ее за запястье и больно сжал.

– Не делайте этого, – повторил он строго. – Вы можете взять свои вещи и переодеться в другом месте. Или я выйду из комнаты. Я приеду сюда через месяц. Помните об этом.

Она пожала плечами.

– Через месяц я буду замужней женщиной.

– Ничего, мне это нисколько не мешает.

Катрин захихикала, взяла со стола поднос и вышла, но тут же вернулась. Заглянув в комнату, она сказала:

– Я только хотела вас испытать…

– Я так и думал, – улыбнулся Эвен.

Вечером, уже лежа в кровати, Рита попросила дать ей порошок.

– Его можно купить в любой аптеке? – спросила она.

– Нужен рецепт врача. Я тебе оставлю штук двадцать таблеток, а когда они кончатся, пойдешь к врачу, расскажешь, что с тобой, и попросишь лекарство, которое называется «Плацебо»[44].

– Плацебо, – повторила она, чтобы лучше запомнить.

– А вообще, почему ты второй раз не пошла к врачу?

Рита возмутилась:

– Думаешь, что мы здесь такие же, как женщины в больших городах? По любому пустяку бежим к врачу? Я не считала, что у меня какая-то болезнь, просто такой уж уродилась.

Эвен вынул из бумажника целлофановый конверт и дал ей таблетку от головной боли.

– Ты не рассказывала о своих проблемах подругам?

– Говорила Катрин. Она сказала, что мне надо идти к хирургу. А я боялась операции.

– А мужчины?

Она многозначительно постучала пальцем по лбу.

– Каждый хочет только добиться своего. Ты другой. Я сразу это почувствовала, когда ты подошел ко мне.

– Не придумывай. Ты ничего не чувствовала. Сейчас чувствуешь, но речь идет о другом.

– Можешь говорить, что хочешь, но я знаю, как все было. А тебе не обязательно оставлять эти таблетки. Я буду тебя ждать.

– Не болтай глупости, – он положил целлофановый пакет в ящик тумбочки. Потом на листке бумаги написал «Плацебо» и бросил его на пакет. – Кто знает, вернусь ли я. Меня могут убить.

Она даже привстала с кровати.

– Надеюсь, ты это говоришь не всерьез.

Эвен погасил свет и лег рядом с ней. Обычная таблетка от головной боли могла не подействовать на ее страхи, поэтому он начал говорить о смерти. О своей смерти. Когда-то Мартин читал, что в периоды всевозможных бедствий и катаклизмов в Средние века, во время крупных эпидемий и пожаров, люди толпами бесстыдно сношались на улицах. Еще мальчиком он видел солдат, совокупляющихся на кладбищах, распаханных артиллерийскими снарядами. Один автор описал историю солдата и его жены, которые неожиданно встретились на фронте и не могли друг с другом спать, потому что им мешал услышанный через стену плач родителей по ребенку, который погиб от разорвавшейся гранаты. Возможно, и в этом тоже была какая-то правда, но он в нее не верил. Вот почему, поглаживая живот и грудь женщины, Эвен говорил о своей смерти. О том, что, быть может, когда он будет переходить горы, его нагое тело останется на мокрых скалах.

– Нет, нет, нет, – кричала Рита почти беззвучно, все крепче и крепче прижимаясь к нему, впиваясь зубами в его шею.

Но мужчина оставался холодным, словно не только мысленно, но и телом блуждал где-то по горным тропинкам.

– В прошлом году, – сказал он тихо, – мы туда пошли вчетвером. Роберт, Генрих, Пьер и я. Три дня ждали в мотеле возле границы, когда на горы опустится туман. Потом Генрих на пустой машине переехал границу, а мы с грузом за спиной пошли в горы, чтобы встретиться на восьмом километре, но уже с той стороны. Роберт там родился, знает все горные тропинки, а туман делал нас невидимыми. Мы поднимались через перевал два часа, потом отдохнули в шалаше пастуха и снова в поход, но уже через вершины. Очень скоро стало темно, было скользко, потому что туман, оседая на скалах, быстро замерзал. Роберт шел первым, а я за ним, в конце тащился Пьер. Он впервые шел с нами этим путем, но делал вид, что ему не страшно. Неожиданно я услышал крик за своей спиной, обернулся, но парня уже не было. Крик эхом отозвался среди скал, потонул в тумане. Это был страшный крик, как будто призыв, протяжный и резкий. А потом сухой, негромкий удар где-то внизу, и тишина, такая пронзительная, что я слышал учащенное дыхание Роберта. Он судорожно схватил меня за руку и стоял, не двигаясь. Утром мы спустились вниз, Пьер лежал…

– Молчи, – она прижалась губами к его губам.

Ей казалось, что она тоже видит человека, лежащего на скалах, что это не какой-то там Пьер, которого она не знала, а именно тот мужчина, который находился рядом, – с горячим и прекрасным телом. Ей представилось, что и она лежит возле него, мертвая, растерзанная острыми как иглы скальными обломками. Ее охватил страх и одновременно чувство радости, что все это просто игра воображения, она жива и мужчина возле нее тоже живой и горячий. Она забыла об ужасе, который прятался в ней. Мгновение, которое Рита пережила с ним в горах, приблизило ее к нему, как смерть сближает мертвых. На секунду у нее перехватило дыхание, девушка открыла рот как тонущий, который выныривает из глубины, она судорожно ловила губами воздух и махала руками. И снова Рита летела вниз, испытывая странное чувство, будто она открыта снизу, блаженство поднимается сквозь ее тело к полуоткрытым губам, к голове, к ушам, которые слышали, как пульсирует ее кровь. Девушка вся напряглась, потому что скалистое дно, казалось, уже совсем близко, и неожиданно она мягко утонула в теплом, укутывающем ее тумане, потеряв на минуту сознание.

Когда она очнулась, мужчина лежал возле нее как спящий ребенок, сонно посапывая и щекоча ее груди движением своих губ.

– Твои таблетки просто великолепные, – сказала Рита и осеклась, потому что снова на мгновение у нее перехватило дыхание.

Потом она долго молчала, ожидая, что еще повторится эта волнующая вибрация, но уже ничего не было, поскольку, казалось, ее тело переполнено каким-то сладким грузом сытости.

Ей хотелось говорить о счастье, любви, о том, что она никогда ни с кем не испытывала такого возвышенного и прекрасного чувства, и что смешно и непонятно, как он мог ей показаться старым и некрасивым, а теперь она видит, какой он красивый и молодой, и каждое его прикосновение доставляет ей удовольствие, но так ничего больше и не сказала… Рита заснула.

Однако мужчина не спал. Грусть от наступившей опустошенности наводила на мысль о настоящей смерти, о нагом теле на скалах среди гор, в которых он никогда не был и, вероятно, никогда не будет.

– Ты еще останешься? – спросила его утром Рита.

– Нет.

Раздетая, она подбежала к шкафу и вынула из сумочки деньги.

– Я знаю, что они тебе понадобятся. Я вчера зашла в банк и сняла их для тебя. У меня есть кое-какие сбережения. Тебе не надо спешить с отъездом. Сегодня у меня выходной день.

Рита оделась и принесла ему завтрак. Он уже тоже был одет. Позавтракал, сказал, что ему надо заняться кое-какими делами и что он скоро вернется.

– В «Розе» живет некий Марлов с женой. Мне надо поговорить с ним о делах, – объяснил он.

Голый до пояса Марлов брился перед зеркалом. Эвелина вертелась по комнате в одной комбинации. Она не носила бюстгальтеров, и от каждого движения ее большие груди тяжело колыхались.

– Отдай мои деньги, я уезжаю, – сказал Эвен.

– Значит, ты проиграл, – обрадовался Марлов.

Эвен вытащил из бумажника пачку банкнот.

– Я мог бы здесь жить столько, сколько захочу. Я мог бы остановиться у этой девушки или там, куда бы она меня поместила. Но я уже не хочу.

– Мы договорились о неделе, – напомнил Марлов.

– Да. Но ты ведь знаешь, что я выиграл наш спор. Мне не надо торчать здесь целую неделю только из-за того, что таков был уговор.

– А откуда я могу знать, действительно ли ты отдал мне перед этим все свои деньги? – упрямствовал Марлов. – Приведи сюда эту девушку, и пусть она скажет, зачем взяла тебя к себе и на что дала деньги.

– Это невозможно, – сказал твердо Эвен. – Я свинья, но не подлец. Убивать я не умею, Марлов. Я ей сказал, что сегодня уезжаю, так оно и будет.

– Делай как хочешь, – фыркнул Марлов, сунув голову под кран, – но я считаю, что ты не выполнил условий нашего спора. Твои деньги в левом кармане моего пиджака.

Пиджак со стула сняла Эвелина.

– Минуточку, господин Эвен, – сказала она. – Меня тоже интересует этот вопрос. О каком споре вы говорите?

Эвелина вынула из кармана деньги Эвена.

– Куча денег, – пересчитала она, положив их на стол. – В чем заключалось ваше пари?

Эвен молча спрятал деньги в карман.

Марлов закрыл кран и теперь вытирался махровым полотенцем.

– Это было глупое пари, Эвелина. Я сказал Эвену, что девушек интересуют только деньги. Он отдал мне все, что у него было в бумажнике, оставив только немного на первый вечер в ресторане. И должен был здесь прожить неделю. Но условия не выполнил.

Эвен молчал, стоя у стола, словно чего-то ждал.

– Что бы случилось, если бы он проиграл? – спросила Эвелина.

– Его деньги остались бы у меня, – засмеялся Марлов.

– А если бы он выиграл? – Эвелина смотрела на них, как хищная птица на свои жертвы.

Марлов бросил на кресло мокрое полотенце и полез в чемодан за рубашкой.

– Это были просто глупые мужские шутки, Эвелина.

– Но что бы случилось, если бы он выиграл? – зло повторила Эвелина. – Не делайте из меня идиотки. Я успела убедиться, что вы способны на любую подлость.

Марлов на всякий случай предпочел оказаться на противоположной стороне стола.

– Не устраивай скандалов, Эвелина, – попросил он. – Признаюсь, что это была очень глупая шутка. Впрочем, Мартин проиграл, и не о чем говорить.

Эвен сказал:

– Все в порядке, Марлов. Развлекайся дальше. До свиданья, – и он направился к двери.

Эвелина бросилась вперед и заградила ему путь.

– Минуточку, господин Эвен, – она кипела от бешенства. – Вы не можете просто так уйти. Ведь и он, и вы, и я знаем, что вы выиграли, господин Эвен, и поэтому вы не можете просто взять и уйти. Вы не представляете себе, как я вас ненавижу. Ваше благородство меня оскорбляет.

Марлов хотел что-то сказать, но одного ее взгляда было достаточно, чтобы он замолчал. Эвелина сняла комбинацию, а потом быстрым движением стянула трусики. Она стояла перед Эвеном нагая, с огромными грудями, округлым животом и искаженным от ненависти лицом.

Эвелина схватила Эвена за руку и потащила в сторону дивана, на незастеленную постель.

– Давайте, господин Эвен. Мы можем сделать это здесь. Сейчас же. Он мне не мешает.

Эвен вырвал свою ладонь из ее руки и вышел из комнаты.

Ингрид

Киноновелла (вторая часть многосерийного телевизионного фильма «Соблазнитель»)

Ингрид родилась во Франкфурте-на-Майне. Закончив в двадцать шесть лет юридический факультет, она начала работать в префектуре полиции. К тому времени Ингрид уже была разведенной, и ее полуторагодовалая дочь воспитывалась у родителей, которые жили в районе Заксенхаузен. У нее была квартира в современном высотном здании возле парка Грюненбург. Эту квартиру купил ее муж, офицер бундесвера, который после развода переехал в Ганновер. Однажды, уже после рождения девочки, муж пришел сильно навеселе, когда Ингрид спала. Он разделся и лег на жену. Муж был пьян и никак не мог кончить. Он мучил ее часа три, Ингрид чувствовала, как у нее все горит в животе, ее бедра были стерты до крови. Когда, наконец, муж заснул, она осторожно высвободилась от него и пошла в ванную, где ее долго рвало. Потом, несмотря на сильное головокружение и боль в животе, Ингрид разбудила малышку, одела ее и на такси поехала к родителям. Муж много раз приезжал к ним, просил прощения, умолял вернуться. Она согласилась и приехала домой. Когда муж снова взял ее силой, Ингрид пришлось бежать в ванную, где ее опять рвало. С этого момента она уже никогда ему не отдавалась. Муж ее понял. Они развелись, и тогда Ингрид приняла предложение начать работу в секторе по борьбе с проституцией. Муж был ее первым и последним мужчиной. При одной только мысли о сближении с кем-нибудь ее начинало тошнить.

Ингрид не пугал мир проституток и альфонсов, а также пойманных в парках извращенцев. В этом мире любовь и в самом деле лишь товар, который не все любят покупать. К примеру, для нее такой товар мог вовсе не существовать, так же как она не любила пить сидр за деревянными столами в ресторанчике в ее родном Заксенхаузене или не терпела «Brezelbuben»[45] и знаменитые frankfurter Wьrstchen[46].

В ее обязанности входила забота о том, чтобы товаром, который называется любовью, торговали в соответствующих гигиенических условиях и честно, то есть без посредников и без обкрадывания клиентов. В сущности, она искренне сочувствовала проституткам, которые за деньги должны были делать вещи, вызывающие у нее только тошноту, но разве не такой же отвратительной казалась ей работа судебного медика, хотя эту работу вынуждены были выполнять люди, которых Ингрид знала и считала очень симпатичными. Ингрид никогда не носила с собой оружия, несмотря на то, что ей довольно часто приходилось целые ночи проводить на улицах и в подозрительных забегаловках. Некоторых проституток и сутенеров она знала по имени и фамилии, слушала их излияния, помнила их замысловатые псевдонимы. Хрупкая, изящная, всегда одетая подчеркнуто элегантно, в легких туфельках и тоненьких колготках, она иногда в полночь подходила к болтающемуся у гостиницы огромному, как горилла, сутенеру и говорила: «Вы снова здесь, господин Бергер? А вы ведь мне обещали». И здоровенный мужик с бычьей шеей и кулаками размером с буханку хлеба кланялся ей и как мог выкручивался: «Я здесь приятеля жду. Честное слово, приятеля, милостивая госпожа». Ингрид не любила своей пустой квартиры, поэтому почти поселилась в префектуре, на что обратило внимание ее начальство. Вскоре ее назначили руководителем сектора в престижном районе в Ромерберге.

Больше всего проблем, как правило, было во время работы знаменитой книжной ярмарки, когда во Франкфурт съезжались сотни высокооплачиваемых проституток со всей страны, а также из Австрии и Франции. Почти все ночи Ингрид приходилось ездить по разного рода притонам и домам свиданий, разыскивая тех людей, описание которых ей дал ограбленный в гостинице иностранец. Когда ярмарка кончалась, Ингрид обычно была измотана физически и морально. Она страдала бессонницей. У нее болело сердце и постоянно кружилась голова. «Вам надо отдохнуть», – постоянно повторял ей полицейский врач. В конце концов Ингрид решила взять отпуск и куда-нибудь уехать. В то время самой дешевой была Испания.

На протяжении нескольких дней Ингрид лежала на пляже совсем одна. С собой она брала одеяло, книгу и большую шляпу от солнца. Как-то раз после обеда недалеко от нее расположился приличный на вид мужчина. Ему было лет сорок с небольшим; он был худым и загорелым.

* * *

Ко мне приехал Петр на своем старом «BMW», поскольку дороги уже подсохли, хотя на полях все еще лежал снег.

– Дело плохо, – сказал он. – Твоя первая серия нам показалась неудачной. Наш завлит заявил, что ты прислал в студию «расписанный на голоса случай из клиники половых неврозов». Нам нужна обычная, нормальная женщина, такая, каких тысячи живут среди нас.

Я пожал плечами.

– Такую обычную женщину, как ты говоришь, просто нельзя соблазнить и ее не надо учить любви. Если она счастлива со своим мужем или любовником, то на кой ей еще один мужчина? Другое дело, если ей скучно со своим партнером, если он ее обвиняет в холодности, а женщина знает, что это его вина…

– Вот именно. А ты лезешь со своей патологией. Кому это нужно? Пусть твои женщины идут лечиться к сексологу или к психиатру. Мы собираемся создавать настоящее искусство, показывать простые истории…

– Не знаю, существуют ли простые истории…

– Кроме того, завлит утверждает, что содержание психологически неправдоподобно. Это заключенное ими пари, и вообще все несколько грубовато.

– Возможно, – признался я. – Но я и не собирался Эвена делать идеальным человеком. Впрочем, мужчины иногда заключают такого рода пари, и на эту тему даже создано несколько неплохих книг и фильмов. Если хочешь, я могу их спор убрать. Останутся он и Рита.

– Прекрасно, – вздохнул Петр с облегчением. – Мы к тому же немного изменим фон и главного героя. Зачем нам эта Франция и всякое такое? Пусть все происходит в польских реалиях. Конечно, наш герой не может быть рабочим. Это будет человек свободной профессии или предприниматель. В чем-то немного подленький, немного свинья. Ведь не можем же мы показать, что простой нормальный гражданин поставил перед собой задачу сделать женщин счастливыми. Это неприлично с точки зрения нашей морали. Мы стоим на страже семьи. Он, она, иногда, в виде исключения, кто-то третий или третья…

– Но это противоречит всей концепции нашего героя!

– Может, вся твоя концепция неверна? В общественном понимании не может существовать мужчина, который осчастливливает женщин. Счастье можно найти только в супружестве. А поскольку он не в состоянии жениться на каждой из них, иначе это был бы фильм о многоженстве, то, хочешь не хочешь, он оказывается негодяем. Впрочем, возьми, к примеру, себя. Ты живешь с женой, у вас прекрасная семья, время от времени ты ей изменяешь, но возвращаешься обратно, и потому к тебе все относятся как к уважаемому гражданину. И я такой же. Если бы я менял женщин одну за другой, то меня считали бы маленьким негодяйчиком. Но я пять раз женился, и ко мне в обществе относятся с уважением. Твои героини не имеют права чувствовать себя счастливыми, поскольку не был выполнен основной принцип нашей морали. Это его отвратительное пари…

– Пари имеет двойной смысл, – разозлился я. – Он совершил подлость, заключив пари с Марловым, но сделал это для того, чтобы доказать одно: для женщин не так уж важны деньги.

– Послушай, Генрик, – пытался успокоить меня Петр. – Этот многосерийный фильм можно еще спасти. Мы из твоего героя сделаем такого подленького типа, хозяина частного заводика по производству дамских сумок. Он постоянно живет в Варшаве, но у него дача за городом, машина, яхта, и он любит соблазнять девочек. Вилла прекрасная, я уже вижу, как ее красиво обставит художник-постановщик. Living-room[47], камин из красного кирпича, горящие поленья. Бар из мореного дуба, коньяки, миксер для коктейлей. Он нажимает на клавишу, и раздается музыка, сначала Бетховен, потом что-нибудь легкое. Интим. Деревянные скамейки, покрытые шкурами. Полки, а на них глиняные вазы, старый фарфор. Наш герой знакомится с девушкой в СПАТИФе[48] и привозит ее на дачу…

– А он не может все это сделать в своей однокомнатной квартире?

– Дело в том, что он сноб. Хочет поразить ее своим блеском. Ведь он соблазняет не шлюх, а порядочных девушек. Должен их очаровать, произвести впечатление. По комнате бегает дог-арлекин…

– Ерунда, – заявил я, – такой тип может иметь только обыкновенных шлюх. Порядочная девушка не ляжет с ним в постель. Ты совершенно не знаешь женщин.

– Что ты имеешь в виду?

– Постарайся понять психику так называемой порядочной женщины. Вот она знакомится с одиноким мужчиной, довольно симпатичным, с машиной и бумажником, полным денег. Едет с ним в прекрасную виллу у озера, входит в роскошно оборудованную квартиру, чистенькую, ухоженную, вылизанную. И сразу же становится недоверчивой. Она говорит соблазнителю «нет», хотя, возможно, хотела сказать «да». А почему? Потому что в ее понимании такой мужчина может иметь множество девушек и, вероятно, меняет их как перчатки. Он и ею попользуется какое-то время и возьмет себе другую, а ни одна порядочная девушка не захочет стать временным развлечением в жизни мужчины. Она хочет что-то значить, понимаешь? Это все равно, как если бы ты пригласил великую актрису стать статисткой в театре. Кто на это согласится? Каждая женщина хочет сыграть главную роль в жизни мужчины. Если он приведет ее в квартиру запущенную, бедную, то она поймет, что этот мужчина нуждается в женской руке, в ее женской заботе. Он ее может полюбить по-настоящему. Если она уйдет от него, то мужчина будет сильно переживать, его квартира станет еще более запущенной. А этот? Ну, что же, вымоет рюмки, включит пылесос и поедет за следующей… Женщины любят шить занавески на окна, приносить вазы, салфетки, коврики. Женщине нужен форум, на котором она может развить свою деятельность. А здесь все с иголочки, как в журнале. Нет, только шлюха будет довольна и сразу же ляжет в кровать.

– Забудь ты об Эвене, черт тебя подери! Создал какой-то уж больно сложный и уродливый образ героя. К тому же все неправда. Наш завлит – человек образованный. Он говорит, что соблазнитель – это тип с комплексом Дон Жуана. А что это значит? Что он испытывает комплекс неполноценности, не уверен в своих мужских способностях и должен завоевывать все новых и новых женщин, чтобы себя проверить и утвердиться. Ромэн Гари в своей последней книге авторитетно заявляет, что настоящим любовником является лишь тот мужчина, который всю жизнь имеет только одну женщину.

– Но у Ромэна Гари было много женщин. Он ведь знаменитый дамский угодник. Все это байки для других, а не для себя. Как называется его книга?

– «Женщины моей жизни».

– Ну, видишь, – обрадовался я. – Дай мне почитать эту книгу. Я о ней слышал.

– К делу, дружище, к делу. Шесть серий для телевидения. Они тему уже приняли. Первая серия у тебя почти готова, надо только кое-что изменить. Это будет писатель, который, например, приехал в Цехоцинек[49] поздней осенью. И поспорил с другим мерзавцем, фоторепортером. Без всяких там таинственных историй. Нельзя внушать людям, что польские девушки должны без прописки укрывать подозрительного типа. Ты все немного смягчишь. Если соблазнителя сыграет Энглерт или Лукашевич[50], то все будет ясно. Он ей нравится, и девушка берет его к себе. Это все объясняет, и не надо никаких тайн и проблем с предоставлением убежища. А историю с Ингрид, естественно, сразу брось в корзину. Никто не поверит, что в милиции может работать какая-то сексуальная неудачница, а польский офицер по пьянке лезет на свою жену. Вторая история тоже должна проходить на зимнем пленэре, чтобы нам было проще. От директора картины многое зависит. Если едешь на натуру, то надо снимать как можно больше. Вы, писатели, совершенно с этим не считаетесь. Группа должна где-то жить, что-то есть и так далее. И особо не давай волю фантазии. Помнишь, какие проблемы имел Гоффман со сценой, когда Азию насаживали на кол?[51] Многие зрители обвинили его в том, что она слишком натуралистична и жестока, хотя описание этих сцен у Сенкевича гораздо сильнее, чем показано в фильме. Помни, что ты работаешь для телевидения, а это обязывает.

Я почувствовал усталость:

– Нет, Петр. Я сценарий больше переписывать не буду, потому что не умею работать только ради денег. Если ваш завлит утверждает, что Эвен – человек, имеющий комплекс неполноценности, то такому типу все равно, кого соблазнять, лишь бы еще раз самоутвердиться. Но такой бабник уже многократно описан, их полным-полно в любом кафе, учреждении или доме отдыха. А между тем почти в каждой газете ты найдешь письма от женщин, которые несчастны и ждут своего Эвена, человека, который научит их любви. И только таких ищет наш герой. Я понимаю, что это шокирующая концепция героя, но меня интересует только такой человек. Это не Дон Жуан из кафе и не мужчина, похожий на нас. Любовь и женщины стали целью его жизни, в то время как для нас – лишь средством для получения наслаждения, утешением в одиночестве. Не скажешь же ты, что целью твоей жизни является любовь к женщине? Если бы даже так и было, то ты сидел бы сейчас с какой-нибудь девушкой, а не мучил бы меня своей концепцией соблазнителя. Такой тип, как наш герой, наверняка знает, что такое диалектическое единство противоположностей. Если он утверждает, что все женщины разные, то, естественно, понимает под этим, что все женщины одинаковы. Из биологии он узнал, что, вероятнее всего, генетический код человека окончательно сформировался, по крайней мере, сто тысяч лет назад, когда человеческие существа жили еще на уровне животных. Из той же биологии ему также известно, что чем сложнее организм, тем труднее его изменить. Другими словами, поскольку человек является наиболее высоко и тонко организованным биологическим существом, он, несомненно, меньше других претерпевал коренные изменения в течение этих ста тысяч лет. И уж наверняка основной тип реакции на определенные явления оставался в нем таким же, как тогда, когда он жил на уровне животного. Точно так же, как сто тысяч лет назад, когда мужчина возбужден, у него встает член, а у женщины увлажняется вагина. Точно так же он реагирует при виде другого человека – «борись или беги», так же ведет себя в толпе, так же постоянно стремится стать предводителем в стае и жаждет власти. Другой тип почти идентичных реакций у человека сформировало общественное воспитание. Независимо от возраста человека, независимо от его общественного статуса и образования, иначе на одно и то же явление прореагирует человеческое существо, воспитанное в кругу средиземноморской культуры, а иначе – воспитанное в другой культурной среде. Приведу тебе пример: каннибализм будет всегда вызывать одинаковое отвращение у человека, который был воспитан в орбите средиземноморской культуры, независимо от того, простой ли это, неграмотный моряк, или утонченный поэт. В индивидууме из другого культурного круга людоедство не обязательно вызовет отвращение. То же самое с актом самоубийства, взять к примеру харакири. У нас это вызывает протест, а у других является предметом гордости. И все же разные по многим причинам человеческие существа можно привести к одному общему знаменателю. Однако такое сходство иначе выглядит у женщин, а иначе у мужчин. Различие основано не только на разной анатомии и биологии, но и на непохожем воспитании. Несколько иначе воспитывают девочку, а иначе мальчика. Девочки потом становятся женщинами, получают образование, имеют разные профессии, но почти у каждой из них увидишь одинаковую реакцию в момент, когда она натягивает платье на колени, заметив взгляд мужчины. Конечно, таких чуть ли не идентичных реакций значительно больше. Дело в том, что почти без изменения остаются некоторые модели и идеалы. В нашем культурном кругу каждая женщина, независимо от индивидуального воспитания, независимо от образования, религиозных взглядов и пристрастий, прошла через одно и то же общественное воспитание и носит в себе одну и ту же модель счастья. Это будет всегда идеал любви вдвоем (в других культурах женщина, не сопротивляясь, соглашается делить любовь с другими женщинами), всегда будет «idee fixe» прелестного гнездышка, где она и он будут жить вечно, плодясь и размножаясь через потомство.

– Это все банальности, – заявил Петр.

– Нет, – возразил я. – Это те истины, о которых мы знаем, но одновременно мы, мужчины, редко принимаем во внимание и воплощаем в жизнь. Мы так делаем не потому, что мы глупы, но такой образ видения и восприятия мира женщинами чужд нашей биологии. Женщина, которая родила, точно знает, что она мать. А мужчина только узнает об этом и должен в это поверить. Женщина знает, что она мать, ибо так говорит ее биология, мужчина же узнает о своем отцовстве не через биологию, а через интеллектуальное сознание, веря в подлинность случившегося. И иногда, как мы знаем, одной веры ему недостаточно. Вот почему иначе выглядит любовь матери к ребенку, а иначе отца к своему отпрыску. Мужчина способен всю жизнь жить в гостиничных номерах, женщина на такое никогда не согласится. Ее номер в гостинице уже вскоре превращается в обжитую квартиру. Стремление к стабилизации у женщины гораздо сильнее, чем у мужчины, поскольку это ее, а не мужчину ждет девятимесячная беременность. Также иначе выглядит разновидность страха, который женщина и мужчина испытывают перед половым актом. Корни этого страха имеют сто или даже более тысяч лет. Именно ошалевший от любви и страсти самец, идущий на зов самки, становился легкой добычей хищников. У некоторых видов животных самец погибает сразу же после акта совокупления или даже его пожирает самка. У женщин сексуальный акт всегда носит в себе возможность беременности и связанной с ней также вероятностью смерти. Быть может, наш герой интересовался археологией и видел раскопанные старые кладбища; девяносто процентов скелетов – это были женщины до двадцати лет, наверняка умершие при родах. Древние человеческие законы гласили, что, если существует выбор между смертью новорожденного и смертью матери, следует принести в жертву мать. И все это не могло не оказать влияния на формирование женской психики, на ее отличие, хотя сегодня женщины занимают те же посты, что и мужчины, используют противозачаточные средства, а современное право заставляет бороться за жизнь прежде всего матери, а только потом ребенка. Вот почему кажется смешным мужчина, который предлагает женщине лишь «мгновение счастья», любовь втроем или вчетвером, жизнь на чемоданах, – ибо он действует вопреки основным реакциям женщины, а кто плывет против течения, должен скоро утонуть. Ошибка многих мужчин заключается в том, что они навязывают женщинам свой собственный взгляд на жизнь, проявляя полное пренебрежение к ее образу мышления и презрение к ее видению мира. Если мужчина любит спорт, то часто предлагает своей девушке: «Давай сходим на матч», поскольку не может понять, что ей, вероятно, не интересно смотреть футбол. Если он любит серьезную музыку, то говорит ей: «Давай пойдем на концерт». И бедные женщины ходят и на матчи, и на концерты, потому что хотят понравиться мужчине. Но представляешь себе, какого успеха добился бы мужчина, который прежде всего выяснил бы, чем интересуется и что любит женщина? И думаю, что наш герой был как раз таким человеком, который знал не только то, как в принципе реагируют женщины на те или иные явления, но смог также понять страхи и микромир их внутренних переживаний.

– Он у тебя какой-то слабый, готовый на уступки тип, – рассердился Петр.

– Ошибаешься. Через образ нашего героя я хотел наглядно показать тысячам мужчин, как превратно они понимают демонстрацию своей мужественности. Разве силен тот, кто сильнее бьет? Разве силен тот, кто постоянно старается доказать свое преимущество? Что из-за того, что ты будешь без конца поднимать женщину на руках и показывать, как ты силен, а одновременно, когда появятся первые серьезные трудности, ты все их свалишь на плечи женщины. Или, когда она пойдет рожать, а ты будешь на радостях пить всю ту неделю, которую она проведет в больнице, и она об этом узнает? Современный мужчина слаб и хил духовно, закомплексован, потому что не может произвести впечатление на женщину своей физической силой, ему не надо носить уголь для печки, вода сама течет из крана, не нужно рубить дрова. Единственное, что он может сделать – либо побить ее, либо проявить пренебрежение к ее внутреннему миру. И все же я тебе заявляю, что для современной женщины невыносим мужчина постоянно духовно слабый, как и мужчина, беспрестанно демонстрирующий свою психическую силу. Для женщины нет более прекрасной минуты, когда слабый мужчина неожиданно, благодаря своей избраннице, становится сильным, а сильный мужчина на какое-то мгновение проявляет слабость и говорит ей: «Помоги мне». Именно за такие мгновения они нас и любят, дружище. Кто без конца показывает свою силу и превосходство, пусть знает, что его женщина скоро уйдет, чтобы заботиться о слабом. А тот, кто постоянно демонстрирует слабость, пусть тоже знает, что она уйдет к тому, кто покажет ей свою силу. Это прекрасные, чудесные существа, я столько лет жил, ничего о них не зная. Прежде всего ты, как режиссер, должен отдавать себе отчет в том, чем наш герой отличается от нас, от таких людей, как ты или я. Так вот, по моему мнению, мы просто смотрим на женщин, а он их изучает, поэтому кое-что о них ему известно. Он жил один, к нему приходили разные женщины. Через какое-то время он заметил, что те, с кем он имел дело дольше, оставляли ему под подушкой свою ночную рубашку, под диваном стояли их домашние тапочки, а в ванной комнате висели сохнущие колготки, в разных местах лежали оставленные тюбики губной помады. Затем они приносили купленные в городе мелочи, глиняный кувшинчик, вышитую салфетку, предлагали переставить мебель, изменить освещение. Эти женщины предлагали ему купить телевизор, которого у него не было. И когда в один прекрасный день он собирал женские вещи, оставленные в его квартире, укладывал их на стол и просил, чтобы она их забрала, женщина смотрела на него как на преступника, который убивает любовь. Ибо для мужчины любовь – это чаще всего только женщина, а для женщины это также купленный кувшинчик, салфетка, переставленная мебель, поменявшие места светильники, купленный ею телевизор. И на что обратил внимание Мартин Эвен? Что с этой минуты он имел дело как будто с совершенно другой женщиной. С этого момента они приходили к нему, как на кухню, чтобы только утолить голод. Быстро раздевались, делали свое дело и убегали. Возможно, они уже куда-нибудь ходили со своими кувшинчиками, салфетками и кому-то другому покупали телевизор. Они начинали уже любить кого-то другого, а с ним только давали выход своей энергии. Если раньше девушка была стыдливой и романтичной, то с этой минуты становилась бесстыдной и прозаичной. Не было вещи, которой она не сделала бы теперь с ним в кровати, хотя раньше не допускала ничего подобного. Да, она еще ревнива, отговаривает мужчину заводить новые романы, потому что все еще хочет оставить этого мужчину для себя. Но наверняка присмотрела уже кого-то другого. Я тебя уверяю, Петр, что встречаются такие двуличные женщины. Эвен тоже об этом знал. Когда он имел дело с романтичной и стыдливой девушкой, то догадывался, что существует и ее второе обличье, и к нему в таком случае пытался обращаться.

– Ну, хорошо. И что из этого следует?

– Тебе необходимо снять шесть серий. Истории о шести соблазненных женщинах. Подумай, тебе придется шесть раз показать, каким образом каждая из этих шести женщин переступает порог дома соблазнителя. Способен ли ты на такое?

– Ну, конечно. Ведь порог моей квартиры переступило больше, чем шесть женщин.

– Как они себя вели?

– По-разному. Одна просматривала мои пластинки, другая разглядывала книги на полках, еще одна помогала мне на кухне делать бутерброды. Четвертая играла с моим котом-персом, ты, наверное, не знаешь, что у меня есть кот персидской породы. Пятая просто сидела на стуле у стола и ждала, когда я ей подам кофе и чай, ведь воспитанный человек не бросается на женщину, как только она переступит порог его дома.

– А не заметил ли ты какую-нибудь связь между ее поведением после того, как она переступила порог твоей квартиры, и тем, как она ведет себя в постели?

Он растрепал свою пышную шевелюру.

– Я никогда об этом не задумывался, – пробормотал он.

– Но такой человек, как Мартин Эвен, наверняка над этим задумывался. Он мне как-то сказал так: существует нечто вроде коэффициента заинтересованности мужчиной у женщины. Этот коэффициент является измеримым, и его можно проверить. Его можно даже воспроизвести на шкале, которую, если быть нескромным, я назвал бы шкалой Эвена. Если коэффициент оказывается низким, вообще нечего терять время, женщина, вероятно, либо холодная по натуре, либо ты не в ее биологическом типе. Если коэффициент высок, ты быстро добьешься цели. Этот коэффициент можно обнаружить еще на начальном этапе знакомства, и тебе придется или быстро ретироваться, или приступить к делу. Если ты, например, заметишь, что женщина, которая дала себя уговорить посетить твою холостяцкую квартиру, больше интересуется персидским котом, чем тобой, а ведь с тобой она, возможно, через минуту ляжет в кровать, то можешь быть уверен, что она обнаруживает очень низкий коэффициент. И если ты даже уговоришь ее лечь в постель, особой радости от общения с ней ты не получишь. Женщина, которая очень глубоко переживает любовь, такая женщина, когда она в первый раз придет к мужчине, чтобы, возможно, ему отдаться, не спускает с него глаз, хочет еще раз убедиться, правильное ли решение она приняла, не следует ли отступить, извиниться, уйти. Она не будет играть с котом, рассматривать твои книги, знакомиться с набором твоих пластинок. Довольно комичным будет, если ты вдруг захочешь показать женщину, которая, придя к мужчине, занята его пластинками или играет с котом, а затем, когда ты разложишь диван, вдруг сгорает от бешеной страсти. Человек не может быть страстным по приказу. Это ерунда, дружище. Эвен уже на первом этапе знакомства много раз проводил следующий тест: в битком набитом кафе присаживался к двум или трем девушкам. Затем начинал вежливый разговор, а потом вынимал из кармана разные забавные брелочки. Маленькие часы, играющие какую-то мелодию, зажигалку, которая была одновременно арифмометром, миниатюрный ножичек, в котором находился складной маникюрный набор. Девушки интересовались брелочками. Одни больше, другие меньше. Эвен утверждал, что никогда или почти никогда (что за глупое определение, не правда ли?) ему не удалось соблазнить девушку, которая дольше всех играла с его брелочками. Легче было с той, которая почти не обращала на них внимания. Разве не потрясающе, дружище? Ведь, казалось бы, что та, которую интересуют вещи мужчины, наверняка должна была заинтересоваться и их хозяином. Однако на этапе первого знакомства все выглядит иначе. Эвен утверждает, что та, которая не интересовалась его брелочками, интересовалась им. Она обращала внимание на него, а не на вещи. Девушка отдавала себе отчет в том, что это знакомство случайное, они скоро расстанутся и, возможно, никогда больше не встретятся. У нее было мало времени, значит, ей нужно было им как можно лучше распорядиться. Она предпочла приглядеться к мужчине, а не к его игрушкам. Девушка проявляла очень высокий коэффициент заинтересованности. Шкала Эвена имела диапазон от нуля до двадцати. Он много раз повторял подобные опыты. И всегда старался обратить внимание женщины на какие-нибудь предметы, на других людей, на красоту пейзажа. Если, несмотря на это, женщина все же обращала внимание на него, Эвен считал, что она приближается к двадцати пунктам, в крайнем случае, поднималась выше десяти. Его приятель, известный парижский соблазнитель Марлов, пользовался более простой системой, хотя, как он утверждал, не менее эффективной. Он приглашал девушку к себе в квартиру, сажал ее на диван около небольшого столика, на котором были специально выложены: порнографический журнальчик, иллюстрированный еженедельник и серьезное научное издание. А потом шел на кухню, чтобы приготовить чай, кофе, бутерброды. Долго не возвращался, девушка начинала немного скучать и брала какой-нибудь журнал. Когда Марлов входил в комнату, то сразу определял, что она разглядывала. Порно, иллюстрированный еженедельник или научное издание. И предлагал остаться той, которая брала в руки порнографический журнал, поскольку считал, что у нее разбужено эротическое воображение. С другими Марлов даже не пытался ничего сделать, они спокойно допивали кофе, и хозяин провожал гостью к выходу.

По лицу Петра я понял, что он на меня разозлился.

– С какой целью ты рассказываешь мне все эти идиотские вещи? – спросил он. – Какая связь с нашим фильмом?

– Не будем спорить, – попросил я. – Я могу описать героя фильма только таким, каким его придумал, или вообще никаким. Единственное, что я смогу изменить, – это перевести действие в польские условия, сделать героя художником, скульптором или писателем. Помни: речь идет не о том, чтобы побудить кого-то переходить от одной женщины к другой, а помочь мужчинам понять, что на женщину недостаточно только смотреть, ее надо понимать. Попробую сделать еще одну серию.

Мы перестали спорить, съели вместе обед, который перед своим отъездом приготовила для меня Барбара.

– А ты над чем работаешь? – спросил я его вежливо.

– Мы представили комиссии сценарий одночасового фильма. Прекрасную историю любви шестнадцатилетнего парня к пятнадцатилетней девушке. Такие современные Ромео и Джульетта. Парень воспитывается в люмпенской среде, он одинок. Ему кажется в жизни прекрасным только одно – любовь к пятнадцатилетней соученице. Он ради нее совершает мелкую кражу, потому что хочет купить ей цветы, но попадает в колонию. Девушка его бросает. Он возвращается, находит старый карабин и стреляет в нее.

– Я об этом читал в газете.

– Один писатель сделал из газетной статьи прекрасный сценарий. Историю о старой как мир большой и настоящей любви. Именно такую историю я и ждал от тебя.

– Я не смог бы написать такой сценарий, – признался я с сожалением. – В моем исполнении из этого вышел бы, вероятно, рассказ о родителях девушки, которая погибла от пули. Ибо если вы подобную историю называете большой любовью, то я как раз тот человек, который ненавидит любовь.

Петр уехал незадолго до возвращения Барбары. Естественно, я рассказал ей о нашем довольно бурном разговоре. Впрочем, когда мы уже лежали в кровати, она мне сказала:

– Не пиши больше этих киноновелл, Генрик.

– Почему?

– Возможно, ты прав, когда говоришь, что ты писатель без воображения и не можешь ничего выдумать.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду?

– Ты постоянно описываешь только меня и себя…

– Так ведь это неправда.

– К сожалению, правда. Именно ты был тем хамом, который поспорил с приятелями, что соблазнишь меня, официантку, которая подавала вам кофе. Я была высокомерной, недоступной, никто не решался даже пофлиртовать со мной. И ты разыграл передо мной жалкую, глупую комедию, чтобы завоевать мое доверие. Конечно, я не была ущербной, как эта твоя Рита, но после развода и с маленьким сыном на руках. Но как раз я и была женой офицера, который ободрал мне бедра до крови, и кроме того, потом меня еще долго тошнило при мысли о сближении с каким-нибудь мужчиной. Ты меня научил любви, Генрик. И поэтому я привязана к тебе. Но и ты сам попал в расставленные тобою сети. Влюбился в произведение, которое создал. Повторилась история Пигмалиона, вот почему мы и поженились. Наверное, жаль, что это не вошло в твой рассказ.

– Я хотел женитьбой Эвена закончить последнюю серию. Но снова сказали бы, что наша история психологически неправдоподобна…

– Может, они правы? Существуют истины, которые мы готовы принять к сведению, и такие, которых мы принимать не хотим. Прошу тебя, не пиши дальше свои киноновеллы.

– Но почему?

– Возможно, я хочу, чтобы это была наша собственная правда о любви. Может быть, я ревнива и не хочу ни с кем делиться своей правдой? Женщине так приятно смотреть и выслушивать чужие признания о том, как другие женщины мучаются со своими мужьями, а потом иметь возможность возвращаться к тебе, жить рядом с тобой, знать, что ты принадлежишь мне одной.

– А ведь ты сама часто повторяешь, будто тебе жаль, что я принадлежу только одной женщине.

– Говорю, чтобы тебе доставить удовольствие. Но думаю совершенно иначе. Я не хочу, чтобы даже при чтении всего, что ты пишешь о себе, другие женщины как бы считали тебя своим.

– Так о чем же мне тогда писать?

– Не знаю. Может быть, в глубине души я хочу, чтобы ты вообще не писал? Во всяком случае, не писал правды. Наверное, я очень глупая женщина…

– А я хотел бы каким-то образом запечатлеть то, что мы пережили.

– Вероятно, ты прав, – вздохнула она. – И, похоже, именно поэтому жены писателей часто были несчастными.

– А ты говоришь, что тебе со мной хорошо. А на самом деле ты знаешь, что тебе надо?

– Знаю, – сонно сказала она. – Нужно побыть хоть немного несчастной, чтобы потом оценить свое счастье.

* * *

В эту ночь я нанес визит Гансу Иоргу, у которого была своя клиника в старом замке на берегу моря.

Замок Иорга окутывал туман или, точнее, сам замок проступал из тумана, который смягчал остроту зубцов и изломанных стен, укорачивал высокие башни, отдалял его и иногда делал замок почти невидимым. Туман заглушал звуки шагов, которые раздавались где-то очень близко. Мне казалось, что из черной глазницы ворот ко мне выходит каменное изваяние в доспехах и шагает, грозно бряцая заржавелыми латами. Ко мне приближался Командор, а я стоял на коленях и читал молитву за умерших: «Requiem аеternam»[52].

«Нет любви, Барбара, нет любви, – шептал я. – Существует только тонкая, как паутина бабьего лета, нить нашего полового влечения». Жизнь – это сон, как у Кальдерона, а сон есть жизнь, как у Шекспира в пьесе «Сон в летнюю ночь». Мы питаемся литературой, переваривая ее в наших прекрасных и бездонных внутренностях, мы говорим: «любовь», «ненависть», ибо нас так научили. Возможно, литература – это белая трость великого солнца, мы уже не в состоянии ничто назвать своим именем, все всегда для нас имеет другой смысл и другое измерение. На самом деле существует только наше воображение и литературная действительность. Мы давимся, глотая и переваривая кости наших предков, их наследие подпитывает наше самомнение. «О, что бы случилось, Натаниель, если бы ты мог коснуться всего, чего так страстно желаешь, – именно так писал Андре Жид в „Земной пище“. – Не ищи более прекрасного обладания». Любовь является вечным проклятием, потерянным раем. Что такое любовь, если за нее надо умирать, как умер за нее Христос? Это я был тем, кто трижды от нее отрекся. «Нет любви, Барбара, нет любви. Все, к чему мы прикасаемся своими грязными руками, должно умереть».

– Я вас сердечно приветствую, – многословно принял меня Иорг в своем довольно старомодно оборудованном врачебном кабинете. – Я рад, что вы приняли мое приглашение и, несмотря на расходы и неудобства путешествия, все же прибыли, чтобы познакомиться с нашей клиникой и литературной лабораторией. Мы уже много лет специализируемся в этой области. Когда-то клинику вел мой дед, потом мой отец, а сейчас я. Думаю, что и сын пойдет по нашим стопам. Вам нечего стыдиться своего визита. Здесь бывали знаменитые люди, не стеснявшиеся использовать наш опыт и нашу лабораторию. Думаю, что и для вас найдется какой-нибудь оригинальный и нигде до сих пор не описанный случай, который поставит вас в ряд серьезных писателей и удовлетворит тонкий вкус самых впечатлительных критиков. Мы добились больших успехов, дружище. Некоторые из наших учеников – признаюсь, удивительно способных – умело преобразуя наши знания, сумели удивить весь мир и навсегда записали свои имена в золотую книгу человеческой мысли. Кем, к примеру, оказался бы Франц Кафка, если бы не хорошо изученное нами дереалистическое[53] видение мира, свойственное людям, у которых имеются некоторые специфические и довольно известные заболевания?

Некоторые толстокожие психиатры пытаются лечить людей с таким видением мира при помощи инсулина, электрошоков и психотропных средств. Что за малодушие! Лечить Иосифа К., или героя «Замка» только потому, что у них дереалистическое видение мира? Нет, друг мой! Мы этих людей окружаем особой заботой и доброжелательностью, в чем вы сами сможете воочию убедиться. Огорченным родственникам, когда они приводят сюда близкого им человека, которому кажется, что за ним непрерывно следят, притесняют или гонятся, мы деликатно объясняем, чтобы они не волновались; ведь Иосиф К. испытывал точно такие же чувства, а он знаменитый персонаж, его историю можно найти в библиотеке любого культурного человека в мире. Или вот явление, которое носит название metamorphognosia corporalis, когда человек ощущает собственное тело либо его часть так, будто оно изменило форму, омертвело или отвалилось. Как же прекрасно умел его представить Бруно Шульц[54].

Озабоченных родственников мы всегда отсылаем домой, объясняем, чтобы они не лишали больных их величия, которое делает их похожими на литературных героев. Или явление так называемой dysmophobi’и при начинающемся шизофреническом процессе, когда у человека появляется чувство, будто лицо или другие части его тела подверглись деформации. Как раз на моем письменном столе лежит книга вашего необыкновенно способного писателя, который прекрасно изобразил это явление, написав: «Я почувствовал жжение правой части тела, вынул зеркальце и, взглянув в него, увидел, что половина моего лица превращается в морду акулы». Правда, это звучит гордо, дружище? Или явление так называемой деперсонализации, то есть чувство своей психической и физической чуждости. Толстокожие врачи всаживают больным уколы, а мы окружаем их вниманием и заботой, пока за ними не придет какой-нибудь достойный уважения автор и не возьмет в свое произведение, впоследствии получившее международное признание. Помню, сколько проблем мы имели с Казаном[55].

Он здесь искал Бог весть что, а в конце концов удовлетворился вполне банальным случаем, связанным с травмой черепа, результатом было демонстративное мочеиспускание на портрет президента Соединенных Штатов. Другое дело, что Казан это сделал прекрасно, я сам был в восторге и уронил слезу, даже жене дал почитать. А уж о Сартре нечего и говорить. Вот это был писатель, говорю я вам. Если бы вы видели, как он долго и терпеливо выискивал для себя нужные случаи. У нас тут с ним было много работы, однако ему все же как-то удалось подкрепить свою философию. О Камю у меня самое ужасное мнение. Конечно, как писателя я ставлю его выше Сартра. Никто так прекрасно, как он, не описал длительный процесс шизофрении. Однако к делу, к делу. У нас сейчас имеется архиинтересный случай, который носит клиническое название: шизоид мимозовидный. Нечто для утонченной прозы.

– Я сюда пришел не за героем, господин Иорг, – честно сказал я. – Я уже присмотрел одного типа. Его зовут Мартин Эвен. Правда, у него есть другое имя – Франциск. Конечно, я с удовольствием поговорю с вами о нем, поскольку у меня появились некоторые проблемы. Но прежде всего меня сюда привели некоторые сомнения, связанные с собственной совестью.

– Неужели речь снова пойдет об идеальном подходе к жизни? – огорчился доктор Иорг и вздохнул. – Ах, эта литература!.. Похоже, придется применить крутые методы лечения. В тот раз, когда я с вами познакомился, если не ошибаюсь, вы полагали, что не можете испытывать идеальную большую любовь, как несчастный Вертер. Возможно, я еще касаюсь больных проблем, но ведь я врач.

– Да, да, не будем возвращаться к старому. Речь идет о совершенно другом случае. Так вот, мой дом посетил друг еще со школьных лет, Кшиштоф В. Он был лучшим учеником на уроках польского языка, его сочинения читали вслух и на ротаторе размножали в школьной газете. После аттестата зрелости наши пути разошлись. Я, как вы знаете, изучал медицину, а он окончил университет по факультету польской филологии, женился, стал директором педагогической библиотеки в небольшом городке. С тех пор я ничего о нем не слышал, но он, вероятно, что-то обо мне знал, возможно, из литературных журналов, вот почему он однажды появился у меня, весь засыпанный снегом и замерзший. В его поведении и по внешнему виду я не заметил ничего особенного, ну, что же, мы оба постарели и изменились за эти годы, кроме того, путешествие автостопом, а именно таковое он и совершил, никому не прибавляет свежести. Я обогрел его у камина, накормил, но обратил внимание, как он кладет рядом, а вернее, ни на минуту не выпускает из рук свой тяжелый портфель, словно в нем лежали какие-то сокровища. Мы беседовали о литературе, о трагедии человеческого существования, о Кьеркегоре, Ясперсе, Сартре. В какой-то момент мой друг произнес: «Я сюда пришел, чтобы открыть тебе свою страшную тайну. Ты, будучи писателем и знатоком человеческих душ, а также личностью, наделенной небанальным воображением, поймешь меня и не высмеешь, как это делают другие». И он рассказал мне, что в течение последних двух лет получает сигналы от внеземных существ, которые приказывают ему: «Кшиштоф, действуй. Нужно убить профессора математики, Плючинского». Я должен объяснить, что это был учитель математики в нашем лицее, который и его, и меня с большим трудом допустил к экзаменам на аттестат зрелости. Мой друг Кшиштоф В. сначала делал вид, что он не воспринимает эти сигналы, но они настойчиво звучали даже тогда, когда он пытался сблизиться с женой, и в связи с этим у него ничего не выходило. Наглые типы из другого измерения возобновляли свои сигналы, когда он ласкал светлые головки своих детей, даже когда он прижимался к груди своей матери-старушки. Как человек впечатлительный и деликатный, а к тому же противник всякого насилия, Кшиштоф В. не поддавался приказам, боролся с ними, но это была столь изнурительная борьба, что в результате он стал небрежно относиться к своей работе, и его уволили. Жена заставила Кшиштофа В. обратиться к врачу, какое-то время он даже находился в больнице. «Я хотел получить высокую пенсию по инвалидности, – рассказывал он, – и настойчиво изображал сумасшедшего. Я должен тебе сказать, что делал я это очень талантливо, никто не догадался, даже самые известные врачи. Наконец я получил пенсию и, добившись сносных материальных условий жизни, смог заняться выполнением своего задания». И вот мой друг отправился в путь, чтобы определить место, где живет профессор, который его учил двадцать пять лет назад. Он пережил множество разных приключений, жестокие люди останавливали его на дороге, сажали в тюрьму на долгое или короткое время, но он упорно шел к цели, неся в потрепанном портфеле тяжелый булыжник, которым он – согласно приказу – должен был убить профессора. «Он живет в Познани», – радостно воскликнул Кшиштоф. Я немного удивился: «Почему же ты поехал не в Познань, а выбрал почти противоположное направление?». Он ответил: «Это не имеет значения, я и так в конце концов доберусь до него. Мне неприятно насилие, сам понимаешь. Не так легко убить человека, все во мне противится этому. Но приказы заставляют торопиться, они становятся все более настойчивыми». «Я тебя понимаю», – сказал я и велел ему лечь спать в комнате на втором этаже. Затем я сел в машину и, несмотря на гололед, поехал в город к знакомому психиатру, которому, разбудив его в час ночи, и рассказал о друге. Врач просто-напросто отделался от меня. «Сообщите семье больного, – решил он. – Его снова необходимо подлечить». «Но ведь он хочет ехать в Познань, чтобы убить профессора Плючинского», – восклицал я, охваченный ужасом. «Не поедет. Не убьет. Он к тому же страдает своеобразной атрофией воли. Будет постоянно носиться с этим намерением, всесторонне его обдумывать, анализировать, синтезировать». Я послал телеграмму родственникам Кшиштофа, через несколько дней приехала его жена и забрала моего школьного друга с собой. Но, возможно, он снова находится на пути к Познани, и это меня мучает. Сделал ли я все, чтобы спасти профессора?

Иорг пренебрежительно махнул рукой.

– Депрессивно-ананкастический синдром, в мягком течении шизофрении, дружище. Неужели вы собираетесь написать нового «Гамлета»? Во времена Шекспира люди мало интересовались космосом, даже не задумывались над тем, что существует другое измерение, поэтому в таких случаях всегда появлялся дух, который отдавал приказы. Сейчас это делают либо марсиане, либо маленькие зеленые человечки с летающих тарелок. Суть дела остается той же – знаменитое «Быть или не быть», своеобразная атрофия воли, которая столько раз была предметом критических работ. Ах, дружище, как чудесно Шекспир описал эту прекрасную болезнь. Неужели монолог вашего друга оказался на том же самом литературном уровне, что и монолог датского принца?

– О нет. Он даже не говорил стихами.

– Тогда бросьте это дело. У нас действительно много свежих и интересных случаев. Прошу вас надеть белый халат, мы посетим некоторые отделения клиники. Начнем с литературной традиции, с классики, дружище, без которой мы были бы мертвы, как ствол без корней. А все же интересно, как справлялись писатели в те времена, когда еще не было нашей специализированной клиники? Думаю, что героев они брали прямо из жизни. Безумцы, с их ничем нестесненным воображением и фантазией, должны были всегда восхищать писателей. Их ум и способность фантазировать, ограниченные интеллектуальной дисциплиной, не успевали за ними, литераторы чувствовали свое несовершенство и немного завидовали безумцам. Кроме того, душевнобольные всегда позволяют себе крайности и поступают более драматично, чем так называемые нормальные люди, – они просто просятся, чтобы их описбли. «Юродивые», как называют их русские, имеют в себе также что-то от пророка, мудреца и вещуна. Один из моих ассистентов сказал, что благодаря художественной литературе безумцы берут реванш у нормальных людей. Естественно, в этом доме не используют такие определения, как безумец, сумасшедший, помешанный. Здесь клиника, и у нас тут могут быть лишь интересные случаи, вы, вероятно, это понимаете.

– Ну, конечно, доктор Иорг.

– К тому же мы всегда помним не только о том, чем нам обязана литература, но и чем мы обязаны ей. К примеру, комплекс Отелло – медицина благодарна за этот термин великому Шекспиру.

На улице было холодно, дул порывистый мартовский ветер и приносил с моря соленый запах водорослей. Мы шли через мощенный камнем двор, ветер рвал полы наших халатов. Везде было опрятно, чисто, кое-где между камнями прорастала молодая зелень. Корпуса клиники смыкались в большое каре, а поскольку почти все окна были зарешеченные, заведение доктора Иорга напоминало большую тюрьму. Стены замка были серыми, а местами даже черными, небо, оправленное в квадрат крыш, крытых зеленоватой черепицей, поблескивало голубоватой эмалью.

Поднявшись по трем каменным ступенькам, мы вошли в мрачный коридор, с дверями по левой и правой стороне. Я обратил внимание на старомодный засов, запирающий вход в одну из камер.

– Здесь живет благородный рыцарь из Ламанчи, – объяснил мне Иорг.

Я хотел посмотреть через окошечко в двери, но он удержал меня.

– У меня везде телевизионные мониторы, господин Эвен, – сказал он. – Некрасиво подглядывать за героями так, словно они обычные узники.

Он открыл дверь маленького шкафчика, вмурованного в стену, и я увидел матово мерцающий экран телевизора. Потом я разглядел Дон Кихота, который в своем рыцарском шлеме с плюмажем сидел за простым деревянным столом и, макая гусиное перо в старинную чернильницу, записывал свои приключения.

– Мы постоянно и очень внимательно наблюдаем за ним, господин Эвен, – рассказывал доктор Иорг. – Клиника в Санта Фе тоже имеет свой экземпляр Дон Кихота и проводит над ним исследования. Между нами завязалась серьезная полемика в серьезных научных журналах. Так вот, они утверждают, что он был психопатом истероидального типа с характерной для них псевдологией phantastic’ой, когда больной сам создает себе собственную картину и живет в ней, талантливо разыгрывая сочиненную им самим жизненную роль. А по нашему мнению, он болен маниакально-депрессивным психозом. Прошу обратить внимание на строение его тела. Он высокий, худой, астенический. Вы помните, как Санчо Панса жаловался, что его рыцарь иногда в течение нескольких дней погружается в апатию и ничего не ест, а потом внезапно рвется в бой? Для него характерно отсутствие аппетита, отсутствие либидо в тот момент, когда он находится в депрессивной фазе. Мы наблюдаем также у него видения и химеры, когда ветряные мельницы казались ему великанами. Наконец мы имеем манию преследования, когда он стремился освободить окружающих от чар колдуна Мерлина. Простая крестьянка казалась ему благородной Дульцинеей Тобосской. С копьем, в доспехах он отправляется путешествовать, хотя эпоха странствующих рыцарей давно уже кончилась. Думаю, что даже не стоит говорить о том, что в период нервного возбуждения такой тип может быть очень опасен для окружающих и сегодня, в принципе, подобных людей лечат в больницах. Прелестный случай. И должен вам сказать, что маниакально-депрессивный психоз с точки зрения литературы является прекрасной болезнью души. Огорченным родственникам, которые мне приводят современных донкихотов, я всегда объясняю, что они должны радоваться, поскольку это все несравнимо с делириозно-алкогольным психозом, болезнью Альцгеймера или Пика. Но, конечно, паранойя еще более прелестна, еще более литературна, поскольку всегда существует возможность индуцировать ее другому человеку. И все же маниакально-депрессивный психоз тоже имеет свои интересные моменты. Давайте присядем здесь на скамейке в коридоре. «Пациенты» нас не слышат, у них, как у Пруста, комнаты выложены пробковым деревом.

Мы сели на деревянную скамейку в эркере готического окна. Иорг продолжал:

– Очень интересна циклофрения, господин Эвен, поскольку всегда продолжается сам процесс ее нарастания. Обычно она о себе дает знать годам к тридцати или сорока и отличается фазовым течением. Маниакальные периоды перемежаются депрессивными, но отдельные фазы могут продолжаться недолго или более длительное время, иногда в течение нескольких лет, нескольких месяцев или даже нескольких часов. На грани гипоманиакального состояния больные испытывают необыкновенное творческое воодушевление, которое у интеллигентных и образованных людей может дать выдающиеся результаты в области искусства, литературы, науки, общественной деятельности, в бизнесе. К примеру, купец Вокульский в гипоманиакальной стадии может нажить огромное состояние, а также вообразить, что любовь к женщине является высшей степенью мистического поклонения, и со всей настойчивостью начнет действовать. Некоторые больные испытывают ничем не объяснимое чувство вины, хотят искупить грехи или исправить мир, возвращать к добродетели проституток, строят города на свалках. Потом приходит маниакальная фаза, а затем депрессивная, в которой становится реальной опасность попытки самоубийства. Циклофреники в состоянии совершить самоубийство очень изобретательно: взорвать вместе с собой руины замка для них ерунда по сравнению с многочисленными известными мне задумками. Но ради научной истины я уточняю: на сто циклофреников самоубийством кончают восемь или девять. Для писателя должно быть архиинтересным и плодотворным наблюдение за тем, как уважаемый и хороший человек, выделяющийся своей профессиональной и общественной деятельностью, начинает вдруг жаловаться на разного рода мелкие недомогания. Он идет к терапевту, а тот, как обычно, скажет о неврозе, о переутомлении. А тем временем объект нашего внимания влюбляется. Но не в первую попавшуюся девушку. В какую-нибудь из находящихся на виду дам, ну, хотя бы в диктора телевидения. Или начинает рассказывать о преследованиях, которыми его подвергают высшие власти, о возможной измене жены (кому же не изменяла жена?). Вы услышите историю о соседе, который собирается его коварно отравить, предлагая подсоединить их маленькие домишки к общей газовой сети. Все это продолжается довольно долго, прежде чем окружающие начнут подозревать, что с человеком происходят какие-то непонятные вещи. Сколько писем к властям! Сколько людей оказывается втянуто в круг странных дел нашего пациента! В маниакальной фазе он иногда принимает позу бескомпромиссного героя, вроде Дон Кихота, потом у него наступает период депрессии. А когда он покончит с собой, люди скажут: «Он убил себя, потому что его жена ему изменила». «Он убил себя из-за того, что его преследовали власти». И это полезно, благородно и касается всех. Поэтому озабоченным родственникам я советую, чтобы они оставили больных дома для их же добра и на радость близким.

– Доктор! – воскликнул я. – Разве можно смеяться над больными людьми?

– Не преувеличивайте, господин Эвен, – сказал Иорг. – Мы смеемся над Дон Кихотом и его причудами, а ведь это клинический случай. Покажите мне, пожалуйста, варвара, который решился бы прописать Дон Кихоту порцию электрошока. Почему же я должен его применять к таким же, как он, людям? Только потому, что их не увековечило гениальное перо Сервантеса? Я часто перечитываю «Дон Кихота», смотрю на него с волнением, отмечаю романтику его поступков, метафоричность всей этой фигуры. В такой ситуации я не могу лечить подобную болезнь у обычного чиновника, ибо тогда я, возможно, лишаю шансов какого-нибудь великого писателя. Заботливая мать не так давно привела ко мне мальчика, который вообразил, что он некий Лили Фонтелли, артист из ресторана. Он ходил в кафе, где, вежливо кланяясь, пытался спеть оперные арии. Как правило, ему это не удавалось, его выгоняли, прежде чем он успевал допеть арию. «Нет, я не буду его лечить, – заявил я отчаявшейся матери, – но с удовольствием оставлю его у себя в клинике». И правильно сделал. Через какое-то время здесь появился один писатель и забрал его на страницы своего романа, где он был представлен как образец нонконформизма, пример человека, который вопреки общему мнению верит в свой талант и, кто знает, возможно, он прав. Ведь сам факт, когда большинству людей не нравится чье-то пение, вовсе не является доказательством того, что пение плохое. Можно сослаться на судьбы многих известных артистов или привести пример Коперника, который вопреки всем утверждал, что Земля вращается вокруг Солнца. Если бы Коперник жил сегодня, возможно, обеспокоенная Анна Шиллинг привела бы его к какому-нибудь варвару-психиатру и тот применил бы лекарства, после которых Коперник признал бы, что как раз Солнце вращается вокруг Земли. «В каждом гении есть что-то от безумца», – писал Сенека. Если кто-то думает иначе, чем все, он может быть действительно безумцем, но может быть и гением, который двигает мир вперед. Кто имеет право взять на себя риск принять решение? Но раз уж мы рассматриваем маниакально-депрессивный психоз, заглянем в другие наши палаты. Здесь, слева, живет Изабелла Ленцкая, а там, направо, Вокульский.

– Что вы со мной хотите сделать, господин Иорг? – забеспокоился я.

– Я вас лечу, господин Эвен, – сказал Иорг. – Как многие из современных терапевтов, я лечу вас с помощью литературы, викторин, монодрам и других интеллектуальных игр. Итак, к делу. Вот Изабелла Ленцкая – личность замечательная, хотя немного холодная. На ее сексуальное отклонение уже обратил внимание один литературный критик. Вы помните, как выглядит сексуальная жизнь Изабеллы Ленцкой?

«Однажды в одной галерее скульптур она увидела статую Аполлона, который на нее произвел такое сильное впечатление, что она купила прекрасную копию и поставила ее в своем кабинете. Она часами разглядывала его, думала о нем и… кто знает, сколько поцелуев согрело руки и ноги мраморного бога?… И произошло чудо: ласкаемый влюбленной женщиной камень ожил. А когда однажды ночью она, заплаканная, уснула, бессмертный сошел со своего пьедестала и пришел к ней в лавровом венке на голове, сверкающем мистическим сиянием.

Он сел на край ее кровати, долго смотрел на нее глазами, из которых светилась вечность, а потом заключил ее в могучие объятия и поцелуями белых уст утирал слезы и охлаждал ее горячку.

С тех пор Аполлон навещал ее все чаще и чаще – и теряющей сознание в его объятиях девушке нашептывал он, Бог света, о тайнах неба и земли, о которых никогда еще не говорили на языке смертных. А из-за любви к ней он сотворил еще большее чудо, ибо в своем божественном обличье поочередно являл ей приукрашенные черты тех людей, которые когда-то производили на нее впечатление. Раз он был похож на помолодевшего генерала – героя, который выиграл битву и с высоты своего седла смотрел на смерть нескольких тысяч храбрецов. Второй раз он лицом напоминал самого знаменитого тенора, которому женщины бросали цветы под ноги, а мужчины выпрягали лошадей из экипажа. Еще однажды он был веселым и прекрасным принцем крови одного из самых древних царствующих домов, как-то раз – храбрым пожарным, который за спасение из огня на шестом этаже трех человек получил орден Почетного легиона; а в следующий раз был великим художником, который поражал мир богатством своей фантазии, затем – венецианским гондольером, а также цирковым атлетом удивительной красоты и силы…».

– Что я могу добавить к этому, дружище, – продолжал дальше Иорг. – Единственно, что это отклонение называется пигмалионизмом[56].

Оно основано на платонической любви или сексуальном влечении, направленных к мертвым предметам – картине, фотографии, гравюре, скульптуре. Это извращение ведет к культу платонической любви либо занятиям онанизмом. Следует добавить, что пигмалионизм у некоторых лиц может затруднить или просто сделать невозможным установление нормальных сексуальных контактов. Во многих случаях надежд на улучшение мало. Возможно, если бы даже Ленцкая вышла замуж за Вокульского, супружество это оказалось бы неудачным, трагическим. Впрочем, как мы знаем, Ленцкая так никогда и не вышла замуж, а со Старским она в темноте только целовалась, потеряв ценную для Вокульского брошку. У Вокульского же отсутствовало либидо, нам ничего неизвестно о том, что он страстно желал Ленцкую. Я верю Прусу, когда он нам дает понять, что Вокульский перед своей женитьбой на старой Минцловой скорее всего не интересовался женщинами. Его сексуальное воздержание было даже предметом постоянных насмешек со стороны пани Малгожаты, когда она приглашала Вокульского к себе на чай. Я помню, как она шутила: «Разве возможно такое, пан Вокульский, чтобы вы никогда не влюблялись? Вам, насколько мне известно, двадцать восемь лет, почти столько, сколько мне. И когда я уже давно считаю себя старой бабой, вы все еще остаетесь невинным младенцем». Значит, Вокульский в глазах своих знакомых был непорочным юношей, безо всякого сексуального опыта. Неизбежно возникает вопрос: в чем же причина того, что здоровый, сильный двадцативосьмилетний мужчина не имел никаких сексуальных контактов? А потом вдруг женитьба на старой бабе, намного старше его. Это была довольно похотливая и жаждущая наслаждений женщина, тем более, что, как мы знаем от нее, старик Минцлов под конец жизни на протяжении многих лет был импотентом в результате, как она утверждала, злоупотребления пивом. Могла ли сексуальная ненасытность и похотливость старой бабы разбудить либидо Вокульского? По сообщению Жецкого, Вокульский стал равнодушно относиться ко многим вещам, превратился в меланхолика. Этот железный в прошлом мужчина стал мягким в бархатных коготках пани Малгожаты. И, наконец, пришла ее смерть, а с ней освобождение: путешествия в далекие страны, зарабатывание денег. А мы все еще ничего не знаем о каких-либо женщинах. Если бы они были, о них обязательно вспомнил бы Прус, такой конкретный и подробный в описании своих героев. Поэтому можно утверждать, нисколько не преувеличивая: единственной женщиной в жизни Вокульского – самого главного героя польского позитивизма – была старая баба, которая умерла, пытаясь спасти уходящую красоту. И только в этом контексте можно понять любовь Вокульского к Изабелле Ленцкой, которую однажды вечером он неожиданно увидел в театре. Об этом пишет Прус:

«Она произвела на него особое впечатление. Ему казалось, что он ее когда-то видел и хорошо ее знает. Он внимательно взглянул в ее мечтательные глаза и неизвестно почему вспомнил безмерное спокойствие сибирских пустынь, где иногда было так тихо, что почти можно было услышать шорох духов, возвращающихся на запад. Только позже ему пришло в голову, что он никогда и нигде ее не видел, но что это как наваждение – словно он ее уже давно ждал… Свои чувства он не назвал бы любовью и вообще не был уверен, существует ли в человеческом языке для их определения соответствующее слово. Вокульский только понимал, что она стала какой-то мистической точкой, в которой сходятся все его воспоминания, желания, надежды, центром, без которого жизнь не имела бы вкуса и даже смысла».

Вокульский не назвал своего чувства любовью, но литературные критики, в этом смысле напоминающие истеричных девушек, всегда говорят о любви Вокульского к Ленцкой. Что касается меня, то я больше верю Прусу, чем критикам, и склонен полагать, что Вокульский не любил Изабеллы, что она для него была лишь «мистической точкой», в которой, по словам Пруса, сходились все его желания и надежды. Ведь не назовем же мы любовью влечение, которое в период полового созревания испытывают молодые девицы к актерам и даже к своим учителям. Не назовем также любовью чувства, которые в ком-то могут пробудиться при виде лица, появившегося на телевизионном экране. Вокульский лично не был знаком с Изабеллой Ленцкой, никогда с ней не разговаривал, но поехал в далекие страны, чтобы сделать состояние и приблизиться к ней. Влечение Вокульского к Ленцкой имеет платонический характер, хотя целью должна стать женитьба. Эта страсть мнимая, не имеющая ничего общего с настоящей любовью, которая является чувством значительно более богатым, разносторонним, совершенным, чаще всего основанным на сексуальном влечении и являющимся его сублимацией. Нельзя влюбиться в портрет. Любовь требует психического сближения с партнершей, взаимного познания. То, что мы называем любовью с первого взгляда, является, как правило, только неожиданным спазматическим чувством сексуального влечения к какому-то человеку в результате естественного отбора. Потом приходит знакомство, психическое сближение и сублимация полового влечения в виде любви. Впрочем, иногда бывает наоборот. Сначала рождается чувство неприязни к партнеру или партнерше, а только потом под влиянием психического узнавания рождается великая сила любви и страсти. А вы помните странное психическое состояние Вокульского, о котором он рассказывает Жецкому после своего возвращения из-за границы? А этот Танатос, или тоска по смерти, которая преследует Вокульского почти с самого начала книги? Еще в первой части он спрашивает себя: «Кто знает, является ли смерть таким злом, как представляют себе люди?». И впервые почувствовал тоску по крепкому, непробудному сну, который не потревожили бы никакие желания, никакие надежды. А поразительная сцена в Лазенковском парке, когда Вокульский почти преследует преступников и заставляет их себя убить! «Каким приятным должен быть холод ножа, вбитого в разгоряченное сердце. К счастью, – вздохнул он, – сегодня нельзя убивать других, а только самого себя; лишь бы только сразу и наповал». Воспоминание о таком надежном способе уйти из жизни успокоило его. И дальше: «Он ощутил жажду смерти». И все это происходит еще перед тем, как он отправился на первый обед к Ленцким, и было много шансов на то, что его марьяж с Изабеллой Ленцкой станет фактом. Уже позже происходит неудачное самоубийство под Скерневицами и, наконец, мы видим поразительный, двусмысленный конец Вокульского.

– Литературные критики, господин Эвен, – продолжал свой монолог доктор Иорг, – постоянно вспоминают о красных руках Вокульского. Этими красными руками он не мог обнять нежную и аристократичную Изабеллу. А ведь все произведения Бальзака говорят только о том, что именно такие люди с красными руками брали себе в жены нежных аристократок, или наоборот: промотанное состояние аристократа поддерживали деньги дочери купца или фабриканта с красными руками. Разве не так обстоят дела в «Обетованной земле»[57]?

Доктор Шуман говорил, что Вокульский погиб под развалинами феодализма. Возможно. Доктор Шуман также считал, что Вокульский сумасшедший. Но в его устах это значило, что Вокульский романтик. Неизвестно, разбирался ли Шуман в психиатрии, но как врач он чувствовал, что Вокульский сам искал смерти. Диагноз доктора Шумана был принят официальной литературной критикой. В Вокульском боролся позитивист с романтиком, двойственность его натуры кажется несомненной. На страницах книги мы имеем дело как бы с двумя разными людьми. Если бы Шуман обладал современными медицинскими знаниями, не исключено, что он изменил бы свой диагноз, возможно, констатировал бы, что Вокульский болен маниакально-депрессивным психозом с шизофреническими элементами, а его двойственность в поступках вытекает из циклических фаз развивающейся в нем болезни. Вот расчетливый до сих пор купец неожиданно велит нанятым им людям повышать цену на дом, который он собирается купить. Вместо того, чтобы финансово уничтожить Ленцкую и обедневшую, покорную Изабеллу положить в свою кровать, как это ему советуют другие и как бы сделал настоящий деловой человек, он хочет сделать ее богатой, а тем самым более неуступчивой. Но ведь Прус нам внушает – уж что-что, но деньги зарабатывать Вокульский умеет. Если он поступает таким образом, то это иначе как романтизмом объяснить нельзя. Но что говорит Вокульскому старик Шлянгбаум: «Если бы я вас не знал, то подумал бы, что вы сумасшедший». Старый еврей, который любил своих детей, способен был понять любовь Вокульского, но не мог одобрить его поступки. К сожалению, Шлянгбаум ничего не знал о маниакально-депрессивном психозе. Для вас, господин Эвен, Вокульский лишь литературный персонаж, бумажный человечек. А для меня он живое человеческое существо, тот, кто должен есть, пить, выделять мочу и кал. Одним словом, для меня это социально-биологическое существо, о котором я имею право сказать, что оно имело склонность к насморку, могло быть и психически больным. И нравится это кому-нибудь или нет, я имею право смотреть на него не только как на носителя идеи, но и бактерий. Мое отношение не умаляет величие творчества Болеслава Пруса; Вокульский становится от этого не менее, а возможно, более трагической фигурой. Глядя по-старому на Вокульского как на арену борьбы романтизма с позитивизмом, мы как бы отдаляем его от себя. Глядя моими глазами, мы видим еще ближе, более современно, быть может, как одного из нас.

– Вы безумец, – прошептал я.

– Конечно, – согласился он со мной. – Как, Кордиан, вы оказались в сумасшедшем доме[58].

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АВТОТЕРАПИЯ

На земле, пыль которой я ношу на своих ботинках, зелень – лишь перелетная птица, так же как чистая белизна зимы. Дольше всего здесь господствует черный цвет, разные оттенки коричневого и охры. И всякий раз, когда я выхожу на крыльцо, меня угнетает чернота и серость – я вижу туман, который поднимается над болотом, как седой дым гаснущего костра для нажигания угля. Туман тоже заслоняет и размазывает контуры огромного леса, на расстоянии делает озеро похожим на ослепший глаз.

В конюшне, на каменном полу, у деревянных яслей стоит мой автомобиль. Там не пахнет ни лошадиной мочой, ни овсом и сеном, а разносится слабый запах бензина и машинного масла. А ведь я довольно часто слышу ржание коня и топот его копыт, когда он мчится по кромке болот.

На одном из островов на озере, которые видны из моих окон, я иногда замечаю отблески огня – я тогда гадаю, кто разжег костер: туристы, рыбаки или пьяный пастор Агрикола, переставший верить в Бога, но не переставший искать правды. Я часто вспоминаю о Ионсе Эренрейхе и думаю, зачем люди пытаются изменить мир. Я также думаю и о моей прекрасной соседке, Дженни фон Гуштедт, которая вращает золотой перстень на пальце – перстень с камнем и маленькой черной стрелой; эта стрела попала в меня.

Довольно часто меня навещает Борунь, старый учитель, и берет книги, которые, впрочем, быстро возвращает. Он говорит: «Теперь я редко когда читаю до конца какую-нибудь книгу. Откладываю ее, потому что не вижу в ней правды». Странно, что существуют люди, которым одной красоты мало, им подавай еще и правду. Мои друзья утверждают, что прекрасное существует независимо от правды, оно какое-то таинственное, вечное, а правда или есть, или ее нет. Но я думаю немного иначе – я знаю, что существует правда для каждого из нас. И все они – фон Бальк с грустным лицом, пастор Агрикола, Ионс, и, наверное, я вместе с ними, мы все еще ищем и жаждем правды. Через эту правду, как через туман, который поднимается над болотом, мы хотим увидеть контуры прекрасного.

Серые монашенки из монастыря старообрядцев в Войнове рассказывали мне, что во времена, когда монастырем управляла набожная и молоденькая монашка Праксия, среди них жил такой набожный муж, что даже жестом он не хотел обидеть Бога. Он не мылся и не переодевался, чтобы наготой своею не оскорблять собственных глаз. И умер от грязи, съеденный вшами.

Среди нас живут набожные мужи, которые не хотят оскорблять прекрасное, содержащееся в произведениях искусства, они готовы негодовать, когда кто-то стремится сорвать с героев их благородные одежды.

* * *

До войны мы жили в маленьком городке, где мой отец был врачом. Мы занимали большой, семикомнатный дом, где седьмая комната предназначалась для моей бабки. По тем временам эта женщина считалась довольно богатой, у нее были доходные дома в большом городе и приличная пенсия за мужа, высокопоставленного железнодорожного чиновника. Кроме того, она имела трех дочерей, которые удачно вышли замуж. Бабка гостила то у одной, то у другой, но чаще всего жила в доме моих родителей, где у нее была прекрасно обставленная комната.

Я помню свою бабку, невысокую женщину, всегда одетую в черное. Помню также себя по фотографиям тех лет – пятилетнего светловолосого мальчика с мечтательным выражением лица. В моей памяти осталось, как однажды в воскресенье бабка взяла меня за руку и пошла со мной в костел. Но мы не вошли как обычно внутрь, а сели в длинный ряд просящих милостыню у костела старушек. Моя бабка тоже протянула руку и велела мне сделать то же самое. Мне понравилось, как прекрасно одетые дамы, которых я видел в доме, клали мелкие и крупные монеты в основном в мою маленькую ладонь. Именно я собрал больше всех, намного больше, чем моя бабка и остальные старушки-нищенки.

На следующий день моя мать решила повеситься, а отец сразу же выехал в воеводский город просить перевести его в другое место. Но прежде чем это случилось, я еще долго испытывал странное удовольствие, когда меня, гуляющего по улице или игравшего в скверике, где росло множество разных цветов, останавливали дамы с пахнущими духами пальцами, которые гладили меня по волосам и говорили: «Бедный ребенок, твоя мать выгнала тебя из дома и заставила побираться». Наполненный невыразимой гордостью, я потом возвращался домой, где две служанки подавали мне обед, а учитель английского ежедневно занимался со мной два часа.

Через много лет, когда я, уже будучи восемнадцатилетним лицеистом, пытался сочинять рассказы, один писатель, которому я принес свои опусы, посоветовал мне: «Обратитесь к суровой действительности своих детских впечатлений, мой молодой коллега». Другой литератор написал мне, что у меня есть определенный талант, который я не имею права растратить. К сожалению, мой новый рассказ как-то попал в руки отца.

– У твоей бабки был старческий маниакальный психоз, – сказал он и бросил рукопись в горящую открытую конфорку.

– Отец! – крикнул я. – Ты убил во мне Бальзака! Уничтожил «Мать Горио».

* * *

И вот тогда-то и родился Ганс Иорг.

* * *

В большой аудитории я всегда сидел в первом ряду из-за своей близорукости. Помню большой экран и увеличенный на нем синевато-серый человеческий мозг, похожий на непропеченную, неправильной формы буханку хлеба.

– Дамы и господа! – говорил профессор К. – Как вы видите, мозг параноика часто внешне ничем не отличается от мозга нормального человека. Однако в этом мозгу происходят процессы, причину которых, смысла и цели мы до сих пор не в состоянии понять. В клинической картине паранойи мы всегда констатируем неповрежденную структуру личности, отсутствие галлюцинаций и чистое сознание. Остаются лишь фантомы, связанные в удивительно логическую систему, в которой нет никаких пробелов, если не считать ошибочной отправную точку. Нам известны несколько разновидностей паранойи. Бред ревности, бред склочника, религиозный бред, бред изобретательства, а также бред отношений, когда интеллигентный параноик способен окружающим внушить свои химеры. В таком случае либо человек примитивный, либо, с другой стороны, чрезмерно впечатлительный, как, например, выдающийся художник, человек, по сути дела, психически здоровый, может позаимствовать у больного всю его бредовую систему вместе с его эффективной динамикой и силой убеждения. Особенно у женщин-параноичек мы видим манию, основанную на убеждении, что все проблемы в ее личной и профессиональной жизни вызваны скрытой любовью, которую к ней питает некто могущественный и влиятельный. В зависимости от среды, для бедной швеи это будет знатный граф или барон, живущий в соседнем замке, для рабочей в капиталистической системе – фабрикант или член правления промышленной корпорации, в другой системе – директор или главный инженер, либо какое-то влиятельное политическое лицо. Кстати, я позволю себе сделать отступление и вернуться к уже упомянутым на предыдущих лекциях так называемым шоковым переживаниям, которые, как считают профаны, являются фактором, вызывающим психические нарушения устойчивого характера, например, паранойю. Вероятно, нет смысла в таком обществе напоминать, что на появление тех или иных аномалий в психической жизни человека могут иметь влияние не только экзогенные, то есть внеорганические факторы, но также и эндогенные, или внутриорганические. Вероятно, большую роль в жизни человека играют такие отрицательные явления, как неприятные переживания, продолжительные аффективные напряжения, тоска, переутомление, огорчения и отсутствие сна, неправильный образ жизни и сексуальные нарушения, атмосферные условия и интрапсихические конфликты. Еще Павлов доказал на собаках, что не все они одинаково реагировали на одни и те же импульсы. Экспериментальные неврозы появлялись тем чаще, чем слабее была нервная система собаки. Подобное происходит и с людьми. Тем не менее кажется сомнительным, чтобы эти вызывающие шок переживания, огорчения и заботы могли приводить к устойчивым нарушениям. Для примера: безумие Арбенина не могло возникнуть лишь тогда, когда он убедился, что убил подозреваемую в измене невинную жену, безумие это родилось гораздо раньше. Оно проявилось в пригрезившихся ему подозрениях в отношении жены, а после убийства стало совершенно ясным для окружающих…

* * *

Так созревал Ганс Иорг.

* * *

Перед сном я люблю заглянуть в старые, проверенные временем литературные произведения. Я перелистывал «Преступление и наказание», потом взял «Падение» Камю, просмотрел рассказы из «Стены» Сартра. Чудеса, после таких книг я спокойно засыпал, как говорится, праведным сном. Но в эту ночь меня долго не покидали мысли о Мартине Эвене, который фотографировал мужские и дамские акты, но без намеков на порнографию. А потом я уже трясся в старом автомобиле Франчишека, который ехал в Ольштын, чтобы сообщить комиссару ежегодной художественной выставки о том, что он не примет в ней участия.

Была ранняя весна, и около замка впервые в этом году Франчишек заметил бледную зелень молодых листочков. Около его дома, у озера, на широкой полосе болот, отделявших дом от зеркальной поверхности воды, все еще господствовал коричневый цвет, оттенки жженой сиены и охры.

Было слишком рано, чтобы отправиться с визитом в чью-то мастерскую, поэтому Франчишек сел за столик в «Старомейской», пил кофе и через окно смотрел на людей, спешивших в сторону «Деликатесов» в Старом городе. Пожалуй, уже целую неделю он не имел ни одной девушки, и вид молодых женщин, которые сбросили зимние одежды и подставляли свои шеи и декольте под первые лучи весеннего солнца, наполнял его нежностью и возбуждающей дрожью. Франчишек был почти уверен, что любит их всех любовью, которая не знает насыщения, будет вечной и никогда до конца не удовлетворенной. Ему казалось, что достаточно приоткрыть окно в кафе, протянуть руку и можно заполучить любую из них. И хотя Франчишек отдавал себе отчет в том, что это впечатление обманчиво, он все равно испытывал чувство собственника и хозяина этих прекрасных миров, которые проходили мимо него, мелко семеня ногами, покачивая бедрами, выпятив груди. Он испытывал искренние дружеские чувства ко всем окружающим, но не мог избавиться от неприязни, которая появилась у него при виде мужчин, особенно грузных, переваливающихся с ноги на ногу, с заросшими щетиной, небритыми щеками и сонным выражением лиц. Возможно, в действительности они были другими, чем в его представлении, но Франчишек все же не мог избавиться от чувства, что на лицах многих проходящих мимо него женщин было написано: в эту ночь меня пытались убить.

Богумил Р. жил на пятом этаже построенного в вычурном стиле дома в Старом городе. Под довольно крутой крышей помещалась его мастерская с небольшой кухней, ванной и туалетом. Богумил был высоким, статным мужчиной лет около сорока, с густыми черными волосами, без единой седой пряди. Синеватые от выбритой щетины щеки, огромные черные глаза, солидный нос и полные губы – мужчина в расцвете сил. Заметные мешки под глазами, казалось, обнаруживали какие-то недавние большие переживания. И Франчишек подумал, что он хотел бы иметь такое лицо, потому что подобные лица нравятся женщинам.

– Я не привез ни одной картины, – заявил Франчишек, – у меня нет ничего готового, всю зиму я потратил на какие-то эскизы, наброски. Ничего у меня не получается.

– Это очень плохо, – покачал головой Богумил. – Вы уже второй раз так делаете. После нашей выставки будет отбор на варшавское биеннале. Вы ведь знаете, что отсутствующих быстро забывают.

– И не платят денег, – добавил Франчишек.

Хозяин пригласил его сесть в плетеное из ивы кресло у низкой скамьи.

– Выпьем что-нибудь? Должен признаться, что я от вас ожидал большего. Человек, который живет в деревне и на которого постоянно должен воздействовать наш меланхолический пейзаж – простые люди, простые проблемы, простое ощущение мира, ну, вы понимаете, что я имею в виду, все это должно было предстать на ваших полотнах. Я знаю, что вас губит. Женщины. В свое время о вас здесь ходили разные слухи. Вам следует остепениться, второй раз жениться и жить, как живут другие. Я не собираюсь морализировать, я сам развелся уже три раза. Конечно, у меня есть любовницы, но я считаю, что только женитьба является самым лучшим приложением к любви. Может, я снова женюсь, четвертый раз, – улыбнулся он безмятежно.

– Возможно, существуют люди, которые не годятся для семейной жизни, – возразил Франчишек, – и я один из них. И вы тоже. Некоторым людям нельзя выдавать водительские права; жаль, что к браку государство относится не с такой же серьезностью. Скажите, неужели можно ошибаться целых три раза?

– Я не ошибаюсь. Просто испытываю большую любовь, потом она проходит, и мы расстаемся.

– Ну, конечно. Но женщины остаются одни.

– Они живучи и снова становятся на ноги. Вы, дорогой коллега, не знаете женщин. Возможно, они вовсе не стоят нашей любви. Я пережил три дела о разводах, три кошмара. Они совсем иначе себя ведут, когда любовь начинается и когда кончается. Знаете ли вы, что во время судебного процесса ни одна из моих жен и словом никогда не обмолвилась о любви, которая умерла, они только говорят об автомобиле, который хотели у меня отнять. Может, им, в принципе, нужны лишь деньги? Плати ей по пять тысяч, и она будет продолжать ложиться с тобой в постель? Но поднимает страшный крик, когда ты эти пять тысяч хочешь потратить на другую. Я бывал на бракоразводных процессах у нескольких своих друзей из самых разных слоев общества. И знаете, к какому выводу я пришел? Каждый раз, когда на развод подавала женщина, которая собиралась уйти к другому, на судебном разбирательстве из уст ее мужа звучали полные сожаления слова об утраченной любви. Но когда на развод подавал мужчина, пытавшийся уйти к другой, в зале суда шел разговор только о деньгах.

– Наверное, женщина остается в худшем положении. У нее же дети…

– У бездетных было то же самое. Впрочем, перестаньте повторять стереотипы и банальности о несчастных женщинах, брошенных мужчинами, беспомощных и не знающих, как жить. Видели ли вы женщин, которые часами просиживают в приемных прокуроров, чтобы выбить алименты? Беззубые, пузатые, неряшливые. Глядя на них, иногда не удивляешься, что от них убежал мужчина. В газетах работает много женщин, в основном именно они занимаются проблемами семьи и брака, поэтому в общественном сознании создается искаженная картина.

– У меня был друг, который разводился четыре раза, – сказал Эвен, – и каждый раз поводом была истинная или предполагаемая измена его очередной жены. Он женился пятый раз, и, как я уже слышал, жена ему снова изменяет. На самом деле изменяет. Думаю, что он просто оставался верен определенному типу женщины. Он всегда влюблялся в шлюх. Порядочная женщина не возбуждала в нем эмоций. То же происходит и с некоторыми женщинами. Сколько бы раз они не выходили замуж, им всегда попадается негодяй и пьяница. Просто они именно таких и ищут. А кроме того, определенные типы возбуждают в нас чувство садизма, мазохизма и тому подобные вещи. Во многих случаях существует четкая взаимозависимость между жертвой и палачом. Попадаются женщины и мужчины, словно созданные для того, чтобы стать жертвами. Существуют женщины, которых никогда не насиловали, и такие, которых насиловали по несколько раз. Встречаются люди, которых за всю их жизнь ни разу не обокрали, и есть такие, кого обкрадывали много раз.

– А к какому типу отношусь я?

– Вы всегда будете виноваты, – засмеялся Эвен. – И разведетесь еще несколько раз. Наши законы это позволяют. По сути дела, самое легкое – это вступить в брак. Достаточно выполнить только одно условие: быть свободным. Гораздо труднее купить мопед, да к тому же еще и в кредит. Проверяют твой счет в банке, нет ли у тебя задолженности, необходимо иметь поручителя. А жениться можно и в пятый раз: сотрудник ЗАГСа не спросит о предыдущих женах, об оставленных детях, о наследственных болезнях и других подобных вещах.

– Супружество и любовь – это личное дело.

– Я знаю женщину, у которой уже восемь незаконнорожденных детей. Она утверждает, что это ее личное дело. А я думаю иначе. Каждый ее ребенок воспитывается за счет государства, значит, и за мои деньги.

– Разве это не фашизм, господин Эвен?

– Просто у меня развито чувство справедливости. И мне не нравится, что одна женщина отказывает себе в третьем ребенке, ибо считает, что она не сможет купить третью кроватку, третью пару башмаков и третий комплект школьных учебников, а другая рожает восьмого, который потом живет за счет первой женщины и ее двоих детей. Вы – примерный гражданин, потому что совершенно законно женитесь в четвертый или пятый раз, а ко мне относятся с подозрением, ведь я же постоянно меняю девушек. И вы мне говорите: «Остепенитесь, господин Эвен». Но мои девушки не строят особых планов, лежа в моей кровати, а ваши жены думают, что этот брак будет продолжаться вечно. Но в глазах общества вы пользуетесь хорошей репутацией, а меня считают негодяем.

– Не преувеличивайте, господин Эвен, – похлопал себя по животу Богумил Р. – Давайте выпьем по рюмке, и я вам покажу свои картины. Самые последние. Мне любовь помогает работать, не то, что вам.

Картины, действительно, были прекрасные. Деревья. Одни деревья. Красивые, старые деревья, переплетенные, как человеческие руки. Замечательная архитектура дубов и буков. И один незаконченный акт молодой женщины. Длинные, узкие бедра, небольшие груди, стройная шея и треугольная мордочка с низким лбом, немного прикрытая длинными черными волосами. Губы, сжатые от гнева или злости, слишком маленькие глаза, монгольские скулы.

– Красивая, – отметил Эвен.

– Шлюха. Отвратительная шлюха, – со злостью произнес Богумил. – Я ее пишу уже неделю, и вы думаете, что я с этого что-нибудь имею? Ничего. Холодная как гробница.

– У меня был приятель, который все время жаловался на холодность своей жены. А ее любовник постоянно носил на шее шарф, так она его кусала.

– Ах, тут дело вовсе не в этом. Она холодная внутри, в себе.

– Причины холодности всегда лежат там, в глубине, в коре головного мозга.

– Вам она нравится? Попробуйте с ней сами, я ничего не могу поделать. Может, вы ее научите уму-разуму, вправите ей мозги в пустой башке. Она нас ненавидит, вы понимаете? Знаете, какое у этой стервы самое любимое развлечение? У нее есть красивая подружка, они подцепляют каких-нибудь мужиков, ведут их в ресторан, наедятся, выпьют и сбегают через черный ход. И им не так важно выпить и поесть на халяву, они находят удовольствие в том, что снова обманули мужчин, выставили их дураками. У нее, моей Клары, денег полно, потому что ее бывший муж, флотский офицер, платит огромные алименты и на нее, и на их ребенка. Речь идет о своего рода извращении и ненависти к нам, мужчинам. Для нее самое большое удовольствие – возбудить мужчину до крайности и с этим его оставить. Она как-то раз пришла к здешнему адвокату, разделась, легла на диван, но ему не отдалась. Он разозлился и голой выставил ее за дверь. Пришлось ему судиться, конечно, он себя защитил, все же адвокат. Суд его оправдал, поскольку ее поведение было признано явной провокацией. Вы думаете, что она после этого поумнела? Ничуть. Приходит ко мне, без стеснения показывает зад и то, что у нее между ногами. И ничего. Ничего больше. Я делаю вид, что меня все это не трогает, но злюсь, и она, шлюха, об этом знает.

Эвен еще раз посмотрел на картину.

– Не видно, что у нее был ребенок, – заметил я.

– Я немного подтянул ей груди и разгладил живот. Но вообще-то она красива. Что, неужели вы собираетесь уже уходить? Нет, останьтесь, с вами приятно беседовать. Вечером устроим какое-нибудь party[59], я знаю парочку хорошеньких девочек. Эта Клара тоже придет сюда после обеда, я закончу картину. А вы можете попробовать свои силы.

– Я не чудотворец, – пожал плечами Эвен.

Но он решил остаться. Девушка была классная. Мужчины любят усложнять то, что по сути очень просто.

Богумил продолжал рассказывать:

– Она воспитывалась в доме, где не было отца, потому что он их с матерью бросил и уехал на другой конец Польши. От матери Клара без конца слышала жалобы на мужчин, что они подлые типы, одни обманщики. Конечно, она ей не верила, да и кто поверит матери, от которой ушел мужчина. Ей было шестнадцать лет, когда она забеременела от какого-то парнишки – ее ровесника. Мать отвела девочку к врачу на аборт. Через год она вышла замуж за морского офицера, который тоже начал с того, что заделал ей ребенка. Родилась девочка, но когда ей исполнилось два года, неожиданно пришла повестка из вендиспансера на обследование и ее, и ребенка, потому что муж где-то там заразился от портовой проститутки. Клара развелась, вылечилась. И теперь нас ненавидит. Ей вспомнились неприятные поучения, которыми пичкала ее мать и которые подтвердила жизнь. Хотите услышать еще что-нибудь?

– Нет, – сказал Эвен, – это уже почти целая книга, а я не литератор. Скомпоновано все прекрасно. Как на ваших картинах. Видна архитектура дерева, но материала я не чувствую. В настоящем дереве текут соки, снизу вверх, что-то там несут, что-то забирают; одним словом, существует целая биология дерева. Все кубики из вашего рассказа можно разбросать и снова совершенно иначе сложить. Если, к примеру, я вам скажу, что она родилась лесбиянкой, то как это все сложится? Она пыталась бороться со своими склонностями и отдалась парнишке, который ее оплодотворил, и плод пришлось удалить. Хотела освободиться от ворчливой матери и быстренько вышла замуж, поскольку это был единственный путь к самостоятельности. С мужем девушка не испытывала удовольствия, он это чувствовал, отсюда его визиты к проституткам, где он и заразился. Тогда ваша Клара нашла повод, чтобы от него избавиться. И вообще избавиться от мужчин. Сейчас, как вы сказали, у нее очень красивая подружка…

– Вы так думаете? – опечалился Богумил.

– Я так не думаю. Просто я хотел доказать, что из этих кубиков можно складывать различные фигуры в зависимости от того, в чем хотят убедить или что вообще знают о человеке. Можно исходить из комплекса отца, которого ей так не хватало в детстве. Все хотели быть любовниками и никто отцом.

– Понимаю.

– Можно исходить из комплекса матери – в период детства и сексуального созревания идентифицировать себя с властной и стремившейся всем руководить матерью; то есть она хочет беспрерывно владеть мужчинами, а постоянно попадает на сильные личности, таким, возможно, был ее муж или вы. Добиться ее может только человек слабый, безвольный.

– Понимаю.

– Вы о ней, дружище, ничего не знаете. Может быть, в ранней молодости она болела какой-нибудь заразной болезнью, а может, занималась спортом, и какой-то идиот тренер, дал ей стероиды, как это случилось с молодыми пловчихами в одной стране. И вот наступила гипертрофия клитора.

– Вы жуткая свинья, господин Эвен.

– Потому что из одних и тех же кубиков строю различные истории? Ведь вы можете себе выбрать ту, которая сопутствует вашему представлению о мире. Если бы вы были писателем, то выбрали бы сюжет в зависимости от читательского спроса. Это могла бы быть история психологическая, социологическая, психоаналитическая и даже гинекологическая. Правда в подобных случаях не имеет никакого значения. Возможно, любая из этих историй правдива.

– Вы должны мне сказать правду, господин Эвен, – настаивал Богумил Р. Он уже слишком много выпил, но продолжал подливать себе водки. – Вы должны с ней познакомиться и сказать мне правду. Потому что я готов на этой девушке жениться.

Эвен постучал себя пальцем по лбу.

– На этот раз вы сами начинаете переставлять кубики, дружище. Снова сочиняете какую-то историю.

– Я должен ее иметь, понимаете. Я должен иметь эту девушку, даже если бы мне пришлось жениться, – повторял он без конца, до полного отупения. – Она сейчас сюда придет позировать. Вы ее расспросите и скажете мне все как есть, а не одну из ваших версий.

– Это вряд ли удастся сделать, – сказал Эвен и налил Богумилу водки.

А потом пришла Клара. В плохо скроенном платьице, заштопанных колготках. С вызывающим макияжем на лице она выглядела много хуже, совсем иначе, чем на картине. Взглянув на пустую бутылку, на покрасневшие глаза Богумила, девушка пренебрежительно сказала:

– И так с самого утра? А ночью, похоже, были шлюхи, как водится у Богумила.

– Ты не права, – неожиданно Богумил протрезвел, – коллега приехал из деревни, чтобы договориться о своем участии в выставке. Он у меня сидит часа три.

– Вы тоже художник? – спросила Клара, подав Эвену руку, которая показалась ему негнущейся, словно деревянной.

– Да. Только не самый удачливый.

– Это видно. На вас одежда бедная, – презрительно ответила девушка. – Позировать сегодня не буду, Богумил. Не собираюсь раздеваться при этом господине. Нечего устраивать здесь какой-то порносеанс.

– Конечно, конечно, – покорно согласился Богумил. – Может, выпьешь? У меня есть сардины и водка.

– Мне все равно.

Богумил как-то съежился, куда-то пропала его самоуверенность. Его руки стали непослушными, возможно, под влиянием водки, а возможно, на него подействовал ее приход. У него постоянно что-то падало – то открывалка для консервов, то нож, которым он резал хлеб.

– Эвен восхищался моей картиной, Клара. Вернее, тобой на этой картине, – рассказывал он.

– А мне не интересно, – заявила девушка.

Богумил разлил водку по рюмкам.

– Я не буду пить, – вдруг сказала она.

Пришлось пить вдвоем. Хотя выпил только Богумил, потому что Эвен свою рюмку отставил.

– Черт подери, ведь я приехал на машине, – объяснил он. – Мне же, идиоту, надо возвращаться.

– Никуда ты, дорогой, не поедешь, – нежно обнял его Богумил, – останешься у меня на ночь, пока не протрезвеешь. Будем пить до утра, пока не станем трезвыми как стеклышко.

– И позовете девок, – сказала Клара. – Это Богумил умеет делать.

– Да, да, позовем девок, много девок! – кричал Богумил. – Ты тоже девка.

– Девка, девка, – засмеялась она и немного отпила из своей рюмки, – но тебе не дам. Другим дам, а тебе нет.

Богумил снова выпил.

– Я тебе расскажу всю правду о ней, Эвен, – пьяно бормотал художник. – Она верит в прекрасную большую любовь. Дурочка. Не знает, что именно я и люблю ее прекрасной большой любовью. И женюсь, ей-богу, женюсь на ней. А может быть, и нет.

Клара долила себе немного водки в пустую рюмку.

– Богумил, ты должен меня рисовать, – сказала она насмешливо. – Бери в лапу кисть и маши ею. Быстро.

Она сняла платье, колготки, оставшись в бюстгальтере и трусиках. Стройные ноги возбуждали.

– А может быть, ты закончишь картину? Как тебя зовут?

– Франчишек.

– Ну, так бери кисть у мастера, – приказала она.

Богумил поплелся в ванную, откуда донеслись громкие звуки рвоты. С помощью Клары Эвен вытащил его из ванной почти в бессознательном состоянии и положил на пол за стопкой прислоненных к стене подрамников.

– Ему хватит, – пробормотал Эвен.

– Так у него всегда, – она взяла платье.

– Подожди, – сказал Эвен и вырвал платье из ее рук.

– Сумасшедший, – иронически засмеялась она.

Он сильно ударил ее по лицу. Потом еще раз, с другой стороны. Захваченная врасплох, Клара даже не вскрикнула, а закрыла себе рот и лицо руками. Он сорвал с нее бюстгальтер и толкнул на диван.

Девушка хотела вцепиться ему в глаза, но Эвен снова ударил ее по лицу. И опять толкнул на диван. Она хотела закричать, но Эвен укусил ее в губы. Когда он схватил девушку за резинку трусов, Клара замерла.

– Подожди, – сказала она спокойно, – это новые трусы. Я их только вчера купила.

Она спустила трусики и движением ноги сбросила их на пол. Девушка стояла перед ним нагая и нагло смотрела ему в лицо. На щеках видны были красные следы от пальцев. Он снова подтолкнул ее к дивану, но, уже лежа, она сильно сжала ноги. Ему пришлось их раздвинуть коленями и локтями. Девушка вскрикнула, когда Эвен укусил ее грудь. Потом на какой-то момент руки Клары обхватили его шею. Когда он заканчивал, Клара уже не реагировала, лежала как мертвая, безразлично глядя на него[60].

– Сейчас я пойду в милицию, – сказала она.

– Никуда ты не пойдешь, – ответил Эвен, зевая.

– Откуда ты знаешь? – она коснулась пальцами кровоточащей губы.

– Я понял, что тебе нужно, когда Богумил сказал тебе: «ты, девка», а ты улыбнулась и впервые взяла рюмку.

– Ты слишком сильно меня бил, – отметила она, поглаживая свое лицо. – Ты скотина.

– В следующий раз буду бить слабее.

– Следующего раза не будет.

– Ты все это говоришь только для того, чтобы снова получить по лицу, – засмеялся Эвен. – И все делаешь, лишь бы спровоцировать мужчину на грубость. Только они слишком хорошо воспитаны. Этот адвокат мог тебя просто избить, вместо того, чтобы выставлять голой в коридор.

– Ты где живешь? – спросила она, поправляя волосы перед зеркалом, висящим у двери.

– Нигде.

– Я тебя все равно найду, если захочу, – бросила она, как раньше, презрительно. – Мне Богумил скажет.

– Ничего он тебе не скажет. Я не люблю таких женщин. Уж больно ты быстрая.

– Это я только в первый раз, – оправдывалась она и попросила дать носовой платок. Потом вытерла разбитую им губу. Эвен взял ее под руку и подвел к двери.

– Оставь себе этот платок, – сказал он. – Нельзя с такой губой ходить по улице. И уходи. Ты глупая и вульгарная. Я страшно не люблю бить женщин.

– Может, я и глупая, – сказала Клара, – но она у меня точно такая же, как у умных. Я тебя найду.

* * *

Я написал о Франчишке, Богумиле и Кларе киноновеллу и послал ее Петру, зная, что новеллу все равно не примут. Но я был доволен, что выполнил обязательство и никто не может иметь ко мне претензий. Впрочем, я уже думал о новом романе, замысел которого начинал вырисовываться в моей голове после ночных визитов к доктору Гансу Иоргу.

В один прекрасный день я услышал приглушенные звуки, словно кто-то далеко стрелял из пистолета и лес отвечал ему глухим звуком. Озеро ожило, время от времени его замерзшая поверхность словно начинала дышать, и глубокому вздоху сопутствовал треск раскалывающегося льда. Озеро гудело, стонало, стеклянную гладь перерезали похожие на молнии глубокие трещины.

Во время прогулки я увидел Розалию и договорился с ней встретиться поздно вечером возле кормушек на 138-м участке. В кормушках сена было уже мало, но мне казалось, что это вряд ли нам могло помешать. Когда я там появился, Розалия уже ждала, ее лошадь стояла привязанной к жердям и жевала остатки сена, предназначенного для оленей и косуль. По лестнице мы забрались под крышу и, лежа рядом, целовались до потери сознания. Она расстегнула куртку и блузку, чтобы я мог ласкать ее груди, но когда я хотел снять с нее брюки, она вырвалась, соскочила на землю и, смеясь, ускакала. Теперь мне понятно, почему мужчины называют ее «шлюхой». Мне также стали понятны, впрочем, понятны были и раньше, все ее радости и печали, и я знаю, как она могла бы от них освободиться. Я мог бы это сделать, но не люблю ее и не хотел бы, чтобы она полюбила меня.

* * *

И снова мы шли с Иоргом через мощенный камнем двор замка, а ветер раздувал полы наших белых медицинских халатов и приносил острый, соленый запах водорослей. Сквозь шум моря, которое билось о выщербленные прибрежные скалы, до моих ушей доносился чей-то крик, кто-то отчаянно повторял мое имя, но эти голоса тонули в звоне колоколов, а возможно, их заглушало эхо наших неровных шагов, гулко раздающихся под готическими сводами ворот. «Не кричи, – просила меня Барбара, – каждую ночь ты срываешься со стоном, который совсем не напоминает любовные стенания». Фигура Иорга уменьшилась, он становился похож на карлика, но потом снова увеличилась до гигантских размеров, мне казалось, что голова Иорга касается облаков. Мне также представлялось, что он прозрачный, и сквозь него я видел виноград, взбирающийся по шершавой стене.

– Не будьте смешным, дружище. Когда я писал «Декамерон», вы сочиняли «De republikа еmandanda». Вы ведь знаете, что мы любим поминать усопших. «Наш народ так в прошлое вжился, спускался во все могильные склепы, с трупами, с умершими сдружился». O Melibe, deus nobis hec ocia fecit[61], он всегда будет для нас Богом.

Был Вергилий и был Гораций, и существует также еженощная случка. Бывают матрицы более твердые, чем сталь, тверже, чем эти готические станы. Не исследуйте механизм подводной лодки, если вы хотите понять «Ветер с моря». Скорее, нужен фимиам. Прошу вас нюхать его так долго, пока на вас не снизойдет откровение. Знание продолжает оставаться в тупике, кроме того, оно герметично и замкнуто само в себе. Лучше почаще беседуйте с умершими королями и дуйте в золотой рог. «Obnubilatio lucida», [62] – кричите вы?

Конечно, сумеречное состояние бывает, но медицина не знает понятия «Доктор Джекилл и мистер Хайд». Это всего лишь литература. Человек не может раздвоиться до такой степени, чтобы попеременно появлялось двое людей. Само собой разумеется, что в явном помрачении в определенной степени доходит до раздвоения личности. Из показания свидетеля Федора Достоевского мы знаем, что Раскольников неоднократно испытывал состояние помрачения, страдал от головных болей и до момента совершения преступных действий у него дрожали руки. После совершения убийства «он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки все еще дрожали». Прошу обратить внимание на момент, когда обвиняемый обыскивал квартиру ростовщицы сразу же после совершения преступных действий: «Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу овладевать им; минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал о главном и прикреплялся к мелочам». И дальше: «Он плохо теперь понимал себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался». И дальше: «Не в полной памяти он прошел и в ворота своего дома; по крайней мере, он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре». И дальше: «Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи (…). Так пролежал он очень долго. Случалось, что он как будто и просыпался, и в эти минуты замечал, что уже давно ночь». Уважаемый суд! В некоторых сумеречных состояниях поведение больного может быть до такой степени сконцентрировано, а его мыслительные способности формально упорядочены, что неспециалисты иногда не замечают в больном ничего странного. Больной способен выполнять сложные задачи, путешествовать, работать на предприятии, совершать преступления и заметать после них следы. Однако все его действия противоречат характерологическому облику и темпераменту данной личности. После выхода из сумеречного состояния случается частичная или полная амнезия или, другими словами, утрата памяти о совершенных поступках. Уважаемый суд! Не вызывает сомнения тот факт, что Раскольников не был по своему характеру преступником – наоборот, он испытывал отвращение ко всякому насилию. Страшное преступление им было совершено как бы вопреки своей натуре. Принимая во внимание тот факт, что у Раскольникова, возможно, была височная эпилепсия, у него могло произойти – как это литературно называется – раздвоение личности. Он, человек по природе своей мягкий и жалостливый, неожиданно оказался способен совершить чудовищное преступление, а потом, в конце концов, вернулся к своему образу жизни. После выхода из сумеречного состояния он не смог вспомнить все свои действия, у него оставались островки беспамятства, которые свидетель Достоевский приписывал временной потере сознания. Впрочем, уже в момент совершения преступного акта на какое-то время могло вернуться его обычное состояние, отсюда одни впечатления накладываются на другие. Были моменты, когда он не знал, кто он, где находится и что делает. Как говорит свидетель Достоевский, Раскольников «до того уже потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к дворницкой и растворил ее. Если бы дворник спросил его: „Что надо?“ – он, может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было…». Прошу обратить внимание на явный автоматизм поведения обвиняемого Раскольникова. Инструмент преступления он не бросил где попало, а отнес на место в дворницкую и прикрыл поленом. В Раскольникове победила врожденная для его нормального состояния большая честность, поэтому «взятый взаймы» инструмент он отнес на место, чтобы вернуть хозяину. Уважаемый суд! Вам известен пример человека, который любил жену и детей, но однажды ночью встал с кровати, взял топор, убил их и спокойно лег спать. Утром он ничего не помнил и был потрясен содеянным. В сумеречных состояниях больной не способен руководить своими поступками, а тем самым не должен подвергаться наказанию. В таких случаях мы также не рекомендуем помещать человека в стационар. Современная медицина, в принципе, не знает случаев, чтобы явное помрачение могло повториться, хотя и не исключает такой возможности. В нынешней ситуации я предлагаю использовать исключительное смягчение наказания, согласно статье уголовного кодекса, которая говорит…

Ганс Иорг открыл дверь камеры Раскольникова.

– Можете идти, – сказал он мягко. – У ворот клиники вас ждет Соня.

У меня глаза были полны слез. Плакал также и Ганс Иорг. Сквозь слезы фигура Раскольникова расплывалась как в тумане, неотчетливо видимая, она удалялась все дальше и дальше.

– Почему вы не хотели стать психиатром, господин Эвен? – сказал он, обратившись ко мне. – Нами пугают, это правда, но ведь мы делаем много хорошего.

– Но «Постороннего» вы не выпустили, – напомнил я.

– Действительно. Однако его не умертвили. Вы помните его потрясающее равнодушие, его замечательное ощущение чуждости? Тут представлены три основные проявления шизофрении: аутизм, аффективная тупость, диссоциация. Следующие симптомы – это обман зрения, мания величия и бред отношения. Аутизм «Постороннего» прекрасен, неповторим. Или это его притупление чувств. Он даже не помнил, когда умерла его мать, вчера, сегодня или позавчера. Но время торопит, доктор Эвен. Прежде чем петух прокукарекает три раза, мы все должны исчезнуть. Вот следующая камера. Здесь живет герой «Падения».

– Да, господин Иорг, – сказал я. – Как мы помним из разного рода рассказов, когда-то это был красивый адвокат, ценящий комфорт, любящий свою профессию и радости жизни. Как он выглядит сегодня? Я цитирую: «Посыпав голову пеплом, неспешно вырываю на ней волосы и, расцарапав себе ногтями лицо, сохраняя, однако, пронзительность взгляда, стою я перед всем человечеством, перечисляя свои позорные деяния, не теряя из виду впечатление, какое я произвел, и говорю: „Я был последним негодяем“»[63].

Его болезнь началась раньше: «Как раз в ту пору у меня немного расстроилось здоровье. Ничего определенного, просто какая-то подавленность, с трудом возвращалось былое хорошее настроение. Я обращался к врачам, мне прописывали всякие укрепляющие средства. Бывало, подбодришься, а потом опять раскиснешь. Жить стало невесело: когда какая-нибудь болезнь подтачивает тело, сердце томит тоска».

И вот в объятиях любовниц наш герой начинает испытывать равнодушие, перестает все принимать близко к сердцу. Цитирую: «Единственное глубокое чувство, которое мне случилось испытывать во всех этих любовных интригах, была благодарность, если все шло хорошо, если меня оставляли в покое и давали мне полную свободу действий».

К сожалению, процесс аффективной тупости не останавливается, а начинает углубляться. Вскоре происходит памятная сцена на мосту, когда наш герой видит падающую в реку женщину и слышит ее крик о помощи. Как он реагирует? «Я стоял неподвижно, прислушивался. Потом медленно двинулся дальше. И никого не предупредил». Итак, произошло уже патологическое притупление чувств. Он не только сам не поспешил на помощь, не позвал на помощь тонущей, но даже никому об этом не сообщил. Потом начался бред отношения, когда ему казалось, что все, даже знакомые, насмехаются и издеваются над ним. Цитирую: «Мне казалось, что каждый встречный смотрит на меня с затаенной усмешкой. В ту пору у меня даже было такое впечатление, будто им хочется дать мне подножку». И дальше: «Больше всего враждебности я встречал среди тех, с кем имел только шапочное знакомство и сам хорошенько их не знал». А позже последовала мания величия. Больному тогда кажется, что он призван осуществить великие цели, им руководят могущественные силы, которые открыли ему – единственному и избранному – какую-то истину. Цитирую: «Однако мне сначала нужно было привести в порядок свои открытия и уладить дело с насмешками моих современников. С того вечера, когда меня позвали к ответу – а ведь меня действительно позвали, – я обязан был ответить или по крайней мере поискать ответ». А потом он кричит: «Ибо я – начало и конец, я возвещаю закон». И дальше: «Во всяком случае, я несколько недель исполнял обязанности папы Римского, и притом самым серьезным образом». И дальше: «Да вы и не очень-то доверяйте моему волнению, моему умилению и бредовым моим речам. Они целенаправленны». Появляются также и обманы зрения. Во время путешествия на пароходе он отмечает: «Вдруг вдали на поверхности синевато-серых волн я заметил черную точку. Я сразу отвел глаза, сердце у меня забилось. Когда я снова заставил себя посмотреть в ту сторону, черная точка куда-то исчезла».

В жизнь адвоката Кламанса болезнь вселяет страх и беспорядок. Он переезжает в бедную каморку без кастрюль и мебели, перестает читать. Впадает в крайний аутизм. Он начинает жить только для себя и исключительно собой, в своем замкнутом мире, стремится к полной изоляции, ему уже не нужны контакты с другими людьми, и он не хочет соприкасаться ни с чем. О чем он мечтает? «Мне хочется крепко замкнуть ворота моего маленького мирка, где я и царь, и папа Римский, и судья».

– Дамы и господа, – сказал Иорг, – здесь мы имеем подробно описанный процесс шизофрении. Если бы это сделал врач, описание оказалось бы в архиве той или другой больницы среди десятков тысяч подобных документов. Но этим случаем занялся Альбер Камю и придал ему значение огромной метафоры. Здесь мы, дамы и господа, должны на что-то решиться. Или мы согласимся с тем, что мир психически больных людей лучше, мудрее, истиннее нашего и тогда мы не будем их лечить в психиатрических больницах, или все же будем их лечить, поскольку наше видение более верно и совершенно. Давайте условимся еще об одном: либо мы отрицаем психиатрию и тогда, когда нам придется судить людей за преступление, не будем вызывать психиатров, чтобы они вникли в мотивы человеческих поступков, и запретим им влиять на приговоры подобными заключениями: «Этот человек не может быть подвергнут наказанию, поскольку он не понимал, что делает, он психически болен». А раз так, раз он не понимал, что делает, то почему мы должны считать, что он знает, о чем говорит? И к тому же излагает какую-то важную для нас истину? Разве что мы верим, будто устами сумасшедшего говорит какое-то высшее существо: Бог или кто-то в этом роде. Тогда давайте встанем на колени перед судьей – кающимся грешником, пусть он будет для нас королем и папой. Каждый врач-психиатр может рассказать писателям и критикам историю десятков подобных «падений», вызванных психической болезнью. Прекрасный адвокат, врач, инженер на вершине славы и богатства, опускается и деградирует в социальном смысле. Вся современная психиатрическая наука посвящена как раз борьбе за возвращение этих, часто очень способных людей, в нормальное общество. Бред человека в горячке, хотя иногда и кажется нам логичным и в художественном смысле интересным, остается всего лишь бредом, ибо вызван он не сознанием, а бессознательностью. Маленький ребенок иногда может «открыть» нам какую-то великую истину, психически больной может неожиданно высказать необыкновенно точное наблюдение, но нужно помнить, что это случилось в известной степени без участия их сознания, и лишь нам, нормальным людям, кажется новым и удачным. Это мы, фильтруя высказывания через сумму своих знаний и опыта, оцениваем их «правильность» или «новаторский характер».

Иорг продолжал:

– Довольно интересной бывает речь шизофреников. У больных шизофренией людей формы речи бывают самые удивительные. Есть и такие, язык которых не вступает в противоречие с правилами нормативного языка, он отличается лишь содержанием сказанного, выражающего параноидальный либо магический тип мышления. Существуют больные, которые создают свой собственный язык, пародирующий языковой материал, полученный в результате своего индивидуального развития. Самым частым типом деформации в диссоциированных текстах являются словесные неоморфизмы, криптологизмы, неоглоссы. Примером первого типа может служить все творчество Стриндберга, а особенно его автобиографические произведения, среди них «Инферно», являющееся просто прямой записью психопатических переживаний. Согласно эстетике Морьера стиль Стриндберга является параноидальным, в нем появляется патологическое усиление индивидуального, символического восприятия представлений. Зато в качестве примера второго типа языка шизофреников можно рассматривать произведения Сведенборга. Для него каждая гласная и согласная имели символическое значение. Также и Жерар де Нерваль, который всю жизнь страдал от рассеянного психоза, является творцом диссоциированного языка: он дал начало таким литературным направлениям, как дадаизм и сюрреализм. Конечно, это не значит, что дадаисты или сюрреалисты были безумцами. Они просто сознательно приняли стиль гебефренической[64] и шизофренической речи, чтобы развлечь читателей.

А творчество Джойса? Его язык полон причудливой символики, галлюцинаторных сцен, далеких ассоциаций, течением мысли напоминающих сны и видения у больных шизофренией. У него часто встречаются неологизмы, словесная смесь из далеких по смыслу понятий или слов, взятых из разных языков, особенно в «Finnegane Wake»[65].

Известно, что дочь Джойса болела шизофренией и, как пишет сам Джойс, она говорила на странном, непонятном для окружающих языке. Но, по его словам, он прекрасно ее понимал. И психопатический мир переживаний его дочери вдохновил Джойса написать «Finnegane Wake», над которым критики ломают себе сейчас головы. И смогут это делать до скончания мира, расшифровывая криптологизмы и неоглоссы, находя в них постоянно новый подспудный и тайный смысл. Ибо когда больной шизофренией простолюдин, стремясь отогнать от себя мучающих его дьяволов, кричит на своем шизофреническом языке какие-то непонятные слова, – никто на него не обращает внимания. Зато если на подобном языке начинает говорить великий художник, каждый готов себя увековечить комментарием к его словам либо кодом к его удивительному языку. Ну, если бы только этим все и ограничивалось. Нам пытаются внушить, что язык больных более точен, совершенен по сравнению с языком нормальных людей. Быть шизофреником, иметь его удивительное видение мира, пользоваться его диссоциированным языком стало заветной мечтой некоторых художников. Нас радует это явление, дамы и господа. Со всего мира великие авторы прибывают к нам, чтобы искать своих героев. Очень хорошо, что так называемый нормальный человек отошел на второй план и что его забыли. Итак, дамы и господа, я подвожу итоги: существуют два литературных направления – изображение психически больного человека в столкновении с нормальным обществом и второе направление: столкновение нормального человека с ненормальным обществом или с ненормальной ситуацией. Первое направление стало в настоящее время доминирующим, и его с успехом разрабатывают литераторы. Достаточно вывести психически больного человека на улицу современного города, в контору, на фабрику, в салон, на пляж, как сразу же появится множество более или менее драматических и забавных ситуаций. Разработка второго направления кажется несколько более трудной, поэтому писатели так охотно обращаются к годам оккупации, к жизни в концлагерях, к годам фашизма. Гитлеровская Германия была параноидальной, ненормальной, положение в лагере было похоже на кошмарный сон шизофреника. И вот туда вводят нормального человека: он страдает, любит. Столкновение его нормальности с этим кошмарным миром также дает прекрасный художественный эффект.

Труднее всего показать нормального человека в нормальном обществе. Художник в таком случае должен создавать ситуации крайние, необыкновенные, чем и достигает драматизма. Однако такого рода творчеством могут заниматься лишь очень образованные писатели, имеющие самые полные знания о человеке и о мире. Вот кто-то кого-то переехал на шоссе. Вот рядом с нами, в соседней квартире, убили человека. Вот где-то произошел пожар. Вот чей-то ребенок попал под машину. Вот умирает близкий нам человек. Вот ты узнала об измене собственного мужа. Вот твой сын оказывается вором. Вот перед тобой стоит выбор – либо смириться с явным произволом, либо бороться за справедливость. Сотни неожиданных, необыкновенных ситуаций. Не важно, как поступит больной человек, когда на шоссе задавит прохожего; важно, как будет себя вести так называемый нормальный человек.

– Дамы и господа, – продолжал Иорг. – Много лет назад литература выполняла различные функции. Он учила порядочной жизни, как рожать и воспитывать детей, географии и медицине, знанию трав, образу жизни и мышления, борьбе с колдуньями и общению с духами. Литература бывала также концепцией судьбы и исследованием человека, историей величия и падения личности, а также общественных групп и классов. Сегодня от нее уже ничего не требуют. Ей не надо воспитывать – дидактизм, отвергнутый и высмеянный, перешел на второй план литературы, в книги для детей и юношества. Ей не надо никого учить – для этого существуют научно-популярные книги. Ей не надо ни за что бороться, указывать истины, потому что истины относительны или диалектически меняются. Ей не надо развлекать, для этого выпускается так называемая «легкая» литература. Художественная литература напоминает мешок, в который можно все бросить и все вынуть без всякой последовательности и ответственности. Современный роман не обязан иметь ни конструкции, ни фабулы, не должен рассказывать о конкретном человеке или конкретном мире, он может существовать без героя или с героем, который сначала может появиться как мужчина, чтобы через какое-то время стать женщиной. Роман может быть монологом или диалогом, может быть фрагментом выдуманного мира. Он вообще не обязан чем-то быть, в крайнем случае просто набором слов. Может быть собой, но и своим отрицанием, собственным «эго» и собственным «анти». Поэтому люди отворачиваются от художественной литературы и обращаются к литературе факта, которая представляет хоть какую-то концепцию человека и его судьбы. Они читают дневники и мемуары реально существующих людей, жадно слушают их излияния. Им нужна какая-то индивидуальная или коллективная истина, они хотят извлечь пользу из чужой жизни.

Я услышал далекие отзвуки колоколов. Возможно, они призывали к заутрене?

* * *

– Почему литературные критики так не любят моего героя? – спросил я Ганса Иорга.

– Естественно, ведь он профессионал.

– Я не совсем понимаю.

– Во всех искусствах, а любовь ведь тоже является искусством, критики ценят только дилетантство. Обратили ли вы внимание, что они, как Мессию, ждут любой «самородный талант»? Вспомните, с какой иронией критики подходят к каждому профессиональному писателю или режиссеру, говорят «этот старый ремесленник». Профессионализм в искусстве им постоянно кажется подозрительным. Они не знают, что на одного гения должна работать сотня профессионалов, а гении рождаются только в тех странах, где высоко ценится художественное ремесло. Гений должен тоже стартовать с какого-то уровня. Если кто-то захотел бы полететь на Юпитер, то ему придется начать полет не с Земли, а с Луны. Между современной критикой и читателем существует все увеличивающаяся пропасть, потому что рядовой современный человек ценит прежде всего профессионализм. Когда он болен, то любит обращаться к врачу-специалисту, когда у него сломается автомобиль, то предпочитает, чтобы гайки ему привернул хороший слесарь. Он хотел бы быть уверен, что автор знает, как делаются книги, что он закончил сколько-то там факультетов, знает сколько-то языков и состряпал вещицу как можно лучше. Даже если он видит убийцу или бандита, то любит, чтобы это был профессиональный бандит, а не какой-то там любитель, действующий спонтанно и случайно. Точно такое же отношение было бы, если бы ему предоставили возможность видеть на экране соблазнителя. Заинтересовал бы его скулящий любитель или, может, он с увлечением следил бы за похождениями профессионала, который знает, как надо подойти к женщине? Зритель думает: донжуанов-любителей и так полно вокруг, в учреждении или на фабрике, лучше уж смотреть на специалиста за работой. И вы ему показали профессионала. Правда, дело осложняется тем, что вы в какой-то момент испугались. Почему вы не закончили истории с Ингрид, с этой женщиной-полицейским из Франкфурта?

– Приехал Петр и отклонил это предложение.

– Не обманывайте самого себя. Вы собирались показать, как действует профессионал, поскольку предыдущая история, с Ритой, была всего лишь первой пробой. Но когда ее раскритиковали, вы тут же отступили. Впрочем, давайте проанализируем этот вопрос в контексте традиции. Существует ли какой-нибудь прототип соблазнителя? Казанова и Дон Жуан и больше никого, друг мой. Хотя Казанова никогда не был соблазнителем в полном смысле этого слова, а просто авантюристом, который через женщин старался либо добыть деньги, влияние, либо выйти целым и невредимым из какой-нибудь аферы. Выходит, Казанова отпадает, ибо его в действительности женщины не очень-то интересовали. То же самое и с Дон Жуаном, которого, впрочем, на самом деле просто не было. Правда, один испанский дворянин, Мигель де Монара, родившийся в Севилье в 1625 году, так вжился в этот образ, что многие авторы путают его с мифической фигурой, тем самым доказывая свое невежество. Еще до знаменитого «Дон Жуана» Мольера два итальянских писателя сочиняют комедию под названием «Каменный гость», а чуть позже два француза, Доримон и Вилье, создают пьесу «Каменный пир, или Греховный сын». Проблемой Дон Жуана занимались также романтики – Байрон, Граббе и Николе Во. Он интересовал Пушкина и Толстого, Бальзака, Мериме, Дюма, Бодлера, Ростана, Монтерлана, Дени де Ружмона. Занялся им и Теофиль Готье в своей знаменитой «Commйdie de la mort»[66], а также Анри Лаведан в пьесе «Маркиз де Приола».

Нам знаком музыкальный «Дон Жуан» из произведения Моцарта, известны кинематографические Дон Жуаны, я назову только фильмы «Дон Жуан и Фауст» Марселя Лербье, «Дон Жуан» Кросленда и упомяну прекрасного Дугласа Фербенкса в «Частной жизни Дон Жуана». К почитателям Дон Жуана относился также Альбер Камю в своем знаменитом «Мифе Сизифа» и многие другие авторы, которые представляли нам великого соблазнителя как негодяя и распутника либо как достойного уважения очаровательного человека. Итак, нет рецепта на то, как должен выглядеть соблазнитель нашего времени, то есть современный соблазнитель. Однако не вызывает сомнения тот факт, что интерес к такого рода проблеме полностью соответствует правильно понимаемой литературной традиции. Современная медицина тоже не имеет однозначного мнения о Дон Жуане. По оценке одних авторов, донжуанизм[67] – просто вид извращения, который надо лечить при помощи психоанализа.

Ссылаясь на Фрейда, они считают, что Дон Жуан – это человек, который не справился с эдиповым комплексом[68] и в каждой женщине страстно желает видеть мать.

Его трагедия основана на том, что всякая женщина, которая ему отдается, перестает быть для него матерью. И так он ведет свою мучительную жизнь между матерью и легко доступной женщиной. По мнению других авторов, тоже ссылающихся на Фрейда, каждый мужчина питает подавленные гомосексуальные склонности. Когда Дон Жуан соблазняет замужнюю женщину, он подсознательно распространяет этот акт и на мужа своей жертвы. В книге «Дон Жуан и двойник» доктор Отто Ранк, бывший ученик и сотрудник Фрейда, дает еще одно объяснение. Он напоминает миф о Зевсе и Амфитрионе. Бог принимает образ мужа, чтобы соблазнить неприступную жену. Таким образом, движущей силой Дон Жуана было бы в таком случае желание оплодотворить женщину, чтобы его душа жила в ее потомстве, как это сделал «бог-любовник», то есть Зевс. Как видно из сказанного, концепция Ранка мало отличается от точки зрения, которую представили Кьеркегор и Ницше, заявлявшие, что Дон Жуан по своей сути не знает соперников в любви, вот почему он не относится к мужчинам как к врагам; наоборот – покорение женщины под боком ее мужа доставляет ему настоящее удовольствие. Современная медицина не может однозначно объяснить ни концепции «Дон Жуана», ни проблемы донжуанства. В такой ситуации любая трактовка этой темы может быть новаторской. Что касается меня, мысль увидеть Дон Жуана как человека, обремененного комплексом вины в результате слишком легкомысленного отношения к женщинам в молодости и искупления этой вины в форме лечения женщин от половых неврозов, кажется вполне приемлемой при условии, что это будет профессионал высочайшего класса, а не тип, проявляющий любовь к математике. А именно это и есть та чепуха, которая нравится критикам.

– Вы правы. Я испугался.

– Вот именно. И поэтому вы наболтали Петру всякие там глупости о брелочках, о шкале Эвена. Вы знаете так же хорошо как и я, что соблазнитель-профессионал имел бы в кармане не брелочки, а небольшой арифмометр или миникомпьютер. И первый вопрос, какой он задал бы женщине, касался бы даты ее рождения. Ибо настоящий специалист в этой области наверняка читал работы известного физиолога доктора Хэмпа и физиотерапевта доктора Лемперта. И он знал бы, как и вы, что такое «биологические часы» женщины. Ему известно, что бывают периоды, когда женщину обольстить или невозможно, или очень трудно, а бывают моменты, когда это сделать легко.

– Но такой подход ужасен, господин Иорг, – я даже съежился на стуле.

– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Иорг. – Такова реальность. И либо вы пишите об этих вещах честно, либо вообще незачем писать. И читателей вы не удовлетворите, и критика будет против вас. А как вы собирались описать сцену между соблазнителем и этой вашей Ингрид, которая лежала на пляже и при одной только мысли о сближении с каким-нибудь мужчиной у нее появлялось чувство тошноты? Неужели ваш соблазнитель сделал бы это в стиле современного автора: «Хорошая сегодня погода, не правда ли, фройляйн?». И получил бы такой отпор, что быстро бы перенес свое одеяло в другое место. А как бы поступил ваш герой? Лег бы где-нибудь рядом и рисовал бы пальцами на песке. А потом вдруг нарисовал бы небольшой прямоугольник и обратился к Ингрид: «У меня к вам просьба. Не могли бы вы нарисовать в этом прямоугольнике человеческую фигуру, а я скажу о вас то, что вы еще о себе не знаете». Какая женщина не хочет услышать о себе что-то такое, о чем она не знает? И Ингрид нарисовала бы человечка в этом прямоугольнике. А он посмотрел бы потом на рисунок и довольно много узнал бы о ней, а по крайней мере то, что эта женщина испытывает отвращение к мужчинам. И сказал бы Ингрид об этом, чем ее наверняка поразил и одновременно заинтересовал. Она начала бы с ним разговаривать, а на следующий день на этом же пляже ответила бы на его поклон и не видела бы ничего плохого в том, что новый знакомый снова положил свое одеяло рядом с ее подстилкой, только на этот раз значительно ближе… Ибо соблазнитель-профессионал наверняка прекрасно знает известный тест в виде человеческой фигурки, карту человеческой индивидуальности, тест тематической апперцепции, проверку незаконченных фраз, тест Роршаха и Сонди, шкалу ценностей Аллпорта-Вернона и множество других проекционных и психометрических тестов. Думаю, что на пляже он использовал бы самый простой и легкий тест, тест человеческой фигурки, как вы когда-то сделали, когда, плывя на своей яхте, заметили на берегу палатку, а рядом с ней очень красивую женщину и очень красивого мужчину. Эта прекрасная женщина нарисовала в правом нижнем углу прямоугольника маленького мужчину без стоп и пальцев рук, а ее красивый супруг – мужчину с длинными волосами, а потом в шутку дорисовал ему еще платьице. Потом в сторонке вы сказали его красавице-жене, что в ту ночь вы пришвартуете свою лодку в полукилометре от этого места, у заросшего лесом берега и будете ее там ждать. В ту же ночь она пришла к вам, хотя видела вас первый раз в жизни, хотя ее муж был в сто раз красивее вас. Неужели вы показали какой-то фокус или околдовали ее? Вы просто узнали, что ее красивый муж – педераст, а лето было прекрасным, солнце грело ее гипофиз, будило ее страсть, и она была готова удовлетворить ее с первым попавшимся мужчиной. Эта женщина потом сказала вам, что ее муж работает директором школы, а когда его стали подозревать в связи с учениками, он тут же женился, чтобы не испортить себе карьеры и прекратить всякие разговоры об его гомосексуализме. Но с женой он так и не смог сожительствовать…

– Это правда, господин Иорг. Но разве мы имеем право давать людям в руки такого рода инструменты вмешательства в человеческую психику?

– Не вы их придумали. Они существуют. С давних пор. Кто много читает и интересуется медициной или психологией, тот знает, как стимулировать женщину.

– Но мораль, господин Иорг…

– Я вас не совсем понимаю. Кто сделал несчастной эту женщину? Вы или ее муж-гомосексуалист? Вы, по крайней мере, доставили ей немного наслаждения и радости. В киносценарии вы должны были на ней жениться и создать семью. Но вы на следующий день вернулись домой и с невинной миной объяснили жене, что не было ветра и вы не смогли вернуться к ней. В «Дон Жуане» Мольера встреченная вами женщина ругала бы вас, преследовала, засыпала проклятиями, говоря, что вы ее соблазнили и обманули. А в жизни? В нашей жизни? Через три дня в маленьком городке, недалеко от вашего дома, в ресторане на обеде с женой, вы встретили эту пару. Женщина вместо проклятий одарила вас деликатной и благодарной улыбкой, которая была не столь уж деликатной, если ее заметила ваша жена и сказала: «И почему все они так к тебе неравнодушны? Честное слово, куда не пойдешь, везде какие-то бабы пожирают тебя глазами». А вы сказали: «Ты как всегда все преувеличиваешь, моя дорогая…».

– Значит, нет спасения для моего героя?

– Мне очень жаль, но нет, – заявил Иорг.

* * *

Мне постоянно кажется, что у читателей этой книги может появиться чувство некоторой неудовлетворенности. Возможно, я должен писать о себе, о жене, сыне, дочери, о Петре, лесничем, который читает Хайдеггера и Кьеркегора, об агрономе, о Зофье и Розалии, о которой мужчины говорят «эта шлюха». Читатели любят истории о том, как живут другие, едят, ругаются, сожительствуют. В одном американском доме поставили несколько телевизионных камер, которые подсматривали обычную жизнь обычной американской семьи, – и это была настоящая сенсация. Старые писатели умели делать то же самое, они просто поднимали крыши домов либо снимали одну стену и на сотнях страниц позволяли нам наблюдать за жизнью какой-нибудь семьи – так родилась «Семья Тибо», «Сага о Форсайтах» или «Семья Уайтоуков». У нас популярны «Ночи и дни» и «Семья Матысяков».

Конечно, я мог бы описать такую семью Матысяков, в которой герои имели бы высшее образование и вели разговоры о литературе, а не об очередях за мясом. Я мог бы написать нечто вроде «Идеального супружества» Ван де Вельда, но более современное, полемизирующее с этим почтенным автором, которому казалось, что достаточно людей соответствующим образом положить в кровать и они будут счастливы. Сегодня мы знаем, что сексуальная психотерапия иногда бывает намного важнее, чем соответствующий «механизм акта». Но и этот механизм тоже важен, хотя к нему так пренебрежительно относится Фромм в своем «Искусстве любви». Как говорил один из моих профессоров, «воспаление легких аспирином не вылечишь. Но, дорогие коллеги, я вас просто умоляю, не пренебрегайте аспирином».

Когда-то перед писателями стояла простая задача. Они обычно использовали «непосредственную характеристику». На какой-то странице появлялся герой, и автор подробно описывал его внешний вид и духовный мир. Когда-то была обычная «речь», сегодня «речь ложно обусловленная». От писателя сегодня требуют интеллектуального лицемерия и «косвенной характеристики». Если я о ком-то напишу, что он «хороший» или «мудрый», то можете быть уверены, что вскоре я так направлю действие, что эта «доброта» и «мудрость» окажутся, по крайней мере, сомнительными. Если я пишу о себе, что являюсь «человеком компромисса» или что я «подлый», то вскоре сюжет будет развиваться так, что мой «компромиссный подход» станет сомнительным, так же как и моя «подлость». В современной литературе говорить о людях и вещах напрямик является большой бестактностью. Поэтому ни один уважающий себя интеллектуал не слушает «Семьи Матысяков». Другими словами, я вам ясно даю понять, что ваша неудовлетворенность беспочвенна, ибо если я пишу о Иорге, Эвене, о Рите или Марлове, и о тех, о ком я еще расскажу, то одновременно я косвенно говорю о себе, о своей жене, о сыне и дочери, о лесничем, агрономе, Зофье и Розалии, о Петре.

Но, может быть, я ошибаюсь? Возможно, вы об этом знаете, а ваше чувство неудовлетворенности вызвано совершенно другими причинами? Может, суть дела заключается в том, что я не рву рубашку на груди, не царапаю ногтями свое лицо, как это делал герой Камю, не мочусь на портрет какого-нибудь высокопоставленного лица, как это делал герой «Соглашения» Казана. К тому же я не выкладываю на дворе большую кучу книг и не жгу «Ромео и Джульетты», хотя знаю, что Джульетте надо было еще два года ждать первых месячных, не жгу «Вертера», хотя понимаю, что он был неврастеником в депрессивном состоянии, я не жгу книг Камю, Джойса, Беккета и Сервантеса, а со всех обложек этих книг аккуратно стираю пыль и время от времени перечитываю, стараясь их по-новому понять. Одним словом, я вовсе не бунтовщик, хотя это мне очень бы пригодилось, если бы я хотел стать литературным героем.

Однако я постоянно вспоминаю сцену из Гоголя, когда один из героев постоянно жаловался на учителя, который, рассказывая о великолепии Александр а Македонского, так возбуждался, что ломал стулья в классе. Этот герой говорит: «Александр Македонский был действительно великим человеком. Но зачем же стулья ломать?». И я про себя думаю: Джульетте и в самом деле оставалось два года до появления первых менструаций, но почему не следует читать «Ромео и Джульетты»? Дон Кихот был клиническим сумасшедшим, но зачем сразу сжигать эту книгу или закидывать ее на чердак? Политический строй Соединенных Штатов мне совершенно не нравится, но зачем из-за этого мочиться на портрет президента? Писая на портреты, расцарапывая себе лицо, сжигая или уничтожая книги, невозможно доказать какую-то истину. До войны в доме моего отца скрывался один из самых известных польских бунтовщиков, которого постоянно разыскивала полиция. Это был один из самых спокойных и наиболее уравновешенных людей, каких я когда-либо знал. Какая жалость, что с ним не знакомо большинство писателей, которые часто представляют нам всякого рода героев-бунтарей – ломающих стулья, писающих на портреты, царапающих собственное лицо или еще хуже – стреляющих из-за угла в невинных людей.

И все же я считаю себя бунтарем. Я бунтую против «Ромео и Джульетты», против «Дон Кихота» и других, но очищаю от пыли эти книги и первым бы стал их защищать, если бы им грозила какая-нибудь опасность. Дело в том, что мне хочется привести свои аргументы.

* * *

Но как доказать, что ты прав? Рассказывая истории, взятые из жизни, или выдумывая различные примеры?

У меня в этом смысле очень нехороший опыт. Каждый раз, когда я хотел описать то, что я и в самом деле пережил, все мои книги отвергали, утверждая, что я представил неправдоподобную историю. Если же я что-то придумывал, сидя за письменным столом, все было в порядке, правдоподобно и в наилучшем стиле. Думаю, что выдумывая какой-нибудь рассказ, мы делаем это под «кого-то»: под издателя, под критика, под читателя. А жизнь ничего не делает «под кого-то». Поэтому люди с хорошим вкусом рассказывают в компании не реальные истории из своей жизни, а выдуманные.

Для примера: Петр и его вторая женитьба. Однажды Петр, который тогда жил в Лодзи, поехал по служебным делам в Варшаву с какой-то девушкой и остановился в гостинице «Дом крестьянина». Ему так хотелось переспать с этой девушкой, что сразу же после обеда он лег с ней в постель. Потом, убедившись, что еще достаточно рано, он предложил девушке пойти в кафе. Но ей хотелось спать, и она никуда идти не желала. Он оделся и пошел в гостиничное кафе, где было так много народу, что ему пришлось подсесть к одной красивой блондинке. Слово за слово, они разговорились, оказалось, что девушка работает медсестрой не то в Билгорае, не то в Грубешове и что живет с врачом. Пока они беседовали, стало поздно, и девушка на ночь взяла Петра в свой номер. Петр бушевал с ней часов до трех, потом вернулся в свою комнату к своей девушке. «Который час?» – спросила она, когда появился Петр. «Одиннадцать» – ответил он, хотя было три часа ночи. Петр тут же заснул, а на следующий день они вернулись в Лодзь, но Петр все думал о новой знакомой не то из Билгорая, не то из Грубешова. И через месяц он поехал ее искать, хотя – к его стыду – Петр не знал ни имени, ни фамилии девушки. В Билгорае или Грубешове он остановился перед больницей и стал ждать. День, второй, третий. Девушка не выходила. Петр не смел спросить о ней, да и как будешь спрашивать о девушке, если ты даже не знаешь ее имени, уж очень он у нас стеснительный. А ведь и в самом деле такие мужчины встречаются. Я знал одного типа, который не осмеливался сказать девушке «я тебя больше не люблю», он предпочел подойти к ней сзади и задушить. Но в Грубешове или Билгорае был как раз декабрь. Петр сильно промерз в машине, хотя ночевал в гостинице, и наконец преодолел свой стыд, спросил о девушке, описал ее внешность. Ему сказали, что она болеет и лежит дома. Петр поехал к ней, и она стала его второй женой.

История малоправдоподобная, глупая и бессмысленная. Кстати, он с ней уже развелся. Сам не знаю, становится ли от этого история более похожей на правду. Во всяком случае, Петр любит об этом рассказывать в узком кругу, поскольку хочет выглядеть человеком со вкусом.

У меня тоже случались подобные истории.

Четыре года назад, когда я ехал на своей старой машине через лес, я подвез молодую женщину. Разговорились, я узнал, что она работает учительницей в сельской школе в Янове, я же представился как автор детективных романов. Я назвал ей малоизвестную фамилию, якобы мой псевдоним. У этого детективщика никогда не было шансов выступать по телевидению, вот почему я не боялся разоблачения. Девушка оказалась любительницей позабавиться, я тоже. Итак, я начал к ней приезжать – раз в неделю или реже. Кристина – так ее звали – жила в очень плохих условиях. Пять километров от автобусной остановки, восемь от железнодорожной станции. В деревне уже с ранней осени была такая грязь, что застревали автомобили. Она жила в большой избе, которую даже огромная печь не могла нагреть, и по стенам можно было ездить на коньках. Девушка ходила вечно закутанная в толстый платок, руки у нее были обморожены, потому что ей приходилось носить воду из колодца и колоть дрова. И несмотря на это, она постоянно смеялась и любила свою работу. Моя литературная память подсказывала подобные персонажи – «Силачка»[69], «Конопелька»[70], а мое воображение заставляло задуматься, не является ли случайно причиной хорошего настроения Кристины очень сильный оргазм, который она испытывала в контактах с мужчинами.

Я размышлял об этом не без повода, поскольку, как рассказывала мне Кристина, в соседней деревеньке, в таких же точно условиях жила другая молодая учительница по имени Иоанна. Она, как говорится, была девушка с принципами – ждала принца из сказки или кого-то в этом роде. В мечтах она, кажется, хотела пойти к алтарю невинной, а замуж выйти только за того, кого сильно полюбит. К сожалению, никто подходящий не подвернулся, а годы уходили. Поэтому она ходила кислая, надутая, неприязненно относилась ко всему миру, что еще больше отвращало от нее всех мужчин. Время от времени эта девушка приезжала к Кристине, в приступе истерии бросалась на диван, плакала, жаловалась, боялась возвращаться домой и иногда в таком состоянии проводила у нее всю ночь. «Ей нужен мужик», – твердила Кристина, уговаривая меня заставить девушку согрешить. Меня злила ее настойчивость, к тому же я не благотворительная организация, у меня свои проблемы и не хватало мне еще чужих. Весной Кристина позвонила мне и сказала, что эта девушка повесилась… «Жаль, что ты меня не послушал», – сказала она, и мне стало очень неприятно. Правда, мистер Браун из США, авторитет в области психиатрии, утверждает, что на восемьдесят процентов самоубийство является результатом болезни, которая называется депрессией, но, может быть, девушка входила в эти недостающие двадцать процентов и если бы я научил ее любви, она не повесилась бы. Какое-то время меня мучила совесть. Конечно, оргазмом всего не объяснишь, потому что медицина, как утверждает мой знакомый литературный критик, находится в тупике. Но и литература оказалась там же.

* * *

Мартин Эвен умер. Просто так, как умирают все обычные люди и неудавшиеся герои романов. Я особо не переживал по поводу его смерти и не носил по нему траур.

Мне прислали письмо с рецензией:

«Уже сама идея художественного фильма – представить всерьез современного соблазнителя как высококвалифицированного специалиста, который в своей „работе“ использует научные методы, чтобы достичь самых лучших количественных и качественных результатов (ни одна из потребительниц его сексуальных услуг не внесла рекламаций, а наоборот, готова пожертвовать всем, лишь бы появилась возможность еще раз оказаться с ним в кровати), – не сулила ничего хорошего. Однако оставалась надежда на то, что автор серьезностью повествования ловко подготовит ловушку, которая все превратит в гротеск, доставив зрителю необычное удовольствие. К сожалению, этого не случилось. Сюжет сделан ниже среднего уровня, местами он напоминает халтуру. Так называемые истины, провозглашаемые автором, поверхностны, а определение современных женщин как „калек“ просто отвратительно. Не имеет смысла продолжать этот цикл и следует отказаться от дальнейшего сотрудничества с автором. История со сценарием многосерийного фильма „Соблазнитель“ еще раз доказывает, насколько бесплодными являются рассуждения на тему секса, если они не приобретают масштаба метафоры. К тому же это еще один пример, когда нашим писателям, хотя у них порой и появляются неплохие идеи, не хватает ни способностей, ни профессионального и интеллектуального мастерства, и это приводит к тому, что у них все валится из рук. На каждом шагу бросается в глаза психологическая фальшивость, а ведь существуют прекрасные традиции и литературные образцы, достаточно вспомнить хотя бы книгу „Из воспоминаний соблазнителя“ Кьеркегора».

Петр написал:

«Мне очень жаль, Генрик, но я предсказывал, что именно этим все и кончится. Ты не хотел меня слушать».

Я ему ответил:

«Мартина Эвена схватили и привели к лейтенанту Коломбо. Тот спросил: „В чем обвиняют этого человека?“. Ему ответили: „Он развращает наших женщин. Утверждает, что и они имеют право не только на труд, но и на любовь“. Тогда Коломбо заявил: „У меня в списке запрещенных книг есть некий маркиз де Сад, растлитель и сексуальный извращенец. Кого выпустить?“. А толпа зарычала: „Выпустить маркиза де Сада“. И его книгу выпустили старанием издательства „Чительник“. А Эвена отвели в лес и забросали камнями. Первым, кто бросил камень, был телевизионный режиссер Петр».

Я похоронил Мартина Эвена в один из солнечных весенних дней и даже слезы по нему не уронил. У каждого писателя есть такое собственное маленькое кладбище: или ящик письменного стола, или полка шкафа, где лежат мертвые или изувеченные произведения, погубленные какими-либо редакторами или самим автором. Впрочем, у меня были и другие герои, которые здравствуют. Как раз появился один из них. Мне прислали его по почте в блестящей обложке, на обратной стороне которой я нашел самого себя, фотографию мужчины среднего возраста, стоящего у мачты яхты с мальчишеской улыбкой на лице, загорелого, в блузе яхтсмена. Я всегда старался, чтобы такого рода фотографии печатали обо мне в журналах и на суперобложках книг, особенно предназначенных для молодого читателя. Слишком хорошо я помню день, когда еще мальчиком, после долгой переписки я был приглашен в дом моего любимого писателя, автора книг об индейцах и леденящих кровь в жилах приключениях. Я увидел в стандартной квартире, среди мебельных стенок, пожилого господина в засыпанном пеплом от сигарет пиджаке. Какое разочарование я пережил, когда оказалось, что у него нет даже охотничьего ружья! И хотя родители мне потом объясняли, что следует отделять личность писателя от его произведений, во мне что-то надломилось, я уже не хотел читать его книги и вообще стал недоверчиво относиться к литературе. Такова уж природа молодого человека, он хочет, чтобы то, что его так сильно волнует, было правдой, а не фикцией, которую он считает просто обманом. Разве можно брать пример с людей, которые никогда не существовали? Впрочем, я сам до настоящего времени уверен, что и в самом деле жили мадам Бовари и Вронский, Раскольников и Соня. Иногда я тоже верю, что и созданные мною герои существовали в действительности, хотя бы в течение часа или нескольких часов. Я хорошо помню тот вечер, когда с женой и подрастающим сыном мы смотрели по телевизору программу «Один на один» со Станиславом Лемом, и неожиданно оказалось, что этот писатель не верит ни в летающие тарелки, ни в маленьких «зеленых человечков» с Марса, одним словом, не верит в то, что пишет. «Он не имел права так говорить, – возмутился мой сын. – Он изменил самому себе». Не помогли мои объяснения, что писательство Лема – это философия будущих дел, отвлеченные умозаключения, игра воображения. У сына осталась к нему неприязнь и какая-то грусть, грусть по чему-то важному, от которого кто-то отрекся.

Думаю, не так ли все выглядит с любовью? И не совершаю ли я ошибки, пытаясь убедить других, что любовь происходит на разных этажах, что Джульетте не хватало двух лет до менструации, Дон Кихот был просто психически больным человеком, а Адриана из «Римлянки» – холодной женщиной? И не прав ли на самом деле Петр, когда хочет снять фильм о мальчике, который застрелил пятнадцатилетнюю соученицу, потому что ее любил, а не – как думаю я – ненавидел?

Но с другой стороны, никто не хочет, чтобы его чересчур обманывали, знания о мире доступны не только писателям, но и многим другим людям. И если бы кто-то сегодня захотел написать новый роман о людях моря, то ему все же пришлось бы изучить принцип функционирования подводной лодки. А если он хочет описать какие-нибудь приключения, случившиеся летом на озере, по которому плавают яхты, то должен знать, чем отличается истинный ветер от ветра кажущегося. В противном случае тысячи парней и девушек, которые каждый год занимаются парусным спортом, будут смеяться над автором и на них не произведет впечатления история, даже если бы она была прекрасно описана.

И, вероятно, именно во имя правды, которая не является правдою, но должна все же ею казаться, я выхожу навстречу группкам нагруженных рюкзаками девушек и парней, которые иногда навещают меня летом. Я безмятежно им улыбаюсь, разрешаю проводить меня на пристань и даю возможность смотреть, как я в одиночестве отплываю в поисках приключений. Ибо я хочу, чтобы они верили в то, что действительно существовала мадам Бовари и Дон Кихот, Вокульский и Изабелла, и полюбили литературу так, как люблю ее я. К тому же я знаю, что легенда о писателе иногда живет дольше, чем его произведения.

А между тем из моего окна я вижу огромную полосу болот, над которыми поднимается туман, как дым от гаснущего костра для нажигания угля. Я также знаю, что по краю рыжих болот скачет на коне фон Бальк и с грустным лицом берет к себе в седло девушек. Я все такой же, каким стал за эти годы, а он когда-то был мной, когда я еще жил в большом городе и в прекрасной квартире, где на стенах от пола до потолка поднимались полки с книгами. Это у меня было много друзей, которые довольно часто навещали меня, чтобы поговорить со мной о прекрасном. О том прекрасном, которое было до нас и будет после нас, и ради которого стоит жить на свете. Но я, как вы знаете, верил, что не существует прекрасного без правды. «Где эта правда?» – спрашивали меня друзья и потом долго мыли руки в моей ванной, выложенной голубым кафелем. И все же я находил не только собственную, но и общественную правду, а также правду, подтвержденную научным опытом. Я обнаруживал ее вокруг себя, и даже искал в сказках, которые учили, что добро побеждает зло. Я находил правду и в произведениях моих друзей, хотя они в нее не верили. Иногда это была правда о них самих.

Некоторые говорили, что я художник, а я считал себя ремесленником и хотел делать прекрасное так, как делают ботинки. Я провозглашал это частично из-за упрямства, поскольку в моей стране многие считают себя художниками, а мало кто ремесленниками, и поэтому иногда возникают трудности, когда надо починить дырявые ботинки. Чтобы научить делать прекрасное, я пошел в ученики к разным мастерам, а потом захотел иметь собственную мастерскую и собственные инструменты.

Время шло. Однако работа не приносила мне удовлетворения. Слишком тесно было в моей квартире, я не мог повернуться, чтобы кого-нибудь не задеть, не обидеть. На моих креслах расселись богатые Будденброки, на шезлонге лежала княгиня Вяземская и смотрела на меня критически, поскольку я не умел импровизировать. Граф Безухов тоже был возмущен тем, что я хочу стать хорошим ремесленником и постоянно приглашал в мою квартиру все новых и новых знакомых, так что в конце концов у меня не было ни своего угла, ни мнения, которое я мог бы высказать.

Жена отвела меня к врачу. «У вас слишком развито воображение, как у Эжена Фромантена, автора „Доминика“. Вам нужно сменить обстановку», – сказал врач. Но разве легко сменить обстановку, если ты живешь в большом городе, имеешь хорошую квартиру и стольких прекрасных титулованных знакомых?

Моя любовница, актриса, говорила мне в то время: «Что с тобой происходит, Лукаш?» – голосом Эвы Побратимской[71].

Это ее «л» звучало так чисто и звонко, словно в горле у нее были хорошо настроенные струны рояля фирмы «Стенвей». Из-за этого «л» я окончательно возненавидел ее и почувствовал себя очень одиноким.

В один прекрасный день я прочитал в газете объявление, сел в машину и поехал, повинуясь чьему-то призыву или, если хотите, – крику своей души. Я хорошо помню этот день – туманный и дождливый, монотонное постукивание автомобильных дворников. Извилистая асфальтовая дорога вела меня через леса, которым, казалось, нет конца, но вот неожиданно я увидел огромное зеркало озера и дом, словно сотканный из света. Это была моя «terra inсognita». «Бесплодная земля», «обетованная земля», которую мне надо было обрабатывать. Я почувствовал себя свободным. Нотариус поставил строгие условия. Но разве существуют препятствия для человека, который чувствует себя освободившимся? Шесть недель я торчал в «Варминской гостинице» и усваивал сельскохозяйственные знания. Потом сдал государственный экзамен и смог купить дом с большим участком земли.

С тех пор я как свободный человек жил в одиночестве в своем прекрасном доме, стоявшем на краю озера и огромных болот. Я старательно возделывал землю по всем правилам сельскохозяйственной науки. Так было до того дня, когда плуг неожиданно выкопал старую урну с прахом, и я узнал, что это вовсе не ничейная земля, а до меня здесь жили прекрасные земледельцы. Проходили годы, и я также понял, что зелень в здешних местах – это просто перелетная птица, так же как снежная белизна, а больше всего здесь оттенков черного цвета, коричневой краски и охры. И постоянно слышно курлыканье журавлей, которые то прилетают, то улетают, и всегда неожиданно для человека. Здесь можно услышать и крик диких уток, увидеть их прилеты и отлеты.

Однажды я нашел воду в подвале дома и догадался, что ко мне пришло озеро. Я увидел высокую траву на голом и гладком до сих пор дворе, и хотя мне объяснили, что, если бы я вместо собаки держал овцу, двор снова стал бы гладким, без единой травинки, – я понял, что ко мне пришел лес из романа Эрнста Вихерта. С тех пор я каждую ночь слышал топот лошади фон Балька, видел одинокий костер на острове и встречал Марту, которая родила семерых детей, но не любила своего мужа. Я перестал быть одиноким, но, может быть, именно это сделало меня несчастным.

Проходили годы, и я снова услышал курлыканье пролетающих журавлей. И тогда я подумал, что каждый человек имеет право оставлять собственную тень на кусочке земли под ногами. Тень может быть большой или малой, это зависит от роста человека и положения Земли по отношению к Солнцу. Так родился Иорг, а потом Эвен, который, возможно, хотел изменить мир как Ионс, но погиб, забросанный камнями.

* * *

Рецензент написал о моем «Соблазнителе»:

«…на каждом шагу бросается в глаза психологическая фальшивость, а ведь существуют прекрасные традиции и литературные образцы, достаточно вспомнить хотя бы „Из воспоминаний соблазнителя“ Кьеркегора».

И я представил этого рецензента, как он гордо откладывает перо, восхищенный тем, что проявил огромную культуру и знания о литературе, вспомнив фамилию духовного отца экзистенциализма.

Я подхожу к полке с книгами, достаю «Воспоминания соблазнителя», потом «Страх и трепет» и «Смертельную болезнь». Сначала я тихо смеюсь, потом меня охватывает отчаяние.

Неужели действительно почти все инструменты, которыми пользуется современная критика, были настолько бесполезными? Неужели все эталоны, касающиеся любви, содержали лишь безграничный обман?

Вот Кьеркегор, датчанин, вечно снедаемый страхом из-за преследующих его демонов. Почти через сто лет после его смерти Сартр, Камю и Ясперс сделали его папой римским своей экзистенциальной философии. Из записок, зафиксированных переживаний и психопатических видений возникает картина несчастного человека, болезнь которого сегодня способен определить любой врач. Его навязчивый невроз, аутизм, маниакальное состояние так отчетливы видны, что даже самые крупные биографы Кьеркегора используют по отношению к нему такие определения, как «безумный», «психопат», «маньяк», что, конечно, не мешает им со всей серьезностью рассматривать любое его суждение и внушать, что видение мира Кьеркегора единственно истинное и правильное.

Но давайте опустим этот вопрос. Займемся его воспоминаниями соблазнителя, с которых, по мнению критика, я должен брать пример, поскольку иначе у меня будет заметна психологическая фальшивость.

Серен Кьеркегор в своей жизни не имел ни одной женщины. Это отмечают самые серьезные его биографы. Они сообщают даже точную дату, 10 ноября 1836 года, когда впервые в своей жизни двадцативосьмилетний Кьеркегор отправился в бордель и бежал оттуда, преследуемый издевательским смехом женщин. С тех пор он даже не пытался иметь половую связь с женщинами, несмотря на то, что его любимая девушка, Регина Ольсен, хотела его вылечить от полового бессилия. Кьеркегор чувствовал отвращение к телесной связи с женщиной, даже предлагал Регине «супружество душ», на что она, здоровая и нормальная женщина, не хотела согласиться и вышла замуж за другого. С этого момента Кьеркегор полностью погружается в творчество, которым стремится доказать ей, что духовное общение является чем-то более возвышенным и прекрасным, чем телесная связь. «Телесно обладая женщиной – мы отдаляемся от нее», – пишет Кьеркегор, да и что мог написать человек, который не был в состоянии спать с женщиной.

Даже Ярослав Ивашкевич[72] в своем предисловии к книге Кьеркегора, отдавая дань его интересным мыслям, не смог удержаться от констатации: «Все эти рассуждения производят впечатление ширмы, за которой Серен хочет перед самим собой спрятать принципиальный момент: отвращение к супружеству, к половому акту, к связи даже с самой любимой женщиной».

Далее Ивашкевич пишет: «Мы здесь встречаемся с одним из самых удивительных явлений в истории человеческой мысли, когда мальчик, чтобы объяснить себе и другим, что он не совершил подлости с девушкой, бросив ее из-за страха перед осуществлением полового акта, – пускает в ход все средства, цитирует Святое Писание и древних авторов и без колебаний в пространных рассуждениях заявляет о необходимости теологического „приостановления“ этики – когда он встает перед проблемой более высокой, чем этика».

Кьеркегор напоминает мне невоспитанного ребенка, который, совершив дурной поступок, пытается за это взвалить вину на все и на всех в мире: родителей, друзей, Бога, этику – лишь бы только не раскрыть правду о себе.

Писатель может иметь богатое воображение, может писать о войне, не будучи никогда солдатом. Может писать о своем пребывании на Луне, хотя там никогда не был и не собирался туда лететь. Но даже в таких делах существуют определенные границы. Другой писатель не утверждает, что пишет правду, а предлагает нам игру с собственным и читателя воображением. Генрик Сенкевич описал замечательные битвы, хотя никогда не был солдатом. Лев Толстой рассказал нам о сражении под Бородино, которое происходило в прошлом, но сам он был солдатом и участвовал в обороне Севастополя. Значит, можно так и можно иначе…

Однако существуют некоторые ощущения, которые писатель не в состоянии себе представить. К ним, в частности, относится вкус хлеба, вкус огня, а также вкус женщины. Писатели, которые никогда не имели женщины, – а таких было много – иногда оставались настолько честными, что этот вопрос обходили молчанием. Просто об этом ничего нет в их книгах, или свои переживания с мужчинами они переносили на женщин. Но что делать и как назвать литератора, который пишет «Из воспоминаний соблазнителя», не зная вкуса общения с другим человеческим существом?

Чего же тогда стоит литературная традиция и ее достоверность, если она должна удостоверять подлинность лжи или фальши?

* * *

Наконец-то пришло письмо от госпожи профессора, у которой я собирался защитить свою диссертацию. Она попросила, чтобы я более четко сформулировал свой идеал мужчины.

«Когда я был молодым,– написал я, – то считал, что мужчина – это такой человек, у которого есть ружье, удочки, он ходит на бокс и корриду. Пьет крепкие напитки и любит все так называемые мужские развлечения. Я читал книги Хемингуэя и ходил на мужские фильмы, в которых герои лупили друг друга по морде и ловко действовали ножами. Потом я услышал о теории компенсации и о фаллических символах, таких как трубка, борода, желание иметь скоростные автомобили, и стал подозрительно относиться к такого рода людям. Спустя несколько лет я познакомился с месье Морисом Коандро, переводчиком произведений Хемингуэя на французский язык. Он мне сказал о Хемингуэе: «Его вина в том, что он хотел, чтобы мы принимали растяп за мужественных и отважных людей, а импотентов за Дон Жуанов. Он одарил нас россыпью фальшивых монет. Впрочем, Хемингуэй делал это очень ловко». Обратили ли вы внимание на то, что герои Хемингуэя из его охотничьих романов и рассказов – не умеют сделать счастливой ни одну женщину? В большинстве это люди, которых мы называем лишними. Приключения в буше или сафари должны были им компенсировать поражения, которые они потерпели в жизни. Этим разочарованным людям кажется, что на охоте, подвергаясь опасности, проявляя личную смелость, они найдут свою мужественность, подтвердят свое «я». Во время поездки в Англию я познакомился с человеком, который в одиночку на утлой лодочке совершил кругосветное путешествие. «Вот настоящий мужчина», – подумал я. Но одна девушка открыла мне тайну: у него трудности с эрекцией и это путешествие было просто бегством от проблем, которые он переживал. Потом я познакомился с мужчиной, который, защищая обиженную хулиганами старушку, один набросился на группу распоясавшихся подростков и расправился с ними. «Вот это мужчина!» – решил я и познакомился с ним поближе. Он любил ради спортивного интереса бить свою жену, которая часто плакала и ненавидела его. Я видел мужчину, который на руках носил свою жену, постоянно ее целовал и говорил «люблю», а когда у нее начался приступ аппендицита и она корчилась от боли, ее муж, повторяя «люблю, люблю» сидел и лишь вытирал ей пот со лба. Однако он не пошел к находящемуся в пяти километрах от их дома телефону, чтобы позвонить и вызвать скорую помощь, поскольку на улице была метель.

Сегодня, когда я уже стал зрелым человеком, мне кажется, мужчину можно оценить только по его отношению к женщине. Я не имею в виду его сексуальные возможности, это отдельная проблема. Но думаю, что это такой человек, который в любую минуту и в любой ситуации может взять на себя ответственность за судьбу своей женщины и своего потомства. И вот тогда я вернулся к героям Джека Лондона. Они шли на север, чтобы заработать деньги. Приключения эти мужчины переживали как бы мимоходом, они для них являлись только средством, а не целью. Помню, что герои американского писателя были чуткими и нежными по отношению к женщинам. Мужчина на лыжах прокладывал дорогу упряжке и саням, которыми управляла женщина. Без этой упряжки он погиб бы в ледовой пустыне. Но и упряжка не уехала бы далеко, если бы он на лыжах не прокладывал дорогу. Что изменилось? Только обстановка. Существуют определенные обязанности, которые никто не снимет с плеч мужчины. Каждый из них тащит свой рюкзак, но я вас уверяю, что вопреки тому, что кое-где говорят и пишут, в этих рюкзаках лежат разные вещи.

А вот подслушанный разговор двух девушек в кафе:

– Я тебе клянусь, Мариола, что Зютек поимел не только Ивону, но и Баську.

Поимел? Я был потрясен. Значит, теперь так говорят? Может, действительно им кажется, что мы их только используем, а затем отбрасываем как ненужную вещь?

Я стал прислушиваться к такого рода разговорам – и что оказалось? Чаще всего я слышу от мужчин, что он «женился» или «трахнул ее». Эти два определения, вероятно, в каком-то смысле отражают грустную действительность. Современные мужчины либо «женятся», либо «трахают женщину». Только немногие мужчины способны подчинить себе женщину, сделать ее своею частью, существом, которое дышит только им и смотрит на мир его глазами. Мужчина должен чувствовать ответственность за оргазм женщины, ибо женщина, которую мужчина никогда не доводил до оргазма, подсознательно относится к нему с презрением. То же самое происходит, когда он в каком-то важном вопросе обманет ее доверие. Это не длинные кальсоны и жалобы на боль в пояснице делают нас ничтожными в глазах женщины, а наша беспечность в повседневных и скучных жизненных вопросах.

Дорогая госпожа профессор, – закончил я свое письмо, – еще раз хочу точно сформулировать свое отношение к этому вопросу: мужчину можно оценить исключительно по его отношению к женщине.

Речь не идет о том, чтобы он был всегда умелым и прекрасным сексуальным партнером. Дело в том, чтобы он всегда соответственно относился к судьбе своей женщины и ее потомства, прокладывал ей дорогу в жизни, понимал ее, умел переложить на себя часть ее забот. Не кулак и не сила, не коррида, не удочки, не ружья, а ответственность. Согласны ли вы со мной?»

* * *

Мартин Эвен умер без фанфар, шума, поминальных речей и слез любовниц. Я даже забыл о нем, и мне казалось, что все о нем забыли тоже. Но вдруг однажды ночью, когда я лежал уже в кровати, жена несмело сказала:

– И все же жаль, что нет твоего Эвена…

– Что ты имеешь в виду?

– Вовсе не так уж глуп был этот человек, Эвен. Конечно, он несколько иначе смотрел на жизнь, чем мы все, но он разбирался в женщинах и мужчинах, а также много знал о любви. А теперь даже не с кем посоветоваться, если возникнет какой-нибудь вопрос.

– У тебя какие-то проблемы?

– Не у меня, у моей коллеги по работе. Она любит мужа, но с ней происходит что-то нехорошее. Вроде между ними все как раньше, однако что-то не так. Ее раздражают даже его жесты, его ласки, его поцелуи…

– Пусть идет к психологу или сексологу, – зевнул я.

– Легко сказать, – проворчала жена, – где она найдет сексолога? Один наш сотрудник как-то раз показал ей фотографии, ну, знаешь какие, и она не перестает о них думать. Сказала об этом своему мужу, а он ей в ответ: «Не будь свиньей, у тебя дочь растет, как тебе не стыдно». Хорошо, если бы ты поговорил с ее мужем, объяснил, что он не прав…

– Ты что, с ума сошла! Сама с ним поговори, если тебе хочется. Какое мне до них дело? Я писатель, а не эксперт по семейным делам. Я создал Эвена, чтобы люди могли учиться любви, но вы его убили, а теперь отстаньте от меня. Спи!

И жена на какое-то время от меня отстала. Но в одно из воскресений моя дочь показала мне книгу:

– Представляю, – сказала она, – что об этом романе сказал бы Мартин Эвен. Наверное, умер бы со смеху. На одном уроке у нас сексуальное воспитание, и мы изучаем что и как, а на другом польский язык – и нас снова заставляют верить в аистов.

Я взял в руки книгу и перелистал ее.

– Это очень хорошая книга, – сказал я, – только, возможно, она немного устарела.

– Так напиши об этом в газету и подпишись: «Мартин Эвен», – предложила дочь. – Зачем нам смеяться над литературой?

Приехал мой сын, уже студент четвертого курса медицинского факультета.

– Знаешь ли, отец, что мы провели недавно анонимное анкетирование в гинекологической клинике? Мы это сделали по просьбе социологов и сексологов. Твой Эвен был прав. Мы ужасно ведем себя с женщинами. Каждая вторая написала, что делает «эти вещи» с отвращением и только потому, что боится, как бы ее муж не оставил семью. Ты не мог бы воскресить Эвена? Напечатай отдельно одну из его историй. Конечно, на эти темы существуют разные брошюрки, но ты ведь знаешь, что случаи из жизни лучше воспринимаются.

– Я писатель, а не консультант, – я гордо выпятил свою грудь. – Если тебе трое говорят, что ты болен, ложись в постель. Я не нашел ни одного защитника Эвена, все говорили, что эти истории психологически неправдоподобны и никому не нужны. Я начинаю новый роман. Это будет история о большой, безумной, несостоявшейся любви. Мой герой, мелкий чиновник, в один прекрасный день в автобусе увидел (как Вокульский Изабеллу Ленцкую в театре) женщину дивной красоты. Увидев ее, он испытал странное чувство восхищения, пережил почти экстаз. Женщина вышла из автобуса, а он поехал дальше, но с тех пор искал ее везде – на улицах, в магазинах, кафе, забросив дела и нажив множество неприятностей. Это будет метафорически написанная история погони за идеалом. И вот однажды…

– У него случился приступ фокусной эпилепсии, – прервал меня сын.

– Не понимаю, – сказал я немного раздраженно.

– Ну, да. Потому что такое состояние неожиданного озарения и удивительного чувственного наслаждения, которое можно испытать в самых разных местах: в церкви, автобусе, на скамейке в парке – обычно предшествует первому приступу фокусной эпилепсии. Если у кого-то случится такое в автобусе, где как раз рядом сидит красивая девушка, то, не понимая причин своих ощущений, он может посчитать, что озарение вызвано ее видом. Пароксизмальные половые болезненные ощущения, чаще всего встречающиеся у женщин, обычно имеют, пользуясь медицинской терминологией эпилептический патогенез.

– Ты говоришь, как Ганс Иорг и Мартин Эвен вместе взятые, – сказал я с горечью.

Сын пожал плечами.

– И ты, и все другие писатели, а также критики, хорошо знаете, что литература представляет персонажей с патологическими изменениями, нечто вроде «сумасшедшего дома». Но вы считаете, что ничего страшного в этом нет. Ни один из вас не отдал бы своего ребенка на воспитание в психиатрическую клинику, чтобы у психически больных людей он учился нравственности, правилам поведения, реакциям, неадекватным по отношению к раздражителю. Но вы беспечно хотите при помощи такого рода литературы воспитывать других, все общество, а потом удивляетесь тому, что некоторые люди так странно себя ведут. Один из наших профессоров сказал, что следующее поколение ждет огромная работа по пересмотру достижений культуры. Не бойся, по-видимому, останутся «Ромео и Джульетта», «Кукла»[73], «Дон Кихот» и другие произведения, но нужно будет к ним написать совершенно другой комментарий. Люди начнут несколько иначе, чем сегодня, относиться к этим книгам. Сохранится поэзия, огромная сфера человеческих переживаний и ощущений, но возникнет также и новое понимание многих вопросов, которые сейчас мы представляем людям в мистическо-идеалистическом соусе.

– А может, я не хотел бы жить в этом твоем мире?

– Брось, отец. Ты уже сегодня живешь в этом мире. Если у тебя болит голова или пошаливает сердце, то ты не думаешь об обманутой любви и не бежишь за рецептами в свою литературную библиотеку, а идешь к врачу. Если чья-то жена или чей-то муж начинает вдруг говорить какие-то странные и бессвязные вещи, хотя возможно, сами по себе и интересные, никто не бежит за магнитофоном или листком бумаги, а просто звонит врачу. Если молодой человек без всякой причины убивает на улице старушку, то его хватают, сажают в тюрьму и никто не раздумывает над тем, было ли у него «ощущение бессмысленности своего существования». Однако оправдывают литературного героя, «постороннего», который тоже убил человека без всякой причины. К сожалению, еще мало кто замечает это несоответствие между двумя образами мыслей и поведения. Вернись к Эвену, отец.

Вечером жена попросила:

– Генрик, расскажи мне какую-нибудь историю о Мартине Эвене. О том, как он соблазнил девушку и научил ее любви. Не сердись на меня за то, что я тебя об этом прошу. Может быть, Эвен и вправду никому не нужен, но необходим мне, твоей дочери, твоему сыну, моим коллегам…

Я тут же придумал нелепый и неправдоподобный рассказ о сельской учительнице, которая встретила Мартина Эвена, работающего неподалеку агрономом. Муж учительницы тоже был преподавателем, но ей приходилось постоянно спать в другой комнате, потому что она боялась новой беременности и чувствовала отвращение, когда муж к ней приближался. А Мартин Эвен, с которым она изменила мужу, убедил ее, что можно заниматься любовью с мужчиной, не испытывая никаких страхов.

В один прекрасный день я открыл ящик стола с умершими героями, отыскал историю о Мартине Эвене, Богумиле и Кларе и долго думал, в чем слабость этого произведения. По-новому представил сцену сближения между моим героем и Кларой, потом по просьбе дочери написал письмо Каси Лесничанки к Мартину Эвену по делу «Марты» Элизы Ожешко и создал много других рассказов об Эвене, которые моя жена иногда читала своим сотрудницам, как она говорила «для утешения женских сердец».

* * *

Когда он схватил ее за плечи, Клара хотела закричать, и уже было подняла руку, чтобы ногтями дотянуться до его лица. Неожиданно ее рука замерла. Она ощутила удивительное чувство, словно ее облегающие бедра трусики стали тесными, наполнились чем-то упоительным и одновременно болезненным. На мгновение у нее промелькнула мысль, что, быть может, пришли месячные, но чувство блаженства нарастало, и ей казалось, что, возможно, мужчина знает об этом. Ей хотелось, чтобы он содрал с нее трусы, но когда мужчина толкнул ее на диван, Клара услышала свой голос словно из-за толстой стены: «Подожди, ты мне их разорвешь. Я сниму сама». Потом она почувствовала его тяжесть на себе, но когда прикрыла глаза, ей показалось, что мужчина взял ее на руки и начал покачивать – медленно, мягко, монотонно, это не принесло наслаждения, но было приятно и могло длиться долго, очень долго, бесконечно. На какое-то мгновение Клара пришла в ужас, поскольку ей показалось, будто в ней пробудилось нечто, что живет независимо от ее воли, но одновременно очень послушное, которое поступает согласно ее самым скрытым желаниям. Она пыталась поймать это чувство, удержать, но оно все время убегало, дразня ее до упоения. На секунду ей представилось, что она снова носит ребенка в своем чреве, чувствует его движения, что начинает рожать, почувствовала до боли костей своего таза и захотела дать ему жизнь, освободиться от него. Клара громко застонала, чтобы криком избавиться от мучающего ее напряжения и неожиданно ее залила волна тепла, словно она оказалась в ванне, наполненной мягкой, но горячей и сладостной негой. Было такое чувство, будто в ней открылись какие-то закрытые до сих пор тайные двери.

– Ты скотина, – сказала она, – сейчас я пойду в милицию. Ты меня изнасиловал.

Но Клара испытывала к этому мужчине только благодарность и одновременно он вызывал у нее какой-то возбуждающий наслаждение страх. Она знала, что никуда не пойдет и никому ничего не скажет. И если этот мужчина снова захочет сделать то же самое, она будет кричать «нет!», будет сопротивляться, возможно, даже ударит его, но одновременно снова будет его хотеть.

* * *

Я читаю новое описание любовного акта Клары и Эвена и у меня появляется неприятное чувство.

Передо мной лежит толстое произведение мистера Мастерса и миссис Джонсон. Это самая большая книга о физиологии любви, которая когда-либо была написана. Они расспросили о впечатлениях от оргазма тысячи женщин с самым разным уровнем умственного развития. Скрытые камеры с пленкой, способной улавливать инфракрасное излучение, фотографировали сотни сексуальных актов, искусственный пенис с маленькой кинокамерой доводил женщин до кульминационного пункта сексуального акта и фиксировал на пленке все реакции их органов, электроды записывали импульсы мозга. В каждой фазе переживаемого наслаждения проводили анализ крови. У нас теперь есть почти полная информация об этом деле. Но нужна ли она художнику?

Я говорю жене:

– Посмотри на атлас анатомии человека. Это не произведение искусства. А теперь посмотри на человека, нарисованного Леонардо да Винчи, или на человека с картины Рембрандта. Это произведение искусства. Человека из анатомического атласа и человека с рисунка великого Леонардо разделяет что-то таинственное, что-то неуловимое, то, о чем мы можем писать целые трактаты, но ведь именно это «что-то» имеет значение для сотен тысяч любителей искусства.

Но в то же время, вероятно, вряд ли может быть создан совершенный рисунок человека без знания деталей из анатомического атласа. Великий Леонардо и Рембрандт проводили вскрытия человеческих трупов. Этим занимались самые выдающиеся художники в те времена, когда вскрытие трупа считалось преступлением и за него людей сжигали на кострах. Так зачем они рисковали своей жизнью, пытаясь узнать тайну механизма человеческого тела, если в искусстве решающее значение имеет это «что-то», таинственное и неуловимое?

Описание оргазма в книге мистера Мастерса и миссис Джонсон не является произведением искусства. Собственно говоря, оно даже отвратительно. Но писатель должен его знать, если не хочет погрешить против истины. В противном случае он напишет, что девушка «услышала музыку идеальных сфер и арфы свершений» (впрочем, это описание дала женщина-писатель) или что «под ней задрожала земля». Постоянно будут описываться всякого рода концерты в четыре руки, тектонические землетрясения, извержение вулкана Кракатау. Конечно, можно всегда сказать, что именно так кто-то это пережил, но я не верю человеку, который мне говорит, что соль сладкая, хотя ему, возможно, так показалось.

Произведение искусства также должно содержать правду о человеке и мире. Иначе мы его не воспримем. Нас коробят даже прекрасно построенные фразы, если они кажутся глупыми. Поэтому нельзя пренебрегать атласом анатомии человека. И по этой же причине для художника должно быть важно описание сексуального акта из книги Мастерса и Джонсон. Что касается меня – я уже не могу с тем же удовольствием, как когда-то, читать произведения Генрика Сенкевича, поскольку знаю, что в действительности Богдан Хмельницкий и Ярема Вишневецкий были совершенно другими, что не было святой иконы в Ченстохове во время осады монастыря[74].

Время от времени пресса сообщает, что в каком-то костеле открыли готические фрески, закрашенные в более позднее время, или обнаружены фрески, нарисованные в эпоху Ренессанса и закрытые в эпоху барокко. «Скажите мне, пожалуйста, – как-то спросил меня некий молодой человек, – неужели в древности жили одни дураки, которые закрашивали такие прекрасные произведения?» «Нет, деточка. Но каждая эпоха имеет право пересматривать свои представления о прекрасном. На этом основан прогресс. Проходит какое-то время, и нам снова нравится то, что отвергли предыдущие эпохи».

В моем доме библиотека разрасталась, как труп в пьесе Ионеско. Уже не было места для новых книг. Я беру в руки некоторые из них и убеждаюсь, что описания, содержащиеся в книгах, совершенно не соответствуют тому, что подсказывают мне мои знания о мире. Я тогда возмущаюсь и сержусь, пожимаю плечами или просто смеюсь. Но в то же время открываю очень старые книги, древних авторов, которые – о чудо! – подтверждают то же самое, что и анатомический атлас, и мои знания о человеке и мире.

Может быть, из-за недостатка места разобрать мою библиотеку? Некоторые книги оставить в комнате, другие вынести на чердак и старательно упаковать, чтобы от времени они не пожелтели. Ибо кто знает, не выйдет ли когда-нибудь на этот чердак мой внук, у которого будет более совершенный и подробный анатомический атлас человека, прочитает лежащие там книги и неожиданно откроет, что как раз они-то являются по-настоящему интересными и правдивыми по сравнению с теми, что я оставил в комнате. Тогда он отнесет на чердак отобранные мною книги и принесет вниз те, что лежат наверху.

Действительно ли существует в моем поколении необходимость пересмотра или скорее нового взгляда на произведения искусства, даже признанные великими и бесспорными? Я часто слышу такие признания: «Я перестал покупать беллетристику. Меня раздражают литературные герои. Не могу понять, почему они вдруг поступают так, а не иначе. Какие-то они странные. Лучше читать воспоминания».

Необходимость такой переоценки ощущают очень многие писатели. Именно из этого выросла книга Вильсона «Аутсайдер»[75].

Вильсон делает эту переоценку исключительно с точки зрения моды, господствующего философского направления, которое, казалось, стало откровением для всего мыслящего мира. Для Вильсона Вертер – это «романтический аутсайдер», а Мерсо, герой «Постороннего», это «аутсайдер», который отдает себе отчет в том, что он существует неизвестно почему, а его идеальное равнодушие вытекает из отсутствия чувства действительности. Таким образом Вильсон анализирует десятки литературных произведений, почти в каждом находя личность «аутсайдера». Для Вильсона было очевидным, что «Посторонний» является «аутсайдером», поскольку, согласно философии экзистенциализма, человек по своей натуре «аутсайдер». «Аутсайдером» является Вертер, а также Раскольников. Поэтому Вильсону не надо было задавать себе вопрос: почему кто-то рождается «аутсайдером» и откуда берется у некоторых людей чувство своего беспричинного существования и нереальности? Современные знания о человеке говорят нам, что не все люди чувствуют себя отчужденными, известно даже, какие люди, при какого рода заболеваниях очень остро ощущают свою чуждость и отсутствие чувства реальности.

Современному человеку сегодня уже недостаточно сказать: «Я одинок и чувствую себя чужим для всех окружающих, потому что я такой по сути своей, потому что таков уж вообще человек». Современный человек должен задать себе вопрос: «Почему я испытываю чувство отчужденности и нереальности своего существования?». И возможно, он найдет ответ в генетическом коде, в воспитании в период детства, в заразных болезнях, которые он перенес, в интрапсихических конфликтах, в климате, в нарушениях вегетативной системы. И возможно, настоящий гуманизм основан на том, что иногда можно помочь человеку перестать чувствовать свое одиночество, перестать быть «аутсайдером».

Современный человек не может задавать себе одни и те же вопросы: «Почему таким, а не другим является мир?». Но в то же время он должен спросить себя: «Почему я так, а не иначе воспринимаю мир?».

* * *

Письмо Каси Лесничанки Мартину Эвену, написанное автором романа.

«Многоуважаемый господин Эвен!

Я решила написать Вам по поводу романа «Марта» Элизы Ожешко[76], который входит в школьную программу[77].

Мы его разбирали на уроке польского языка. Отец мой утверждает, что Вы не интересуетесь такого рода книгами, но моя мама говорит, что и Вы когда-то ходили в школу, и не в обычную, а Отцов Францисканцев. Что касается самой Ожешко, то отец мой о ней отзывается с большим уважением, зато моя мать кричит, что из-за таких, как пани Ожешко и подобных им людей, женщины стали более несчастными, чем были раньше. Отец мой, которого Вы ведь знаете как хорошего инженера-лесника, под влиянием произведений Ожешко и подобных ей людей не хочет – как заявляет мать – относиться к ней как к «предмету» любви, не желает ею «наслаждаться» и «употреблять ее», а велит работать и посылает в лес, чтобы она маркировала деревья, измеряла их толщину, ругалась с рабочими и технологом, и при этом говорит: «Ты получила от государства точно такое же образование, как и я, ведь ты тоже инженер-лесник». Но моей маме пришлось меня родить и воспитывать, она также готовит обеды, а отец гуляет после работы по лесу с ружьем на плече и встречается с туристами. Когда мама протестует, отец говорит: «Хорошо, давай поменяемся. Я останусь дома и буду готовить обеды и заниматься ребенком, а ты иди в лес и маркируй деревья, выполняй план». Но это невозможно, потому что отец работает лесничим, а мать только помощником лесничего, и всем знакомым жалуется, что она предпочитала бы «лежать под лесничим», а не ходить под ним. А мне кажется, что Элиза Ожешко все же была права, иначе почему отец стал лесничем, а мать только помощником лесничего, раз они получили одинаковое образование? Разве не потому он занимает более высокую должность, что родился мужчиной? Отец говорит, что с удовольствием поменялся бы с матерью, поскольку помощник лесничего не несет почти никакой ответственности и вообще находится в лучшем положении, чем лесничий, его не вызывают на всякие там совещания, ему не надо заниматься туристами и выплачивать зарплату сотрудникам. Тогда мать говорит: «Только этого не хватало, чтобы я стала лесничим, а ты моим помощником, выкинь подобные мысли из головы». Таким образом у нас продолжаются споры и семейные конфликты из-за пани Элизы Ожешко.

А теперь из-за "Марты" Ожешко возник конфликт также и в нашей школе. Я Вам напомню содержание книги.

У молодой, двадцатичетырехлетней Марты Свицкой, имеющей пятилетнюю дочку, неожиданно умирает муж, занимавший высокую должность в одном из правительственных учреждений Варшавы. Молодая вдова осталась без средств к существованию, а поскольку – как это было в то время – она не получила серьезного образования и ничего, по сути, делать не умела, ее никуда не хотят принять на работу, потому что лучшие должности предназначены для мужчин. Прекрасная Марта получает предложение стать содержанкой одного красивого молодого человека, но с презрением его отвергает. А когда ее ребенок заболевает и нужно купить лекарство, чтобы спасти ему жизнь, она идет побираться. Но милостыни оказалось мало, и ей в конце концов приходится красть, потом за ней гонятся, и она погибает, попав под конку в Варшаве.

– Что вы об этом думаете, дорогие дети? – спросила нас учительница польского языка. И так начался скандал.

Дело в том, что накануне у нас был урок сексуального воспитания, и один преподаватель, который к нам приезжает из воеводского центра, рассказывал нам о любви. Он начал с того, что когда-то один не очень умный старичок по фамилии Фрейд (не знаю, правильно ли я записала эту фамилию) утверждал, что любовь является сублимацией сексуального влечения, но сейчас другой, гораздо более умный человек по фамилии Фромм (не знаю, правильно ли я записала его фамилию) разоблачил того типа и открыл, что любовь возникает из «преодоления комплекса вины, каким является чувство одиночества человека» (так у меня записано). Этот господин также сказал – как я и записала – что "через любовь мы преодолеваем свойственное человеку чувство одиночества". Впрочем, так утверждает и пан Зютек, который часто к нам приезжает домой, и каждый раз с новой девушкой. "Видишь, Кася, я чаще и глубже, чем другие люди, чувствую себя одиноким и вынужден с этим одиночеством бороться. Когда ты, Кася, вырастешь и почувствуешь себя одинокой, то мы вместе попытаемся это одиночество преодолеть, потому я вижу, что ты растешь красивой девочкой и наверняка будешь чувствовать себя одинокой. Главное, чтобы у нас не было комплекса вины из-за осознания нашего одиночества".

А потом этот господин из воеводского центра рассказывал нам о видах любви. Так вот, любовь матери к ребенку называется "симбиотической любовью" (я так записала), поскольку мать чувствует, что ребенок составляет с ней единое целое и она готова пойти ради него на любые жертвы. Есть также "невротическая" любовь (так я записала). Пан преподаватель предостерегал нас от такой любви, ибо, как учит господин Фромм, подобная любовь не только не преодолевает одиночества, но усугубляет его, создает одиночество вдвоем. А невротическая любовь бывает тогда, когда два человека любят друг друга только для себя, не хотят любить никого другого, ненавидят весь мир и замыкаются в собственной любви. Зато настоящая любовь происходит тогда, когда, испытывая это чувство к женщине или к мужчине, одновременно любят весь мир и всех людей, человек делится с другими своим счастьем и своей радостью.

Мы в классе единодушно вынесли приговор, что любовь Марты и ее мужа была «невротической любовью», достойной осуждения. В течение нескольких лет они жили в Варшаве, муж хорошо зарабатывал, но они, похоже, никого не принимали, ни с кем не общались, даже с родственниками мужа. К тому же у них не было друзей, потому что после смерти пана Свицкого Марта не могла ни к кому обратиться за советом и помощью в поисках работы, ей даже негде было занять денег, чтобы купить лекарство больному ребенку. Ожешко пишет, что Марта была доброй и приветливой к людям, так же как и ее муж, но если бы это было правдой, то Марте помогли бы друзья, ведь не все же люди фальшивые и не протягивают руку в момент несчастья. Значит, она была себялюбивой, эгоисткой, никто ее не любил. Кроме того, о родственниках пана Свицкого ничего в книге не говорится. Ведь кто-то должен был платить за его учебу, у него наверняка имелись какие-то родственники, а может, и родители, потому что Марта была сиротой. Но эта их невротическая любовь привела к тому, что после смерти мужа Марта осталась совершенно одна. Похоже, она такую участь заслужила. Никто не шел за гробом мужа, и думаю, что ее гроб тоже никто не провожал.

К примеру, у моих родителей, хотя они мало зарабатывают и живут в обычном доме лесничего без водопровода, полно друзей во всей Польше, и постоянно у нас обитают разные гости, от чего мать сердится. Но отец говорит: "Только у подлеца или у свиньи нет друзей". И как только случилось несчастье – мой отец неожиданно заболел, тут же пришли по почте лекарства даже из Парижа, а телефон от звонков друзей из Варшавы прямо разрывался. Думаю, не дай Бог, если что-то с отцом случится, у матери есть на кого рассчитывать, к кому обратиться за помощью, тем более, что она, как и Марта, молодая и очень красивая.

А у Марты и ее мужа не было никаких друзей. У нее, у Марты, не оказалось ни одной подруги, значит, она была черствой эгоисткой.

Вот так я и сказала на уроке о Марте, а Войтек, сын нашего агронома, прямо спросил нашу учительницу польского языка: "У Марты умирала дочка, ей нужны были деньги на лекарства. Что лучше, побираться или отдаться за деньги, чтобы спасти ребенка? ".

Наша учительница покраснела и потеряла дар речи, но тут как раз раздался звонок, и учительница выскочила из класса, чтобы созвать педагогический совет, поскольку не хотела без согласования дать нам какой-то определенный ответ.

В тот день у нас был также урок Закона Божьего в костеле, и приходский ксендз, когда узнал о наших проблемах, твердо сказал: "Лучше побираться и даже красть, чем отдавать свое тело без бракосочетания, даже если речь идет о жизни ребенка. А почему так надо делать, я вам сейчас объясню, дорогие детки. Так вот, святой Павел учил, что в теле живет душа. Украв что-нибудь, мы совершаем, по сути дела, небольшой грех, которым огорчаем Господа Бога. Но надругавшись над своим телом, мы оскорбляем Святой Дух, который живет в нашем теле и тем самым впадаем в смертельный грех, за который нас ждет ад. Поэтому Марта поступила правильно. Что же касается ее малютки, то даже если она в конце концов умерла, таково, вероятно, предначертание Провидения, а поскольку она была крещеной, думаю, девочка оказалась на Небе, в обществе Ангелов. Поэтому не следует слишком по ней убиваться или пытаться узнать, почему такой была Божья Воля".

Мы об этом рассказали дома. "Ксендзу легко так говорить, потому что у него нет детей", – закричала мать и запретила мне ходить на уроки Закона Божьего, то же самое сделали другие родители, посчитав, что ксендз слишком легко отнесся к истории этого несчастного ребенка. Когда на следующем уроке в костеле почти не было детей, на черной "Волге" приехал сам епископ, а также монахи-миссионеры и было объявлено родительское собрание.

"Приходский ксендз, в принципе, прав с точки зрения основ нашей религии, – осторожно и успокаивающе начал епископ. – Однако, кажется, он забыл добавить, что эта Марта, даже если бы согрешила своим телом, то, принимая во внимание обстоятельства, а также ее возможное раскаяние, на исповеди получила бы отпущение грехов, смыла смертельный грех и удостоилась вечного блаженства".

"Ну да, – ответила моя мать, – но она погибла под конкой и не имела времени на исповедь".

"Достаточно того, чтобы в момент смерти она проявила абсолютное раскаяние", – сказал епископ, и его поддержали миссионеры.

Однако это убедило не всех, и с тех пор многие дети по вине романа "Марта" перестали посещать уроки Закона Божьего.

А ксендз после этого обратился в Управление по делам религии и в осторожном письме вежливо спросил, не является ли книга "Марта" Элизы Ожешко, несмотря на ее поучительное содержание, произведением, затрагивающим "слишком рискованные проблемы". В министерстве, естественно, сразу же прочитали "Марту", но сказали, что в этой книге нет ничего неприличного. Один из чиновников ехидно спросил: "Ведь не скажем же мы, что лучше проституция, чем нищенство и воровство? С другой стороны, мы не можем согласиться с тем, что светская мораль ничем не отличается от морали католической".

Как только об этом узнала директор школы, она тут же созвала педсовет с участием родительского комитета и, стуча кулаком по столу, кричала, что обязанностью школы является воспитание детей в светском духе и что ксендз совершенно не прав. Но что должна была сделать Марта, она не сказала, поскольку по этому вопросу еще не высказался заведующий окружным отделом просвещения, и все ждали его решения.

А между тем на следующем уроке польского языка встала дочь волостного начальника милиции и сказала, что нельзя красть и нищенствовать, лучше уж отдать свое тело. Потому что она знает от отца и к тому же читала во многих современных романах, что не только из-за любви к мужу или к родине женщина имеет право отдать свое тело чужому мужчине. Одна красивая девушка отдала свое тело даже гестаповцу, чтобы выведать его тайные планы и сообщить о них партизанам, и никто ее за это не только не осуждал, а девушка даже получила крест за заслуги. А другая отдалась эсэсовцу, чтобы вытащить из тюрьмы своего любимого мужа, и ни ее семья, ни муж не имели к ней претензий. Во время дискуссии о Марте ее отец прямо сказал матери, что если бы случилась – чему, конечно, не бывать – новая страшная война и он попал бы в плен, то пусть уж мать отдастся какому-нибудь врагу, лишь бы ее любимый муж не сидел в неволе, обреченный испытывать голод и быть съеденным вшами. «Ты поменьше думай о своей невинности, а больше о своем любимом муже», – пригрозил отец матери этой девочки.

Потом из-за парты встала и начала говорить маленькая Ядзя, которая является у нас образцом для подражания, потому что она еще ни с одним мальчиком не ходила на свидание. Ядзя выразилась так: «Марта из книги Элизы Ожешко больше любила свое тело, чем тело своего ребенка, раз из-за любви к ребенку не захотела отдаться чужому мужчине. Она была преступной матерью, не любила дитя симбиотической любовью. Как полька, будущая женщина и мать я осуждаю ее за это и считаю, что на алтарь любви к ребенку женщина должна принести в жертву все, что у нее есть самое дорогое, даже отдаться без любви, за деньги».

Тем временем заведующий окружным отделом просвещения сообщил, что он болен, но зато к нам приехал какой-то представитель министерства. И сказал нам так: «Дорогие ребята. Вы затронули важную и интересную проблему. Книга „Марта“ Элизы Ожешко рассказывает о старых временах капиталистической эксплуатации. В Народной Польше женщине не надо делать такой страшный выбор, и поэтому вы должны любить нашу Народную Польшу. На нашей родине молодой женщине, если у нее болеет ребенок, и ей нужно лекарство для него, не надо ни побираться, ни красть, ни отдаваться за деньги, ибо у нас у всех есть медицинская страховка, а всем этим мы обязаны нашим достижениям, которые молодежь часто недооценивает. Такие книги, как „Марта“, позволяют всем понять перемены, которые произошли на нашей Родине».

И на этом он закончил, а директриса (я хорошо слышала) шепнула за спиной своей заместительнице: "Этот тип умеет уклоняться от ответа. Понятно, на чем он сделал карьеру".

После его отъезда наша директриса пришла на урок польского языка и заявила: "Школа – это вам, дорогие ребята, не дискуссионный клуб. Мы должны придерживаться программы. Книга «Марта» рассказывает вовсе не о тех вопросах, над которыми вы дискутируете, а о проблеме эмансипации женщин, о том, что женщины не имели одинаковых прав с мужчинами и им пришлось за них долго бороться".

Но о проблемах эмансипации никто в классе дискутировать не хотел, поскольку на эту тему идут постоянные споры между родителями дома, когда надо мыть посуду или готовить обед. Таким образом, у нас в школе в конце концов так и не знают, что думать о поведении Марты. Может быть, Вы нам скажете, что лучше: побираться, красть или отдаваться без любви, чтобы спасти собственного ребенка?

С уважением Кася Лесничанка.

P. S. Не знаете ли Вы, что случилось с ребенком этой преступной матери после того, как она погибла под колесами конки? Умерла ли девочка с голоду и горячки, потому что никто не зашел в бедную комнату, или какие-то добрые люди отдали ее в приют? Так или иначе – плохо, когда женщина слишком ценит свою невинность».

К. Л.

* * *

Каждый писатель в любой стране мира мечтает о книге, которую по-настоящему читали бы все, за которой в книжных магазинах стояли бы длинные очереди.

Об этом мечтает любимец критики, о котором полно статей в самых разных журналах, но его книги издаются тиражом всего лишь в несколько тысяч экземпляров. Мечтают об этом и такие писатели, как я, которые окостеневшими от холода пальцами выстукивают на машинке в плохо протопленном деревенском доме.

Мы знаем, что были авторы, у которых это получилось. Надолго или на короткое время. Вот почему такого рода надежды на успех живут и кажутся осуществимыми. Признания ждали Мицкевич и Толстой, Кафка и Камю, Достоевский и Джойс. Но на самом деле только немногим удавалось написать бестселлер. Значимые, как верстовые вехи, фамилии, фигурирующие в истории литературы, лауреаты самых престижных премий и наград – однако зачастую их мало или совсем не читают.

О секретах бестселлеров написано очень много. При внимательном разборе произведений, которые неожиданно завоевали всеобщее признание, отмечалось, что для их создания важную роль играет гармонирующее звучание различных факторов, часто незаметных и почти иррациональных, таких, как, например, скрытая грусть, мучающая общество наподобие подземной реки. Только через какое-то время мы начинаем понимать механизмы, которые сделали какую-то книгу всеми любимой, моральные, политические и экономические детерминанты, поднимающие ее так высоко. Но даже тогда какой-то раздел карьеры книги, так же, как в карьере великого обманщика, остается неясным и беспокоящим.

Великие бестселлеры имеют долгую или более короткую жизнь. Мы рассматриваем их через несколько лет с любопытством и изумлением, задавая себе вопрос: «Так что же в этой книге когда-то всем страшно нравилось?». Мы замечаем небрежный стиль, конструкции, ломающие общепринятые нормы, десятки упрощенных мыслей, настолько явное отсутствие психологических мотивировок, что это не могло не бросаться в глаза современникам. И мы приходим к выводу, что любовь слепа и в литературе.

Молодых адептов литературы критики предостерегают – вероятно, не без основания – что книга, которая хочет заинтересовать почти всех, в сущности должна быть плохой, ибо она где-то граничит с китчем, а возможно, эту границу даже переступает. Но некоторым даже Мона Лиза кажется китчем.

И все же я знал людей, которые утверждали, что они открыли тайну бестселлера и только врожденная лень не позволила им воспользоваться сокровищами Сезама. Они рассказывали мне о существовании определенных кнопочек и пружин в каждом из нас, которые после легкого нажатия вызывают нужные ощущения. Ощущения эти вряд ли будут очень сильными; бестселлер никогда не потрясает до глубины души, он лишь производит впечатление потрясения. Это как гроза с зарницами, но в действительности нет ни настоящей бури, ни сильного ливня, ни живых и опасных молний. Бестселлер напоминает приятное поглаживание, щекотку.

В каждом культурном кругу существуют свойственные только ему, выработанные на протяжении столетий, как бы сгустки, переплетения, амальгамы каких-то определенных ситуаций, позиций, человеческих судеб, решений, которые остаются в нашем подсознании.

Литература культурного круга является не чем иным, как постоянным копированием и переработкой этих архетипов, мотивов, образцов, ситуаций и конфликтов. Чем какой-то писатель ближе к архетипу своего культурного круга, тем у него больше шансов напечатать произведение, которое всем понравится. На определенных архетипах основаны: «Ромео и Джульетта», «Отелло», «Дон Кихот», «Анна Каренина», «Преступление и наказание», «Красное и черное». Разница только в том, что великий писатель тиражирует архетип в большом масштабе, соответствующем его таланту. Итак, существуют «Анна Каренина» Толстого и «Косточка» Ковальской. Но этот один и тот же архетип, вместе с развязкой – одна бросается под поезд, а другая – под автобус. Одни писатели сознательно используют науку об архетипах, как например Сигал в своем «Love story», другие действуют интуитивно. Чем дальше какой-нибудь писатель отходит от определенного архетипа, пытается его изменить, переработать, тем у него меньше шансов получить признание читателей, хотя критики могут превозносить его до небес.

Признаюсь, что я долгое время не верил в существование этих архетипов и их чудесного воздействия. Я специализировался на приключенческой литературе, поскольку мне казалось, что у меня талант к придумыванию сюжетов. Я написал три книги, которые как по исполнению, так и по психологии героев и драматизму казались мне прекрасными. Но все же они не пользовались большим успехом, я бы сказал, что успех был умеренный. В один прекрасный день я нанес визит доктору Гансу Иоргу – поскольку я глубоко уверен, что у каждого писателя есть свой Ганс Иорг – и он сказал мне: «Внимательно прочитай все мировые бестселлеры приключенческой литературы для юношества и выпиши на листочке то, что у них общего».

Я так и сделал. Оказалось, что все эти книги имеют несколько общих свойств, впрочем, я не буду их здесь перечислять. Задам только вопрос: «Кем был бы капитан Немо без своей удивительной подводной лодки? Кем был бы Олд Шеттерхенд без своего штуцера[78]?

Кем был бы Тарзан без своего чудесного свойства понимать язык животных и их методов борьбы? Кем был бы Зорро без своей маски и удивительной способности пропадать и появляться, маскарада и умения пользоваться шпагой и кнутом? Кем был бы Вильгельм Телль без замечательной и почти сверхъестественной способности стрелять из лука? И кем были бы все они без огромного чувства справедливости, стремления встать на защиту слабого? Кем они были бы, если бы их создатели не нарисовали своих героев одной жирной чертой, наделили основными моральными принципами, простыми и понятными любому человеку?

В моих предыдущих книгах герой отличался своей слишком деликатной психикой и многозначной системой отношений. Кроме того, это был просто обычный человек, такой, как любой из нас. Когда-то это мне казалось правильным, поскольку – как я считал – только с таким героем может идентифицировать себя читатель. Так учили меня трактаты о литературных героях.

К сожалению, это оказалось неправдой, и потом я понял почему. Юный читатель хочет отождествлять себя с кем-то исключительным. Он презирает обыкновенность и будничность. Между десятым и четырнадцатым годом жизни человек покидает мир легенд и сказок, с их фантазиями и невероятными приключениями, но еще не совсем созрел, чтобы наслаждаться взрослой литературой с ее реализмом, сложной психикой героев, системой отношений и ценностей. В нем еще не кончилось детство, но не началась взрослая жизнь. Поэтому литература для такого рода читателей должна соединять сказочные черты и одновременно истины взрослой литературы. Она обязана быть и чудесной, и обыкновенной.

Хватило небольшой операции: я упростил психику героя, наградил его несколькими основными универсальными принципами, велел ему сесть в необыкновенный автомобиль, некрасивый и в то же время прекрасный – самый быстрый, на котором можно было даже плавать по воде. Как Шерлока Холмса с его методом дедукции, я наделил своего героя богатыми знаниями из области истории человечества и истории искусства. Я заставил его отправиться в обычный мир повседневных событий, чтобы он боролся за справедливость, защищая слабых.

И вдруг произошло нечто необыкновенное. С этого момента каждый мой приключенческий роман становился бестселлером. Я получал от читателей сотни писем. Мой герой переходил из книги в книгу – читателям все было мало. Они внимательно следили за тем, чтобы он все время оставался самим собой. Как только я пытался его обновить, изменить, тут же приходили письма с протестами. Однажды издатель мне сказал: «Ваш герой постоянно побеждает. Так в жизни не бывает. Не могли бы вы в следующий раз показать, что жизнь – это не только непрерывные победы, но и поражения?» Я согласился с ним и даже обрадовался – наконец-то я смогу что-то изменить. Но когда я отнес в издательство новую книгу, то скоро получил письмо: «…в этой форме мы принять ее не можем. У вас получился какой-то неудачник. Его поражения нельзя допустить». Ибо и издатель иногда бывает читателем. Мне пришлось роман переделать так, чтобы герой снова стал победителем.

Как-то раз, когда я сел писать новую книгу, я вдруг понял, что оказался в западне. Мой герой сделал меня рабом. Сначала он сорвал с меня костюм и белую рубашку с галстуком и велел носить вельветовые брюки и свитер, потому что он сам так одевался. Заставил меня изучать историю и искусствоведение. Выгнал меня из города, чтобы я научился управлять яхтой и постоянно искал приключений. Вынудил меня купить машину, похожую на ту, на которой он ездил сам, – с передним и задним приводом, она, как танк, преодолевает все препятствия. Требовал все новых и новых книг и историй, но не позволял наделять себя новыми чертами характера. Сюжеты были похожи, хотя одновременно и разные – погоня на шоссе, плавание по озеру или реке, поверженный противник. Да, мой герой создал себе даже противника, такого же сообразительного и ловкого, как он сам. «Не зазнавайся, – говорил он мне, – и не старайся быть лучше других писателей. Во стольких рассказах с одним и тем же героем борется Холмс, а во скольких томах одного и того же противника ищет Кара Бен Немзи[79]? Не бунтуй! Еще и не такие, как ты, не могли справиться со своими героями».

Издатели мне объяснили: «Книга – это тоже просто товар. Мы продаем товар в упакованном виде, рекламаций не принимаем. Покупатель должен ориентироваться на свое или чужое мнение о производителе, по этикетке или фамилии на суперобложке. Если речь идет о вас, покупатель знает, что искать в вашей книге и берет ее, чтобы как раз найти в ней именно это».

Так звучит смертный приговор для писателя. Звучит менее грозно, чем для преступника, но жесткая петля также болтается вокруг его шеи.

Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что история литературы – это история не только определенных литературных направлений, но по сути дела история развития, совершенствования и видоизменения нескольких сотен определенных архетипов?

Мир меняется из столетия в столетие, из года в год, все быстрее. Но человек меняется мало. Человек является существом, которое преобразует окружающую среду, поэтому сам меняется очень медленно. Из поколения в поколение повторяются одни и те же комические ситуации, одни и те же конфликты между людьми. Как раз они-то и являются настоящими авторами архетипов. Забавно смотреть на молодых авторов, которые любой ценой стараются найти оригинальные идеи, поскольку, возможно, таких идей почти не осталось в мире. Особое упорство в этой области проявляют кинорежиссеры, которые пристают к писателям: «Знаете, у меня есть прекрасная идея, не могли ли вы об этом написать?». Писатели знают, что нет лучшей идеи, чем «Он, Она и кто-то Третий или Третья». Дело не в том, что написать, а как написать. Ибо каждое поколение переживает одни и те же проблемы по-своему, то есть в собственных реалиях. Герой Карла Мая был вооружен скорострельным карабином, а моего я снабдил быстроходным автомобилем. Суть дела не изменилась, сменили только реквизит.

Неужели вы думаете, что иначе выглядит вопрос с таким явлением как, например, любовь?…

Не думайте, что только я один знаю правду об архетипах и их чудесном воздействии на подсознание человека. Эту правду знает любой писатель в мире, хотя не всегда о ней говорит. Ибо из одной только правды о существовании этих архетипов еще ничего не следует. Надо к ним подобрать новый ключ. Недостаточно без конца повторять миф об Одиссее, о Тристане и Изольде, об Амфитрионе или еще ком-нибудь другом. Бывает, что Орфей и Эвридика либо король Эдип, слишком буквально перенесенные в другую эпоху, вдруг звучат фальшиво. Среди многочисленных мифов и архетипов, ибо иногда миф тоже является архетипом, но не каждый – существуют как на бегах «верняки», на которых всегда можно поставить, если на них садится талантливый жокей. Всегда имеет успех трагически заканчивающаяся история о влюбленных подростках, перипетии двух возлюбленных, которых разделяет злая судьба, история супружеского треугольника, либо рассказ о неудавшейся любви.

У читателей всегда – при всех условиях и в любые времена – будет вызывать восторг повторение истории Казановы, Дон Жуана и Мартина Эвена – типов, которых я назвал – не знаю, красиво или некрасиво – Королями Пениса.

Почему?

Как-то раз доктор Ганс Иорг сказал мне, что писательский труд является всего-навсего разновидностью или формой Прекрасного Искусства Соблазнения, а прозаики и поэты – это просто Великие Соблазнители, которые, пересказывая определенный сюжет, используя какие-то условности, то понижая, то вдруг повышая голос, завоевывают сердца и души читателя, другими словами, влюбляют его в себя. Некоторые критики – если даже они согласны с таким мнением – считают, что в Прекрасном Искусстве Соблазнения не действуют никакие правила и законы; оно является чем-то волшебным, а проникновение в тайну этих принципов настолько бесполезно, как если бы кто-то попытался проверить вкус супа при помощи термометра. Но доктор Иорг считал иначе и указал мне на пример обязательного в искусстве обольщения принципа стимулирования, который следует понимать следующим образом: если мы воздействуем на человека при помощи определенных раздражителей, он будет испытывать соответствующие или похожие ощущения. Другими словами, при помощи определенных слов в подсознании читателя можно пробудить однозначные чувства удовольствия или боли, тоски или гнева. Это касается не только взрослого читателя, но и ребенка. Многие серьезные врачи убеждены, что описание драматических ситуаций в книгах для детей стимулирует ребенка в период созревания; он в этот момент испытывает нечто вроде оргазма. Информация об этом будет, вероятно, неприятна для многих критиков, но, похоже, такова первопричина постоянного успеха книг Мая, Верна и многих других писателей.

В Прекрасном Искусстве Соблазнения, к которому мы относим и писательский труд, кроме принципа стимулирования действует также принцип отождествления, и, кроме того, принцип компенсации – почти каждый человек любит в литературном герое либо найти то, чего в его жизни не хватает, либо прямо ищет подтверждения собственных желаний и собственных представлений о самом себе.

Представьте себе писателя, который подобно Конан Дойлю, наделившему Шерлока Холмса чудесным методом дедукции, одарил своего героя почти сверхъестественными познаниями в области современной науки о человеческой психике и ее стимулировании. И так же как в мире появился великий сыщик, задачей которого было расследование таинственных преступлений, этот герой отправляется к людям, чтобы распутывать тайны и загадки брошенных, никогда не познавших любви женщин. Автор рассказывает о том, как наш герой «возвращает к любви» и учит любить – одну, вторую, десятую женщину. Думаю, что он мог бы делать это без конца, и никому не наскучили бы рассказы о нем, так же как не надоедают сотням тысяч читателей всякий раз по-новому рассказанные почти одинаковые события в детективных романах: труп, загадка, следствие, развязка, поимка и наказание виновного. Каждый раз это была бы иная женщина, с иной психикой, с иными проблемами и трагедиями.

Сотни тысяч больных аноргазмией женщин верят, что встретят мужчину, который их разбудит. Сотни тысяч женщин ждут Мартина Эвена – человека, который подтвердил бы их сны о мужчине.

Сотни тысяч мужчин считают себя Эвенами и думают, что в состоянии сделать счастливой хотя бы одну женщину. В пользу создания такого образа работали бы все правила игры: принцип стимулирования, идентификации и компенсации. Вы меня спросите: «Так почему же я не написал такой книги, а остановился где-то на полпути?». Я вам отвечу прямо: «Потому что не хотел». Я и так уже стал рабом одного своего героя и не желаю, чтобы еще один набросил новую петлю мне на шею. Давление читателей на автора такой книги было бы столь велико, что ему до конца жизни пришлось бы писать рассказы о том, как Мартин Эвен научил любви Ивону, Мариолю, Ясю, Ханю. Женских имен на свете так много…

Когда я пишу эти слова, меня мучает беспокойство. Да и какой хоть немного уважающий себя писатель рискнул бы сегодня писать о любви?

Известны эпохи, когда любовь была самой главной темой большой литературы. Сегодня эта тема табу, тема, презираемая серьезной литературой. Ею занимается только второразрядная и третьеразрядная литература. Возможно, это звучит парадоксально, но в эпоху усиливающегося интереса к сексу больших писателей перестала интересовать тема любви.

Обратите внимание на то, что ни один из героев Камю не умеет и не хочет любить. Не умеет и не хочет любить ни один из героев Кафки, Бруно Шульца, Беккета. Не умеет и не любит ни один из героев Джойса. Любовь блуждает на втором плане большой литературы, ее можно встретить у Сигала, у Коллет, у Саган и им подобных.

А ведь любой из писателей знает, что любовь является таким феноменом, который больше всего интересует и увлекает человека. Да, почти каждый из писателей – а я их знаю немало – постоянно говорит, что мечтает написать большой любовный роман. И даже пишет, имея такое намерение, но потом в его книге любви нет, хотя слово «любовь» произносится довольно часто, хотя там появляются мужчины и женщины, а некоторые из них ложатся в постель и говорят, что любят. Но на самом деле любви там нет, и если мы хотим показать любовь на экране, то должны обратиться к старым мастерам, к их знаменитым романам или экранизировать второразрядных или третьеразрядных писателей.

У меня на письменном столе лежит современная книга, в названии которой фигурирует слово «любовь». Мужчина отражается в женщине, как в зеркале, однако по сути дела она его совершенно не интересует, он без конца анализирует себя и свои мысли, но на самом деле ничего не чувствует и даже не испытывает желания к этой женщине.

Почему так происходит? Почему нет любви у Камю, у Кафки, у Шульца, у Джойса? Героем большой современной литературы является шизофреник или тип с шизофреническим дефектом. А такой человек не умеет и не способен любить. Его отличает аутизм и эмоциональная тупость. Он увлечен исключительно собой. Современный герой живет «для себя», а не «для других», как жили герои прошлых лет. Любовь же требует жизни «для других», требует заинтересованности другим существом. Как говорит Фромм: «Нельзя в действительности любить другое существо, одновременно не любя всего мира».

Один крупный литературный критик написал когда-то, что современный роман напоминает ему древние египетские росписи. Огромный фараон – бог, вокруг него маленькие людишки и полно символически-магических знаков. Другой, на этот раз молодой критик, воскликнул не так давно из глубины отчаявшегося сердца, что хотел бы прочитать книгу, в которой встретит обычного человека, с женой и детьми, и так далее, и тому подобное. Мне кажется, что ни один, ни другой не испытывали доверия к новым инструментам познания. Первый из них, возможно, узнал бы, что похожее на древнеегипетские фрески видение мира бывает именно у шизофреника – он один великий и вездесущий, а вокруг маленькие, ничего не значащие людишки, а также полно всевозможных магических символов, скрытых смыслов и двусмысленностей.

Второй убедился бы, что так называемый «обычный человек» в действительности не существует, поскольку каждый из нас является «каким-то», индивидуумом, запрограммированным иным генетическим кодом, сформировавшимся в различных условиях, с неодинаковой чувствительностью и эротической символикой. Конечно, это не значит, что не существует границы, которая отделяет индивидуальные личностные черты от патологии. Эту границу может определить не только врач, но и дилетант. Любой матери достаточно одного взгляда на своего ребенка, который вроде бы ведет себя как обычно, чтобы понять, что он болен. Возможно, она обратила внимание на заметный румянец на щеках или сильную бледность, усилившуюся подвижность или вялость? Термометр, как правило, подтверждает ее предварительный диагноз. Точно так же мы можем отличить у какого-нибудь человека его стремление к одиночеству, отсутствие любви к жене или любовнице, мучающие его подозрения, что вчера партнеры обманули его во время игры в карты, от больного, у которого количество этих впечатлений перешло в новое качество – у него начался аутизм, аффективная тупость и бред отношения. Давайте же признаем, что иногда граница между здоровьем и болезнью, между нормальностью и ненормальностью бывает неуловимой. Но герои «Постороннего» или «Падения» не являются «другими», индивидуально отличными от всех остальных. Это просто больные люди. Как дошло до того, что человек, который не умеет любить, человек, который живет только «для себя», мог стать образцовой моделью литературного героя?

Его отвергли бы Софокл и Аристофан, Овидий и Вергилий, не говоря уже о Горации. Его отвергли бы авторы «Легенды о святом Алексее» или «Песни о Роланде». Отвергли бы его Боккаччо и Петрарка, Гете и Мицкевич, Диккенс, Толстой, Чехов, Прус. Но мы приняли его почти без возражений и сопротивления, да, мы вознесли его на пьедестал.

Тридцать лет назад замечательный польский ученый профессор Мауриций Борнштайн опубликовал тезис о нарастающей шизофренизации мира. Этот тезис, как и многие оригинальные мысли, прошел у нас совершенно незамеченным. Возможно, время было неподходящим. Закончилась война, мы узнали правду об оккупационном кошмаре, концлагерях и преступлениях геноцида. Только шажок отделял нас от шизофренической действительности «эпохи печей». Да и какую опасность людям мог принести тезис о прогрессирующей шизофренизации, если мы только пережили «время презрения», в которое человек человеку приготовил самую страшную судьбу. Собственными глазами мы видели кошмар как из ужасного сна, словно перевернутую действительность, победу абсурда над разумом и сердцем, кафкианский мир оккупационных будней, попытку выбросить за борт не только «римское право», но и все общепринятые идеалы гуманизма. Того, что прошло, – нельзя было объяснить, используя этические критерии, которые нам внушали в детстве.

Гитлеровская оккупация – это не только миллионы человеческих жертв, но и своеобразное «промывание мозгов», после которого многие из нас вышли подозрительно настроенными к человеку, со страшным сознанием того, что достаточно только изменить условия, поставить нас в определенную ситуацию и каждый может оказаться чудовищем. Только сознание беспричинности бытия, страх, вытекающий из понимания бессмысленности человеческого существования, помогали каким-то образом объяснять период, который мы пережили, оправдывали компрометацию наших идеалов и позор нашего бессилия по отношению к масштабам преступления геноцида.

Тезис профессора Борнштайна не ограничивался утверждением, что в современном мире возрастает число больных шизофренией, хотя и это является фактом. Под шизофренизацией он понимал явление навязывания обществу галлюцинаторного видения действительности при помощи успешно завоевывающей мир философии экзистенциализма, а также искусства и, прежде всего, литературы, в которой доминирующим героем стал шизофреник.

Однако неужели возможно, что не только одежды, стили в искусстве бывали модными и немодными, но такими же модными или немодными могли стать болезни, мучающие человека?

В третьей четверти прошлого века медицинский мир много говорил о клинике и опытах Шарко. Его пациенток со знаменитой «Grande hysterie»[80], его методы лечения гипнозом и внушением без сна с большим интересом наблюдал молодой и никому еще тогда не известный венский невролог, Зигмунд Фрейд, а также молодой врач Аксель Мунте, который опыты Шарко прекрасно описал в своей «Книге из Сан-Мишель».

Фрейд много думал о явлении большой истерии, которую он видел у Шарко, и отсюда родилась новая этиология истерических состояний и других психоневрозов, появился психоанализ.

Но время текло, не прошло и сорока лет, как оказалось, что большая истерия Шарко постепенно стала исчезать, все меньше и меньше пациентов имело подобные симптомы. Сегодня в крупных клиниках случай большой истерии является редкостью, а психиатр даже с многолетней практикой может на пальцах одной руки пересчитать наблюдавшиеся им симптомы пациенток Шарко. В пределах мучающих людей психоневрозов произошел какой-то поразительный преобразовательный процесс; почти совершенно исчез невроз такого типа, зато на его месте появился другой: навязчивый невроз, содержащий в себе намного больше элементов раздвоения. И это произошло не только из-за более совершенной диагностики, а стало клиническим фактом. На место давнишней большой истерии в общественную жизнь начала все чаще входить болезнь, называемая шизофренией.

Мауриций Борнштайн задал себе вопрос: «Как появился этот патологический процесс? Почему он родился в первой половине нашего века, а в последние десятилетия все чаще давал о себе знать? Почему все более отчетливо обозначилась разница в аспектах психиатрической клиники девятнадцатого и двадцатого века?» Попытку ответа Борнштайн начинает с фразы, которая звучит так: «Каждая эпоха имеет какую-нибудь мыслительную и моральную ауру, свою, свойственную лишь ей атмосферу, свой дух, так было всегда в течение столетий, так случилось и сейчас».

Борнштайн приходит к выводу, что, поскольку в прошлом веке относительной устойчивости моральных принципов и стабильности общественно-экономических структур мир характеризовало единство и эмоциональная синтонность, то как раз в середине двадцатого века «накопилось столько противоречий, столько беспокойства и тревоги, столько ненависти, что отстранение человека от внешнего мира и поиски компенсации в себе самом стало явлением более повсеместным, чем раньше, когда – говоря языком Юнга – экстраверсия преобладала над интраверсией – над самокопанием, над аутизмом. А как раз аутизм и является основным симптомом шизофрении. И Борнштайн пишет дальше: „Шизоидия – тенденция раздвоения, ведущая к углублению противоречий между сознанием и бессознательными элементами человеческой души, начала постепенно нас подавлять, начала постепенно овладевать мыслями и чувствами людей, еще недавно согласованными, составляющими единое целое, синтонными с жизнью. И эта все усиливающаяся перемена отразилась на всей человеческой жизни, как нормальной, так и патологической. Шизоидией заметно пропиталась литература и искусство, которые в прошлом веке носили черты явно синтонические. В результате шизоидия неизбежно наложила отпечаток на больную психику и начался шизофренизационный процесс, который, зародившись в теории через психологию и философию, в известной степени проник в жизнь и повлиял на трансформацию человеческой психики вообще и на ее патологические проявления в частности“.

Со времени первого издания книги Борнштайна прошло сорок лет, со второго – дополненного, которым я пользуюсь, – тридцать. За это время медицина далеко шагнула вперед, многие тезисы в его книге принимаются не без оговорок, особенно если речь идет о конкретной диагностике, так же как о несколько некритическом отношении к экзистенциалистической психиатрии, с которой полемизировал профессор Кемпинский. Но среди других упомянутый выше тезис не только не потерял своей ценности, но продолжает оставаться актуальным, особенно по отношению к основным современным тенденциям в литературе и в искусстве.

Борнштайн считал, что на возникновение этой своеобразной «ауры эпохи» основное влияние прежде всего оказывают психология и философия. Таким образом, виноват Бергсон со своей главной идеей докторской диссертации «О непосредственных данных сознания» и, естественно, Фрейд, они оба потрясли доктрины материалистического монизма и теорию психофизического параллелизма. Рассматривая их наследие, следует подумать над тем, не был ли именно экзистенциализм квинтэссенцией шизофренизации и не послужил ли он дальнейшей шизофренизации наших взглядов на мир.

Факт существования своеобразной «мыслительной ауры» каждой эпохи не подлежит никакому сомнению, марксизм высказывается на эту тему совершенно однозначно. На базе развития средств производства и общественных отношений рождаются все новые и новые политические и философские доктрины, а они, в свою очередь, влияют на культуру и искусство; эта надстройка начинает воздействовать и на базу.

Богуславский[81] написал замечательную пьесу «Модные спазмы», в которой ее герои, мужчины и женщины, согласно обязательной тогда моде, болели разными «капризами» и постоянно падали в обморок, крича «Нюхательной соли, соли!».

Так вот, история литературы, это также история «модных спазм», таких разных в различные эпохи. Современные герои не падают в обморок, не болеют «капризами», не требуют нюхательной соли, а носят на ремнях надпись «I am unhappy», что значит «я несчастлив», они ужасно одиноки. История литературы является также историей выраженных в литературе разного рода неврозов, психозов и психических болезней, которые рождались вместе с определенными эпохами и исчезали вместе с ними, как те большие истерии Шарко. Они и в самом деле исчезали, а может, оказывались просто менее заметными, становясь немодными?

Абсурдной кажется мысль, что такие явления, как психическая болезнь или невроз, могли бы зависеть от «мыслительной ауры» эпохи. И все же многие серьезные врачи склонны считать, что именно так и происходит. Это значит, что подобного рода болезни не исчезают совершенно, но перестают иметь широко распространенный характер. Просто человеческие гены, особенно у людей впечатлительных, могут развиваться в разных направлениях, они могут быть восприимчивы к определенному психическому явлению, окружающему данного человека. В какой-то степени подобный симптом обнаружил доцент Янковский в своей «Гуманистической психиатрии», однако он сделал довольно забавные выводы: что именно психиатры создают психические болезни. Конечно, это не так, но мы, вероятно, будем близки к истине, если станем утверждать, что своеобразная «мыслительная аура» эпохи воздействует на повсеместное возникновение тех или иных болей либо психических аномалий.

Впрочем, давайте рассмотрим шире явление «модных спазм» в отдельных эпохах.

Эрнст Кречмер, замечательный психиатр и невролог, открыл тесную взаимозависимость между «soma» и «psyche», то есть между телом и душой, а точнее, констатировал, что существует большая взаимозависимость между определенными типами строения человеческого тела, костной и мышечной структурами и между ощущениями, чувствительностью, да и психическими болезнями человека. Так родилась кречмеровская типология, с небольшими модификациями признаваемая и используемая до сегодняшнего дня.

Кречмер открыл закономерность, которая казалась бесспорной многим мыслящим людям еще в стародавние времена.

Гениальный старик Шекспир не напрасно вкладывал в уста Цезаря, предчувствующего заговор, слова, обращенные к Антонию: «Окружайте меня людьми полными, лысыми, которые хорошо спят ночью». И он подозрительно относится к Кассию, у которого был отсутствующий взгляд, да к тому же еще и худому. Его успокаивает Антоний, говоря, что Кассий человек честный и одаренный. Но Цезарь вздыхает: «Ах, если бы он был немного потолще».

Шекспир не знал типологии Кречмера, но ему было известно, что на некоторые явления иначе реагирует полный человек, а иначе худой. Он хорошо разбирался в людях, как и положено писателю. И мы также давайте взглянем на некоторые эпохи так, как это делал Шекспир.

Вот Средневековье со своим искусством, живописью и литературой. Средневековое искусство представляет нам ужасно худых, высоких людей, которых Кречмер назвал бы астеническими или лептосомическими (из греческого – узкими) типами. Для таких личностей характерно отсутствие общительности, граничащее часто с полной изоляцией от окружающих, закрытостью, сухостью и некоторой эмоциональной заторможенностью, болезненной впечатлительностью. Только такие люди могли быть носителями средневековых идеалов аскетизма, стать отшельниками, фанатиками, мучениками. Именно такие люди были восприимчивы к различным сексуальным психозам, каким без сомнения, стал детский крестовый поход, так прекрасно описанный в «Воротах рая» Анджевского[82].

Неужели в Средневековье не было толстых людей? Ну, конечно, были, не могло не быть. Но искусство, мода отдавали предпочтение лептосомикам и навязывали всему обществу видение и ощущение мира, свойственное этой категории людей. Лептосомики – если так можно выразиться – терроризировали пикников или циклотимиков, так же как сегодня, на мой взгляд, шизофреники терроризируют с помощью искусства все общество.

Теперь возьмем Возрождение и барокко. В живописи, в литературе предпочтение отдается хорошо сложенным или даже толстым людям. Возрождение – атлетически сложенные типы, а барокко выделяет пикников – людей, склонных к радости, к чувственным удовольствиям, к наслаждению жизнью и красотой.

Разве в эпоху Возрождения не было худых, астенического типа людей? Конечно, были. Но литература и искусство отодвинули их в тень, поскольку пришли уже другие «модные спазмы», никого не интересовало восприятие мира и впечатлительность лептосомиков. Им пришлось подчиниться видению и восприятию других личностей.

А ведь в эпоху Возрождения появился Савонарола. Живопись передала его изображение – это был типичный астеник или, если хотите, лептосомик. Он призывал к аскетизму и сдержанности. Каким же оказался его конец? Савонарола был сожжен на костре. Или Дон Кихот. В эпоху моды на атлетически сложенных молодцов появляется «рыцарь печального образа» вместе со своими средневековыми идеалами. Не напрасно Сервантес придал своему герою не только образ мышления и видение мира человека прошедшей эпохи, но и форму, костную и мышечную систему человека, типичного для Средневековья. Двести лет назад он был героем новой «Песни о Роланде», а в следующую эпоху стал комедийной личностью.

Конечно, Савонарола погиб не потому, что был худым, не по этой же причине высмеивали Дон Кихота. Факты дают нам представление о том, что «аура эпохи» – это не только определенные взгляды. Взгляды и идеалы не имеют ног, кто-то их носит, кто-то их пропагандирует и кто-то посвящает себя им или выступает против них.

В эпоху романтизма писатели отдавали предпочтение шизотимикам с оттенком скиртотимии, а в позитивизме – циклотимикам с экстраверсией и эмоциональной синтонностью. В романтизме мы имеем целую галерею параноиков, персонажей, больных ситуативной депрессией, невротиков – убивающих, как Арбенин, своих жен под влиянием бреда ревности и погружающихся в безумие.

В позитивизме главный герой – циклотимик с эмоциональной синтонностью и экстраверсией, то есть человек конструктивный, позитивно относящийся к миру, открытый для других людей, готовый все строить от основания, солидно и научно. Но чтобы случилось, если бы в эпоху террора циклотимиков появился человек – реликт прежней эпохи? В результате этого родился бы именно Вокульский – говоря научным языком, циклотимик превратился бы в циклофреника. Это был бы человек, который сегодня – прекрасно все просчитывающий и наживающий целое состояние купец, а завтра – странный тип, через подставных людей завышающий цену дома, который сам же собирается купить, безумно влюбленный и совершающий романтическое самоубийство. Циклофрения – это «модные спазмы» польской разновидности позитивизма.

Можно в Вокульском видеть личность, разрывающуюся между романтизмом и позитивизмом. Но также можно разглядеть в нем личность типологически смешанную, которая не хочет подчиниться террору циклотимиков, так же как не хотел подчиниться ему Прус, который, хотя и принимал идеалы позитивизма, однако отдавал отчет в том, что они не полностью объясняют мир, а у предыдущих эпох тоже были свои ценности. Болеслав Прус не дал себя полностью затерроризировать тогдашней моде, как это случилось с Ожешко, Асныком[83] или Балуцким[84], поскольку он, очевидно, был не только более талантливым, но и более мудрым писателем.

Я написал эти несколько длинноватые рассуждения, чтобы наглядно показать, что и сегодня мы находимся под чьим-то террором – а именно под террором шизофреников, с их аутизмом, бредом отношения и аффективной тупостью. История литературы учит, что остались в памяти лишь те писатели, которые не полностью поддались «модным спазмам», те, о которых говорили, что они «не поспевают», хотя на самом деле они «опередили время» и вполне были поняты людьми из следующих эпох. Характерен здесь пример Болеслава Пруса. Могу привести фамилию еще одного писателя, наименее «романтичного» из романтиков – Циприана Камиля Норвида[85]. Это не Словацкий, великий «модник», а именно Норвид очень нужен в наше время.

Что произойдет, если шизофреники сойдут с исторической арены? Что случится с книгами, которые представляют абсолютно одиноких, отчужденных, диссоциированных людей, когда снова модной станет эмоциональная синтонность, или общность человека с миром и другими людьми? Разве мы не видим, что читатель уже избегает книг с шизофреническим героем, жаждет «Love story», грустит по прошлому? Не является ли мода «ретро» своего рода бунтом против тирании шизофреников, героев с раздвоенной психикой? Не наступит ли вместе с политической и экономической стабилизацией тоска по стабилизации эмоциональной – по этой, повторяю, синтонности?

Я медленно листаю уже пожелтевшие страницы книги профессора Борнштайна. Замечаю в ней много ошибок, но одновременно меня иногда восхищает свежесть наблюдений. И я все время самому себе задаю вопрос: как дошло до того, что идеалы философии, проповедовавшей внутреннюю эмиграцию, то, что Жаккар в своей последней книге называет «внутренней ссылкой» – крайний аутизм, изолированность, страх перед жизнью, «аутсайдерство» – идеалы, неприемлемые как для римского сенатора, так и римского раба, для средневекового отшельника или аскета, для человека Ренессанса или барокко, не говоря уже о человеке позитивизма, – могли почти без всяких возражений быть приняты людьми сороковых годов двадцатого века и доминировать до сегодняшнего дня? Ведь лозунги экзистенциализма появились значительно раньше, но не вызывали почти никакого интереса. Это лишь взрыв философии экзистенциализма, который произошел сразу же после окончания Второй мировой войны, открыл своих «святых» и нашел для них последователей, с каждым годом расширяя их круг.

Если бы врачу задали вопрос: «Заразна ли шизофрения?» – он бы только посмеялся. Нет, психическую болезнь не разносят бактерии – так, как туберкулез или тиф. Но если бы его спросить, не разносят ли ее вирусы, – он уже не смеялся бы так громко, потому что существует теория о вирусных причинах шизофрении, хотя никому не удалось обнаружить такой вирус. Дело в том, что мы вообще не знаем, что такое шизофрения, а некоторые сомневаются, следует ли это вообще называть нозологической единицей[86].

Возможно, это просто комплекс симптомов, возникающий в результате аккумуляции отдельных психических травм. По мнению других, при шизофрении все же происходят структурные изменения, хотя и неуловимые для современных научных приборов. Эти изменения должны появляться в нервных клетках мозга на молекулярном уровне.

Если бы я хотел, используя прекрасную книгу Станислава Словика «Биологические основы психиатрии», выписать все гипотезы, связанные как с самой шизофренией, так и с ее источниками, это заняло бы у меня две страницы на машинке – поэтому нет смысла их здесь приводить. Но одно не подлежит сомнению – подоплекой этого явления является ослабление инстинкта, который Румке называет «инстинктом сближения». Отсюда именно аутизм является таким важным фактором, отличающим эту болезнь.

Шизофренией нельзя «заразиться». Но существует вероятность, что в определенной ограниченной степени можно «внести ее инфекцию», когда нормальный, психически здоровый человек перенимает образ видения и ощущения мира, навязанный шизофреником.

Я не хотел бы здесь читать лекцию об очень запутанных и не всегда поддающихся проверке принципах генетики. Лишь упомяну, что например, по мнению Кальмана, рядом с главным репрессивным геном, ведущим к шизофрении, вероятно, существует «полигеничная» система защиты, которая не позволяет появиться в фенотипе шизофреническому гену. Но что будет, если в результате постоянного психического стресса через литературу и искусство эта система защиты перестанет действовать?

Но тут необходимо сделать серьезную оговорку. Так вот, это не Камю, Джойс, Кафка, Шульц или Бекетт создают опасность того, что Борнштайн назвал «шизофренизацией». Великие писатели имеют ту особенность, что глубоко и очень последовательно исследуют человеческую психику. Поэтому патология их героев понятна даже неспециалисту. Кого в эпоху непрерывного потребления может взволновать позиция судьи – кающегося грешника, который отказывается от благосостояния и стабильности ради комнаты без мебели и кастрюль, не бреется, не моется, царапает лицо ногтями? В крайнем случае в нем что-то для себя может найти какой-нибудь бунтарь, но, как мы многократно убеждались, из этой «болезни» вырастают: так велика и привлекательна сила благосостояния и комфорта. Зло рождается тогда, когда появляются малоталантливые подражатели, которые идеей великих художников снимают только «сливки». Это они рождают полу– и четвертьшизофреников. Патологические подходы и галлюцинаторное видение мира они втискивают в тела элегантно одетых людей, ведущих самый обычный образ жизни. Они создают «симулянтов», прикидывающихся одновременно людьми нормальными и сумасшедшими. Они совершают страшный обман, не понимая, что нельзя чувствовать и видеть мир как Кламанс, одновременно не пытаясь жить, как он. Они внушают людям, что можно иметь любящую семью, пользоваться всеобщим уважением, продвигаться по служебной лестнице и в то же время быть человеком, живущим только «для себя». Ибо жизнь «для себя», аутизм и аффективная тупость неминуемо ведут к общественной деградации, к падению, к гильотине – как это случилось с героем Камю. Человек, который хотел бы последовательно претворить в жизнь философию экзистенциализма, немедленно оказался бы на обочине любого общества, закончил бы свою жизнь либо в тюрьме, либо в больничном изоляторе.

Давайте отдадим справедливость Камю: это сказал именно он. Только не все хотят вспоминать его слова. От Камю и Джойса, от Кафки и Бекетта берут только то, что выгодно. Таким образом этим писателям причиняют зло и умаляют их значение.

У меня огромная просьба к литературным критикам. Покажите мне хотя бы одного героя книги, который представил бы философию экзистенциализма, но не имел черт шизофреника – для него не были бы характерны аутизм, аффективная тупость и бред отношения. Чего же стоит философия, которую можно наглядно показать только через психически больных людей?

Я вас прошу, возьмите еще раз книги Кьеркегора «Боязнь и дрожь» или «Из записок соблазнителя». Это подлинная клиническая запись психотического и шизофренического бреда. Вы хотите, чтобы я из излияний больного человека создал себе новое Евангелие?

Перелистываю пожелтевшие страницы книги Бронштайна и неожиданно понимаю, насколько я смешон. В период господства и тирании шизофренических литературных героев я хотел предложить миру Ганса Иорга и Мартина Эвена, людей, которые не хотели жить «для себя», а стремились жить «для других». Объясняя, почему я не хочу писать об Эвене, я сказал только часть правды. Если справедлив тезис о нарастающей шизофренизации литературы, то все мои знания о творческой лаборатории писателей подсказывают мне, что Ганс Иорг должен погибнуть на костре, как Савонарола, а Мартин Эвен вовсе не новый Дон Жуан. Логичным, а значит единственным возможным следствием такой ситуации является смерть Мартина Эвена, которого должны были забросать камнями. Мартин Эвен не имеет права жить среди шизофренических героев. Разве только он тоже стал бы шизофреником или психически больным человеком с «видениями греховности», основанными на попытках «научить любви», «психопатом», который вообразил, что он «Христос секса», а возможно, все приключения с женщинами пережившим лишь в своем воображении. В конце книги мы встретили бы Мартина Эвена в психиатрической клинике Ганса Иорга, где этот ученый муж предлагал бы его в качестве героя нашему писателю. Выяснились бы все истории и приключения Эвена, литературные критики долго аплодировали бы, ибо появился еще один герой из «Сумасшедшего дома».

Но такого рода тип мне чужд и неприятен. Мой Мартин Эвен хотел научить любить женщин не потому, что был болен, а потому, что действительно их любил и хотел жить «для других». И погиб – как того требует современный стиль и хороший вкус. Но, как учил Гораций, «non omnis moriar», или «не весь я умру».

У меня после Эвена остались кое-какие воспоминания, письма, апокрифы, которые я постараюсь точно передать.

История об Эвене и несчастной Розе

Мартин Эвен ехал на своей машине по дороге, на которую опускались сумерки, напоминающие серый дым из больших заводских труб. Под колесами его автомобиля похрустывал первый иней. Из пролетающих мимо деревушек и городков за ним следили светлые глаза освещенных домов, казалось, что тишина и сон принимают мир в большие ладони и медленно покачивают его, словно земля не была лишь частичкой вселенной, а колыбелью мира, где родился и умирал человек, разумное существо, бесконечно размноженное и одновременно неповторимое. Уже дремали покрытые льдом и припорошенные снежком озера, в одинокой придорожной ярко светящейся кузнице, как черный дятел, сновал кузнец. С высокой и острой башни костела раздавался колокольный звон, кто-то произносил слова молитвы, кто-то бранился, доносилась пьяная песня и наступала тишина влюбленных. Мир несся между днем и ночью, между криком новорожденных и стоном умирающих, между Пенисом и Вагиной. Должно быть, существовало столько истин, сколько светилось звезд на ясном ночном небе, сколько сыпалось снежинок на замерзшие, скованные морозом дрожащие перышки озимых. Каким таинственным должен был казаться мир для человека, который не знал законов Архимеда и Ньютона, опытов Фарадея и причин базедовой болезни. Тело, опущенное в воду, теряет в весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость. Это прекрасно или безобразно? Делают ли знания мир более красивым или уродливым? Почему ее сердце бьется сильнее, когда к ней приближается этот, а не тот мужчина? Станет ли любовь явлением менее прекрасным, если мы ее разрежем как фрукт, чтобы посмотреть ее зерна, мякоть, ее сердце и легкие, ее кровообращение, кишечник и анальное отверстие? Чем питается любовь и что перерабатывает, что рождает и от каких болезней умирает? Какие микробы и вирусы превращают сладости в яд, а яд делают сладким? Почему писатель имеет право делать вид, что не существуют законы природы, закон сохранения вида, закон естественного отбора, а счастье и любовь – это вещи, данные Богом, либо тайные, неясные явления, тщательное изучение которых является оскорблением, физиологическим редукционизмом? Почему вы считаете, что чувство прекрасного не связано с физиологией человека? Почему вы думаете, что великий художник повесился, потому что у него была несчастная любовь, а не потому, что он страдал хроническим алкоголизмом? Почему вы предпочитаете писать, что молодая девушка покончила с собой, ибо получила двойку по математике, а не хотите принять к сведению, что она болела гебефренией? Почему источники конфликтов между двумя людьми противоположного пола вы всегда ищете в несходстве характеров, в разнице их общественного положения, образования и, наконец, в свойственном человеку чувстве одиночества и невозможности понять друг друга, а в то же время игнорируете разницу, вытекающую из многообразия сексуальных напряжений и быстроты сексуальных реакций на одни и те же раздражители? Почему Иов не перестает верить, споткнувшись о камень на дороге? Почему ваш герой предпочитает блондинок, а не брюнеток?

Неужели и в самом деле сегодня можно писать романы, делая вид, что не существовали Фрейд, Адлер, Юнг, Кинси, Блох, Адамс, Диксон, Хиршвельд, Эллис, Мастерс, Джонсон, Малиновский, Тейлор и сотни других, а был лишь Хайдеггер? Почему мы должны считать, что не существует никакого прогресса в наших знаниях о человеке? Почему любовь незрелых детей Ромео и Джульетты должна вызывать мое восхищение, если она вызывает отвращение и возмущение? Почему я должен восхищаться Дон Кихотом, если вчера во время моего дежурства привезли двух больных одной и той же болезнью людей, из которых первый верил, что он человек, превратившийся в дельфина, и прежде чем принял лекарства, еще долго на кровати двигал руками, словно это были плавники, а второй был убежден, что он Дон Кихот из произведения Сервантеса? Почему вы заставляете меня восхищаться Гамлетом, если мне приходится лечить Гамлетов, которым различные духи велят убивать отцов, дядюшек, учителей математики? Почему вы велите мне приходить в восторг от философии судьи – кающегося грешника, и одновременно лечить человека, который заявляет, что он судья и папа, величайший законодатель человечества и знает истину, которую должен объявить всему миру, ибо иначе мир погибнет и сойдет с ума? Почему искусство должно быть далеким от жизни, враждебным и не имеющим с ним ничего общего?…

Так думал Мартин Эвен, а на следующий день в приемной его врачебного кабинета в Кенигсберге стояли две немки в одинаковых фетровых шляпах, едва державшихся на их головах, и какой-то сопляк в мундире. Там оказалась и пожилая шестидесятилетняя женщина со следами былой красоты на лице. Эвен пригласил ее в кабинет, еще красную от перебранки, которую она вела в приемной, поскольку, когда у нее упала на пол немецкая газета, эта женщина продемонстрировала презрение к ней.

Эвен внимательно посмотрел на пациентку, отдавая себе отчет в том, что она видит в нем только приземистого пруссака с бледными, спокойными и умными глазами. Спросил ее имя и фамилию, поинтересовался перенесенными болезнями, старательно записывая все ответы.

– Довольны ли вы жизнью?

Она возмутилась.

– Господин доктор, вы странно ведете себя с пациентами, не знаю, какое значение может иметь для диагноза то, довольна ли я жизнью или нет. Возможно, в Германии модны такие дурацкие методы? А впрочем, если вас это интересует, хорошо – я вам скажу. Да, я жизнью довольна. Мои предки страдали за Отчизну, я тоже не тратила времени на глупости… И мой первенец сейчас трудится для возрождения Родины. Я дала ему такое образование, что могу гордиться за него. Вы его, вероятно, знаете, вы его видите, он ездит на большом черном лимузине. Да, уважаемый, вы можете быть уверены, что пока он здесь, никакие прусские штучки-дрючки на Мазурах так просто не пройдут, о нет.

Он внимательно выслушал, поддакивая.

– So, so, na ja, schon[87].

А потом велел ей раздеться.

Она без стеснения расстегнула блузку, бюстгальтер, молнии. Эвен проверил ее артериальное давление.

– Давайте послушаем сердце, – сказал он и положил свою большую косматую голову на ее обнаженную грудь – так, что у нее мурашки пробежали по спине.

– Что это такое?! – воскликнула она. – Для этого существует стетоскоп, что за дикие порядки?

А когда женщина дернулась, Эвен взял ее руки, как в клещи, и внимательно вслушивался в ритм ее сердца, и она почувствовала, как щекотят ее кожу ресницы врача. Наконец он разрешил ей одеться и, улыбаясь, сказал:

– Ach, so alt und so dumm ist noch immer dies Wesen…[88]

И выписал ей успокаивающие лекарства, хотя она дергала его за рукав, обиженная его грубыми словами.

– Вы что? По какому праву?! – кричала она.

Эвен встал, погладил ее по плечу и, немного по-польски, немного по-немецки, успокаивающе сказал:

– Ничего, ничего… не сердиться так. Не злиться. Nicht immer so grцllen[89], – ему показалось, что женщина хочет заплакать.

Она поспешно надевала блузку.

– Что вы ко мне пристаете! Ich grolle nicht[90]. Вы ведете себя как шарлатан.

Эвен внимательно наблюдал за ней, потому что вся ее жизнь, наполненная отчаянием, была написана у нее на лице, и в конце концов сказал:

– Mehr Ruhe. Спокойно, спокойно… Und so eine wunderschцne Nase haben Wir…[91]

И она пришла к нему еще раз, через неделю… Потом через какое-то время написала, что хочет снова нанести ему визит, он послал телеграмму, что ждет. Но она не пришла. Умерла, думая о нем, второй раз в жизни будучи счастлива. И без конца повторяла его слова: «Ruhe… Ruhe… mein Kind»[92].

Да и что другое он мог сказать этой старой женщине, которая в конце концов поняла, что жизнь свою она проиграла, мучая не только себя, но и людей, которые ее любили – мужа, детей и внуков. Сотни таких побывали в его кабинете, сотни тысяч прошли через кабинеты других врачей, неся на плечах пережитый ад. Это была драма Барбары Нехчиц[93], а также многих героинь польских романов, этих добродетельных патриотически настроенных весталок, прекрасных, гордых и неприступных.

Это также была драма Марты Иероним. Это была и есть драма сотен женщин в Польше, у которых жизнь сама по себе тяжелая, а трагедию усугубляют мужское тщеславие и самонадеянность. Разве не написал Эвену известный критик: «Мой собственный опыт свидетельствует о том, что подобных трагедий не бывает», а это значит, что критик вообще не читает романов.

«Das war Fremde»[94], – скажет кто-то о Розе в берлинском саду, «иностранка», чужая, снова это отчуждение, опять знакомая нам проблема постороннего и чуждости.

Откуда это отчуждение берется? Не исходит ли оно из чувства собственной увечности, из того, что она не такая, как все женщины, что не может одарить близких чудесной улыбкой сытости? Какой сытости? Не могущей насытиться любовью самки? Критика Х. возмущает слово «калека», адресованное такого рода женщине, но ведь это не Эвен, а Роза говорит дочери: «Нечего больше ждать, твоя человеческая судьба никогда не исполнится, ты калекой сойдешь в гроб». Именно она говорит об улыбке, которая исходит из сытого сердца.

Об истории Розы написано много ученых статей. Но, не обращаясь к медицинскому диагнозу, диагноз литературный повисает в воздухе, крайне труден и постоянно похож на поиски вслепую. Не поймет до конца драмы Розы и ее окружения тот, кто не знает, чем является болезнь женщины, называемая аноргазмией, к какому опустошению она приводит в ее физической и психической жизни.

Недостаточно сказать, что драма Розы произошла в результате того, что она обманулась в своей любви к Михалу, который женился на соблазненной им москвичке, а Роза вышла замуж за неразговорчивого и нелюбимого Адама. Когда следишь за историей первой любви Розы, и в самом деле ничего не свидетельствует о том, что это нечто большее, чем девичья влюбленность. Молодые женщины порой несколько раз переживают подобные увлечения, выходят из них целыми и невредимыми, находят любовь и счастье совсем не в том, кого они полюбили первой девичьей любовью, а совершенно в другом человеке. Узнав об измене Михала, Роза вовсе не приходит в отчаяние. Злится, да, обижается, но наконец дает себя уговорить и выходит замуж за Адама. Именно в замужестве эта старая любовь становится чем-то большим и волшебным, приобретает форму психоза, который доводит Розу почти до детоубийства – до того момента, когда она идет с револьвером, чтобы убить собственного сына и таким образом освободиться от чувства постоянного умирания.

Тот, кто слушал признания сотен больных аноргазмией женщин, знает, что у каждой из них заранее приготовлена история о мужчине, с которым она могла бы испытывать оргазм, но судьба их разделила – он куда-то очень далеко уехал, изменил ей, обманул, женился на другой, погиб в автомобильной катастрофе и тому подобное. Этот рассказ, приготовленный для партнера, который обвиняет ее в холодности, или для собственного успокоения, и создает ее психический инстинкт самозащиты. Без такой истории женщина не смогла бы существовать, рожать детей. По прошествии времени женщина все больше верит в эту свою историю, которая обрастает все новыми и новыми подробностями. Но если врачу удастся дойти до первоисточника, добраться до легендарного мужчины, то обычно у того эти воспоминания вызывают удивление, недоумение, и врач слышит приблизительно такие слова: «Так это была просто школьная любовь, ну, знаете, я написал для нее стихи, и все». Или: «Мы два раза поцеловались в парке». Возможно, Михал так же сказал бы о своем романе с Розой. Нет никаких свидетельств о том, что он придавал какое-то значение своим отношениям с Розой.

Причин аноргазмии много, но почти все они связаны с психикой женщины. Чаще всего это просто отсутствие сексуальных эмоций к партнеру, с которым она живет. Отсутствие эмоций может быть результатом факта, что женщина живет с нелюбимым мужчиной, и такой случай как раз используется романистами. Намного реже в литературе, а гораздо чаще в современной жизни, появляется другой случай – сегодня женщины чаще всего выходят замуж по любви, а в аноргазмию впадают, когда этот любимый мужчина в браке разочаровывает женщину. Чувство обиды и отчуждения становится тогда больше, поскольку женщина, как правило, уже испытала оргазм с этим мужчиной, но не в состоянии пережить его снова. Он обвиняет ее в холодности, она объясняет причину своей фригидности, начинается ад взаимных обвинений и конфликтов – ад, иногда длящийся десятилетиями. Таким случаем в литературе была Марта Иероним из романа Эрнста Вихерта. Марта вышла замуж за Якуба, потому что его любила и ей казалось, что Якуб будет тем, который «удивит мир», а он оказался лишь безвольным мечтателем. Марта почувствовала себя обманутой, и с этого момента в молчании, со стиснутыми зубами она принимала его тело и, ненавидя Якуба, рожала ему детей, пока, наконец, не запретила ему ложиться в свою постель. Уже на склоне лет она впала в депрессию, что в таких случаях часто бывает.

Художественная литература прежде всего предпочитает первый вариант – союз с нелюбимым мужчиной. И, как правило, решает его довольно банально, представляя рождающиеся конфликты. В жизни бывает по-разному. Нелюбимый становится очень любимым, если сумел в женщине разбудить сексуальные эмоции. Барбара Нехчиц тоже выходит замуж за нелюбимого человека, но не переживает драмы, как Роза.

Литературные критики, которые видят источник драмы Розы только в том, что она вышла замуж за нелюбимого человека, не до конца понимают смысл этого произведения. Ответственность за трагедию несет не ее нелюбовь к мужу, а сам Адам, который не сумел в нелюбящей его жене возбудить сексуальные эмоции, причем совершал ошибку за ошибкой: возможно, он слишком ее любил. Ибо избыток любви со стороны мужчины также может быть причиной многих сексуальных нарушений у женщины. Впрочем, в конце своей жизни это понял и Адам, но в то время, когда он и жена уже жили отдельно, – он заявил, что слишком мало ее ненавидел. Адам говорит: «Только раз покусившись на твою тайну, я не сумел больше одной ночи ненавидеть тебя». А она подтвердила: «А почему ты – добрый и все понимающий – не спас меня, глупую? Почему ты меня боялся, Адам? Почему?».

Только один раз Адам решился на отчаянный поступок, когда грезящую о своей любви к Михалу жену взял против ее воли в кровать и изнасиловал. Именно тогда она зачала Марту. А потом он долго просил прощения, но Роза уже никогда ему не отдалась. Адам не понимал, поскольку этого ему не подсказал ни один прекрасно написанный роман, ни одно трогательное стихотворение, что существуют женщины, которых надо брать силой, и тогда приходит сексуальная эмоция, любовь к нежеланному до тех пор мужчине. Когда Роза во второй раз в своей жизни переживает большую любовь? Когда дрожит, трясется, не может застегнуть пуговицы на своей блузке и влюбляется снова? Когда ей шестьдесят лет, и врач из Кенигсберга, несмотря на ее протесты, хватает ее руки словно клещами и прижимает косматую голову к ее нагой груди. «Он один меня не испугался», – с удовлетворением говорит умирающая Роза.

Удивительно точно, почти по-медицински профессионально описана история психического развития больной аноргазмией Розы. Ее безучастность в постели, уверенность, что она дает мужчине все, если разрешает ему обладать своим прекрасным телом. Ее презрение к мужчине, который не может ее разбудить и доставить наслаждение. Ее игра, к которой она относится как к мести мужчинам, разжигание их похоти и высокомерный отказ выполнить их желание – типичная черта больных frigiditas relativa[95].

Противоречивость чувств к собственным детям, рожденным от ненавистного мужчины (это знакомо и Марте Иероним). С каждым годом растущая властность и поиски компенсации в искусстве, в игре на скрипке.

Больная аноргазмией женщина с сильной индивидуальностью производит большое опустошение среди ближайших родственников и окружающих. Именно поэтому аноргазмия у женщин является опасной болезнью, причем настолько, что она стала и социальной проблемой. У женщин с нарушением оргазма – так же как и у Розы – затруднен контакт с окружающим ее миром. Ей чужды мотивы и причины человеческих стремлений и желаний. Среди нормальных людей, в нормальном обществе она остается «чужой», постоянно является лишь «иностранкой» даже на собственной родине. Разве она не говорит дочери, что любовь, всякие там радости в постели – это просто глупость, неправда, чья-то выдумка? «Разве я тебе тысячу раз не говорила, что все эти наслаждения бывают только в романах?» И дочь свою она выдает за нелюбимого. Формируя ее по своему образу и подобию, Роза загоняет дочь в такую же аноргазмию. Ее дочь отмечает, что «открытия, какие произошли после свадьбы, показали ей, что любовь – это физиологическое принуждение, неприятное, неотвратимо болезненное во всех проявлениях, как дань, полагающаяся темной стихии мира». Она была благодарна, что Павел не настаивает на продолжении такого рода телесных контактов. Только под конец жизни Роза призналась дочери: «Так жить нельзя. Из такой жизни вырастают преступления… Иди, пока еще есть время, ищи свое счастье, женщина, иначе и в смерти ты не найдешь покоя, упырем сюда вернешься». Но ясно, что Марта не бросит Павла, потому что у них дети, муж ее любит, а она не хочет его обманывать. И также под конец жизни станет упырем, похожим на мать.

История Розы – это всего лишь один страшный крик отчаяния больных аноргазмией женщин, один важный обвинительный акт против литературы, которая сотни лет внушала нам, что любовь не имеет ничего общего с половыми органами. Эта книга должна лежать на письменном столе всех молодых мужчин и женщин, но совсем с другим комментарием, чем раньше.

Мог ли кто-нибудь из критиков убедительно объяснить читателям, почему именно в конце жизни, на шестидесятом году у Розы просыпается понимание собственной болезни и рождается любовь к врачу из Кенигсберга? Можно ли вообще понять эту книгу, если не знаешь, что собой представляют нарушения, связанные с климактерическим периодом женщины, что такое «климактерический психоз» или «психоз инволюционный»? Женщина в известной степени дважды проходит климактерический период. Первый раз, когда она еще относительно молода, и второй раз, когда начинается настоящая инволюция, старение организма. С каждым периодом связаны свои переживания и свои нарушения. Нередко тогда у климактерических женщин заметен бред ревности или бред преследования на эротической почве, начинается парафренический либо параноический синдром или даже паранойя, а также депрессия. С процессами инволюции у женщин иногда сочетается маниакальный синдром, проникнутый эротическим содержанием. То же происходит с Розой, которая сорокалетнего врача из Кенигсберга отождествляет с Михалом – вероятно, уже шестидесятилетним мужчиной, находящимся на другом конце мира. Но Роза говорит: «Михал… дорогой мой… так ты, значит, стал доктором в Кенигсберге?…».

Какую интерпретацию этим словам даст литературный критик, который не признает медицинские знания? Он напишет, что «Розе показалось, будто врач из Кенигсберга и есть Михал, так глубоко она переживает новую любовь». Возможно, он сошлется на психоанализ, на Фрейда – если знает Фрейда, однако критики больше знают философов, чем врачей. Он добавит, что «у страдающей болезнью сердца Розы, в горячке, врач из Кенигсберга отождествлялся с Михалом», а ведь Роза ни секунды не находилась в горячке. И он не сумеет объяснить, почему это все случилось на шестидесятом году жизни Розы, а не тогда, когда ей было тридцать или сорок лет.

Почти с первых страниц книги мысли шестидесятилетней Розы наполнены навязчивыми эротическими ассоциациями, которые появляются от всего – даже от музыкального аккорда. «Вспомнилось что-то стыдное, чего надо было ожидать и после чего плакать… в сердце Розы шевельнулась проклятая молодость. Постоянно живая, постоянно кусающаяся, как злой, неразумный зверек». В контексте знаний о психических нарушениях, связанных с инволюцией и климактерическим периодом, можно понять неожиданное искупление Розы, ее снисходительность, ее примирение с миром, а одновременно огромное желание снова пережить новую, воображаемую любовь. Еще до недавнего времени считалось, что лет шесть после менопаузы половая жизнь женщины постепенно ослабевает и гаснет. Сегодня мы знаем, что пока женщина здорова, активна, ее половая жизнь после менопаузы не должна ничем отличаться от половой жизни молодой женщины. Значит, Роза была способна и к любви, и к сексуальным контактам.

Не знаю, отдалит ли нас от Розы или приблизит применение поблескивающих никелем медицинских инструментов к ее истории. Позволит ли лучше понять драму Розы или затруднит ее понимание? Станет ли эта история не такой прекрасной или, наоборот, окажется более полезной, показав, что прекрасное и правда могут ходить рядом?

Кто же прав? Может быть, те, кто литературных героев видит только как бумажные фигурки, а значит, с ними можно ходить только по верхним этажам человеческих чувств, ибо иначе они сгорят, или все же те, которые стремятся видеть в них живых людей, велят Розе раздеться и хотят послушать биение ее сердца. Мир, который существует между Пенисом и Вагиной, так велик, что создал самые великие литературные произведения. В том числе и «Иностранку» Марии Кунцевич…

Доктор Мартин Эвен мчался на своем автомобиле через заиндевелые поля, мимо проносились вспыхивающие искрами окна домов, где на елках уже горели свечи, и их отблески отражались в разноцветных сверкающих стеклянных шариках. Хромой черт поднимал перед ним крыши домов, где жили радость и нищета человеческого существования, где были Роза, Барбара и Марта Иероним. Тогда Мартин Эвен бил себя в грудь и говорил: «Пусть будет проклята наша мужская спесь». Ибо он был человек, который любил женщин.

Подлинный разговор, который Эвен вел с крестьянином из-под Моронга

Эвен подсадил в свою машину крестьянина из-под Моронга.

– Господин, – сказал ему крестьянин, – я, как видите, получил медаль. Я хвастаюсь своим хозяйством, но все это показное, для людей. В моем доме, господин, нет любви. И не было ее никогда за тридцать лет жизни с моей бабой. Поверьте мне, я никогда на нее даже лечь не мог. Она мне сказала, что как только я на нее завалюсь, то ей дыхания не хватает, сердце начинает сильно биться, так я, понимаете ли, лапами опираюсь, пальцами ног, чтобы ее не придавить. За полгода до рождения ребенка она меня уже к себе не подпускает, порой и полгода после родов мне тоже приходилось ждать, и я всегда спал на отдельной кровати. Иногда поработаешь в поле, солнышко греет, птички красиво поют. Домой приедешь, чтобы с бабой поиграть, а она говорит: «Нет!». Бывает, что целую неделю мне обещает, обманывает, а как приходит тот вечер, что мне обещала, то сразу что-нибудь против меня находит: «Воды коровам не принес, – говорит, – поэтому не получишь». Всю жизнь на нервах мне играла. Вся деревня надо мной смеется, что я уже в три утра на работу встаю, будто бы я от хитрости это делаю. А я бы в два часа встал с кровати и пошел работать в поле, только мне стыдно перед людьми. А что меня так рано гонит? Да я от этих нервов не могу в постели лежать. Мне шестьдесят лет, а я бабу хочу, как молодой. А она нет да нет. В другой кровати велит мне спать. А я бы досочку у ее кровати положил, чтобы хоть за ляжку бабу подержать. Но она не дает. И такой была вся моя жизнь. А ведь гулял с отличной девчонкой. Только мне люди отсоветовали. Невинную, говорили, возьми себе. Она путаться с мужиками не будет. Вот я такую невинную и взял, а теперь мучаюсь. Проклинаю тот день, когда я на ней женился. Я уже об этом дочке говорил. Даже она ей сказала: «Мама, ты отцу обет давала, а сейчас обет свой не выполняешь». Как жена на нее налетела, что соплячка, мол, что молода еще учить, что в жизни не разбирается. Такая уж моя жизнь паршивая. «Если хочешь, бери сто злотых и иди к другой», – говорит она мне. А я не пойду, ведь стыд-то какой, у меня дети уже большие, что они об отце подумают! От этих нервов я уже в три ночи встаю с кровати и берусь за работу в свинарнике. И за это мне медаль дали. А медаль меня не радует, потому что жизнь моя прахом пошла. Но сыну я не дам такую глупость сделать. Жена ему честную девушку подобрала, а я парнишке говорю: «Не будь дураком, возьми себе девку из Богачева. Девка – огонь, это я тебе говорю. Будет тебе угождать и радовать дома. Бери эту из Богачева, хотя о ней разное говорят. Бери, уж она тебя утешит и в кровати не заскучаешь».

– Как вы думаете, почему у вас такая жена? – спросил Эвен.

– Может, из-за религии все это, уж больно она набожная. Каждую неделю причащаться ходит. Но все же, думаю, не только в религии дело. Понимаете, когда ей было четырнадцать лет, пришло ее время, ну, вы знаете. Мать ей ничего не объяснила, а она, дурочка, как увидела, что кровь у нее идет, пошла в болото и там полдня просидела по пояс в воде. Потом болела. Понимаете, долгое время у врачей в больнице лежала. Когда она вышла за меня замуж, то какое-то время у нас детей не было, и врач сказал, что неизвестно, будут ли они вообще. Эх, мы еще как-нибудь с вами поговорим!

И он вышел из машины, потому что они уже подъехали к его прекрасной ухоженной усадьбе.

На прощание крестьянин из-под Моронга спросил Эвена:

– Скажите, что же мне делать с моей бабой и можно ли хоть что-то изменить в моей жизни?

А Эвен молчал, глядя в небо над головой мужчины, ибо знал, как много ходит по земле в чем-то виноватых людей, но слишком мало тех, кто хотел бы исправить зло.

Из письма Кубуся Простака – Генрику, Эвенову сыну

«…А что касается Вашего отца, доктора Мартина Эвена, то я сохраняю о нем самую лучшую память, как о его деятельности в качестве Соблазнителя, так и о заслугах на литературном поприще. Знаменитый доктор Ганс Иорг ввел безумцев в литературу, Ваш Отец, доктор Мартин Эвен, лечил героев и возвращал их обществу. Только происки издателей, которые теряли почву под ногами, а также критиков и различных литературных чародеев, против которых Ваш Отец неоднократно поднимал свой знаменитый молот, сделали невозможным присуждение ему Нобелевской премии. Ему пришлось довольствоваться лишь Премией женского еженедельника "Вагина", которая скрасила ему немало трудных минут, тех, что он и мы, его Вульгаризаторы, многократно переживали[96].

Особо следует подчеркнуть тот факт, что он был врачом не только влиятельной и общепризнанной литературной аристократии, но и малых мира сего, кое-где осыпаемых оскорблениями и презираемых. Ведь это именно он убедительно доказал, что не существовало никакой связи между смертью Стефчи и тем осуждением, с каким был встречен семьей молодого помещика неравный брак. Стефча умерла просто от воспаления мозговых оболочек, которое имеет вирусное происхождение, а не возникает от того, что кого-то называют "прокаженной"[97].

Это он написал письмо к популярной Косточке, указав на благотворные результаты романа молодой девушки с женатым мужчиной.

Передо мной лежит копия этого письма, и я могу процитировать некоторые фрагменты:

"Роман молодой девушки со своим ровесником, – писал доктор Мартин Эвен Косточке, – довольно часто ведет ко многим осложнениям, ибо молодой партнер нередко не только не проявляет достаточного опыта, чтобы девушку разбудить, но и быстро изменяет ей с лучшей подругой, а кроме того, хвастается перед приятелем и с деталями расписывает то, что он с ней делал в постели, после чего на девушку показывают пальцами и смеются. Другое дело – роман с женатым и зрелым мужчиной (поневоле умеющим хранить тайну). Он, как правило, эмоционально ее обогащает и дает возможность в будущем пережить еще более глубокое чувство. В первом случае разочарованная и высмеянная девушка, не разбуженная сексуально, часто вообще теряет веру в любовь. В другом случае женатый мужчина, когда он не может девушке предложить всего себя, во время каждого контакта одаривает ее глубочайшей нежностью, чем обогащает ее эмоциональную сферу, и если даже их разделяют острые конфликты – а тут может быть все: зонтик жены, неодобрительное отношение окружающих, даже претензии на работе, недовольство родителей и родственников – то за разлуку с любимым молодая женщина будет винить обстоятельства, а не саму любовь. Сохраняя веру в любовь, она вскоре сможет полюбить снова, в то время как в первом случае девушка впадает в атрофию чувств и будет вообще не способна любить".

Известно также письмо к Жану Полю Сартру, касающееся Герострата. Я не врач, но доктор Мартин Эвен неопровержимо доказал, что в том состоянии болезни, в каком находится герой, у него было настолько пониженное либидо, что даже многочасовое хождение нагой проститутки по гостиничному номеру не вызвало бы у него эрекции. Он также объяснил Риретте, из-за чего она почувствовала сожаление, когда узнала, что Люлю все же решила вернуться к мужу-импотенту, а не уехала со страшно темпераментным Пьером, сперма которого на полотенце вызывала у нее отвращение и чувство гадливости, а ведь она его любила или, по крайней мере, считала, что любит, и делала с ним вещи, которые ей казались гадкими, хотя никто ее к этому не принуждал.

Он же, доктор Мартин Эвен, окончательно вылечил женщину, имя которой неизвестно, из рассказа Моравиа «Проданная и купленная». Она раз в неделю ездила за город и садилась на ограждение около запущенного сада таким образом, что проезжающие автомобилисты могли хорошо видеть ее вагину, поскольку она не носила ни трусов, ни колготок, хотя была несказанно богата. А когда они останавливались, эта женщина оговаривала с ними таксу за половой акт, брала у них деньги, а затем прикидывалась тяжело больной, и ее отвозили в город. У этой женщины была мания покупать самые разные вещи, совершенно не нужные. Автор объяснял, что ее муж, Сирко, относился к ней просто как к объекту сексуального вожделения, «использовал» жену и «потреблял», что таким странным образом запечатлелось в ее подсознании. Насколько я помню, пять внутримышечных инъекций фирмы Квозда освободило ее от этих странных привычек.

Интересна также проблема с туберкулезом. Вопреки убеждению многих прекрасных старых писателей, туберкулез – как справедливо отметил доктор Эвен – вовсе не является результатом несостоявшейся любви или неутолимой тоски непризнанных художников и бедных белошвеек, живущих в мансардах и в подвальных помещениях с зелеными от сырости стенами. Шопен был богат, любим, жил на юге, в прекрасном климате и тоже умер от туберкулеза. Сегодня мы заставляем людей периодически проходить рентгеновские исследования, независимо от того, живет ли кто-то в однокомнатной или пятикомнатной, залитой солнцем квартире, отвечают ли на его любовь взаимностью или нет, является ли он художником или лифтером. Ибо вышеупомянутая болезнь атакует и бедных, и богатых, однако это не значит, что доктор Эвен игнорирует условия жизни, которые влияют на сопротивляемость организма. Тем не менее, туберкулез вызывают палочки Коха, а не тоска или любовь без взаимности. Так что люди не должны слишком уж доверять писателям, даже самым лучшим. И не только в прошлом, но тем более в наши дни.

Доктора Мартина Эвена принимали в высших сферах. Это он лечил князя Мышкина от эпилепсии (вероятно, спонтанной или скрыто производной), из-за чего Мышкин лишился своей знаменитой привязчивости, кротости и угодливости и не мог играть роли Идиота.

Глубоким и запоминающимся было влияние доктора Эвена на его последователей. Помню, что во время недавно поставленного в варшавском театре спектакля «Идиот», когда замечательный актер силой своего таланта дал понять, что у князя Мышкина вот-вот начнется приступ эпилепсии и он будет кататься на сцене в конвульсиях – и когда другие зрители громко аплодировали и выли от восторга, – я хотел встать и громко крикнуть: "Врача! Где врач?". Я хорошо знаю, как ужасно выглядит приступ эпилепсии и наблюдение за процессом начинающегося припадка не может быть отнесено к приятным ощущениям.

Впрочем, возможно, вскоре мы увидим на сцене весь процесс болезни, связанный с развитием рака, а когда герой пьесы умрет в страшных мучениях, мы будем долго аплодировать, сминая цветные фантики от съеденных конфет и шоколада. Теперь стало принято смотреть, как кто-то умирает в мучениях, особенно если это человек выдающийся и уважаемый, например Шопен. Таково наше гуманистическое и гуманитарное отношение к миру. Быть может, удовлетворение врожденных у человека склонностей к садизму и мазохизму является частью способности воспринимать произведения искусства, о чем прекрасно знал Шекспир. Если кто-то любит в театре следить за тем, как агонизирует Шопен или Макбет, то стоит ли такого зрителя лишать удовольствия наблюдать за агонией человека, которого убивают молотком в автомобильном гараже? Если кто-то видит, как насилуют Лавинию, то почему бы ему не посмотреть, как насилуют Зосю, Касю или современную Мариолу? В произведениях Шекспира столько же насилия и жестокости, сколько в наиболее грубых американских фильмах. Уверенность критиков в том, что жестокость у Шекспира служила достижению какой-то художественной правды, а значит, она приемлема, а жестокость крутых американских фильмов ничему не служит, скорее всего, иллюзорна. И Шекспиру, и создателям этих фильмов нужно было одно и то же: потрясти зрителя, поразить его, взволновать. По моему мнению, тот, кто соглашается смотреть Шекспира, к сожалению, должен согласиться и на большее. А если кого-то и в самом деле захватывает наблюдение за затяжными болезненными процессами и агонией, пусть, наконец, даст волю своему любопытству и зайдет в любую больницу, чтобы посмотреть, как в действительности выглядит смерть без грима и обильно льющейся красной краски. Поэтому критиковать такую точку зрения не имеет смысла. Даже если мы примем, что в произведении искусства смерть и жестокость имеют характер метафоры и несут вневременные и философские смысловые нагрузки. "Я вас уверяю, – писал Эвен, – что любая смерть любого человека в любой больнице или на любой улице, каждое насилие и каждая жестокость, если к этому присмотреться поближе, имеют характер метафоры и несут вневременные и философские смысловые нагрузки. И приносят такое же горе. Особенно для родных и близких". Что касается меня, я гораздо сильнее пережил смерть моего друга Гучи, чем смерть Гамлета, хотя о Гамлете пан Шекспир писал прекрасными стихами, а в случае с Гучей провинциальный врач черкнул на бумаге только пару банальных слов. Но несколько этих обычных слов – из-за своей краткости – были более красноречивы, чем целый поток фраз, которые я слышал на сцене. Возможно, я видел слишком много пьес в театре, слишком много смотрел фильмов, слишком большой поток слов обрушивался на меня в связи со смертью и агонией героев, чтобы это произвело на меня какое-то впечатление. Сегодня меня могут потрясти только тишина и молчание.

Но и об этом Шекспир тоже знал, не правда ли, пан Генрик?

С уважением,

Кубусь Простак,

магистр Литературной Вульгаризации.»

Мартин Эвен и невинные детишки

…Однажды случилось так, что к Мартину Эвену пришла одна благочестивая женщина и привела к нему свое малолетнее дитя, пятилетнюю дочурку с глазами, как цветочки льна, и с волосами, как лен, когда он созреет. Эта женщина поймала свою дочурку, когда она вместе со своими пятилетними подружками, на большой скирде соломы запихивали себе соломинки в половой орган и делали это – как выяснила женщина – неоднократно, с большим интересом и удовольствием. «Спаси ее, господин, – сложила в мольбе руки эта женщина, – чтобы дитятко мое, о котором я думаю, что оно невинно, не впало в грех порока и не выросло содержанкой, эротоманкой и проституткой». А дитятко стояло перед Эвеном и смотрело глазами, в которых был страх, но одновременно и восторг, что оно обратило на себя внимание великого и мудрого врача.

А затем огорченные родители привели двух шестилетних мальчиков, которые в садовых кустах, сняв трусы, залезали друг на друга, как это делают собаки, и совершали непристойные вещи. Приводили также восьмилетнюю девочку, которую поймали, когда она с большим наслаждением всовывала себе шариковую авторучку в задний проход, и другую, которая даже, когда ее связывали, смогла, сжимая свои бедра, получать эротическое наслаждение, – и еще одну, которая должна была не менее трех раз в день ласкать свои половые органы, чтобы снять напряжение и иметь возможность делать уроки. Был у него и восьмилетний мальчик, которого поймали в школьном туалете, когда он, проделав дырку в деревянной перегородке, подглядывал на переменках за тем, как писают девочки.

– Возьмитесь за лечение, пан доктор, – просили родители, – чтобы наши детки, о которых мы думали, что они невинные, не выросли в психопатов, извращенцев, характеропатов, эротоманов, пигмалионистов, невротиков и не опозорили нас.

– Хорошо, – сказал Мартин Эвен и велел санитарке закрыть двери и окна, а потом выпустил всех детей и оставил в закрытом помещении только родителей.

– Я буду лечить вас, – сказал Мартин Эвен. – Ибо дети ваши и в самом деле невинные, а в вас полно греха и позора.

А потом, усевшись за стол, Эвен велел принести свой знаменитый молот, которым он громил литературных ведьм, и, ударив им по столу, приказал сидеть тихо и произнес такую проповедь:

«Мы не будем заниматься литературой для детей и юношества, поскольку наши проблемы не имеют с этим ничего общего. Но существует литература о детях и созревающих подростках, которая уже в течение столетий представляет детей в виде бесполых существ, ангелочков с незапятнанными сексом душами. Такой их образ причиняет зло детям, причиняет зло родителям, причиняет зло миру».

На стене повесили физическую карту Европы. Указывая на линию рек, Мартин Эвен произнес следующие слова:

«Как вы сами видите, в детском возрасте Земли эти реки неслись быстрым и огромным потоком, полным стремнин и водоворотов, постоянно меняя свое русло, пока с течением времени они не создали огромные углубления в почве, по которым сегодня спокойно струятся их воды, направляясь к морю. Точно так же выглядит сексуальная жизнь человека. У взрослого она уже течет в меру спокойно и в определенном направлении по своему руслу, который высек бурный период детства и созревания. К полному сексуальному созреванию ребенок движется уже с момента зачатия, через оральный, анальный и генитальный периоды, пока не придет к окончательной половой зрелости. Лечить детей – это значит затормаживать процесс и сексуальную практику, то есть задерживать в развитии, навсегда оставить детьми. Так же как ребенок учится говорить и ходить, узнавать буквы и принципы человеческого общения, так он учится любви при помощи постижения маленьких и больших сексуальных наслаждений в эротической практике. В половом акте зрелого человека, если он удостоится счастья испытать полное наслаждение, должны принимать участие не только половые органы, но и все чувства человека – зрение, обоняние, осязание, вкус, а также слух. Для ребенка источником сексуального наслаждения может быть все – чтение приключенческого романа, в котором происходят драматические события, катание на велосипеде, борьба, плавание, скольжение по перилам, разглядывание иконы Божьей Матери в окружении нагих ангелочков в костеле. Мы переоцениваем влияние порнографических журналов и фотографий раздетых женщин на воображение ребенка. Дети быстро осваиваются с подобными картинками и теряют к ним интерес, который позже появится снова, но уже станет более глубоким. Дети были и будут невинными, ибо именно природа, которая заставляет их созревать, велит им также сексуально пробуждаться. Об этом должны знать родители и воспитатели, а также священники, особенно, когда приближается время первого Причастия и ребенку нужно исповедоваться в грехах. Для многих детей это момент самой большой первой личной драмы, поскольку им приходится обнажать наиболее интимную сферу своих переживаний. Некоторые просто сознательно лгут, и с тех пор чувство вины долго не дает им покоя. Другие начинают жить в постоянном сознании своей „греховности“. Если бы кто-нибудь в этом смысле проанализировал „Небо в огне“ Парандовского и другие книги из круга католической культуры, то пришел бы к выводу, что в комплексах, вынесенных из периода первой исповеди, скрывается одна из прапричин позднейшего бунта против религии, спор с Богом, а также общего бунтарского подхода, хотя большое значение здесь имеет процесс взросления и того, что Фрейд называет „перерезыванием пуповины“».

Так говорил родителям Мартин Эвен, и большинство отцов и матерей выслушало его со вниманием, но среди них была одна благочестивая женщина, которая ему не поверила и свою шестилетнюю девочку, занимающуюся «греховными делами», отвела в клинику половых неврозов, где та вызвала большой интерес врачей и пациентов, и до такой степени возгордилась, что своими проделками стала заниматься открыто в присутствии врачей, а также матери, когда она ее навещала. А Мартин Эвен, узнав об этом, погрустнел, потому что знал, чем грозит процесс вторичной невротизации у маленького ребенка.

В один прекрасный день привели двенадцатилетнего мальчика, который убил пятилетнюю девочку, подглядывая, как она мочится. И привели двенадцатилетнюю девочку, которая под угрозой шантажа, обещая, что донесет об украденной с фабрики пряже, заставила совокупляться с собой трех взрослых мужчин. Они получили большие сроки за совершение развратных действий с несовершеннолетней. Излюбленным развлечением этой девочки был оральный акт, который она называла «игрой в индюка» и относилась к нему как к игре в прятки или в «классы».

Родители плакали перед Эвеном и били себя в грудь, крича: «Может быть, мы слишком мало времени им посвящали? Может, мы вели при них слишком взрослые разговоры? Может, у них были плохие друзья? Может, это вина детского сада? Может, это вина политического строя, при котором мы живем?».

А Мартин Эвен написал на бумаге диагноз и послал детей в больницу, а родителям сказал: «Пусть будут прокляты ваша спинномозговая жидкость, ваши чресла и позвоночный столб, ваш дед или ваш отец и минута зачатия вашего ребенка».

Но один полный воодушевления писатель (а также журналист), описал эти события в газете, заявляя, что у нас плохие педагоги, в обществе царит безумие, родители слишком заняты работой и не интересуются детьми. Союз польских харцеров[98] организует слишком мало летних лагерей и недостаточно клубов и дискотек, где дети могли бы в нормальных условиях проводить время, а не убивали бы друг друга и не играли бы в «индюка».

Прочитав эту статью, Мартин Эвен опечалился и сказал своим ученикам: «Трижды повторяю вам, что будет меньше преступлений и зла в мире, если в дворцах бракосочетаний и костелах, вместо написанных золотыми буквами девизов: „Живите в счастье и согласии“ или „Идите и размножайтесь“, появится перечень наследственных болезней».

Вступительная речь доктора Эвена в дискуссии в ботаническом саду

Литературные герои – так же, как многие другие люди на свете – могут жить иллюзиями.

В художественной литературе слово «иллюзия» повторяется часто, словно некоторые творцы забыли, что время идет вперед, инструменты становятся более совершенными, а ведь таким инструментом является и слово. Уже нельзя сегодня под определение «иллюзия» подкладывать такие явления, как призраки, галлюцинации, химеры, поскольку они уже имеют совсем другое значение, чем это было раньше. Одно дело сказать, что кто-то «живет в мире иллюзий», а другое, что кто-то «живет в мире химер». Первый из них является мечтателем, а второй наверняка психически больной. То же самое касается человека, которому являются призраки и миражи. И если литераторы не хотят писать только для самих себя, они должны с большой точностью оперировать инструментом слова.

В современном мире становится все больше людей с узкоспециальным образованием, которые в своем кругу постоянно пользуются собственным смысловым кодом. Появляются даже специальные словари для техников, для врачей, астрономов, математиков и других. Когда, например, пишут слова «исследователь», то что-то свое видит в нем зубной врач, а нечто другое – археолог или гинеколог, и уже совсем другое – инженер-строитель. Перефразируя слова поэта: сегодня смысл слов понятен не всем, а лишь тому, кому они предназначены. Современный мир создает своеобразную «Вавилонскую башню», рядом с которой люди говорят на разных языках и не очень понимают друг друга.

Что в такой ситуации должен делать писатель, который хотел бы обратиться ко всем? Так вот, многие современные романы производят впечатление, будто бы их авторы не стремились к этому, они выглядят так, словно были написаны только для литературных критиков. Эти произведения мало понимает врач или математик, агроном или моряк. Или понимают их превратно, вопреки, либо совсем не так, как хотел автор: писатель хотел вызвать улыбку, а настроил на грустный лад. А все дело в том, что он использовал слова и определения, которые в разных профессиональных группах имеют совершенно иной смысл и содержат абсолютно иные ценности. К примеру, в первой части этого романа писатель использовал фразу, что «психопата несчастная любовь может привести к непредвиденным реакциям». Перепечатывающая роман машинистка упрямо изменяла слово «реакциям» на «непредвиденным поступкам», потому что считала, что автор оговорился[99].

Хотя на самом деле это два разных понятия и автор перед словом «реакциям» вставил уточнение: «используя медицинскую терминологию».

Конечно, в некоторых книгах невозможно избежать жаргона или профессионального кода, но будущее литературы, думаю, в использовании универсального языка, в языковой простоте. Будущее также, вероятно, заключается в кропотливой работе по тщательному изучению писателем жаргона и языка отдельных профессиональных групп. Я мог бы без конца перечислять современные романы, пользующиеся признанием критики, в которых врач говорит языком художника, а адвокат – языком техника-строителя. Какой врач выразится, что «пациент умер», а не скажет «летальный исход»? Какой педиатр скажет о себе, что «я выслушиваю и выстукиваю маленьких детей и утешаю огорченных родителей»? Язык не повернется сказать такие слова какому-нибудь педиатру – слишком высокого мнения он о своей жизненной роли. Ни один хирург не скажет «операция», а «хирургическое вмешательство», ни один психиатр не скажет о своем пациенте: «этот сумасшедший». Ни один лесник не скажет, что «во время дождя я спрятался под каким-то деревом», поскольку безотчетно и механически он отметит в памяти, что это был именно бук, клен, сосна, ель или тополь. Ни один капитан судна не скажет, что «мимо прошел какой-то корабль». Автоматически, именно потому, что он яхтсмен, он обратит внимание на «Финна», «Летучего Голландца», «Солинг» или «Ремблер».

Во многих современных и даже разрекламированных романах профессия героя не имеет ничего общего с его личностью. Авторы как бы забыли старую истину о том, что профессия накладывает отпечаток на психику человека.

Передо мной лежит книга, в которой героиня, молодая женщина, рассказывает своему любовнику-врачу о своих страшных недугах, требующих немедленного хирургического вмешательства, а он, вместо того, чтобы вскочить из-за стола и отвести ее в «приемный покой», выпивает бокал вина, закуривает сигарету, а потом приглашает ее танцевать. Дело в том, что автор этой книги понятия не имеет ни о медицине, ни о врачах. Но в таком случае, зачем он его сделал врачом? Читатель, взяв в руки книгу, должен верить в то, что автор знает о мире, по крайней мере, столько же, сколько он, а может, даже больше. В противном случае он не захочет эту книгу читать.

Бывают иллюзии богатых и иллюзии бедных. Существуют иллюзии художников и искателей истины. Живы «фаллические иллюзии» и «иллюзии влагалищные». Нужно ли, чтобы художественная литература тоже жила среди таких иллюзий?

В романе «Потомки Тепсиса» автор пишет о женщинах, утверждая, будто бы некоторые из них бывают «неглубокими», а некоторые – наоборот «глубокими» и отсюда у них проблемы со счастьем. Это типичные «влагалищные иллюзии».

Нет женщин «неглубоких» и женщин «глубоких», разве только в интеллектуальном смысле. Эти специфические психосоматические реакции в нужном ему направлении может и должен вызывать мужчина. Теоретически рассматривая этот вопрос, каждый мужской член велик для женщины.

В скольких произведениях нам показывают огромных и прекрасно сложенных мужчин, которые – как утверждают авторы – благодаря своему внушительному телосложению могут дать счастье любой женщине. А между тем – о чудо! – мужской член – это единственный орган у мужчины, который абсолютно не соразмерим с костной системой представителя сильного пола. Удивительно, но именно так оно и есть, и не иначе. И это как раз и есть «фаллические иллюзии».

Я открываю выпущенный большим тиражом роман современного польского писателя и читаю, как героя, увидевшего любимую женщину, охватили «первобытные и животные чувства».

Что это значит – первобытные и животные?

Возможно, речь идет о чувствах первобытных людей, о которых, правда, мы мало знаем, но из того, что нам известно, вырисовывается представление о них как о существах очень впечатлительных и чутких? А может быть, дело в том, что половое влечение к любимой женщине является – по мнению автора – чувством «первобытным», а любовь – чувством «вторичным»? Но что делать с человеком, который, полюбив женщину, начал ее страстно желать, то есть любовь была бы чувством «первобытным», а вожделение – чувством «вторичным»?

А «животными чувствами» автор называет страстное желание любимой женщины? Откуда это взялось в литературе?

Давайте не оскорблять животных. Это существа чрезвычайно деликатные. Я еще не слышал, чтобы кобель изнасиловал суку, или кобели изнасиловали бы ее коллективно. Сука выбирает себе партнера когда хочет и которого хочет.

Раз половое влечение к женщине является «животным чувством», то что же такое чувство человеческое? Человеку осталась бы лишь «Агапе» – чистая, сверхчувственная любовь. Быть настоящим человеком – по мнению вышеупомянутого автора – это пребывать в качестве существа, лишенного либидо, которое является «животным». Но ведь это нонсенс, не правда ли? Человек как существо, лишенное «либидо», не может быть «идеалом», образцом или мечтой человечества, ибо это означает отрицание основного закона, который нами управляет, то есть «закона сохранения вида».

Однако этот явный нонсенс, этот «идеал» красной нитью проходит через историю литературы и историю человеческой мысли, то появляясь, то опять пропадая, чтобы через какое-то время возникнуть снова. Этот вопрос извечного антагонизма между Эросом и Агапе.

В различные столетия, по разным причинам этот антагонизм усиливался. Парадоксально, но сегодня – в период огромного интереса к сексу – в большой литературе он снова зазвучал звоном мощного колокола. Великие авторы, такие как Джойс, Кафка, Шульц, Камю, Бекетт, Сартр четко отделяют Эроса от Агапе, больше того, противопоставляют их друг другу. Персонажи этих писателей – как уже говорилось раньше – сожительствуют с женщинами, но не любят их, или любят, но не живут с ними. Любовь «человеческая» оказалась отдаленной от любви «животной».

Почему?

Дело в том, что существуют писатели, которые остаются тесно связанными с философией экзистенциализма. А она устами своего духовного отца, Кьеркегора, провозглашает, что «телесно сблизиться с женщиной, это значит от нее отдалиться». Ибо экзистенциализм является квинтэссенцией шизофренизации мира, а как раз шизофреник ощущает необыкновенно ярко антагонизм между Эросом и Агапе. Профессор Кемпинский вспоминает, что у многих шизофреников дело доходит до попыток искалечить собственные половые органы, чтобы иметь возможность пережить «чистые» чувства, лишенные вожделения.

А ведь современный человек должен отдавать себе отчет в том, что он является социально-биологическим существом, значит, нет противоречия между Эросом и Агапе, так как нет противоречия между биологией и социальным характером человеческого существа. Нет ничего «отвратительного» в факте, что молодая и здоровая женщина, которая любит и читает поэзию, раз в месяц имеет менструации. И это вовсе не животное явление, а глубоко «человеческое».

Теоретически, в литературе, можно сделать предположение, что кто-то любит другое человеческое существо «идеальной», сверхчувственной любовью и он счастлив. Но в жизни, господа, в настоящей жизни такая ситуация всегда рождает драму несвершившейся, во всех отношениях трагической любви. Дело в том, что мы не в состоянии «покорить» кого-то лишь духовно, войти в контакт с его «душой» без помощи органов чувств и тела. Даже Христос, когда хотел одарить людей любовью и предлагал соединиться с ними в духовное пиршество любви, отдавал людям свою кровь и тело, говоря: «Ешьте и пейте, вот моя кровь и мое тело». Ибо он сознавал, что с человеческой душой можно вступить в контакт только через тело, через чувство аппетита и голода. Даже он знал, что человек – существо социально-биологическое.

Однако многие писатели упрямо хотят жить в мире прежних иллюзий. Не является ли такой иллюзией мнение многих писателей, что читатели глупее их?

Мартин Эвен о том, как морочат голову женщинам

Искусство обольщения и осчастливливания женщин относится – как я уже говорил – к изящным искусствам. Для меня самое прекрасное зрелище и наиболее интересное чтение – это как мужчина топчется вокруг девушки, заглядывает ей в глазки, играет ей на гитаре или поет, декламирует стихи до тех пор, пока мрачное или величественное лицо женщины не оживляется, и на нем не появляется улыбка.

Искусство обольщения и осчастливливания женщин относится к изящным искусствам. Но морочить головы женщинам, другими словами, обманывать их – это искусство грязное. Хотя бывает и такое.

Достойным делом для мужчины является кружить голову женщине. Зато безнравственно морочить голову представительницам прекрасного пола. Это я называю баламутством.

К самым большим современным баламутам относится, как мне кажется, французский писатель Ромен Гари, ведущий деятель феминистического движения Франции, автор многих романов, а среди них книги о женщинах «La nuit sera calme»[100].

Некоторые книги Ромена Гари переведены на польский язык, а его «Женщины моей жизни» некритически перепечатали почти все наши литературные и иллюстрированные журналы. Дело в том, что этот писатель считается большим знатоком женщин.

Я дам вам образец не только его знаний о женщинах вообще, но и о женщинах его жизни. К примеру, о его первой женщине, венгерке, Илоне Гешмай, о которой он написал так:

«Ее звали Илона Гешмай. Она жила в Будапеште, на улице Аулик, 31. Илона была очень красивой, интеллигентной, я ее любил. Она приехала на Лазурный Берег и остановилась у нас, в Мермоне, а моя мать не возражала против нашей связи. Илона была единственной женщиной, которая могла одеваться с головы до ног в серое, избегая монотонности из-за глаз, цвета шерсти персидских кошек. Я никогда с тех пор не видел таких глаз. Но знаешь, все зависит от того, как смотреть… Она была очень хрупкой и болезненной. Иногда неделями лежала в постели, а если ее состояние не улучшалось, ехала в Швейцарию лечиться. Я думал, что не смогу жить без нее. Оказывается, мог. И это ужасно. Как я писал в „Обещании утра“, Илона уехала в Венгрию накануне войны, чтобы поговорить с родителями относительно нашей женитьбы, хотя я не думаю, что она и в самом деле вышла бы за меня замуж. Слишком уж она была славной и кроткой, а поскольку знала… я уверен, что она знала и скрывала от меня… Во время войны я делал все, чтобы как-то установить с ней контакт. „Красный крест“, посольства – ничего не вышло. Воспоминание о серых глазах и иногда чувство, что я изменяю ей с другими. Это наверняка была та женщина, которую я больше всего в жизни любил и которая должна была жить со мной до конца, по крайней мере, до конца моих дней. Жизнь любит стирать все из памяти, но у меня не получилось. Я все это нес в себе многие годы, вместе с ее фотографией, которую у меня украли во время войны. А потом словно гром с ясного неба. Двадцать четыре года спустя. Я работал генеральным консулом в Лос-Анджелесе, мне уже было 46 лет, и вдруг открытка от Илоны. Несколько слов. Нет, мне тогда было 47 лет. Она писала: „Дорогой Ромен, я ушла в монастырь в 1945 году, после моего отъезда из Венгрии. Я – монашка в одном из монастырей в Бельгии. Спасибо, что ты вспомнил обо мне в „Обещании утра“. Будь счастлив“. Земля ушла у меня из-под ног. На обороте был адрес монастыря в Бельгии, недалеко от Антверпена. Я отсылаю телеграмму, пишу, ничего. Молчание. Потом получаю вторую открытку. Те же слова, что и в первой. Я было подумал, что Илона написала две открытки, одну за другой, что она не получила моего письма. Обет, религия, сам не знаю. Тогда я пишу Риалану, который был нашим генеральным консулом в Антверпене. Я попросил его узнать, сходить в монастырь, поговорить с ними, объяснить. Он туда идет и присылает ответ. Узнаю, что Илона находится не в монастыре, а в психиатрической клинике и что она больна шизофренией уже двадцать пять лет, абсолютно безнадежный случай.

Я все понял, но как поздно! В Ницце она почувствовала, что вот-вот наступит приступ. Когда Илона ощущала, что «это» приближается, она ложилась в кровать, отдыхала. А если становилось хуже, уезжала в швейцарскую клинику Святой Агнессы в Лугано. Как видишь, я никогда не забываю нужных адресов. Тогда я ничего не замечал. Жил с шизофреничкой целый год, совершенно не отдавая себе в этом отчета. К счастью, потому что не знаю, что бы я сделал. Илона избавила меня от этого. Я сел в самолет, но в Брюсселе одумался и вернулся в Лос-Анджелес. Мне сказали, что она приходит в себя всего на полчаса в день. Но дело было не в этом. В одно мгновение все внутри у меня сгорело. Я не мог так с ней поступить. Нет, я не имел права. Ну что же, она стала на тридцать лет старше, психически была развалиной… Я не имел права с ней так поступить. Илона даже не могла защититься. Это было насилием над прошлым… Ей наверняка хотелось остаться прекрасной. Я не пошел навестить ее. Она и осталась прекрасной. Самой прекрасной».

Ромен Гари, интеллектуал, бывший летчик и бывший консул Франции в США, или что-то в этом роде, одним словом, человек, как у нас говорят, культурный. Свою книгу он опубликовал в Париже. И все же никто почему-то не обратил внимания на то, что шизофрения, которой болела его Илона, вовсе не похожа на грипп или сильный насморк. И когда «это» приходит, человек ложится в кровать и отдыхает, либо отправляется в иностранную клинику на короткое лечение. Достаточно заглянуть в любой учебник психиатрии, хотя бы на страницу 208 «Клинической психиатрии» Тадеуша Виликевича, чтобы узнать, что «шизофреник никогда не чувствует себя больным, он считает себя психически здоровым». Другими словами, если бы Илона действительно болела шизофренией, она не знала бы об этом, не чувствовала бы своей болезни и не поехала бы сама в санаторий в Швейцарию, ее туда должны были отвезти встревоженные родители, друзья или любовник. Я не собираюсь никого мучить клиническим описанием шизофрении, но история с Илоной выглядела бы примерно так: прекрасная Илона перестает вставать с кровати, перестает мыться и вообще интересоваться чем-либо. Она лежит в кровати и неподвижно смотрит на стену, хочет быть одна, не ищет ни с кем контакта…

Вопрос: неужели культурный, тонкий человек, который любит женщину, может жить в течение года с шизофреничкой и не знать, что с ней происходят какие-то странные вещи?

Прошло двадцать пять лет, как вспоминает Гари, и ему сообщают, что к Илоне всего лишь на полчаса в день возвращается сознание. Снова что-то невероятное. Если бы шизофрения была чем-то вроде воспаления легких, больной лежал бы почти сутки в горячке и в бреду, неожиданно горячка на какое-то время спадала бы, больной приходил бы в себя. К сожалению, шизофрения вовсе не напоминает воспаление легких. Мы не знаем причин этой болезни, но нам известно, что через двадцать пять лет у человека, который ею страдает, происходит такой распад личности[101], что о возвращении на полчаса к своему прежнему состоянию не может быть и речи. Я приведу литературное, а не медицинское сравнение: разве тот, кто потерял руку, может ее вернуть себе обратно на полчаса в день?

Сигал в «Love story» показал женщину, больную белокровием. Гари – шизофренией. Но ведь это две абсолютно разные болезни, и у них совершенно разные симптомы. Психиатры, как правило, не читают ни романов, ни писательских признаний о своих любовницах, и если даже прочитают такую историю об Илоне, то в лучшем случае пожмут плечами, но полемизировать не будут, ибо это ниже их достоинства. А с другой стороны, писатели и критики не разбираются в психиатрии. И подобные небылицы могут существовать на страницах книги, как в больших городах рядом с серьезными клиниками существуют гадалки и колдуны.

Более внимательно, хотя и с некоторым недоверием, я дочитал книгу Гари до конца. Вот что он утверждает: «Я в жизни очень сильно любил женщин, а это значит, что я не имею никакого права их покорять. Такие отношения недостойны. Само понятие – иметь успех у женщин – унизительно, реакционно и типично для той роли, на которую женщина на протяжении веков соглашалась, типично для триумфа фальшивых ценностей, первой жертвой которых она же и становилась, а также отречения женщины от подлинной ценности цивилизации, каковой является женственность. Часто встречаются женщины, которые принимают позы, полные восхищения, на их лицах покорная мазохистская улыбка, которая говорит: палач сердец, соблазнитель. С души воротит. Это не женщины, а евнухи. Если бы существовало хотя бы малейшее уважение к женственности, сексуальность давно бы воспринималась как взаимный обмен в равенстве, без покоренной и покорителя. Когда смотришь на литературу прошлых столетий, поражаешься мазохизму женщин, более виноватых, чем мужчины, за введение на потребительский рынок понятия „соблазнитель“. Донжуанство всегда было только формой импотенции, потребностью стимулировать мужчину с помощью смены партнерш. Истинный великий любовник – это тот мужчина, который занимается любовью с одной и той же женщиной в течение тридцати лет».

Начнем рассматривать эти суждения Гари и присмотримся к их смыслу. «Если бы существовало хотя бы малейшее уважение к женственности, – говорит Гари, – сексуальность давно бы воспринималась как взаимный обмен в равенстве, без покоренной и покорителя».

Выходит, женственность надо уважать только за то, что женщина не «покоряется», а сама «покоряет». Однако этот вопрос гораздо более сложный. В современном мире, где, как правило, женщина может более свободно, чем это было в прошлые века, распоряжаться собой и одарить того, кого захочет – «покоренная», она сама «покоряет». Сексуальное равенство не имеет ничего общего с расстановкой: «покоритель» и «покоряемая». Ибо равенство – это не значит идентичность. Мужчина является самцом, а женщина самкой, и этого не удастся изменить ни Гари, ни кому-либо другому в мире. Равенство может означать только достижение одного и того же удовольствия во взаимном контакте. Но оно не снимает с женщины, к примеру, обязанности беременеть.

В отношениях «мужчина-женщина» нет и речи о биологическом равенстве и одинаковых результатах одного и того же любовного акта. Женщина иначе переживает любовь, оргазм, материнство, а совсем иначе по своей биологии переживает эти вещи мужчина. Элемент «покорения» для мужчины также необходим, как для женщины потребность нравиться, обращать на себя внимание, уступать. Но что тут общего с понятием равенства? Сама физиология полового акта у мужчины и женщины отвергает представление о равенстве в трактовке Гари. Женщина может уступить без вожделения, мужчина должен быть возбужден. Гари видит женщину и мужчину, как буханку хлеба, которую кто-то разделил на половинки. После того, как их сложат, получается целое.

К сожалению, мужчина и женщина в половом акте хотя и составляют целое, но не являются двумя одинаковыми половинками.

«Если бы существовало хотя бы малейшее уважение к женственности, сексуальность давно бы воспринималась как взаимный обмен в равенстве», – говорит Ромен Гари, большой знаток и друг женщин. Увы, это точка зрения очень нечестного мужчины. Он напоминает мошенника, который предлагает противнику разыграть равную партию, хотя знает, что у того карты похуже. Ромен Гари, кажется, не знает того, что совершенно ясно для любого спортивного тренера. Нечестно предлагать мужчинам и женщинам вместе выступать в одном виде спорта. Все же женщина более слабое существо. И не только на спортивной арене. И в постели тоже. Предлагать ей сексуальность как взаимный «обмен в равенстве» – это заранее ставить себя в лучшее положение.

Женщина была, есть и всегда будет «слабым полом», хотя как самка биологически более сильна и, как свидетельствует статистика, обычно живет дольше самца. И она не потому является «слабым полом», что уступает мужчине в беге на дистанции тысяча метров, в прыжке в высоту или в длину, не может выдержать физического напряжения, которое выдержит мужчина. Она слабее и требует заботы именно из-за своей биологии. Мужчина как самец создан для борьбы за существование и защиты женщины, которая создана для материнства.

Мужское тщеславие велит дать женщине фору, а не обмен в равенстве. В давние времена женщина была предметом покупки и продажи, чаще всего лишенная воли и возможности выбора. Современная женщина может выбирать, а не только быть выбранной. Из множества увивающихся вокруг нее поклонников она вправе выбрать себе того, кого захочет. Из многих предложений она может принять одно. Ее будут пытаться «покорять» многие, но она даст себя «покорить» только одному.

И это как раз и есть проявление новой, истинной женственности. Предложение «обмена в равенства» – не что иное, как предложение маскулинизации женщины, то есть потери ее женственности. Гари возмущают кокетливые, игривые и уступчивые женщины, они ему кажутся – как он пишет – «женскими евнухами». Он хотел бы видеть амазонок, которые идут в ресторан и покоряют мужчин по принципу «обмена в равенстве». К сожалению, ничто так не парализует мужчину, как сексуально агрессивная женщина.

Возмущающие Гари заигрывания, кокетство, игривость, мелкое вранье женщин, которые они используют в любовной игре, – являются частью женственности, та фора, которую мир дал женщине, чтобы уравнять ее шансы с мужчинами. Это любовное кокетство – вопреки мнению Гари – не придумали ни мужчины, ни сами женщины. Его придумала природа. Тот, кто наблюдал за львицами, косулями, птицами, знает, сколько кокетства и игривости у самочек, когда они хотят быть «покорены» самцом. Неужели Гари никогда не видел «сценки», какую разыгрывает львица, чтобы обратить на себя внимание самца, как показывает ему свои прелести, как его манит, ведет в укромное место? Осуждать женщину за эту любовную игру – значит, осуждать природу.

Понятна ненависть Ромена Гари к психоаналитикам, которых он называет параноиками. Это ненависть и страх человека, которому пришлось признать все свои комплексы.

Воспитанный без отца прекрасной, но чрезмерно властной женщиной, он всю жизнь в каждой женщине ищет мать. Поэтому у него вызывает отвращение женское кокетство и игривость, которых не существует в отношениях матери к сыну. Он видит проявления женственности только во властности, в том, чтобы женщина всем управляла, влезала на трибуну Национального собрания, будучи на шестом месяце беременности. Он грустит по властной, повелевающей женственности, ибо такой и была его мать в «Обещании утра».

Плохо, когда мужчина всю жизнь ищет в женщине эквивалент матери. Мужчина знает три вида женственности: мать, любовница, дочь. К каждой из этих женщин у него иное отношение и иные требования. Плохо, когда мужчина в каждой женщине видит мать, плохо, когда в каждой видит дочь. Плохо, когда в каждой женщине он видит любовницу.

Ромен Гари и с общественно-политической точки зрения является баламутом.

«Я говорю, что надо женственности дать шансы, чего не делали с того времени, когда мужчина правит миром… До тех пор, пока мы не увидим на трибуне Национального собрания беременную женщину, говоря о Франции, мы всегда будем лгать. Политические выборы так трудны сегодня потому, что основные силы как раз призывают к борьбе, к победе в кулачном бою, к чрезмерной мужественности».

Гари прав, когда хочет, чтобы женщины заседали в Национальном собрании и принимали участие в управлении государством. В Польском сейме сидят женщины, с его трибуны выступают дамы, иногда даже будучи беременными. Но считать, что отдать политическую власть в руки женщин – значит оздоровить мир, смягчить его нравы – это не только обман, но и недостаточное знание истории. Неправда, что миром правили одни только мужчины. История, в том числе и история Франции, помнит времена, когда почти абсолютную власть имели женщины. Для примера: во Франции – Екатерина Медичи, в России – Екатерина Великая, в Англии – Елизавета. Разве присутствие женщины на троне в чем-нибудь смягчило политику этих стран, приносило милосердие и мир? Это Екатерине мы обязаны полуторастолетним рабством Польши. Женщины на троне бывали более жестокими, чем мужчины, ибо они с большей настойчивостью боролись за престолонаследие для своего потомства – достаточно вспомнить Екатерину Медичи.

Великая польская писательница, Зофья Налковская, написала в своем «Дневнике»:

«Не верю, чтобы было возможно равноправие без оговорок – никакой пользы не принесет совместное обучение – более полезным было бы упорядочить и сформулировать разницу. Мы никогда не станем совершенными мужчинами, даже если задушим женские свойства – быть может, лучше развивать их в себе и становиться более своеобразными и незаурядными женщинами».

И я советую запомнить эти слова не только потому, что их написала великая мудрая писательница, но и женщина. Те, кто ее знал, рассказывают, что она была к тому же прекрасной женщиной, интеллект которой не лишал ее ни женского кокетства, ни игривости, ни желания понравиться мужчинам. Это еще одно доказательство того, что, вопреки всяким домыслам, ни интеллигентность, ни образование, ни интеллект вовсе не ведут к потере «женственности». Они приводят только к дурацким предложениям вроде «обмена в равенстве». Ибо для Гари Зофья Налковская была бы, согласно его определению, лишь «женским евнухом».

В защиту женщин, их интересов выступало множество замечательных перьев, достаточно вспомнить Ожешко, Болеслава Пруса с его «Эмансипантками» и Боя-Желенского. Все они боролись за «равные права» для женщин и мужчин, но не призывали к «обмену в равенстве», ибо это нечестно и безнравственно.

Есть ли в Польше свои, отечественные баламуты?

Конечно, а как же иначе! Вот что пишет один из них в современном романе, в названии которого фигурирует слово «любовь»: «Подозреваю, что в женщине то, что мы называем душой, как правило, более интересно и богаче, чем в мужчине. Бог знает, почему так происходит, несмотря на то, что не Адам был создан из ребра Евы. Хотя, возможно, это можно объяснить большим совершенством, с каким очередная модель отличается от прототипа».

Откуда берется такое странное заблуждение? На каком основании этот писатель подозревает, что у женщины более интересная и совершенная душа, чем у мужчины?

И откуда предположение, что мужчина – это «прототип», а женщина – серийная «модель»? Из Библии? Если мы хотим об этом поговорить более серьезно, то, вероятно, все выглядит наоборот. Современные научные исследования (правда, на существах, гораздо менее сложных, чем человек), без сомнения, убеждают в том, что во чреве матери в самый ранний период жизни плода все существа формируются как самки. И только потом какой-то фактор, назовем его Х – если он вторгнется в плод – превращает его в самца. Другими словами, природа как бы сама по себе имеет склонность к созданию самок. Используя выражение нашего баламута, скорее женская сущность была бы прототипом. Но неужели в этом обстоятельстве содержится какой-то повод для гордости или комплекса неполноценности как у мужчин, так и у женщин? Разве по этой причине душа женщины должна быть более или менее совершенной, чем душа мужчины?

Тот же самый писатель даже устанавливает закономерность и, что еще хуже, «ссылается» на медицину: «Закономерность железная. Впрочем, ее можно вывести из медицины, поскольку мы знаем, что женщина – существо более сильное и жизнеспособное, чем мужчина, а ее организм создан из более благородного и стойкого материала, чем организм мужчины, то нас должно удивлять предположение: то, что мы называем душой, может быть в женщине более совершенным, чем в мужчине».

Как раз это предположение и удивляет. Вполне возможно, что женщина, действительно, более жизнестойка, чем мужчина, как правило, она дольше живет, как будто легче переносит боль – но вовсе не сильнее его. Да, она слабее.

А если пользоваться применяемой автором терминологией о «сопротивлении материалов», то в этой области писатель проявил свое полное невежество. Очень благородный материал может быть менее прочным, чем материал не столь благородный, и даже более слабый и совершенно непригодный для каких-то определенных целей. Важна задача и роль, которую должны выполнять определенные материалы. Для одних целей лучше золото, для других – обычное железо. Топор, сделанный из золота, никуда не годится, лучше и полезнее будет топор из железа. То же самое относится к плугу и бороне.

Зачем женщинам внушать, что у них более совершенные души, чем у мужчин, что они созданы из более благородного и стойкого материала, чем мужчины? Не для того ли, чтобы возложить на них дополнительные заботы?

* * *

Мой сын уехал на все летние каникулы в Сибирь, чтобы с группой польских студентов строить Байкало-Амурскую магистраль. Писал, что чувствует себя прекрасно, работает санитаром.

Дочь отправилась в лагерь на озеро Снярдвы, чтобы заниматься парусным спортом, матери прислала две открытки даже без обратного адреса, мне же пишет каждую неделю короткие письма, на которые я ей отвечаю.

Петр бьется над новой темой. Что случилось с парнишкой, который застрелил любимую девушку, он не объяснил. И сидит в Варшаве, потому что находящийся рядом со мной Дом творчества занят более значительными гостями. Но по инициативе Петра я получил от телевидения предложение написать рецензию на роман известной писательницы для его экранизации в качестве многосерийного фильма. Вероятно, это была бы новая тема для Петра.

Я быстро прочитал присланный мне роман, который, впрочем, уже хорошо знал, отметил в нем некоторые фрагменты и решил написать свое мнение – по возможности объективно.

Признаюсь, я приступил к работе немного рассерженный, – возможно, потому, что представленная в книге Кася-Изольда была студенткой мединститута, а во время своей учебы я знал много таких девушек. И уж что-что, но анатомию мужского тела они вызубривали на память и совершенно не задумывались над тем, как назвать тот инструмент, который у мужчин свисает между ног. А между тем у Каси-Изольды, студентки медицины, постоянно была проблема с этим органом. Она говорит: «Я знала, что мужчины с умными лицами и прекрасными торсами, стоящие на двух ногах, с головой, поднятой к небу, скрывают безобразный отросток под этими листьями».

Безобразный отросток? Боже мой! У обычной студентки всегда перед глазами анатомический атлас, она видит мужчину в прозекторской и думать не думает о фиговом листочке или безобразном отростке. Ей хорошо известно, зачем он нужен. Другое дело, если бы она изучала историю искусств и постоянно посещала галерею монументов и скульптур. Тогда такие ассоциации могли бы прийти ей в голову. Но для Каси-Изольды это продолжает оставаться безобразным отростком под фиговым листком, хотя она время от времени пользуется медицинскими терминами. Девушка продолжает рассказывать: «У Михала, моего бесчеловечного хирурга, сильные руки, но я знаю, что это не его руки ласкают меня изнутри, я знаю, что это то, что находится под фиговым листком».

«Великая писательница, – начал я рецензию, – создает изысканную и прекрасную прозу. Ее роман стоит в ряду наших лучших книг о любви, а госпожа Н. справедливо написала на суперобложке, что в этой книге сохранился живой миф настоящей, несбыточной любви, миф, который возрождается из поколения в поколение. Главный герой книги, Михал, кажется мне фигурой живой, правдивой и полнокровной. Я знаю множество таких типов, которые без умолку болтают о любви, а девушки вынуждены постоянно делать аборты, как Кася-Изольда из-за Михала, гордого поляка, как она его называет. Он, хотя и рвался в постель, но о женитьбе даже и не думал и в конце концов из этой ирландской девушки сделал шлюху.

Как назвать молодого мужчину, который флиртует с двадцатидвухлетней Касей и заставляет ее лечь в постель с восьмидесятилетним богатым стариком, а затем, пользуясь его поддержкой и покровительством, бессовестно наслаждается молодыми прелестями этой его законной супруги? Как назвать поведение молодого человека, который после того, как его разоблачил старик-муж и выгнал из своего дома вместе с коварной женой, пытается с ней целый год жить, но в конце концов наносит ей ножевое ранение? А потом возвращает женушку к мужу, а сам отправляется в дальние края, требуя верности у любовницы? В результате он женится не на какой-то там белошвейке или посудомойке, а на миллионерше, которая его намного старше. Я не моралист, но такое поведение, по моему мнению, является просто свинством. Как же так, неужели он не мог оставить девушку в Лондоне, где у нее была хорошая работа и где она прилично зарабатывала, а должен был отвезти ее к мужу? А она, благородная Кася-Изольда? Как назвать поведение девушки, которая, будучи влюбленной в молодого человека, выходит замуж за восьмидесятилетнего старца, потому что у него высокое общественное положение и деньги, и он может помочь ей сделать карьеру, потом изменяет ему, а будучи разоблаченной, бежит, чтобы вернуться и снова пользоваться роскошным автомобилем, платьями, драгоценностями, одновременно мечтая о том, кто ей велел вернуться к мужу? Ни ее материальное положение, ни другие обстоятельства не заставляли ее снова лечь в постель с человеком, которого она не любила. И все же Кася-Изольда это делает. Я не рекомендовал бы эту книгу нашей молодежи в качестве примера настоящей любви, как миф о любви несбыточной и вечной. Описанная в романе история вовсе не является повторением прекрасного мифа о Тристане и Изольде, а лишь карикатурой на него. Ибо то, что можно считать любовью Изольды к Тристану, кроется в утонченных пластах этого знаменитого средневекового произведения, в его условности, а не в фабуле. Перенесение фабулы в современную жизнь не приносит нужного эффекта: показанная в романе «любовь» внушает просто отвращение.

Что касается экранизации – боюсь, что с этой книгой могут возникнуть различные проблемы. Когда автор пишет, что двадцатидвухлетняя Кася-Изольда вышла замуж за восьмидесятилетнего Бредли, то, в сущности, это ничего не значит. Но в фильме нужно будет представить все подробности. Итак, необходимо показать вечер или ночь, когда Кася раздевается, восьмидесятилетний Бредли опрыскивается духами, а потом влезает на ложе, его мерзкие губы ищут уста молодой девушки, его дрожащие восьмидесятилетние пальцы проскальзывают между ногами Каси. И что дальше? Автор ничего об этом не говорит. Кася лежит бесчувственная, как манекен? С отвращением отворачивает лицо? Или отвечает взаимностью на поцелуи и ласки, поскольку она без всякого принуждения и по доброй воле вышла замуж за Бредли? Я и в самом деле ничего не понимаю. Неужели у прекрасной писательницы не хватило утонченного женского воображения? А может быть, в утонченной и изысканной прозе о таких вещах вообще не следует писать? Возможно, писатель не несет никакой ответственности за слово, а фраза, что она вышла замуж за Бредли, и в самом деле ничего не значит. Для автора также не имеет значения, что эта Кася-Изольда, о которой мы знаем, что перед замужеством с Бредли у нее не было эротических контактов с Тристаном-Михалом, потеряла невинность со стариком или, возможно, немного раньше. И это также не имеет значения и для Тристана-Михала. А для меня они важны, потому что я знаю, к каким последствиям подобные вещи могут привести для психики женщины, для ее будущего отношения к жизни. Потерять невинность – это вовсе не то же самое, что выпить стакан воды. Вероятно, все же имеет значение, что чувствовала в этот момент Изольда, когда, будучи влюбленной в Михала, шла первой брачной ночью в постель старика Бредли. А может, в приличном обществе об этом не говорят, как не принято расписывать, как кто-то ходил в уборную? Я не призываю эту писательницу заниматься литературой «порно», но если она хочет казаться тонким знатоком человеческой души, то нет более деликатных впечатлений и чувств в тот момент, когда девушка становится женщиной. Обойти молчанием столь важный аспект человеческой жизни – это или недостаток воображения, или недобросовестность.

Натягивание тигровой шкуры старого мифа на пульсирующую жизнью действительность всегда приводит к пагубным последствиям. Тристан убил дракона и отрезал ему язык. Тристан-Михал, гуляя в Германии по лесу, встретил гитлеровского жандарма (где? Как? Когда? Если все происходило уже после войны?), напал на него и отрезал ему язык, который потом возил заспиртованным в баночке, но затем, поддавшись уговорам Каси-Изольды, закопал его возле скамейки в Гайд-парке. Интересно, что Михала обследовали английские психоаналитики, но ничего не обнаружили. Возможно, что психоанализ в Англии находится на низком уровне. А вообще-то я протестую. Правда, немцы пустили на ветер с дымом труб крематориев шесть миллионов жизней, делали абажуры из человеческой кожи и изготовляли из людей мыло (я сам видел), но, вероятно, великой писательнице должны были объяснить, что парни, участники Варшавского восстания, не привязывали к своим ремням немецких скальпов, не носили ожерелий из клыков эсэсовцев, а также не отрезали немцам языки и не консервировали их на память в банках. Я верю Боровскому[102], что он в лагере ел человеческий мозг, но языки?… Протестую! Слишком уж этот Михал напоминает англичанина-садиста, ибо, как нас учил Цат-Мацкевич[103], англичане будто бы отличаются склонностью к садизму.

Как бы там ни было, но литература, как правило, не касается общих вопросов. А на передний план выступают конкретные дела. А читая этот роман, ты забываешь о шести миллионах, вылетевших с дымом труб, а в памяти остается Гордый Поляк, который перочинным ножичком отрезает немецкому жандарму язык, чтобы потом этот красный кусочек мяса отвезти в Англию в баночке со спиртом. И только добрая ирландская девица склоняет его к тому, чтобы свой «неприятный сувенир» он тактично закопал в парке. И потом мы еще удивляемся, что во всем мире нас считают дикарями и каннибалами. И все же я хожу по этой земле уже более сорока лет, пережил войну и оккупацию, видел разные сувениры, штыки и каски, законсервированные в спирте эмбрионы и теленка с двумя головами, но чтобы кто-то хранил язык жандарма или выдавленный глаз эсэсовца? А уж как только появляется такой странный поляк, так ему тут же надо ехать в Англию.

Кстати, хочу отметить, что нетрудно написать, будто кто-то кому-то отрезал язык. Но в фильме придется это показать. Как показать момент, когда человеку отрезают язык, чтобы зрители не падали в обморок и их не тошнило?

Представляю себе, что такой роман читает, к примеру, англичанин и что он из него узнает о гитлеровской оккупации. Автор описывает, что Михала били, пытали, погиб застреленный немцами его отец, погибла изуродованная во время пыток Анна, которая не хотела выдать своих товарищей по подполью. Вроде бы все это страшно и правдиво, однако есть одно «но». Все эти люди, которые гибли и подвергались пыткам в гитлеровских застенках, боролись с оккупантами, были противниками гитлеризма. «Можно не одобрять пыток, это отвратительно, конечно, – скажет англичанин, – но с противниками своей системы поступают по-разному, лишь бы получить информацию». В этом есть какой-то бесчеловечный смысл. А что делает наш герой? Встречает в лесу едущего на мотоцикле немца, которого не знает и никогда до этого не видел, убивает и отрезает ему язык. Им движет только одно – месть, слепая, жестокая. Писательница, похоже, совершенно не понимает сущности гитлеризма и фашистской оккупации. Дело не в том, что немцы боролись со своими противниками и людьми из движения Сопротивления, наши претензии вызваны не тем, что они пытали, стараясь добиться признаний. Дело в том, что они совершали геноцид, то есть убивали только за то, что кто-то не был немцем, уничтожали евреев, поляков, цыган, русских. Это не мы, а они – встретив человека, которого не знали, не имели к нему никаких претензий, кроме одной: что его звали Ицек или Вацек, а не Курт – отрезали ему язык и голову, пытали, били палками. Мы убивали немцев не из слепой ненависти, а защищая себя. И, как ни странно, случаи самосуда были чрезвычайно редки, они происходили только в специфических лагерных условиях, когда освобожденные узники кое-где расправлялись со вчерашними палачами. Но я сам видел, как в освобожденной Лодзи раненым немцам давали хлеб и воду, перевязывали им раны. Никто не бросал камни в колонны пленных немцев, не говоря уже о том, что никто не отрезал им языки. В дни освобождения я был горд за свой народ, за его благородное великодушие и гуманность. А эта писательница хочет отнять у меня эту гордость, хочет мне внушить, что гитлеровцы издевались над нами из-за того, что мы боролись с ними исключительно из слепой мести, жестоко и садистскими методами. Нет, это неправда. Вышеупомянутая польская писательница имеет образ мышления англичанина, который до сегодняшнего дня не в состоянии понять сущности гитлеровской оккупации. Она не стала писать, что Анну пытали и избивали только за то, что она была полькой или еврейкой, просто в этой книге эта девушка была членом подпольной организации и не хотела выдавать своих товарищей. Она не написала, что Петра убили, потому что какому-то немцу не понравился его семитский нос, а ей надо было, чтобы он занимался конспиративной деятельностью. И в то же самое время без всяких оснований велела Михалу убить и отрезать человеку язык только за то, что он был немцем. Таким образом она не поровну разделила обиды и заслуги. Немцам она приписала какую-то бесчеловечную правоту, а нам только бесчеловечную и слепую месть. Вот почему ее книга…».

Кончилась страница. Я выкрутил ее из пишущей машинки и вложил новую. И начал так:

«Автор переданного мне на рецензию романа является нашей самой выдающейся современной писательницей. Она пишет тонкую, изысканную прозу, а этот ее роман является одной из самых наших прекрасных книг о любви. Правильно пишет госпожа Н. Z., что „в книге сохранился живой миф настоящей, несбыточной любви, миф, который возрождается из поколения в поколение“. Мне кажется, что в наши дни, когда на экраны кинотеатров выходят отвратительные фильмы о сексе, о жестокости, эта изысканная проза очень нужна».

* * *

Мы провели первое в нашей жизни лето без детей, совершенно одни. Это было довольно странное время: у нас возникло чувство, будто что-то в нас самих и вокруг нас кончилось, а ничего нового еще не началось. Я плавал на яхте, как правило, один, и чувствовал себя очень молодым. Я был худой, загорелый, любил, когда издалека меня принимали за молодого человека и кричали с берега или проплывающих мимо яхт: «Эй, ты куда плывешь? Присоединяйся к нам». Но я возвращался домой и после обеда читал или писал, потому что перестроился и стал работать в вечернее время. Я окончательно решил отказаться от диссертации, зато к переаттестации стала готовиться моя жена и поэтому часто ездила в Варшаву в стоматологическую поликлинику.

Уже в середине лета как-то раз вечером, когда мы лежали в своих кроватях, она снова попросила меня:

– Расскажи мне какую-нибудь историю о Мартине Эвене. Мне его иногда так не хватает.

И я рассказал ей такую историю:

В один из июньских дней он увидел на пустом в это время заливе белый парус, приближающийся левым галсом. В этот день озеро было беспокойным, бездна воды казалась черной, только кое-где поблескивали солнечные лучи в водяных брызгах, распыляемых ветром. Полосы белой пены, принесенные бурунами, рисовали на воде изменчивый и несимметричный узор, который то пропадал, то появлялся все в новом и новом месте.

«Омега» плыла фордевиндом, направляясь к прогнившему помосту, который Эвен перебросил от дома и луга через камышовые заросли и болото прямо к зеркалу воды. Однако потом он велел построить вторую пристань уже в канале, но вход в канал с озера был не виден. Старый помост гнил, дно озера покрывалось илом.

Эвен снял с гвоздя бинокль и приложил его к глазам. «Омега» плыла прямо к его старому причалу, поэтому он вышел из дома и сел на скамейку у сарая. Еще раз поднял к глазам бинокль и увидел паруса с грязными подтеками, облупившуюся краску на корпусе, трех парней и двух девушек в кокпите[104]. Налетевший шквал на мгновение принес несколько тактов популярной мелодии, которую пели два женских голоса.

«Омега» скоро стала замедлять свой ход. Яхтсмены заметили ил, клубящийся вокруг судна, похоже, они не знали, что делать. Но налетел новый шквал, ветер отскочил от стены ольшаника и рикошетом ударил в парус сбоку. Бом грота[105] вместе с парусом резко перелетел на правый борт яхты, к счастью, не задев девушки, которая сидела внутри кокпита. Перепуганный рулевой выпустил из рук шкот[106] грота, и это спасло яхту от опрокидывания.

Парни быстро подняли выдвижной киль и перо руля, сбросили оба паруса и уже с помощью шестов подошли к старой пристани. Ветер донес хриплые крики, когда они швартовали свою посудину.

Потом Эвен услышал треск и скрип прогнившего настила помоста и наконец увидел всех пятерых, осторожно идущих по проламывающимся доскам.

Ребята остановились, увидев пса, который стоял на лугу, похожий на большую статую. Неподвижно и молча ждал он идущих, загораживая им проход на луг. Эвен представил себе, каким грозным им должен был казаться огромный пес и желтые, не отрывающиеся от незваных гостей глазищи животного. Впрочем, тот обычно и набрасывался на жертву в зловещем молчании.

Эвен встал, свистнул собаку и позвал ее во двор. Но только тогда, когда он закрыл калитку во внутреннем заборе, окружавшем двор и сарай, ребята осмелились сойти с помоста на луг.

Парням вряд ли исполнилось больше двадцати лет, у всех были длинные светлые волосы, загорелые лица. По их виду Эвен не мог определить, чем они занимаются, потому что небрежная одежда яхтсменов, залатанные джинсы и цветные рубашки ничего не говорили ни об их профессии, ни о том, из какой среды они происходили.

Девушки показались Эвену моложе, чем их партнеры. Одной из них было лет семнадцать, хотя ростом она не уступала трем своим довольно высоким спутникам. Эвен обратил внимание на длинные белокурые волосы, которые все время падали ей на лицо с легко выступающими скулами. Под черным толстым свитером угадывались еще девичьи груди, хотя бедра у девушки были уже по-женски округлыми. Стройные длинные ноги закрывали грязные залатанные слаксы.

На нее и обратил внимание Эвен прежде всего, потому что, когда девушка на мгновение отбросила волосы с лица, ему показалось, что он увидел лик Мадонны со святых образов, множество которых висело в крестьянских хатах: прозрачные невинные глаза с некоторой мечтательностью, чистая белая кожа с едва заметным румянцем на щеках, полные губы и гладкий невысокий лоб, без следа морщинок, словно никогда ни одна мысль или забота его не коснулись.

Вторая девушка была низенькой, коренастой, с пышной грудью. У нее были длинные черные волосы и большой тонкий нос, нависающий над узкими губами.

– Ваша собака нас не покусает? – спросил парень с рыжей бородкой, обрамляющей его щеки и губы.

– Нет, – ответил Эвен, не отрывая глаз от высокой девушки.

– Мы хотели бы разбить здесь лагерь. На одну ночь. Постараемся не помять вам травы…

На какое-то время Эвен подумал, как прекрасно было бы оставить здесь красивую девушку, но он тут же отбросил эту мысль. Он не очень любил молодых девушек, его отталкивала их застенчивость и нелюбовь к повседневной гигиене.

– Это невозможно, – ответил он и улыбнулся девушкам. – Мой пес не позволил бы вам здесь ходить. Плывите дальше вдоль берега и найдите место, где раньше составляли плоты. Это хорошее место для лагеря. Поляна в лесу у самого лагеря.

Высокая девушка ответила ему едва заметной улыбкой. Потом на мгновение движением головы отбросила волосы со лба, и Эвен заметил, что она смотрит на него. Через секунду ее глаза снова скрылись под волосами, а он с трудом отвел взгляд от ее лица.

– А молоко у вас купить можно? – спросил, немного заикаясь второй парень.

Только сейчас Эвен осознал, что стоит перед ними с босыми, грязными ногами и в старых штанах.

– У меня нет коровы, – покачал он головой.

– А яйца?

– И кур у меня нет, – он извиняюще улыбнулся. – Я живу здесь один, некому заниматься моим хозяйством.

– Но вода у вас есть. Я вижу во дворе колодец, – довольно развязно заявил рыжий.

– Да. Воду набрать можете, – Эвен повернулся и пошел во двор.

Рыжий вернулся к яхте и принес пластмассовую канистру. Все вместе молодые люди вошли во двор и столпились вокруг колодца.

Они неловко вытащили ведро и, выливая большую часть воды на землю, пытались наполнить канистру через узкое горлышко.

– Может, кто-нибудь из вас продаст мне пачку сигарет? – спросил Эвен.

Рыжий вынул из кармана пачку «Спорта».

– Пожалуйста…

Эвен вытащил из заднего кармана брюк потрепанный бумажник. Сначала он демонстративно вынул из бумажника пачку смятых пятисотенных банкнот. Наконец нашел двести злотых и подал их рыжему.

– У меня нет сдачи, – сказал тот.

– Неважно. Отдадите при случае. Очень хочется курить, а до магазина или до соседей довольно далеко.

Молодые люди внимательно следили за его руками, когда он закрывал бумажник и прятал его в карман брюк.

– Вы здесь живете один? – пробормотал заика, завороженно глядя на деньги.

– Один, – кивнул он.

– И не боитесь? – спросила пышногрудая.

– Нет.

– А если бы пришли бандиты? – неожиданно вмешался в разговор третий из парней.

Похоже, он был старше других. С черной густой щетиной, которую он не брил уже, по крайней мере, дня два. Узкая впалая грудь, длинные, как у обезьяны, руки, продолговатое лицо, к тому же удлиненное острым треугольным подбородком. Глаза бегающие, беспокойные.

Если Кречмер прав, у этого человека были трудности с налаживанием контактов и его характеризовало неумение найти общий язык с окружающими. «Их трое, а девушек две. У этого типа, возможно, сексуальные проблемы, и он сюда прибыл в качестве зрителя», – подумал Эвен. И задал себе вопрос, кто из них в эту ночь будет спать с блондинкой: рыжий или заика.

– А если придут бандиты? – услышал он снова.

– Здесь нет бандитов, – ответил Эвен беспечно.

А потом насмешливо взглянул в глаза того, кого так интересовала возможность прихода бандитов. «Ты будешь всю ночь думать о моих деньгах, об одиноком доме, в котором спит богатый тип. Возможно, ты скажешь приятелям, что стоило бы прижать этого одинокого богатея. Но смелости вам не хватит. Вы трусы. А сам ты просто обыкновенный слюнтяй», – подумал он.

И почувствовал как у него сладостно забилось сердце. Эвену самому было интересно, как бы он себя повел, если бы и в самом деле как-нибудь ночью на него напали бандиты или пришли воры. Эвен считал себя смелым человеком, но не была ли это одна из тех иллюзий, которые каждый из нас питает всю жизнь? Когда он был маленьким, то боялся войти в темную комнату. И специально сидел в темноте, чтобы справиться со страхом. В его памяти также жило воспоминание о доме деда и о бешеном цепном псе, к которому никто, даже дед, не отваживался подойти близко. Но однажды к ним зашел старик-цыган, снял с собаки цепь и забрал ее с собой.

– Я бандитов не боюсь. Я вообще ничего не боюсь, – бросил он в лицо худому, который тут же отвел глаза куда-то в сторону.

«Ночью они не вернутся», – подумал Эвен, глядя, как молодые люди отчаливают от старого помоста.

Потом он о них забыл и допоздна читал книгу.

Его разбудил громкий собачий лай. Он зажег ночник у дивана, набросил халат и вышел во двор.

Ночь была ясной, свет луны гасил блеск звезд. Ветер успокоился, где-то в деревне лаяли собаки. А его пес прямо рвал когтями землю, раз за разом бросаясь к калитке. Какое-то время ничего не было видно, только после того, как она вышла из тени, Эвен узнал светловолосую девушку с яхты.

– Пожалуйста, пожалуйста, – услышал он ее горячий шепот. – Я вас умоляю, спрячьте меня. Подруга уговорила, чтобы я сюда поехала, я думала, что все будет иначе, но они втроем начали…

Девушка замолчала, она плакала.

Банальная, глупая история. Сотни подобных происходили ежегодно на берегах этих озер. Эвен вернулся за ключом, позвал собаку, открыл калитку и впустил девушку во двор.

Когда они входили в дом, со стороны леса мужской голос начал звать:

– Эва, вернись! Не глупи, слышишь?…

Эвен привел девушку в летнюю кухню в подвале, зажег свет. Девушка тряслась от страха, похоже, она и в самом деле была очень испугана.

– Они тебе ничего не сделали? – спросил он.

– Нет.

Он велел ей сесть на скамейку, какое-то время рылся в висящем на стене украшенном резьбой шкафчике, где у него были разные лекарства. Дал ей таблетку «Реланиума» и налил воду в стакан.

– Проглоти и запей водой. Это тебе поможет. Ты будешь спать у меня в салоне. Завтра в половине девятого здесь недалеко проезжает автобус. Остановка в километре отсюда.

– А они мне позволят сесть в автобус? – обеспокоенно спросила девушка. – Спрячутся и поймают меня по дороге.

– Я тебя провожу.

– Их здесь трое, а вы один, – засомневалась она. – Они очень сильные.

Пес снова начал яростно лаять у ворот. Жестом руки Эвен велел девушке спокойно сидеть в кухне, а сам вышел во двор. За воротами стояли все трое, те же самые, что брали воду из колодца. Он прикрикнул на собаку, которая заливалась лаем, передними лапами стоя на штакетнике забора.

– В чем дело? – спросил Эвен, поправив халат, который приоткрыл его голые бедра.

Рыжий оказался самым разговорчивым.

– Наша девушка находится у вас. Мы немного пошутили, она испугалась и убежала. Я брат Эвы и не дам ее в обиду, пусть лучше возвращается к нам.

– У меня ее нет, – ответил Эвен.

В кармане халата он нашел пачку сигарет. Закурил.

– Не надо нас обманывать. Мы услышали лай собаки, а это значит, что она была у калитки. Потом у вас зажегся свет. Она никуда, кроме вас, не могла пойти.

– Там дальше тоже есть дома.

– Нет, она у вас, – упрямился бородатый.

– Возвращайтесь в лагерь, ребята, – зевнул Эвен. – Только зря шумите, а время уже позднее.

Одновременно заговорили все трое:

– Или девушка сейчас к нам выйдет, или мы вам окна повыбиваем. Это наша девушка, а не ваша. Она дурочка и наверняка нарассказала вам всяких там глупостей. Это ее брат. Поймите. Она сумасшедшая, а если вы ее не выпустите, то и собака вам не поможет. Врежем псу топором по башке, и ему конец, а жаль, уж очень он красивый и, наверное, дорогой. Стекла тоже чего-то стоят.

Эвен пожал плечами:

– Попробуйте, – сказал он. – У меня в доме телефон.

– Телефон? Снова врете.

Эвен показал им на провода, идущие к дому с поля, от телефонного столба. Это их немного смутило. Но бородач не дал себя запугать.

– Меня зовут Альбин, – сказал он. – Это моя девушка. И она получит свое. Не сегодня, так завтра.

– Глупости говоришь, парень. Что за удовольствие брать девушку силой?

Тот рассмеялся.

– Они это любят.

– Да? – удивился Эвен. – Ну хорошо, а сейчас идите спать.

Он затоптал на земле сигарету и вернулся в дом. В кухне погасил свет и через окно посмотрел на дорогу за воротами. Парни еще какое-то время постояли, совещаясь, а потом спрятались за кусты жасмина, которые росли за придорожной канавой.

Девушка стояла рядом и тоже всматривалась сквозь стекло темного окна. Она касалась его теплым плечом, Эвен чувствовал запах шерсти, ткани, травы и человеческого пота.

– Я ведь тебе сказал, чтобы ты сидела на скамейке, – сказал он вдруг со злостью.

Испугавшись, она отошла от него и послушно села.

– Почему вы сердитесь?

– Потому что получилась глупая история, – заявил Эвен, вглядываясь через окно в ночной мрак. – В кустах за дорогой сидят три твоих дружка, а я не знаю, как тебя от них спасти. Они вооружены?

– У них два топора, собирались в лагере развести костер. Кроме того, у них длинные ножи. А Альбин показывал лезвие бритвы с деревянным черенком. Он из Вроцлава. Рассказывал нам, что порезал лица двум девицам во Вроцлаве. И со мной сделает то же самое.

– Дурацкая болтовня. Он просто хвастался и грозил, чтобы ты испугалась.

– Так вы думаете, что я утром смогу пойти к автобусу?

– Нет. Похоже, я был не прав. Они говорили, что один из них твой брат.

– Это неправда. Один из них – брат моей подруги. А эти двое приехали из Вроцлава. Взяли напрокат «Омегу» и уговорили нас поплавать, чтобы найти место для ночевки на другом берегу.

– Глупая ты.

– Я знаю. Но один раз я уже была в таком лагере с другой своей подругой и двумя парнями, и ничего особенного не случилось.

– В тот раз тебе просто повезло. Безнадежно глупая история.

– Вы можете позвонить в милицию?

– Могу. Но этого не сделаю.

– Почему?

– Потому что начальник отделения милиции мой хороший знакомый. Если я ему позвоню и скажу, что у меня скрывается девушка, которую хотят изнасиловать трое молодых парней, то через полчаса сюда приедет милицейская машина. Парни убегут в лес, как только увидят свет фар машины. И милиционеры их вообще не заметят. Вежливо выслушают наш рассказ, возьмут тебя в машину и спокойно увезут. А начальник потом позвонит мне и скажет: «Слушай, старик, если хочешь избавиться от девушки, не зови милицию, потому что у нас и так полно работы». А если даже поверит в этот рассказ о парнях за воротами, то скажет: «Зачем ты живешь один в деревне, если трусишь?». Впрочем, я всю жизнь подобные дела любил решать сам.

– Будет лучше, если я здесь подожду до утра, а потом пойду к автобусу.

– А если они станут тебя ждать? Придется идти лесом целый километр. И нигде ни одного дома.

– Вы меня проводите.

– От меня будет мало толку. Их трое, а я один. Успеют тебя порезать бритвой.

– А собаку не можете взять с собой?

– Не знаю. От породистого пса всего можно ожидать.

– Что это значит?

– Очень просто, он может выкинуть что угодно. Еще неизвестно, как себя поведет. Однажды испугался листа, который плыл по воде. Но может тут же броситься на человека, если в его руке увидит палку. Нож или топор. Очень боится газеты.

– Газеты?

– Ну, да. Обычной, свернутой в трубку газеты.

– Вы шутите.

– Никаких шуток, я говорю серьезно. У него комплекс с детства. Я его бил газетой. Достаточно, если кто-нибудь из парней зашелестит газетой, он тут же убежит. А если на кого-нибудь нападает, то не знаю, смогу ли я его удержать. Однажды на моем лугу оказалась телка, которая переплыла канал и случайно попала сюда. На моих глазах он одним прыжком добрался до ее горла, только раз схватил зубами, и телка упала мертвой с перегрызенным горлом. Он весит шестьдесят килограммов, у него такие зубы, что может перегрызть коровью ногу. Что будет, если он бросится на кого-нибудь из парней? Существует такое понятие, как предел необходимой обороны.

– Я этого не понимаю.

– Ясно, что не понимаешь, но это не имеет значения. Просто дело в том, что они еще только грозят. И пока они грозят, я не могу допустить, чтобы собака кому-то перегрызла горло. А когда они от угроз перейдут к делу, защищаться будет поздно.

– Понимаю.

Девушка тяжело вздохнула и какое-то время сидела молча. Он тоже молчал, потому что положение было действительно глупым.

– Может, я останусь у вас дня на два и прогуляю занятия. Учебный год уже кончается, – предложила она. – Ребята взяли напрокат яхту только на сутки. Им придется вернуться в Илаву. А я у вас приберу в доме и, когда они уплывут, пойду на автобус.

– Это невозможно, – засмеялся он.

– Почему?

– Два дня в моем доме, ты что, с ума сошла? Неужели ты не понимаешь, что я ничуть не лучше их? У меня уже месяц не было ни одной девушки. Мне придется тебя отправить домой как можно скорее. Ну, не бойся, – смягчился он, видя, как у нее задрожали губы. – Я тебе ничего не сделаю. Сейчас я пойду переоденусь. А ты зажги газ на плите и поставь чайник с водой. Попьем чайку. И повторяю: не бойся, уж я что-нибудь придумаю.

Он оставил ее в кухне и поднялся наверх, чтобы переодеться. По дороге он заглянул в шкафчик с постельным бельем и вынул из него пистолет, который два года назад купил в Гамбурге. Пистолет был газовый, восьмого калибра. Патронов оказалась целая пачка, однако на ней было написано, что срок их действия всего лишь шесть месяцев. Прошло два года, патроны могли уже потерять свои свойства. На всякий случай он все же вставил магазин в пистолет и один патрон загнал в ствол. Поставил на предохранитель и всунул пистолет в задний карман брюк. Однако потом подумал, что ведет себя как мальчишка, вынул пистолет и бросил его в ящик на постельное белье.

В кухне на чайнике подскакивала крышка. Девушка налила заварку в два стакана и залила их кипятком.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Семнадцать исполнилось в феврале.

– И соглашаешься ехать с парнями на ночевку в лесу? Глупая курица!

– Больше этого не будет.

– Тебя тянет к этим вещам?

– Тянет, – призналась она, помолчав, – но я боюсь. Говорят, что это больно.

– Да. Вначале, – сказал Эвен, отхлебнув чай. – Но и так, похоже, ты скоро потеряешь невинность.

Она ничего не ответила, только смотрела на него с ужасом, отражавшимся в ее больших телячьих глазах.

– Не бойся, я не люблю девственниц, слишком много с ними проблем и почти никакого удовольствия.

Они какое-то время пили молча чай.

– Придумали, как меня вызволить?

– Я мог бы отвезти тебя на машине. Но я уже месяц не выезжал из дома. Аккумулятор сел. Что ты так трясешься? – забеспокоился он, увидев, что у девушки дрожат плечи и руки.

– Не знаю, – шепнула она.

– Я же тебе сказал, чтобы ты не боялась. Со мной тебе ничего не грозит.

– Я знаю. Но меня все равно трясет.

– Может, тебе холодно?

– Да. Наверное, холодно.

– А температуры у тебя нет? – Эвен протянул руку к ее шее, чтобы проверить, не горячая ли она.

Когда он коснулся ее, девушка, вскрикнув, вскочила со стула и оказалась у двери.

– Что с тобой происходит? – его охватил гнев.

– Нет. Нет. Я не боюсь. Но лучше не трогайте меня.

– Ну и дурочка же ты, – пробурчал он. – Иди спать.

Девушка кивнула головой, что готова это сделать. Он допил чай и отвел ее в гостиную, где на стенах висели старые распятия. Диван был здесь удобным, под пушистым одеялом ей будет тепло.

– Ложись и постарайся заснуть. Впрочем, я думаю, что лекарство, которое я тебе дал, скоро начнет действовать. Тебе уже хочется спать?

– Нет.

– Все равно, ложись и спи.

– А вы?

– Я пойду в свою комнату и тоже постараюсь заснуть.

– А мне можно побыть с вами? Я посижу на стуле, а вы будете спать.

– Хочешь спать со мной?

– Нет! – крикнула она. – Вы будете спать, а я посижу.

Эвен выразительно постучал пальцем по лбу и позволил ей пойти с собой в спальню. Она присела на краешек скамейки у камина. Эвен принес из гостиной одеяло и покрыл ее им как плащом. Потом погасил свет и перешел в другую комнату, откуда окно выходило на дорогу. Парни, похоже, еще сидели за кустами жасмина, потому что собака беспокойно бегала по двору.

Эвен отодвинул постель в сторону и в одежде лег на спину. Попытался заснуть, но присутствие девушки раздражало его. Ему казалось, что ее глаза блестят в темноте как глаза дикого зверька. Он чувствовал ее взгляд на себе и слышал учащенное дыхание.

– Почему ты не спишь? – рассердился он.

– Не знаю.

– Я тебе дал лекарство. Оно даже лошадь может усыпить. Может, тебе холодно?

– Нет.

Видимо, потом Эвен на минуту заснул, потому что его разбудил лай собаки. Он встал с дивана и подошел к окну.

Кто-то шел по дороге. Вероятно, это была вторая девушка. Она искала парней, которые сидели за кустами и ждали Эву. Вероятно, они позвали ее к себе, потому что девушка неожиданно пропала, а пес снова успокоился.

«Кошмарная ночь», – подумал он.

Девушка в его комнате все еще не спала. Она сидела на скамейке, закутанная в одеяло, и ее глаза блестели как при лихорадке.

– В какой класс ты ходишь?

– В третий лицеальный.

– Почему не спишь?

– Не знаю.

– Тебя зовут Эва?

– Да.

– А кто твои родители?

– Отец – рабочий на лесопилке, а мама сидит дома.

– Братья или сестры у тебя есть?

– Брат в армии.

– А ты знаешь, кто я?

– Нет.

– А хочешь знать?

Она молчала.

– Может, не стоит так пялить на меня глаза в темноте?

– Я думала, что вы не видите.

– Я это чувствую. И всегда знаю, когда кто-то смотрит на меня. Не бойся. Я не собираюсь на тебя бросаться. Только прошу, не смотри на меня так, потому что я не могу заснуть.

– Хорошо, – сказала она, но через секунду он снова почувствовал ее взгляд на своем лице.

Эвен спрятал голову под подушку и, кажется, заснул, потому что, когда проснулся, было уже светло.

Эва сидела на скамейке, закутавшись в одеяло, и неподвижными глазами смотрела на него.

– Что они делают? – спросил он.

– Не знаю.

Эвен взглянул на часы. Было уже семь часов утра. Он встал, потянулся. Через окно была видна поверхность озера, по которому начали ходить небольшие гребни волн. Похоже, день снова обещал быть солнечным и ветреным. «Через час поднимется сильный ветер», – подумал он.

Эвен вышел во двор на бодрящий утренний воздух. На траве еще была роса, каждый шаг оставлял большой, хорошо заметный след.

За кустами их не было. Вероятно, ночью они решили вернуться в лагерь, а сейчас, притаившись где-то в лесу у дороги, ждали, когда Эва пойдет на автобусную остановку. Эвен хотел в этом убедиться, открыл калитку и выпустил собаку. Большой пес тут же нашел рыжего, спящего в ямке за небольшим пригорком. Пес встал над парнем и внимательно следил за его движениями.

– Что вы тут делаете? – спросил Эвен рыжего.

– Неужели не видите? Сплю. А может, нельзя?

Эвен свистнул собаке и вернулся во двор. Потом тщательно закрыл калитку на ключ.

Его удивляла настойчивость, с которой они охотились за девушкой. «Это неудачник заставляет их так поступать, – думал Эвен. – Такому всегда доставляет удовольствие заставлять девушку делать то, чего она не хочет».

Он попросил Эву спуститься в кухню и приготовить завтрак.

– Найдешь яйца в холодильнике, – сообщил он.

Эвен побрился, почистил зубы и вымыл лицо. Девушка подала яичницу и хлеб, намазанный маслом.

– Вы что-нибудь придумали?

– Да.

– Я знала, что вы обязательно что-то придумаете… – она говорила словно про себя, в ее голосе слышалось восхищение.

Эвен обратил внимание на то, что она не ест, а просто сидит над тарелкой с яичницей.

– Ты не голодна?

– Нет.

– Ночью тебе не хотелось спать, сейчас тебе не хочется есть. Ешь, говорю! – приказал он. – Я имею право приказывать, потому что ты могла бы быть моей дочерью. Мой сын гораздо старше тебя.

Она послушно отщипнула кусочек хлеба и взяла в рот немного яичницы. Но так медленно двигала челюстями, что было видно – она не ощущает вкуса еды.

– Что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

– Нет… Не знаю. Я никогда так себя странно не чувствовала, как сейчас, – она это сказала после довольно долгого молчания.

– Ты умеешь управлять яхтой?

– Да. У нас работает база водного спорта для школьников. Я с двенадцати лет плавала на «Кадетах». А потом на «Омегах».

– Это хорошо, – кивнул он головой. – Ты будешь моим фокманом.

– А у вас есть яхта?

– «Ремблер». Стоит в канале. Полностью оснащена. Достаточно лишь отдать швартовы. Мы отплывем на глазах твоих мальчиков и поиграем с ними на озере. Борьба, понимаешь, девушка? Нет ничего более прекрасного, чем борьба за женщину.

Он вдруг понял, что эта фраза звучит смешно. Поэтому небрежно добавил:

– Ты еще не женщина, но регаты мне всегда доставляли большое удовольствие.

Эвен говорил неправду. Возможно, она еще не была женщиной, но формы у нее уже были женственные. Когда девушка встала из-за стола, чтобы положить в тазик грязную посуду, он видел ее стройную шею, округлые бедра и обозначившиеся груди. «Ее душа похожа на озеро, по которому еще никто не плавал», – подумал он, ибо ее тело в эту минуту его мало интересовало. Такие девушки обычно имели покрытую прыщами спину и неприятно пахли потом. Но он понимал, что это женское тело скрывает душу ребенка, которого еще никто не научил любви.

– Неужели ты, девочка, думаешь, – сказал он, – что каждый, кто носит брюки, у кого на лице растительность, уже мужчина? Нет, дорогуша. Вы просто стая кур, которых некому топтать и отсюда ваше нетерпеливое и жалкое кудахтанье. У меня ты бы не убежала из палатки.

Девушка слушала его с прикрытыми глазами, и Эвен вдруг увидел, что она беззвучно плачет.

– Не бойся, черт тебя подери! – рявкнул он, разозлившись оттого, что снова ее напугал. – Сейчас мы выплывем отсюда, и ты вернешься домой.

Он оставил ее на кухне, а сам принес из шкафа две штормовки.

– На озере может быть холодно, – объяснил он, набросив ей куртку на плечи. – А сейчас идем на пристань.

Они вышли во двор. Эвен закрыл на ключ дверь дома. Рыжий вернулся из своей ямы и начал с беспокойством наблюдать за ними. Вероятно, в любой момент он был готов сорваться и бежать к своим приятелям, чтобы они успели перехватить их по пути к автобусной остановке. Его удивило, что вместо дороги они вышли на луг.

Рыжий сопровождал их вдоль высокого забора, огораживающего весь участок. Все время с другой стороны ограды шла собака, рыча на парня. И только тогда, когда забор довел их до канала, рыжий увидел пристань и яхту. И понял, что они уплывут по воде. И тут же бросился бежать по дороге в сторону поляны, где разбили лагерь его друзья.

Ветер дул с запада, в порывах доходя до четырех баллов. Через залив Эвен мог пройти на яхте галфвиндом[107], а дальше надеялся плыть бакштагом[108]. Его «Ремблер» имел когда-то такой же такелаж, как «Омега». Но два года назад Эвен сам его переделал, грот[109] типа «Маркони» спрятал в сундук и велел сшить дакроновый гафельный[110] парус. Он выдвинул бугшприт[111] и, когда ему приходилось плыть с фокманом, кроме фока[112] поднимал еще и трехметровый кливер[113]. Лодка становилась немного неустойчивой, но выигрывала в скорости.

Быстрыми движениями Эвен поставил гафельный грот, велел девушке встать на носу и приготовиться поднять фок. Потом отбросил швартовы и, помогая себе шестом, медленно вышел из канала в залив.

– Поднять фок? – спросила девушка, когда яхта оказалась в галфвинде.

– Нет. Мы слишком быстро отплывем, и у них отпадет охота за нами гнаться, – крикнул он в ответ.

Они шли правым галсом. Эвен поставил руль прямо и пошел по ветру. Был уже виден край поляны и «Омега» у берега. Парни еще не успели поставить паруса. Похоже, рыжий только прибежал к ним с известием, что они выплыли на озеро.

Наконец, Эвен увидел белое полотнище грота яхты. Тогда он повернул руль и пошел фордевиндом в сторону левого берега озера.

– Проход во второе озеро вон там, – девушка показала ему на противоположный берег.

– Ничего. Так надо, – крикнул он.

Когда дул западный ветер, он всегда уходил к левому берегу, хотя это казалось нелогичным. Правый берег был высоким и заросший лесом, ветер там ослабевал, а у левого берега дул с большой силой. Благодаря этому яхта выигрывала в скорости и, подойдя к южному берегу, делала поворот, а затем по ветру входила в пролив быстрее, чем те, кто держался правого берега.

Поднятый фок давал «Омеге» значительное преимущество над его «Ремблером». Через десять минут парни уже сидели у него на корме, но не решались на абордаж, видя, что «Ремблер» уплывает к левому берегу. Как Эвен и предполагал, они пошли вдоль правого берега, решив остановить его в проходе на второе озеро.

Теперь он приказал девушке поднять фок и бросить ему шкоты. Затем Эва подняла кливер. Яхта тут же рванула вперед, и они понеслись, с громким плеском рассекая воду.

Эвен закрепил шкот кливера, девушке велел сильно выбрать фок. Они шли галфвиндом, раз за разом сотрясаемые порывами ветра. «Омега» осталась далеко у правого берега, Эвен жалел, что не взял бинокля, тогда можно было бы полюбоваться на кислые лица молодых людей.

Девушка сидела рядом с ним и старалась с левого борта уравновешивать наклон яхты. Они не разговаривали, радуясь скорости и ветру, который хлестал их лица. Волны сильно бились о левый борт, иногда их обдавало каплями ледяной воды. Время от времени девушка поворачивала к нему лицо и тогда он видел ее большие зеленые глаза, чуть более темные, чем волнующаяся вокруг них, раскачивающаяся бездна озера. Они были, как зелень лесов, которые росли на берегу, полные тенистых буков и косматых елей. Но когда ее глаза встречались с его взглядом, девушка словно теряла сознание, шкот фока медленно выскальзывал из ее руки и парус начинал вспучиваться.

– Выбирай его! Сильнее! Крепче! – покрикивал Эвен.

Она, словно приходя в себя, прикрывала глаза и отворачивала лицо. Фок натягивался, начинал лучше работать.

Вблизи южного берега Эвен поплыл под ветер. Толстый шкот сильно впился ему в непривычные еще к плаванию под парусами ладони, к тому же постоянно хлопал фок из-за того, что девушка не могла его удержать. Они плыли чуть наискосок к набегающим волнам, и бак яхты постоянно омывала вода, оставляя сверкающие капли на стеклах переднего иллюминатора. Несколько раз яхта останавливалась, хлопая парусами, потому что порывы ветра, по всей вероятности, доходили до шести баллов, шквал смывал пену с гребней волны и жалобно стонал в стальных тросах.

А между тем «Омега» плыла по почти гладкой поверхности озера, защищенной холмом и буковым лесом. Только через какое-то время парни сделали поворот и отошли от берега в открытое озеро. Но для того, чтобы оказаться в том месте, где сейчас был «Ремблер», им надо было совершить еще три поворота. На это им не хватало, по крайней мере, восьми минут.

В одиннадцать они оказались в проливе, где ветер ослабел. Высокоствольный лес принимал его удары, и ветер едва рябил воду. Яхта прошла мимо красной лесной сторожки, построенной у самого берега. Здесь пролив перегораживала огромная рыболовная сеть, которую ранней весной поставили рыбаки. Но Эвен осенью на своем автомобиле вез на свадьбу дочь бригадира рыбаков, и с этого времени, специально для него, прямо у правого берега сеть была опущена чуть глубже, чтобы он мог проплывать над ней. Не поднимая киля и пера руля. Это место было обозначено куском пенопласта, Эвен сомневался, что парни с «Омеги» догадаются проплыть именно там. Поднятие неподвижного киля и пера руля обрекало на дрейф, а в проливе было несколько изгибов, в которых ветер постоянно менял направление, потому что узкая полоса воды, окаймленная высоким лесом, образовывала своеобразное воздушное сопло с изменчивым потоком ветра.

Наконец они оказались на большом озере и через четверть часа, не меняя галса, увидели деревянный помост, принадлежащий пока еще не действующему центру отдыха силезской шахты. За ним на берегу стояли белые и красные дома наполовину крестьянской, наполовину рыбацкой деревни.

Яхта обошла помост, Эвен велел девушке спустить фок и, повернув, на одном только гроте медленно подошел под ветер и бросил швартовы на поручни причала.

Он помог Эве выйти на доски и, держа ее за руку, повел вдоль песчаного берега к первому дому.

Во дворе высокая женщина в белом платке на голове размешивала в корыте картошку для свиней.

– Пан Стшалковский дома? – спросил Эвен.

– Спит. Всю ночь ездил, развозил гостей со свадьбы, – ответила женщина, не поднимая головы.

– Но к обеду проснется, правда?

– Ну, конечно. Он приехал в пять утра. К обеду встанет, – женщина отложила деревянную мешалку.

Эвен вынул бумажник и вытащил из него три сотенных банкноты.

– Я вам оставлю эту девушку. У меня машина сломалась, а ей надо вернуться в Илаву. Когда муж проснется, пусть он туда отвезет ее на своем такси.

Женщина кивнула головой, вытерла руки о передник и взяла у него деньги.

Он потрепал Эву по плечу, бросил женщине «До свиданья» и зашагал по берегу озера.

«Омегу» Эвен встретил у выхода из пролива. Он плыл левым галсом, поэтому уступил им дорогу. Эвен ожидал, что они захотят перерезать ему путь или взять его яхту на абордаж, поскольку парни могли предполагать, что девушка прячется у него в каюте. Но они прошли мимо без слов, без криков, без какой-либо реакции, словно видели его в первый раз в жизни. И тогда, когда «Омега» осталась за кормой, вторая девушка, невысокая и приземистая, помахала ему рукой на прощание.

Неожиданно Эвена охватило чувство стыда. Словно он только что совершил нечто позорное или очень глупое. Сейчас, когда они уплыли и Эвен снова оказался на большом, взлохмаченном порывами ветра озере, ему вдруг стало ясно, какой он ничтожный и смешной лгун. Эти три парня не были ни страшными, ни опасными, раз так сильно переживали свое поражение. В его сарае стояла исправная машина, он мог в любой момент отвезти девушку домой, мог также оставить ее и попросить, чтобы она прибрала в доме. Но предпочел разыграть спектакль, поскольку нашел зрителей. Хотел себе, ей и им показать, что он самый лучший, ему были нужны сильные впечатления и ощущение борьбы. «Гордец, самонадеянный дурак», – подумал он о себе…

* * *

Эвен приехал после двухнедельного отсутствия. И сразу же встретил старую Долинскую.

– Она сидит там, в лодке, – объяснила Долинская, показывая пальцем на ангар.

– Кто? – удивился он.

– Девушка, которая к вам приехала. Я ей сказала, что она может переночевать у нас в доме, но она отказалась. Сидит в каюте вашей лодки.

– Она давно здесь? – спросил Эвен.

Он никак не мог понять, кто же к нему приехал.

– Со вчерашнего дня. Я ей сказала, что неизвестно, когда вы вернетесь. Ведь вы иногда пропадаете и на полгода, – захихикала старуха и загремела ведром, чтобы заглушить свой смех: вдруг это не понравится стоящему перед ней мужчине. Он был странным человеком, и Долинская об этом хорошо знала.

– А где она ела?

– Она вообще ничего не ела.

– А собака?

– Собака лаяла на нее. Потом перестала. Я видела, как девушка ее гладит.

Эвен поставил машину в гараж и пошел через луг в сторону ангара.

– Добрый день, – сказал он, подойдя к яхте.

Сначала Эвен услышал тихий кашель, а потом увидел Эву. Она была бледной, с темными кругами под глазами, которые смотрели на него со страхом.

– Что случилось? – спросил Эвен.

Девушка вышла из яхты на помост. Она была в короткой юбочке и в черной куртке из искусственной кожи.

– Я сделала так, как вы сказали, – она смотрела на него широко открытыми глазами.

– А что я такого сказал? – Эвен закурил сигарету, чтобы скрыть смущение.

– Вы не помните?

– У таких людей, как я, слабая память.

– Вы думали, что я ничего не поняла из того, что вы сказали. Но я все поняла. Что мне нужно у вас появиться, потому что только вы сделаете меня женщиной.

Эвен махнул рукой.

– Я говорил неправду.

– Вы говорили правду. Вы не умеете врать.

Он заглянул в яхту. Какое счастье, что в каюте всегда лежали матрац, одеяло и подушка. По крайней мере, она не замерзла, ожидая его.

– Ты не боялась? А если бы я вернулся через месяц?

– Постель в каюте пахла вами. Я видела вас рядом с собой. Видела ваше грустное лицо, когда вы со мной прощались. И сказала себе, если я вас увижу, то попрошу, чтобы никогда не были грустным.

– Да-а-а…

Неожиданно Эвен насторожился, как старый кабан-одиночка, которому ветер принес запах, предвещающий опасность.

– Пошли, – сказал он. – Вместе позавтракаем, а потом я отвезу тебя домой. Прекрасно, что ты хотела меня увидеть, но твои родители наверняка беспокоятся.

Эвен хотел ее дружески обнять за плечи, может быть, даже похлопать по спине, но девушка тут же отстранилась, как только он до нее дотронулся.

– Разве вы не знаете, что уже каникулы? – удивилась Эва.

– Ах, да, уже каникулы, – кивнул он головой.

– Все равно я здесь останусь, – серьезно сказала девушка. И пошла по лугу в сторону дома.

Эвен догнал ее и пошел рядом, размахивая руками.

– Тебе семнадцать лет, а мне сорок. Ты должна это понять и вернуться домой. Я знаю, что ты думаешь и чувствуешь. До сих пор тебе казалось, будто ты свободна как птица и легка как бабочка, все вокруг было радостным и веселым. Но неожиданно ты встретила человека, ну, скажем, меня, и этот человек тебе показался необыкновенным. С этой минуты ты постоянно о нем думаешь, он все время стоит перед твоими глазами, ты чувствовала запах его пота и думала о его грустных глазах, которыми он на тебя смотрел при прощании. В какой-то момент тебе показалось, что, если ты его не увидишь, то умрешь. Ты не могла есть, спать. Ты плакала. А приехала сюда и почувствовала себя счастливой. Ты ведь меня любишь, правда?

– Да.

– Это не любовь. Это проходит, как коклюш. Только ты в это не поверишь. Если я тебе скажу: «Уходи», ты не уйдешь. Если я тебя отвезу, ты снова сюда вернешься. Если я тебя опять отвезу, ударю, оттолкну, ты решишь утопиться. Но не утопишься, потому что ты молода, и все в тебе радуется жизни. Но зато ты будешь долго плакать и не выходить из дома. Пока в один прекрасный день тебя кто-нибудь не уговорит выйти. И ты увидишь, как прекрасно светит солнце и как громко поют птицы. Ты убедишься, что у тебя появился аппетит и кто-то тебе нравится. Тогда и придет большая настоящая любовь. И ты еще сама удивишься, как такой человек, как я, мог разбудить в тебе сильные чувства.

– Да, – согласилась она.

– Вот видишь, – обрадовался Эвен. – Значит, мы договорились. Вместе позавтракаем, и я тебя отвезу.

Девушка остановилась.

– О нет, – покачала она головой. – Вы говорили не обо мне. Я знаю, зачем сюда приехала.

– Чтобы меня увидеть.

– Я приехала, чтобы вы меня сделали женщиной.

– Что ты под этим понимаешь?

– То же, что и вы.

– Не знаю, что тебе надо. Если ты имеешь в виду то небольшое одолжение, которое каждый мужчина может оказать девушке, то пожалуйста, с большой охотой. Даже сейчас. После завтрака. А потом я тебя отвезу. Но ты не будешь сожалеть?

– Нет. Я это уже много раз хотела сделать. Даже тогда, когда приехала сюда с теми парнями. Я вас обманула, сказав, что я не знала, зачем сюда приплыла. Только потом я испугалась. Но позже, когда вы спали, когда вы беспокоились, что со мной сделать, когда вы со мной плыли, я уже знала, что это будет не кто-то другой, а вы.

– Почему именно я?

– Не знаю.

Его охватил гнев.

– Дура! – сказал он со злостью. – Ничего такого не будет. Ты знаешь, кто я такой? Что делаю? На что живу? Почему здесь поселился? Откуда возвращаюсь и куда поеду? Ты ничего обо мне не знаешь.

Резким движением она откинула волосы со лба. Он снова увидел ее глаза. Большие, внимательно вглядывающиеся в него глаза, восхищенные.

Девушка повернулась и быстрым шагом направилась в сторону его дома.

С этого момента Эвен уже с ней не разговаривал. А поскольку и она ничего не говорила, они в молчании приготовили себе завтрак. Когда Эва занялась мытьем посуды, он скрылся в своей спальне, позвал собаку и велел ей лечь у дверей. Он знал, что пес никого не впустит. Потом разделся и лег на диван, чтобы отоспаться после бессонной ночи, проведенной в пути.

Эвен проснулся уже под вечер. Собака ни разу не гавкнула, это означало, что девушка и не пыталась войти в его комнату. Он подошел к окну и увидел, что Эва сидит на его любимой скамейке у сарая и неподвижно смотрит на озеро.

– Поедем ужинать в город, – сказал он, открывая ворота гаража.

Девушка послушно села в машину, они выехали со двора на дорогу.

– Я тебя отвезу домой, – сказал Эвен.

– Ты же не знаешь, где я живу, – неожиданно она перешла на «ты».

– Не слишком ли ты молода, чтобы обращаться ко мне на «ты»? – заметил он.

– Ты тоже молодой, – ответила девушка.

– Поедем в Илаву. Ведь ты там живешь.

– Неправда. Я тебя тогда обманула. В Илаве живет моя подруга, с которой я тогда приплыла на яхте. Но ее сейчас там нет.

– Ну так мне все равно, где ты выйдешь. Ты не ребенок и сама найдешь свой дом.

– Хорошо, – согласилась Эва.

– И снова сюда вернешься?

– Я же тебя люблю, – объяснила она.

Они ехали по извилистой дороге через лес. Эвен видел, что Эва, не отрываясь, смотрит только на него, на его лицо.

– Там справа, за поворотом, стоит старая разрушенная мельница, – начал он рассказывать. – Очень романтическое место. На мельнице появляются привидения.

– Да? – девушка даже не посмотрела в ту сторону.

В городке они заказали на ужин горячее блюдо. Но Эва едва притронулась к нему.

– У тебя нет аппетита? – спросил он.

– Нет.

– Ты больна?

– Нет.

Он попытался еще раз. Говорил спокойно, с трудом сдерживая возмущение.

– Я хочу, чтобы мы были друзьями. Я с удовольствием возьму тебя к себе, но не сейчас. Не сегодня. Мне завтра надо уехать далеко отсюда. Я скоро вернусь и напишу тебе. Тогда мы вместе будем очень долго, и я сделаю все, что ты захочешь. Так мы проверим твою любовь. Я смогу убедиться, умеешь ли ты ждать.

– Да, – сказала она.

– Прекрасно, – обрадовался Эвен. – Значит, я сейчас отвезу тебя домой, и потом напишу тебе открытку.

– Да, – повторила она. – Я буду ждать. В твоей яхте или в твоем доме. Где хочешь.

– Ты это серьезно?

– Ты должен убедиться, что я тебя люблю.

– Тебе нельзя жить в каюте моей яхты или в моем доме. Что ты будешь есть? Ведь ты умрешь с голода.

Она откинула волосы со лба.

– А может, я как раз и хочу умереть? Когда я ждала тебя в твоей яхте, я себе представляла, как ты меня примешь. Я думала, что ты захочешь от меня избавиться. Отвезешь меня в лес, возьмешь в руки топор и велишь мне положить голову на пенек. А я буду кричать: «Убей меня. Если хочешь, убей меня, я все равно буду твоя».

Эвен вспотел. Он чувствовал, как из-под мышек струйки пота стекают по его ребрам.

– Ты истеричка, – громко сказал он и увидел слезы на ее глазах. Крупные, стекающие к кончикам губ.

– Делай со мной что хочешь, – попросила девушка. – Только не кричи. Никогда на меня не кричи.

Посетители ресторана смотрели на них. Официантки о чем-то шептались, показывая на плачущую Эву.

Он подал девушке свой носовой платок. Потом подозвал официантку и быстро расплатился.

В молчании они ехали через лес. Она, не отрываясь, смотрела на его лицо.

– Не беспокойся, – сказала Эва, когда они уже подъезжали к дому. – Ты сделаешь меня женщиной, и я сама уйду от тебя.

– Нет! – крикнул Эвен. – Тогда будет еще хуже.

– Руки, – прошептала она. – Знаешь, как меня возбуждают твои руки? На них волосы. Такие золотистые, меняющие свой цвет. Когда я на них смотрю, то чувствую какое-то странное волнение. У меня даже голова кружится. Почему? Что со мной происходит? Любимый…

Он снова увидел слезы, струящиеся по щекам. Ему стало ее очень жаль.

– Не плачь, – Эвен погладил ее по волосам. – Это у тебя пройдет. Обычная девичья влюбленность. Пройдет. Правда, нужно время, чтобы это прошло. Ты любишь не меня, а свое представление обо мне. Когда-нибудь ты убедишься, что я совершенно другой. И выздоровеешь. Поэтому не плачь, не мучайся так. Я не хочу, чтобы ты страдала.

– Я счастлива, из-за этого и плачу, – ответила она с улыбкой на губах, но ее глаза были полны слез.

Эвен сжал зубы и остановил машину перед воротами. И тут вдруг почувствовал ее ладони на своих руках.

– Позволь мне только прикоснуться к ним…

Он вырвал руки и почти выпал из машины. У него было такое чувство, что в горле стоит какой-то мохнатый ком. «Это нервы, – подумал он. – Globus histerikus[114]. Только этого мне еще не хватало!»

С этого момента он решил, что будет делать вид, будто в его жизни ничего не случилось. Она здесь, но вроде ее нет.

До поздней ночи Эвен читал, сидя на скамейке у камина, а Эва присела рядом и смотрела на его руки. Он не понимал, что читает, но не отступил от своего решения. Потом сел у телевизора в гостиной, а она сидела неподалеку и смотрела на его лицо, на котором мелькали отблески картинок, бегущих по экрану. В конце концов Эвен постелил ей на тахте в своем кабинете, а сам закрылся в спальне. Проглотил «Реланиум» и заснул.

На следующее утро Эвен решил относиться к ней как к дочери. Он вставил электрокипятильник в кружку с водой и заявил:

– Девочке надо умыться. Я как твой отец.

И эти слова принесли ему огромное облегчение. Наконец-то он знал, как к ней надо относиться. Теперь у него есть дочка, красивая, грациозная девушка. Он возьмет ее с собой на яхту, в ресторан, на автомобильную экскурсию, возможно, даже купит ей какое-нибудь красивое платье. Станет ездить с ней по местам, где молодые люди разбивают лагеря, чтобы она могла развлекаться с ровесниками. А сам будет приводить женщин. Эва же начнет заниматься уборкой, готовить завтрак, обед, ужин.

С утра они выплыли на озеро. Ветер был силой три балла, поэтому Эвен поднял все паруса, грот, фок и кливер, закрепленный на бушприте.

Кливер он закрепил, а шкот фока дал держать девушке. Однако следить за фоком ей, кажется, скоро надоело. Ветер был умеренный, поэтому она закрепила шкот на утке, находящейся на палубе. Эва присела на корточки в кокпите, и, полуоткрыв дверь каюты, наблюдала за Эвеном, который переходил с одного борта на другой. Тот старался не показывать виду, что ее взгляд его раздражает, он почти все время поглядывал на воду, чтобы вовремя заметить приближающийся шквал. Но когда Эвен все же тайком взглянул на нее, ему показалось, что ее большие глаза как бы затуманились.

– Не любишь плавать на яхте? – спросил он.

– Люблю. Но я устала.

Эвен пожал плечами. «Возможно, она снова не спала ночью», – подумал он.

В зависимости от курса яхты лицо девушки то оказывалось на солнце, то ее закрывала тень главного паруса. Она была в короткой вельветовой юбочке и плотно облегающем грудь свитере. Эва сидела с широко расставленными ногами, он видел ее загорелые, сильные бедра и узкую полоску бледно-розовых трусиков. Девушка его возбуждала, и это еще больше вызывало в нем злость. Ему иногда казалось, что он ее ненавидит. Еще несколько дней тому назад Эвен размышлял, лежа в шезлонге, о том, что любовь – это самая прекрасная охота, поскольку человек одновременно оказывается и охотником, и дичью. Но сейчас он чувствовал, что сам оказался в роли дичи, на которую охотится эта начинающая созревать женщина.

Девушка тихо засмеялась.

– В чем дело? – забеспокоился Эвен.

Эва долго мысленно подыскивала слова для выражения того, что она чувствовала.

– Ты даже не представляешь, как забавно смотреть, когда такой самец бегает по яхте. Перескакивает с борта на борт, готовится к прыжку, изгибается, гримасничает. Как большой дикий зверь. И такой милый, – добавила она.

– Я тебе напоминаю зверя, да? А какого? – заинтересовался Эвен.

– Большую, старую змею. У тебя гладкая кожа и маленькая головка с очками. Твои движения похожи на танец.

Эвен причалил к маленькому островку и поставил яхту с подветренной стороны. Паруса обвисли, корпус лодки вошел в прибрежный камыш и неподвижно застрял в нем. Сразу же стало очень жарко, из камышей поднялся рой маленьких мошек.

– Знаешь, что я о тебе думаю? – сказал он. – Тебе так мало лет, а у меня складывается впечатление как будто я имею дело с очень опытной женщиной. Когда у тебя было время, и где ты научилась таким образом смотреть на мужчин?

– А ты разбираешься в женщинах?

– У меня их было много.

– Но ты о женщинах ничего не знаешь, – заявила она. – У меня есть жених.

– Неужели?

– Ну да, жених. Впрочем, я дружила со многими мальчиками, но с ним дольше всего, и он считается моим женихом.

– Кто это такой?

– Ему двадцать два года, и он работает на ферме по разведению кур у своего отца. Богатый. Его родители сейчас строят прекрасную виллу, а он ездит на японском мотоцикле, очень быстром. Все девушки мне завидуют, и поэтому я с ним дружу. Он мне постоянно предлагает поехать с ним куда-нибудь на его мотоцикле. Но я ни разу не согласилась сесть на седло. Никогда! Знаешь, какие они смешные? Когда я захочу, они становятся веселыми, когда захочу, грустными или несчастными. Эти ребята напоминают заводные игрушки, хочешь – и они прыгают, танцуют, поют, плачут. Скажи мне, ты человек образованный?

– Да.

– Ну, так объясни, почему, когда этот мой жених, Петр, привел меня к их строящейся вилле и показал окна на втором этаже, а потом сказал: «Тут, Эва, мы будем жить. У нас будет двое детей», – я рассмеялась и убежала. Хотя мне было вовсе не до смеха, я страшно перепугалась.

– Ты еще не созрела. Тебя пугает сама мысль об обязанностях жены.

– А можешь мне сказать, почему ни один парень не возбуждает меня?

– Ты не созрела и в сексуальном плане.

– А почему сейчас мои трусики стали мокрыми?

– О таких вещах мужчине не говорят. Как тебе не стыдно?

– Откуда ты знаешь, что надо говорить? Не такой уж ты умный, как тебе кажется. Ты не ответил мне ни на один вопрос. И ничего обо мне не знаешь. Я тогда убежала из лагеря вовсе не потому, что они меня напугали. Я их совсем не боялась. Я знаю, что надо делать, если парень лезет к девушке. Уж больно они все впечатлительные. Как-то раз один отдыхающий взял меня в лодку и хотел трахнуть. Когда он снял штаны, я рассмеялась. Знаешь, что с ним было? Он расплакался. С этого дня он все лето обходил меня за километр и низко кланялся. Я презираю их.

Эвен сел на борт, закурил сигарету.

– Они сильные и глупые, – решительно сказала девушка. – Мой дом рядом с ночным рестораном у озера. Сотни красивых автомобилей и множество парней и девушек. Каждую ночь я с детских лет слышу музыку из этого ресторана. На память знаю все мелодии и песенки. Из моего окна виден зал ресторана, как там танцуют, пьют, веселятся. Потом до утра слышны крики у дверей этого заведения и писки девушек.

– Ты все время мечтала пойти туда и повеселиться, правда?

Эва пожала плечами.

– Я там никогда не была. И не пойду. Ну, может быть, с тобой, – добавила она.

– Ты ненавидишь их…

– Разве в этом дело? Просто мне не хочется идти туда, да и никогда не хотелось. Они болтаются у этого ресторана, пристают к девушкам. Когда мне было лет десять, мне уже предлагали прокатиться на автомобиле, выпить кофе в ресторане, прогуляться у озера. Моя мать сдает квартиры отдыхающим. У нас жил один такой, он когда-то сказал мне: «Эва, ты вырастешь прекрасной женщиной. Такие бывают одна на тысячу. Не дай испортить себе жизнь». Это был умный человек. И я запомнила его слова. Я могу стать очень богатой и жить в прекрасной вилле, достаточно сказать Петру, что я буду его женой. Если ты меня отсюда выгонишь, я завтра приеду к тебе на роскошном автомобиле. Просто выйду из дома и скажу какому-нибудь господину, чтобы он меня сюда привез. Они сами готовы сделать все, что я захочу. По дороге он будет рассказывать мне свою биографию. Но как только я тебя увидела, стоило тебе посмотреть на меня, как я сразу поняла, что ты именно тот человек, о котором я всегда мечтала. Мужчина. Ты мне велел спать в другой комнате. А ведь мне так мало нужно. Только находиться рядом с тобой и время от времени касаться твоих рук. Ты позволишь мне это сегодня ночью?

– Нет.

– Почему?

– Потому что мне тогда от тебя будет не отвязаться.

Эвен взял в руки шест и начал выводить яхту из камышей. Девушка встала, потянулась, ее груди рельефно обрисовались под свитером.

– И все же скажи, почему ты меня не хочешь? – спросила она.

Эвен отложил шест. Задумался.

– Когда-то в одной из моих квартир была фрамуга в дверях, вся помеченная черточками. Я эти метки ставил каждый раз, как приводил какую-нибудь новую девушку. Вся фрамуга была в таких отметинах. От этого времени в моей памяти остались лишь одни трусики. Разных цветов. С тех пор я испытываю к себе отвращение и ненависть. Ты мне хочешь дать свою любовь. Зачем мне она? Зачем свинье есть на золотой тарелке, если ей вполне подходит корыто? Если хочешь, я могу рассказать о себе.

– Мне не интересно.

– Ты не хочешь знать, кто я, что делаю, на что живу?

– А какое мне до этого дело? Я о тебе спрашивала в Илаве. Одна девушка сказала, что ты шпион, все время куда-то ездишь. Кто-то говорил, что у тебя в Варшаве большая парикмахерская, сестра моей подруги заявила, что ты врач. Она чем-то очень сильно болела, а ты ее вылечил. Я слышала, как она одной девушке посоветовала написать тебе письмо, но та постеснялась. Короче говоря, я знаю, кто ты.

– Ну, так скажи…

– Я тебе скажу на ухо.

Она наклонилась к Эвену так, что ее волосы закрыли ему лицо. Он видел только ее розовые, нежные девичьи груди.

– Ты сукин сын, – шепнула она.

Спустя два часа Эва направлялась по лесной дороге к шоссе. Он двигался сзади шагах в двадцати, глядя на ее высокую, стройную фигуру. Девушка шла в своей короткой вельветовой юбочке с распущенными светлыми волосами. У нее не было сумочки, даже расчески, даже носового платка.

Эве пришлось ждать на шоссе не больше четырех минут. Огромный «мерседес» остановился по мановению руки. Водитель – упитанный немец с розовыми щеками – велел своему коллеге пересесть на заднее сиденье и разместиться между двумя женщинами, вероятно, их супругами. Сам он галантно открыл ей дверь и попросил, чтобы девушка поудобнее уселась на сиденье.

* * *

…Окна его дома были темными. На пристани ждал только пес, который чуть не свалил его с ног, пытаясь большим розовым языком облизать ему лицо.

На скамейке у сарая кто-то сидел, закутанный пушистым пледом. Ему показалось, что он отгадал, кто это, прежде чем увидел светлое пятно волос.

– Привет, – сказал он. – Это опять ты?

Девушка встала со скамейки и немного покачнулась, словно у нее затекли ноги. Эвен услышал тихий шепот, а возможно, просто глубокий вздох. Через мгновение он уже держал ее в своих объятиях, чувствуя на своем лице ее мокрые от слез щеки.

– Ты мне снился прошлой ночью, – сказала она. – Я видела, как ты шел по улице возле моего дома. Я видела твою спину, но когда ты повернулся, я поняла, что это кто-то другой. Я так на него разозлилась за то, что он осмелился прикидываться тобой! Я ударила его ножом. Это ужасно, что у меня такие сны, правда?

– Ничего тут ужасного нет, – Эвен махнул рукой и закурил сигарету.

– Да. Наверное, – согласилась она. – Я знаю, что люблю тебя, и мне этого достаточно.

– Конечно, – подтвердил он.

В эту ночь они совершенно нагие лежали рядом. Он попытался ее взять, но Эва сопротивлялась, и Эвен смирился. Наконец он заснул, чувствуя ее ладони, блуждающие по его телу. Он несколько раз просыпался и слышал у своего уха ее учащенное дыхание. Эвен знал, что ее глаза открыты и Эва не спит. Девушка отзывалась на каждое движение его тела. Отодвигалась, когда он хотел подвинуться, переворачивалась на бок, когда переворачивался он. Иногда ему казалось, что они составляют одно целое, а вернее, что Эва – это он сам. Ее тело ложилось в соответствии с каждым, даже скрытым его желанием.

Эвен проснулся с головной болью и темными кругами под глазами.

А она казалась отдохнувшей.

Когда Эвен хотел встать с кровати, Эва крепко ухватилась за его шею и с силой, которой он от нее не ожидал, удержала его рядом с собой.

– Ты прекрасен, – шептала она ему на ухо. – У тебя тело гладкое, как змеиная кожа. Рядом с тобой у меня постоянно кружится голова.

Эвен заметил, что, спускаясь по лестнице, Эва держится за стену, словно и в самом деле мир кружился вокруг нее. Он заставил ее позавтракать, а потом они пошли в лес. Девушка хотела идти не рядом с ним, а сзади.

– Так будет всегда, – сказала она. – Я хочу ходить за тобой.

Эвен что-то говорил ей, расспрашивал, но она отвечала ему односложно, словно мыслями была далеко. Показывая ей тайные тропинки в лесу, берег затерянного озера, Эвен сомневался в том, видела ли она, на что смотрела. Он испугался, думая, что у нее начальная стадия шизофрении, но у девушки не было никаких проявлений страха или бредовых идей. Вернувшись домой, он перелистал учебники психиатрии, но не смог поставить никакого диагноза.

Эвен взял ее следующей ночью, и дом наполнился криками боли. С лицом, залитым слезами, всхлипывая, Эва до утра проплакала на его груди.

– Я люблю тебя, – шептала она ему. – Я буду постоянно молиться тебе, как Богу: «Отче наш, иже еси на небесех…».

Он лежал на спине и в молчании слушал обращенную к себе молитву. Ветер стучал в окна и зловеще выл в камине.

– Ты больна, – сказал Эвен в темноту. – Твоя болезнь зовется любовью. От нее тоже можно вылечиться.

– Неужели тебе мешает моя болезнь? – пришел из темноты ее ответ.

К утру она справилась с какими-то своими мыслями.

– Я не хочу, чтобы ты со мной разговаривал. Чтобы меня о чем-то спрашивал. Чтобы мне что-то показывал.

– Почему?

– Потому что тогда я буду отвлекаться. Хочу думать только о тебе.

На следующее утро Эва попросила его купить блокнот для рисования, краски и кисть. Они поехали на обед в город, Эвен сделал покупки, и с этого момента для него наступили долгие часы покоя. Он закрыл Эву в комнате на втором этаже, где девушка рисовала его по памяти. Ему казалось, что рисунки Эвы помогут разобраться в ее болезни. Но она рисовала только его, да к тому же не очень умело. Идеализированные рисунки на яхте… Он, сидящий на скамейке…

Были часы, когда Эвен забывал о ее существовании. Иногда он один шел на прогулку в лес или уплывал на несколько часов на озеро. Потом появлялся на втором этаже, открывал дверь и выпускал ее. У нее не было претензий, что он ее закрывает. Эва словно не отдавала себе отчет в том, что иногда он держал ее взаперти почти целый день, поскольку время, казалось, для нее не существовало.

А он начал получать огромное удовольствие, когда открывал дверь в ее комнату. Эвену казалось, что он выпускает из клетки кровожадного зверя, которого ему все же удается приручить и насытить. Это его возбуждало и усиливало наслаждение. А девушка так к этому привыкла, что сама поднималась наверх и просила, чтобы он ее запер. То же самое она делала, когда Эвен говорил, что хочет побыть один, в одиночестве поплавать или походить по лесу.

Его огромный пес тоже начал смиряться перед ее грозной звериной натурой. Если при ней Эвен гладил собаку, в ее глазах появлялась ненависть. Несколько раз он видел, как девушка брала в руки хлыст и била собаку столько раз, сколько Эвен ее погладил. Пес угрожающе рычал, припадал к земле, скулил, словно просил прощения за ласку, которой одаривал его хозяин.

Эвен запретил девушке бить собаку, и она больше этого не делала. Эва слушала его во всем. Достаточно было только его приказания или запрета, и она все выполняла, как робот. Складывалось впечатление, что девушка все делает бессознательно, словно находясь в беспамятстве. И в то же время она могла быть удивительно трезвой и предусмотрительной. Когда уже на второй день ее пребывания у него, он спросил, не следует ли сообщить родителям, которые наверняка беспокоятся, Эва объяснила, что перед отъездом к нему она им сказала, будто бы едет в летний лагерь заниматься парусным спортом, что, впрочем, делала каждый год. И чтобы окончательно убедить их в этом, она взяла триста злотых, якобы для оплаты пребывания в лагере. При всех своих странностях Эва вела себя, как настоящая леди. Во время их поездок в город ее не интересовали витрины, она никогда не просила его что-нибудь ей купить.

Эвен также никогда не видел, чтобы она спала. Каждый раз, когда он просыпался, у нее глаза уже были открыты. Стоило ему вздрогнуть, как вздрагивала она. Достаточно ему было проснуться среди ночи и подумать, что надо встать и налить себе воды с сиропом, как ее рука властно его обнимала, запрещая вставать.

По ночам Эвена мучили ее страстные крики, от которых он просто глох, ибо она кричала ему прямо в ухо. «У тебя проклятая, ненасытная утроба», – говорил он ей, а девушка только улыбалась в ответ.

В середине августа Эвен закрыл дом и поехал с ней на взморье. Они сняли комнату в верхней части Сопота. Ходили на пляжи, в кафе, дансинги. Когда он ее обнимал в танце, девушка цепенела на паркете, ноги отказывались ей служить, и Эвену приходилось поддерживать ее. Поэтому они больше не танцевали друг с другом и чаще всего проводили время в обществе его знакомых, многих из которых он встретил на взморье. Только здесь, в толпе красивых женщин, он оценил, как была прекрасна Эва со своими сонными, отсутствующими глазами, чувственной медлительностью движений, молчанием. Казалось, что она не замечает никого, кроме Эвена, не слышит никого, кроме него. Когда он хоть на мгновение пропадал из поля зрения Эвы, ее глаза становились неспокойными, а на лице появлялось сильное волнение. Потом, когда Эвен снова был рядом с ней, ее глаза вновь обретали обычное отсутствующее выражение. Эвен представил ей нескольких своих друзей, но, похоже, у каждого из них появилось чувство, что Эва, как Марта Иероним, смотрит через него куда-то очень далеко, в только ей ведомый мир. Более человечной Эва становилась лишь в обществе женщин. Тогда она излучала заметную каждому ненависть.

Мужчин из его окружения она раздражала молчанием и странным выражением глаз. Но только Эвен знал, что его возлюбленная является сфинксом без тайны, весь мир ее интересов и мыслей крутится вокруг никогда не приносящей ей полного удовлетворения страсти, которую, к несчастью, как ей казалось, только он один мог удовлетворить. «Я каждый дневной час погоняю словно кнутом, – сказала она ему как-то раз, – и молюсь, чтобы он поскорее прошел. День отбирает тебя у меня, а ночь – отдает».

Однажды ему удалось уговорить Эву вернуться к родителям, которые наверняка переживали за нее, потому что она лишь время от времени посылала им открытки с приветами. «Тебе надо кончить школу, а потом посмотрим, что делать дальше», – сказал он ей.

Эва согласилась. Эвен проводил ее на вечерний автобус, видел, как она в него села и с непроницаемым лицом, без улыбки, послала ему воздушный поцелуй.

Эвен вернулся домой, немного почитал, приготовил ужин и лег в кровать, а пес лежал рядом, растянувшись на скамейке. Вдруг он поднял голову, и его хвост начал стучать по доскам скамейки. Затем Эвен услышал топот ног на лестнице, ведущей на крыльцо, и подумал: «Вот шаги Командора…».

* * *

Я закончил рассказывать историю об Эвене и визите Командора, а моя жена лежала рядом так тихо, что не было слышно ее дыхания. А потом неожиданно села на кровати и с тревогой спросила:

– Где Уршула? Почему она не возвращается домой?

Я зажег лампу, встал с тахты, пошел в свой кабинет и принес ей маленькие странички, которые мне прислала Уршула.

– Почитай, – попросил я.

Вырванные из тетради странички, заполненные хорошо нам знакомым мелким, немного неровным почерком:

«Он приносит мне книги, чтобы я их читала. Зачем? Ведь в них ничего нет о Нем.

Я люблю, когда Он закрывает меня в комнате наверху. Из окна, как из старой башни, я вижу лес и озеро. И Его, когда Он пропалывает клумбы с цветами. Он похож на большого неуклюжего крота, которого я люблю. Потом Он идет в лес и тогда с каждым шагом Его у меня забирают деревья. Когда-нибудь я подожгу лес и тогда буду видеть Его издалека. Лучше уж пусть Он выплывает на озеро. Парус скользит то там, то тут, а потом превращается в треугольный плавник акулы.

Я всегда боялась диких зверей. А ведь Он тоже зверь. Возможно, поэтому меня охватывает страх, когда я Его вижу. Мне всегда хочется дотронуться до шершавой кожи над Его верхней губой, потому что я знаю, что он этого не любит и может неожиданно ощерить зубы, чтобы растерзать мою руку. Умираю от страха, но все же протягиваю руку, чтобы коснуться Его.

Он сделал стол для моей комнаты. Взял несколько досок, обстрогал их, распилил и неожиданно из этого хаоса дерева появился самый обыкновенный стол. Это чудесно и одновременно ужасно. Он все умеет. Я посмотрела на его стол со страхом, но потом пришла минута радости! Меня Он не в состоянии создать! Я ему нужна.

Он часто спрашивает: «Что бы ты сделала, если бы меня никогда не встретила?». Оказывается, Он не знает самых простых вещей. Пока я Его не встретила, меня не было.

Я ставлю Его в глупое положение. На танцах, когда Он меня обнял, у меня парализовало ноги и Ему пришлось тащить меня с паркета. Я поглядываю на Него тайком. Я хотела бы, чтобы моя любовь имела такое дымчатое стеклышко.

Это было ужасно – сидеть с Ним среди чужих людей, прикусывать губы от удовольствия и не иметь права кричать. «Неужели госпожа на нас сердится? Неужели вам не нравится наше общество?».

Я испытываю огромное наслажденье и удовольствие, когда смотрю на Него, когда слушаю, когда еду с Ним в машине. Он говорит, что такое невозможно, поскольку об этом не написано ни в одной книге. Он даже принес мне толстенную медицинскую книгу. Я открыла ее и показала пальцем: «Смотри, здесь нет одной страницы».

Барбара отложила эти маленькие странички, и в ее глазах я увидел настоящий ужас.

– Генрик, у кого находится Уршула?

– Не знаю, – ответил я.

– Что значит – ты не знаешь? Ты, отец? Ты, к которому она испытывала такое доверие? Выходит, она не сообщила тебе своего адреса?

– Адрес мне известен. Я ведь отвечаю на ее письма…

– И ты не поехал к ней? Не сел в машину и не узнал, что делает твоя дочь?

– Зачем? – спросил я. – Чтобы увидеть какого-нибудь старого некрасивого мужчину и сказать ему: «По какому праву вы любите нашу дочь, если мы с женой мечтали, что она возьмет в мужья молодого человека с виллой, автомобилем, высокой зарплатой?». Или чтобы я увидел собственную дочь, как она колет дрова, моет чьи-то грязные кастрюли и кому-то готовит обед, а потом спросил бы его: «По какому праву вы нашу доченьку превратили в свою служанку?». Мне надо ехать туда и сказать Уршуле: «Влюбилась? Но это же нелепость. Ты должна вернуться домой – к отцу и матери – тебя ждет прекрасное будущее». А она посмотрит на меня и воскликнет: «Оказывается, ты и в самом деле не веришь в любовь! Все, чему ты меня учил, ты сам считал ложью. Ты изменил себе».

И я с ужасом подумал, что, возможно, моя жена уже забыла, что такое любовь, а ведь с человеком не может случиться ничего более страшного. И я также подумал, что мне придется ее учить любви снова.

Выступление Игоря Куберского на презентации книги Збигнева Ненацкого «Соблазнитель» в Санкт-Петербургском Доме книги «Соблазнитель» Збигнева Ненацкого

(несколько тезисов)

В конце 70-х годов XX века польский, а точнее – европейский писатель Збигнев Ненацкий сделал открытие, которое в истории культурного человечества уже делалось не раз и не два, но затем почему-то забывалось: женщину нужно любить. Да, казалось бы – ничего нового. Мы и так, вроде, любили и любим. Но вопрос был все-таки поставлен – как любим? Что это за любовь? Каковы ее физиологические и духовные аспекты?

Если говорить об этом в рамках высокой художественной литературы, то, по мнению Ненацкого, европейская литературная традиция рассматривала и рассматривает феномен любови мужчины и женщины только лишь как предкоитальное состояние. Все знаменитые любовные пары – это, так сказать, жертвы возвышенной духовности. Эрос им чужд. Им, по терминологии Ненацкого, досталась только «агапе»: чистая, надчувственная любовь. Даже у Льва Николаевича Толстого – этого бесстрашного знатока человеческих глубин, в паре Анна Каренина – Вронский любовь доживает лишь до первого соития – далее начинается разрушение. Не случайно сам Толстой отмечал, что из всех драм человеческих отношений одна из самых тяжких – это драма супружеской постели.

Ненацкий же начинает и заканчивает свою книгу именно словом «жена». Последняя фраза книги звучит так: «И я также подумал, что мне придется ее учить любви снова». Заметьте, не юную любовницу, а жену.

Да, ответственность за любовь Ненацкий возлагает на мужчину. И это не только некий априорный тезис – его герои знают, как надо любить женщину, чтобы она любила мужчину. И это в данном контексте – самое главное.

Однако, ревизовав европейские литературные модели любви, ее архетипы, Ненацкий приходит к выводу, что большинство, если не все эти модели, носят шизоидный или в лучшем случае – маниакально-депрессивный характер.

Вот почему книга в свое время наделала столько шуму, вызвав к жизни аналогичные книги и других авторов. Тут мне, прежде всего, вспоминается роман тоже славянина Милана Кундеры «Бессмертие», написанный 12 годами позднее, где Кундера, порой буквально, идет по стопам Ненацкого, распутывая вслед за ним «любовные» узлы в знаменитых произведениях и в биографиях не менее знаменитых авторов.

Увы, несмотря на огромное количество научно-популярной дидактической литературы об искусстве физической, телесной любви, появившейся в последние пятьдесят лет, высокая, то есть художественная литература так и не переломила традиции отчуждения телесного в описании любви. Телесное, выраженное в вербальной форме, по-прежнему относят к разряду низкого жанра (не хочется употреблять слово «порнография»), и современная литература едва ли имеет что сказать серьезному, но, тем не менее, взыскующему этой темы читателю. Мне самому знакомы несколько очень достойных современных писателей, которые считают описание телесной любви вещью совершенно недопустимой и с гордостью заявляют вслух об этом.

Кто виноват? Первое, что приходит в голову: в нашей культуре, являющейся по определению христианской, виновата сама идея «первородного греха», идея познания собственного тела, после чего все и началось – то есть изгнание из рая с отягчающими обстоятельствами.

Но я бы с этим выводом не спешил. Разве не в «Ветхом завете» мы читаем чувственно-телесную «Песнь песней»? И разве не Христос, желая одарить людей любовью, говорил: «Ешьте и пейте, вот моя кровь и мое тело». Значит, пишет Ненацкий, Христос осознавал, что лишь через тело можно вступать в полноценный контакт с человеческой душой.

В этом – высокий пафос его книги, ее значение для нас ныне живущих, и прежде – для тех, кто начинает свой путь, вступая во взрослую жизнь.

Игорь Куберский, член Союза писателей Санкт-Петербурга, заведующий кафедрой лингвистической соитологии Института соитологии, главный редактор Балтийской книжной компании

Выступление Леонида Захарова на презентации книги Збигнева Ненацкого «Соблазнитель» в Санкт-Петербургском Доме книги

В аннотации читателю обещан роман, в котором главный герой – своеобразный Дон Жуан, пытающийся научить любви несчастных женщин. В действительности же собственно главному герою Мартину Эвену отведено лишь не более одной трети от общего объема романа, из которого непосредственно описанию его «благотворительной деятельности» посвящено несколько коротеньких новелл, от силы пятая или шестая часть объема по самым щедрым подсчетам. Зато автор подробно делится своими неосуществленными замыслами создания сценария шестисерийного фильма об Эвене. И всё же считать читателя обманутым вроде бы нет оснований.

А с рецензией… откликнусь, как аукнулось. Если бы какой-нибудь журнал заказал мне статью, хотя бы даже и хвалебную. Ах, с каким удовольствием я предался бы восторгам по поводу всеохватности романа, в котором автор ухитрился затронуть, тьфу – какое там затронуть – глубоко пропахать вопросы теории литературы, а также педагогики, медицины, особенно психиатрии, сексологии, и, кроме того, – этики, морали и нравственности, социологии и прочая и прочая. Как искренне я порадовался бы за читателя, которому досталась не очередная развлекаловка с клубничкой, но чудесный сплав глубокого научного исследования, эссе, трактата, учебного пособия, короткой новеллы, романа (а возможно даже и мемуаров), выполненный незаурядным мастером-беллетристом. Вот и определение жанра: роман-эссе. С обстоятельностью гурмана я посмаковал бы причудливую, но тонко организованную архитектонику произведения. Как велико было бы искушение преклониться перед эрудицией автора, его интеллектом и небанальным образом мыслей – а многие из его посылок и философских обобщений настолько интересны, что могли бы послужить темами для диссертаций. Роман-программа? Роман-провокация? Но все же я оставил бы разбор содержательной части другим рецензентам, поскольку уверен: вряд ли кто-нибудь упустит такую возможность – уж больно лакомый кусок!

А если бы мне – мечтать так мечтать – заказали ругательную рецензию? Что ж, при всей моей внутренней склонности к комплиментарности я не упустил бы возможности от души потоптать творение черт знает что возомнившего о себе автора, взявшегося ни много, ни мало «низвергнуть самые великие святыни» мировой литературы! Как я поиздевался бы над теми многослойными пластами чуши, которые он для этого нагородил! Так, я решительно не согласился бы с тем, что девушки во время первого акта не испытывают ничего кроме боли, обиды и разочарования. Некоторым девушкам бывает вовсе не больно, а если по любви, то очень даже приятно. (Ссылаюсь, разумеется, не столько на собственный опыт, сколько на результаты опроса знакомых женщин.)

А с какой это стати автор решил, что четырнадцатилетней Джульетте осталось два года до наступления месячных? Никакой отец наперёд знать этого не может никогда! Даже при нашем северном климате месячные с двенадцати лет – не такая уж редкость. Положим, автор был не в курсе (но взялся обсуждать!). Но Шекспира-то мог бы прочитать. Вот что говорит Парис: «Я матерей счастливых знал моложе». А вот слова синьоры Капулетти: «Так о замужестве пора подумать.// В Вероне многие из знатных дам// Тебя моложе, а детей имеют.// Что до меня – в твои года давно уж// Я матерью твоей была». Нет, не стал бы я опускаться до обсуждения явного бреда. Дело-то ведь не в месячных. Автор берется утверждать, что Джульетта не могла любить так, как описано у Шекспира. Конечно, она и стихами не могла говорить. По форме слегка приукрашено. Но по сути – автор излишне категоричен. Конечно, большинство девушек испытывает чувства попроще. Но давайте признаем за литературой право заниматься выдающимися, а не заурядными!

Над чем бы я еще позубоскалил в ругательной рецензии? Да буквально над всем, за что превозносил. Так, окрошка из научного трактата и беллетристики приводит к неудобочитаемости некоторых кусков текста для отдельных категорий читателей. Как вам понравится такая, например, фраза: «В эпоху романтизма писатели отдавали предпочтение шизотимикам с оттенком скиртотимии, а в позитивизме – циклотимикам с экстраверсией и эмоциональной синтонностью». Тут уж даже переводчик ничего не смог поделать с волей автора, хотя многие куски текста написаны по-русски настолько блестяще, что возникает интуитивное предположение, что в целом исходный текст в значительной степени облагорожен переводчиком, за что ему, а также редакторам русского текста – отдельное спасибо. Впрочем, Невякину следовало бы поаплодировать в хвалебной рецензии.

А вот вам рецепт успеха у женщин: «Каждая женщина носит в себе какой-нибудь миф о любви. Если хочешь заставить женщину полюбить тебя, ты должен соответствовать этому мифу». Прекрасно. Тогда я сформулирую рецепт успеха в литературе: «Каждый читатель носит в себе миф об идеальном литературном произведении. Если вы хотите создать бестселлер всех времен и народов, напишите роман, соответствующий этим мифам». Беда только в том, что воспользоваться моим рецептом проще, чем рецептом Ненацкого: женский миф меняется сразу, как только искомое достигается.

Итак, можно от души ругать, можно искренне хвалить; недостатки – продолжение достоинств, диалектика! А что же в сухом остатке? А то, что я, и это кроме шуток, рекомендовал бы «Соблазнителя» в качестве обязательного чтения для студентов гуманитарных вузов и факультетов, да и технических, впрочем, тоже. И для старших классов школы: ведь не все попадут в институты. Так что «назвался груздем – полезай, сам знаешь куда!». Это я по поводу издателей: выпустить незаурядную книгу – даже не полдела, а от силы десятая часть. Теперь надо всего-навсего донести ее до адресата. А в данном конкретном случае доведение тиража до читателя – проблема не отдельно взятого издательства Института соитологии. По большому счету – это задача государственной важности. Впрочем, думаю, что Неонилла Самухина прекрасно понимает, «с каким именно медведем» она имеет дело.

Леонид Захаров, директор – главный редактор издательства «Химиздат»

Прекрасное Искусство Соблазнения

(о книге Збигнева Ненацкого «Соблазнитель»)

В России польская литература обрела признание и любовь читателей благодаря таким выдающимся именам, как Адам Мицкевич, Юлий Словацкий, Болеслав Прус, Генрик Сенкевич, Станислав Лем.

Польский прозаик и драматург Збигнев Ненацкий (1929–1994) известен не столь широко, хотя он и является автором более 30 романов, повестей, пьес, киносценариев. Его произведения выходили миллионными тиражами на многих языках мира, всегда вызывая острую дискуссию в обществе.

Особенно же бурную реакцию (от восторгов до негодования) вызвал роман З. Ненацкого «Соблазнитель» (1978). И не удивительно: писатель поднимает в нем весьма болезненные для современного общества проблемы. Это и массовая сексуальная неграмотность населения (а в итоге – «переполненные женские консультации и психиатрические диспансеры»). И деградация семьи, снижение в ней роли мужчины, занятого лишь добыванием денег. И процесс «нарастающего гомосексуализма, трансвестизма,… склонности к разврату».

В прямой связи с этими явлениями польский прозаик ставит вопрос об ответственности писателя за то, что он пишет. Обязан ли писатель задумываться о воздействии созданных им образов на поступки и судьбы тех, кому его книги адресованы? Должен ли он заниматься «грязью» жизни или его «дело – рассказывать красивые и безмятежные истории»? Устами своего персонажа Ганса Иорга З. Ненацкий клеймит собратьев по перу: «Сколько книг… напоминают шаманские обряды по изгнанию злого духа из существа, называемого человеком»!

Главный же стержень романа, на который «нанизываются» все эти философские и психологические размышления, – любовь между Мужчиной и Женщиной. Как Стендаль в свое время написал трактат «О любви» (кажущийся сейчас во многом устаревшим и наивным), так и автор «Соблазнителя» попытался изложить в своем романе «все, что современная наука знает о любви».

Особенно категорично высказывается он против разделения любви на «возвышенную» (чистую, романтическую) и плотскую (соответственно – «нечистую», приземленную, животную). Немалая вина за такое разделение лежит и на писателях. Под влиянием романтической литературы в сознании поколений как образец для подражания закрепился «возвышенный» («вертеровский») тип любви, «очищенной» от всякого физического желания. В итоге масса людей (особенно женщин), поддавшихся этому внушению, проживает жизнь в неудовлетворенности, досадуя, что у них не было этой идеальной (литературной, прибавим – и кинематографической) любви.

Вдобавок так обожаемое многими романистами изображение безумной неразделенной страсти, приводящей героя к самоубийству или убийству, как чего-то прекрасного подталкивает порой еще неопытных молодых людей на роковые поступки. З. Ненацкий убежден, что «самоубийство является результатом психических нарушений, временных или длительных,… депрессии или меланхолии», но никак не любви. Однако так сложилось, что художественная литература питает пристрастие к персонажам с патологическими нарушениями психики, способствуя «нарастающей шизофренизации мира».

Писателя беспокоит, что в современной прозе «образцовой моделью литературного героя… является шизофреник или тип с шизофреническим дефектом», который «не умеет и не способен любить». Это тем более горько сознавать, что «самым прекрасным чувством в мире для человека», по убеждению Ненацкого, является именно любовь.

Роман не имеет строго организованной структуры. Это, скорее, конгломерат, в котором чередуются откровения лирического героя о себе и своих близких, истории вымышленных персонажей, серьезные психологические и философские размышления автора и просто забавные житейские случаи. Перед читателем проходит целая вереница персонажей. Это и главный лирический герой Генрик (Альтер эго писателя), и его оппонент и наставник доктор Ганс Иорг, и идеальный любовник Мартин Эвен, и женщины, «излеченные» Мартином от их сексуальных комплексов – Рита, Ингрид, Клара, а еще юная Эва, беззаветно влюбившаяся в немолодого, но умеющего обращаться с женщинами Эвена.

В этом ряду Мартин Эвен – совершенно новый тип литературного героя, Дон-Жуан особого рода, поставивший себе задачу соблазнять женщин, дабы учить их любви и исцелять их души. В отличие от Дон-Жуана или Казановы, соблазнитель Ненацкого не просто владеет «современными знаниями о любви, о пружинах и движущих силах человеческих поступков» – главное, он одержим идеей искупить свою прошлую вину (и вину других мужчин) за эгоистическое обращение с женщинами, увечащее их души. Он отыскивает таких психически искалеченных женщин и «снова делает их прекрасными», возвращая им веру в себя, способность любить и дарить любовь мужчине.

«Недостаточно дать женщине равные права на труд и связанные с ним обязанности, надо ей отдать равные права на счастье и наслаждение»! – восклицает автор устами Генрика.

Между тем, читая эту необыкновенную книгу, понимаешь, что не Мартин Эвен, не Генрик, не Ганс Иорг являются ее главным действующим лицом. За ними, за всеми их размышлениями, глубокими (хотя и не всегда бесспорными) суждениями отчетливо выступает яркая, неординарная и весьма обаятельная фигура самого автора – Соблазнителя в более широком смысле слова, человека, владеющего «Прекрасным Искусством Соблазнения», очаровывающего читателей и завоевывающего их сердца и души.

Андрей Неклюдов, член Союза писателей России

Примечания

1

Светское общество (англ.). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Вихерт Эрнст (1887–1950) – немецкий прозаик, проповедовавший христианские ценности и концепцию возвращения к патриархальному образу жизни. Роман «Дети Иеронимов» (1946–1948 гг.).

3

Роман известного польского писателя Э. Редлинского (род. 1940 г.), представителя «деревенской прозы».

4

Кавалец Ю. (род. 1916 г.) – автор многих романов, повестей и рассказов о жизни современной польской деревни и о трудном врастании бывших крестьян в городскую жизнь.

5

Элегия И. В. Гете «Герман и Доротея», перевод С. Овшерова.

6

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету? (нем.) – песня Миньон из романа И. В. Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера», перевод Б. Пастернака.

7

«Sturm und Drang» – «Буря и натиск» (нем.) – литературное движение в Германии 70-80-х годов XVIII века.

8

Шимановская Мария (1789–1831) – пианист, композитор, в 1815–1828 гг. концертировала во всех странах Европы, затем жила в Петербурге.

9

«О немецком стиле и искусстве» – сборник, вышедший в 1773 г. и включивший в себя работы участников литературного движения «Буря и натиск».

10

«Плодоносное общество» (нем.) – основано в 1617 г. в Веймаре для очищения немецкого языка по образцу итальянской Академии делла Круска.

11

Простите, месье, что я вас заставил ждать. Мне очень приятно видеть друзей мадам Шимановской, которая и меня почтила своей дружбой. Она столь же очаровательна, как и прекрасна, и столь же любезна, сколь очаровательна (фр.).

12

Публичный дом в Древнем Риме.

13

«Се человек».

14

Шизофрения простая (лат.).

15

Во Францию два гренадера из русского плена брели (нем.).

16

Здесь покоится в Боге… (нем.)

17

Шизотимики – люди, для которых характерны раздражительность, длительность эмоционального аффекта, склонность к абстрактному мышлению.

18

Скиртотимия (чаще – скиртоидия, от греч. skirtao – подражать, танцевать) – форма психопатии; театральность в поведении, легкомыслие, и в то же время в трудных ситуациях – выдержка и твердость духа.

19

Циклотимики (от греч. kyklos – колесо, круговорот) – люди, не способные надолго без отвлечения сконцентрировать внимание на объекте, тем более на воображаемом.

20

Экстраверсия – общительность, активная позиция в общении, уверенность в себе, оптимистичность. Экстраверт обладает широким кругом знакомств, но может быть импульсивным и терять контроль над эмоциями и чувствами.

21

Синтонность (от греч. syntonia – созвучность, согласованность) – сочетание внутренней уравновешенности с эмоциональной отзывчивостью и общительностью.

22

Желенский Тадеуш, псевдоним Бой (1874–1941) – польский писатель, переводчик, критик, боровшийся с клерикализмом, мещанскими взглядами, национализмом.

23

Циклофрения (от греч. kyklos – круг, колесо, phren – разум), или маниакально-депрессивный психоз – психическое заболевание, протекающее в виде приступов (фаз) пониженного (депрессия) или повышенного (мания) настроения. Приступы чаще разделены периодами полного здоровья.

24

Тимолептики (thymoleptica; тимо– + греч. lptikos способный взять, воспринять) или антидепрессанты (antide pr essiva; анти- + лат. de pr imo, de pr essum угнетать) – лекарственные средства, применяемые при лечении психических расстройств, сопровождающихся депрессией (имизин, амитриптилин и др.).

25

Пшебыслав Хиппе, Ганс Касторп – герои романа «Волшебная гора» (1924) известного немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955).

26

«Ночи и дни» (1932, 1934) – роман известной польской писательницы Марии Домбровской (1889–1965).

27

«Маленькая ночная серенада» (нем.) – популярное произведение В. А. Моцарта (1756–1791).

28

«Commentariorum de Republica emоndanta» – «Об исправлении Речи Посполитой» (лат.) – трактат писателя эпохи Возрождения А. Фрыча-Моджевского (1503–1572).

29

Моравиа Альберто (1907–1990), литературный псевдоним Альберто Пинкерле (Pincherle) – самый известный за пределами своей страны современный итальянский писатель.

30

Описание автором физической боли, очевидно, отражает технику дефлорации, практикуемую в те годы, основанную на резких движениях мужчины. При аккуратных грамотных действиях и соответствующей подготовке женщины процесс этот протекает более мяго. – (Прим. ред.)

31

«Elle» – французский женский журнал.

32

Адвокат Кламанс – герой романа «Падение» французского писателя А. Камю.

33

Современный разумный человек (лат.).

34

Речь идет о романе «Потоп» известного польского писателя Генриха Сенкевича (1846–1916).

35

Моя вина (лат.).

36

Здесь и далее перевод Т. Блантер.

37

Самосатский Лукиан (125–190 гг. н. э.) – греческий писатель-сатирик и философ. В своих сочинениях высмеивал религию, теоретическую философию, лицемерие и ханжество.

38

Препараты, улучшающие мужскую сексуальную функцию.

39

Врач, исцелись сам (лат.).

40

Согласно концепции немецкого психиатра Э. Кречмера, разработавшего типологию характеров, свойственных трем различным типам строений тела, людям пикнического типа свойственны коренастая, широкая фигура, круглая голова, выступающий живот, широкая грудь, повышенное жироотложение. Психологически это добродушные, открытые люди, очень общительные, эмоциональные. У них естественные, плавные движения, им чужда резкость и порывистость. Они умеют слиться с окружающей средой, мягки, умело избегают конфликтов. Им свойственна некоторая беззаботность, любовь к физическим удовольствиям.

41

Ятрогения (от греч. iatros – врач, genesis – происхождение) – психическое заболевание, вызванное травмирующим высказыванием или поведением врача. Автор ошибочно называет так все внушенные, связанные с заболеваниями, страхи. – Прим. ред.

42

«Женщина непостоянна» (итал.).

43

Кемпинский Антони (1918–1972) – известный польский психиатр.

44

Плацебо (лат. placebo – букв. – понравлюсь), лекарственная форма, содержащая нейтральные вещества. Применяют для изучения роли внушения в лечебном эффекте каких-либо лекарственных веществ, в качестве контроля при исследовании эффективности новых лекарственных препаратов и др. Безобидное, не оказывающее воздействия лекарство.

45

«хулиганские бублики» (нем.).

46

франкфуртские сосиски (нем.).

47

Гостиная (англ.).

48

Здесь – Клуб актеров театра и кино в Варшаве.

49

Польский курорт, известный своими минеральными источниками.

50

Популярные польские актеры.

51

Речь идет о фильме «Потоп» (1974) известного польского режиссера Ежи Гофмана (род. в 1932).

52

Вечный покой «даруй им, Господи»(лат.).

53

Дереалистическое видение мира возникает при псевдогаллюцинациях, когда человек, больной шизофренией, в состоянии отделить свое субъективное представление от восприятия объективной реальности и признает, что его образы имеют дереалистический характер, то есть он осознает их как нечто аномальное, ненастоящее.

54

Шульц Бруно (1892–1942) – польский писатель и художник, в его гротесково-фантастических работах поэтика сочеталась с символикой подсознания.

55

Казан Элиа, наст. фамилия Казандзоглу (род. в 1909 г.) – американский режиссер, актер и писатель.

56

Пигмалионизм (от греч. Pygmalion) – сексуальное влечение к скульптурным изображениям, куклам и т. п. Название восходит к имени легендарного скульптора, царя Кипра – Пигмалиона, – безумно влюбившегося в статую прекрасной женщины, выполненную им из слоновой кости. Богиня Афродита, тронутая таким сильным влечением, смилостивилась над ним и оживила статую, тем самым дав ему возможность удовлетворить свое любовное желание.

57

Роман польского писателя С. Жеромского (1864–1925).

58

Кордиан – герой одноименной драмы (1834) великого польского поэта-романтика Юлиуша Словацкого (1809–1849).

59

Вечеринка (англ.).

60

Наш герой мог дать описание оргазма в стиле Кортасара либо другого представителя латиноамериканской литературы, либо вовсе в стиле Мастерс и Джонсон. Мог также описать, как под Кларой задрожал весь дом, или она услышала музыку идеальных сфер и ей заиграли арфы небесные. Он мог сделать много вещей. Но ничего не сделал, поскольку хотел писать без отклонений в сторону порнографии и не был уверен, отличают ли члены сценарной комиссии порнографию от произведений искусства. А что самое главное, наш герой не был уверен, создает ли он сам произведение искусства. – (Примечание автора.).

61

Точнее: «O Meliboee, deus nobis haec oсia fecit» (лат.) – О Мелибей, нам бог спокойствие это доставил (Вергилий «Буколики», пер. С. Шервинского).

62

Явное помрачение (лат.).

63

Здесь и далее перевод с французского Н. Немчиновой.

64

Гебефрения (от греч. hebe – юность, phren – ум) – одна из форм шизофрении, развивается в период полового созревания; для нее характерна, в частности, нарочитая дурашливость поведения.

65

«Пробуждение Финнеджина» (англ.)

66

«Комедия смерти» (фр.)

67

Донжуанизм – клиническое состояние мужчины, характеризующееся его стремлением к постоянной смене партнерши и неспособностью видеть в отношениях между мужчиной и женщиной ничего, кроме телесного аспекта. В соответствии с психоаналитической трактовкой такой отказ от духовного общения с женщиной обусловлен его неосознанным желанием отомстить всем женщинам за отсутствие душевной теплоты у его собственной матери.

68

Эдипов комплекс (по имени героя трагедии Софокла «Царь Эдип») – психоаналитическое представление об особенностях эмоциональных отношений ребенка в возрасте 3–4 лет к своим родителям; эти отношения якобы характеризуются ненавистью и ревностью к родителю того же пола и любовными стремлениями к родителю противоположного пола.

69

«Силачка» – рассказ польского писателя С. Жеромского (1864–1925) о скромной сельской учительнице, посвятившей свою жизнь работе среди простых людей.

70

«Конопелька» – повесть современного польского писателя Э. Редлинского.

71

Эва Побратимская – героиня романа «История греха» С. Жеромского.

72

Ивашкевич Ярослав (1894–1980) – известный польский писатель.

73

«Кукла» (1891) – произведение известного польского писателя Болеслава Пруса (1847–1912).

74

Автор имеет в виду историческую трилогию Г. Сенкевича «Огнем и мечом», «Потоп» и «Пан Володыевский».

75

Аутсайдер (англ. outsider) – посторонний, изгой, отщепенец.

76

Ожешко Элиза (1841–1910) – известная польская писательница и общественный деятель.

77

«Марта» Ожешко уже не входит в школьную программу, однако проблема осталась. – (Прим. автора.)

78

Штуцер – старинное военное, а теперь охотничье нарезное ружье.

79

Кара Бен Немзи – герой приключенческих романов немецкого писателя К. Мая (1842–1912).

80

Большая истерия (фр.).

81

Богуславский Войцех (1757–1829) – польский актер, режиссер, драматург, которого современники называли «отцом польского театра».

82

Анджевский Ежи (1909–1983) – известный польский писатель.

83

Аснык Адам (1838–1897) – польский поэт, публицист, драматург.

84

Балуцкий Михал (1837–1901) – польский драматург, прозаик, поэт.

85

Норвид Циприан Камиль (1821–1883) – польский поэт, драматург, прозаик.

86

В медицинской квалификации – четко выделенная (с учетом специфической этнологии и симптоматики) болезнь.

87

Так, так, да, хорошо (нем.).

88

Ах, как по-прежнему старо и глупо это существо… (нем.).

89

Не надо так сердиться (нем.).

90

Я не сержусь (нем.).

91

Побольше спокойствия… А какой у нас чудный носик… (нем.).

92

Спокойно… спокойно… дитя мое (нем.).

93

Героиня романа «Ночи и дни» М. Домбровской (1869–1965).

94

Это была иностранка (нем.).

95

Относительная фригидность (лат.).

96

В связи с тем фактом, что как в Польше, так и в других странах столько литературных критиков обвиняют друг друга в вульгаризации литературы, для многих просвещенных людей уже давно не подлежит сомнению, что где-то там существует секретный «Институт вульгаризации», в котором можно защищать кандидатские и докторские диссертации. Вероятно, этот институт с отличием закончат доктор Ганс Иорг и доктор Мартин Эвен, а также автор настоящей книги. – (Прим. дяди автора.).

97

Роман «Прокаженная» польской писательницы Хелены Мишек (1878–1943), книги которой из жизни «высших сфер» пользовались в Польше большим успехом.

98

Союз польских харцеров – польская юношеская организация.

99

Польское слово «odczyn» переводится на русский язык как «реакция», а слово «czyn» – поступок, действие.

100

«Ночь будет спокойной» (фр.).

101

Излагаемые автором суждения не всегда согласуются с современными научными взглядами; в данном случае его критика не обязательно справедлива. – (Прим. ред.).

102

Боровский Тадеуш (1922–1951) – польский прозаик и поэт, узник гитлеровских концлагерей, автор таких книг, как «Каменный мир», «Прощание с Марией», «Мы были в Освенциме».

103

Цат-Мацкевич Станислав (1896–1966) – польский писатель и государственный деятель. В 1954–1955 гг. был премьером польского эмиграционного правительства в Лондоне, вернулся в Польшу в 1956 году.

104

Кокпит – открытый ящик в кормовой части палубы на яхтах, где размещается рулевой.

105

Грот – самый нижний парус на второй мачте от носа.

106

Шкот – снасть, идущая от нижнего угла паруса.

107

Галфвинд – курс судна под прямым углом к ветру.

108

Бакштаг – курс судна «полным ветром».

109

Грот – самый большой прямоугольный парус на нижней перекладине средней мачты.

110

Гафель – рей, укрепленный наклонно в верхней части мачты; может опускаться вниз.

111

Бугшприт – устройство, при помощи которого отдают якорь.

112

Фок – прямой парус, самый нижний на первой мачте.

113

Кливер – треугольный парус.

114

Истерический шар (лат.).

Content

Збигнев Ненацкий
Соблазнитель

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСТУПЛЕНИЕ К АВТОТЕРАПИИ

Рита

Ингрид

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АВТОТЕРАПИЯ

История об Эвене и несчастной Розе

Подлинный разговор, который Эвен вел с крестьянином из-под Моронга

Из письма Кубуся Простака – Генрику, Эвенову сыну

Мартин Эвен и невинные детишки

Вступительная речь доктора Эвена в дискуссии в ботаническом саду

Мартин Эвен о том, как морочат голову женщинам

Выступление Игоря Куберского на презентации книги Збигнева Ненацкого «Соблазнитель» в Санкт-Петербургском Доме книги «Соблазнитель» Збигнева Ненацкого

Выступление Леонида Захарова на презентации книги Збигнева Ненацкого «Соблазнитель» в Санкт-Петербургском Доме книги

Прекрасное Искусство Соблазнения

Примечания