Олег Никитин

Рассказы и стихи

Имя собственное

Администраторша являлась типичным представителем своего племени – полноватая дама неопределенного возраста, с подкрашенными хной волосами и скучающим выражением некрасивого лица, полускрытого монументальными дымчатыми очками.

– Имя, – лениво обронила она, просматривая список гостей первого международного фестиваля популяризаторов сатанизма, демонизма и мистики.

– Ник. Улин, – машинально сказал он, перекладывая саквояж из одной руки в другую.

– Ник? – тупо спросила она, с усилием сосредоточившись на длинном ряду фамилий. – Что, в списке так и значитесь? Так и писать в квитанции?

– Николай, – запнувшись, сказал он. – По списку – Николай Семенович Никулин. Так и запишите.

Она медленно вывела на разграфленной бумажке одной ей понятные символы – они представлялись Улину написанными вверх ногами, а потому выглядели скорее некими рунами, чем буквами русского языка – и в первый раз внимательно, с острым любопытством взглянула на постояльца.

– А я и не знала, что Вы гость фестиваля. Я представляла Вас более… демоническим, – вдруг, словно пробудившись от сна, с придыханием сказала она.

– Э… почему же? – опешил Улин.

Вместо ответа администраторша нервно хихикнула и поправила якобы сбившиеся набок волосы. Неуловимым движением она извлекла из-под стола изрядно потрепанную книжицу малого формата, на мягкой обложке которой он с тоской узнал оскаленную пасть неведомого химерического зверя, плод убогой фантазии редакционного художника. Это был один из последних и относительно слабых его романов, «Острые клыки Преисподней», изданный в прошлом году.

– Меня зовут Аделаида, так же, как и героиню Вашей книги, – с отвратительно интимными интонациями сообщила она Улину. – Но для Вас просто Ада.

– Вам нравится подобная литература… Ада? – с сомнением вопросил он.

– Жутко! Вот, посмотрите, – она вдруг привстала со своего места и наклонилась к Улину, широко разинув крупный рот. На него обрушился приторный дух дикой смеси дешевого парфюма, затхлого пота и мятной жевательной резинки. Совладав с отвращением, Улин присмотрелся к разверстому ротовому отверстию администраторши и заметил, что ее нижние резцы выглядят какими-то неестественно острыми, точно принадлежат не человеку, а барракуде. Медленно подняв взгляд выше, он миновал стандартный пористый нос и столкнулся с черными зрачками, уже почему-то не защищенными мутными стеклами.

– Симпатично? – невнятно спросила она, не закрывая черный провал рта. – Как прочитала Вашу книгу, целый вечер рашпилем работала. Перед зеркалом. – Ее розовый язык, будто жирный червь, шевелился между зубов. – Кабы муж был, его бы попросила.

– Очень натурально, – медленно проговорил Улин, которого, несмотря на душную июльскую жару, неожиданно пробрал озноб.

– Как у Вашей Аделаиды, – удовлетворенно заметила она и села, наконец-то захлопнув свою отвратительную пасть. – Подпишите, пожалуйста.

Улин черкнул на развороте: «Вострозубой Аде от Ник. Улина, посланца Ада». Ничего более путного в голову не пришло, но она осталась довольна и этим. Протянув рыхлую обнаженную руку за спину, она сдернула с гвоздика ключ и вложила его в потную ладонь Улина:

– Ваш номер 613. – И кокетливо добавила: – Я запомню его.

На потертой картонке, притороченной к ключу, было коряво написано полустершееся название заштатной бермудянской гостиницы: «Некрополь». Помнится, никакой вывески на сером пятиэтажном здании не было, в приглашении также значился только адрес проведения фестиваля. Для таксиста этого оказалось достаточно.

Улин уже нагнулся, чтобы подхватить саквояж, как вдруг внезапная и не слишком приятная мысль заставила его вновь обратиться к острозубой Аделаиде.

– Почему, собственно, вы дали мне такой номер? В гостинице ведь пять этажей?

Она хихикнула и подперла голову морщинистым кулаком, на среднем пальце которого он увидел неровное железное кольцо, изъеденное ржавчиной.

– Какой Вы наблюдательный, право! Писатель… Другие и не почешутся, кого на шестой этаж селишь! Потом разве спросят между делом, и то не всегда. Ну да я не буду Вам рассказывать, а то неинтересно станет. Ступайте по лестнице до самого верха, а там не ошибетесь.

– Что, лифт не работает?

– Так и не было его. Пятиэтажка же.

Улин поднял-таки свою легкую ношу – в кратковременные поездки он привык брать с собой только одну смену белья, бритву, зубную щетку, мыло, пачку бумаги и ручку. Даже тюбик зубной пасты оставлял дома. А уж о всяких полотенцах и говорить не стоило – в этом вопросе он обоснованно рассчитывал на гостиничный сервис. Уже отдалившись от столика кошмарной Аделаиды, он услышал за спиной стук закрывшейся двери и обернулся. В полутемный холл ввалился еще один распаренный посетитель, скорее всего – участник фестиваля. Его белые, но при этом отнюдь не седые волосы сверкали в полумраке холла подобно фонарю в ночном небе. Но ни с кем общаться больше не хотелось, и Улин повернулся к лестнице и собрался было сделать шаг, как вдруг замер и уперся в пол обеими подошвами, слегка скользнув ими по мелкой «строительной» крошке. Ровно половина пола прямо перед ним отсутствовала, и, сделай автор романов ужасов Ник. Улин еще хоть один шаг, он неминуемо угодил бы одной ногой в пустоту, и с ним приключился бы самый настоящий, а не книжный ужас – с самой настоящей кровью и неподдельными криками боли. В пяти метрах ниже уровня пола, кое-как освещаемые далекими окнами, лежали кучи старой штукатурки, битые кирпичи и несколько ощетинившихся гвоздями досок.

Над провалом висел новенький, резко пахнущий свежей краской транспарант, на котором значилось: «Автор небезнадежен! Де-Голлева». Улин припомнил, что его первый рассказ, который он отправил легендарному редактору Де-Голлевой, вызвал именно такой отклик – в то время он счел его высшей похвалой и неделю ходил словно пьяный, млея от гордости.

Улин выдохнул и боком миновал воняющую затхлой сыростью «бездну», поначалу испытывая недоверие к монолитным каменным ступеням – они висели непосредственно над серой пустотой. Но невидимая арматура крепко держала бетон, насквозь пронизав его крепкую сущность. Он заметил ведущую во тьму деревянную лестницу, заляпанную кусками грязи, чьи неровно отпиленные концы слегка не доставали до края. Влево и вправо от него тянулись сумрачные коридоры с темными прямоугольниками дверных проемов. Улин заметил грязно-белую табличку с номером «213». Очевидно, какому-то безумцу пришло в голову посчитать мрачный подвал первым этажом.

«Где они думают провести фестиваль? – недоумевал он, поднимаясь на последний этаж. – Черт, лучше бы я опоздал на день, чем приехал заранее. А лучше вообще дома остался».

Каждая лестничная площадка встречала его новым транспарантом, являющим одно из бессмертных речений знаменитого критика. «Литература первична, литератор – вторичен»… «Чем избитее материал, тем он мягче»… «Замедляя реальное действие, вы ускоряете мнимое»… «Чем откровеннее штамп, тем четче оттиск»… «Избитый сюжет – удел инвалидов!»… «Повсеместно искореняйте банальное морализаторство, внедряя наглую беспринципность и оголтелый цинизм!»… Последнее гениальное высказывание особенно нравилось Улину, поэтому он всячески старался претворять этот наказ в свои творения.

На всех дверях последнего этажа были прибиты одинаковые таблички с номером «613». Улин почесал за ухом и открыл первый же номер. Там его встретил такой пространный текст: «Не изобретайте лишних имен и названий – читатель вас никогда не поймет и ни за что не простит».

Улин полюбовался на серые стены, черную железную кровать и закрашенное зеленоватой краской окно и распотрошил саквояж. На его дне одиноко лежала бутылка лучшей в мире водки «ЛСД на картофеле», разлитой на заводе в Мочегонске. Проклятая гостиница действовала Улину на нервы, и он с надеждой понюхал горлышко. Но закатали его крепко, и бодрящий дух бестолково прел в стеклянной темнице, не в силах преодолеть пробку. Улин сунул емкость в карман и решительным шагом покинул номер.

По гостинице метался неясный гул, как будто где-то собралась толпа людей, горячо общающихся меж собой и друг с другом. Воодушевленный, Улин спустился на второй этаж – то есть в реальном мире на первый – и, пораженный, уставился на провал. Оттуда лился смутный свет и мелодично-отрывисто рыкали квадрофонические голоса! Он поднес к глазам часы и вонзил в них недоверчивый взор: с момента появления его в этих стенах каким-то образом прошло уже два часа, и снаружи установились ранние осенние сумерки. Холл был пуст и темен, а «первый» этаж манил теплотой и обществом.

Улин по-молодецки споро развернулся спиной к пропасти и поставил ногу на верхнюю ступеньку шаткой лестницы. Оберегая емкость с «ЛСД…», он спустился и чуть не упал от испуга. Прямо у него под ногами, спиной на битом кирпиче лежал человек в валенках, ватнике и шапке-ушанке, и он был жив, несмотря на дыру в правом виске, из которой по каплям сочилась кровь. Улин наклонился к нему и присмотрелся: он сразу узнал пострадавшего, которого не раз встречал на различных писательских конгрессах – это был автор произведений в жанре оптимистической мистики Печорский. Улин со вздохом отвинтил крышку со своей бутылки – акцизная марка так и не порвалась, растянувшись наподобие резинового жгута – и влил в рот Печорскому изрядную дозу. Тот дернул кадыком и выбросил вверх жилистую руку, которой ухватил Улина за ухо и пригнул к самому своему лицу.

– Передай редактору… – просипел он и достал второй рукой из-за пазухи небольшую рукопись. – Сам уже не дойду… Остальное в 613-м, забери, напечатай… посмертно…

Его взгляд опять помутнел – Печорский явно умирал. Но ему все же удалось ненадолго вернуть себе сознание, и он ясным голосом сказал:

– Всю жизнь хотел узнать твое настоящее имя, Улин. Скажи его мне, и я умру спокойно.

– Никодим, – отозвался Улин. Ухо отчаянно горело – Печорский по-прежнему сжимал его будто тисками. Раненый умиротворенно вздохнул, его дрожащие веки замерли, остановились зрачки: известный автор Печорский умер, в предсмертной судороге едва не вывернув улинское ухо из его черепа.

Улин с трудом отцепил от головы окостеневшие пальцы и выпрямился. «Хоть бы кто-нибудь «скорую» догадался вызвать», – с досадой подумал он, засовывая рукопись погибшего автора в карман и осматриваясь. В обширном подвале имелся единственный столик, за которым кто-то сидел, а в дальнем углу разноцветно искрился колоннадой бутылок и закусок бар, где копошилась знакомая фигура Аделаиды. Над ней красовался броский транспарант с бессмертными словами Де-Голлевой: «Не творите с похмелья!». Этот самый бар и служил здесь единственным источником света. Неподалеку от Ады двое рабочих сколачивали из разнокалиберных досок что-то вроде помоста, однако стук их молотков, скрежет пил, шелест рубанков, визг выдираемых гвоздей и трудовая песня стамесок заглушались неблагозвучной музыкой.

Человек за столиком заметил, что Улин освободился из захвата Печорского, и призывно помахал ему рукой.

– Я видел, как он упал с лестницы, – сказал он, когда Улин сел напротив него, узнавая в долговязом посетителе подвала популярного автора религиозных метареалистических триллеров Передкова. – Но я и подумать не мог, что он еще жив.

– У меня водка есть, – сказал Улин, доставая бутылку с неотдираемой акцизной маркой. – Будешь?

– Какая? «ЛСД на карт…» Тьфу! Давай лучше пива, – Передков махнул Аде рукой, и та быстро принесла поднос с двумя кружками. – Наконец-то хоть кто-то появился, а то я уж и не надеялся.

– Темный эль, – гордо проговорила администраторша.

– Поворотись-ка, – самодовольно приказал ей Передков и, нимало не тушуясь, ухватился длинными пальцами за подол адиного вечернего платья и задрал его насколько это было возможно. Дряблая кожа администраторши пошла мелкой волной – она хихикала всем телом. Между лопатками у Ады бодро торчали два изящных черных крылышка.

– Ангел тяжелый! – заявил Передков и оттолкнул ее от столика. Ада отправилась на свое место за стойкой, и платье постепенно сползло вниз, прикрыв ее рыхлые ягодицы. – Специально в косметическую клинику обратилась, когда мой последний роман прочла, – пояснил он. – Помнишь? «Не нюхайте спирт!» называется.

– Как же, помню, – кивнул Улин. – Могучая штука. А страшная!..

– Давай-ка я тебе отрывок из своей новой повести почитаю.

– Что, по памяти? – высказал сомнение Улин.

– Зачем по памяти? У меня с собой, в поезде успел настрочить – напала эмоция вдохновения, и все тут! – Он запустил цепкую ладонь во внутренний карман абсолютно черного пиджака. Улин содрогнулся, увидев тугую трубку листов формата А4. – Заранее страшно? – поинтересовался Передков, заметив, с каким чувством Улин встретил появление его труда.

– Не то слово, – кивнул Улин.

– Ладно, внимай. «Кондрат Филиппович, проснувшись спозаранку, тотчас метнулся к окну и вдохнул праздничный, благой дух, истекавший с бесконечного синего неба. Ни единого облака не бороздило «его» просторы. Предвкушая «мероприятие», он наскоро согрел себе вчерашнюю кашу и вдруг вспомнил, что сегодня ему необходимо особо тщательно «почистить» зубы и умыться: как никак праздник поминовения усопших. Его ждал увлекательный поход на кладбище. Всем дружным коллективом – он сам, Вадим, Сидор Петрович и Галина Абрамовна – они поедут за город, чтобы «поклониться» могилам предков. Кондрат Филиппович, всей душою стремясь к сладкой каше, вошел в ванную и открыл кран с горячей водой. Все равно из него текла холодная. Повсюду – и на полу, и на полках, и даже в стиральной машине «Малютка», повсюду у него стояли «и» лежали тюбики, банки, пузырьки и флаконы с шампунями, кремами, пастами и порошками! Такое уж у него было хобби, собирать в мусорных баках пустые яркие упаковки и наполнять их водой. Даже сливной бачок у Кондрата Филипповича был наполнен «солевым» раствором для купания. В ярком свете стоваттной лампочки «он» переливался багровым светом, в «нем» затейливо порхали кровавые искры. Кондрат Филиппович взял в правую руку свою старую протертую щетку, на которой почти не осталось ворсинок, а в левую – тюбик с пастой «Пепсодент» и сдавил его пальцами. Из горлышка полезла «какая-то» темно-серая шевелящаяся масса, а из нее торчали чьи-то шевелящиеся усики. «Что за гадость?» – брезгливо подумал Кондрат, суя щетку под текущую из крана воду. Но вода вдруг превратилась в точно такое же, несуразное нечто и «стала» наполнять раковину, не протекая сквозь дырку. Изо всех емкостей полезла та же самая масса, и наконец Кондрат Филиппович понял, что это тараканы, сцепившиеся друг с другом. Невыразимое чувство гадливости охватило его, он «дико» закричал и сорвал с ноги тапок. «Стой!» – прозвучал в его голове стройный глас тараканьего сообщества. Рука с тапком замерла на полпути между апогеем и перигеем.

– Что вам нужно?! Кто вы такие? – крикнул он с перекошенным от «гнева» лицом.

– Мы? Мы души безвинно убиенных тобой тараканов!.. Покайся, Кондрат, – звучал в его мозгу мощный хорал.

– «Нет»! – взвизгнул он, содрогнувшись. – Никогда вы этого не дождетесь! Будь моя воля, я растоптал «бы» всех тараканов на Земле! Ненавижу!

И так велика была его ненависть, что «призраки» насекомых почувствовали ее и отшатнулись в страхе.

– Ах, так! – тонко вскричал «какой-то» смелый призрак. – Дави его, братва!

Со стен, потолка и пола на Кондрата хлынула шевелящаяся масса, заползая ему в уши, рот, ноздри, глазницы и «задний» проход…»

– Ох, – выдохнул, содрогнувшись, Улин. Настолько велика была сила художественного слова, что темный, почти неосвещенный подвал показался ему наполненным гадкими усачами. Удивительно, как мастерски умел Передков голосом изобразить все свои ироничные кавычки. – Больше не надо, а то я точно сегодня не засну. Лучше так скажи, в чем сюжетная линия.

– Тут я пока в сомнениях, – сказал Передков, – потому что она мне не очень нравится. Может, еще все переделаю. В общем, они залезли ему внутрь, даром что призраки, и съели у него весь мозг. Да и остальные внутренности тоже, осталась только одна человеческая оболочка…

– Ну?..

– И стал он ходить по всяким рынкам и прочим людным местам и призывать людей жить в мире с божьими тварями, не убивать их ружьями, пушками, ножами, пистолетами, вилами, баграми, удочками, сетями и тапками. Тут у меня несколько страниц его вдохновенных речей.

– И они его послушались?

– Нет, конечно! Это было бы против принципов метареализма. Его забрали в психушку, и он продолжал свою проповедь добра уже там. И почти достиг успеха, как вдруг какой-то злой «доктор» вколол ему сверхдозу аминазина. Тараканьи призраки выбрались из тела героя – тот сдулся, как шарик – и влезли в этого врача… И так далее.

– Жутко, – признался Улин. – Мне бы нипочем такой материал не осилить.

– Да ладно! Как тебя все-таки зовут, а, Ник? – вдруг полюбопытствовал насмешливый Передков.

– Никандр, – буркнул Улин, увядая духом.

– Сочувствую… – участливо протянул Передков. – Ладно, мне работать надо, а я тут пиво распиваю! Заглядывай при случае, я в 613-м остановился.

Он бодро вскочил и широкими стремительными шагами ринулся к «выходу». Аделаида, заметившая это, перегнулась через стойку и что-то выкрикнула, но, как назло, в этот момент из колонок грянул барабан, а плотник яростно скрипнул гвоздодером, и ее вопль пропал втуне.

Улин поставил перед собой початую бутылку с «ЛСД…», вздохнул и раскрыл рукопись Печорского на середине. Пока других посетителей не было, он решил ознакомиться с творением талантливого автора.

«…Я вот думаю – а не послать ли мне в «Натуре» статью об эволюции, – сказал Влад, вяло развалившись на панцирной кровати и протирая спиной сальное пятно на обоях. – Или в «Природу».

– И что же ты такого открыл? – лениво поинтересовался Вадик, лежавший на своей койке. Он потягивал из бутылки свое излюбленное пиво «Пикантное».

– А про клопов.

– Ты бы лучше встал и подавил их, чем статьи писать.

– Да ты послушай, о чем речь-то! Я подумал: человек произошел от обезьяны, а клоп от кого? Ну?

– Клоп-то? Э-э… Да хрен его знает!

– То-то же! Клоп – это самое первое звено в эволюции! Он первичен, ты понимаешь?

– Ну и что? – Пиво у Вадика заканчивалось, и в его голосе появилось пока еще слабое раздражение.

– А то! Вот про это и статья. Ну, что скажешь?

– Иди-ка и постучи по ним молотком, вот что я скажу.

– Ни черта ты не понимаешь в биологии!

Влад нехотя достал из тумбочки молоток, рабочая поверхность которого была обильно покрыта засохшими кровавыми пятнами, и взобрался на спинку кровати. Под самым потолком, за краем облезлых обоев, у них в комнате обитали клопы, и каждый вечер Влад и Вадик по очереди лазили туда и простукивали весь периметр комнаты. За раз удавалось убить едва ли штук сорок, остальные, почуяв угрозу по вибрации стен, успевали спрятаться в каких-то недоступных для молотка щелях…»

– Здорово, паря! – вскричал кто-то над ухом Улина, хлопая его по плечу. Это был организатор фестиваля Чебоксаров. – Извини, что не встретил, дел по горло. Хранишь ли ты заветы Де-Голлевой? Чтишь ли их? – вдруг и строго вопросил он.

– Само собой. Так это ты придумал ее изречения по стенам развесить?

– А то кто же? Ладно, мне недосуг. – Чебоксаров с отвращением покосился на бутылку водки. – Нормально устроился? Скажи только, как тебя зовут по-настоящему, да я пойду, мне еще с киношниками по телефону договариваться.

– Никанор.

– Тьфу, что за имечко! Лучше никому не говори, а я уж буду молчать.

Он тепло кивнул Аделаиде и пропал, оставив Улина в одиночестве. Тот вернулся к рукописи погибшего литератора.

«…Предков убиваю», – шевелилась в его голове мысль, когда он наметил первый бугорок на обоях – там любили проводить минуты отдыха насосавшиеся человечьей крови насекомые. Занеся руку с молотком, он опустил тяжелый металл на выбранное место. Из-за края обоев вверх брызнула неожиданно густая струя крови, будто лопнул не клоп, а что-то намного более значительное по размерам. Несколько густых, вязких капель попало ему на тыльную сторону ладони. Влад вздрогнул и выронил молоток, с мягким стуком упавший на одеяло. Багровые кляксы на коже стали медленно шириться и расползаться, сливаясь по цвету с проступившей мышечной тканью человека…»

– Что читаешь? – спросил его веселый голос, в обладателе которого Улин узнал корреспондента центрального журнала «Мистику и ужасы – в жизнь!» Педерсена. Тот постоянно разъезжал по разного рода конвентам и даже один раз выступал в телевизионной передаче «Судьба замечательных литераторов и критиков» по поводу юбилея Де-Голлевой.

Педерсен шлепнулся на стул и призвал Аделаиду.

– Жбан квасу, – сказал он ей. Через минуту он уже отхлебывал из огромной кружки свой любимый напиток.

Улин рассеянно молчал, не рискуя вернуться к тексту Печорского – очень уж тот был неподходящим для вечернего чтения.

– Уф! Слушай, а как твое «Ник.» расшифровывается? – Педерсен оторвался от «жбана», его круглая скандинавская физиономия напряженно застыла в ожидании откровения. Его белые волосы также замерли и не трепыхались, хоть и торчали хохолком словно у заправского панка.

– Никомед, – признался Улин.

– Эвон как!

Педерсен, влюбленный в Россию, стремился уснащать свою речь традиционными «народными» оборотами и словечками.

– С виду русский, а имя какое-то… греческое, что ли? – неодобрительно высказался Педерсен. – Правильно скрываешь, я бы тоже так поступил.

– Ты бы не учил меня, – хмуро сказал Улин. – Чухонец поганый. Раз такой русофил, почему фамилию не поменял?

Педерсен громко засопел и насупился.

– Мне папа запретил, – пробормотал он. – Сказал, что его отец был знатным финским лесорубом. Или шведским, не помню… Ты ничего не понимаешь! Он в паспортный стол ходил и дал им взятку, чтобы они меня с порога прогоняли, если приду заявление писать. И в ЗАГСе он тоже был, и тоже им денег дал. И в других местах, вплоть до мэрии. И даже в правительстве, по-моему, был… Лучше бы он эти деньги мне отдал! Чтобы я в эти органы не совался…

– И давно это было? – заинтересовался Улин.

– Лет двадцать назад, – наморщил низкий лоб Педерсен. – А что?

– А то, что ты тоже можешь в ЗАГС сходить и предложить им деньги за перемену своей фамилии. И если повезет, то сотрудники там уже сменились, и они не знают про династию Педерсенов, поэтому много не возьмут – только госпошлину. А в правительство теперь не надо ходить, они думают обо всей стране сразу, а до твоего финско-шведского лесоруба им дела нет.

Педерсен дико взглянул на Улина и открыл рот.

– Ты подарил мне надежду! – воскликнул он в ажитации и сорвался с табуретки. – Сейчас же еду на вокзал! Забрось завтра мой чемодан на почту, отправь его контейнером на мой адрес, а то мне некогда! Он в 613-м номере.

Оставив пустую кружку, Педерсен метнулся к выходу из подвала и с обезьяньей скоростью стал карабкаться по лестнице. Его пышные ляжки мелькали словно в стробоскопе.

– Деньги! – обреченно завопила от стойки Ада, почти не заглушаемая плотницким шумом.

– На мой счет в банке!.. Наложенным платежом!.. До востребования!.. Обман потребителей!.. Фальшивое авизо!.. – Ликующий голос Педерсена затих вдали, но звук его звонкого топота еще какое-то время гулял в затхлом пространстве подвала, постепенно сходя на нет.

Улин взглянул на свою сиротливую бутылку, которая пока так никого и не прельстила, а затем на часы, и остолбенел во второй раз. Они показывали то же самое время, что и в момент появления его в этом подвале, хотя секундная стрелка исправно бегала по кругу. Улин уставился на них, желая поймать момент подвижки минутной, но в последнее мгновение хриплый голос каркнул ему в ухо:

– Встать!

Он подскочил на месте, с трудом удерживая рвущееся под ноги сердце, и увидел перед собой долговязого типа в черном, донельзя небритого, с пылающими очами, как будто рентгеном просвечивающими улинские внутренности.

– Лифтис! – коротко представился гость и сел напротив Улина, положив перед собой толстую черную папку, на лицевой стороне которой красовались серебряные череп и кости – разумеется, скрещенные. Властным жестом подозвав Аделаиду, он зло и откровенно бросил ей прямо в лицо:

– Просроченное пиво, лучше прошлогоднее, и побольше.

Через несколько секунд барменша уже вернулась, неся сразу несколько пыльных бутылок, оставила открывашку и тут же удалилась за стойку. Все это время Лифтис, сощурившись, взирал на Улина со страшным выражением на худом щетинистом лице.

– Ты ведь Ник. Улин, верно? Я видел твою рожу на обложке книги. Дерьмо книжонка, кстати… А зовут-то тебя как, братец Ник? – вдруг, зычно отрыгнув, желчно буркнул он куда-то вглубь своего стакана.

– Никита, – с успокаивающей мягкостью отозвался Улин. – А ты что подумал?

– Я никогда не стараюсь угадать ответ собеседника – с тех самых пор, как понял, что иначе мне становится неинтересно с ним общаться, – высказался Лифтис и отпил прямо из горлышка. – Но если честно, то именно так я и подумал.

Он раскрыл свою жуткую папку.

– Советую допить пиво, чтобы подготовить емкость для рвоты… Небось свои говенные фразки смакуешь? – презрительно кивнул он на рукопись Печорского. – Послушай, как надо писать настоящие тексты, а не такие сопли, как у тебя. «Желудок котенка, наполненный не успевшим исторгнуться бурым дерьмом, выскользнул из пальцев, будто жирная серая пиявка, и с влажным чмоканьем прилип к израненной тесаками поверхности стола, – с невыразимо мрачными интонациями начал читать он. – Макс провел тыльной стороной ладони по взмокшему лбу, пытаясь вытереть его. Но добился лишь того, что заменил пот густыми кровавыми полосами. Жалкие кусочки мяса не желали отслаиваться от свалявшейся грязно-бурой шкурки.

– Проклятье! – случайно зацепив острым концом ножа большой палец, выругался он. Его наконец-то пробрало ширево, которым он укололся позавчера. Из ранки показалась рубиновая капля и стала быстро набухать.

– Ну, что у тебя там? – пробурчала Елена, катавшая протухшее тесто на противоположном конце стола, и подняла давно не мытую голову. – Ну и поганая же у тебя харя!

– Пошла в жопу, – огрызнулся Макс, стискивая рукоятку ножа. – Попробуй, сама разделай.

Красная капля стекла по коже и шлепнулась в кровавое месиво, бывшее когда-то двухмесячным подвижным зверьком.

– Ну ты и пидор! – расхохоталась Ленка.

– Сама блядь недорезанная, – вяло парировал Макс, протирая порез чистым участком шкурки, кажется, хвостом.

– Это я-то блядь? – вскинулась она. – Говнюк ты, а не мужик. С ножом и тем обращаться не умеешь, а про твой вонючий член я вообще молчу. Еще и короткий!

– Ну, ты меня достала, курва! – вышел из себя Макс, резко перегнулся через загаженный стол и кулаком, в котором был зажат нож, ударил Лену в челюсть. Та звонко хрустнула и съехала на бок – начиналась обычная семейная сцена, каких этот притон видел множество…»

Не сдержав позыв, Улин склонился над стаканом и рыгнул в его прозрачное нутро, произведя звонкий и смачный звук. Тошнотворное просроченное пиво запросилось обратно, наружу.

Лифтис злорадно заухал, заставив всех окружающих поежиться.

– Есть, есть эффект! – взревел он, с размаху ударяя костистым кулаком по столешнице, отчего стаканы и солонка подпрыгнули на несколько сантиметров ввысь. – Как я горд собой! – продолжал громыхать он, заставляя гулкое эхо судорожно метаться между сырых стен. Через несколько минут он пришел в себя, пригладил черные растрепавшиеся волосы и вновь приобрел угрожающий вид.

– Я рад, что тебе понравилось, – пробормотал он и осмотрелся.

– В чем же сюжет произведения? – вежливо спросил оправившийся Улин.

– А? Так, нормальный ужастик. Кровь с Максова пальца оказалась в конечном счете в пирожке, а Елена продала его какому-то командировочному на вокзале, ночью. Тот его съел и превратился в людоеда, бросил работу и принялся по ночам крошить граждан в бульон. И какая-то неведомая сила влекла его в квартиру Макса, куда он в конце концов и вломился с топором. Но тот оказался не лыком шит и сам порубил людоеда, а потом они с Еленой порезали его и напекли еще сто или двести сочных пирожков. Понимаешь, что из этого получилось?

– Как не понять? – вздрогнув, сказал Улин.

– И я один из них.

– Из кого?..

– Я съел один из тех пирожков с мясом.

Над столиком воцарилось тяжелое молчание, лишь из горла Лифтиса вырывался насыщенный застарелыми пивными парами воздух. Он медленно поднялся над столом и склонился к окаменевшему Улину, буравя того мрачным, неподвижным взглядом.

– Но свидетели мне не нужны!.. – объявил он и закрыл чудовищную папку. – Кстати, когда я прочитал Аде свой рассказ, она мне сказала, что уже давно печет дома пирожки с котятами, по праздникам: берет на птичьем рынке по рублю за штуку, покрупнее выбирает, и готовит. Очень выгодно. Иногда и в буфете своим постояльцам предлагает. Кстати, рекомендую осмотреть ее правую грудь – она проткнула сосок и повесила золотое кольцо, совсем как героиня моего романа «Рвотная масса, каловая масса».

Лифтис глухо хохотнул.

– Если не струсишь – приходи в полночь в 613-й номер, – зловеще прохрипел он и направился к лестнице. Когда он уже карабкался по ней, Улин расправил скукоженные пароксизмом ужаса плечи и посмотрел на Аду: она явно хотела напомнить Лифтису о деньгах, но не решилась и умно промолчала.

«Черт, – подумал Улин. – Кто-нибудь будет пить со мной водку или нет?»

Он вновь тупо уставился на свои часы, но следить за стрелками было невыносимо скучно, и уже через пятьдесят восемь секунд он, не дождавшись конца круга, взглянул в направлении «лестницы в небо». И точно, от нее приближалась знакомая фигура знаменитого автора интеллектуальных ужасов Южского. Не дойдя до столика, он подозвал Аделаиду. Откликнувшуюся на этот раз с неохотой.

– Привет, Улин! – сказал он. – Принесите бурбону, мадам.

– С ананасом поди пожелаете? – недовольно буркнула барменша.

– А? Можно и с ананасом… Да, пожалуй. Ты чего в одиночестве? – спросил он.

– Да вот, никто не хочет пить со мной водку, – пожаловался Улин и подвинул к Южскому свою початую бутылку. Акцизная марка висела на ней как использованный презерватив. Южский изучил все атрибуты напитка и поморщился:

– Извини, дружище, но мочегонскую водку я не пью. Даже с галлюциногенами. Давай-ка лучше моего бурбона. Ты заглядывал Аде в трусы?

– Зачем это? – опешил Улин.

– Очень интересное зрелище – выбритый лобок, а на нем татуировка готическими буквами: «Седьмой круг ада. Южский». Мне было очень приятно узнать, что мой роман пользуется такой популярностью.

Напиток не слишком удачно лег на прошлогоднее пиво, которым его попотчевал Лифтис, в голове раздался белый шум, сквозь который подобно радиопомехам проник голос Южского:

– Давно хочу у тебя спросить…

– Что? Как мое настоящее имя? – насупился Улин.

– Ну да.

– Никифор.

– Я так и думал, – кивнул Южский. – Славное русское имя, располагающее к вальяжной задушевности. Вот, послушай кусок из моей новой повести. – Откуда-то вынырнула сложенная в трубку кипа листов бумаги, и Улин безропотно приготовился выслушать леденящий отрывок. – Эпиграф: «Искусство для человека бессмысленно. Я предпочитаю искусство для Бога. Жак Маритен». Звучит? – Дожидавшись улинского кивка, Южский продолжал: – «Он глядел на лошадь перед собой, на крупе которой лежало потертое кожаное седло коричневого цвета; проплешины казались частью неведомого узора, вышитого на криволинейной поверхности желтоватыми невесомыми нитями, ажурно сплетавшимися в бесконечное множество Мандельброта. Он знал эту фамилию, потому что в незапамятные времена обучался в престижном вузе, оставившем после себя лишь бессвязные термины и фамилии, рассеянные по пыльным закоулкам памяти. Из распоротого брюха животного торчала изогнутая дуга белесой кишки, облепленная злобно жужжащей, хаотично перемещающейся колонией зеленых мух; казалось, они подозрительно косятся своими фасетчатыми глазенками на склонившегося над трупом грязноодетого Бориса. В глазах у него внезапно потемнело, печальную картину лошадиной смерти заволокло далекое, но при этом такое близкое – увы, лишь в его сознании, израненном годами скитаний по черным асфальтовым и серым грунтовым дорогам – видение его последних, триумфальных скачек, когда он шутя выиграл Гран-при, пролетев в текучем облаке душной пыли сквозь толпу бестолковых конкурентов, окруженный тысячью отверстых в едином вопле восторга или гнева, набитых зубами ртов, перекошенных эмоциями лиц и воздетых к бирюзовому небу рук. Невыносимая душевная боль заставила грязноодетого подойти к морде падшего коня и протянуть к ней изъеденную коростами руку – вот так же он, бывало, утешал своего скакуна после неудачных заездов – и прикоснуться к его холодным, вялым губам черно-лилового цвета; они были подобны чашечке неведомого тропического цветка, источающего привлекательное для мух зловоние. Время словно застыло, и Борис, неподвижный, будто покореженная статуя безвестного карлика, отстраненно наблюдал, как челюсти коня, шурша придорожной галькой, раздвигаются, наползая на его ладонь и погружая ее в смрадную стылую сырость, затем смыкаются на запястье и начинают пережевывать прокаженную плоть тупыми, щербатыми зубами…»

– Бр-р! – сказал Улин, чуть не поперхнувшись бурбоном.

– Это лишь начало, – заметил Южский. – Дальше еще жутче будет.

– А сюжет какой?

– Наркоман-зоофил, он же бывший жокей, сломавший при падении с лошади все четыре конечности, напрочь теряет квартиру и работу… Идет по дорогам страны и натыкается на труп коня – ты слышал, – потом тот съедает у него ладонь и ногу до колена и якобы оживает. Жокей садится на него – ходить-то уже не может! – и они скачут по деревням и весям, наводя ужас. Пожирают домашний скот и так далее, вплоть до людей. Полно всяких кровавых сцен в коровниках, овинах, псарнях, овчарнях, курятниках, свинарниках, коралях, будках и под конец, «на десерт» – в женской бане. Причем все сцены – от лица жертв, так что можешь себе представить: сытая свинья спокойно жует отруби, радуясь своей свинской жизни, а из-за спины, как расплата за ее грязную сытость, к ней тянется окровавленное копыто или еще что похуже! Зоофилические акты между конем и жокеем тоже имеются – по-моему, очень поэтично получилось.

– Жуть! А кишки?

– Какие кишки?

– Ну, которые из этого коня торчали. Они выпали?

Южский непонимающе уставился на Улина и глубоко задумался.

– Да, – сказал он через несколько секунд. – Они выпали и вместе с желудком волочились за ними по проселкам и бездорожью… А называется повесть – «Карлик в язвах и рубище».

– Круто! Чем заканчивается?

– Конь и жокей поедают в бане сочную бабу, а тут врываются мужики с вилами, топорами, лопатами, баграми, ухватами, ножами и даже один с незарегистрированным гладкоствольным охотничьим ружьем. Приканчивают Бориса и срубают голову коню, да он-то все равно мертвый! В общем, хоть и без головы, он их всех затаптывает копытами и заталкивает свою кишку жокееву трупу в рот. Тот ее съедает и встает как новенький, прилаживает коню голову – с помощью ухвата – и они, связанные одной кишкой, скачут во тьму с победным ржанием.

Пораженный, Улин несколько мгновений не мог протолкнуть в спазматически сжавшееся горло плещущийся в ротовой полости бурбон.

– Гениально! – воскликнул он.

Южский довольно ухмыльнулся и сунул рукопись в карман.

– Думаю на днях закончить и отправить в «Кабы», они давно мне названивают. Ну, я пошел, мне работать надо. Заходи вечерком в 613-й, я там остановился. Да бурбону не забудь!

Он одним глотком осушил свой фужер и стремительно поднялся, и Улин успел только прокричать ему прощальное «пока!», как над его головой, стряхнув на столик строительную пыль, простучали по лестнице шаги Южского.

– Ну, кто платить будет? – зловеще поинтересовалась возникшая за спиной Ада. – Писатели!

Улин, борясь с неожиданным опьянением, полез в карман и наткнулся на шершавую пустоту.

– А можно, я утром отдам? – просяще пробормотал он. – А то, может, мою водку возьмете? Почти полная бутылка.

– Еще чего! – возмутилась Ада. – Тут Вам не МВФ, чтобы кредитные линии открывать. Мы взаимозачетами не занимаемся и наркотой не торгуем.

Она сделала энергичный взмах рукой, на который откликнулись плотники, тут же с воодушевлением обступившие растерянного Улина.

– Что это вы, ребята, а? Ну ладно, пойдемте в мой номер, там у меня есть деньги. – В животе у него вулканизировала смесь разнообразных напитков, почти все отторгая посредством мочевого пузыря, который, в свою очередь, старался увлечь Улина в уборную. – Кстати, где тут у вас в баре туалет?

– Он тоже платный, – скривился один из рабочих и вынул из-за спины электродрель, которую тотчас включил: сверло диаметром около двух сантиметров живо завертелось перед глазами писателя. «Как он подвел к ней питание?» – озадаченно подумал одинокий посетитель подвала. Второй плотник достал из-за пазухи бензопилу и демонстративно и как-то по-лихачески завел ее, обдав Улина облачком токсикоманского дымка.

– Грязь ты дорожная, а не писатель! Упился своей вонючей отравой! – брезгливо сказал он, нацеливаясь Улину на шею. – Наркоман паршивый.

– Гордись, ты станешь первой жертвой нашей банды маньяков, – кровожадно гавкнул обладатель электродрели. – Гроб для тебя уже готов.

– Собственно, тебя как зовут-то? – без всякого любопытства спросила его Ада. – Я имею ввиду, на самом деле? А то наплел тут.

Медленно сползая на бетонный пол в бесплодной попытке спрятаться под столом, он посмотрел назад и увидел сразу и деревянный кособокий ящик вместо подиума, и обоих плотников, готовых вонзить в него свои орудия труда. И все же он успел выдавить из себя последнее слово:

– Никто.

1999

Практическая биофизика

Девушка совсем не походила на убийцу – ни простого, ни наемного. Однако Ивана Григорьевича Патрушева, следователя окружного управления, это не смущало, он свято верил в непознаваемость женщин. Каждодневно общаясь с подозреваемыми и преступниками, свидетелями и просто коллегами, он с полным основанием полагал, что не имеет права доверять собственным глазам. Про эмоции и говорить нечего.

А сидела перед ним самая обыкновенная студентка, судя по паспорту, имеющая постоянную прописку в какой-то Кедровке Озерского района, соседней области. Тушь с ее редких ресниц, расплавленная истерикой, пятнами покрывала широкое веснушчатое лицо.

– Что же Вы, Настасья Сергеевна, в своем областном центре не учитесь? – спросил Иван Григорьевич. Свидетели преступления уже ушли, оставив ему веские, размером в три страницы показания. – Все-таки к дому поближе.

– Я не виновата, – в тысячный раз всхлипнула девушка. Скрип тормозов электрички и неразборчивое объявление станции завершили ее реплику эффектным мазком.

– Неправда, – в сотый раз возразил следователь. – Вы слышали свидетельские показания. По вашему, я не должен им доверять? Их много, а Вы – одна. Что же, будете отрицать, что это не Вы толкнули гражданку Ванееву на рельсы? Сержант, у вас тут чаю не найдется?

– Сейчас, товарищ капитан, – отозвалась суровая женщина, дежурившая в пункте милиции. Она воткнула вилку в сеть и стала прислушиваться к утробному шипению воды в импортном чайнике.

– Не буду.

– Чего не будете? – не понял Патрушев.

– Отрицать. Я толкнула ее нечаянно.

– Убийство, как ни крути, – сочувственно проговорил Иван Григорьевич. Телефон на столе зазвенел.

– Ваша машина подъехала, – сообщила сержант. Патрушев извлек из своего забрызганного грязью портфеля наручники и нехотя поднялся. – Стоит у выхода на Дмитровское, как просили.

– Жалко, – покосившись на закипающий чайник, буркнул он. Пристегнув к своему запястью не сопротивляющуюся Настю, он повел ее к выходу из метро. Утренняя толпа схлынула настолько, что можно было без труда протолкаться к эскалатору. Нормальное движение по ветке возобновилось еще минут двадцать назад, когда следственная бригада разрешила медикам собрать обугленные останки жертвы с путей. Правда, до луж рвоты руки ни у кого не дошли – отложили на ночь. Все равно свидетели трагедии уже разъехались по делам. А кому еще известно, что здесь около часа назад юная гражданка Туркина столкнула на рельсы сорокатрехлетнюю гражданку Ванееву?

Мотивы! Вот о чем думал Патрушев, волоча за собой Настасью Сергеевну. Но какая может быть связь между приезжей девицей и зрелой коренной горожанкой?

Пассажиры мельком, рассеянно оглядывались на парочку и спешили дальше, меся обувью скользкую грязно-снежную кашу. Дело казалось Патрушеву простым. Ну, вздрогнула несчастная студентка, толкнула плечом соседку. Да так неудачно, что та сверзилась с перрона прямиком на рельсы, перед носом головного вагона. Не первый случай в «практике» метро. Может, у гражданки Туркиной нервное заболевание редкой формы, что-то вроде тика тела? Опять же, падучая. Хотя в этом случае полагается падать на пол и биться в конвульсиях, кажется. Черт, прошлый век какой-то, что еще за падучая? Так или иначе, первым делом следует определить ее судебным медикам, проверить связи… На «кровную месть» этот жуткий случай никак не походил, но порядок есть порядок.

Заваленный текучкой, Патрушев уже на другой день почти забыл о случае в метро. Вспомнил только под вечер, тогда и позвонил своему помощнику, младшему лейтенанту Розоватому.

– Толик, что там с Туркиной?

– Это та студентка? – утомленно отозвался милиционер. – В первом приближении пусто.

– А во втором?

– Некогда мне, товарищ майор, – заныл Розоватый. – Пять вооруженных ограблений, изнасилование, тяжкие телесные…

– Ты не увиливай, у всех дела.

– В институт сходил, с мужем этой… Ванеевой поговорил. Не знает он никаких Туркиных из Кедровки. Ругался очень. Понаехали, дескать, из деревень всяких.

– Это понятно, – перебил Патрушев. – Родственников проверяй, понял? В адресном был, переписал пофамильно? В бюро всех пробил?

– Завтра займусь.

– Что врач говорит? Где заключение?

– Через неделю обещали.

В общем, через несколько дней Патрушев уже сам не помнил о деле Туркиной. Специально забыл о нем, дожидаясь врачебного заключения. Иначе с другими проблемами просто не справиться. И когда начальник следственного отдела в один слякотный вечер, часов в девять, приказал ему отправиться на выезд с бригадой к той же станции метро, ничего в голове следователя не щелкнуло и не всплыло. Разве что досада появилась, что опять не удалось уйти со службы более-менее вовремя.

Поезд на этот раз затормозил за несколько метров до жертвы. Это был обычный мужчина средних лет, сильно обезображенный разрядом тока. Он лежал на боку, головой на рельсе. Его левая нога зацепилась за второй рельс, и между носком и задравшейся штаниной виднелась волосатая посиневшая лодыжка.

– Как это случилось? – спросил Патрушев у старшего смены, охранявшей станцию. Именно тот первым из сотрудников милиции оказался на месте происшествия.

– Старик… – пробормотал сержант. Он выглядел неважно и поминутно сглатывал. – Это он толкнул жертву.

– И где этот ваш старик?

– Ему стало плохо, сердце. Пришлось отправить его на воздух, и потом его увезла скорая. Они быстрее приехали.

– Ну и молодцы, – раздраженно проговорил следователь. – А если он вас надул?

– У меня дед такой, – насупился милиционер. – Вдруг бы он умер тут же? Что же я, зверь? Я с ним Карпенко отправил… Старик ведь, лет семьдесят ему.

Наконец фотограф закончил свое дело, труп убрали и вновь пустили ток. Станция ожила, половина из скопившегося народа набилась в подъехавший наконец-то поезд. А Иван Григорьевич с командой отправились наверх. Торчать тут смысла не было. Повеселевший сержант передал Патрушеву список свидетелей и адрес клиники, в которую увезли преступника. Не забыл указать и себя вместе с подчиненными.

– Они точно видели, что ваш старик толкнул этого человека на рельсы? – решил уточнить Иван Григорьевич.

– Говорят, что видели, – пожал плечами сержант. – Да вот их телефоны, адреса.

Ему не терпелось выпроводить следственную бригаду со своего участка. Наверное, торопился составить рапорт начальству, чтобы поскорее забыть о неприятном происшествии.

Собственно, уже в машине, которая везла бригаду обратно в управление, Иван Григорьевич и вспомнил о случае недельной давности. Тогда убийство произошло также вечером, но около шести часов. Народу, помнится, была тьма, все торопились домой с работы и костерили несчастную студентку. Требовали тоже швырнуть ее на рельсы. И какая между этими убийствами связь? Патрушев чуть не сплюнул от досады на пол машины. Что они, сговорились? Толкаются как психи. Студентка, старик… Кто следующий? Иван Григорьевич уже предчувствовал, как полковник станет распекать его за разгул преступности и требовать разобраться в этой дурацкой истории.

В управлении Патрушев сел за суточные сводки и поиском вывел все записи, связанные со смертью в метро. Стало совсем обидно. В последний раз похожий случай произошел несколько лет назад, да и то на другой станции, даже на другой ветке. Пьяный самостоятельно свалился в промежуток между вагонами стоящего поезда и свернул себе шею. И тут вдруг такой всплеск непредумышленных убийств.

Предчувствия не обманули Ивана Григорьевича. На другой же день полковник минут пять распекал его и требовал резко улучшить раскрываемость убийств.

– Так не бывает! – заявил он. – Два раза подряд на одной и той же станции – это уже не совпадение! Да ты знаешь, когда убивали в метро в последний раз? Сорок лет назад!

– Это случайность, – пробовал возражать Патрушев.

– Да, как если бы чайник закипел сам собой, – блеснул полковник. – Тоже не исключено, правда? Таких случайностей не бывает.

– Что же у них там, банда киллеров-кротов? – съязвил следователь. – Или излучение подземное, которое людей на убийство толкает? Радиация, блин.

– Это ты мне через неделю доложишь, – сурово осадил подчиненного полковник.

Дело стало казаться Патрушеву и вовсе тухлым, когда он получил заключение судебного медика и лично поговорил со вторым обвиняемым, ветераном войны Сидорчуком. Для чего ему пришлось урвать от прочих дел целый час и наведаться в клинику. Настасья Сергеевна оказалась вменяемой и напрочь лишенной нервных заболеваний. А второй убийца был так слаб и немощен, что едва ли сумел бы столкнуть под поезд даже подростка, а не то что взрослого трезвого мужчину. Объяснить свой поступок он не сумел и только хватался за сердце. Медсестра выговорила Патрушеву и выставила его вон из палаты, «пока пациент не скончался».

– Что там со связями Ванеевой и Туркиной? – накинулся Иван Григорьевич на Розоватого. – И эти, Сидорчук с Потаповым! Учти, отвечать по полной программе будешь, если что упустил! Мы должны раскрыть эти убийства, понял?

– Я еще много чего должен, – хмуро отозвался лейтенант. – Нет между ними связи, хоть режьте.

– Может, предки Туркиной были крепостными у помещика Ванеева? – предположил Патрушев. – И тот угнетал их и насиловал?

– Ну, извините, такого в адресном не скажут, – окрысился Розоватый. – Вы, товарищ майор, можете поехать в Кедровку или как ее там, расспросить старух и все такое. Вы же кроме этих дел еще и по другим с меня спросите! Или мне сгонять в Кедровку на недельку? – загорелся милиционер.

– Иди уже, работай. Я тебе сгоняю. Даю пять дней, чтобы выяснить все об убийцах и их возможных связях с жертвами. Вот тебе, кстати, идейка – Потапов был сыном предателя, который пытал этого Сидорчука или сдал фашистам. Военные преступления и все такое.

Розоватый ничего не сказал и ушел, явно злой как черт.

Третье убийство произошло спустя два дня, на этот раз утром, в семь тридцать. На удачу Патрушева, дежурил в этот раз другой следователь, но дело, естественно, повесили на него. Верный слову полковник только просверлил Патрушева на оперативке взглядом, но ничего не сказал. Он же поставил недельный срок. Вечером Иван Григорьевич с тоской увидел аршинные заголовки желтых газет, когда шел по переходу метро: «Призрак из-под земли!», «Незримый убийца», «Череда кровавых смертей в метро!» и так далее.

В общем, к делу подключились журналисты. Самый ушлый подловил следственную бригаду в метро и пристал к Патрушеву, когда он в тоске уставился на стену тоннеля с названием станции. Труп лежал где-то под первым вагонам, и его с невнятными ругательствами снимал фотограф. Задержанного по подозрению в убийстве, бледного подростка лет четырнадцати, прицепил к себе наручниками Розоватый. Лейтенант тоже был не в духе и свирепо косился на парня.

– Господин офицер, вам не кажется, что здесь находится аномальная зона?

Хорошо еще, что вход на станцию вовремя закрыли, и народ сам собой постепенно рассасывался.

– Какая к черту зона? – рассвирепел Иван Григорьевич. Обращение «господин» резануло ему слух. – НЛО, что ли? Вы из какого издания?

Репортер показал удостоверение. Патрушев вдруг заметил, что их снимают с десяти метров на любительскую видеокамеру, и кивнул на непрошеного хроникера старшему местного наряда. Сержант с радостью ушел на разборку, лишь бы не видеть, как выгребают из-под вагона останки.

– Это уже третий подобный случай за последние десять дней, – напирал журналист. – У вас есть другое объяснение?

– Читайте Уголовный Кодекс, – отрезал Иван Григорьевич. – Там все написано. Убийство по неосторожности, понятно?

«Что делать? – сверлила голову тоскливая мысль. – К генералу ведь вызовут. Что б они все на рельсы попадали, гады». Это было нехорошее пожелание, но Ивану Григорьевичу уже до смерти надоела эта станция и трупы. «Закрыть ее, что ли, насовсем? Так и предложу», – в отчаянии размышлял следователь, глядя на первые буквы названия станции. Остальные были закрыты вагоном.

Целый день после этого ему названивали то из главка, то из разных редакций. Ни о каких других делах думать Иван Григорьевич был не в состоянии. Всем требовалось одно и то же – прекратить безобразие или в крайнем случае объяснить, почему это невозможно. Полковник тактично молчал, хотя и он наверняка был на взводе. Несчастный лейтенант Розоватый метался по адресным бюро, названивал родственникам жертв и преступников и грозил всех отдать под суд без следствия и адвокатской защиты. Текущая работа по расследованию всех остальных висящих на Патрушеве преступлений, можно сказать, встала.

После работы, а вышел следователь из здания часов в девять, его поджидала у входа «Мазда» с давешним репортером.

– Иван Григорьевич, можно мне вас подвезти?

Патрушев подумал, что еще один спуск под землю для него может кончиться нервным срывом, и кивнул. Он сел рядом с водителем и пристегнулся, потом назвал адрес.

– Не близко, – хмыкнул газетчик и тронулся. – Меня зовут Игорь. Фамилия Нибаров… Может, читали? Я про аномальные явления пишу.

– Христа народу? – буркнул Патрушев.

– Что?

– «Явление Христа народу». Видели такую картину?

– Что-то вроде. Я вот что хочу сказать… По моим подсчетам, следующий несчастный случай произойдет на этой станции завтра вечером, в шесть тридцать или около того. Если разложить все происшествия по шкале времени, вам это тоже станет понятно. Причем и убийца, и жертва будут стоять на том же месте, что и сегодня. Как и раньше, кстати.

– С чего это вы взяли? – насупился Иван Григорьевич. – С линейкой, что ли, бегали?

– У меня есть план станции. Каждый раз толкали человека, стоявшего напротив первой буквы «С» возле края платформы, направление движения поезда – с запада на восток. Причем толкал тот, кто стоял ближе всех, за спиной.

– В следственные документы залезали? – взвился Иван Григорьевич. – Кто вам все это рассказал?

Ему было немного досадно, что он не удосужился сравнить «параметры» всех трех преступлений, а предпочел нагрузить Розоватого беготней по родственникам фигурантов. С другой стороны, что еще за мистика? Буква «С» какая-то!

– Сейчас вы скажете, что «С» означает «сатана», – сострил он. – Козни дьявола, блин.

– Напрасно вы насмехаетесь, Иван Григорьевич.

– Послушайте, как вас… господин Нибаров, а как насчет «сверхразума»? – блеснул следователь. – Тоже аномальщина будь здоров. А то сатана уже как-то не в моде.

– Хм, – промямлил репортер. – В этом что-то есть.

– Бред там есть, больше ничего. Что вы, шуток не понимаете? А еще журналист.

– Убийство – не шутка. Значит, вы ничего не собираетесь сделать, чтобы предотвратить следующее? Позволите этому сверхразуму и дальше играть с толпой?

Патрушев просто онемел от таких речей репортера. А тот вдруг притормозил у обочины и стал рыться в бардачке со словами: «Черт, куда же я ее затолкал?» Наконец он достал сувенир на подставке, с пятью подвешенными на перекладине шариками.

– Вот, смотрите. Я сразу хотел показать вам эту штуку, чтобы вы поняли.

– Нет желания играться. Мне можно выйти?

– Да погодите же, Иван Григорьевич. Вот, видите? Если отвести крайний шарик в сторону и отпустить, он ударит по остальным четырем. Но три из них останутся висеть, а крайний отлетит в сторону. Так и в метро! Толчок происходит не там, где человек падает под поезд, а совсем в другом месте!

– Чушь. Сравнили шарики с людьми.

Но журналист продолжал кипятиться и доказывал Патрушеву, что тот не желает видеть очевидного. Следователь мрачно молчал и дожидался своей улицы, чтобы отделаться от прилипчивого Нибарова. Вылезать из теплой машины и тащиться в метро ему все-таки не хотелось. Наконец они приехали, и напоследок журналист всучил Патрушеву свою визитку с номером мобильника. Прибыть на станцию к вычисленному им времени происшествия он так или иначе собирался, вместе с редакционным фотографом. Угрожал, что ли?

Полночи Иван Григорьевич проворочался в постели, слушая сопение жены. А утром, едва заявившись в управление, срезу двинулся в кабинет полковника.

– Неужели готов отчитаться по метро? – недоверчиво спросил тот.

– Версия прежняя – это неумышленные убийства. Но я знаю, как не допустить их повторения.

– Ты спятил, Ваня? Неумышленными они потому и называются, что происходят случайно. Прессы начитался? – подозрительно спросил он. – Я тоже. На, погляди! – Он подвинул к следователю яркую газетенку с заголовком «Смертельные силы Земли выходят наружу». – Имей ввиду, завтра утром у меня доклад у генерала. Если нам не будет, что сказать по поводу всей этой жути, результат может быть печальным. Так как, говоришь, прекратить убийства?

– Ограничить доступ на станцию раза в три.

– И сколько для этого тебе понадобится людей? – вспылил полковник. – Кто тебе выделит их не пойми на что?

– На футбольные матчи в сто раз больше сгоняют!

– Сравнил! То футбол, а то метро!

В своем кабинете Патрушев прочитал статью и ужаснулся. Репортер Игнат Тайноведов детально расписывал то же самое, о чем вчера толковал Нибаров. В одну сторону у них мозги, что ли, повернуты? Или это Нибаров в другом издании подхалтуривает? В газетенке крупными буквами предостерегали всех находиться возле края перрона с шести до семи часов, то есть в самый час пик.

Можно не сомневаться, что все, кто пользуется этой станцией, непременно изучают такие публикации. Или это делают их жены, чтобы потом пересказать перед сном в качестве страшилки. «Кем вы предпочитаете стать – убийцей или жертвой? – зловеще вопрошал газетчик. – Идите туда к шести и встаньте напротив буквы «С», чтобы узнать свою судьбу». Самым же гадким было «объяснение», данное автором статейки. Он полагал, что в недрах станции при скоплении народа возникает некая психическая структура, «сверхразум». Люди плотно касаются друг друга, и благодаря этому их биополя объединяются в одно. А где поля, там их переносчики – то есть отдельные индивидуумы. И каждое выталкивание человека и толпы суть импульс взаимодействия, которым сверхразум на станции хочет обменяться с поездом. Там, мол, тоже едет родственный сгусток биополей. А обмен частицами поля – это самый лучший способ установить контакт между родственными объектами. В общем, Тайноведов нагородил околонаучной чуши полный разворот. У Патрушева даже голова заболела, и он съел две таблетки анальгина.

Ехал к метро Иван Григорьевич с тяжелым сердцем. Ему удалось выпросить УАЗик, но кроме Розоватого никого с ним не отпустили. Младший оперуполномоченный таращился в мокрое окно и молчал. Из машины он позвонил на мобильник Нибарова и узнал, что тот уже находится возле станции, но под землю еще не спустился. Хотя вот-вот собирается.

Там происходило что-то странное. Вниз почему-то мало кто торопился, народ как будто обходил станцию стороной. Многие предпочитали отправиться к следующей на автобусе. В общем, когда Иван Григорьевич ступил на эскалатор, он подумал, что такую пустоту в метро можно увидеть только часов после десяти. Никто не толкался, потому что места и так всем хватало.

– Что тут происходит? – набычился Розоватый.

– Газеты надо читать.

– Если бы еще время было…

Внизу на Патрушева накинулась целая толпа репортеров, но он молчал или резко выкрикивал «Без комментариев!» – в каком-то кино подслушал. Почти у всех журналистов висели на плечах сумки, скорее всего с видеокамерами. Вряд ли у них имелись разрешения на съемку. Посадка в вагоны происходила без всяких проблем, хотя поезда при подходе к перрону явно притормаживали намного сильнее, чем обычно. Видимо, начальство уже дало машинистам отдельные указания на этот счет.

– Ничего не будет, – мрачно заявил Нибаров, возникший из-за колонны.

– А что бы вы хотели? – взвился нервный следователь. – Очередного убийства?

– С чего вы взяли, что я этого хочу? Этот дурак Тайноведов сломал весь план! Мы могли бы поймать это существо за руку и показать ему, что так играть со своими частицами нельзя. А теперь оно спит.

– Так это не вы сочинили, что ли? Статейку про биополя то есть.

– Да знаю я этого дебила, – зло заявил газетчик. – Вечно с гипотезами лезет, куда не следует. Люди-частицы какие-то! Вы не понимаете, что ли? Мы же могли сейчас показать духу толпы, что толкать крайних на рельсы необязательно. Достаточно направлять их в двери вагонов или на эскалатор.

Ни в шесть, ни в полседьмого ничего, понятно, не произошло. Да и потом тоже, потому что все шарахались друг от друга как от прокаженных. И при этом не приближались к краю перрона ближе чем на два метра, вплоть до полной остановки поезда. Розоватый злился и бормотал, что мог бы за это время уже доехать домой и впервые с отпуска успеть к семейному ужину.

– Здесь оно умерло, – убежденно сказал наконец Нибаров. Прочие репортеры, разочарованные «провалом», убрались со станции. – И скорее всего, возродилось в другом месте, более умное и непредсказуемое. Мы могли бы шагнуть в познании этого явления вперед и приручить его, а так оно проявит себя в другом месте. Не сегодня, так завтра. И все начнется по новой.

– То есть сейчас где-то на другой станции случилось такое же немотивированное убийство? Да ты с ума сошел, Нибаров.

– Или на нескольких.

Патрушев потрогал в кармане сотовый телефон. Тот, естественно, не мог принять согнал с поверхности. Тогда он поглядел в сторону эскалатора и чуть не схватился за голову. Подняться? Несмотря на угрозу принять срочный вызов на место преступления?

– Только бы не в нашем округе, – без выражения сказал он.

2004

Простагландин

На выходе из общественного туалета, что располагался неподалеку от Восточных ворот, Федот столкнулся со Стеллой. От неожиданности он вынул из пачки сигарету и стал ее поджигать, оторопело наблюдая, как на скуластом, бледном лице Стеллы возникает и формируется выражение восторга. Из-за спины, где то и дело хлопала замызганная, скрипучая дверь, тянуло влажным смрадом и доносился шум текущей воды.

Федот курил, размышляя о том, что Стелла, конечно, сексуальная девушка и вдобавок умеет вязать, но когда представишь себе, чем она занимается в таком месте, как это, то становится не по себе, особенно если она задерживается там надолго; да ведь ей-то, наверное, все равно, вон как скалится, словно лучшего друга увидела, и что за радость тут торчать, язык, что ли, отнялся?

– Пойдем, Стелла, – сказал Федот, беря ее за руку. Они направились к водонапорной башне, на верхней, площадке которой стоял часовой с карабином. Его серебряная каска сверкала в прохладном вечернем солнце.

– Можешь считать, что я тебя провожаю. Ты ведь домой шла?

Она кивнула, едва заметно улыбнувшись и поведя плечиком, что, видимо, означало поеживание.

– Ты что, онемела от счастья? – насмешливо осведомился Федот, постаравшись тем не менее придать голосу должный металл.

– Да, что-то мне невесело с утра, ты хоть на меня не сердись, а то мать все ко мне пристает, что замуж пора, а я что, хорошо хоть сегодня она в ночную смену, не будет канючить, а то совсем застебала, с утра вот я на реставрацию подалась, знаешь же, Дворец Культуры почти разрушился, левое крыло обвалилось, да мне лишь бы ее не слышать, а там даже весело, все студенты да школьники, а туда же, один школьник пристал…

Эка прорвало, думал Федот, выискивая краем глаза, куда швырнуть окурок, но урны не попадались. Он взглянул на башню. Карабинер пристально наблюдал за ним, опершись стволом о парапет, и Федот судорожно стиснул бычок в руке, ощутив резкое жжение в потной ладони. Карабинер вскинул оружие и навел его на Федота. Бинокль ему не выдали, нервно думал Федот, вот и высматривает мой окурок в прицел, гнида, только не сорваться бы, не побежать, спокойно, говорил себе Федот, ощущая противную ватность ног и ржавый привкус крови во рту.

– Что ты сказала? – спросил Федот, с усилием поворачивая скованную челюсть.

– Ты что, не слушаешь меня? И спросила, пойдешь ли ты на субботник в это воскресенье?

Федот заставил себя криво улыбнуться и ослабил хватку окурка, обошлось, кажется, и как это я забыл, что на башне карабинер?

– Чего я там не видел? – Федот чувствовал тяжелую слабость.

– Напрасно, собор ведь плющом зарос, вырубать его собираются, я туда и отправлюсь, там еще на стенах портреты интересные – люди какие-то печальные, а вокруг причесок у них колечки как из света…

– Это в старом парке, что ли?

– Да, возле входа в катакомбы, где, помнишь, Коляша заблудился, он там сухари прятал, да, видно, сейчас-то они уж давно кончились, а водой жив не будешь, там ведь вроде капало с потолка…

Башня осталась позади. Они свернули на Девятую Водосточную, на которой в квартале от площади Резолюции жила Стелла. Время приближалось к восьми, и вокруг было довольно пустынно, лишь изредка проезжали, дребезжа на выбоинах, потертые твисторы.

Федот до этого ни разу не бывал у Стеллы. Ему не пришлось об этом сожалеть – обычная кровать в пол-комнаты, газовая плита и террариум с годовалыми аскаридами.

Стелла подлила им раствора из банки и погладила малышек пальцем.

– Поешь простагландина, – сказала она и сняла с полки бутыль. – Спирт и стакан на столе.

– Зачем это?

– Полезно. Синхронизует половую активность.

Федот всыпал порошка в стакан, взболтал смесь, затем, двигая кадыком, выпил ее.

– Чувствуешь что-нибудь?

– Хорошо пошел, – ответил Федот и закурил. Быстро темнело, и Стелла включила бра. На ее правой щеке он увидел тень от носа. В тени слабо мерцал зеленый глаз, направленный на него. Другой косил на террариум.

1987

Пустота

Лицо Джо перекосилось от злобы.

– Ты, – зашипел он, – как ты мог!..

Мик отвернулся. Их создание, легкий, веселый бумажный змей взлетал все выше, тая в чистом синем небе и чуть трепыхаясь в потоке воздуха.

Джо размахнулся и ударил. Мик стал отбиваться. Они сцепились, ослепленные бешеной яростью. Джо визжал от боли – Мик вырвал ему клок черной нежной бороды.

А змей уже был еле заметен и летел над океаном.

– Я тебя ненавижу, – всхлипывал Джо, – я сам клеил планки, а ты…

– Я отпустил его, – ответил равнодушно Мик, смазывая ссадины йодом. – Разве ты не видел, как он был рад этому? Я знал, что это ему понравится. Это часть моей души, та, которая всегда рвется вверх. Впрочем, тебе этого не понять, борода.

Джо отнял у него йод, поглаживая ноющую челюсть.

– Ты все-таки свинья, – уже спокойно произнес он. – Что теперь Маша скажет? Ей так нравилось зарываться носом в мою бороду.

– Не переживай, почти не заметно, – усмехнулся Мик, – но Маша увидит и уйдет ко мне.

Он взял букашку и раздавил ее пальцами. Он чувствовал удовлетворение.

Взгляд Ференца стал жестким.

– Что она, одна, ваша Маша? – он встал и открыл окно, в которое сразу ворвался холодный ветер с океана, смешанный с водяной пылью ливня. Бумага с сообщением с материка взвилась и рванулась под шкаф.

– Вот что. – Ференц достал из стола фотографию. – Это целестина пантиникус. Займешься ей завтра. Иди.

Мик мрачно скривился и шагнул к двери.

– А про Машу забудь, она все равно не родит.

Кряжистый охранник проводил его до ворот, тщательно прикрываясь зонтом. Громыхнуло, и молния выхватила из темноты высокий забор и звездочки собачьих глаз, блестевшие из будки. Чугунная калитка захлопнулась за спиной.

На другой день утром Мик пришел на берег океана. Буря уже улеглась, и лишь стальные барашки разбивались о прибрежные камни. Ветер пронизывал до костей.

На крючке висела небольшая продолговатая рыба. Мик ощутил в ладони ее скользкий, покрытый тупыми отростками бок. Кровавый глаз косил на Мика с отвращением и злобой.

– Какая ты страшненькая, – констатировал Мик, – как на фотографии. Хочешь удрать? Ну плыви. Да, подруга, захвати-ка с собой кусочек моей души, тот, что погрязней.

Целестина пантиникус, не оборачиваясь, скользнула а глубину.

– Что все лучшее во мне умерло, с этим я согласен. Но что умерло навсегда – не могу поверить! – воскликнул Берти и швырнул сигару в волны.

«О чем это он? – машинально подумал Мик, стоя в тени смоковницы. – Кто у него умер?»

Мик остановился, будто впервые увидел Машу, и прислушался к себе.

– Ты подумал – какая я красивая, правда?

– Да.

– И как хорошо, что у нас будет ребеночек.

– Да.

– Что с тобой, милый?

– У тебя никогда не будет детей.

Маша отступила на шаг. Мик не смотрел на нее. Его внимание отвлек Берти, гонявшийся за бабочкой.

– Ты лжешь! – Словно издалека.

Берти очень старался. Но бабочка, видимо, решив, что вдоволь наигралась, полетела, вздрагивая, выше, выше и скрылась, а Верти, убитый, смотрел вдаль полными слез глазами.

– Откуда ты знаешь? – Отчаянно.

– От Ференца.

Она побежала, побежала, а Мик смотрел ей вслед.

Берти забыл про бабочку и догадался, что Маша бежит к берегу.

– Куда же ты, Маша, вода холодная! – закричал он и припустил за ней, размахивая сачком и что-то выкрикивая, наверное, что-то очень смешное, потому что Маша вдруг остановилась, обернулась, секунду с недоумением глядела на Берти, а затем, схватившись пальчиками за подол платьица, звонко и радостно засмеялась.

1987

Семейные сценки

(рассказ-пьеса)

1%

Если бы Сеня не боялся смерти, ему было бы все нипочем. Вместо этого он исправно ходит в контору, вечером смотрит телевизор и чувствует себя отлично. Он член профкома, а его жена – гляциолог и недавно привезла из пустыни очень редкий череп индийского слона. А может, она спелеолог и спускается в пещеры с фонарем на оранжевой каске, их еще кирпичный завод выпускает. Директор завода – известный извращенец и по субботам приходит к Сене, они играют в карты и обсуждают цены на питьевую воду.

«Что-то вода опять вздорожала», – говорит директор. «Мда-а», – отвечает Сеня. Еще они едят великолепную жирную саранчу, недавно из Африки, Сеня за ней час в магазине стоял. Директор ест, и ножки похрустывают у него на зубах. Они неестественно блестят, потому что из молибдена. У директора знакомый врач в больнице, он ему кирпичи для сарая продал. А врач ему, значит, зубы. Крепкие, что твой лоб, приятель.

2…

Но тут вошел Алеша, и вздрогнула ваза в серванте. От сквозняка.

– Лексей, дружище! – воскликнул просветлевший Кеша. – Выпьешь с нами? Дистиллированная!

– Плесни, чего уж там, – устало ответил Алеша и раздавил на стене клопа.

– Вот полотенце, – сказал Сеня.

Алеша вытер с пальца кровь и оседлал табурет.

Кеша с любовью смотрел на гостя. Он ему явно нравился – сильный и смелый душою, всегда начеку. А что угреват – так это у всех, вон у Сени на лбу свищ, довольно, впрочем, приятного оттенка, этакий лиловый с зеленью, нежной, как у помойных мух.

Алеша смаковал напиток. Лицо его расцвело мощным и устойчивым чувством всепрощения. Он готов был полюбить даже самого последнего хромого таракана на этом столе.

– Как в лаборатории? – участливо поинтересовался Сеня, тасуя карты.

– А что там может быть? – Алеша ласково почесал у себя за ухом. – Как я понимаю, Людмила еще не появлялась?

– Ясно, нет! Ты бы ее сразу приметил, егозу, – ответил Сеня жуя.

#3

Но тут вошла жена, и Сеня вздрогнул. Он даже вскочил и стал предлагать Светочке саранчиные мозги.

– Поверишь ли, кошечка, стоял всего час, – бормотал он, кутаясь в дырявый халат. Под ним ничего не было.

Светочка с минуту стояла молча, прислонившись рюкзаком к двери, и потерянно взирала на стол, над которым возвышался графин.

– Налей, – сказала она наконец и стащила с ног сапоги, измазанные глиной.

– Ох, – простонал Сеня, – ну и свинья же этот Кондрат, опять глину по нашей улице возил. – Вы представляете! – Сеня взмахнул руками и схватил графин. – Я ему говорю позавчера – ты зачем, паскуда, здесь глину возишь, не смей нашу улицу пачкать!

Светочка залпом выпила полный стакан и зажевала саранчой. Потом она схватила Сеню и куда-то его потащила. Его рука долго цеплялась за косяк, но вскоре и она пропала в темноте.

Кеша виновато хрустнул ножкой насекомого.

– Я пойду, пожалуй, – сказал он печально, поднялся и натянул когда-то черный, а теперь побелевший от кислотных дождей плащ.

4+

Алеша смотрел на огни в соседних домах и пытался представить людей, которые там живут. Но видел лишь Веру и печального директора. «Видно, все одинаковы, – подумал он без выражения. – Ты или я – все умрем от передозировки». Алеша вдруг решил, что его сейчас очень хорошо видно с улицы, и поспешно задернул штору. Сердце учащенно стучало.

Из спальни послышались приглушенная ругань Светочки и всхлипы Сени. Вскоре он смолк, а Светочка вышла со следами гнева на тонком сероватом лице. Она взглянула на Алешу с симпатией. Того мороз подрал по коже.

– Мне пора, – сказал он как можно равнодушнее и двинулся к выходу.

– Постой, Леша! Я же не показала тебе еще свою находку. Светочка нежно коснулась его живота и извлекла из рюкзака череп, смахивающий на человеческий.

Алеша отшатнулся, с ужасом чувствуя, что у него по левой ноге течет что-то теплое.

– Мне пора, – повторил он, едва ворочая языком, скорее чисто механически, потому что сапоги его словно приросли к полу.

– Нет, ты так просто не уйдешь, – простонала она, внезапно осознавая, что у нее мокрые пальцы.

Алешу словно током прошило. Он сдавил Светочку сильными руками, так что та захрипела от страсти, и, швырнув ее на пол, бросился к двери. Ручка оторвалась, когда он ее дернул.

– Ты знаешь ли, милый, чей это череп? Это наш предок, гомо сапиенс.

5?

Но тут вошел Кондрат, и Светочка вздрогнула и напряглась.

– Хе-хе, – сказал он и увидел на батарее алешины штаны, – не ждали?

Из спальни появился Сеня. Он доплелся до стула и бросил на Алешу благодарный взгляд. Тот натянул одеяло до подбородка и отодвинулся от Светочки.

– Кондратий Иваныч, – сказал Сеня заискивающе, – я болен и не смогу принять участие в строительстве стадиона.

– Плевал я на ваши болезни, отрезал Кондрат. – Стадион нужен всем, и вам в том числе, Семен Пантелеймоныч. А если не вам, так вашей дочке. Где, кстати, Людмила?

– Сейчас должна прийти, Кондратий Иваныч, – поспешно сказала Светочка, протягивая руку к халатику. Кондрат демонстративно уставился на картину «Полярный растворитель», засиженную клопами.

6$

Но тут вошла Людмила, и Алеша вздрогнул. За ней ввалился директор.

– Шляпу, понимаете ли, забыл, – пробормотал он и стал рыться на полке.

– Здорово! – воскликнула Людмила. У нее был легкий и чистый голос и личико нежно-серого цвета. – Сегодня мы писали сочинение на тему трудового подвига в поэзии. Вот послушайте:

Тяжелый бетон сквозь поры сочится,

Он – пот трудовой, им рабочий гордится.

Бетонище с потом был смешан обильно,

Опоры он держит и мощно, и сильно.

В грядущее мост устремляя бетонный,

Мы движемся вдаль широко, неуклонно.

Никто никогда нам не помешает,

Лишь рыба бессильная пасть разевает.

– А рыба – это, так сказать, образ чего-то этакого? – спросил Сеня, под взглядом Людмилы смазав конец своей реплики.

– Ты глуп, однако, – скривилась Людмила и плюнула от досады. – Это же стихотворение, а не чего-то этакое! Понимать надо.

Она обернулась к Кеше.

– А Вам-то, Иннокентий Петрович, понравилось?

– Конечно-конечно, Людочка, – промямлил директор, тиская шляпу, – особенно это, как там… ну, про опоры.

– Ах, Иннокентий Петрович, дайте я Вас расцелую! – вскричала польщенная Людмила и принялась горячо целовать директора в губы. Тот оторопело смотрел на Сеню и комкал шляпу.

Кондрат брезгливо играл тростью. Сцена затягивалась.

7!

– Почему, черт возьми, у вас ручка оторвана?! – внезапно завопил Кондрат, так что все вздрогнули, а директор, собравшись с силами, кинулся к двери и стал ее открывать, правда безуспешно. Наконец он обернулся и обратил к Сене молящий взор. Тот пожал плечами и что-то промычал.

– Это я ее сломал, – замирая, объявил Алеша.

– Алешенька, – взволнованно проговорила Людмила, – вылезайте из кровати немедленно. Где Ваши брюки?

Алеша замялся.

– Они еще не высохли, Люда, – отвернувшись, смущенно ответил он.

– Чепуха, я их сейчас утюгом, – сказала Людмила и, взяв штаны, принялась их гладить.

– В общем, – заявил вдруг Кондрат, все это время недовольно взиравший на Алешу, – приходите все на стадион. Спецодеждой и инструментом обеспечу. Не придете – пеняйте на себя. И Вы, Иннокентий Петрович, – обратился он к остолбеневшему директору.

Кеша схватился за сердце, прислонился к стене и осел на пол, ловя ртом воздух.

– Вам не выделят путевку в Урюпинск, – прищурившись, выдавил из себя Сеня, и уши его побледнели.

Кондрат сатанински захохотал и открыл дверь ножом.

– Вы хмырь, – бросил он, и шаги его затихли внизу. Все молчали. Кеша, пожевавший какую-то таблетку, пошатываясь и хрипло дыша, вышел, не проронив ни слова. Алеша, натянув под одеялом штаны, перелез через сумрачную Светочку и быстро оделся.

– Заходите почаще, – сиплым голосом сказала Светочка и засучила ногами.

Сеня кивнул Алеше и ушел в туалет.

– Я Вас провожу, – сказала Людмила. Они вышли на лестницу и стали спускаться. Ступеньки освещались одной тусклой лампочкой. Было уже довольно поздно и тихо.

На одной из площадок Люда остановилась у окна.

– Ты так давно у меня не был, уже восемь дней, я считала, а ты пришел и с мамой…

Он чувствовал ее горячее дыхание на своей шее.

– Здесь пахнет кошками, – тоскливо проговорил Алеша. На фиолетово-черном небе он вдруг увидел крохотную желтую звездочку. Она едва заметно мерцала, время от времени исчезая в густых клубах гари и дыма.

– Скоро выпадет снег, – сказал он.

1988

Небесный булыжник

Боб в бешенстве вскочил во флаер и рванул за рычаг. Внизу понеслись приземистые водонепроницаемые строения. Тяжелый, влажный ветер ударил в ветровое стекло.

«Почему именно я? – с тоской спрашивал себя Боб. – Вошел в доверие, называется! А теперь тащись с аннигиляторами на Сатурн и монтируй их там чуть не месяц!»

Наконец показался космопорт.

Ракета оказалась гулкой и пустынной, даром что небольшого размера. Но надо отдать ей должное, буравила космос она резво.

Боб уныло смотрел на Сатурн, на глазах увеличивавшийся в угловых размерах. При этом, как ни вертел Боб штурвал, ракета упорно направлялась прямо в кольцо астероидов. Хорошо, хоть работал бортовой аннигилятор.

Пробравшись через космический мусор, Боб включил тормозные двигатели. Однако те молчали. Боб подергал ручку и выругался. «Положительно не везет! – решил он. – Сопляки, не умеют ракеты делать».

Двое местных жителей сидели на завалинке и курили.

– Смотри-ка, опять булыжник свалился. Эх, побаиваюсь я что-то. Как бы на хату не упал.

– Нешто, авось пронесет. Да и камень-то малой, эк слабо жахнуло.

– И когда это ребята с Земли аннигиляторов понаставят? Совсем жизни не стало.

– Скоро начнут, тадысь по радио объявляли.

1986

Филин в космосе

драматический сценарий

1 серия

Сцена 1. Пионер

– Я ваш должник, каптейн, – искренне произнес Тоби Робертс, пробираясь вглубь капитанской рубки.

– Э, да что там, – буркнул Джон. – Эй, Фрэнк, запускай!

Раздался скрежет стержней в реакторе, и, сопровождаемая ревом реактивной струи, ракета поднялась в небо. Вернее, неба не было вовсе, ибо описанный старт происходил с одного из спутников Урана. Спутник был искусственным.

– А летим-то куда, каптейн?

– Земля, экватор.

– Чего? Да что ты забыл в этой дыре? Там же и горло-то промочить негде!

– Что поделать, заказ. Нанялся – вози. Да и платят прилично – Земля, это ведь тебе не Плутон какой-нибудь, там опасно.

Джон зевнул, перевел корабль в автоматический режим и ушел. Ракета бесшумно рассекала пространство и время, увертываясь от метеоритов, комет и прочих небесных тел.

Тоби Робертсу вспомнилось детство. Вот он бороздит лужок на Марсе. На пути у него высокий баобаб, а на нем огромных размеров страусник, в котором прижился нанду. Тоби окликает его и вскарабкивается на его покрытую перьями спину. Они несутся по лугу, вспугивая птиц киви и шерстистых носорогов. Но тут Тоби Робертс заснул, убаюканный мерным тарахтением атомного переборок.

Разбудил его страшной силы толчок. Это ракета, приземляясь, попала в смерч и едва вырулила на площадку. Джон, разметавшийся по пульту управления, привычно принял вертикальное положение и бросил Тоби Робертсу комбинезон.

– Облачайся.

Тоби подошел к иллюминатору и присвистнул.

– А что ты хотел? Пустыня, она, брат, и есть пустыня. На севере, впрочем, есть горы, да и озерцо, судя по сорокалетней карте. Авось не высохло.

Тоби Робертс промолчал.

– Я тебе тут кой-чего собрал, – Джон принес мешок, в котором что-то позвякивало, – да и оружие не помешает, – он снял с пояса солнечный пистолет. – Одним словом, на первое время хватит.

Ветер, острый и горячий, ударил Тоби в лицо.

– Тебе пора идти. Слышишь, это шум гравилета.

Тоби Робертс глянул на компас.

– Что ж, начнем новую жизнь, – усмехнулся он и побрел на север.

Сцена 2. Мутант

– Что же было дальше?

– Дальше? – лицо Эндрю вдруг поскучнело. – Дальше ничего не было. Я приехал сюда и вот уже месяц без дела. – Он медленно помешал в стакане ложкой. – А как же ты? Что было с тобой за эти четыре года?

– Ты же знаешь, мне повезло с распределением…

– Повезло? Раньше ты считал, что Земля – не лучшее место для исследователя!

– Так было раньше.

– Здесь ты будешь жить, – сказал пилот, делая круг над озером. – Если надоест все время быть одному, слетай к местной достопримечательности – в горах живет некий отшельник. Никто о нем ничего не знает.

Фрэд разглядывал окрестности из кабины гравилета. Лес, горы, на юге пустыня.

Прошел год. Фрэд уже заканчивал сбор материала и через месяц предполагал улететь на родину. Напоследок он решил наведаться к отшельнику, сел во флаер и вскоре был на месте.

Тот жил в небольшом деревянном домике, довольно прочном на вид. Фрэд постучал в дверь. Открыл ему человек лет тридцати. Ничего в нем примечательного не было, разве что бурая борода, несколько всклокоченная.

Фрэд представился.

– Робертс, – бросил хозяин.

Фрэд вошел и развалился в тростниковом кресле. Робертс не сводил глаз с двери.

– Я мутант, – сказал Фрэд, осматривая скудную обстановку комнаты. Не говоря ни слова, отшельник подошел к шкафу и извлек из него солнечный пистолет.

– Что вы на меня уставились, будто я сказал вам, что я вурдалак? Я всего лишь экстремалист-мутанолог, эк-мутанолог или просто мутант. Робертс вдруг рассмеялся и плюхнулся в другое кресло.

– А я уж подумал, что еще один… – он осекся и добавил: – В одиночестве, знаете ли…

В этом момент отворилась дверь, и Фрэд увидел девушку в набедренной повязке. Что-то в ее лице поразило Фрэда.

– Ценю ваш юмор, – сказал он.

– Меня зовут Николь.

– Еще через год я вернулся сюда и написал книгу.

– Я читал ее. Но где ты достал факты о скрещивании эволюционного и эк-мутанта обезьяны?

Фрэд помолчал.

– Ведь Николь родила мне дочь.

Сцена 3. Полигон

– Да, вполне, – ответил Уилл. – Можете не сомневаться, через неделю место для полигона будет найдено.

– Отлично. На Земле вас встретит наш эксперт и выделит вам для поисков свой флаер.

Песчаная буря улеглась, и на западе Уилл увидел красный диск вечернего солнца. В нескольких километрах вырисовывался город, но даже отсюда видны были разрушения, причиненные ему временем. От постоянных горячих суховеев он поблек, посерел, лишь местами отсвечивая стеклами.

Флаер был цел, и это обстоятельство вывело Уилла из состояния депрессии. Буря налетела столь внезапно, что Уилл с трудом посадил его, хотя вряд ли это можно было назвать посадкой, настолько неуправляем был полет. Нужно было спешить. Приближалась ночь, а в пустыне, тем более на Земле, ночь чрезвычайно холодна. Это неудивительно – атмосфера разреженна, и прошел не один день, прежде чем Уилл привык к этому сухому, то обжигающему, то леденящему грудь воздуху.

Через три дня Уилл оказался на 60-й параллели, в Атлантическом океане. Здесь он обнаружил то, что ему было нужно: обширная равнина, с трех сторон окруженная хребтами. Разрушение мало отразилось на них за последние миллион лет, и Уилл был уверен, что они простоят еще столько же, с учетом изменяющихся внешних условий. На этом голом пространстве не было ничего, кроме песка, принесенного из пустыни.

– Уилл? – воскликнул Пол. – Не ожидал вас так скоро. Надеюсь, все благополучно?

– Совершенно. Местечко – лучше некуда. С трех сторон горы, растительности никакой; опасности со стороны аборигенов тоже.

– Кстати, о местном населении. Вам не довелось встретиться с дикарями?

– Нет, почему же. С одним из них я повстречался.

– Ну и… – встревожился Пол.

– Я был вполне готов к этому, ведь вы меня предупредили. Конечно, ему не удалось меня одолеть. – Уилл положил руку на оружие.

– Ну и замечательно. Пойдемте в кафе. Между прочим, наше кафе – лучшее на этой паршивой планете.

– Потому что других нет вовсе?

– Верно, черт возьми! – рассмеялся Пол.

Сцена 4. Город

Старый, заброшенный город был небольшим. Его холодные, серые здания тускло блестели окнами в лучах красного заходящего солнца. Холодало. С пустыни подул пронизывающий ветер, стуча песчинками по стеклам.

Рассел поставил флаер на широком балконе последнего этажа. Дом был одним из самых высоких, и отсюда открывалась величественная картина пустого города.

Рассел открыл дверь и вошел в квартиру. Тьма быстро сгущалась, и он зажег фонарик. Это была гостиная. В углу стоял стол, покрытый толстым слоем песка и пыли. На полу валялся небольшой пластиковый ящик, и Рассел открыл его. В луче фонарика блеснули стеклянные глаза игрушечного медвежонка.

Рассел взобрался на ящик и закрепил фонарик на свисавшем из дырки в потолке куске провода. Темнота расступилась, и Рассел заметил в другом углу массивный шкаф. На нижней полке его он обнаружил пустой пакет из-под молока.

Он вышел на балкон. Было уже почти совсем темно. На западе высовывался багровый кусок огромного солнца. Окна бросали на землю последний кровавый отсвет.

Рассел достал из флаера нож, банку ананасового сока и приемник и вошел в квартиру. Сбросил со стула песок, вынул из ящика медвежонка и посадил его на крышку, которая стала столом.

Приемник тоскливо забулькал и что-то засипел. «Наша передача для Плутона подходит к концу…» Рассел вспорол банку и залил в глотку порцию сока. Дверь в соседнюю комнату скрипнула и открылась.

Он не ощущал себя одиноко.

Сцена 5. Хемфри

Сейчас, когда прошло уже почти пятьдесят лет с того времени, конечно, трудно что-либо утверждать наверняка. Но я хорошо знал Хемфри Эйнсворта. Сейчас говорят, что это он во всем виноват. Может, это и правда.

– Это не просто исследование какой-то части природы, а нечто большее, это настолько больше, что… Ну, в общем, я должен ехать.

– Но, Хемфри, ведь это же единичный случай…

Эйнсворт нетерпеливо взмахнул рукой.

– …К чему может привести твое вмешательство, если, допустим, существуют эти мутанты, ты подумал?

– Я ученый, а не… – Он раздраженно глянул в стакан с остатками яблочного вина. – Какое мне до этого дело, черт подери?

Это была наша последняя встреча. Спустя месяц он погиб на Земле, но узнал я об этом только в 65-м году. Я прилетел на Землю, когда в северном полушарии была весна. Один мой приятель на земной станции посоветовал отправиться в горы. «Лес спасет тебя от суховеев», – сказал он. И добавил: «Кроме того, там встречается вода». В горах действительно оказалось неплохо. Правда, поначалу от недостатка кислорода у меня болели легкие, но скоро я привык к этому. Карта, которую я раздобыл на станции, оказалась очень старой, и на ней крестиком была отмечена какая-то точка. Я решил проверить, что она обозначает.

– Хемфри Эйнсворт? – переспросит Робертс. – Я помню его, хоть это было много лет назад. Да вы пейте, такого ведь теперь нигде не найдешь.

– Хорош, это правда.

– Хемфри жил у меня целый месяц. Жил… Он целыми днями ходил по лесам. Целью его прогулок я не интересовался, хоть и знал, что он ищет мутантов, ведь он расспрашивал меня о Николь… – Старик замолчал и долго пил из стакана.

– Он нашел их.

– Да. И снял со своего флаера все элементы, и сделал из них солнечные пистолеты. Я помог ему в этом.

– Эти чертовы мутанты использовали их блестяще. Они захватили станцию, перебив всех служащих.

– Вот как? – в глазах Робертса на мгновение блеснул огонек.

– Потом их, конечно, уничтожили, всех до единого. Иначе не получилось, а может, они просто не хотели.

– …Пойдемте.

Неподалеку от дома, окруженные зарослями, стояли три могильных холмика.

– Я нашел его через неделю после того, как он стал жить с мутантами. У него был прожжен череп. …Здесь Николь. Она умерла при родах… Ее дочь прожила несколько дней.

– Какой была эта девочка?

Робертс помолчал.

– Обыкновенной. Это был обычный ребенок.

Сцена 6. Филин в космосе

Гарри не любил эти огромные пассажирские лайнеры, которые бороздили космос на допотопных скоростях. Но уже в который раз ему пришлось лететь на одном из них, причем в этот раз ему явно не повезло с соседом по каюте. Им оказался жизнерадостный старикашка лет семидесяти. При знакомстве этот тип не без гордости произнес:

– Фулдоф Сториз.

Гарри равнодушно развалился на кровати и стал потягивать безалкогольный напиток «Буратино».

Старик, не ожидавший такой реакции, обиженно уткнулся в какую-то брошюру и молчал весь день.

К завтраку Гарри, разумеется, не успел. Как на всяком приличном лайнере, он кончался в девять часов. Когда Гарри, голодный и злой, присосался к бутылке с «Буратино», Фулдоф Сториз неожиданно сказал:

– Не желаете ли отведать жареной курочки?

Гарри едва не поперхнулся.

– Много лет назад, – продолжал между тем старикан, благосклонно наблюдая, как Гарри поглощает курицу, – я тоже едва не умер с голоду, находясь в одноместной ракете.

– Да ну? – изобразил удивление Гарри, желая отблагодарить Фулдофа за курицу.

– Да, да, мой юный друг, – ответствовал величественный старик. – В те давние времена у меня была своя ракета, и я пилил на ней пространство в любом из возможных направлений. А чтобы мне не было скучно, со мной летали шимпанзе Николь и старый филин Вурдалак. Однажды я решил побывать на Земле – знаете, этакая сухая планета, вроде вторая от Солнца. И вот моя развалина оказалась в горах и, представляете, я встретился там с местным жителем, неким то ли Гербертсом, то ли Генрисом; он, правда, был эмигрантом, зато жил там без малого пять лет. При посадке моя ракета едва не рассохлась, и он умело ее починил. Но, к сожалению, наше приятное знакомство несколько омрачила болезнь Николь: с нее вдруг опала шерсть, и она чахла с каждым днем. Все дело, видимо, было в том, что после климата моей ракеты условия жизни на Земле показались ей не по вкусу. А вы были на Земле, молодой человек?

– Нет, не довелось.

– То-то и оно. Сейчас мало кто там бывает, разве что всякие искатели приключений вроде меня. Ну так вот, скоро мне там наскучило, – опасности тоже надоедают – и я улетел. Но мой старый филин, не выдержав разлуки с подругой, умер, и я остался совсем один, – глаза Фулдофа засветились грустью. – Я выпустил его в космос, чтобы он вечно летал, как в молодые годы на Плутоне.

Старик налил себе «Буратино» и медленно, подавляя рыдания, выпил.

– А когда же Вы чуть с голоду не умерли? – спросил Гарри.

Старикан раздраженно взглянул на него.

– Вовсе я не умирал с голоду, – сердито ответил он, – с чего Вы взяли?

2 серия субтитр: Истребление (микроповесть из гипержизни)

Сцена 1. Весна

Ола спросил у Мока, почему в городе никто не живет, а если не живет, то зачем он нужен и откуда он взялся. Старый учитель ничего не ответил. Наверное, не знал. А может, не хотел говорить. Это было еще весной, кажется, в первый день, когда стало тепло. Тощие змеи, вмерзшие в лед, оттаивали и, возвращаясь к жизни, неподвижно валялись в лужах, почти не обращая внимания на Олу, поддевавшего их сапогом. Первые вороны вернулись из теплых краев и охотились за костлявыми леммингами. Ола спросил, почему они не едят змей, и мама сказала, что весной те несъедобны, потому что у них одна кожа, и больше ничего.

– Мама, почему чуши приходят только ночью?

Чуши стояли в тени большого платана и на лужайке позади будки, из которой, испуганный, выбрался Хок и прижался к крыльцу.

Эта ночь была влажной и звездной. Ничего странного – вечером прошел дождь и оставил после себя блестящую лужу. В ней купались пиявки и крошечные головастики, Ола видел их сам, когда посветил в воду фонариком. Тени под деревом дышали и терлись о кору.

– Ола, принеси шарик.

Хок улыбнулся и зевнул. Когда-то давно Лиле надоели чуши, которые залезали в форточки и бродили ночью по комнатам, тихо сопя и скрипя половицами. Они питались крысами.

– А почему ты не захотела, чтобы чуши спали у нас?

– От них плохо пахнет, сынок, – ответила Лила и разбила шарик. Вздох пронесся над садом – чуши расходились.

Сцена 2. Астролог

Старый Мок жил возле самого города, в небольшом двухэтажном доме, располагавшем отдельной обсерваторией с телескопом, труба которого торчала сквозь дыру в черепице. Мок нашел телескоп, будучи еще молодым.

Ола зашел в жилище Мока и поднялся на второй этаж по трухлявой лестнице, чудом еще не обвалившейся.

– А-а-а, – со скрипом протянул учитель и кряхтя перевалился с кровати на стул, зацепив при этом бородой карандашницу в виде печной трубы, стоявшую на краю стола. Старик разразился проклятиями, состоявшими большей частью из незнакомых Оле слов.

– Папа! – воскликнула девочка, смотревшая в телескоп. – Не ругайся, ведь она не разбилась.

– Не учи меня, Хена! – осадил ее Мок. – Девчонка! Ну ладно, ладно, давай лучше есть. Ола, доставай пищу.

Ола вынул из сетки сверток.

– Это молодая кошечка, учитель. Мама ее сготовила специально для Вас.

Ола подошел к девочке и поцеловал ее в ухо.

– Ты мне нравишься. У тебя красивые волосы.

Хена покраснела и засмеялась.

– Хочешь посмотреть в телескоп? Там звезды.

– Я уже видел.

– Хена, убери руки, – прошипел, давясь, старик и отхлебнул жидкости из реторты, – и ты тоже хорош, вот скажу маме. Или Нела тебе уже не нравится?

– Учитель! – вспыхнул Ола. – Вы великий ученый, но позвольте мне самому решать, люблю я Нелу или нет.

– Дерзкий мальчишка! – взревел Мок. – М-м-м!

Он подавился и стал гулко кашлять. Ола бросился Моку на помощь и начал колотить его по спине.

– Отвяжись, змей! – он схватил Олу за шиворот и спустил его о лестницы. – И не смей больше здесь появляться, мерзкий …!

Лестница не выдержала и с грохотом обвалилась, подняв облако едкой пыли.

Сцена 3. Ночь

– Ты не ушибся? – спросила Хена.

– Чепуха, – сказал Ола, – со стариком иногда бывает.

– Где ты живешь?

Ола показал на дорогу.

– Если идти по ней полдня, то слева увидишь мой дом.

Зеленые глаза Хены чуть-чуть светились в темноте. Ола погладил, ее по щеке, она поцеловала его в ладонь и сказала:

– Куда ты пойдешь, ведь уже ночь. Оставайся, Ола.

Хок негромко тявкнул, подошел к Хене и лизнул ей руку.

– Ты и Хоку понравилась, Хена.

– Пойдем. За домом есть куча сена, папа нарезал его сам, для Морды. Сказал, что скоро придет зима и ему нечего будет есть.

Сено оказалось теплым и мягким.

– Ты как здесь очутилась, Хена?

– Папа давно жаловался, что все его забыли и ему скучно, вот мама меня и отправила. А ты у него учишься астрологии?

– Не только. Он рассказывает мне про зверей и птиц, про странных людей, которые живут на юге. Но в основном о звездах.

Ола так часто видел звездное небо в телескоп, что мог бы говорить о нем очень долго, но сейчас он чувствовал тепло Хены, и сказал:

– Ты славная. Мне даже кажется, что я тебя люблю.

– Правда? А кто эта Нела?

– Дочь Беты Хенц, что живет возле реки. Ей девять лет.

– Мне уже скоро десять. Она твоя невеста?

– Забудь о ней. Она сейчас далеко, к тому же, наверное, уже спит.

– Ты хочешь меня?

– Очень. Как ты догадалась?

Хена тихо засмеялась и поцеловала его в скулу.

– Глупый. Тебе сколько лет?

– Уже почти одиннадцать.

– А такие вопросы задаешь.

Оле стало досадно, и он отвернулся. Настоящий мужчина никогда не покажет своих желаний, тем более девчонке.

– Не сердись, Ола, я больше не буду. Я тоже тебя хочу. А Хок не будет подглядывать? – шепотом спросила она.

– Он воспитанный пес, – тоже прошептал Ола, – только почему-то говорить не умеет.

Сцена 4. Осень

Пришла осень.

– Посмотри, Ола, какая желтая вишня.

Это Хена. Оле кажется, что сейчас она улетит вместе с ветром.

Холодный осенний дождь. Мама уже не вешает белье в саду, на веревке. Продуктов должно хватить на всю зиму – урожай был хороший, и Ола с некоторых пор смотреть не мог на тяжелые, хрусткие яблоки.

– Мама, как Нела?

Лила вздохнула.

Ола гулял с Хоком в лесу и недалеко от оврага нашел мертвого чуша. Он лежал возле акации, уже опавшей и черной, с прилипшими на мягких, щетинистых боках желтыми листочками, сырыми и мятыми. Толстый волк обгладывал его заднюю ногу.

Оказывается, осенью чуши умирают, и другие звери едят их всю зиму. Вечером Ола рассказал об этом маме.

– И правильно делают, – ответила Лила, – а то шастают по саду, воняют, – и продолжала варить в тазу огромные сливы.

Сцена 5. Истребление

– Ола, помнишь, ты спрашивал меня о городе?

Старый Мок был совсем слаб, он лежал на кровати и потягивал из стакана эликсир.

– Город мертв уже много тысяч лет, мне сказал это человек, который прилетел с неба.

– Когда?

– Давно, ты еще не родился к тому времени. Я скоро умру, мне уже больше тридцати дет, и десять из них я живу в этой доме… Нас было много молодых, здоровых мужчин, еще больше женщин, и как будто мы родились уже взрослыми…

Хонк криво усмехнулся.

– Слушай меня! – сказал он. – Пока я жив, твой фокус не пройдет, хоть ты и прилетел с неба. Я все сказал.

Мы находились недалеко от лагеря, в маленькой лощине. Хемфри хотел уничтожить станцию, расположенную в неделе пути от становища. Когда Хонк спросил его, зачем это нужно, Хемфри ответил, что так повелел великий бог Ине, голос которого он слышал этой ночью. Но что было Хонку до великого бога, в которого он не верил, считая того выдумкой Хемфри? Он был совсем неглупым, этот Хонк, недаром он стал вождем нашего племени, да и кому хочется умирать летом, среди верных подданных и жен?

Хемфри ответил:

– Ну что ж, в таком случае тебе недолго осталось жить.

Хонк осклабился.

– Вот, смотри, – Хемфри достал из кармана своей шкуры какой-то предмет, – эта штука убивает на расстоянии.

В следующую секунду соседнее дерево, срезанное у основания, стало падать.

– Но дело в том, что меня ей убить нельзя, – он нам и это продемонстрировал, – так что выбирай. Короче, – жестко добавил он, видя, что Хонк находится в оцепенении, – меня невозможно убить вообще, а кто попытается сделать это, сам погибнет. Такова воля Ине.

– Я не знаю, зачем Хемфри хотел уничтожить станцию. Кто может знать что-нибудь о людях, живущих на звездах? Он собирался убить своих соплеменников и заставил нас взяться за оружие, которое он изготовил. Хемфри сказал, что мы легко овладеем станцией, но он ошибся, и нас осталось только двое – я, чисто случайно, и он, потому что был неуязвим. Хемфри почти физически страдал от этого поражения, но мне ничего не говорил – разве мог я что-либо понять? А на полпути в стойбище я убил его.

– Как? – удивился Ола.

– Очень просто. На его оружии оказался переключатель мощности. У преступления, совершенного Хемфри, не было оправданий. Подбрось дров в огонь, 0ла. Сегодня очень холодно…

– Я остался единственным мужчиной в племени. Осенью мы стали жить отдельно, ведь к тому времени я нашел много теплых домов неподалеку от города. Я не сказал Лиле о том, что убил Хемфри – когда он жил в стойбище, она была его женой. Весной у нее родился ты.

– Хемфри был моим отцом?

– Да. Тяжело жить среди женщин. К лету я уже не мог быть им полезен – по хозяйству они справлялись и без меня… Как светло, наверное, пошел снег… Ола, мне кажется, что в чем-то Хемфри был прав, ведь у него была цель…

Снежинки опускались на влажную землю и таяли. Но их было очень много. Скоро они покроют поле, дорогу, и те станут совсем белыми.

1987

FeCl_3

Петра Сидорыча очень раздражало послевоенное устройство Курляндии. Он приходил к соседу по квартире и говорил грустно:

– Вот ведь жизнь какова.

Сосед Прокофий Кузьмич отрывался от позавчерашней газеты и отвечал:

– Читали про турецкий вопрос? Опять басурманы на восток пошли. И чего им в мазанках не сидится, не понимаю.

Петр Сидорыч вздыхал, зажигал керосинку и заводил патефон. У него была любимая пластинка, которую он всегда ставил на аппарат, обложка ее очень давно истрепалась, и никто не знал, кто же так печально и скорбно пел хором под гениальные звуки клавесина и блок-флейты сопрано. Марфа Валентиновна, заслышав голоса, тоже приходила, садилась в уголок на стул и тихо сопела. Глаза ее наполнялись слезами и блестели в темноте.

И на кухне никто не шумел, потому что жили они втроем одной семьей, жили давно и дружно. Ни у кого из них родственников уже не осталось после того, как внебрачная дочь Прокофия Кузьмича умерла от воспаления легких. Она жила с матерью в Мценске, где много лет назад Прокофий Кузьмич был в служебной командировке. Прошлой осенью, в ноябре, Прокофий Кузьмич получил телеграмму и поехал на похороны. Вернулся через неделю сумрачный и погрузился в чтение строительной литературы.

А на дворе уже стояла ранняя весна, и улицы покрылись слякотью. В прохудившийся ботинок Петра Сидорыча натекала вода, и он сушил его по ночам на батарее.

Петр Сидорыч работал в химическом институте слесарем, и каждый день, кроме воскресенья, внимательно читал отпечатанный на машинке текст, красовавшийся на двери в туалет: «Убедительная просьба! Тов. мужчины, не выливайте в туалете хим. реактивы (FeCl_3 и т.д.). – После такого слива очень тяжело и вредно убирать уборщицам, портится саноборудование». Чем-то этот призыв его раздражал, может быть, тем, что его, не имеющего хим. реактивов, убедительно просят не выливать их. При этом ему представлялся молодой нахальный химик, пробирающийся в туалет с огромной колбой, доверху заполненной FeCl_3. Как выглядит это вещество, Петр Сидорыч не знал, но полагал, что это мерзкая, липкая зеленая жижа, которую невозможно отскоблить от саноборудования.

Тринадцатого марта Петр Сидорыч вдруг разозлился и оторвал эту бумажку от двери. Он принес ее домой и приклеил на внутренней поверхности бачка, под водой, чтобы она не попадалась ему на глаза.

– Марфуша, у тебя есть хим. реактивы? – спросил он Марфу Валентиновну. – FeCl_3 и так далее?

– Господь с тобой, Петя, – испуганно ответила Марфа Валентиновна.

– Вот и замечательно, – облегченно вздохнул Петр Сидорыч и отправился на пруд топиться. Отшагав половину расстояния, он вспомнил, что лед с пруда еще не сошел, и свернул в пивную.

1987

Жизнь и смерть реставратора Степы

1. Однажды Степа получил отповедь.

– И ведь совершенно зря и понапрасну пострадал морально, – сказал Степа. А дело было так. Дела даже не было, а так, эпизод. Степа работал реставратором в одной из местных контор, и это, натурально, обязывало его по утрам напяливать комбинезон и каску поверх головы. И каска эта его изрядно смущала и ограничивала полет мысли, натирая до ссадин уши.

– Я не желаю с этим мириться, – заявил Степа и пошел к начальнику участка, но начальник не прочувствовал ситуацию, потому как он не любил Степу за то, что Степа носил на спецовке значок «Отличник спецподготовки», а у начальника в коллекции такого не было. Он сказал довольно резко: «Я, точно, в поте лица и тела добываю вам, Степан Андреевич, стройматериалы и инструмент, чтобы вы имели все условия для производительного труда. Где ваша пролетарская сознательность?»

Степа ушел. Его дух был надломлен.

– Нет у нас боле пролетариев, работники есть, а пролетариев нету, – сказал он за дверью.

2. И Степа решил послушать проповедь.

– Ибо здесь мое спасение, – подумал вслух он и в воскресенье поутру отправился в маленькую аккуратную церковь, совсем недавно им отреставрированную. Благодарный священник подарил ему Евангелие, отпечатанное на тонкой бумаге, а как-то раз пришла делегация старушек в составе трех человек с полиэтиленовым мешочком сочных чебуреков.

– Кушай, сынок, поправляйся, – ласково выступила с краткой речью самая представительная из них. – Любишь бога – и хорошо, живи счастливо, и на суде не погоришь. Приходи на службу, святой отец речь скажет, в программе означено: «Необходимое зло и борьба с ним».

Степа испугался и обрадовался одновременно. С одной стороны, что скажет начальник, если узнает, а с другой – все-таки к богу, если он имеется, чуток ближе. Всегда полезно в случае чего.

– …Истинно вам говорю: истинная истина вдвойне истинна от осознания ее неукоснительной истинности. Не примите за тавтологию, коей здесь и следа не может наблюдать человек безусловно набожный.

Степа, признаться, действительно уже подумал о тавтологии, но последняя реплика святого отца его охладила. Он не хотел обидеть собравшихся, расписываясь в недостаточной набожности.

– …И что по сути есть повседневное, обычное зло, как не добро, дарованное нам господом? Сказки народа нашего учат нас, что добро побеждает зло с необходимостью. Так ли в жизни, спрашиваю я вас? И отвечаю немедля – нет, ибо жизнь наша многообразнее сказок гораздо, поражая вдумчивого исследователя бесконечными разновидностями исходов, в том числе фатальных, зло торжествует вопреки сказкам, ведь на то они и сказки, чтобы уносить отягощенного тяжким бременем человека в светлые дали иллюзии. Зло многообразно в своих проявлениях. Все ли они интересны? Оставим сразу бессмысленное, жестокое зло, совершаемое единственно под гнетом животных инстинктов, вскрытых безумием нашей сумасшедшей эпохи, возрожденных ею с новой силой и в новых, изощренных Формах. Отвлечемся от них с негодованием и отвращением, осудим и проклянем их троекратно и гневно! А что же зло, предназначенное для понимания и не подлежащее безусловному осуждению? Сие зло есть сугубо зло, совершенное по необходимости и содеянное исключительно в борьбе за интересы своего носителя, подчиненное строгой и ясной, достижимой единственно посредством него цели. Никакой самоцели оно, разумеется, не преследует, ибо это есть наше ограничение и условие. Таковое зло есть основа эволюции, как ее понимал Дарвин, вообще и эволюции человеческого общества в частности, ибо человек, хоть и обрел дух и разум, есть продолжение и неортогональное дополнение животного. Посмотрите на наше общество, и вы ясно узрите естественный отбор – сильный наверху, слабый внизу, там его место. А как же добро, это вынужденное качество деяний обитателей низших ступеней иерархической общественной лестницы? Способно ли оно обресть поражающую силу и овладеть благами, кои есть конечная цель существования индивидуума, объявленная нашим идолом, по существу всегда им являвшаяся? Нет, поскольку оружие против зла есть с необходимостью зло. Прояснил ли я вам, дети мои, эту малую часть великой и вечной проблемы, понимание коей близко и недостижимо, что и утверждается марксизмом? Зло как двигатель прогресса – разве не ясна эта мысль, подсказанная нам природой, и разве не верно то, что лишь добро, как противовес злу, обеспечивает миру устойчивость и наделяет зло созидающей силой? Я хотел бы, чтобы вы почувствовали это, и на этом закончу свое выступление. Прошу вопросы.

– На какой ступени общественной лестницы стоите вы, святой отец? – спросил Степа, немного смущаясь. Взгляды присутствующих на мгновение обратились к нему.

– У меня нет своей ступени в указанной лестнице, сын мой. Мой начальник – епископ, вы – моя паства, и лестница наша – изделие господа, а не общества.

– Позвольте, но ведь и общество, и, следовательно, общественная лестница – тоже дело рук бога?

– Это верно лишь отчасти. Ведь мир живой материи со времен появления первой клетки стал замкнутой системой, если понимать под средой всевышнего. Он не принимал участия в эволюции, если отвлечься от спровоцированного им, вполне подготовленного природой акта возникновения качественно нового животного – человека. Законы общества суть следствие естественного развития самого общества, следствие законов – принятая структура общественной лестницы. Разъяснил ли я вам это положение, сын мой?

– Вполне, святой отец.

Садясь, Степа увидел, как во втором ряду немного слева от него поднялась молодая, судя по спине, женщина, облаченная в светлую юбочку и в синюю кофточку с короткими рукавами.

– Святой отец, – сказала она сипло, – зло, по-моему, существует лишь в человеческих отношениях. Имеем ли мы право, обосновывая его необходимость, ссылаться на Дарвина?

– Очень хороший вопрос, дочь моя, – с удовольствием заметил отец Пафнутий. – Видно, что моя проповедь не оставила вас равнодушной. Здесь вот в чем тонкость. Говоря об эволюции, мы подразумеваем вполне осознанно, что естественный отбор обладает качеством, присущим человеческой организации, именно злом. Ведь не станете же вы отрицать, что убийство домашнего скота есть зло. Чем разнится деяние хотя бы волка, убивающего овцу, от нашего осмысленного акта, направленного на удовлетворение нашей потребности в еде? Натурально, животные – носители зла, приписанного им нами исходя из внешнего проявления их инстинктов. Да разве мы сами, люди, не вершим порою зло неосознанно, под влиянием момента, и тем не менее обществом такие эксцессы осуждаются и наказуются. Впрочем, если это вас не убеждает, дочь моя, можете считать, что все это применимо к концепции обобщенного зла и является его логическим обоснованием.

– Хорошо, но не различны ли качественно зло обобщенное и обычное?

– Я отвечу на этот вопрос отрицательно. Высший дух вложен в человека таким образом, что он является порождением движения материи, что соответствует коренному утверждению материализма о ее первичности. Следовательно, обычное зло – форма зла обобщенного, сугубо присущая человеческому обществу, являющемуся его областью проявления.

…Степа вышел из церкви и неспешно двинулся по тихой улочке, залитой солнечным светом. Вдруг его догнала женщина, донимавшая отца Пафнутия.

– Вы размышляете – тварь ли вы ползучая?.. – ее голос внезапно оказался не сиплым. Видимо, в церкви взволновалась.

– Я уже знаю ответ на этот вопрос, – засмеялся Степа.

– Я тоже, Степан Андреевич, – вздохнула она. Степа слегка удивился.

– Ничего странного, – улыбнулось женщина. – Я работаю в отделе кадров нашего треста и видела ваше личное дело. А почему у вас красные уши?

– Мне каска мала, – смутился Степа.

3. И Степа решился на исповедь.

Вечером он явился к отцу Пафнутию. Тот читал какой-то детектив и потягивал из стакана крепкий чай.

– Проходите, проходите, Степан Андреевич, сейчас кино будет, третья серия.

– Я не к тому, святой отец. Я исповедаться пришел.

4. …А когда Степа умер, в последний путь его проводили отец Пафнутий, взявший на себя расходы, несколько старушек и начальник участка.

1988

Имени я не имею

В этот день Прокоп Фомич решил никуда не ходить, а остаться дома, сказавшись больным. Он почти тридцать лет работал на листопрокатном заводе слесарем, все, включая директора, его хорошо и лично знали, и Прокоп Фомич позвонил доктору Местковскому на завод. Доктор сказал, чтобы Прокоп Фомич быстро лечился, и обещал зайти завтра, если все будет как сегодня.

– Я, – сказал доктор, – если не поставлю Вас за два дня на ноги, буду не я, а враг производства и нашего коллектива. Так что поправляйтесь.

Прокоп Фомич пожаловался ему на ломоту в суставах и ноющую ножевую рану, которую он заимел на последней войне с немцами.

А в этот день небо было серое, и казалось, что пойдет дождь, а он все медлил и медлил. Вот Прокоп Фомич и не пошел на работу, рассудив, что раз начало месяца, то можно и поболеть чуток, тем более что рана и в самом деле делала попытки заныть. Потому как дождь не начинался, то это ей плохо удавалось, и Прокоп Фомич не сильно страдал.

Возле кровати лежал грязный носок, и ему это не нравилось. Чтобы не смотреть на него, он подошел к столу и стал читать журнал. «На шатком шестке сверкал сверчок. Он знал свое место и дорожил им как репутацией. Последняя основательно подмокла и нуждалась в сушке. А сушки так высохли, что не разгрызались ни зубами, ни импортным прибором, который почему-то измерял только угловые размеры звезд. К ним сейчас летела бывшая межпланетная станция. А на станции-то давеча, помните, глухой инвалид торговал спичками, которые купил в магазине по копейке, а продавал по три. Он слишком вольно истолковал известную пословицу о том, что любит бог, поэтому никто у него не покупал эти спички. А инвалид не ругался, потому что был немой, и только печально провожал единственным глазом поезда, и по его щетинистой щеке текла крупная соленая слеза».

Прокоп Фомич вспомнил про тучи и рану и загрустил. А дальше было: «Полный гражданин ему сказал:

– Вы напрасно намекаете на бога. Потому как он наверняка давал бы по три коробка на копейку. А Вы спекулянт.

Инвалид не нашелся что ответить. Вот я вас и спрашиваю, дети – кто прав?

Толик сказал:

– Прав полный гражданин, потому что у меня дедушка тоже немой инвалид, а спичками на станциях не торгует.

– Прав инвалид, – сказала Таня, – потому что он бедный и у него маленькая пенсия, поэтому ему нужны деньги.

– Оба правы, – заявил инспектор, сидевший на задней парте, и не ошибся.

– Верно, – воскликнул я. – Ставлю Вам пятерку в журнал. Как Ваша фамилия?

– Петров.

– Я тоже Петров, – обрадовался Веня.

– А ты молчи, Петров, – осадил его я и вывел отметку напротив фамилии «Петров».

– Вы замечательно ведете урок, – сказал инспектор, – поэтому я скажу о Вас на заседании роно очень положительно. Нам нужны такие учителя, которые могут не обратить внимания на то, что ученик оказался инспектором, и поставить ему пятерку. Так держать!

– Я рад слышать такие слова. Так как они правильные, то ставлю Вам еще одну отличную оценку, – ответил я».

Прокоп Фомич почувствовал тошноту и отвернулся. «В пивную, что ли, сходить?» – подумал он. Было еще часов десять утра, но пивная уже работала. Прокоп Фомич взял две кружки и подошел к столику, за которым стоял нестарый еще тип и задумчиво смотрел прямо. Можно было, конечно, встать у свободного столика, но Прокоп Фомич ощущал потребность поговорить.

У этого человека, который пил пиво, была небольшая борода. «Наверное, он просто перестал бриться, вот она и выросла», – решил Прокоп Фомич.

– Да, – сказал он печально, – погода отвратительная. Вон и рана болит.

Про рану он просто так сказал, потому что она не болела. Однако бородатый продолжал разглядывать в окно низкие тучи. «Не тот ли это инвалид со станции? – испугался Прокоп Фомич, – Вон и глаз стеклянный».

– Хм, – сказал он, – и пиво поганое.

Так как тот не отвечал, Прокоп Фомич обратил внимание на цветастую вырезку из зарубежного рекламного проспекта, валявшуюся на засаленном столике. Там было написано по-русски: «Лечение гонореи одной пероральной дозой. Одна пероральная доза 300 мг (2 капсулы) эрадацина достаточна для ликвидации острой гонококковой инфекции у большинства больных, мужчин и женщин, у которых заняты половые или другие органы». Дальше значилось название фирмы на иностранном языке. Прокопа Фомича передернуло, в горле комком застыло пиво.

– Да, отец, – сказал бородатый. – Ты вроде ко мне обращался. Извини, я стих сочинял, вот послушай:

Я подошел и увидел внизу:

Грязные руки в кровавых потеках,

Толстый рабочий, скачущий в лес,

Мелкие брызги теплого ветра,

От копыт разлетающиеся игриво,

Пересекаются в точке полуденного царства

И блестят, и пенятся словно пиво.

Ах, кончаются скоро мои мытарства,

Скоро будет опять, как в веселом романе,

Будет играть и струиться нега,

Давая лениво гнилые побеги.

Ночь опустится в черную пашню,

Я буду идти, увязая в земле,

Видя желтый и острый серп

С зазубренными краями –

Зеркальное отражение сущего –

– Заметил, вот оно – зеркальное отражение – дальше все навыворот, грязь и смрад или наоборот, – отвлекся на минутку бородач.

Геометрическая фигура острого круга –

Кто-то услышит ее, воспарив

Над распоротым чревом почвы,

Среди белого, жгучего дня,

Родившего сладкий и теплый плод,

Замкнувший время в немую дрему.

И начнется грустная, длинная пьеса

О том, что приходит пора печали,

И горьким вином разольются слезы,

Стекая каплей в глухую полночь,

Где тихо бредет осел понурый,

Выделяя пота соленого реки,

Ведомый крестьянином, тощим и хмурым,

С ногами чистыми, словно мрамор –

Кто-то подполз и услышал вверху.

В процессе чтения лицо бородача словно бледнело и ощетинивалось. Прокоп Фомич поминутно вздрагивал и следил за густым волосом, лезшим из подбородка чтеца. Стихи он почти не слушал, а что слышал, плохо понимал, и озирался испуганно. Но остальные посетители пивной были заняты своими кружками и не оборачивались на голос стихотворца, вдохновение которого наконец иссякло. Поэт схватил кружку и начал подкреплять силы пивом.

– Сильные стихи, – сказал Прокоп Фомич неуверенно, – только не очень понятные почему-то, хотя слова вроде все русские, да? Ну, да ладно. Ты вот слушай, у меня сегодня год, как сына в тюрьму посадили, понимаешь?

Прокоп Фомич начал вторую кружку и задумчиво жевал креветку. Все-таки стихи бородатого его чем-то задели, эти мраморные ноги чертовы у худого крестьянина. Поэт наклонился над кружкой и молчал, не перебивая.

– Ты слушай, что натворил, – продолжал тоскливо Прокоп Фомич. – Над проходной у нас лозунг висит – «Слава авангарду!», значит, ну, видел наш листопрокатный завод, наверное. И выпили они с приятелем крепко, тот и говорит – давай, мол, пойдем на завод и этот дурацкий лозунг сорвем к черту и в лужу бросим. Осень тоже была, как сейчас, и дождь шел сильный, с ветром. Вот они пришли туда и нет бы действительно сорвать этот лозунг, а они еще затащили его в кабинет, главного авангардиста, а ночью дело было, и присобачили над его столом. А сын пьян был ужасно, разразился фонтаном кильки, и прямо на стол. Жуткое дело. Нашли, статью припаяли, сидит теперь, письма пишет злые. Здравствуй, мол, батя, дай авангардисту по роже и езжай ко мне, развлекись. А я почетным рабочим был, премии получал, а сейчас только герой труда спасает, успел получить два года назад. Такие, брат поэт, дела, хоть вешайся…

Прокоп Фомич отпил глоток и затуманился. Бородач молчал, неподвижно уставясь в кружку. Прокоп Фомич наклонился вперед. Со дна кружки поэта на него посмотрел и как будто подмигнул хитро стеклянный глаз.

Старый листопрокатчик вышел из пивной. Ему захотелось в туалет, но таковой уже много лет не работал, поэтому он направился к знакомой дыре в дощатом заборе, ограждавшем пустынную стройку.

Прокоп Фомич втиснулся в щель и увидел в обрубке бетонной трубы двух посетителей. Они жгли костерок и пили из стакана вино.

– Эстетизм, отец, делает мир еще прекрасней, – высказался молодой интеллигентного вида мужик в очках, ковыряясь куском арматуры в костре, – иди к нам, укройся от дождя.

– Дождя нет, – сказал Прокоп Фомич.

– Это он образно говорит, – произнес другой парень, куривший толстую сигару, – читай, что ты там такого отыскал, Иннокентий.

Прокоп Фомич присел на доску поближе к жаркому огню и протянул к нему зябнущие руки.

– Слушай. Это «Махабхарата», – пояснил Иннокентий Прокопу Фомичу. –

Должны мы любить всех живых, все живое,

Ни в мыслях, ни в действиях зла не питая, –

Вот истина вечная, правда святая.

Все люди прекрасны, что сердцем беззлобны.

– И в то же время, – сказал курильщик, –

Имени я не имею,

Радости я не желаю…

Прокоп Фомич почувствовал, что рана его в груди начала ныть. Она болела все сильней и сильней, пока его не скрутило и не опрокинуло на жесткие доски, лицом к обжигающему пламени. Тотчас же на землю упали первые капли.

1988

Рассказ с картинками

Однажды утром я спускался по лестнице нашего пятиэтажного дома, чтобы прямиком направиться в школу, и тут нос к носу столкнулся с моим давним приятелем. Это был пятиклассник Игорь. Едва завидев меня, он радостно завопил:

– Дядя Коля, смотрите, что я нашел! – и достал из портфеля общую тетрадь бурого цвета. – В макулатуре, – добавил Игорь гордо.

Я открыл тетрадь на первой попавшейся странице и увидел довольно идиотскую картинку: крылатый гроб в облаках и в нем какой-то тип со стаканом лимонада в руке. Что это лимонад, а не сок, я понял сразу.

– Спасибо, Игорь, – сказал я без энтузиазма и сунул приобретение в папку. А вечером пролистал эту ветхую тетрадку и обнаружил страницы две каких-то записей. Вот что там оказалось.

«Без сомнения, вся материя подвержена лептонному распаду, – монотонно бубнил оратор. – И вам, конечно, известно, что вчера начало рассыпаться Солнце, этот безжизненный кусок железа. И, видимо, все мы разделим его участь…»

«Сколько там лет-то прошло? Никак 856 миллиардов? Ну что ж, пожили и хватит… А зачем? Как это зачем? – усмехнулся Джерри. – Ведь известно, что живут для того, чтобы жить».

Мысль текла ровно и спокойно, без зацикливаний. Мозг словно затормозил свою деятельность и выбросил все эмоции.

Здание вспыхнуло у основания и накренилось. Луч бластера скользнул по нему еще раз, и глыба стеклопластика рухнула на землю. Двое прохожих маячили метрах в двухстах. Джерри стал жечь соседний дом.

– Эй, Томми, да этот тип сошел с ума!

– Ну?

– Надо его остановить, пока его самого не придавило.

– Что же тут плохого?

Том подошел к Джерри и тронул его за плечо:

– Парень, тебе помочь?

– Давай, дружище, присоединятся. Работы всем хватит».

На другое утро я опять встретился с Игорем.

– Ну как? – спросил он. – Напечатаете в журнале? Кстати, что такое лептон?

– Это… Ну, вроде как частица. Электрон там, мезон.

– Понятно.

– А напечатать… Ты знаешь, Игорь, этот бред не пойдет ни в один журнал. Мы просто не можем себе представить, что будет с Землей и людьми через такую прорву лет. Какие дома, какие бластеры? Заглядывать так далеко в будущее просто глупо. В общем, читай лучше учебник литературы за седьмой класс.

Игорь только хмыкнул, и мы разошлись.

А тетрадку эту я храню и изредка рассматриваю в ней рисунки. Но теперь они не кажутся мне такими уж дурацкими.

1985

Переход

Шагов не было слышно – каюта, изготовленная из пористого материала, поглощала все звуки.

Джефф включил экран внешнего обзора. Все те же созвездия, что и вчера, тот же черный незнакомый космос. Вот уже почти полгода, как корабль в столкновении с гигантским астероидом потерял двигатель.

Джефф взял пачку листов и в сотый раз стал перечитывать выкладки. «Что же это значит?» – сверлила мозг одна я та же мысль.

И решение пришло.

Он сосредоточился. «Есть ли вакуумные баллоны на корабле? Нет, их уничтожил… Энергия?..»

Джефф прикоснулся к пластику экрана. Он был холодным. Тогда он вышел из каюты и пустым полутемным коридором отправился на склад.

Там царил страшный беспорядок, и Джефф с трудом отыскал лазер и засасыватель пространства – «Запрос-3», легкий ручной агрегат, в просторечии «Засос».

Обшивка с неохотой поддалась – Джефф истратил на нее почти всю батарею. По слабому шипению он понял, что отверстие готово, и приставил к нему «Засос». Но вдруг задняя стенка прибора дала трещину; Джефф сдавил аппарат, пытаясь закрыть щель. И в этот момент «Запрос» рассыпался у него в руках.

Джефф безумным взглядом метнулся по каюте.

Потом он подошел к кровати и лег.

В каюту удалось попасть только на другой день вечером.

Тело Джеффа почернело и раздулось.

Никакого письма, написанного им, не нашли, обнаружили только листки, испещренные непонятными формулами, лазер и обломки ручного, компактного засасывателя пространства, в просторечии «Засоса».

1985

Могильный червь

Земля после дождя оказалась вязкой, налипала комьями на тупой лопате, и ее постоянно приходилось соскребать и без того отяжелевшими подошвами. Веня злился и сопел, выражение его одутловатого лица скрывалось шевелящейся тенью от кроны какого-то дерева, не слишком удачно торчавшего точно между луной и могилой. Хилый холмик, еще полчаса назад покрытый мраморной плитой, за это время переместился на полметра в сторону, потеряв свои относительно правильные формы и став прелой кучей почвы.

– На лопату, – просипел Веня и слепо ткнул рукой в сторону Ивана, на мгновение выпав из тени и явив приятелю верхнюю часть потрепанного годами и бездомной жизнью туловища, неопрятную редкую шевелюру и неожиданно округлую физиономию, покрытую недельной щетиной.

– Я только что копал!

– Держи, говорю, устал я! Договорились же, что я за побрякушками полезу. Или ты уже сам хочешь? – его грязноватые неровные зубы тускло блеснули и скрылись в бездонной щели слюнявого рта.

Иван молча взял инструмент и воткнул его в землю. Под штык лезли какие-то непонятные корешки и камни, сливавшиеся цветом с основным фоном.

– Давай фонарик подержу, а то еще потеряешь, – Веня залез в карман штанов Ивана, его рука прошла сквозь него и нащупала жесткую шерсть на ноге друга. – Потерял?! – зашипел он.

– Отстань, гад! – Иван оттолкнул его локтем. – Он в другом кармане.

– Ну смотри, ты сам будешь ее щупать, если фонарик потеряешь. Вспомнишь хотя бы, как это у тебя было! – гнусно хохотнул он и прислонился к стволу. Иван воткнул штык в землю и вынул новенький китайский фонарик-брелок, украденный им с лотка зазевавшегося торговца несколько дней назад.

– Заткнись, сволочь, – вяло буркнул он и в темноте протянул вещь Вене, принявшему ее потной грязной рукой. – У меня хотя бы семья была, а ты всю жизнь объедки жрешь.

– Что же ты не берег ее, а? Пришел бы домой трезвый, Ленка бы тебя за хлебом отправила, сама жива бы осталась.

Иван не ответил, продолжая откидывать почву.

– Я вот не пойму, Вано, какого черта ты на нее золотишко-то нацепил? Неужели самому не надо было? Похороны там, поминки всякие. Денег, что ли, куры не клевали? Да ты копай, копай, уже скоро. Эх, погуляем! Только бы какие-нибудь паразиты не догадались раньше нас в могилке-то пошарить. А ты хорош, тоже мне, сначала золото гробишь, а потом откапывай его! Ты хоть прикрыл его одежонкой-то? Копай-копай. Тут такие могильщики, им палец в рот не клади, сами все достанут в лучшем виде. А может, надо было с местными договориться?

– Боишься? – усмехнулся Иван.

– Я-то, что ли? Что я, трупов не видал?

– Тут и трупа-то уже не осталось, кости одни.

– Еще лучше.

Лопата наткнулась на крышку гроба, Иван неуверенно встал на нее и принялся откидывать с гниловатого дерева землю, особенно стараясь нащупать края, чтобы не стараться напрасно. Поднялся легкий ветер, он сумел расшевелить листву, время от времени позволяя луне пробиться к зеву могилы. Шелест кроны заглушил все остальные шумы, слабыми отзвуками доносившиеся издалека, со стороны далекой автострады. Трухлявая крышка потрескивала под тяжестью копавшего, скрипом ржавых гвоздей отдаваясь в немытом теле.

Вдруг сырая деревяшка медленно поехала вниз под тяжестью Ивана, он судорожно ухватился за черенок лопаты, упиравшийся в землю, и выскочил из мелкой ямы, как черт из табакерки.

– Ты чего? – испуганно выдохнул Веня, хватаясь рукой за тощую грудь. – Заикой меня чуть не сделал!

– Можешь цеплять, – выдохнув, сипло сказал Иван. – Она уже движется.

– Кто? – не понял Веня.

– Да крышка же! – зашипел Иван. – Отдавай мой фонарик обратно.

Веня с опаской заглянул в черноту, местами озаренную тусклым светом луны, и неловко съехал вниз – гроб глухо стукнул под его рваными кедами. Какое-то время он возился под ногами приятеля, затем выпрямился и схватил его за штанину.

– Что ж ты, гад, щель не освободил?

– И так откроешь. Топнешь – он и провалится. Пока подцеплять будем – семь потов сойдет.

– Раз такой умный – прыгай ко мне. Видишь, стою, а он не ломается.

– Ты дистрофик, что ли?

– Сам ты гнида!

– Отойди влево.

– Зачем это? Мне и здесь хорошо.

– Ты у нее над головой стоишь, – солгал Иван.

Веня сдвинулся на противоположный край гроба, ступая так осторожно, словно под ногами у него хрустело битое стекло, а сам он был босиком. Крышка мерзко поскрипывала под ним. Иван присоединился к нему, изо всех сил стараясь сделать собственный вес как можно меньше. Достав фонарик, он несколько раз пошевелил пальцем переключатель, но свет не зажигался.

– Ну! – хрюкнул Веня.

– Китайцы! – прошипел Иван в ответ. Фонарику помог только ощутимый встрях, от которого батарейка метнулась внутри корпуса и гулко бумкнула в ладонь. Тусклый кружок света озарил полусгнившую обивку гроба и черную, покрытую червоточинами древесину.

– Ну, ломай крышку, – скептически сказал Веня.

«Погоди же у меня», – зло подумал Иван и резко выбросил левую ногу вперед, согнув ее в колене, и тут же всей тяжестью опустил ее на гроб прямо перед носом приятеля. Доска треснула и провалилась на полметра вниз, а вместе с ней и Веня, тотчас же со сдавленными воплями выскочивший из провала.

– Не ори, осквернитель могил, – сурово сказал Иван, холодно наблюдая за ним с высоты своего положения, – сторож прибежит, пристрелит как собаку. Давай, занимайся своим делом. Или ты погулять сюда пришел?

– Ну ты и гад, – с трудом проговорил Веня, разгибаясь и держа левую руку на сердце.

– А не ты ли предложил мне могилку вскрыть? Я что-то запамятовал, напомни, как дело было. Ты бы до утра тут ковырялся, урод.

Веня ничего не ответил, с хрипом восстанавливая дыхание. Видно было, что больше всего ему хочется выбраться из ямы и уйти с кладбища, но остатки самоуважения не позволяют ему это сделать. Колебался он не больше минуты, после чего наклонился и протянул руку в еще более черное, чем окружающий его мрак могилы, отверстие в гробу.

Проклятый фонарик светил так слабо, что соседний, неповрежденный участок обшивки в сиянии луны виден был намного отчетливее. К тому же время от времени он иссякал, и Ивану приходилось встряхивать его, чтобы оживить. На луну наползла непроглядная туча, импортный прибор работал все хуже, и через пять-десять минут ожидания, когда Иван уже привык к равномерному шелесту, идущему со дна могилы – видимо, Веня добросовестно копался в прахе, – он спросил, скорее просто потому, что хотел услышать еще какой-нибудь звук:

– Ну как, есть что-нибудь?

– Есть, – прошелестело снизу.

– Что нашел? – Иван приписал странности голоса неважному психологическому состоянию партнера.

– Взгляни сам.

Что-то знакомое послышалось Ивану в интонациях собеседника – не тембр, а именно выражение, настроение или еще что-то настолько же неуловимое, как свет китайского фонарика, окончательно обессилевшего. Он скорее почувствовал, чем увидел, как из могилы плавно восстает черное тело с округлыми очертаниями, непрерывно подтягивающее к «голове» текучую массу, норовящую сползти обратно под землю. От этого по нему снизу вверх постоянно пробегали мелкие волны.

Иван попытался сдвинуть ступни, чтобы кинуться наутек, но голос заворожил его, лишив подвижности. Налипшая на ботинки грязь стала единым целым с почвой, мелкие корешки растений, переплетясь, заползли в дыры в подошвах и сплелись в узоры.

– Спасибо за свежую пищу, – шорохом донеслась до него речь, – протрезвел наконец?

– Что?.. А… Да.

– Ты пришел навестить меня, Ваня? Я скучаю без тебя.

Темная масса, текуче перемещаясь, придвинулась почти вплотную к Ивану, позволив ему рассмотреть в отблесках, оставляемых колышущейся листвой, аккуратно вылепленные из коротких, серых, извивающихся червей черты лица, поразительно напомнившие ему Лену. Толстые, голые черви и по цвету расположились так, что при желании можно было выделить «глаза», «волосы» и щель пухлого, буроватого «рта». Вот только «ноги» у нее не разделились, и оттого она походила на русалку, вставшую на хвост. На плечах ее, как на пугале, висели лохмотья когда-то нарядного синего платья.

– Кто ты? – скрипнул Иван, отчаявшись сдвинуться с места.

Организованная масса червей прикоснулась к телу Ивана, но, как ни странно, он не почувствовал отвращения – они были теплыми и слегка шершавыми, перекатывая свои колечки по его давно не мытой кожу, растекаясь слегка влажными ручейками у него по ногам и животу.

– Не узнаешь родную жену, – укоризненно «сказала» она. – А ты без меня скучал? – лукаво спросила она, трогая «губами» его щеку.

– Да, Лена.

Иван не открывал глаз, да они были ему и не нужны.

– Зачем ты пошла в этот проклятый магазин?

Вместо ответа она охватила его тело целиком и стала прижиматься о отстраняться так, будто была настоящей женщиной, и давно забытое ощущение теплой, выглаженной простыни и мягкой кожи Лены охватило его, поглощая и растворяя в себе все другие чувства.

– У тебя были другие после меня? – прошептала она откуда-то из области паха.

– Нет… Нет!.. – крикнул Иван.

Ее ветхое платье треснуло вдоль единственного шва и упало ему под ноги. Движения Лены ускорились, как будто каждый ее червь знал, что нужно телу, которое он гладил своими ресничками, затем плавно замедлились, давая ему время распрямить скрученные судорогой суставы и прийти в сознание.

Последняя теплая волна червей прокатилась по его телу сверху вниз, широкими шершавыми языками отделяясь от него и вновь формируя знакомые плывущие очертания. Синяя тряпка заняла свое место на «плечах» Лены. Иван попытался пошевелить ногами, и ему это удалось – корни отступили в глубины, отпустив пленника.

– Ты за этим пришел? – ее «рука» протянула ему колечко. – Возьми, у меня таких много.

– Я ведь оставил тебе только два, – пробормотал Иван, рассматривая в свете луны подарок; он не узнавал это украшение. Возможно, его подводила память.

– Здесь живу не только я, – свистяще рассмеялась Лена.

– Они отдали тебе свои украшения?

– Они – это я, глупый.

Иван сделал шаг назад, с трудом удерживаясь на ослабевших ногах.

– Мне понравилось свежее мясо, – сказала она, неуловимо быстрым движением настигая отступающего Ивана и касаясь «губами» его шеи. – За такое угощение не жалко маленького колечка. Ты придешь еще? Этого добра у меня хватит надолго.

– Да.

– А когда захочешь остаться со мной навсегда, приходи один.

Июнь 1999

Абстрактинки

А

Наверное, где-то есть огромное кладбище, где лежат не исполнившиеся человеческие мечты. Хотя, может быть, его и нет. Мне кажется, это поле без травы, над которым нависает вечно грозовое небо, но из которого никогда не пойдет дождь. Там даже ветра нет.

Вообще-то мечты, как правило, нематериальны, но здесь они обрели свою форму. Вот, например, огромный, покореженный взрывом монумент, из которого торчат клочья арматуры – это чья-то мечта о славе. Там и деньги – они валяются повсюду, разного достоинства – дукаты, франки, рубли, доллары.

Есть там и моя мечта. Вот старый фанерный щит с облупившейся краской, из тех, что применяются на соревнованиях по стрельбе. В нем одна дырка – с самого краю, в уголке. А может, не поздно выстрелить еще раз?

Б

Однажды охотник встретил в лесу медведя, но не испугался, а, конечно, в него прицелился. Но вдруг медведь сказал:

– У тебя ружье не заряжено.

– Сейчас проверим, – ответил охотник и выстрелил.

Хороший был медведь. А может, это был я?

В

Слава тебе, свет небесный,

Лик обративший к людям!

С криками радости, с песней

В единеньи с тобой пребудем.

Позабыв на корню раздоры,

Погрузимся в волну забвенья,

И, найдя свою точку опоры,

Остановим на вечность мгновенье.

Г

Углубляясь в привычные дебри маразма,

Я пытаюсь спокойно и строго понять –

Был ли вправе всевышний, создатель оргазма,

Тягу к небу и истине нам прививать.

1987

Клоп

Игорь вернулся от девчонок поздно – засиделись за картами. Он спросил было Ленку, не возьмет ли она его на ночь к себе в кровать, но у той как раз начались месячные. Пришлось тащиться в свою нору в левом крыле барака, потому что Ленку уважали, и никто из девчонок не пригласил Игоря в свою койку.

Сергей, конечно, уже лег спать. Игорь с неприязненной завистью постоял над ним, включив настольную лампу, а затем медленно, с протяжным шуршанием извлек из тумбочки окровавленный молоток. Наклонившись над соседом, Игорь прислушался к его мерному сопению: спит или нет? У Сереги была странная причуда – он никогда не оставался у девушки на ночь, всегда возвращаясь в свою комнату.

Потрепанный в битвах молоток привычно оттягивал руку.

Тяжелый, покрытый по углам ржавчиной, с треснувшей сальной ручкой, он погубил уже тысячи клопов. Предвкушая славную охоту, Игорь влез на спинку своей кровати. Отставший вдоль потолка край обоев негромко похрустывал, шевелясь – насекомые ползали под ним, вспугнутые светом. Вытянув руку, Игорь стал быстро простукивать стену, с наслаждением наблюдая, как струйки крови из лопающихся клопов брызгают вверх, слушая, как трещат их отвратительные тельца и представляя, как под слоем бумаги, придавленные неимоверной тяжестью, ломаются их конечности и панцири, превращаясь в осклизлые лепешки запекшейся человеческой крови. Ему даже показалось, что гнусные твари издают предсмертный писк, последним усилием исторгая его через сведенные мучительным спазмом челюсти.

В общаге было тихо, даже неугомонные девчонки уже уснули. «Черт бы побрал эти экзамены!» – зло подумал Игорь. Одна надежда – Серега или Ленка поделятся шпаргалками.

Рука его уже работала прямо напротив головы, тут-то и виднелся самый заметный бугор на обоях. Видно, крупная тварь вызрела на студенческой крови. Тщательно обстучав кочку со всех сторон, Игорь еще немного помучил насекомое, то приближая к нему молоток, то отдаляя, и если бы в мелких хитиновых головах кроме челюстей были еще и мозги, проклятый клоп уже сошел бы с ума от страха. Насладившись мучениями гада, Игорь размахнулся и ударил в самую середину бугорка, предвкушая обильный выплеск густой крови.

Из-под обоев хлынула темная, рубиновая струя. Кровь была почти переварена, так тяжела и насыщена, что сразу упала вниз, расплывшись у Игоря на лбу бурым пятном. Часть при этом угодила в правый глаз.

– Б…! – выругался он и от неожиданности выронил молоток. Тот с мягким стуком упал на одеяло, Игорь замер, прислушиваясь – но Сергей, приучившийся спать при любом шуме, так и не проснулся.

Глаз защипало, и бурое пятно расползлось в поле зрения. Полупереваренная клопом кровь попала на зрачок, разъедая его словно кислота. Голова внезапно закружилась, а пятно на лбу стало горячим и липким. Тяжелый, приторный запах растекся вокруг Игоря, вязкой ватой застывая в ноздрях.

Держась рукой за стену, он слез со спинки кровати и, зажмурив пораженный глаз, пошел в туалет. В долгом коридоре, освещенном парой лампочек – в начале и конце – было тихо, и шаги по вытертому кафелю звучали словно похоронный набат в обернутый мешковиной колокол. Несколько раз Игорь хватался за стену потной ладонью, чтобы не упасть от внезапной слабости.

«Что это со мной?» – в страхе думал он всю дорогу.

В туалете он почти на ощупь включил свет и подошел к треснувшей раковине. Из крана полилась жидкая струйка ржавой воды, но ждать было невыносимо, и он сунул под нее пылающий лоб, смывая с него кровь и протирая пострадавший глаз. Но жжение все никак не проходило. Игорь поднял тяжелую голову к зеркалу, чтобы рассмотреть себя.

Сквозь застарелые разводы помутневшего стекла и сеточку трещин на него смотрело чужое лицо. В первый момент Игорь не поверил своим глазам. Дотронувшись до подбородка, он нащупал растущие в уголках рта изогнутые, острые, зазубренные лезвия. Правый глаз непрерывно увеличивался, раздвигая веки, постепенно превращаясь в матово-черный шар размером с кулак, и разрываемая на лице кожа нестерпимо болела.

Зажав ладонью распухающий рот, Игорь сдержал крик и отвернулся от зеркала. Но жвала все лезли и лезли из углов его рта.

– Нет, – еле раздвинув вытянувшиеся в струнку губы, прошептал он и схватил обеими руками жвала, но лишь поранился об их острые края. Тотчас язык его, словно почувствовав вкус крови, высунулся наружу. Пошевелясь, он слизал с челюстей капли Игоревой крови и забрался обратно в рот, будто глист в желудок.

Через несколько минут лицо Игоря завершило трансформацию. Теперь его голова представляла собой помесь человека и клопа. Лоб покрывала густая и жесткая щетина черного цвета, жвала длиной в пять-десять сантиметров конвульсивно сжимались, перекашивая «лицо». Высохший язык трепетал в гортани, явный рудимент, поминутно показывая свой ярко-красный кончик.

Остатки человеческого сознания окончательно покинули Игоря, и поселившийся в нем клоп понял, что сейчас ему нужна только свежая человеческая кровь. Переваливаясь на ставших чужими ногах, временами падая на руки, он заковылял прочь, закрыв человеческий глаз. Второй, черный и бездонный, словно крутился на невидимых шарнирах и ощупывал пустынный, мрачный коридор в поисках теплой крови. Чутье вело клопа обратно, в знакомую комнату. Пару раз он ткнулся головой в другие двери, но они были заперты.

Наконец он наткнулся на полуоткрытую дверь, по запаху поняв, что тут – его жилище. Поводя круглым глазом и принюхавшись, он безошибочно определил местонахождение жертвы. Жвала конвульсивно дернулись, с них закапала едкая, пахучая влага. Опустившись на колени, Игорь подобрался к постели человека и нетерпеливо откинул край одеяла с его ног. В животе взорвались тысячи ощущений – страсти, предвкушения, голода и восторга. Острия клыков нежно скользнули по волосатой человеческой икре, раздвигая нежную кожицу.

Оросив ранки обезболивающей слюной, клоп приник к порезу и стал жадно слизывать обильную пищу. Покончив с одной раной, он перешел ко второй, раздвинув ее полузасохшие края горячим, твердым языком. Вспоротая человеческая плоть податливо распахнула бурые мышечные волокна, и кровь полилась прямо в подставленную пасть клопа.

– У-у-ф, – зажмурясь от тяжелой сытости, выдохнул человек-клоп и открыл второй, маленький и ущербный глаз, с сожалением глядя, как остатки восхитительной жидкости вытекают на грязную простыню, расплываясь на ней бесформенным пятном. Но сил подставить под струйку язык не было.

Странно, как мало потребовалось пищи такому крупному телу.

Ноги его подкосились, захотелось лечь тут же, не отходя от источника сладкой крови, но инстинкты взяли свое. Забравшись под кровать, он прижался всем телом к плинтусу и счастливо уснул.

Сказка о любви

1. Из предисловия редактора перевода

Недавно Жак Ферри, известный французский исследователь, при работе над неким частным архивом обнаружил любопытный пергамент. В узких кругах он вызвал оживленную дискуссию. Установить истину оказалось настолько не просто, что читатель может смело выдвигать любую разумную гипотезу. Он может быть уверен, что слушать его не станут. Короче говоря, одни утверждали, что рукопись – подделка, другие настаивали на том, что это сочинение некоего средневекового любителя народного эпоса. Вряд ли мы узнаем, кто из них прав.

2. Собственно Сказка

Давно это было. Так давно, что от деревни той ничего уже не осталось, а дом за рекой сгнил и обвалился, и лишь холмик неподалеку с каменной плитой и двумя словами стоит там и поныне. Крест тоже давно сгнил, но из трещин в плите каждую весну пробиваются цветы, а лес задумчиво шумит зелеными кронами.

Деревня, где жили Ламина и Валер, принадлежала богатому князю, он любил охотиться и подолгу жил в лесу. Дорога его в замок всегда лежала через село.

У меня нет слов, чтобы передать красоту юной Ламины. Когда она проходила по улице, словно огнем загорались души людей. Кроме того, когда она запевала, смолкали другие девушки, даже ветер стихал и забивался в лесу, настолько чистым и нежным был ее голос.

И был у Ламины возлюбленный, юноша с горячим и благородным сердцем по имени Валер. Пришла пора совершеннолетия, и скоро они должны были обвенчаться.

День подходил к концу, и девушки собрались вместе на берегу реки. В этот час князь, возвращаясь с охоты, и услышал песню Ламины.

«Чей это божественный голос?» – спросил князь у проходившего крестьянина. Через минуту он был уже на берегу реки и, изумленный красотой Ламины, долго не мог вымолвить ни слова. Затем подъехал к ее дому и сказал отцу девушки: «Твоя дочь уедет со мной».

Невыразимо велико было горе Валера, когда он узнал об этом. В отчаянии бросился он к реке, чтобы покончить с собой. Поднялся ночной ветер, камыш шумел, тревожно качая стеблями. Вода в омуте покрылась крупной рябью, и на поверхности показался Дьявол. Валер содрогнулся.

«За душой моей пришел, Сатана?» – произнес он и ступил в воду. – «Что ж, получи». «Не торопись, – ответил тот, я помогу тебе. Возьми тиковое полено и вырежи из него буквы имени своей возлюбленной. Переставь их в беспорядке, а утром, когда князь уедет, сложи вновь «Ламина» и сожги их».

Тучи скрыли луну и пошел дождь. Усиливаясь, он наконец превратился в настоящую грозу. Ветер метался по кронам деревьев, молнии озаряли мрачный лес и черную реку.

Валер вбежал во двор, схватил полено и бросился к себе в комнату. Стружки веером летели из-под его ножа. К полуночи все было готово. Валер перемешал буквы и сложил новое имя: Анимла.

Едва дождавшись рассвета, Валер пошел к дому Ламины. Князь ухе входил во двор. Отец девушки встречал его у порога. «Зови свою дочь, старик», – бросил князь. Крестьянин скрылся.

Через минуту раздался его душераздирающий крик, и князь с Валером бросились в дом. Князь стал бледен как смерть, на Валера вообще было страшно смотреть.

– Боже, какие вы все безобразные, – прошепелявила беззубым ртом Ламина и закрыла лицо от ужаса.

Князь в оцепенении не мог вымолвить ни слова. Валер бросился из комнаты, князь, словно очнувшись, за ним. «Коня!» – вскричал он не своим голосом.

Валер влетел в свой дом и замер. У очага, склонившись над ним, стояла Иветта, лучшая подруга Ламины. «Что ты здесь делаешь!?». Иветта вздрогнула и обернулась. Страх мелькнул в ее глазах, но в следующее мгновение злая усмешка вызмеилась на ее лице. Дико захохотав, она бросилась в окно и исчезла. В очаге тлела буква «А», рядом лежала кучка пепла. У Валера потемнело в глазах, и он упал.

Очнулся он от скрипа ставни. Он поднялся и, шатаясь, отправился на реку. Было сумрачно и все больше сгущалась тьма, поднялся ветер.

«Сатана» – вскричал Валер. – «Ты добился своего, мне не нужна моя жизнь».

«Ха-ха-ха! К чему так скоро? Познай счастье со своей возлюбленной!»

Валер сделал все, что предложил ему Дьявол, и хоть люди стали для него невообразимо безобразны, он не жалел о совершенном. Бросив в очаг последнюю букву своего имени, он отправился к Анимле. Во дворе он встретил ее отца. Тот попятился в ужасе и скрылся. Валер вошел в дом. Для него не существовало теперь девушки прекрасней Анимлы.

Они поселились на другом берегу реки, вдали от людей, и прожили долгую счастливую жизнь, родив при этом красивых и здоровых детей. Бог, или Дьявол, справедливо распорядился – они не замечали безобразия своих родителей. Похоронили их тоже вместе, выбив на плите всего два слова – Аверл и Анимла, как символ их бесконечной любви.

1984

Сказки-малютки для крошки Анютки

Заячья жизнь

1

Проснулся однажды заяц Толик в своей теплой норке. Он тогда еще совсем маленький был, размером с дорожный утюг, и такой же горячий. Вылез из-под одеяла и в окно выглянул, вдруг уже весна пришла. Но весны не было видно, только почему-то с сосулек на крыше вода капала.

– Мама, – сказал Толик, – я погулять сбегаю.

– Ты же не позавтракал! – вскричала зайчиха Мелисса. Она в это время в печке пирожки с корой пекла.

Но Толика уже и след простыл.

Бежит зайчонок по лесу, торопится, аж подпрыгивает. И так ему хорошо было, что стал он горланить то, что на ум пришло:

– Я беленький пушистенький хорошенький зайчок!

Несется Толик с песней, а на тропинку вышел барсук, услышал заячьи вопли, оглядел певца и говорит:

– Тоже мне, беленький и пушистенький! Уши-то серые и хвост облез.

Насупился зайчик и убежал от зануды Игоря. Скачет, распевает:

– Я беленький, с серыми ушками, хорошенький заяц!

На повороте налетел Анатолий на лису с сумками. Вылезла Лариса из сугроба и вслед зайцу крикнула:

– А лапы у тебя серые и грязные!

Решил зайчик домой пойти. Обидно ему стало. Пришел к маме на кухню, плюхнулся на табуретку, пирожок в лапку взял и пригорюнился. Пожаловался Мелиссе на недобрых зверей. А она ему сказала, что лапы после прогулки надо мыть, а то они и вправду грязные.

Потом посмотрела она на сынишку и говорит:

– У тебя теперь, Толик, и спинка серая, и животик.

– А-а-а, и ты тоже насмехаешься! В чащу убегу-у-у!

– Толик, ты на меня посмотри, я тоже серая, все зайцы сереют, когда весна наступает. Это называется линька.

Толик обрадовался, что весна наступила, и все пироги съел.

2

Отправился как-то раз Толик за корой для пирогов. Мама ему такое поручение дала. А в лесу зима очень снежная в этом году выдалась, без лыж никак было не пробраться. Встал Толик на лыжи, валенки привязал и отправился с корзинкой за корой. Знал он один овражек в лесу, там на березах особенно сочная кора вызревала.

Вскоре добрался до места и только принялся березу обдирать, как вдруг слышит – кто-то крыльями машет. А это дятел Данила прилетел.

– Привет, зайчище! – вскричал Данилка. – Хорошо, что ты за корой приехал. А мне как раз нужно жуков набрать, осенний запас кончается.

Так и стали они работать – Толик ствол очищает, а дятел в этом месте жуков из древесины выколупывает. Очень удобно и просто, потому что жуки зимой вялые и убежать не могут.

Когда заяц свою корзину наполнил, а у дятла в банке уже места не оставалось, Толик пригласил Данилу на чай в свою норку.

Заяц, конечно, на лыжах поехал, а дятел летит и банку в лапах держит. Прибыли к заячьему домику.

– Мама! – кричит Толик с порога. – Доставай варенье, к нам Данилка на чай залетел.

Поставила мама Мелисса варенье на стол, и тут же дятел свою баночку пристроил, открыл и жучков из нее таскает, в варенье обмакивает. Общаются.

Вот жует Толик ягоды и чувствует, что они какие-то несладкие и даже хрустящие, да еще шевелятся. Посмотрел на свою ложку, а в ней жуки! Что тут было! Толик плюется, дятел смеется, Мелисса специальные капли ищет, чтобы сына спасти.

К счастью, жуки безвредные оказались. Иначе как бы ими Данилка питался?

3

Как-то раз собрался заяц Толик в лес по грибы. Взял лукошко и отправился. А волк Вольдемар недавно прочитал книгу о вкусной и здоровой пище и надумал сварить из зайца суп. Собрал в сумку разные приправы, как в рецепте, лук, картошку, другие овощи и спрятался за деревом неподалеку от заячьей норы. А когда Толик мимо в поисках грибов проходил, схватил его и в мешок сунул.

– Спасите-помогите! – закричал заяц из мешка.

– Помалкивай, косой, – сказал ему волк, – буду из тебя суп варить.

А заяц кричит, не унимается, а волк несет его прямо к реке. Там он уже кастрюлю приготовил и хворост для костра набрал. Но, к счастью, в это время неподалеку ежик Федя прогуливался и заячьи крики услыхал. Подумал немножко Федя и за тигром Василием побежал, чтобы тот Толика спас.

Принес Вольдемар зайца на берег реки, набрал воды, разжег костер, нарезал картошки с луком, посолил воду и посадил зайца в кастрюлю. А сверху крышкой закрыл, чтобы не выпрыгнул.

– Спасите! – кричит из кастрюли Толик. – Из меня суп варят!

– Кричи, кричи, – отвечает ему волк, – никто не услышит.

И вдруг из кустов тигр выскочил, а за ним Федя. Схватил Василий волка за хвост, раскрутил над головой и в реку забросил. А ежик в это время крышку открыл и зайца выпустил. Вода уже нагрелась, чуть шерсть из Толика не вылезла.

– Спасибо! – сказал он друзьям. – Спасли вы меня от гибели в супе.

А чтобы суп не пропал, тигр поймал в реке лапой рыбку, и сварили они уху. Заяц у костра просох и опять стал пушистый. А волк мокрым в свою нору убежал и там спрятался. И, конечно, простудился, заболел и потом целую неделю громко чихал и кашлял.

Колючие истории

1

Прогуливался как-то раз ежик Федя по любимым местам в родном лесу, и слышит – с полянки странные крики доносятся: «Мочи!», «Загружай!», «Лупень!», «Шняга!» и другие непонятные слова. Выглянул из кустов – а там звери в футбол играют! Раздобыли где-то резиновый баллон и гоняют его туда-сюда. Барсук, Лариска, Вольдемар, Василий и прочие, а Михайло у них судьей был, потому что он мог мяч раздавить.

– Здорово, Федор! – крикнул ему лось Леопольд. – Иди к нам на ворота, будешь удары отражать.

– А мяч не взорвется? – засомневался ежик.

– Что ты, он крепкий.

Встал Федя в ворота и включился в игру. Не все, конечно, у него получалось, но реакция у него хорошая оказалась, а для воротчика это главное. И аист Альберт его похвалил. Он рядом стоял и ценные советы подавал, кому первый пас сделать.

И вот в очередной раз к его воротам волк Вольдемар прорвался. Ловко так носом мяч подталкивая, развернулся эффектно и лапой что есть силы по баллону стукнул, прямо в угол ворот. Бросился Федя и достал-таки мяч коготками, а тот отскочил и с треском Альберту на клюв наделся. Все застыли как каменные и на аиста смотрят, как он мычит и крыльями машет. Но тут медведь помог – подбежал и сдернул с клюва мяч.

– Вот ты каков! – отдышавшись, закричал Альберт ежику. – Я, значит, тебе помогаю на воротах стоять, а ты мне по клюву!

Повернулся и улетел за деревья. И долго потом на Федю обижался. А Михайло целый вечер мяч смолой склеивал.

2

Отправился как-то раз ежик Федя на речку – очень жаркий день выдался, и ему искупаться захотелось. Плавать Федя почти не умел, поэтому скинул штанишки, зашел в воду и стал громко плескаться и фыркать.

Совсем промокнув и остыв, он выбрался на берег, глядь – а брюки-то его пропали! И какая-то ворона прочь улетает, и в клюве у нее что-то очень похожее на федину собственность.

– Стой! Эй! Верни штаны! – кричит Федор, да где там – ворона мелькнула между ветвей и пропала. Тут, на счастье, рядом дятел Данилка оказался. Рассказывает ему Федя о своей беде, а сам в кленовый листок кутается, смущается.

Данилка улетел на поиски, заодно других пернатых кликнул, и по всему лесу шум поднялся, гам и кавардак. Пять минут не прошло, как на дубе нашли гнездо с федиными штанишками. Разные звери, прослышав про кражу, пришли к нему – и Толик с Мелиссой, и Вольдемар, и Лариса, и другие жители леса. Отрядили медведя Михайло как самого авторитетного на дуб карабкаться и с хозяйкой разбираться.

Взобрался Михайло на дуб, а ворона испугалась расправы и за реку улетела с карканьем. Стал медведь разные предметы, что в гнезде лежали, на землю сверху сбрасывать. Сначала ежовые брюки упали – их Федор тут же на себя напялил и, довольный, лапки в карманы засунул. Вскоре и другие вещи с дуба посыпались.

– Это же мои очки! – закричал вдруг лось Леопольд. – Я их еще прошлым летом утратил!

– Ой, мои часики! И колечко! – воскликнула Лариса.

– Кольцо мое! – смело возразила Толикова мама. – Я его осенью возле норки обронила, когда морковь собирала, а потом найти не смогла.

– А часы я на пеньке за оврагом забыл, – сказал Вольдемар хмуро.

Леопольд, надевший очки, сквозь одно стекло строго взглянул на Лариску, и та нехотя отдала вещички. Почти все звери какую-нибудь свою пропажу обнаружили, только Лариска ничего не получила, потому что свои вещи никогда не теряла. Поэтому она обиделась и ушла чуть не плача.

Наконец с дуба спустился сам Михайло. В его левом ухе сверкала и переливалась всеми цветами прекрасная стеклянная серьга.

– Приглашаю всех в циркотеатр, на мед! – возгласил он. – Федору двойная доза!

И звери, радостно гомоня, отправились на пир. Лариска послушала из кустов, как они шумят, и сзади пристроилась – а почему нет? Она думала, что неплохо бы ей с той талантливой вороной познакомиться. Как вот только на дерево взобраться?

Цирк в лесу

1

Решил однажды тигр Василий свой цирк открыть. Набрать в него разных зверей, чтобы они всякие номера показывали. Но в Индии очень жарко, все звери спят и ленятся. Тогда Василий в наш лес перебрался, построил из бревен дом и сверху брезент натянул, как в настоящем цирке. Развесил на деревьях объявление: «Требуются звери для работы на арене».

В тот же день пришел к нему медведь Михайло.

– Что ты умеешь делать? – спросил его тигр.

– Я умею на велосипеде кататься и в футбол играть.

– Годится. Первое выступление в воскресенье.

Потом пришел заяц Толик и сказал, что умеет подпрыгивать до потолка. Лось Степан умел на рогах стоять, а барсук Игорь – на ушах. И другие звери что-нибудь умели.

Только волк Вольдемар и лиса Лариска не пришли к Василию в цирк. Они сорвали все объявления и стали думать, как тигра из леса прогнать. И решили, что когда начнется представление, перекусят веревки, на которых у цирка крыша держится, и она на артистов свалится.

Наступило воскресенье, и все звери собрались в цирке. Все со своими семьями пришли, зайчатами, ежатами и медвежатами. А волк и лиса за деревом спрятались. Все зашли, расселись на скамейках, и началось представление. Вольдемар и Лариска в щелку смотрят и глаз отвести не могут. Так и смотрели все выступления, про свой коварный план забыли.

А потом волк и говорит лисе:

– Вообще-то я на гитаре играть умею. Как думаешь, возьмут меня в артисты?

– А у меня голос красивый, я петь умею.

Василий, конечно, принял их в цирк, и в следующее воскресенье они уже выступали дуэтом. Спели песню «Выхожу один я на дорогу…» Всем очень понравилось. Только медведь сказал, что это уже не цирк, а театр получается. Но тогда его никто не послушал.

2

Как-то ночью лежал тигр Василий на кровати в своем цирке, совсем спать собрался, и вдруг услышал какой-то странный шум. Выглянул в окно, и видит, как на луну тучи наползают, слышит, как ветер в ветвях шумит и капли на траву падают. И тут еще молния сверкнула. А надо сказать, что Василий с детства только грозы боялся. Спрятался он под кровать, а за окном гром гремит, дождь хлещет и ветер завывает.

И вдруг раздался страшный треск, грохот, что-то стукнуло Василия по голове, он заревел и… проснулся уже утром. Что-то давило ему на ухо, а в бок упиралась какая-то палка.

Выбрался тигр из-под обломков своей кровати и видит, что на него стена цирка упала, брезент обрушился, и в дыру колючие ветки торчат, а с них вода капает. На арене тоже обломки лежат, и две скамейки сломались.

Погоревал Василий и дятла-эквилибриста кликнул, он рядом в дупле жил.

– Видишь, Данила, какая беда случилась – сосна на наш цирк упала. Зови всех артистов, будем цирк ремонтировать. Пусть каждый со своим инструментом приходит.

Первым опять медведь Михайло пришел и принес с собой бензопилу «Дружба». И остальные звери пришли, кто с молотком, кто с ключом двадцать на тридцать. Даже лиса Лариска принесла паяльник и кусок олова, но без канифоли.

Так как дело было очень сложным, решили Василия начальником строительства назначить. Волк Вольдемар бригадиром стал, барсук Игорь главным экономистом. Он должен был определить, что лучше – новую сосну спилить и из нее досок для ремонта наделать, а упавшую сжечь, или все же эту использовать? Строителем только один медведь остался, потому что он мог бензопилу поднять. Кроме тигра, конечно. Лариску кассиром определили, чтобы честно сухой паек выдавала.

Целую неделю продолжалось строительство. Михайло сосну пилил, на доски нарезал, цирк чинил, а остальные звери ему помогали – кто советом дельным, а кто бодрой песней. И вот вырос новый дом, красивей и просторней прежнего, так что в нем уже можно было спектакли ставить. И назвали этот новый дом циркотеатром имени М. Михайло, а медведь в режиссеры-постановщики пошел. Стал он народные сказки на сцене представлять, и актерами у него разные звери работали – например, Толик зайца играл, а барсук почему-то суслика. Но всем нравилось.

1993-95

Все о Пушкине[1]

(подражание Хармсу)

Пушкин завсегда говорил: «Вот ужо умру – попомните тогда Пушкина!» Так оно все и вышло. Однако все почему-то думают, что Пушкина помнят из-за его стихов. Это, конечно, не так, потому что Пушкин почти не писал стихи. А чем он занимался – это еще выяснить надо.

Пушкин любил охотиться. Он всегда брал ружье у Пестеля, потому что свое заложил в ломбарде. Пестель неохотно давал ему ружье, потому что боялся, что Пушкин отнесет его в ломбард. Он говорил: «Заложишь ружжо – застрелю, сука, понял?!» «Ладно, ладно!» – отвечал Пушкин и шел на охоту.

Пушкин любил сдавать бутылки. Он всегда стрелял их у Пестеля и Кюхельбекера, потому что свои спьяну выкидывал в окно. Кюхле и Пестелю это очень не нравилось, поэтому они тоже сдавали бутылки. Потом они покупали водку и пили ее на троих. Пьяный Пушкин был невыносим и декламировал свои лучшие стихи.

Пушкин родился в Эфиопии, где и прожил большую часть своей жизни. Поэтому основной его вклад в мировую литературу составляют не стихи, а песни племен.

При жизни Пушкина его произведения не печатали, а стали печатать только после 1917 года, потому что Ильич хорошо помнил, как они с Пушкиным пили самогонку, когда тот приходил за лампочками.

Когда Пушкин был маленьким, он любил свою няню – Арину Родионовну. В зрелом возрасте он любил Н. Гончарову и А. Керн. Стихи же он начал писать, будучи совсем дряхлым стариком – а что же ему еще оставалось?

Принято почему-то думать, что главным делом в жизни Пушкина было написание стихов. Сам Пушкин думал иначе.

Пушкин очень любил печатать на пишущей машинке, которую он брал у Пестеля. Пестелю это очень не нравилось, и он всегда ворчал: «А ну как, брат Пушкин, сломаешь ты мне машинку? На чем я тогда свою прокламацию печатать стану?» Но Пушкин очень уж любил печатать, и свою фамилию всегда пробивал красным цветом, вот так: Пушкин.

Пушкин любил сытно пожрать. После этого он всегда крепко рыгал в самые неподходящие моменты, за что его и убил Дантес, не выносивший дурных манер.

Молодой Пушкин был натурой увлекающейся. Так, в возрасте 14-ти лет Пушкин поехал строить БАМ. Построив его, понял, что сделал он это, по-видимому, зря, и это послужило ему хорошим уроком.

Пушкин любил играть в футбол. Он обыкновенно очень долго водился. Пестель ему кричит: «Пас! Пас, сука!» А Пушкин не дает. Так и играл.

Пушкин любил кататься на велосипеде. Бывало, увидит велосипед, и давай на нем кататься. Спицы сверкают, педали вращаются. Прямо ужас!

Пушкин очень любил учиться. Потому что он дружил с Лениным, и тот на него положительно влиял. Вот однажды читает он Ландафшица, а тут Пестель приходит и зовет водку пить. А Пушкин отвечает: «Не видишь, сука, я учусь?! Не лезь, убью!» Пестель обиделся и ушел пить водку с Кюхельбекером.

Однажды Пушкин решил позвать Пестеля пить водку. Но тот как раз куда-то ушел, поэтому Пушкин оставил ему под дверью записку. Пришел Пестель, видит – записка от Пушкина. Подхватил цилиндр и помчался к Пушкину. Прибежал и горничную Надьку за ж…у – цап! Потом заходит к Пушкину и видит, что тот уже с дивана свесился, а рядом Кюхельбекер в тазик рыгает. Посмотрел на это Пестель, плюнул и ушел в пивную. А что же еще ему оставалось?

Пушкин ужасно не любил марксистско-ленинское учение. Из-за этого он часто дрался с Лениным и кричал: «Убью, сука!» А Ленин называл его троцкистско-бухаринским шпионом. Как недавно выяснилось, зря.

Пушкин любил ругаться матом, как сапожник. Бывало, на совещании в Политбюро так завернет, что у всех уши вяли. «Полегче, Саша!» – говорил ему Ленин. Пушкин обижался и уходил в пивную.

Пушкин любил ездить в отпуск на Черное море. Он бывал там каждый год. Поэтому когда его спрашивали, были ли у него в роду негры, он сильно обижался и говорил: «Просто я так загорел на море!» Он шумел и обвинял собеседника в расизме. Поэтому Ленин часто говорил о нем ласково: «Наш чернож…й Саша».

Однажды Пушкин купил в магазине книгу Л.И. Брежнева «Малая Земля» и прочел ее за одну ночь. Потом он пошел к Пестелю и спросил: «Кто этот гениальный писатель?» Пестель удивился и говорит: «Это же Генеральный Секретарь ЦК КПСС!» И они пошли пить пиво.

Пушкин страсть как любил детей. В этом пункте их с Лениным взгляды совпадали. Бывало, сидят они в Смольном, пьют чай и едят сахар вприкуску. Рассуждают о детях. «А ты Хармса читал, Саша? – говорит Ильич. – Вот ведь сука, детей не любит». «Ну да, Вовик! – отвечает Пушкин. – Он еще про меня анекдоты сочиняет. Точно, сука!»

Пушкин очень любил жизнь. Он однажды написал стих, где были такие слова: «Я люблю тебя, жизнь!» Потом его друг Бах написал к этому стиху музон, и все эту песню полюбили. Иосифу Виссарионовичу она тоже очень нравилась. А Ленин эту песню не любил. Он говорил, что надо не песни петь, а строить основы социализма.

Однажды Пушкину было очень тоскливо, и он послал Надьку за Дантесом, чтобы тот его застрелил. Однако тому было лень ехать к Пушкину, и он послал ему бутылку водки. Пушкин выпил, и ему стало весело. Он запел марш и побежал щупать горничную Надьку.

Впервые увидев Дантеса, Пушкин не узнал его и обозвал белой обезьяной, за что и поплатился.

Пушкин очень любил музеи и памятники.

Пушкин очень любил читать книги. Особенно ему нравился роман в стихах «Евгений Онегин», который он называл энциклопедией русской жизни. Он говорил всем: «Онегин – вылитый я!» Но он был всего лишь старым эфиопским негром.

Вопреки распространенному мнению, Пушкин вовсе не был сумасшедшим. Просто ему тяжело давался русский язык, особенно произношение буквы Ъ. Тщась научиться, он постоянно твердил одно и то же: «Ъ-ъ-ъ-ъ-ъ-ъ…» Тогда-то все и решили, что он бешеный, и посадили его на привязь. Так он и умер, непонятый.

Мало кто знает, что СПИД в Россию завез Пушкин, долгое время проживавший в Африке. От него он и умер.

Гимназия, в которой учился Пушкин, была с математическим уклоном. Поэтому Пушкин довольно хорошо знал таблицу умножения и даже ездил на математические олимпиады гимназистов. Между прочим, Н. Гончарова была его учительницей по математике, хотя этот факт уже всеми забыт.

Мало кто знает, что Пушкин познакомился с А. Керн по объявлению в газете. Ане тогда было 46 лет, и у нее рос малолетний внук, названный Карлуччи в честь К. Маркса и своего итальянского деда. Пушкин всегда любил молодых бабушек.

Последнее, что сказал Пушкин, уезжая в Эфиопию, было: «Пушкин, он и в Африке – Пушкин». С тем и уехал. А и хрен с ним.

1988

Новости пушкинистики

Квартира молодого Пушкина была завалена нераспроданными томами его сочинений. Поэтому, когда Пушкину не хватало на водку, он брал десяток килограммов и шел по букинистам. Те же почему-то не давали Пушкину ни копейки. Молодой поэт сильно обижался.

Пушкин к старости полюбил устраивать путчи, и под конец потерял всякую меру. Дошло до того, что однажды он, начитавшись Ленина, захватил мост. Пришлось царю послать Дантеса, чтобы тот обуздал зарвавшегося путчиста.

Проживая в Эфиопии, Пушкин частенько брал свое любимое копье и шел охотиться на львов. Однако те, завидев поэта, прикидывались большими волосатыми камнями. Этим объясняется непонятный ранее факт, что Пушкин за всю свою жизнь не убил ни одного льва.

Пушкин ужасно не любил стирать свои грязные трусы, однако выхода не было – его молодая жена отказывалась этим заниматься. Поэтому Пушкин старался ходить без трусов и надевал их только если шел на прием к императору.

Пушкин страсть как любил мексиканский сериал про Марианну Вильяреаль. И вот однажды после просмотра очередной серии он схватил пистолет и с криками: «Ты умрешь, Мендисабаль!» помчался к Дантесу. Однако тот отвечал: «Это ты умрешь, Хосе Игнасио!», и выстрелил первым.

Известно, что Пушкин обожал мексиканские сериалы, поэтому некоторые молодые пушкинисты встают на скользкую дорожку. Они начинают ниспровергать авторитеты и утверждают, что Пушкин был не эфиопом, а каким-то грязным мексиканцем и всю жизнь рубил сахарный тростник на плантациях. Таким гнусным очернителям памяти поэта следует давать суровый отпор.

Пушкин по-настоящему любил свободу. Поэтому когда царские палачи и душители мысли заточили его в темницу, он и оттуда вершил свои революционные деяния. Он придумывал пламенные прокламации и анекдоты про Керенского и читал их своим тюремщикам, за что постоянно ходил битым.

Однажды Пушкин, набравшись смелости, пришел на прием к психотерапевту. Пообщавшись с поэтом, тот сказал: «А Вам еще рано выписываться!» Пришлось Пушкину, несолоно хлебавши, вернуться в свою палату.

Как известно, дядя Пушкина служил послом России в Эфиопии. Оттуда и берет корни знаменитая кучерявая шевелюра поэта. Однако, вопреки расхожему мнению, перхоть в Россию завез вовсе не Пушкин, а немецкие шпионы Проктер и Гэмбл.

Однажды Пушкин, проживая в Болдино, решил стать депутатом уездной думы, и стал им, потому что из кандидатов только он один был обучен грамоте. Историки обнаружили в архивах заявление Пушкина, в котором он требовал себе казенную усадьбу и карету BMW немецкого производства. Между тем на тех заседаниях, где он появлялся, Пушкин сочинял вовсе не законы, а свои фривольные стишки.

Молодой Пушкин очень не любил памперсы. Бывало, перед сном наденут на него один такой, а поэт и давай кричать, надрываться, руками махать. Лежит весь красный, взъерошенный, жжет домочадцев глаголом. Прямо ужас!

Пушкин любил свою жену – Н. Гончарову. Но любил он также и А. Керн. Ничем хорошим это не закончилось – он сошел с ума и умер в нищете, всеми забытый.

Маленький Пушкин часто плакал и не находил себе места в тоске, в зрелом возрасте он задирал Дантеса, а в старости печально бродил по осенним полям. Мысли о смерти никогда не оставляли его.

Как известно, никаких письменных свидетельств о жизни Пушкина не сохранилось, не дошли до нас также и его сочинения. В связи с этим пушкинистика долгое время пребывала в застое. Наконец недавно удалось установить, что человека с такой фамилией не было вовсе.

1997

Вирши разных лет

Посвящение О.Н.[2]

Люди бывают разные –

И чистые, и грязные.

Бывают, рук не моют по утрам,

И в морду злобно смотрят вам.

Когда-то знал я человека одного –

Все время руки чисты у него,

жил он давно (ХХ век),

Фамилии Никитин, звать Олег.

Он был сообразительный мужик,

И многое он в мире сем постиг:

Умел читать, умел писать.

Но не умел он бичевать!

Вина не пил он никогда,

Его питье – свята вода;

И сигарет он не курил –

Отроду он их не любил.

Уж умер он давным-давно

(Недавно видел я в кино),

Но через много-много лет

живет в душе моей портрет.

1981

Феномен

Когда вдруг откроется дверь,

Войдет в помещение дева –

Товарищ, глазам своим верь,

Прикрой отверзание зева!

Восстань и словами любви

Приветствуй возникшее чудо,

От курицы кус оторви,

Подай с ананасами блюдо.

Нарежь ей ножом сервелат,

Воздвигни кастрюлю с водою,

Чтоб сделать вареный батат,

И в кружку налей ей спиртное.

Когда же покажется мало –

Как будто уйдя за вином,

В сугробе, холодном и талом,

Забудься живительным сном.

1994

Римлянин

Когда бы девы волоокой

Я осязать изгибы смог,

Сраженный искренне, глубоко,

Я б тотчас, верно, занемог.

В тоске как тетерев токуя,

И так я грезами томим

О шоколадном поцелуе.

Ах, Цинтия, позволь, я буду

Надежды полным без причин.

?

Направляясь на свидание к подножию Фудзи

Медленно время течет

Ночь приводя незаметно

На окне автобуса лед

1988

Лимерики

Жил дедушка в городе Бресте,

Сидевший всю ночь на насесте.

Головой он качал,

Когда солнце встречал,

И злобно вертелся на месте.

Один старичок из Бомбея

Считался потомком Помпея.

Он очень гордился,

И громко хвалился,

А днем выставлялся в музее.

Жила в Татарстане бабулька,

Что сперла у внука свистульку.

Она так свистела,

И так свиристела,

Что сослали ее в Акапулько.

Патологоанатомия

Рассую твои нейрончики по полочкам,

На твоих нервишках этикетки налеплю,

Разолью твой костный мозг по пухлым колбочкам –

Я тебя классифицировать люблю.

1989

Об еже

Ежик съел одну морковку

И подумал: «Очень вкусно!»

Так он схрупал килограмм,

И в кладовке стало пусто.

Ежик впал в затяжной летаргический сон,

Он нимало не мохал и овощем был ободрен.

Хоть и чувствовал резь в животе, но спокойно лежал,

И опасности, что на него надвигалась, он не вполне сознавал.

От моркови погибель не слаще, чем смерть от ножа:

Вот подкралась беда и ударила в брюшко ежа,

Бедный ежик лежал и беззвучно стонал,

Гадкий овощ у ежика жизнь отобрал.

1989

* * *

Ах, как тонкие пальчики

(ноготки, словно лезвия)

впились в гладкое,

Крепкое тельце мое!

Впрочем, это цветочки,

Ты же – горькая ягодка.

Прикоснусь к твоей кожице

И нежно резцами сдавлю.

И под теплой, мохнатой поверхностью,

Освещенной лишь бликом

Моих серых зрачков,

Поплыву я по терпкой реке неизвестности

Из моих фантастических снов.

?

Самокритик

Я танцую на лезвии, чувствую – явственно,

Твои ясные глазки сверкают в ночи.

Ты так дивно чиста, а я злой и безнравственный,

И готов целый день пролежать на печи.

Твой волнительный лик перманентно мне грезится,

В кровь вторгается жар твоих розовых губ.

Ну а я, как всегда, говорю околесицу,

Безобразный урод и как каторжник груб.

А в мечтах твой горячий язык я кусаю,

Глажу теплую спинку холодной рукой,

И при вспышке прозрения враз понимаю,

Что я гадкий, убогий и просто тупой.

?

Труба астронома

Как безумный астроном, с трубою

Изучаю Солнце я живое.

В звездном атласе его вы не найдете,

Разве если случай улыбнется –

Как комета, мимо вы пройдете:

Только гравитонами коснется.

А какие в его шкурке пятна!

Их четыре – три поменьше, как монетки,

Что десятилетие ржавели,

Или как червленые конфетки

В переплете желтой паутели.

На бокал четвертое похоже,

Но протуберанцы ручки-ножки

То пятно, как правило, скрывают,

Ну а если все же разойдутся –

Как суровый астроном, с трубою,

Я к нему свирепо устремляюсь,

И восторг познания отведав,

От безумных истин отрекаюсь!

2001

Если ты на унитазе

Посидел совсем немножко,

Но залить успел мочою,

Или калом засорить,

Не спеши смывать водицей

Все, что ты внизу наделал!

Бесполезно это дело

И бессмысленно при этом,

Потому что в унитазе

Может больше поместиться,

Чем за раз сумел ты дать.

Так зачем же тратить воду

Ручку дергать оголтело?

Все равно ведь сядет кто-то,

Чтоб твой подвиг повторить.

Пусть тогда он и смывает,

Тратит даром свои силы,

Если думать не умеет,

И заглядывать вперед.

1

Написано в соавторстве с В.П. Павловым

2

Неизвестный автор XXI в.

Content

Олег Никитин
Рассказы и стихи

Имя собственное

Практическая биофизика

Простагландин

Пустота

Семейные сценки (рассказ-пьеса)

Небесный булыжник

Филин в космосе драматический сценарий

FeCl3

Жизнь и смерть реставратора Степы

Имени я не имею

Рассказ с картинками

Переход

Могильный червь

Абстрактинки

Клоп

Сказка о любви

Сказки-малютки для крошки Анютки

Заячья жизнь

Колючие истории

Цирк в лесу

Все о Пушкине (подражание Хармсу)

Новости пушкинистики

Вирши разных лет

Посвящение О.Н.

Феномен

Римлянин

Направляясь на свидание к подножию Фудзи

Патологоанатомия

Об еже

* * *

Самокритик

Труба астронома

1