Дэйв Дункан

Струны

Я выражаю глубочайшую признательность Шейле Хизлоп, прочитавшей рукопись романа и просветившей меня в области биологии.

Если эта конкретная струна местами и запутывается, то исключительно по моей вине.

Глава 1

Кейнсвилл, 6 апреля

В противоположной стене было вроде как окно, выходящее вроде как наружу, вроде как за пределы купола. Время от времени Уилкинс останавливался, несколько секунд смотрел на заоконный пейзаж, содрогался и снова начинал расхаживать по лаборатории. Никаких видимых признаков жизни, только серый мрачный гранит, выкованный в горниле древнего вулканического огня, обкатанный древними ледниками, обожженный смертельной радиацией. И даже этот мелкий, неуверенный дождик — чистейшей воды яд. Если можно так выразиться. Когда планетологи Института натыкаются на подобные объекты, они шлепают на них ярлык “четвертый класс”, а затем, ни секунды не задерживаясь, бегут дальше — искать более интересные и более обещающие планеты.

Но этот мир не принадлежал к четвертому классу и знал когда-то лучшие дни. Ядовитый дождь представлял собой фантастический компот из промышленных выбросов, все еще падающий на несчастную землю после долгого пребывания в верхних слоях атмосферы. Ядовитый — это не для красного словца. Едкая отрава была такой мощной, что даже в маленьких тускло-серых озерах (а может — в больших тускло-серых лужах) не уживалась ни одна бактерия, ни одна водоросль. А вот “смертельная радиация” представляла собой всего лишь нормальный солнечный ультрафиолет — в северных широтах озоновый слой почти отсутствовал и, соответственно, почти ничего не задерживал. А окно не было окном, да и не могло быть — тесная, захламленная лаборатория Уилкинса располагалась чуть не в центре Бартоновского купола, вдали от наружной стены — и притаившегося за этой стеной ужаса.

Уилкинс и сам не очень понимал, с какой такой стати вызвал он на экран природный пейзаж, может, поддавшись мрачному настроению, а может, чтобы напомнить самому себе, что из Кейнсвилла по земле не уйдешь. Беглеца не станут, ни спасать, ни преследовать, пусть себе блуждает среди голых скал, пока не сдохнет от голода или холода. Канцерогенное излучение, льющееся с этих, прости Господи, небес, можно не принимать во внимание — заполошный придурок просто не успеет накопить достаточную дозу.

Аэропорта здесь не было, только станция трубы, денно и нощно охраняемая громилами из Службы безопасности, так что, если что-нибудь пойдет наперекосяк, — пиши пропало. Из этой ловушки не выбраться.

Вообще-то из Кейнсвилла были и другие пути, но все они вели в места намного худшие, чем эта каменная пустыня.

Он ходил уже долго, слишком долго для человека, привыкшего к сидячей жизни. Ж. С. Уилкинс, низенький и смуглый, 2027-го года рождения, но уже изрядно облысевший. Доктор Уилкинс, работавший на Институт в должности инженера-ремонтника. Жюль Смэтс Уилкинс, потенциальный предатель.

Неожиданная — и неудержимая — дрожь в ногах. Уилкинс рухнул в кресло и мрачно уставился в якобы окно. Ну так что же? Почему бы и не сейчас? Он уже давно знал решение.

— Связь!

Экран коммуникатора превратился в безликий сероватый прямоугольник.

— Продолжайте, — сказал механический голос. Влажные от волнения пальцы извлекли из кармана крошечный клочок бумаги — секрет, тайно оберегавшийся Уилкинсом на протяжении уже двух лет. Бумажку эту он получил от некоего случайного знакомого на некой случайной вечеринке — вместе с дружелюбным кивком, солидной пачкой денег и обещанием значительно больших радостей, — буде когда-нибудь представится серьезный (левый глаз змея-искусителя заговорщицки подмигнул) случай ею воспользоваться. Уилкинс прокашлялся и начал читать.

— Код Цезарь Коламбус Диманш Айнфейхтен… Ни много ни мало тридцать два слова. К концу декламации голос доктора Жюля начал дрожать — по законам Кейнсвилла одно уже незаконное обладание мастер-кодом представляло собой серьезный — и серьезно наказуемый — проступок. Применение такого кода было не просто преступлением, а наглым вызовом, почти плевком в морду самой мощной из земных систем безопасности.

— Код принят. Подтвердите активацию. Сработало! Какая-то маленькая часть его сознания до последней секунды надеялась, что ничего не получится… Уилкинс помедлил, почти упиваясь странным, щекочущим нервы ощущением, смесью страха, возбуждения и экстатической надежды. И тут же вспомнил, почему он пошел на такой страшный, безрассудный риск. Жюль Уилкинс имел некое прискорбное пристрастие, обходившееся все дороже и дороже. Дело дошло до того, что жалованья едва хватало на пищу и прожарку. Скоро придется между ними выбирать, то есть отказываться от пищи.

— Подтвердите активацию, — повторила Система, словно раздраженная человеческой неспособностью быстро и четко принимать решение.

— Активируй.

Ну вот, теперь пути назад не осталось.

— Ждите ответа.

Система начала наигрывать тошнотворно-сладкий мотивчик, серый прямоугольник превратился в окно — окно, выходящее на тенистый, заросший лилиями пруд. Жюль Уилкинс воспринимал эту картину как крайне неподходящую к ситуации и абсолютно непривлекательную. Он смотрел на мягко колышащиеся цветы и беспокойно ерзал в кресле.

Собственно говоря, не было никаких причин, мешавших ему связаться с внешним миром на самых законных основаниях — просто он почти никогда этого не делал. Все прочие поминутно звонили наружу — но не он. Его звонок был бы “нарушением стереотипа поведения” и никак не избежал бы внимания Безопасности. А если мастер-код поднял тревогу, звонок неизбежно будет либо блокирован, либо зафиксирован. Незаконный код в левом кармане и записывающий диск в правом, любой из этих предметов — прямой билет в могилу. Могила… В Кейнсвилле устранение нежелательного трупа не представит ни малейших проблем. Ни малейших.

Коммуникатор на секунду смолк, а потом заиграл новый мотивчик. Почему так долго? Ловушка? Если все это было липой, проверкой лояльности, то сейчас у двери лаборатории уже столпились гориллы из Безопасности. Дразнящее щекотание в крови исчезло, сменилось неприятным ощущением переполненного мочевого пузыря. Уилкинс всегда отличался чрезмерной потливостью, сейчас же с него капало, как с марафонца на исходе сорокового километра.

Труп? Или богач?

Он никогда не видел, чтобы установление связи занимало столько времени. Наверное, неизвестный абонент занимает очень высокое положение. Высокое — в какой области?

Уилкинс инстинктивно зажмурился, увидев на экране залитую светом комнату. На первом плане — абсолютно пустая, сверкающая полировкой поверхность. Если это — настоящее дерево, такой вот письменный стол стоит двухлетнего жалованья обычного инженера. Женщина, сидящая за столом, скрыта маской. То ли блузка, то ли платье синего с металлическим отливом цвета, а вместо лица — расплывчатое пятно. И кисти рук — то же, даже пальцы не сосчитать, хотя вся остальная обстановка видна абсолютно резко, словно этот кабинет прямо здесь, за стеклом. Кем бы там ни были наниматели этой бабы, они не пожалели денег на Систему.

— Докладывайте!

Голос, наверное, тоже замаскирован. Уилкинс зябко поежился. Никакого паритета! Нужно было натянуть на голову чулок.., да где же его возьмешь? Ну хоть мешок какой-нибудь…

— Вам не обязательно знать мое имя… Расплывчатые, словно облачные, пальцы всколыхнулись, выбили по полированному дереву нетерпеливую дробь.

— Я знаю ваше имя. Я даже знаю, что на вашем банковском счете осталось меньше сорока гекто. Тридцать восемь, если уж говорить совсем точно.

Сердце Уилкинса упало. По его плану разговор о деньгах должен был начаться гораздо позже, в самом конце беседы.

— А теперь докладывайте. Надеюсь, вы не с какой-нибудь ерундой.

Уилкинс поковырялся в кармане, достал диск.

— У меня есть доказательства.

— Доказательства чего?

Женщина равнодушно пожала плечами, однако в безликом, механическом голосе промелькнуло нечто вроде интереса.

— Погибла исследовательская группа!

— Бывает. Сколько человек?

— Трое.

Пренебрежительный взмах желтоватого облачка.

— Здесь, прямо под окнами этого кабинета, людей то и дело размазывают по бетону, неделя без нескольких миллионов жертв в том или ином уголке Земли — событие редкое, почти сенсация. Правда, у вас там внешний мир, так что появляется момент экзотики. Сто гекто.

Знает ведь эта баба, наверняка знает, что не стал бы он пользоваться кодом, рисковать — ради такой жалкой информации.

— Среди них был приезжий. Миколог из Москвы.

— Миколог?

— Специалист по грибам. Грибам, грибкам. Они уходили с ночевкой. И здесь не просто лопнувшая струна — СОРТ вернулся.

— Уже лучше, — кивнуло перламутровое пятно. — Две сотни. Даже больше — если у вас есть хорошие снимки поврежденной машины.

— Никаких повреждений. — К Уилкинсу понемногу возвращалась уверенность. — На СОРТе ни царапины. Двое мужчин погибли, женщина исчезла.

Вот это ее уже достало. Даже все электронные фильтры не смогли замаскировать резкого, судорожного вздоха.

— Расскажите про женщину.

— Ад ель Джилл. Штатный эколог.

— Возраст? Внешность? Снимки есть?

— Нет, — покачал головой Уилкинс. — Около двадцати лет. Судя по рассказам — хорошенькая.

— Жаль. Есть какие-нибудь шансы, что она жива?

— Нуль целых хрен десятых, — расхохотался Уилкинс. — Это же мир третьего класса, кодовое имя “Нил”. Двести по Цельсию, свыше половины бара углекислого газа. А она забыла прихватить с собой шлем.

Минуту женщина молчала, затем кивнула:

— О'кей. Сюжет хороший. Но ведь они, наверное, не на рыбалку выезжали — третьего-то класса. Расскажите поподробнее.

— Дорогая история.

— Да, — кивнуло пятно, — дорогая. Уилкинс поежился, сдерживая ликование. А ведь она еще не слышала главного!

— Началось все это вчера. Они открыли окно, подождали, но не получили ответа. Тогда они вернули СОРТ на дистанционном управлении. Паника началась — что твой пожар в борделе. Окно было короткое, а у них не нашлось даже готовой приемной группы. Кошмарная некомпетентность, все орут, никто ничего не делает. Это, кстати, вы тоже можете использовать. А до девятого новых окон не будет.

Женщина подалась вперед. Даже мерцающая расплывчатая маска не могла скрыть острого, жадного интереса.

— А как с качеством съемок?

— Очень высокое. Отказала одна из камер, ее демонтировали и прислали ко мне, на ремонт. Они думали, что испортилась запись, но все дело было в воспроизведении. Запись работала великолепно.

Уилкинс небрежно подкинул в руке регистрирующий диск.

— Есть какие-нибудь подтверждения? Эта старая ведьма, она ведь и спектакль поставить может, с нее станется.

Уилкинс снова поежился, на этот раз — совсем по другой причине. У него тоже оставались некоторые сомнения. Слишком уж все это здорово, слишком уж вовремя, словно судьба решила спасти человека, которому становится не по карману главная его привычка.

— Подтверждения? Да не то чтобы очень… Ну пожалуй, обстановка стала напряженнее обычной. Ничего определенного, такого, что вы могли бы использовать. Правда, были отдельные моменты, которые даже Хаббард не смогла бы инсценировать.

— Вроде?

— Великий Девлин орал как резаный. Я уж думал — истерика.

— М-м-м. А причина смерти?

— Разбитые головы. — Вот-вот, посиди и подумай. Проникнись.

— Разбитые головы? Их убила женщина? Ну вот тот самый момент.

— Возможно. Только там было и орудие убийства.

— Какое орудие?

А теперь — главный, давно приберегаемый козырь. Козырной туз. Джокер.

— Каменное ручное рубило.

— Нет! Я не верю!

Уилкинс молча подкинул крохотный, с древнюю монетку, диск.

— Разум? После стольких лет?

— Да! — Голос Уилкинса дрожал и срывался, ему хотелось просунуть руку сквозь экран и шарахнуть кулаком по этому роскошному деревянному столу. — Два человека забиты до смерти, женщина исчезла, СОРТ без малейших повреждений, на полу кровь — и каменное рубило, тоже со следами крови! Ну как, хороший у меня репортаж?

— Хороший у вас репортаж? Мамочки, — вздохнула женщина, забыв обо всем своем высокомерии. — Это какой же у меня будет репортаж!

— Первый контакт! — продолжал ликовать Уилкинс. — Мужчины убиты, женщина похищена. Видеозапись с места событий. Эксклюзивные права…

Богач?

— Да, — кивнула женщина. — Вы — очень богатый человек.

Прожарка! И сколько хочешь, до упора! Уилкинс ощутил блаженную теплоту в паху.

Глава 2

Банзарак, 7 апреля Невыносимо душный, невыносимо жаркий тропический день чуть перевалил за половину. Воздух умер от теплового удара. Над блестящим, как расплавленный свинец, заливом навис ослепительно белый погребальный полог неба.

Элия, бродившая по берегу чуть не с самого утра, почти падала от усталости. В тех местах, где ее защитные очки прилегали к коже, появились болезненные язвочки, действие солнечной блокировки кончалось, если уже не кончилось. Облепленные грязью ботинки впитали в себя тухлую, отвратительную вонь прибрежного мелководья; теперь, когда Элия поднималась по изношенным деревянным ступенькам, ведущим к Резиденции, ботинки оттягивали ей ноги, словно мешки, набитые булыжниками. Крутую лестницу окаймляли шеренги деревьев и непролазные заросли кустарников. Сохранились старые снимки формального, классического сада, разбитого на этом склоне. Когда то было.

Тело Элии нуждалось в хорошей дозе выпивки и в хорошей дозе сна, хотя, возможно, и согласилось бы удовлетвориться душем и небольшой закуской — после, конечно же, выпивки, это дело святое. А вот мозг ее наотрез отказывался спать, в нем кипели свои требования, путанные и противоречивые, похожие на яростный ропот взбунтовавшейся толпы, звучали невнятные и зловещие, идущие из глубины веков, предостережения. Уже дня два Элию мучили предчувствия. Ей хотелось заорать от ужаса и убежать, убежать куда глаза глядят. Или тихо забиться под кровать. Или влезть на дерево. Не способная сконцентрироваться на своих исследованиях, не способная искать утешения в чьем-либо обществе, она пошла бродить по берегу моря.

Элии казалось, что ее мука подобна муке наркомана, нуждающегося в очередной дозе наркотика. Но в чем нуждается она — кроме прекращения этой муки? Она понимала, что происходит, ибо испытывала подобное чувство и прежде, хотя и не с такой ошеломляющей силой. В некотором смысле она готовилась к этому моменту всю свою жизнь — и все же никак не ожидала такой страшной, жилы выкручивающей боли, о возможном же — если оно возможно — противоядии было страшно и помыслить.

Преодолев наконец лестницу, Элия остановилась, чтобы перевести дыхание и стереть со лба пот. Резиденция, где она родилась и выросла, казалась сейчас чуждой и гротескной. Слов нет, эта квинтэссенция викторианской имперской вульгарности, сплошь облепленная крытыми верандами и разукрашенная витиеватой, словно каракули дебила, деревянной резьбой, эти крохотные орнаментальные оконца, эта бессмысленная путаница коридоров — вся эта жуть никогда не казалась Элии красивой, однако прежде она находила в тяжеловесных, неуклюжих пропорциях здания некую покладистость, дружелюбие — словно в страхолюдной бродячей собаке, которая из кожи вон лезет, стараясь понравиться прохожим. Теперь же осталось одно только уродство, злобное и угрожающее, до тошноты отвратительное.

И это — родной дом? Теперь у Элии не было родного дома.

Алый флаг Банзарака бессильно обвис в душном, неподвижном воздухе, из складок зловеще выглядывала черная голова кобры — часть государственного герба. Элия зябко поежилась и отвернулась — полумрак внутренних покоев, только что казавшийся спасительным прибежищем, неожиданно стал Зловещим, опасным. Она облокотилась на балюстраду и тут же содрогнулась от беспричинного ужаса, что видит все это — и море, и Резиденцию — в последний раз. Солнце будет на своем месте и завтра, и послезавтра. А она?

Никогда еще поверхность залива не была такой спокойной; Элия чувствовала волны жара, отраженного от этого сверкающего зеркала. Подальше от берега чуть просвечивала полоса рифов — легкое, едва заметное изменение цвета воды. Настоящего, с пенистыми бурунами прибоя на рифах не бывает — глубоко. Когда-то, в незапамятном уже, кажется, прошлом, у Элии хватало духу надеть акваланг и посетить это кладбище.

А на земле? На земле еще хуже. Роскошный пляж, приманка туристов, полностью ушел под воду, а вместе с ним и половина старого города. По другую сторону залива, тоже на холме, виднелся дворец, щедро изукрашенный розовой и фиолетовой лепниной — в стиле рококо, по мнению безвестного архитектора. Лет сто назад, когда ушли англичане, прапрадедушка Элии отказался от большей части королевских прерогатив и, одновременно, передал свой дворец правительству. Теперь правительство перебралось в “Гранд-Отель”, а дворец заселили беженцы. И не только дворец — дальние высокие холмы густо усеяны темными пятнышками, каждое пятнышко — лагерь. Банзарак представлял собой королевство очень неформальное и очень маленькое — размером в полторы хорошие площадки для гольфа, как любит шутить отец, — но теперь многие его жители лишились и домов, и всех средств существования; кроме того, сюда набежали сотни тысяч чужаков. Пища стала серьезной проблемой, болезни — еще более серьезной.

Мальвы погибали. Почему именно они? Элия перегнулась через опасные, подгнившие перила, чтобы посмотреть на увядающие кусты, полу скрытые пышными кронами деревьев. Почему мальвы? Вместе с их красотой, радостной и недолговечной, из мира уйдет что-то маленькое, но очень важное.

Сзади прозвучали шаги. Она резко повернулась, увидела Каса и с трудом подавила желание броситься ему навстречу.

Кас подошел и встал рядом, высокий и смуглолицый, мощный и надежный, как гранитный столб. Кас, островок стабильности в текучем, изменчивом мире, ее старший, на много лет старший и мудрый брат. Кас.

— Сестренка?

— Кас?

— У тебя что, что-нибудь не так?

— Нет! То есть я хотела сказать… Меня беспокоит погода, воздух совсем неподвижный, как мертвый. Не было бы тайфуна.

— Здесь не бывает тайфунов.

Элия заставила свои пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в перила, разжаться; слава Богу, Кас вроде не заметил побелевших костяшек. Ты не ребенок, напомнила она себе. Ты успела пожить на каждом из материков Земли, побывала чуть не в каждом из знаменитых, значительных городов — да что там, ты совершила свое первое кругосветное путешествие в тринадцать лет. Ты не ребенок! Она не будет распускать нюни, она совершенно не нуждается в утешениях, братских объятиях и похлопываниях по спине — это было бы просто смехотворно. Другое дело любовник.., только вот нет никого под рукой.

— Здесь был тайфун, в тысяча семьсот семнадцатом, — сообщила она далеким, затянутым дымкой холмам. — Он причинил большие разрушения. А что бы он наделал сейчас, когда риф не защищает землю!

Элия упорно смотрела на далекие вершины холмов.

— Прогноз очень хороший. Тебе что, плохо здесь, наверху? На берегу было лучше?

Она повернулась, стараясь выглядеть по возможности спокойной и непроницаемой.

— Что ты хочешь сказать?

Кас печально улыбнулся. Элия с удивлением заметила, как много седины в его бороде, как много глубоких морщин на сумрачном лице. Даже здесь, в тропиках, он выходил из дома без защитных очков и солнечной блокировки. Безрассудство, чистое безрассудство.

— Это началось пятого, так ведь? — спросил Кас. — Во вторник?

На Элию нахлынула волна облегчения.

— Ты тоже? Ты тоже почувствовал?

Значит, она не одна такая. Она не входит с ума.

— Слегка. Я всегда ощущаю это слабее. Не так, как ты.

Такая вот непроницаемость. Элия упала Касу на грудь, он крепко, до боли в костях, обнял ее, и это было прекрасно, и совсем не смешно, и очень-очень нужно. Несколько секунд она стояла молча, припав к плечу брата — а у Каса хватило соображения ничего не говорить, ничего не спрашивать.

— Так плохо еще не было, — сказала Элия. — Никогда. И каждый раз становится хуже. Было очень плохо, когда умер Омар. Когда Тал — еще хуже, но все равно не так, как сейчас.

— Это твой, прямо к тебе адресованный зов. Твой кишмет. Вот потому и так сильно.

Она знала это, знала давно и все равно застонала от ужаса, услышав сокровенную свою мысль выраженной в словах.

— Нет! Нет! Я не покину тебя! Я никуда не уйду! Большая, крепкая ладонь брата придержала судорожно рванувшуюся голову Элии.

— Элия, сестренка! Они же все сперва так говорили, все. Тебя же всю корежит, как угря на сковородке. Оставь бесполезное сопротивление.

Элия продолжала бормотать какие-то возражения — чувствуя одновременно, что теряет, даже потеряла, последние остатки недавней решимости.

— Я говорил с Сампом, — сказал Кас. — Я связался с ними во вторник.

— Ты.., во вторник?

— Не забывай, что я тоже это чувствую. Ты все улыбалась дебильной такой улыбочкой, а сама зеленая, веселенького такого цвета, как травка луговая.

Острые кулачки Элии замолотили по широкой, надежной груди.

— И ничего подобного!

— Ну не то чтобы как трава, скорее уж ты была.., ну, как бы это сказать.., бирюзовая!

— Скотина!

— А иногда — вроде чуть незрелого авокадо. Как бы там ни было, они сказали “да”.

— Что — “да”?

Элия отодвинулась от брата, взглянула ему в глаза.

— Вариантов у них хоть отбавляй. Они хотят, чтобы ты помогла.

— Нет! — Элию охватили ужас и растерянность. — А что, если это ошибка? Разве не могла я ошибиться?

Кас укоризненно покачал головой:

— А змеи тебя последнее время не беспокоили? Элия отвернулась.

— Когда? — Ее голос звучал потерянно и обреченно.

— Элия… Слушай, сестренка, а почему бы не прямо сейчас?

— Сейчас? Сегодня? Но ведь собраться…

— Уходи поскорее, — кивнул Кас. — Ты же не сможешь тут ни спать, ни есть. Долгие проводы — лишние слезы. Переоденься — и в путь.

У Элии перехватило в горле; бессильная что-либо ответить, она с мольбой смотрела на брата; Кас ободряюще улыбнулся:

— Моала собрала уже твои вещи. Королевские ВВС в состоянии боевой готовности.

Старая семейная шутка. Правительство располагало одним-единственным самолетом; давным-давно, когда Банзарак гордился одним из лучших в мире пляжей, эта допотопная турбовентиляторная машина перевозила туристов.

— Самолетом до Сингапура, — деловито объяснил Кас, — потом гипер до Сампа. И стемнеть не успеет, как ты окажешься на месте — правда, у них это будет раннее утро.

— Ты, смотрю, не сидел сложа руки, обо всем позаботился. — На лице Элии появилась улыбка — такая же деланная, как и улыбка Каса. — Но не могу же я так вот сразу…

— Время поджимает. Да ты и сама это знаешь. Даже один день может значить очень много — для очень многих людей.

Элия чувствовала себя бессильной и беспомощной, ее словно уносил мощный, неудержимый поток.

— Старик? А честно ли это, что…

— Он остается, — покачал головой Кас.

— О! — Элия виновато закусила губу. Сколько она себя помнила, премьером Банзарака всегда был доктор Пириндар Хан. Она не имела даже представления, сколько ему лет — и, пожалуй, пришла бы в ужас, узнав этот невероятный возраст… Мягкий, доброжелательный старик, Пири возглавлял все делегации Банзарака в Кейнсвилл.

— Доктор Джетро Джар, — осторожно пояснил Кас. — Ты же его вроде знаешь.

— Знаю, — кивнула Элия, скорчив пренебрежительную гримаску. — Это тот, который только что развелся со второй своей женой. Или с третьей?

— Очень способный политик, все остальное не имеет никакого значения. Два-три последних раза Пириндар брал его с собой, так что Джар знает, как вести переговоры. И у него будет пара надежных помощников.

Элия кивнула. Если Кас считает, что так будет лучше, споры не имеют смысла. Жаль только, что при виде этого Джетро Джара ей всегда вспоминаются ящерицы и лягушки.

— Я не говорил тебе раньше, — добавил Кас, не дождавшись ответа, — потому что не хотел…

Не хотел ее тревожить? Тревожить? Но ведь все хорошо, просто великолепно!

Нет, не то. Теперь понятно, что Кас ее испытывал, добивался полной уверенности. Смотрел, как она мучается, как нарастают эти муки, — смотрел, пока не прошли последние сомнения. Ведь это очень важно, жизненно важно. Вот и глаза у него сейчас озабоченные и виноватые — боится, что драгоценная сестрица обидится за такое испытание. Элия ухватила брата за бороду, подтянула лицо пониже — и поцеловала.

Она присосалась к его губам крепко, как пиявка, — и надолго.

— Аллах и Кришна и все сто Святых Этсетера! — воскликнул Кас, сумев кое-как отдышаться. — Сестра не имеет права целовать собственного брата таким вот образом.

Вся его озабоченность исчезла — понял, значит, что никто на него не обижается и не злится. Элия попыталась повторить эксперимент, но Кас крепко взял ее за запястья.

— Развратница! Извращенка!

— А почему бы, собственно, нет? Тебе же было приятно, правда? И не ври, я сама знаю.

— Конечно, нет! Я все время думал об одном — что бы сказали министры, застукай они нас в такой вот пикантной ситуации. Кроме того, я даже не мог закрыть глаза, чтобы не забыть случайно, кто ты такая.

— Старая семейная традиция, — усмехнулась Элия. Самп сегодня! А завтра, скорее всего, и Кейнсвилл. Что же надеть-то?

— Никогда не говори таких слов. Ты подберешь себе надежного, положительного партнера, настоящего первопроходца.

— Высокого и темноволосого, с красивыми, хотя и чуть грубоватыми чертами лица? Мне и смеяться-то не хочется.

— Ну, если не все сразу, то хотя бы один пункт из этого прейскуранта.

— Пусть тогда высокий.., ох, Кас. — Голос Элии дрожал и срывался. — Кас, ну почему ты не можешь идти со мной?

— Нет, — покачал головой Кас. — Это твой кишмет.

— Ты только помоги мне выбрать. Не надо… — К горлу Элии подкатил комок. — Не надо до самого конца. Ты только будешь держать меня за руку, для храбрости.

— А потом вернуться назад, сюда?

Значит, он страдал гораздо сильнее, чем можно бы подумать, чем проявлялось снаружи. Элия изо всех сил обняла брата.

Она была последней. Братья и сестры, родные и двоюродные — десять из них уже ушло, а теперь буддхи призывает и ее. Теперь остаются только Кас и Талия. Кас — султан далеко не декоративный, что бы там ни говорила Конституция, и он будет последним из поколения.

Талия — двоюродная сестра, и у нее тоже есть буддхи. А как их дети? Кани уже десять лет. Кто почувствует сатори следующим? Сам Кас? Или кто-нибудь из маленьких? Элия поежилась.

— Я сделаю выбор, а потом вернусь.

— Вряд ли так получится, — печально улыбнулся Кас. — Другие, может, и согласятся, но что будет с нашими людьми? Без тебя они не пойдут.

Элия снова поежилась. Страх перед будущим нависал над ней, как огромная темная туча.

— , Сколько человек?

— Как можно больше. И зачем спрашивать, ты же все прекрасно знаешь.

Холодный, до костей пронизывающий ужас. Тысячи жизней! А что, если она выберет не правильно? Что, если все они выбрали не правильно — все, ушедшие прежде? Как может она взять на себя смелость играть на человеческие жизни?

— Буддхи, — прошептала Элия.

И снова улыбка, понимающая и печальная.

— С этим ты родилась.

Еще одна семейная шутка. “С этим ты родился, с этим ты и умрешь — а без этого ты умер бы гораздо скорее”.

— Ненавижу! — Элия перестала себя сдерживать, теперь она не говорила, а кричала:

— Ненавижу это наше проклятие!

— Нашу благодать, — мягко поправил Кас. Легкий, еле заметный бриз колыхнул обвисший флаг, кроваво-красный флаг Банзарака; мелькнул и тут же исчез государственный герб — кобра, оплетенная шелковой веревкой.

Глава 3

Самп, 6 — 7 апреля

Какой чувствует себя гусеница, решившаяся наконец превратиться в бабочку?

Очень маленькой, подумал Седрик.

И одинокой.

В гостиничном номере, тесном и обшарпанном, воняло еще хуже, чем на улицах. Вокруг душевого коврика обильно цвела плесень. Обои сплошь покрыты мерзкими пятнами цвета запекшейся крови. Единственный стул настолько перекособочен, что на него страшно сесть, кровать короткая, даже ноги не вытянешь.

Седрик проверил свой кредит — третий раз подряд. Выбор простой и очевидный: либо позвонить в Мидоудейл, поговорить с Мадж, либо съесть утром завтрак. Собственно, тут и выбирать-то нечего. Он придвинул стул к коммуникатору — и тут же забыл о своих намерениях. Боже милосердный! Да никак они и вправду собираются… Да, именно так. И снова. Он смущенно ежился, ерзал на стуле — но смотрел. В Мидоудейле голографические шоу были совсем иными. И какое потрясающее качество изображения! Ну прямо словно окно, и смотришь в соседнюю комнату на парочку, которая.., которая исполняла некие упражнения, неизвестные ему прежде. В том числе и абсолютно, казалось бы, невозможные. Мамочки! В Мидоудейле изображения совсем другие, расплывчатые, и на каждом канале есть длинные периоды, когда не видно вообще ничего, кроме голубоватой мути.

А здесь видно все, до последней мелочи. Неожиданно Седрик представил себя со стороны — и содрогнулся от стыда и отвращения; он резко, с совершенно излишней громкостью выкрикнул команду, переключаясь на коммуникационный режим. Еще две минуты, и вместо похабной парочки по другую сторону окна появилась улыбающаяся Мадж. Не успела та и рта раскрыть, как Седрик понял свою ошибку. Он забыл о разнице времени и отвлек Мадж от серьезного занятия, от укладывания детей в постель. Но она не стала роптать, а просто села и улыбнулась.

— Я обещал позвонить, — виновато сообщил Седрик.

— Ну вот и позвонил. И ты чудесным образом выжил, проведя целые сутки на просторах большого мира.

— Сообщи Бену, что я не купил Бруклинский мост.

— Да Бен же просто пошутил!

А вот насчет других вещей Бен совсем не шутил. Ты, наверное, считаешь, говорил Бен, что у тебя нет ровно ничего ценного, кроме этой камеры, которую бабушка подарила. Так вот, запомни, что любой здоровый девятнадцатилетний пентюх должен опасаться мясников, иначе он быстренько превратится в отупелого, лишенного разума и воли зомби и окажется в каком-нибудь темном закоулке индустрии порока — с веселенькой перспективкой служебного продвижения прямо в холодильник, на завидную должность груды запасных частей.

— Я арендовал индуса, — сообщил Седрик, указывая пальцем. — Тебе там видно?

Мадж наклонилась и посмотрела.

— Да, — сказала она, — вижу.

В углу номера высилась гладкая, отливающая синевой металлическая колонна, формой похожая на древний артиллерийский снаряд — только снаряд огромный, каких никогда не бывало.

— Так вот в нем и разъезжал по городу, — гордо сказал Седрик. — Ну прямо что твой туземец.

Индусами пользовались все обитатели города; считалось, что этот механизм обеспечивает полную личную безопасность.

Индус: Индивидуальное Устройство Самосохранения.

— Маленький он какой-то, — с сомнением заметила Мадж.

— Все о'кей, — отмахнулся Седрик. — Мне очень повезло, это ведь последняя модель, они «только-только получили несколько штук.

Обитатель индуса должен был находиться в вертикальном положении, полустоя-полусидя. Все бы и ничего, будь ноги Седрика чуть покороче, а так… Правду говоря, у него нестерпимо ныла шея.

— Ну как ты, все там посмотрел? — спросила Мадж.

Седрик рассказал обо всех событиях прошедшего дня — ну, скажем, почти обо всех. О полете на гиперзвуковом, об осмотре достопримечательностей, о том, как он хотел попасть на бейсбол, но оказалось, что новый стадион еще не достроен, а старый окончательно вышел из строя — это еще прошлой осенью, когда на город обрушился ураган “Зельда”. Он не стал рассказывать, как глазел на рекламы хирургических улучшений различных органов тела, не стал перечислять неисчислимые химические и электронные стимуляторы, от которых отказался, а также образовательные программы плана экзотического и эротического (некоторые рекламы обещали даже настоящих девушек). Все эти соблазны не вызывали у Седрика ни малейшего желания, к тому же у него не было денег.

Не стал Седрик упоминать и прогулку по магазинам, ведь там он выбирал подарки для Мадж и Бена и всех остальных. Нет, конечно же, сейчас о покупках и разговор не шел, но вот потом, когда будет работа и появятся деньги, он пошлет подарки всем обитателям Мидоудейла. Ну, может, “всем” — это преувеличение, но уж всем взрослым точно. Ну и кому-нибудь из старших ребят, хотя все дружки-сверстники уже разъехались. Чуть ли не год Седрик был старейшиной мидоудейлской молодежи.

А потом он начал расспрашивать, опробовал ли Гэвин свою удочку, родились ли щенята у Тесе и всякое такое.

У Мадж проснулись материнские инстинкты.

— Ты хорошо питаешься?

— Я купил пиццу.

При упоминании пиццы Мадж недовольно нахмурилась:

— Я позову Бена. Он повел нашу мелочь смотреть, как телята родятся.

Но тут Седрик сообразил, что его кредит почти на нуле. Разговор прервется без предупреждения; Мадж сразу догадается почему и будет тревожиться.

— Да нет, мне тут бежать надо, — сказал он, а затем передал всем приветы и распрощался.

Проверка кредита показала, что он вписался очень точно, не осталось даже на кока-колу. Ладно, ничего страшного, билет в кармане, индус оплачен вперед.

До чего же было приятно убедиться, что Мидоудейл благополучно стоит на месте. Дом, родной дом, единственный дом, какой он знал.

Он посидел еще немного, еще немного посмотрел голо. Действие все время переходило из одной спальни в другую — неужели зрителям это не надоедает? По другому каналу доктор Пандора Экклес излагала сводку новостей. Все обитатели Мидоудейла любили Пандору. Возможно, за то, что она — двоюродная сестра Гленды Гарфилд, главной их любимицы. Седрик тоже любил Гленду.

Он оставил новости где-то посередине потопов — после Неврополиса, в начале Таиланда. Потопы шли после голодных бунтов в Нипполисе, перед репортажем о мексиканской чуме. По соседнему каналу показывали старое шоу братьев Энгельс

. Ну, это гораздо интереснее.

Потом Седрик долго разглядывал сверкающие небоскребы и улицу, совсем узенькую, если смотреть с такой высоты, и очень, даже в такое позднее время, оживленную. Раньше он видел большой город только по телевизору и подсознательно ждал, что все это будет — ну скажем, более реальным. Но улицы, заполненные толпами индусов, выглядели совершенно одинаково, смотри на них прямо или по телевизору — ну разве что на настоящих валялось больше мусора.

Он поставил будильник на восемь и лег. И тут выяснилось, что кровать не только короткая, но и жесткая, бугристая, и запах у нее был какой-то необычный, даже неприятный.

Заснуть оказалось трудно — тоже нечто новое для Седрика.

Он вспоминал Мадж.

При прощании Мадж не плакала, ни слезинки не проронила. А когда Седрик позвонил, она улыбалась как ни в чем не бывало. А ведь когда уезжали другие, Мадж всегда плакала. Ну конечно же, он сейчас старше, чем все уезжавшие до него ребята. А еще он несколько раз пробовал сбежать, и Мадж вроде бы не очень сердилась на эти попытки. Странно все-таки, что она не плакала и что потом улыбалась. Она никогда и ничем не показывала, что, ну скажем, любит его меньше, чем остальных, и потому Седрик очень удивлялся, что она не плакала, и удивлялся, что это его волнует, и удивлялся своему удивлению…

Он уснул.

Когда вспыхнул свет, он с трудом проморгался и взглянул на часы. Три часа пятнадцать минут. Потом он перевернулся на спину и попробовал сфокусировать глаза на линзе бластера, приставленной прямо к кончику его носа.

Бластер, наверняка бластер, хотя очень уж здоровый, с руку толщиной. Наклейки не видно, но похоже на “Хардвэйв” производства “Мицубиси”. Одна вспышка из такого ствола испарит и его, и кровать, и еще уйму людей на нижних этажах.

Седрик снова моргнул. Он очень хотел протереть глаза, но не решался двигать руками. Зрение понемногу пришло в норму, и тогда он увидел, что в тесный номер набилась целая толпа индусов — штук, наверное, пять. Его собственный индус скромно стоял в уголке и не делал ничего, ровно ничего. Вот так и положись на эти два с половиной метра кристали и углеволокна.

Самосохранился называется. Вылез, значит, со своей фермы, едва успел солому из волос повытаскивать, пыль с ушей стряхнуть — и сразу мордой в лужу.

За другой, более приятный и безопасный конец бластера держалась некая высокая, широкая, как буфет, личность, с головы до ног запакованная в громоздкий боевой скафандр, по виду — вроде как сделанный из черной лакированной кожи. А вдруг это как раз и есть немецкий костюмчик? Тогда неизвестную личность не прошибить никаким оружием — ну разве что термоядерной горелкой — и руки-ноги этой личности имеют мощнейшие механические усилители. А может, это простой бронекостюм — настоящий немецкий, он же ой-ой-ой сколько стоит, да и если купишь — сразу не наденешь, штука сложная, нужно три года учиться в специальной школе, или даже не три, а пять. И потом все время тренироваться. “Лицо” шлема — блестящая, абсолютно непрозрачная поверхность, не более выразительная, чем дверца холодильника.

— Ну вот я тебя и нашел! — торжествующе провозгласила личность. Голос личности оказался мужским.

— М-м-ме-ня?

— Питер Ольсен Харпер!

— Вы ошиблись, сэр. Я — Седрик Диксон Хаббард!

— Ты что, за фраера меня держишь? — презрительно вопросило безликое лицо. Не совсем, в общем-то, безликое — на черной сверкающей поверхности чуть проглядывало отражение собственного лица Седрика, искаженное как кривизной кристалевой пластины, так и безумным страхом — этакая глазунья из двух яиц.

— Три года я ждал этого момента, Харпер, три года!

— Да никакой я не Харпер, — заорал Седрик. — Я Хаббард! Седрик Диксон Хаббард. Вот, проверьте отпечатки.

Он выдернул руку из-под одеяла и только потом вспомнил, что в подобной обстановке резкие движения считаются неразумными.

К счастью, неизвестного гостя подобные мелочи не волновали, он только преисполнился еще большего презрения к своей невинной жертве.

— В наше время поменять отпечатки — как два пальца об асфальт.

Бластер поднялся чуть выше. Теперь Седрик не видел почти ничего, кроме огромной линзы — и своих в той же линзе отраженных глаз.

Прежде ему никогда не приходилось удостоверять свою личность, но в голофильмах всегда использовали отпечатки пальцев или рисунок сетчатки. Или нюхалку. Он и не подозревал, что в реальном мире давно уже научились изменять папиллярный узор. А других средств удостоверить свою личность у него не было.

Во всем этом было нечто непонятное, даже невероятное.

Если этот тип — ворюга, его ждет печальное разочарование. Которое может перейти в приступ бешенства. На кредитном счету Седрика осталось ноль целых шиш десятых, к тому же грабеж в форме насильственно осуществленного банковского перечисления — такой способ зарабатывать деньги может прийти только в самую тупую голову самого последнего идиота. Тогда остается похищение в целях получения выкупа или то, мясницкое, о котором рассказывал Бен. Тут появлялся пикантный вопрос — а зачем ему тогда позволили проснуться? Со спящим-то проще. А главное, первый день на свободе — и на тебе, все сорок четыре удовольствия.

И все же сейчас Седрик боялся гораздо меньше, чем семь лет назад, когда Грег и Дуэйн отвели его за конюшню и объяснили, что именно собираются с ним делать, однако в тот раз все обошлось, никаких серьезных повреждений он не получил. Не нужно, конечно же, забывать, что этот тип выступает совсем в другой весовой категории, чем два пятнадцатилетних придурка.

— Берите все, что угодно, — щедро предложил Седрик. — Хотя, если уж по правде, у меня нет ничего мал-мала интересного.

Голос не дрожал, звучал абсолютно спокойно — ну прямо как в каком-нибудь фильме. Приятный сюрприз.

— Да не нужны мне, Харпер, твои вшивые деньги. Я хочу посмотреть на твой обугленный труп.

— Я не Харпер и даже не знаю, кто он такой, этот самый ваш Харпер. А потому вы уж либо убивайте меня по ошибке, либо уходите и дайте человеку спокойно поспать.

— О! Да ты у нас, я вижу, смельчак! Седрик попытался картинно пожать плечами. Сложная операция, когда лежишь на спине.

— Ну а что мне еще сказать? Я не Харпер. Проверьте мои пальцы.

Безликий громила на секунду задумался:

— Пальцы подделывают. Ладно, я проверю твою сетчатку.

На Седрика нахлынула волна облегчения, он даже блаженно улыбнулся:

— Валяйте.

Резкая команда, и один из индусов подплыл к кровати; прочие галантно расступились, освобождая ему дорогу. Четыре машины, с виду точно такие же, как и взятая Седриком на прокатном пункте. Сидит в них кто-нибудь или не сидит — понять сложно. Не исключено, что бронированный управляет ими дистанционно. Крохотный номер еле вмещал такую уйму техники.

— Сканер сетчатки, — сказал загадочный налетчик, еще крепче прижимая к многострадальному носу Седрика бластер. С негромким жужжанием открылась крохотная дверца, на витом, упругом проводе закачалось устройство, поразительно похожее на театральный бинокль. Нет, это совсем не стандартный индус.

Теперь нужно прижать эту хрень к глазам и сфокусироваться на красных светящихся крестиках;

Седрик просмотрел уйму детективных голофильмов и не нуждался в инструкциях. Однако кто же мог ожидать, что вспышка будет такой яркой. Ой!

— Ну так что? — спросил он, разжимая пальцы. Снова жужжание, бинокль спрятался в тускло-голубой кристалевой груди, индус умотал куда-то в угол. — Сами видите, что я не Харпер.

Перед глазами плыли ярко-зеленые круги, першило в горле, во рту быстро скапливалась слюна. Не дай Бог еще стошнит.

— Кто? — спросил чернокожий шкаф.

— Харпер — тот парень, за которого вы меня приняли.

— В жизни о таком не слыхал. Аппендицитный шрам?

Он сдернул одеяло. Седрик судорожно икнул, но тут же с облегчением увидел, что оружие повисло на ремне и больше не упирается ему в физиономию.

— Ага, — кивнул тыквообразный шлем. — Аппендицитный шрам.

— Так вы что, знаете, кто я такой?

— Всю дорогу знал. А проверить все-таки не мешает.

Незнакомец откинул шлем назад, представив взору Седрика лысую, как бильярдный шар, голову. На круглом, с мощным подбородком лице не было ни бровей, ни ресниц.

— Это что же получается, весь этот ваш треп про Харпера…

Страх Седрика трансмутировался в злость, по большей части — в злость на себя самого за свой недавний страх. Попытка сесть была мгновенно пресечена болезненным тычком в грудь. Бластер стоял на предохранителе, но это не мешало ему быть очень увесистой дубиной.

— Спокойно, сынок, лежи и не рыпайся. Ну да, ты — Седрик Хаббард. Прежде чем открыть дверь, я проверил твои феромоны.

— А каким образом вы открыли…

— Кыш, стихни! Это ты должен мне кое-что объяснить. Ты хоть знаешь, где ты находишься? Ну хоть бы гад извинился!

— Северно-Американский Мегаполис, — отрапортовал Седрик.

Глаза налетчика нехорошо сощурились. Полное отсутствие волос, неестественно блестящая, явно искусственная кожа. Пересадка, регенерация. Последствия серьезного несчастного случая или болезни, возможно — плохо прооперированный рак. Хриплый голос, горло, скорее всего, тоже оперировали. Возраст? Возраст неизвестно какой, нет смысла даже гадать. Этот человек напоминал рептилию — гладкая, лоснящаяся, безволосая голова, все, что ниже рта, прячется в шейном кольце скафандра; голова словно готова спрятаться в панцирь, как у черепахи. Глаза почти закрыты складками кожи, свисающими с массивных надбровных дуг, видны только узкие полоски радужки — серо-голубые, как зимнее небо, и такие же неприветливые.

— Самп, сынок, он же очень большой. Ты бы попробовал чуть поконкретнее.

— Шестнадцатый этаж “Президент Линкольн-Отеля”.

Седрику не нравилось лежать вот так, полностью на виду, словно картошка на сковородке; он схватился было за простыню и одеяло, но незнакомец отбросил их прочь — все тем же проклятым бластером. Универсальный инструмент.

— Последняя попытка. А шел бы ты на хрен!

— Судя по названию, это заведение расположено где-то между канадской границей и линией Мейсона — Диксона

.

От удара толстого, как древняя пушка, ствола Седрик сложился пополам, задыхаясь и бессмысленно размахивая руками. Никогда еще его не били с такой силой, он даже не представлял себе, как это плохо, когда тебя бьют. Долго, очень долго, лет, наверное, сто или двести в мире не было ничего, кроме боли и удушья. Седрик силился вдохнуть, но воздух куда-то исчез. Черная пелена перед глазами, дикий, нерассуждающий ужас… Затем словно что-то прорвалось. Он сделал долгий судорожный вдох, и пелена начала таять. Господи, да как же мне больно! Его мучитель стоял в ожидании, можно было подумать, что сила удара рассчитана с ювелирной точностью и все его последствия пройдут через заранее задуманный промежуток времени.

— Ну что, шибздик хитрожопый, хочешь еще? — поинтересовался громила, когда глаза Седрика наконец сфокусировались.

Не способный еще говорить, Седрик отчаянно помотал головой.

— Ну и правильно. Ты должен был лететь гипером до Манчестера, первым классом, и явиться в Центр в четверг, то есть сегодня, сейчас. Вместо этого ты вылетел в среду, третьим классом, в Норристаун.

Неожиданный приступ скромности помешал Седрику спросить у похожего на черную кожистую черепаху человека, откуда тот, собственно, все это знает. Затрудненное дыхание и зябкие приступы тошноты тоже не очень располагали к разговорам.

— Почему, Седрик?

— Я просто хотел немножко посмотреть на мир. Седрик хотел было добавить “сэр”, но передумал. Бесцветные, словно пластиковые губы изогнулись в презрительной ухмылке.

— Это каким же нужно быть психом, чтобы заниматься прямым, личным туризмом. Сунул бы кредитную карточку в телевизор и смотрел себе все, что угодно, не выходя из дома.

Так это ж совсем другое дело, хотел сказать Седрик, но не смог и просто помотал головой.

— Ну и что же ты, Седрик, видел?

— Белый дом. Капитолийский холм. Индепенденс-Холл. Плимут…

Седрик осекся. Ему сказали, что это Плимутрок. Но ведь настоящая скала должна быть теперь в море, далеко от берега, к тому же она располагалась где-то в другом месте, уж никак не на окраине. Надули как маленького, так тебе, сельскому растяпе, и надо.

— Я спросил у Бена, где больше всего интересного, и он сказал, что в этих местах.

Брови громилы, точнее — кожистые складки, служившие ему бровями, поползли наверх.

— Так значит, меня обманули? — растерянно пробормотал Седрик. — Это что же, все сплошные фальшивки?

— Новоделы. Копии. Кое-что из оригиналов успели переместить в глубь материка, но ты их не видел.

В номере повисла тишина. В животе Седрика все еще пульсировала боль, но его судорожные, затрудненные вздохи были уже сплошной симуляцией — вроде этих местных достопримечательностей. Он тянул время, лихорадочно вспоминал тренировки по рукопашному бою. Что бы, интересно, посоветовал сейчас Гоугарти? Бластер расположен не правильно, нужно держать оружие подальше от противника, чтобы не дотянулся. Похоже, этот крокодил не намерен никого мочить, но это дело второе, а вот настоящий у него немецкий костюмчик или просто броня? Седрик начал приподниматься на левом локте; громила шевельнул стволом, явно намереваясь утихомирить егозливого мальчишку. Правой, свободной рукой Седрик отбил бластер, резко развернулся и обеими ногами саданул громилу по коленям; нормальный человек от такого удара должен был покатиться по полу.

Ствол бластера не сдвинулся ни на миллиметр, а ноги Седрика словно врезались в бетонную стену. Нестерпимая вспышка боли в лодыжках не помешала ему расслышать короткий пренебрежительный смешок громилы. А затем последовало неотвратимое возмездие — новый жестокий тычок бластером в солнечное сплетение, и — по полной, до тошноты (в самом буквальном смысле) знакомой программе: адская боль, удушье, тошнота, черная пелена перед глазами.

И снова долгий судорожный вздох, черная пелена рассеялась, и задыхающийся, полуслепой от слез Седрик оказался в первоначальном положении — он лежал на спине и с ненавистью смотрел на своего мучителя; единственным вознаграждением за жалкие потуги на героизм была жуткая пульсирующая боль где-то в области диафрагмы. А ведь и синяка, пожалуй, не будет — профессиональная работа. От этой мысли становилось еще обиднее.

— Какого хрена ты ко мне привязался? — возмущенно просипел Седрик. — Да и вообще — кто ты такой?

— Правильный вопрос, давно бы пора. Багшо, такая вот совсем простая фамилия. Работаю на Институт.

Как-то слишком уж хорошо, чтобы было правдой.

— А как ты меня нашел?

— Тоже мне сложность, — презрительно фыркнул Багшо. — С другой стороны, это — самое лучшее твое оправдание: будь у тебя какие-нибудь не те намерения, вряд ли ты вел бы себя так глупо. Хотя такие хитрости мы тоже проходили.

— У меня? Намерения? Какие намерения?

— Вот это как раз я и хотел бы выяснить. Ты приехал сюда, чтобы с кем-то встретиться. С кем именно?

— Да ни с кем я тут не встречаюсь! — Седрик отчаянно надеялся, что этот вопль души звучал вполне убедительно. — Я и секретов-то никаких не знаю, мне нечего продавать. С чего это…

— Почему ты вылетел на день раньше?

— Я — свободный человек.

И снова это высокомерное фырканье.

— За всю свою жизнь ты ни минуты не был свободным человеком. Ты был теленком из питомника.

— Детский дом, а никакой не питомник! Там у нас всякие были ребята, не только сироты. Отец Гэвина Бона — президент очень крупной…

На лягушачьем лице — полное, глубочайшее отвращение. На мгновение Седрику показалось, что Багшо хочет плюнуть на пол.

— Ну хорошо, не питомник, а детский садик со строгой охраной. Для богатых детишек — хотя, глядя на такого, как ты, жирягу, можно подумать, что вас там держали впроголодь. Но ты вылезал когда-нибудь из-за вашего забора в настоящий мир?

— Конечно! И еще сколько раз. Два года назад я занял первое место в стрельбе по тарелочкам, и не на местных соревнованиях: первое — по всему Пасполису. Это туризмом можно заниматься, сидя у Мадж на кухне, а лазерная стрельба…

— Тарелочки! — фыркнул Багшо. — А кто тебя туда возил?

— Бен Чивер.

— А один, без присмотра, ты бывал в мире?

— Да! Я руководил пешими походами младших ребят и…

— И разумеется, ни на секунду не мог их оставить, ведь ты за них отвечал.

— Конечно.

— Вот видишь? Значит, ты никогда не бывал на свободе, без присмотра и строгих обязанностей. Или все-таки бывал? Ну хотя бы один раз?

— Да.

— Это, что ли, когда ты через забор сигал?

— Если знаешь, так чего спрашивать? Ледяной конец ствола не сильно, но угрожающе ткнулся в мягкий беззащитный живот.

— Я, сынок, буду спрашивать все, что мне заблагорассудится, а ты будешь отвечать. Да, к слову, а чего это тебя потянуло в бега?

Из гордости! Но разве ж такое скажешь?

— Это было противозаконное ограничение свободы.

На Седрика накатила старая обида. Маленьких детей можно держать под замком, это и понятно, и допускается законами, но ему-то уже давно исполнилось восемнадцать. Все сверстники разъехались по домам, вернулись в свои семьи, а его продолжали мариновать в Мидоудейле — так хотела бабушка.

— Противозаконная хрень, — поморщился Багшо. — И тебя что, задерживали за бродяжничество?

Седрик уныло кивнул. Три раза он убегал — и три раза копы приводили его назад, словно заплутавшего щенка.

— А что, если тебя держали в Мидоудейле по вполне серьезной причине? Ты никогда не задумывался о похищениях, шантаже, выкупе?

— Н-н-нет.

— Напрасно, напрасно, — покачал головой Багшо. — Ну, теперь ты вылез из-за забора вполне легально. И что же, старая карга уже нашла тебе работу?

Седрик помедлил — и тут же его живот болезненно сжался в ожидании нового удара.

— Да, сэр.

Глаза Багшо сузились еще больше, голова еще глубже ушла в скафандр. Он был почти не похож на человека — робот, приводимый в действие не аккумуляторами, а туго спрессованной яростью.

— Получил, значит, местечко в Институте? Нужно думать, ты очень хорошо учился.

Отец Седрика был разведчиком, а мать — врачом. Они погибли, исследуя для Института один из миров второго класса, так что их сыну предстояло, фигурально говоря, подхватить упавшее знамя. Однако этот довод как-то мало соответствовал моменту; Седрик благоразумно промолчал.

— Миллионы людей готовы собственноручно содрать с себя шкуру, узенькими полосками, за право устроиться в Институт. Я заработал это право собственным горбом — целый год вкалывал, как карла, по восемнадцать часов в сутки. Нас отобрали пятьдесят человек — из пяти тысяч.

Неживое, словно у кошмарного манекена, лицо налилось кровью; каждое свое слово Багшо подкреплял угрожающим, хотя и несильным, тычком бластера.

— Я был только сорок восьмым — несмотря на весь свой боевой опыт. И пост докторальную степень по выживанию в городских условиях. А ты только из скорлупы вылупился и — пожалуйста, все на блюдечке. А тут еще вдруг оказывается, что твоя бабушка — директор. Поразительное совпадение. И после всего этого… Разве после всего этого ты делаешь, что тебе сказано? Ничего подобного. Ты смываешься из питомника на день раньше и чешешь себе прямо в ту часть Сампа, где и духа-то твоего не должно быть. Почему, Седрик? Именно это мы с тобой и хотим сейчас выяснить.

Горло Седрика пересохло, во рту стоял омерзительный вкус.

— Я уже сказал вам, сэр.

— Нет, милок, ничего ты мне не сказал. Ты, конечно же, любимый внучек нашей старухи, но из этого совсем еще не следует, что тебя нельзя купить. Что тебя не купили.

Никакие слова Седрика не имели ровно никакого значения. Так что лучше было помолчать и подождать, пока станет ясно, чего же в действительности хочет этот громила. После нескольких секунд игры в гляделки ствол пополз вверх; Седрик вызывающе прищурился, словно не замечая циклопического глаза, уставившегося ему в лицо. Бластер исчез из виду и заскользил по голой, беззащитной груди вниз.

Седрик схватил холодную стальную трубу, но ничуть не замедлил ее неуклонного продвижения, с равным успехом можно было бы пытаться остановить руками грузовик. Ствол неумолимо опускался все ниже, он милосердно приподнялся, приблизившись к трусам Седрика, но тут же грубо воткнулся ему в пах и замер. Все еще цепляясь за орудие пытки, Седрик поднял глаза на багровое, жутко ухмыляющееся лицо. Багшо поджал толстые бескровные губы и поковырялся в ухе пальцем левой, свободной от оружия, перчатки. Не было никаких сомнений, кто тут полностью контролирует ситуацию и кто рискует своим здоровьем, а может — и жизнью.

Затем бластер начал двигаться в противоположном направлении, медленно и неудержимо.

— Можешь говорить по-хорошему, можешь — по-плохому, так или иначе, но говорить ты будешь. Господи, да он же мне там все раздавит!

— Я уже сказал, — взвизгнул Седрик, отчаянно цепляясь за толстый металлический цилиндр, безжалостно и неудержимо выдергивающий его из кровати.

— Нет, ты не сказал. С кем ты должен был встретиться?

— Откуда я знаю, что вы из Института?

— Ты все равно скажешь.

Седрик скрипнул зубами — его позвоночник плотно прижался к изголовью кровати; ствол бластера перестал двигаться, но положение оставалось безвыходным.

— Ты вспотел, мальчик. А скоро вспотеешь еще сильнее.

Седрик послал Багшо по весьма известному анатомическому адресу.

— А вот это уже полная глупость, — печально покачал головой Багшо. — Человек, находящийся в подобном положении, должен разговаривать вежливо. Просить, умолять, колоться, как орех. Но ни в коем, повторяю — ни в коем случае не говорить таких грубостей. Ладно, вставай.

Он отступил на шаг; Седрик, мертвой хваткой вцепившийся в бластер, чуть не упал с кровати.

— Вставай, герой!

Седрик опустил ноги на пол и встал, медленно и с большим трудом. Распрямляться было очень больно, но стоять, согнувшись пополам, не позволяла гордость. Он покачнулся, проморгал наполненные слезами глаза и с ненавистью уставился на своего мучителя.

Затянутый в черную кожу гориллоид был чуть пониже Седрика — и раза в четыре шире; шея у него все-таки имелась, просто эта шея была толще головы. Вертикальное положение ничуть не добавляло Седрику шансов на успех — даже без оружия Багшо мог измолоть его в мелкий фарш. К тому же в данный момент Седрику не совсем удавалось делать одновременно два трудных дела — дышать и стоять прямо. В полуприкрытых глазах Багшо светилась откровенная издевка.

— Ну что, поиграем еще в эти игры? Седрик прошел суровое приютское воспитание. Он равнодушно пожал плечами:

— Решай сам. Тебе они, вижу, очень нравятся. Вот тут он, похоже, достал противника. Багшо что-то негромко хрюкнул, а затем произнес в командной моде:

— Связь два. Сообщение Седрику Диксону Хаббарду.

Резкий кивок приказал Седрику обернуться. Ловушка? Но тут же знакомый голос заставил его крутнуться волчком; Сзади стояли двое — бабушка и еще кто-то. Первой реакцией Седрика был жгучий стыд — надо же попасться в таком неприличном виде, чуть не голышом, но через мгновение он все понял. Голограмма, конечно же, иначе как бы могли бабушкины ноги уйти по колено в кровать. Рядом с ней стоял этот самый Багшо, только не в немецком костюме, а в самом нормальном, деловом. Да уж, не человек, а танк какой-то, поперек себя ширше, без брони это еще заметнее. И он, конечно же, не может быть одновременно в двух местах, так что проецируется не прямая передача, а запись. Да и глаза у этих двоих почти неподвижные, не видят ничего окружающего. Бабушка самая доподлинная — хрупкая властная женщина с белыми как снег волосами и бескомпромиссным, решительным лицом. Решительность, способная двигать горы и раскалывать скалы. Агнес Хаббард.

— ..Все и любые. Конец связи, — заключила свою речь бабушка; фигуры испарились.

— Что? — переспросил Седрик.

— То, что ты слышал.

— Ничего я не слышал. Связь два, повторите сообщение.

Безрезультатно.

— Не закодировано на твой голос, — вздохнул Багшо. — Ладно, сынок, прокрутим еще раз, но пора бы тебе если уж не повзрослеть, то хотя бы вести себя как взрослый.

Он повторил команду; посреди кровати снова выросли две фигуры.

— Седрик, мне стало известно, что ты покинул Мидоудейл раньше назначенного срока. Очень неразумный поступок. Я опасаюсь за твою жизнь. Этот человек — доктор Барни Багшо, один из наших специалистов по личной безопасности. Я поручила ему незамедлительно найти тебя и доставить в Институт. Ты должен выполнять его указания, все и любые. Конец связи.

За время бабушкиного монолога у Седрика отпала челюсть. Поспешно закрывая рот, он громко хлопнул губами — и смутился еще больше. На лице Багшо играло веселое презрение.

— Откуда я знаю, что это не липа? Презрение чуть поувяло.

— Ниоткуда.

— Ты мог все это подделать.

— Минут за пятнадцать — при наличии подходящего оборудования.

— И поэтому ты начал с того, что показал мне безвыходность моего положения?

По лицу Багшо скользнуло нечто похожее на улыбку.

— Не-а, мне просто захотелось дать тебе хорошую трепку. Ну так как — по-хорошему или по-плохому?

— Да уж лучше по-хорошему, — пожал плечами Седрик. — Только я хотел бы получить некоторые объяснения.

— Тогда приводи себя в порядок, а я буду говорить. У тебя как, намечено побриться в этом месяце или нет?

Седрик протиснулся между двух индусов и уныло поковылял к раковине.

— А ведь я могу позвонить в Центр и попросить подтверждение.

— Сейчас, между прочим, пять часов утра, — пренебрежительно фыркнул Багшо, — а экстренных кодов ты не знаешь. Служба безопасности не отвечает ни на какие вопросы, даже о погоде. Эти ребята не сообщат тебе даже, какое сегодня число. В приемное-то время, чтобы прозвониться к Матушке Хаббард

, требуется не меньше двух часов — и это еще при условии, если абонент сумеет внятно объяснить свое дело.

— Да я же звонил бабушке десятки.., ну в общем, часто.

— Звонкам из Мидоудейла, — вздохнул Багшо, — предоставлялся высший приоритет.

— Но если бабушка и вправду беспокоится обо мне, — торжествующе возразил Седрик, — она должна была приказать Системе пропускать мои звонки.

— Только я бы ей этого не разрешил.

— Ты?

— Угроза безопасности. Сделай она так, кто-нибудь мог бы пронюхать, что на нашем бриге отвязалась пушка. Нет, конечно, не пушка, а детский пугач. Одним словом, из звонка этого ничего не получится. Теперь выбирай — либо ты идешь со мной добровольно, либо я тащу тебя силой. Мне это безразлично, а тебе, скорее всего, нет.

Седрик оглянулся, не прекращая надраивать физиономию бритвой. Багшо удобно расселся прямо в воздухе — скорее всего, он жестко зафиксировал свои уолдики

.

— Как ты попал в мою комнату?

— Это — моя работа. Я могу забраться и в банковский сейф, только для этого нужно чуть побольше времени. Гостиничный номер? Чушь собачья, на все три замка потребовалось секунд тридцать.

— И ты знал, что я здесь?

— Ты что, глухой? Я проверил тебя газоанализатором — отсосал из-под двери пробу воздуха и проверил ее на человеческие феромоны. Еще тридцать секунд. Твои запахи занесены в досье. Все совпало. Конечно же, могло оказаться, что ты в номере не один, но мне на это было, честно говоря, начхать.

Как это у него все просто получается, даже обидно. Седрик отложил бритву, снял трусы и шагнул к душевому коврику.

— Сперва воду! — рявкнул Багшо.

— Чего?

— Прежде чем вставать под душ, включи воду. Элементарная предосторожность.

Седрик недовольно подчинился.

— А как же индус?

— Этот хлам? — фыркнул Багшо. — Прокатное дерьмо годится для грошовых адвокатов или их супруг, отправляющихся на прогулку по городу — в первую очередь потому, что никому они и на хрен не нужны, кроме таких же грошовых грабителей. А может, и вообще никому. Ни один городской житель не доверит свою жизнь прокатному индусу — ни один, хоть что-нибудь из себя представляющий.

Ну и что? Седрик тоже ничего из себя не представлял. Он шагнул под душ — под холодные, еле капающие брызги, умопомрачительно воняющие хлором. Насквозь прогнивший коврик недвусмысленно намекал, что и электроника тут работает не шибко исправно. Индусы. Все свои познания в этой области он почерпнул из рекламных роликов. Почти у каждого человека есть свой индус. У людей значительных бывает штук пять-шесть, а то и больше. Один — чтобы передвигаться, остальные для наружной охраны.

Черт, а живот-то все болит и болит. Эти вот самые четыре индуса — есть в них люди или нет? А сам Багшо, правду он говорит или врет? Если правду, так чего же он так измывался? А если нет — зачем ему столько дополнительного оборудования? Впрочем, решил Седрик, все это не очень сейчас и важно. Истратив остаток своего кредита на звонок в Мидоудейл, он окончательно утратил возможность совершать какие-нибудь самостоятельные поступки.

— Ты не поверишь, сколько в этом прокатном металлоломе дырок и заплат, — заметил Багшо. — Я отключил его еще из коридора. А мог бы взять твоего драгоценного защитника под контроль и приказать ему сломать тебе шею. Никогда — слышишь, ни-ко-гда! — не доверяй чужому индусу!

Седрик оставил всякую надежду, что вода когда-нибудь станет теплой или мыло начнет мылиться. Возможно, все это — большая роскошь, доступная человеку только в заведениях вроде Мидоудейла. Он выключил воду и потянулся к сушилке.

— Стой! — отчаянно заорал Багшо. — Ты что, сдурел? Эти штуки смертельно опасны!

— Да я же пользовался такими тысячи…

— Наилучшее в мире место для минирования или еще какой хрени, — Олл райт, — нахмурился Седрик. — Только как же мне теперь сушиться?

— Простынями, придурок! Подхватишь, конечно же, и грибок, и всякую прочую заразу, но мы все это вылечим. К тому же тебе и терять-то теперь уже нечего, ведь ты на них спал.

Правда, что ли? Или врет? Остро ощущая собственную наготу, Седрик пробрался к кровати и сдернул с нее простыню.

— А что это у тебя за друзья? — спросил он, кивнув в сторону индусов.

— Эти, что ли? — нехорошо ухмыльнулся Багшо. — Ничего особенного, просто знакомые девочки… Господи, да не дергайся ты так. Пустые они, пустые. Вспомогательное оборудование.

— Ты что, сам ими управляешь?

— Конечно. — Задумчивые морщины на искусственной коже Багшо выглядели дико, противоестественно. — Моя работа. Ведь я же профи. Запомни, сынок, что индусы — не более чем роботы. У них компьютерные мозги. А возможности компьютеров ограничены. У людей богатых и влиятельных, у больших шишек, у самых крупных и зрелых чирьев на многострадальной заднице человечества, кроме механических охранников обязательно есть и настоящие — люди, которые сопровождают их повсюду, открывают двери и пробуют суп, обезвреживают мины и подставляют свою грудь под пули. Обычно это не один охранник, а двое или трое, работающие посменно. Слышал такое слово — “немцы”?

— Сокращенное от “немецкой овчарки”, — продемонстрировал свою осведомленность Седрик. — Так ты что, тоже немец? Ты охраняешь бабушку?

— Нет. Мне ее не доверяют, опыта маловато и рангом не вышел. В институте есть пять человек, чье положение предусматривает охрану немцами, — старушка, конечно же, и четыре апокалипсических всадника — заместители директора.

— Пятеро? — поражение переспросил Седрик. — Пятеро в одном только Ми-квадрате?

— Не называй его так! Институт — и все. Да, пятеро — в одном ряду с Генеральным Секретарем, председателем совета директоров Ай-Би-Эм и спикером Парламента.

Седрик взгромоздил свою сумку на кровать и начал копаться в одежде.

— А зачем ты мне все это рассказываешь?

— Дело в том, что их уже не пять, а шесть. Будем знакомы, попрыгунчик, я — твой личный немец.

Полузалезший в брюки Седрик попытался повернуться и чуть не упал.

— Мой? У тебя что, крыша съехала? Да кто я такой? У меня не может быть охранника!

— Может. — Багшо встал с невидимого кресла, сладко потянулся и зевнул. — Два охранника — я и Тед Жиль. В будущем либо один, либо другой будет дышать тебе в затылок и наступать на ноги двадцать четыре часа в сутки. А ты будешь выполнять все наши указания — помнишь, внучек, что тебе сказала бабушка? С божьей помощью, мы сохраним тебя живым и здоровым, здоровым как физически, так и психически. Ты же, наверное, не против?

Шутит? Да нет, по лицу не похоже. Приходилось верить, что Багшо говорит вполне серьезно — или сошел с ума.

— Но я.., я же ничто, пустое место! Ты же вот и сам говорил — едва вылупился. Только-только из приюта, молоко на губах не обсохло.

— Верно, сынок, верно. Но зато твою бабушку впору заносить в книгу рекордов — ее ненавидят, как никого в мире.

— Бабушку? Ненавидят?

— Одевайся.

— Но кто…

— Одевайся! — повторил Багшо. — Вот доберемся до Института, и я представлю тебе список. Страниц на десять-двенадцать. Земные изоляционисты и фанатики от экологии, первопоселенцы и половина религий земного шара, люди, боящиеся, как бы Институт не отравил планету, люди, говорящие, что он делает слишком много, — и люди, говорящие, что он вообще ничего не делает. Люди, желающие его упразднить, и люди, желающие прибрать его к рукам. Люди, искренне верящие, что Институт уже открыл пригодные для жизни миры, и прочая, и прочая, и прочая. Одним словом — все психи, какие только есть на свете.

Голова Седрика просунулась сквозь дырку пончо.

— Только я-то здесь при чем? Багшо в отчаянии закатил глаза:

— Слышал когда-нибудь про троянского коня? А что, если тебя уже перепрограммировали? Что, если у тебя теперь одна-единственная цель в жизни — задушить почтенную старушку при первом же удобном случае? Откуда мне знать, я же в мозгах не читаю.

— Это невозможно!

— Невозможно? — Багшо сумел, несмотря на свои доспехи, изобразить нечто вроде пожатия плечами. — Без некоторой доли добровольного согласия, пожалуй, и невозможно.

Седрик натягивал носок на левую ногу, припрыгивая на правой.

— Вот видишь!

— Вижу? Ну и что же, интересно, я вижу? Не забывай, сынок, про средства массовой информации, одну из самых больших в этом мире сил. Гомогенизируй внучонка Матушки Хаббард, и тут же тысячи самых различных группировок наперебой станут приписывать это достижение себе. Ты — не более чем экстренное сообщение, готовое в любую секунду прервать обычную передачу.

Седрик с досадой захлопнул наново раскрывшийся рот. Нужно все-таки следить за собой.

— Ты хочешь сказать.., что есть люди.., что они готовы убить меня, просто чтобы подложить свинью бабушке?

— Подложить свинью? Или отомстить? Или к чему-нибудь принудить? Или вывести из игры? Тебе-то самому все это, скорее всего, без разницы. Не пройдет недели, и ты будешь трупом, а то и чем-нибудь похуже, это уж я обещаю. С какой это, скажем, радости она загнала тебя в Мидоудейл?

Засовывая ноги в туфли, Седрик вспомнил Гленду, двоюродную сестричку Пандоры Экклес, и Гэвина, чей отец был президентом Ай-Ти-Ти

, — и вдруг все понял.

— Нейтральная почва?

— Ну! Возможно, ты и не такой дурак, как можно подумать. Конечно же, некоторым из самых крутых групп — вроде клуба “Сьерра” — начхать на любые убежища и молчаливые договоренности, но в общем и целом питомник обеспечивал тебе приемлемую безопасность. А теперь ты вступил в игру. Финансовые средства Института почти безграничны, что делает тебя идеальным объектом киднеппинга. А похищаемые ради выкупа очень редко доживают до пенсии. — Багшо ухмыльнулся, явно наслаждаясь ужасом Седрика. — У твоей драгоценной бабу ли огромная власть, а значит, и мощные враги, эти товары отпускаются только в комплекте. У нее врагов больше, чем у кого-либо другого. Возьми, например, ЛУК.

— Лук?

— Я думал, ты только глупый, а ты к тому же и глухой. Побыстрее, нужно смываться отсюда к такой-то матери. Да, ЛУК. Она борется с ними уже многие годы — а ведь никто другой не выиграл ни одной схватки с ЛУКом. Если вспомнить, что эти места — собственное игровое поле ЛУКа… Ты что, и этого не знал? В Сампе имеются сотни мелких силовых центров, где-то — просто главари провинциальных банд, где-то организации посерьезнее, вплоть до остатков древних местных правительств. В Блу-Ридже есть даже шайка, называющая себя Конгрессом Соединенных Штатов. У них, кстати, очень приличная милиция.

И для спасения собственной жизни Седрик не мог бы сказать с полной уверенностью, сколько правды в этом монологе.

Багшо прекрасно это понимал.

— Отсюда до штаба ЛУКа меньше десяти миль, вполне естественно, что они считают все эти места своей территорией. Теперь-то ты хоть что-нибудь понимаешь? Маленький хорошенький Седрик вылетает из гнездышка, даже не успев толком просушить перышки, и садится прямо на край ящика с кошачьим выводком. Знай об этом ЛУК, ты лежал бы уже в хирургии. Нужно думать, он ничего не знает.

Седрик неразборчиво хрюкнул и начал заталкивать вещи в сумку. Боль в животе так и не угомонилась, тошнота — тоже.

— Так что запомни, сынок, что здесь — не мидоудейлский питомник и…

— Ну что ты привязался ко мне с этим питомником?!

Откинутый шлем немецкого костюма негромко пискнул; резкое движение лысой, блестящей головы, и перед глазами Седрика оказалась черная, еще ярче блестящая поверхность лицевого визора. Внутри там, конечно же, и дисплей, и динамики, и прочие навороты.

Через несколько секунд лицо Багшо появилось снова — мрачное и нахмуренное, вся недавняя веселость куда-то улетучилась.

— К нам гости. Бросай все это барахло. — Он открыл одного из индусов. — У тебя есть там что-нибудь ценное?

— Моя камера.

— Плюнь на нее. А что-нибудь невозместимое — всякие там вещички, дорогие как память?

— Только диски.

А ведь камера — бабушкин подарок.

— Диски бери, все остальное — брось. Твои шмотки не стоят своего обеззараживания. Да, чуть не забыл, нельзя оставлять никакой информации. Как там у тебя, есть какие-нибудь письма, дневники?

— Нет, — покачал головой Седрик; чувствуя скорее удивление, чем страх, он сжал в руке крохотный мешочек со своими личными записями и вошел, спиной вперед, в индуса. Багшо, не теряя времени, занялся подгонкой седла, наколенников, нагрудных и головных ремней; ловкие — несмотря на тяжелые перчатки — пальцы затягивали все пряжки туго, без малейшей слабины.

— Больно ведь, — недовольно пробурчал Седрик, чувствуя себя чем-то вроде арматурного прута в застывающем бетоне. Объятия прокатного индуса были совсем не такими страстными. Да и запах у этого был гораздо приятнее — чистый, свежий, вроде как только-только с завода. И размеры удобнее.

— Втяни подбородок, — рявкнул Багшо, сдавливая многострадальный живот Седрика толстым амортизатором. — Эта модель имеет гарантию на двадцать пять метров. Понимаешь, что это значит?

Не успел Седрик сказать “нет”, как очередной ремень накрепко сжал его подбородок, вывернув попутно шею.

— Это значит, что в нем можно падать примерно с восьмого этажа. Я испытывал такую штуку с двенадцатого. Управлять всем буду я, а ты расслабься и получай удовольствие. Руками особенно не крути, держи их по бокам.

Руки Седрика остались, пожалуй, единственными его органами, сохранившими хоть какую-то свободу перемещения, — руки да еще веки. Странное полусидячее положение было на удивление удобным — факт, знакомый ему по предыдущему опыту, а новый индус казался неизмеримо лучшим механизмом, чем прокатный, вызывавший у Багшо столько презрения. И размеры, позволяющие Седрику, при всем его росте, держать голову прямо. Бессчетные дисплеи, окаймляющие передний визор, можно было рассматривать не вертя шеей, — знать бы вот только, что они показывают. Имелось тут и зеркало заднего вида. Индус был чем-то вроде ходячего гроба. Склеп с хорошим видом на местность. Трусы с капюшоном.

Восемь этажей? Это — только половина пути вниз. Все самое интересное будет на второй половине.

— Хорошо меня слышишь? — резанул по уху голос Багшо.

— Прекрасно.

Индусы приподнялись на несколько сантиметров над полом, чуть наклонились и дружно двинулись к двери. Багшо, так и оставшийся в своем немецком костюме, тоже левитировал. На фоне пяти гигантских цилиндров он выглядел крохотным и беззащитным — не руководитель, а эскортируемый преступник.

Вперед выступил прокатный индус. Он вытянул свои клешни, открыл, один за другим, все три замка, резко распахнул дверь и выплыл в коридор.

Яростный голубоватый луч, сверкнувший откуда-то слева, вспорол броню, прокатный индус развалился пополам и тут же взорвался фонтаном расплавленного металла и пылающих осколков пластали; ярко вспыхнула ковровая дорожка. Даже внутри своей ходячей бочки Седрик услышал грохот и почувствовал удар. Вспышка перегрузила светофильтры визора, на несколько мгновений все изображение приобрело призрачную красно-фиолетовую окраску.

— Вот, значит, как, — пробормотал голос Багшо. — Ну ладно, хотите играть грубо — будем грубо.

Глава 4

Ионосфера, 7 апреля

Элия проснулась незадолго до входа в атмосферу, когда сиденья стали поворачиваться. Свет в салоне все еще был притушен. Элия даже не заметила, как успела задремать, но теперь внезапное возвращение ужаса ясно говорило: только что этого ужаса не было и, значит, она спала. Два дня назад появилось буддхи, уже два дня продолжалась выкручивающая нервы и жилы пытка, и все это время сон был редким благословенным подарком.

Совсем вроде недавно на верхних обзорных экранах бархатно чернели небеса, усеянные — как им, небесам, и полагается — алмазами звезд, в то время как жалковатые, рукотворные огни Топа, Тихоокеанского полиса, напоминали пролитое молоко, тонкими струйками стекавшее с гор, чтобы узкой лужицей собраться на берегу океана. Элия сумела различить Баха Калифорнию и Солтон-Си.

Видимо, она дремала довольно долго. Земной мир стал ближе и крупнее; на горизонте, прямо впереди, яростно сверкала сабельная рана восхода. Звезды испуганно попрятались, даже мириады слипшихся друг с другом огней Сампа светились тускло, как угольки потухающего костра. Гипер круто пошел вниз, возвращаясь на Землю.

Да, уснула. Конечно же, по ее времени сейчас вечер, хотя в Сампе снова будет утро четверга. Не нужно было спать. Сон сделал Элию какой-то полой, невесомой, усугубил утрату ориентации, обычную при резком изменении часового пояса. Никуда не ушел и прежний бессловесный ужас, это кошмарное ощущение — почему я? Я не хочу этого делать, отпустите!

Тысячи людей, мужчин, и женщин, и — Господи Боже, почему именно я? — детей, и детей. Элии хотелось тихо, незаметно рассеяться в пыль или съежиться, усохнуть, чтобы случайный любитель порядка подобрал с пола непонятный, похожий на кукурузный початок, предмет, покрутил в руках и выкинул в мусорное ведро. Почему они не оставят ее в покое? Почему ее угораздило родиться с таким проклятием? И все же, по правде говоря, мука эта не была такой острой, как прежде. Уже сама посадка на самолет принесла некоторое облегчение.

Элия резко вскинулась от фамильярного прикосновения чужой, незнакомой руки. Она выбрала сиденье у стенки — у окна, как это традиционно называлось. Хотя в гиперах окон не было и никогда не бывало. Даже в двадцать первом веке слово “принцесса” что-то значит; воспользовавшись монархическими привилегиями, Элия защитила себя от нежелательных собеседников — заняла надежную позицию между глухой стенкой и Моалой. Видимо, за время ее сна Моалу куда-то убрали. В темноте зеленый тюрбан — знак человека, совершившего хадж

, — казался почти черным. Джетро Джар, ну как же можно без него. Элия не видела, но физически ощущала сальную улыбочку на толстых губах. Ящерица. Жаба.

— Вы отдохнули, — Джетро говорил по-малайски, — это хорошо. Ну как, успокоились немного?

— Да, пожалуй, — согласилась Элия.

— Ваша сестра, принцесса Талах, и ваш достопочтенный брат, принц Омар, — оба они рассказывали, что бремя облегчается по мере приближения.., приближения к нашей цели.

А может, попросить его уйти, и чтобы Моала села на прежнее место? Нет, нельзя оскорблять этого человека, каким бы скользким он ни казался. Джетро — опытный политик. Кас говорит, что он может унаследовать пост премьера — и довольно скоро, ведь здоровье Пириндара быстро ухудшается.

— Жаль только, что нельзя достичь этой цели более легким путем.

— А! — понимающе кивнул Джетро; какой-то фокус освещения заставил его глаза ярко вспыхнуть. — И это совсем не случайно. Многие говорят, что строить трансмензор на Земле — непомерный риск. Огромные мощности, опасность взрыва. Я тщательно изучал эту проблему. Когда заговорили о применении трансмензора для исследования иных миров, поднялся еще больший вой. Люди боялись, что сюда могут проникнуть чудовища! До чего же глупо! Но Лабрадор — голая каменная пустыня. И он был уже связан с Сампом линиями энергопередачи. Так что выбор был вполне естественный — место отдаленное и одновременно доступное.

— Благодарю вас за объяснение, — кивнула Элия. И тут же захотела сильно ударить себя линейкой по пальцам.

— Рад услужить. Естественно, к настоящему времени никаких энерголиний не осталось, их сменили силовые пучки с орбитальных станций.

Джар замолчал, вежливо ожидая ответа принцессы. И не дождался.

— Вы — одиннадцатый член семьи, совершающий это паломничество, — заметил он через минуту.

— Да. Одиннадцатая жертва.

— И вы, насколько я понимаю, моложе всех предыдущих.

Элия на мгновение задумалась:

— Да, пожалуй… Все это началось еще до моего рождения, так что многих я не знала, или почти не знала… Да, совершенно верно.

— И все предыдущие дамы были замужем. Об этом Элия тоже никогда прежде не думала. Тал была замужем. Омар был холостым. Почему холостое состояние женщины имеет значение, а холостое состояние, скажем, Омара — нет? Джетро — мусульманин, в этом, видимо, все и дело.

— Да, — кивнула она.

— Безопасность и комфорт Вашего Высочества были, есть и будут первейшей моей заботой.

Джар снова накрыл руку Элии своей. Липкая, горячая ладонь. И запах, почему от него всегда пахнет гвоздикой?

— Все, что в моих возможностях, абсолютно все, стоит вам только попросить.

Прикосновение заставило Элию непроизвольно вздрогнуть; она страстно надеялась, что тошнотворный собеседник этого не заметил, и составляла в уме длинную цепочку из самых непристойных ругательств на всех известных ей языках.

— Вы очень любезны, — улыбнулась Элия.

— У меня есть определенное влияние. — Джар чуть наклонился, уставился ей прямо в глаза. Потолочные плафоны начали разгораться, но в салоне все еще царил полумрак. Элия едва различала каемку бороды вокруг темного узкого лица. — Мой отец был простым рыбаком. Рыбаки считали и считают меня своим человеком.

— Их постигла очень тяжелая участь. Я много раз слышала, как об этом говорил брат.

К чему это он, интересно, клонит? Популизм — популизм с особым упором на обитателей трущоб — обеспечил Джару блистательную карьеру. Сорок лет — и уже руководит одним из трех важнейших министерств, так говорил Кас по дороге в аэропорт.

— Мои люди знают и ценят его озабоченность, — сказал Джар. — Они любят и уважают всех членов вашей благороднейшей семьи. Каждое упоминание имени вашего брата они встречают криками восторга. Две тысячи лет преданного служения — такие вещи не забываются.

— Их любовь драгоценна для нас.

А что, если взять да и задушить его? Его же собственным тюрбаном? Заодно получится нечто вроде разминки. Приятное с полезным.

— Беженцы, конечно же, не испытывают подобной любви и преданности — хотя они очень благодарны Банзараку за помощь и поэтому готовы уважать наши национальные традиции.

Ничего не понимающая Элия изобразила улыбку — нечто вроде улыбки. Ей не хотелось выслушивать всю эту демагогию. Ей хотелось побыть наедине со своей мукой.

— Я знаю бедность Банзарака, но я не закрываю глаза и на еще большую нужду, на отчаянную нужду несчастных, которых мы приютили, пригрели на своей груди.

Малейшее движение в направлении моей груди, и я сверну тебе шею.

— Мой брат восхищен вашей работой в лагерях для беженцев.

Первоклассный демагог — так называл это Кас.

— Я полон глубочайшего к ним сочувствия. Директор Хаббард — женщина жесткая, строгая, но справедливая. Я буду настаивать, чтобы беженцы, поселившиеся в Банзараке, получили специальный статус, почти равный статусу коренных жителей.

Элия перестала слушать гладкие, монотонные фразы и удалилась в глубь своей личной, внутренней пустыни. Очень, конечно, мило рассуждать о переговорах, но все эти переговоры означали торговлю, причем товар на витринах лежит один-единственный. Она сама. Прецеденты установлены еще до ее рождения. В некотором смысле все это началось много столетий назад — два тысячелетия назад, если верить легендам. А что предлагают мне? Сколько стоит принцесса Банзарака, 1 шт., с гарантированным, пылеводонепроницаемым буддхи? Давайте, кто больше.

Жесткая женщина? По любым, самым строгим стандартам директор Хаббард была женщиной железной, железной как кувалда. Очень немногие правительства могли торговаться на равных — нет, “на равных” невозможно, почти на равных — с директором Института, ибо Ми-квадрат — это одновременно и “Стеллар Пауэр Инкорпорейтид”. Ходили слухи, что Хаббард неоднократно грозила выдернуть рубильник для целых континентов.

Если уж на то пошло, очень немногие правительства могли торговаться с ней на каких бы то ни было условиях, настолько все они погрязли во внутренних конфликтах и грызне лоббистских групп, настолько все они утратили финансовую целостность… Смешно только ожидать, чтобы Джетро согласился выслушать лекцию по политологии — где же это видано, чтобы правоверный мусульманин набирался ума у женщины? Перспектива переговоров с Самой Матушкой Хаббард преисполняла сына рыбака сладостной, даже сладострастной дрожью. Джетро будет покупать тысячи человеческих жизней. А Элия — единственная его монета.

И тут ее словно толкнуло. Этого просто не может быть! С какой это стати демагог будет избавляться от своих вернейших последователей? Зачем ему разрушать основу своей власти, пилить под собой сук? Господи, да что же это он там говорит?

— ..Судьбы связаны. Люди, идущие за нами, с восторгом убедятся в искреннем, добровольном характере нашего сотрудничества. В его нерушимости.

Теперь стало посветлее. Джетро низко навис над Элией, липкие пальцы крепко сжимали ее руку. В угольно-черных глазах светился острый, пугающе острый ум. Элия попыталась взять себя в руки, собраться — с таким опасным человеком нужно обращаться как можно осторожнее! — но не сумела, потрясенная его наглостью. И кто же мог ожидать? Даже Кас не догадывался, что там у этого Джетро Джара на уме. А и правда, зачем удовлетворяться ролью премьера карликового королевства, если можно надеяться на гораздо большее? Его амбиции и прежде были на грани наглости, а теперь далеко перешли эту грань. Вдвое старше, дважды разведен. Ну прямо прелесть, только этого мне и не хватало!

— Доктор Джар.., мне сейчас тяжело, очень тяжело. Ваши слова нуждаются в самом серьезном осмыслении, а у меня нет никаких сил. Вы простите, если я отложу ответ до более благоприятного момента?

Господи, да какую же я чушь несу.., но Джетро, похоже, удовлетворен. Вон как улыбается, на все тридцать два зуба.

В салоне стало совсем светло. Небо на экранах тоже светлело, меняло космическую черноту на обычный голубой цвет. Началось торможение, невидимая рука вдавила пассажиров в кресла.

— Конечно же! Я согласен на все, лишь бы облегчить ваше бремя. Вы можете полностью на меня положиться.

— Я крайне благодарна вам, доктор Джар. Вы очень любезны и заботливы.

Что бы, интересно, подумал Кас там, в Банзараке, объяви я о своей помолвке с достопочтеннейшим доктором Джетро Джаром? Отрекся бы от престола и ударился в бега?

— Например, вы можете переадресовывать мне все задаваемые вам вопросы. У меня вполне приличный английский. Вопросы о ваших предшественниках, ваших родственниках.., их я отмету с места. Я объясню любопытным, что не совсем пристойно интересоваться семейными делами.

Элия неопределенно хмыкнула.

— Если вам придется беседовать в моем присутствии, твердо придерживайтесь следующих заповедей. Я приехал в Америку по поручению Всемирной службы беженцев. Вы сопровождаете меня в качестве моей… — И опять эта наглая ухмылка. — Но ведь я обещал не торопить вас с окончательным решением. Сопровождаете меня, чтобы посмотреть на мир. Американцам нравятся умные и образованные женщины, но все-таки постарайтесь ограничить свои беседы нарядами, детьми и домашним хозяйством, так надежнее.

— Нужно записать это все, а то еще забуду. Элия очень надеялась, что нарастающий вой двигателей заглушит ее слова.

— Нет, нет, в этом нет никакой необходимости. Вы все прекрасно запомните. И еще, на случай, если меня не будет рядом.., имейте в виду, что никто еще не сумел обнаружить мир первого класса. Это очень важно. Целая уйма миров второго класса — миров, внешне очень похожих на Землю. Однако подробное исследование неизменно выявляет те или иные недостатки, опасности, ядовитые загрязнения. Очень часто говорят о тяжелых металлах, что бы это ни значило. Мир первого класса, мир, по-настоящему безопасный для человека, будет потрясающим, эпохальным открытием.

— Доктор Джар, объясните мне, пожалуйста, что же тогда такое мир третьего класса? — наивным голоском поинтересовалась Элия, уже не пытающаяся скрыть свою ярость. Ее щеки пылали, плюнь — и зашипит. Но ведь этот напыщенный хрен наверняка ничего не понимает, истолковывает “очаровательный румянец” совсем по-другому. Скажем, как симптом разыгравшейся похоти. Кто же не знает, что женщины очень неуравновешенны и подвержены приступам похоти?

— Вам совершенно не нужно забивать свою головку подобной ерундой, но мир третьего класса — это мир, обладающий жизнью, но совершенно непохожий на Землю. Тройки выпадают все время. Каждую неделю и даже чаще. Двойки — помните, это те, которые похожи на наш мир, — выпадают по несколько штук в год. Существует и четвертый класс, абсолютно безжизненный. Четверки выпадают чаще всех остальных, вместе взятых. Но вы все-таки ограничьтесь детьми и тряпками.

Ну как может опытный, преуспевающий политик быть настолько слепым? Или Джетро вообще не встречал образованных женщин? Похоже, он искренне верит, что интересы женщин должны ограничиваться детьми. В трущобах и лагерях так и есть, у этих несчастных просто нет выбора. И ведь он, скорее всего, может подкрепить свои идиотские воззрения какой-нибудь цитатой из Корана.

В конце концов Джетро убрал свою липкую лапку и откинулся на спинку кресла, уступая силе перегрузки. Давно бы так, у тебя же, наверное, спина устала ото всех этих перегибаний и заглядываний в лицо. А морда-то, морда какая самодовольная! Тьфу! Рев двигателей и рассекаемого воздуха стал еще сильнее, к нему прибавилась мелкая, до костей пробирающая вибрация; по краям стабилизаторов вспыхнули адские сполохи.

А затем отвратительная дрожь исчезла, шум и давление перегрузки начали постепенно стихать.

Джетро озабоченно обшарил свои карманы, удовлетворенно кивнул и повернулся к Элии:

— Ваше Высочество, я бы хотел, чтобы вы взглянули на этот список.

Острое, предостерегающее покалывание где-то в позвоночнике, ближе к затылку.

— Да?

Маленький листок бумаги, вырванный, наверное, из блокнота с пружинкой. Восемь карандашом написанных слов:

Аск Кинто Нил Ориноко По Рейн Саксачеван Тибр

О Господи! Сатори.

Вот оно!

На какое-то мгновение Элия лишилась дара речи. Только бы не стошнило, только бы не стошнило! Она плотно прижала руки к коленям, чтобы унять дрожь.

— Реки, — пробормотала она, бессознательно переходя на английский. — Я не знаю Кинто и не совсем уверена в Аске

, но все остальные — реки.

Этот засранец поймал ее в ловушку. Никогда еще не испытывала она такого ясного, прозрачного сатори, никогда еще буддхи не ревело так громко — и Джетро, конечно же, не упустил из внимания ее реакции. Его глаза сверкали, как черные лазеры.

— Да, все это — действительно реки, Ваше Высочество, но в то же самое время это — кодовые названия. Это — реки, но используются и города. А еще — горы и поэты. Рыбы, мужчины, женщины, битвы.., когда-нибудь им придется использовать все эти слова по второму, третьему разу. Каждый мир, представляющий для людей хоть малейший интерес, получает каталожное название.

— Этна, — выдохнула Элия. В ее мозгу всплыли и повисли воспоминания об Омаре, воспоминания, подобные аккордам реквиема. А Тал, Тал вытащила.., как же он назывался?.. Ворон.

— Совершенно верно, — почтительно кивнул Джетро. — Я просто хотел спросить, не кажется ли вам какое-либо название из этого списка, как бы это сказать.., значительным, не таким, как прочие?

Элия сглотнула комок, горло ее пересохло и болезненно ныло.

— Нет.

— Да.

В голосе Джетро звучало разочарование. В его глазах поблескивало недоверие.

— Совсем-совсем никакого ощущения? — с надеждой переспросил он, беря из подрагивающих пальцев Элии листок.

— Нет. Просто какие-то слова.

— Просто слова?

Семь названий рек, написанных карандашом, и одно — огненное. Неужели он сам не видит, что одно из восьми сверкает, словно начертанное божественным перстом?

Но говорить еще рано. Нужно увериться. Нужно, чтобы не осталось ни грана, ни крупицы сомнений. Тысячи жизней! Почему я?

Капитан закончил разворот, сбросил ударную волну в океан. Быстро снижающийся гипер искал землю, словно гонимая ураганом чайка. На экранах возникли, чтобы тут же исчезнуть, городские небоскребы, встающие прямо из моря, волны, плещущие у их оснований, баржи мародеров, хищно пробирающиеся по улицам среди ломаной мебели и прочего хлама. Затем потянулись тускло-зеленые луга, освещенные сырым, сероватым светом занимающегося утра.

Глава 5

Самп, 7 апреля

Едва бронированная перчатка Багшо захлопнула дверь, отгородив комнату от ужасов пламени и расплавленного металла, как все пришло в движение. Глаза Седрика чуть не вылетели из орбит, так резко отпрыгнул назад его индус. Затем громоздкий металлический бочонок развернулся и швырнул себя, спиной вперед, в направлении душа. Стена в зеркале заднего обзора приближалась быстро, угрожающе быстро, а затем — удар!

Жестокое, зубодробительное сотрясение. Не будь Седрик запакован, как косточка в сливе, его тело, безо всяких сомнений, превратилось бы в желе. По стене пробежала трещина. Индус без промедления бросился через комнату к кровати; по пути он близко разминулся со своим братцем, поспешавшим в противоположном направлении. В противофазе работают! Третий представитель славного племени зажал в своих клешнях четвертого и пытался проломить им потолок. Молодец. Если пробивать стенку головой, так уж лучше чужой. При каждом ударе на пол сыпались куски бетона и обломки кафеля, комната густо заполнилась пылью.

Седриков индус на бегу развернулся и впилился спиной в стену рядом с кроватью. Судя по всему, этот хитроумный маневр должен был предохранить Седрика от худших потрясений — второй индус, атаковавший в тот же самый момент стену около душа, никаких пируэтов не делал. Спасибо Багшо за заботу.

— Дискотека, это Кастет. — Багшо говорил негромко и совершенно спокойно. Седрик его не видел, да и что там увидишь сквозь эту пылищу. И снова два индуса разминулись посреди комнаты, и снова гулкий удар. На этот раз стена за спиной Седрика взорвалась фонтаном обломков, гнутыми трубами и струями воды. Индус запнулся, влетел в соседнюю комнату почти горизонтально, но тут же выпрямился и бросился вперед.

— Кастет, вас принял.

«Дискотека”, наверное.

В соседнем номере было темно, и в шлеме Седрика включилось светоусиление. Условная цветовая гамма не имела ничего общего с настоящей — на ярко-розовом испуганном лице, поднявшемся над кроватью, зловеще выделялись кроваво-красные зубы; крика женщины Седрик не слышал. Индус мгновенно пересек комнату и врезался в стену рядом с кроватью. Будем надеяться, что этой тетке хватит ума смыться отсюда, и поскорее.

— Дискотека, я отловил Шпрота.

— Кастет, доложите о состоянии Шпрота.

— Пока все путем. Virgo intacta, сколько я понимаю. Но аборигены не совсем дружелюбны.

Да уж, не совсем… Индус бросился назад, словно собираясь вернуться в Седриков номер, однако в шаге от пробоины, окаймленной изуродованными трубами, он остановился. Прямо перед лицом Седрика хлестали тугие струи воды, горячо клубился пар. Где была вся эта-роскошь раньше? — подумал Седрик. Еще несколько минут подобных развлечений, и мне опять понадобится душ. К счастью, его мозг наотрез отказывался воспринимать происходящее как нечто реальное.

Новый бросок, новый удар в стену. Спешите посмотреть, Седрик Хаббард — человек-таран! “Невероятно! Как вам это удалось?” — “Головой работать надо!” — так это, вроде бы, в том анекдоте. Розоволикая женщина ласточкой нырнула на пол и куда-то исчезла. Интересно, как скоро эти, в коридоре — трах! — выломают дверь?

— Ангел, я Дискотека. Вы меня слышите?

— Дискотека, я Ангел. Мы выходим на Кастета. Небольшая задержка, здесь целая стая шершней.

Внезапно Седрик припомнил замечание Багшо, что эти индусы выдерживают падение с двенадцатого этажа. Нет, не так — механизм выдержит и больше, это человек, в нем сидящий, выдержит падение с двенадцатого этажа. Жаль только, что этот номер расположен на шестнадцатом.

Трах!

Обстановка не очень располагала к логическим рассуждениям, и все же стратегия Багшо представлялась Седрику вполне очевидной. Злые противники засели в коридоре, у них там термоядерная пушка, способная в лапшу нарезать жалкую броню, защищающую наших отважных ребят. Поэтому нужно рассредоточиться: Седрик в одну сторону, порожний индус — в другую, еще один порожний — прямо вверх. Нехорошим противникам придется потратить несколько лишних минут, соображая, под каким же это наперстком лежит шарик.

— Ангел, сообщите время рандеву.

В комнату плеснуло невыносимо белое пламя. Седрик успел увидеть, как простыни на кровати стали сиреневыми, вспыхнули коричневыми клубящимися языками, а затем видеокамера перегрузилась, взрыв приподнял индуса над полом и швырнул в стену — в ту самую, к которой он перед этим примеривался. Тетка-то эта сгорела бы, косточек не осталось бы, чтобы похоронить, подумал Седрик, влетая в третий уже по счету номер. На этот раз кровать стояла прямо у обрушившейся стены — и была завалена обломками. Лежал на ней кто-нибудь? Или нет? Седрик этого не знал — да и не хотел знать.

Господи, ты что же это не чешешься? Здесь же люди гибнут, живые люди!

Нет, это совсем не голографический триллер. Это самое реальное — тошнотворное в своей реальности — убийство. Седрик катился по полу…

Зрение вернулось, хотя и не полностью — половина телекамер не показывала ровно ничего. Потолок был окрашен в зеленый, веселенький такой, цвет. Седрик лежал на спине.

— Сед… Шпрот? Ты как там, о'кей?

— Шпрот в полном порядке, — слабо откликнулся Седрик, все еще не совсем верящий в реальность происходящего. Это был голос Багшо. Откуда следует, что немец тоже уцелел при взрыве. Даже такие, с позволения сказать, силлогизмы давались ему с огромным трудом.

Индус тоже уцелел. Он, так сказать, вскочил на, так сказать, ноги, мгновение спустя врубились не работавшие прежде телекамеры — кроме нескольких, загнувшихся с концами. Седрик почувствовал во рту странный солоноватый вкус. Не успел он сообразить, что же это такое, как дверь номера рухнула, и снова стало светло, и все приобрело нормальную окраску. Индус мчался по коридору, отчаянно вихляя из стороны в сторону и непрерывно набирая скорость. Коридор был длинный, чересчур длинный. За спиной остались люди — по крайней мере трое, все в таких же, как у Багшо, скафандрах. Они пригнулись над каким-то механизмом, несомненно — над той самой термоядерной пушкой. Видимо, они только что стреляли в номер Седрика, в тот самый номер, с которого и началось все веселье. А теперь они разворачивают оружие вдоль коридора. В сторону Седрика.

Ковровая дорожка, опаленная первым выстрелом, все еще тлела. На стенах через регулярные промежутки виднелись круглые обгорелые пятна — по-видимому, не очень устойчивая струя плазмы плевалась во все стороны фантастически горячими брызгами. То здесь, то там открывались двери — перепуганные постояльцы высовывались в коридор, чтобы понять происходящее. К счастью, все они успевали прыгнуть назад, освобождая бешено мчащемуся индусу путь. Шум, вероятно, стоял оглушающий — крики и топот, взрывы, удары и вой сирен, однако Седрик ничего этого не слышал. Жизнь казалась ему на удивление мирной и спокойной. Возможно, отказали слуховые устройства в шлеме. Или мозги в голове.

Багшо и его компания продолжали переговариваться, но Седрик воспринимал их крики как ровное, бессмысленное жужжание. Он тихо удивлялся, насколько замедлилось время — или насколько ускорилось течение его мыслей. Тянулись годы и годы, а индус все еще мчался по коридору, враги все копались и копались со своей пушкой и все никак не могли изготовить ее к бою.

Затем индус резко вильнул, оттолкнулся от стены, вышиб какую-то новую дверь и вывалился на лестницу. Сзади полыхнуло огнем, половина камер на секунду вырубилась. Сильно щелкнуло в ушах, ноздри обжег острый запах пота, к счастью — только пота. Там были люди.

Господи! Там же были люди, они открывали двери, высовывались.

Седрик думал, что индус направится вниз, индусы же вроде не умеют подниматься по лестницам.

Этот умел, хотя, мягко говоря, без особого изящества и плавности — многострадальный обитатель его кристалевого чрева болтался вверх-вниз, как горошина в погремушке. На следующей лестничной площадке индус не стал вышибать дверь, а открыл ее более ортодоксальным способом, за ручку. Затем он проплыл в новый, ярко освещенный коридор и двинулся в направлении, откуда пришел, — этажом, конечно же, выше.

Одна из дверей впереди взорвалась, выбросив клуб серого дыма и человека в доспехах, чьи ноги чуть-чуть не доставали пола. Человек побежал по коридору — не поплыл, а именно побежал, он двигался как конькобежец на скользком льду и быстро набирал скорость.

— Шпрот, впереди тебя — это я.

— Кастет, вас принял.

Неужели это — мой собственный голос? Такой уверенный и хладнокровный? Это я, наверное, не совсем в себе — после всех этих радостей. Выть, вопить и кусаться — вот это была бы правильная реакция.

Бронированная фигура скользила все быстрее, в то время как индус немного притормозил. Седрика охватил зябкий ужас, а вдруг в этой хреновине что-нибудь сломалось? Вдруг его, Седрика, оставят здесь? И где сейчас враги? Багшо, конечно же, пробился сквозь потолок. Как это он умудряется управлять такой уймой техники одновременно? А сколько там погибло ни в чем не повинных людей?

— Шпрот, нам тут придется сделать нечто не совсем обычное. Ты бы лучше закрыл ненадолго глаза.

— А давись ты конем, — сказал Седрик спокойно и на удивление непринужденно.

Далеко впереди Багшо достиг конца коридора и, не останавливаясь, прыгнул вперед. Широко раскинув руки и ноги, он врезался в окно; рама, стекло, занавески и одетый в броню человек исчезли, оставив после себя только черную прямоугольную дыру.

Семнадцать этажей, что-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью метрами — точность тут, собственно, ни к чему. Седрику снова хотелось вопить от ужаса. Он разинул уже было рот, но услышал только собственный голос, сухо приказавший индусу остановиться. Сзади появились бронированные фигуры с вечной своей пушкой. Индус замедлял бег — вряд ли по приказу Седрика, — а черный прямоугольник неумолимо надвигался, становился все больше и больше. Никакие действия не имели смысла — да и не мог он ничего сделать. Управление в руках Багшо, или каким уж там местом он управляет. Это — если Багшо жив. А может быть, индус поврежден и вообще не поддается управлению? Туго запеленутый, неподвижный, Седрик беспомощно болтался в ходячем гробу, а черная бездна росла и приближалась, правда — все медленнее и медленнее. Он не очень понимал, чем все это может кончиться.

Недолет. Индус остановился в шаге от окна. Ну, слава тебе, Господи! Седрик окинул взглядом густой лес небоскребов, сверкающий на фоне сероватого предрассветного неба, и перевел дыхание. Теперь надо подумать, как бы это половчее сдаться. Эти же, сзади, они не дураки, они видят, что он застрял в этом индусе, что он беспомощен, не представляет никакой угрозы, подходи и бери голыми руками. Ясное дело, они не станут стрелять. Багшо говорил про всякие там ужасы плена, но это — когда еще будет. Ужасы! А что, мгновенно сгореть в струе плазмы или расшибиться в кисель, свалившись с семнадцатого этажа, — это не ужас?

Индус медленно, аккуратно наклонился и перевалился через подоконник.

Падение заняло чуть больше трех секунд, это подсчитала Система по его просьбе — потом, значительно позже. Сперва Седрик думал, как это печально и бессмысленно — умирать таким юным, но затем изменил точку зрения, решив, что за время падения он повзрослел на много-много лет. Может — по слепой удаче, может — благодаря мастерству Багшо, но только падал он плашмя, спиной вниз — в самом подходящем для сбережения хрупкой протоплазмы положении, когда удар гасился амортизаторами индуса.

УДАР!

Багшо поймал его на лету.

Седрик был жив. Над ним висело серое небо, о лицевой визор стукались мелкие капли дождя, в ушах отдавался пульс.

— О'кей, Шпрот?

Седрик повторил ранее употребленное непристойное ругательство, а затем присовокупил и все прочие, имевшиеся в его арсенале. В жалком, если уж говорить правду, арсенале — настоящий мужчина обязан знать гораздо больше нехороших слов.

Багшо установил индуса в нормальное вертикальное положение и осторожно покрутил руками, словно проверяя, хорошо ли они действуют. А затем нагнулся и взглянул себе под ноги.

— Ну ни хрена себе! — негромко воскликнул он. — Мостовую проломили!

— Жаль, что не твоей головой, — кисло откликнулся Седрик.

И опять этот соленый вкус во рту. Язык я прикусил, что ли?

— Ангел будет с минуты на минуту. Пошли.

— И да будет тебе известно, — обиженно заметил Седрик, — что никакой я не virgo intacta.

— Ну ты даешь! — восхищенно выдохнул Багшо. — Расскажи мне потом поподробнее.

***

Ангел оказался невероятно шумным и невероятно древним вертолетом. Он опустился прямо посреди городской площади, подобрал Седрика и Багшо, а затем неторопливо взмыл в затянутое облаками небо. Только после того как верхушки ближайших небоскребов остались далеко внизу, кто-то открыл из окон гостиницы запоздалый огонь; ни пилотов, ни Багшо это ничуть не беспокоило.

В темном просторном салоне сильно пахло машинным маслом. Пилот и бортмеханик безостановочно говорили что-то в микрофоны, слабые красные отсветы приборной доски делали их похожими на чертей из преисподней. Индуса сразу же уложили на пол, Багшо вскрыл металлическое брюхо, расстегнул пряжки и выпустил Седрика на свободу. Седрик промок насквозь, одежда противно липла к коже, но стесняться, к счастью, не приходилось — его брюки были ничуть не мокрее рубашки и пончо. Он сел на металлическую скамейку, прислонился спиной к холодному как лед стеклу иллюминатора и попробовал унять дрожь. Его подташнивало.

Мимо промелькнуло что-то очень быстрое, затем вертолет сильно тряхнуло. Пилот отпустил какую-то шуточку, однако ни механик, ни Багшо не сочли это шуточку смешной — так, во всяком случае, показалось Седрику. Затем с ревом пронеслись другие, такие же быстрые, штуки, по-видимому — свои, и все заметно расслабились.

Пальцы Седрика все еще сжимали мешочек с дисками, единственное, что у него осталось. Там лежали здравый смысл и рассудок. Там лежало его детство, там лежали все его воспоминания — о рождественских вечерах с Виктором в роли Санта Клауса, о пеших и речных, на плотах, походах, о стрельбе по тарелочкам. Большую часть дисков он записывал сам, своей собственной камерой, кое-что выменял у товарищей. А еще — уйма любимых фильмов и спектаклей, покупные диски, не имеющие особого значения. Главная ценность — личные записи, хлам, который никому, кроме него самого, и на фиг не нужен. Картинка сплошь и рядом не в фокусе, или дико перекошенная, или снята на открытом воздухе, и все в масках и очках, так что и не разберешь, кто тут кто. Ну и что? Это была жизнь, а теперь его швырнули, безо всякого предупреждения, в безумие смерти и ужаса. Здравый рассудок, и счастье, и любовь ушли из мира. И этот маленький мешочек — единственное доказательство того, что они когда-то были.

Седрик с удивлением осознал, что тоскует по Мидоудейлу, и ему стало стыдно. Ведь он уже взрослый мужчина, он наконец-то вырвался в большой, настоящий мир. Он же хотел этого, страстно об этом мечтал. Он будет разведчиком — таким же, как когда-то отец. Он просто не ожидал, что мир станет таким суровым — и так скоро.

Багшо снял все свои доспехи и остался в одном белье — таком же мокром, как и одежда Седрика. Он закутался в одеяло, вытащил откуда-то две банки пива, протянул одну из них Седрику.

Пиво? Ранним'утром? Седрик жадно запрокинул банку. Работники с ранчо угощали иногда детишек пивом, но Седрику вкус этого напитка не нравился. До сегодняшнего дня. Сколько людей там погибло? Небо понемногу светлело, дождь продолжал капать, легким дымком окутывая лопасти винта. Далеко внизу проплывали здания и улицы.

— Ты говорил, двенадцать этажей.

Седрик не собирался вступать с Багшо ни в какие беседы — и очень удивился, почему это рот его заговорил, даже не посоветовавшись с хозяином.

Багшо, утративший всю свою недавнюю бодрость, сидел вяло сгорбившись и угрюмо рассматривал ничем не примечательный пол. Грудь, руки, ноги — все у него было непомерно толстое, как у штангиста-тяжеловеса. И ведь не жир какой-нибудь, а сплошные мышцы — с уважением подумал Седрик. Вот только зачем он брюхо-то такое отпустил? Искусственная кожа, сплошь покрывающая голову и шею, заканчивалась в верхней части грудной клетки, ниже шла настоящая — такая же, сколько мог судить Седрик, безволосая.

— Я сказал, двенадцать для индуса этой модели. А у меня немецкий костюм. Эти штуки получше, только работать в них сложно, практика нужна. — Багшо допил пиво, тыльной стороной ладони вытер губы. — В немецком костюме я выдерживаю сорок пять метров, ну а там не шибко-то больше сорока пяти и было.

— Хрен там не шибко.

Багшо равнодушно пожал плечами:

— Вот тебя поймать — это и вправду было трудно. Для такой операции нет автоматической процедуры.

— Нет процедуры? — содрогнулся от запоздалого ужаса Седрик. — Так это что, ты сам, без ничего?

Толстые губы изогнулись в ухмылке.

— Я сам — мой глазомер, мой расчет. Ну как, рад небось, что я не ошибся? Хряпнувшись о бетон, ты не представлял бы никакого дальнейшего интереса. Я никогда еще не ловил предмета, двигающегося с такой скоростью.

Руки Багшо успели уже покрыться синими и багровыми кровоподтеками — уолдики защитили их, но далеко не полностью.

— А зачем ты меня обманул? — возмущенно спросил Седрик. — Ты замедлял индуса и замедлял, а перед окном и совсем остановил. Я уже решил, что ничего такого не будет, а тут он взял и нырнул вниз.

Багшо взглянул на Седрика, пару секунд помолчал, а затем вздохнул:

— Иначе не получалось. Во-первых, мне нужно было приготовиться. Во-вторых, индус не умеет прыгать. Ударься он о подоконник на полной скорости, вылетел бы наружу крутясь, как пропеллер.

Седрик хмыкнул и отвел глаза.

Полет продолжался. Видимо, солнце уже взошло — затянутое облаками небо совсем просветлело, приобрело тошнотворный желтоватый цвет. Они ползли над лесами и оврагами — Самп был конгломератом многих городов, не совсем еще сросшихся воедино. То здесь, то там попадались новые, торопливо достраиваемые здания — несмотря на уменьшающееся народонаселение, мир переживал строительную лихорадку.

— Ты ни разу не перешел за сто, — негромко сказал Багшо.

— А?

— У тебя и вообще медленный пульс, но даже во время падения он не перевалил за сотню. Есть чем похвастаться.

Седрик зябко поежился — то ли от утреннего холода, то ли от воспоминаний.

— А сколько трупов? — спросил он. — Сколько человек погибло?

— Не знаю. Мы никого не трогали, только защищались.

— Столько разрушений и жертв — чтобы убить меня? Просто чтобы напакостить бабушке и попасть в вечерние новости?

— Может, и так, — пожал плечами Багшо, — а может, и не так. Может, они и знать не знали, кто ты такой. Просто услыхали, что на их территории происходит что-то серьезное, и решили принудить нас к капитуляции. Затем они разобрали бы нас по винтику, узнали бы, кто мы такие, и стали думать, что делать с нами дальше, как бы использовать нас с максимальной для себя выгодой.

Седрик снова поежился.

— Ты во всем этом не виноват.

Некоторое время Седрик молча смотрел, как мутнеет, запотевает блестящая поверхность пивной банки; Багшо внимательно за ним наблюдал.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет, я в этом не виноват.

— То есть виноват я?

А кто же еще? Багшо вломился на территорию противника чуть не с целой армией, в чем не было никакой необходимости. Он угробил чертову уйму времени, вытирая о Седрика ноги. Оттягивался, значит. Он приказал Седрику принять душ и побриться, а ведь нужно было ноги в руки и линять из этой гостиницы, покуда целы. Фактически немец сам напрашивался на неприятности.

— А кто об этом спросит?

— Только Институт, — пожал плечами Багшо.

— А полиция? Городские власти? Штат? Казалось, Багшо воспринял слова Седрика как не совсем удачную шутку.

— У тебя есть крыша. Лучшая, какую только можно придумать. Ты помрешь от старости, прежде чем полиция получит право хоть пальчиком до тебя дотронуться. Пусть юристы отрабатывают свою зарплату.

— Это что же, значит, если ты работаешь на Институт, тебе все сойдет с рук?

— Вот уж хрен! Просто Институт сам с тобой разберется. А, понятно!

— А кто подаст рапорт о сегодняшних событиях? Не отрывая от Седрика полуприкрытых глаз, Багшо запрокинул голову и вытряхнул себе в рот последние капли пива. Затем он смял банку.

— Я. Можешь подать и ты — если хочешь.

— Или подписаться под твоим? Искусственная кожа на лбу Багшо сложилась в задумчивые морщины.

— Возможно, тебя попросят составить рапорт. На этот раз.

— Но я могу проявить инициативу. Словно чувствуя какую-то угрозу, немец еще плотнее укутался в одеяло. Пальцы толстой, слоновьей ноги нервно царапнули металлический пол.

— Ты хочешь попросить о замене?

— А я ее получу?

— Возможно, — буркнул Багшо.

— После сегодняшнего? — не отставал Седрик.

— После сегодняшнего, — неохотно подтвердил Багшо. — А если ЛУК подаст жалобу, тебя, скорее всего, попросят написать рапорт.

Если ЛУК начнет жаловаться, Институт кинется на защиту своих — это вроде как в мальчишеских шайках, вроде как в Мидоудейле, где каждое общежитие — отдельная, враждующая со всеми остальными шайка. То же самое, только масштаб покрупнее. И разговор идет не о расквашенных детских носах, а о людях, гибнущих из-за чужого упрямства — и самой обыкновенной глупости.

Шайки имеют свои законы, и первый из них — верность. Опасная это штука — верность. Переменчивая. Сегодня ты верен чему-то одному, завтра — чему-то совсем другому.

Седрик допил пиво и уронил банку на пол.

— Нет, — сказал он, — я подпишу твой. Твой рапорт. Ври там сколько хочешь. Лепи все, что нужно для сбережения твоей драгоценной задницы, любую хрень. Я все подпишу.

Багшо хищно оскалился, постучал по зубам ногтем.

— Если ты подпишешь, — заметил он через минуту, — назад ходу не будет.

— Знаю.

Сейчас Седрика ничуть не волновало, мужественно ли он выглядит или не мужественно и не слишком ли нахально он себя ведет.

— Вот же ублюдок, — негромко проговорил Багшо. — Еще почище своей сучары бабки. Седрик почувствовал себя немного лучше.

— В рот долбаный малолетний ублюдок. Наследственное, наверное. Вся ваша семейка — долбаные ублюдки.

Как бы ни сложилась дальнейшая карьера Багшо, на какие бы высоты он ни поднялся, с этого момента каждый новый успех будет казаться ему новой подачкой от Седрика Диксона Хаббарда. И будет причинять новую боль.

Глава 6

Самп, 7 апреля

Занимался рассвет, а Пандора Пендор Экклес даже еще не ложилась. Переговоры, сделки и ожидание сообщений, упрашивания и угрозы — деловая, под завязку заполненная ночь. А и выйди среди этой суеты свободная минута, Пандора все равно не смогла бы уснуть — какой там сон, когда прямо тебе в руки свалилась величайшая в истории журналистики сенсация. В истории журналистики? Величайшая сенсация в истории рода человеческого.

Кровь на каменном топоре. Троглодиты в космосе.

Издергавшись до последнего в своем кабинете, она ушла домой, но и здесь не смогла успокоиться — провела остаток ночи, нервно расхаживая из угла в угол.

Расположенная на тридцать восьмом этаже квартира представляла собой нечто вроде сверкающей пещеры — хрусталь и хромированный металл, острые углы и стерильно-белые плоскости. Наиновейший, наимоднейший дизайн. Если честно, Пандору тошнило от этих декоративных изысков, одно счастье, что жить им осталось недолго — квартира переоборудовалась каждые три месяца. Вот посмотришь на многих — девочка в идеальной форме, изводит на поддержание этой формы кошмарные деньжищи, а потом бац — и выдает свой возраст пристрастием к допотопному декору. Сплошь и рядом такое бывает, сплошь и рядом, а ведь мужики — у них глаз на всякие несоответствия ой какой острый. Быть молодой — работа, требующая полной самоотдачи.

И снова зигзагообразная траектория ночных метаний подвела Пандору к зеркалу, и снова она остановилась, чтобы в который раз изучить свою внешность. Лицо — просто загляденье, первоклассное лицо, иначе не скажешь. Лет на двадцать, а то и меньше, и шрамы все уже рассосались, кроме двух, которые во рту, языком можно нащупать, да и от них скоро ничего не останется.

Этот слизняк Уильяме запросил десять миллионов гекто. Выражаясь официальным языком — ровно миллиард долларов. Ясное дело, миллиард теперь совсем не тот, что прежде, и все равно даже гигантская контора, вроде WSHB

, не может с легкостью разбрасываться такой капустой. Конечно же, Пандора имела в своем распоряжении вполне приличный “грязный” фонд, на случай взяток и прочих экстренных расходов, вполне приличный — но не беспредельный. Расходы такого масштаба требовали утверждения сверху, а это — дело тонкое, политическое. У Франклина Фрэзера уйма дружков, нежно заботящихся, чтобы ему доставались все лучшие куски — этой-то дряхлой развалине. На этого старпера несчастного взглянуть-то — обхохочешься, чего стоит один его свежепересаженный скальп. Мог бы и не стараться, все равно через месяц, от силы — через два, на новом скальпе тоже не останется ни волосинки.

Так что приходилось заниматься тремя делами одновременно: выколачивать деньги, проверять почти невероятную историю по независимым каналам и строить защиту от голодных редакционных акул. Трудности появлялись даже в получении обговоренной информации. Услышав просьбу передать эту информацию на проверку и одобрение, Уилкинс расхохотался Пандоре в лицо — и правильно сделал. Предложение бросить к чертям работу, поймать магнитный поезд и доставить диск в Самп развеселило этого типа еще больше. А тогда, сказал он, меня не просто отошьют, а пришьют. Замечание, не лишенное смысла, — ради экономии десяти миллионов гекто бухгалтеры WSHB способны на очень и очень многое.

Агентов в Кейнсвилле Пандора не имела — да и кто их имеет? Агенты в Институте долго не живут, они просто исчезают — даже самые законспирированные. Послать туда представителя можно только поя хорошим, не вызывающим подозрения предлогом, поиски такого предлога займут уйму времени. А товар нужно проверить обязательно нужно, десять миллионов гекто — сумма серьезная.

Ну и что же мы будем делать? Время не терпит, время — деньги. Рано или поздно Ми-квадрат сам опубликует эту информацию, нужно обогнать его, иначе все пойдет прахом.

К счастью, Институт не торопится кому-то что-то сообщать, у него свои проблемы со временем. Пропавших исследователей закинули в Нил первого апреля — такие вот шуточки. Они планировали пробыть там до пятого, до ближайшего окна. Пятого их и вытащили — мертвыми. Сегодня уже седьмое, а следующее окно будет девятого.

Прежде чем делать какие-нибудь заявления, Институт захочет получить дополнительную информацию. Быстро это не делается, так что пошлют они новую группу, и вернется эта группа не раньше тринадцатого, если период ровно четыре дня. До этого времени ученые будут молчать в тряпочку — если, конечно, не пронюхают об утечке. Господи, только бы не пронюхали — иначе по всем каналам пойдет их версия событий, а мне останется только локти кусать.

Принять звонок Уилкинса мог кто угодно, так что Пандоре просто выпал счастливый номер. WSHB имел тысячи таких кротов. Девять из десяти агентов, завербованных во всех уголках мира, так и уходили в безвестность, не сообщив ровно ничего, но время от времени код срабатывал — какой-то крот решал высунуть голову из норки и пискнуть. Система сразу же подключала к делу одного из ответственных сотрудников, кто уж там окажется под рукой. Обычно это был Фрэзер, но так уж случилось, что в тот вечер Волосатый Фрэнки брал интервью у некой звездочки, не заметной без телескопа, но пытающейся разгореться; более того, интервью достигло такого накала, что Ф. Ф, отказался принимать какие бы то ни было звонки. Фортуна вздохнула и возложила свои волшебные персты на плечо Пандоры. А для бедняги Фрэнки весь день превратился в цепочку неудач — судя по тому, что он не подписал с парнишкой даже пробного контракта. Хоть с детьми-то вел бы себя поприличнее.

Случайность случайностью, но все же удача была вполне заслуженной. Пандора не первый уже месяц разрабатывала сюжет об Институте и накопила массу материала. Брать было откуда — все средства массовой информации только и делали, что регулярно снимали Ми-квадрат, снимали год за годом. Что бы там ни происходило, Матушка Хаббард неизменно оставалась на поверхности, однако теперь старушке приходил конец. Китай решил признать Всемирный Парламент. Китай все еще оставался крупнейшим национальным государством — и единственным крупным государством, чье правительство не было парализовано непосильными долгами.

Если Китай встанет на сторону Парламента, долгая свара закончится и ООН благополучно завершит свое существование. Институт действовал по мандату ООН, а сама Хаббард была давней протеже Хейстингза, Генерального Секретаря. И не только протеже — когда-то отношения этой парочки далеко выходили за рамки чисто делового сотрудничества. Хейстингз нажал на все педали, чтобы обеспечить своей подружке пост директора, через несколько лет она сделала то же самое для него. Вот и говори после этого, что нельзя мешать политику с постелью.

Так что события разворачивались серьезные. Хаббард в ближайшем будущем отправится на помойку, и WSHB охотно ей в том посодействует. А этот вот нежданный подарок судьбы, история про троглодитов в космосе, может даже изменить последовательность событий: первой рухнет Матушка Хаббард, за ней последуют Хейстингз и ООН, Китай спешно бросится под крылышко Парламента. Спикер Чен, конечно же, захочет утвердить свою гегемонию и объявит всемирные выборы. Грандиозные события, и перводвижителем их будет юная, хрупкая, очаровательная Пандора Экклес.

Клаус позвонил из Кейнсвилла чуть за полночь. Он встретился с Уилкинсом. Он просмотрел запись. Да, все именно так, как обещал Уилкинс. Подделать, конечно же, можно все, что угодно, но Девлина, заместителя этой старухи, чуть не хватил удар. Он метался как бешеный, орал о некомпетентности с жаром, достаточным, чтобы растопить остатки полярных шапок. Употреблял выражения, которые и в портовом борделе не каждый день услышишь. По мнению Клауса, одна эта сцена стоила больших денег.

Клауса в WSHB ценили и уважали. Вооруженная его докладом, Пандора повытаскивала высоких начальников из кроватей (в нескольких случаях — из чужих кроватей) и выбила из них подтверждение оплаты. Десять миллионов гектобаков переместились с одного счета на другой, потом на третий, и так далее, чтобы оказаться в итоге на счете Жюля Смэтса Уилкинса.

Только куда же это Клаус делся? Пора бы вроде, ведь сколько уже часов прошло. Неужели институтские ищейки что-нибудь пронюхали? А может, Уилкинс наделал в штаны и пошел на попятную? Или наоборот — вконец оборзел и заломил совсем уж несусветную цену? Пандора расхаживала по комнате все быстрее и быстрее, хотя и валилась с ног от усталости. Тревожная неопределенность мешала думать, не давала спланировать дальнейшие действия. Болезненно ныл правый, давно прооперированный голеностоп; вот кончится все это хорошо, пообещала она себе, обязательно закажу новые ноги.

— Пи-и-и! — сказал коммуникатор. — Кодированное сообщение. Код жимолость гром.

Клаус, слава тебе Господи. Пандора поспешно проверила, в порядке ли прическа, не появился ли где-нибудь седой волос.

— Код Неаполь октава, соединить и записать. Экран стал окном в маленькую грязноватую комнатушку, где сидел низенький, плотный, неопрятный и взлохмаченный Клаус Кубик — милый, хороший Клаус Кубик, надежный, как каменная стена. Пандоре хотелось обнять его, стиснуть крепко-крепко. Ладно. Потом, по возвращении, он может рассчитывать и на большее. Клаус широко улыбнулся, вынул из нагрудного кармана диск.

— Ну что же ты так долго? — укоризненно улыбнулась Пандора.

— Наш общий друг решил отметить неожиданную удачу, — брезгливо поморщился Клаус.

— Так ты его что, протрезвлял?

— Остужал. Он там прожарился, что твой бифштекс.

Бр-р-р! Пандора гордилась широтой своих взглядов, но все же предпочитала не вспоминать, не задумываться о некоторых пороках.

— Как бы там ни было, сделка завершена, денежки заплачены. И теперь, красавица, появляется интересный вопрос. Ты все так же настаиваешь, чтобы я доставил эту штуку лично? А может, передать для скорости?

Искушение, почти непреодолимое искушение. Сжать содержимое диска, воспользоваться линией связи, и вся информация будет здесь, в руках, уже через несколько секунд. Вот только риск, риск. Мастер-коды способны замаскировать обычный разговор — так, во всяком случае, считается, — но легендарная институтская Служба безопасности почти наверняка следит за высокими частотными диапазонами. Эти ребята засекут передачу большого массива данных, возможно — даже успеют ее блокировать.

Как гласит народная мудрость, у Кейнсвилла один вход и миллион выходов. Клаус с Уилкинсом и глазом моргнуть не успеют, как окажутся на Ниле, где инопланетных гостей встречают не приветственными речами, не хлебом-солью, а каменным топором по балде. Или в каком местечке похуже — заплачут, что не научились вовремя дышать метаном, но будет поздно. На Уилкинса в общем-то наплевать: помер, как говорится, Максим — ну и хрен с ним. Клауса терять жалко, но и это можно бы пережить. А вот информация — информация нужна позарез, и в цельном, неискалеченном виде.

— Привози!

Клаус кивнул (с очевидным облегчением) и исчез (боится, зараза, как бы я не передумала).

Теперь Пандора могла расслабиться. Дело сделано, добыча в пути, занимается рассвет нового дня. Дня хлопотного и радостного. Просмотры, монтаж, редактирование — и полное изменение обычного расписания передач. Она привлечет к работе всех, вплоть до подметал из гаража, будет скромно, но с достоинством принимать поздравления управляющих, вышибет Фалломорфного Фрэнки из прайм-тайма..

Мгновение, остановись!

Она решила, что Пандора Пендор Экклес может хоть раз в жизни послать диету куда подальше и нормально позавтракать. Но сперва — ополоснуться и переодеться.

— С вами хочет поговорить доктор Франклин Фрэзер, — объявил коммуникатор.

Пандора замерла на полушаге, не донеся ногу до пола. Ф.Ф., бодрствующий в такое время суток, это же почище всех евангельских чудес, кому расскажи — не поверят.

Неприятности?

И с чего бы это он вдруг позвонил? Капитуляция? Белый флаг? Ну что у него, спрашивается, осталось за душой? Через сутки Пандора Экклес станет коронованной, никем не оспариваемой королевой WSHB. Фрэнки прикроет свой бильярдный шар белым колпаком и будет посвящать домохозяек в тайны кулинарного искусства. Я получу Пулитцеровскую премию и Нобелевскую по шпионажу, посажу его на одну золотую медаль, а второй прихлопну.

Но с другой стороны…

С другой стороны, странная какая-то синхронность. Подозрительная. Коды, они защищают от Института, но ведь у Шустрого Фрэнки друзья по всему WSHB, в самых высоких местах. Может быть, он тоже провел бессонную ночь, сидел и подслушивал все ее разговоры? А потом позвонил — сразу после Клауса.

Пандора опустила ногу на пол, сделала шаг назад, еще раз проверила свое отражение. Ну просто прелесть.

— Связь.

Окно, за окном — роскошный, безвкусно декорированный кабинет, в центре кабинета — знаменитый ясеневый письменный стол, за знаменитым столом — не менее знаменитая физиономия. Волосья, конечно же, жуткие, однако Фрэнки элегантно одет, свежевыбрит и прямо-таки светится опасной самоуверенностью. Глубокий, недавно обновленный загар, на скулах — легкие потертости от очков, настоящий мужчина, проводящий под открытым небом неразумно много времени. А ведь этот поганец — он в жизни из-под крыши не вылезал. Белокурые волосенки в художественном беспорядке — беспорядке работы опытного парикмахера. На морде — Глубокая Озабоченность, одна из его самых эффективных масок, выражение, приберегаемое обычно для сообщений о средней руки наводнениях и новых эпидемиях.

— Доброе утро, Пандочка!

Знает же, сучий кот, как я ненавижу эту кличку!

Пандора изобразила Веселое Удивление:

— Привет, Фрэнки. Рано ты сегодня что-то. Снова заморочки с мочевым пузырем?

— Понимаешь, я тут немного встревожился. Как ты там, закончила все эти свои переговоры?

На лице — Легкое Любопытство, но он прекрасно знает ответ. Знает даже, что я знаю, что он знает.

— А, эти? — Безразличное Пожатие Плечами. — Да, все уже в порядке.

— Да-а. — Теперь изображается Легкое Сожаление. — И как скоро сумеешь ты практически использовать материал?

Пандора мгновенно пробежала по десятку возможных сценариев. Нельзя отбрасывать возможность, что Ф. Ф, или кто-либо из его гопы попытается перехватить Клауса. Подлость будет, конечно же, и прямое предательство, но внутренние склоки иногда выходят за все допустимые рамки. Есть поступки, абсолютно непозволительные в дружной профессиональной семье — и все же в некоторых случаях некоторые личности позволяют себе эти непозволительные поступки. Так что лучше не отвечать.

— Ну, все это нужно будет решить завтра, на совещании. Я уверена, что могу полностью рассчитывать на твое содействие…

Предостерегающий взмах великолепно ухоженной руки.

— Так что, сделка уже завершена? Деньги ушли? И назад уже никак?

Ледяной ужас, и здесь же, рядом, горячее, обжигающее бешенство. Вот и говори после этого о втором начале термодинамики. Пандора автоматически переключилась на Легкое Пренебрежение:

— К чему это ты, Фрэнки, клонишь? На безмерно лживом лице Фрэзера — новое, незнакомое выражение. Папская Непогрешимость?

Да, пожалуй, что так.

— Пресс-конференция. Назначена ровно в полдень. Я туда схожу, обязательно.

Лед одержал полную, сокрушительную победу над огнем. Пандора кое-как нащупала спинку кресла (хромировка и хрустально-прозрачный пластик, и кто же это придумал такое идиотство?) и не села в него, а буквально плюхнулась.

— Какая пресс-конференция?

На исчезающе малую долю секунды в глазах Фрэзера мелькнуло настоящее, искреннее чувство. Очень мерзкое чувство. Затем — полная непроницаемость.

— О, ты что, не слыхала?

— Не слыхала — о чем?

— Сама директорша! Матушка Хаббард лично пригласила все средства массовой информации! За двадцать лет ее царствования — первая пресс-конференция. Зуб даю, старая курица снесла очень любопытное яичко, а иначе — зачем бы ей кудахтать?

Клаус может и поспеть до полудня, но подготовить передачу за какие-то там минуты, пусть даже за час… Нет, ничего не выйдет. Все, что остается Пандоре — это сопроводить объявление о пресс-конференции стандартным, до дыр затертым: “Согласно сведениям, полученным из надежных источников, главной темой…»

Десять миллионов гекто за мелкий слушок, который просуществует несколько часов — и которым сразу же воспользуются все остальные агентства. Воспользуются абсолютно бесплатно.

Не приходится сомневаться, с какой именно целью Хаббард созвала журналистов. Пандора знала все цифры наизусть. За тридцать лет своего существования Ми-квадрат обследовал пятьдесят тысяч миров. Жизнь, какая ни на есть, обнаружена на полутора тысячах миров, но даже эти полторы тысячи не пригодны для колонизации. И нигде никаких следов разума. Нигде — пока не выплыл этот самый каменный топор. Только одно из этих двух открытий могло подвигнуть старуху на личное выступление перед прессой, и как-то сомнительно, чтобы оба они были сделаны в течение одной недели — после тридцати-то лет бесплодных поисков.

Катастрофа!

Подстроенная? Ну откуда Институт мог знать, что WSHB знает?

— Ну что, Пандочка, пойдешь? — Франклин Фрэзер прямо сочился сахарным сиропом. — Или будешь корчиться в схватках, рожать своего миллиардодолларового бэби?

Глава 7

Самп, 7 апреля

— Дай-ка мне свои часы!

— Чего?

Вертолет неторопливо полз на юго-восток; высоко в небе выписывали круги и петли узкие хищные машины сопровождения. Выжатый как лимон, с красными от недосыпа глазами, Седрик намертво прилип к иллюминатору. Телевизор давал цвет, объемы и звук, но реальность, включающая в себя и запахи, и дрожь пола под ногами, и ощущение полета, была несравненно больше, интереснее. Яркая, несмотря на пелену дождя, зелень травы и листьев заставляла вспоминать Мидоудейл как нечто вроде пустыни. Новостройки больше не попадались. Проплывавшие внизу поселки выглядели уныло и запущенно, находились, похоже, при последнем издыхании.

А вот это, наверное, запах моря, решил Седрик, почувствовав в воздухе что-то незнакомое.

— Ты что там, спишь или оглох? Часы свои давай.

Толстяк, долго хранивший мрачное молчание, уставился на запястье Седрика.

Удивленный и настороженный, Седрик расстегнул ремешок. Багшо сцепил руки, зажал часы большими пальцами и крепко, скрипнув от усилия зубами, надавил. Противопылевой, противоударный, противочегоугодный корпус сплющился и треснул, на пол посыпались какие-то детальки. Не обращая внимания на протесты Седрика, Багшо отшвырнул изуродованные часы в угол.

— Да какого хрена? Бабушка подарила их мне на…

— Следилка, — буркнул немец.

Седрик почувствовал, что краснеет. Три побега из Мидоудейла — теперь понятно, почему его неизменно, и очень быстро, ловили.

— Маяк? Так вот, значит, как ты меня нашел.

— Не-а. — В голубых, узко прищуренных глазах — веселый, издевательский блеск. — Я и без того справился.

Немного подумав, Седрик решил, что так получается еще хуже. Его поведение было абсолютно предсказуемым — скорее всего, этому типу не пришлось даже изучать психопрофиль своего подопечного. Недотепа! Господи, ну бывают же такие идиоты! Вырвался, называется, на свободу, а у самого инициативы — что у дрессированной морской свинки. И бабушка все это знает — ну как, спрашивается, буду я смотреть ей в глаза?

Совершенно уничтоженный, с горящими от стыда ушами, он снова повернулся к иллюминатору, но пейзаж утратил уже все свое недавнее волшебство, стал серым и будничным. Недотепа! Недотепа! Недотепа!

Ну а если бы он не показал себя таким идиотом, не испортил бы все с самого начала — что там такое планировала бабушка? Она не захотела вдаваться в подробности, сказала только, что для него есть работа. Разведчики проходят длинную программу обучения и тренировок, а бабушка ни о каких тренировках и не заикалась. Багшо снова молчал, недоброжелательно изучая радужные потеки масла на истертом металлическом полу.

Поселки, в которых теплилась хоть какая-то жизнь, исчезли, потянулась голая, опустошенная земля. Невысокий извилистый вал, состоящий из вырванных с корнем деревьев, обломков зданий, искалеченных механизмов и прочего хлама, отмечал крайний предел, до которого дохлестывают волны при ураганах. Седрик напомнил себе, что это не просто деталь рельефа, а дома, где когда-то жили люди, автомобили, возившие их по дорогам, имущество, накапливавшееся поколениями, — все, с чем связывались людские мечты и надежды. Коряги, покореженный асфальт, обломки бетона, мусор, мусор, мусор. Некоторые нагромождения мусора дымились. Седрик знал, что мусор обязательно поджигают, как только он высохнет, — в этих кучах попадались трупы животных. И не только животных. Каждый шторм передвигал гряду чуть подальше в глубь материка — а штормы становились все чаще и чаще.

Дальше — хуже. За грядой раскинулись бесплодные, насквозь пропитанные солью равнины. Ни кустика, ни травинки, только рваные нагромождения бетона — все, что осталось от самых прочных, надежных зданий, — перемежающиеся со странными, прямоугольной формы, болотами — подвалами, залитыми морской водой. Кое-где земля смыта напрочь, до подстилающих скальных пород.

— А куда это мы летим? — с подозрением спросил Седрик. , Институт явно находился в другой стороне.

Багшо оглянулся и небрежно махнул рукой:

— Изоляционисты устроили где-то там ракетную базу. Чем переться прямо, проще обогнуть их стороной.

Седрик разинул рот, пытаясь сообразить, всерьез это немец или прикидывается.

— Они что, стали бы в нас стрелять?

— Во все, что направляется в Институт или из Института.

— И это сходит им с рук?

— До поры до времени. В какой-нибудь момент мы взбесимся окончательно, поднимем звено штурмовиков и выжжем это клопиное гнездо. А они соорудят новое. Упрямые, сволочи.

Седрик проглотил последние остатки своей гордости.

— Там, в гостинице, голо было очень резкое, совсем без тумана. И показывали вещи, каких я раньше не видел. Секс и все такое. И новости шли сплошь, безо всяких кусков, когда из-за тумана ничего не видно и ничего не слышно.

Багшо окинул Седрика взглядом, коротко кивнул и вернулся к созерцанию пола.

— Наше голо проходило цензуру? Зачем? Завернутая в одеяло туша пожала плечами. Чем меньше детишки думают о подобных вещах, тем легче с ними справиться. Особенно — со взрослыми детишками.

Седрик пережил за последние часы столько унижений, что это, новое, почти ничего не меняло.

— А новости? Я никогда не знал, что изоляционисты держат Институт в осаде. У нас про них почти ничего не сообщали.

Багшо окинул своего подопечного равнодушно-насмешливым взглядом:

— Ты, Шпрот, не знаешь очень многих вещей.

— Это каких же?

— Проще перечислить то, что ты знаешь. Тебя учили чему-нибудь, кроме сшибания тарелочек?

— Да чему угодно. Фермерскому хозяйству, верховой езде.., и обращаться с каноэ, и жизни в лесу, охоте. И скалолазанию.

— А что, у вас там, на западе, все еще сохранились леса?

— Есть немного. Там, где посуше. Говорят, пустынная растительность лучше сопротивляется ультрафиолету. И щелочные почвы не так размываются дождем.

— Думаю, совсем не те леса, что были раньше. — Багшо задумчиво поскреб спину. — Ну никакой тебе со всего этого толк? Травы на Земле считай что не осталось, самое время учиться на ковбоя. Скоро вся пища будет синтетической.

— Я хочу выучиться на разведчика… — начал Седрик и тут же пожалел о своих словах.

— На разведчика? — Уголки толстых губ поползли вверх. — Разведчики не работают на открытом воздухе. Они и носа не высовывают из своих СОРТов. Ты слишком уж насмотрелся голо. Спгоун из Института? Или, может, Разведчик Стоун и Сыр-убийца? “Вы содрогнетесь, наблюдая, как бесстрашный Крэг Стоун сражается с…»

— Ну да! Ну и что…

— А что, по твоему мнению, обозначает слово “СОРТ”? — Багшо откровенно веселился.

— Самообеспечивающийся разведывательный транспорт.

— Вот именно — самообеспечивающийся. Ни один психически здоровый разведчик не вылезет из СОРТа без самой крайней необходимости. Он смотрит на приборы, следит, чтобы оборудование работало как полагается — вот и все.

— Расскажи это Гранту Девлину! — возмутился Седрик. — Или Абелю Бейкеру! Или Уилбору Джексону!

— Да, но сколько их, таких? А я знаю уйму разведчиков. Очень скучная публика. Они просто таксеры, обслуживающие больших людей — планетологов, геологов и те-де и те-пе. Большую часть своего рабочего времени разведчики валяются на пузе, смотрят голозаписи и режутся в кости. Ты уж мне поверь, я знаю это из первых рук. Ты умеешь читать?

— Конечно! — Лицо Седрика снова налилось румянцем.

Голые брови иронически поползли вверх.

— А писать?

— Тоже.

— Хорошо или так себе, с пятого на десятое?

— Хорошо. Ну — довольно хорошо. Седрик знал буквы значительно лучше, чем любой из остальных питомцев Мидоудейла, и все же прекрасно понимал, что не может сравниться в чтении и письме ни с Мадж, ни, скажем, с Беном. Уроков грамоты не было, он нахватался этой премудрости сам, из телевизионных шоу, и все еще испытывал затруднения с длинными словами. Тыкая в клавиатуру пальцем, он мог написать свое имя и еще два-три слова. Как-то так выходило, что твердые намерения заняться письмом всерьез вечно откладывались на потом — не хватало времени. Багшо расхохотался.

— Ну и что? — ощетинился Седрик. Это ж просто зло берет, как быстро умеет этот мордоворот разозлить! — На той неделе Фрэнки Фрэзер говорил, что в нашей стране доловина докторов наук вообще не умеет ни читать, ни писать, я сам слышал.

— В том числе, конечно же, и сам этот гнида Фрэзер.

Седрик отвернулся к иллюминатору. Вертолет описывал широкую дугу над морем, над заливом, испещренным верхушками затонувших, полуразвалившихся зданий.

— А вот грамота разведчику необходима, — заметил Багшо. — СОРТ не может нести большую систему. Хреновая у них работа, у разведчиков. Ровно ничего такого захватывающего, скучная и опасная, вот и все. Сиди дома и смотри телевизор, увидишь столько же, сколько они из своих сортов, уж всяко не меньше. И рисковать не надо.

— А откуда же тогда риск? — скептически поинтересовался Седрик. — Правда, какая там величина риска?

— Пропадает одна экспедиция из пяти десятков.

— Брешешь!

— Если бы. И безо всякого там чеддера-убийцы, просто лопнувшие струны. Наступает очередное окно, инженеры набирают нужные числа, а там ничего. Мир с такими координатами отсутствует. Так вот и бывает. Хреново для того, кто отправился в этот мир с ночевкой.

— Ну, с ночевкой, может, и рискованно, — милостиво согласился Седрик. — Но часто ли это — с ночевкой? Это же делается, только если на планете обнаружилось что-нибудь такое, из ряда вон.

— Это делается гораздо чаще, чем можно было бы понять из сообщений Института, — пожал плечами Багшо. — И даже вылазки бывают опасными. Откуда ни возьмись, образуется нестабильность, и если ты не смоешься оттуда с дикой скоростью, окно может закрыться. И тогда, Шпрот, кранты. Лопнувшую струну не найдешь никакой китайской силой. Если мир потерялся, он потерялся с концами. Не самый лучший способ умереть, далеко не самый лучший.

Седрик смотрел на залив, но почти ничего не видел. Он думал о родителях — родителях, которых не мог вспомнить. Вроде бы и не в чем себя винить, а вот все время кажется, что должно было что-то сохраниться, какой-нибудь смутный образ огромных, благожелательно улыбающихся лиц… Но нет, ничего, ровно ничего.

— Ну ладно, может быть, разведка — занятие и не очень романтичное. — Произнося эти слова, Седрик почувствовал себя предателем. — Но зато — очень важное! Мы должны найти мир первого класса. Конечно же, худшие из неприятностей уже позади, но все равно…

— А с чего это ты решил?

Так говорили по телевизору. Теперь, когда Клайд уехал, Седрик стал старшим, получил личный телевизор и все время смотрел образовательные программы.

— Озона становится больше, и скоро…

— Ничего подобного. Озона не убывает, но и не прибывает.

А он-то, кабан несчастный, откуда все это знает?

— Озон разрушался из-за фреонов, — поучающим тоном сообщил Седрик, — а их давно запретили, перестали использовать.

— Верно, но вся эта зараза, которую выпустили на волю в прошлом веке, так и гуляет в атмосфере, катализирует себе потихоньку. Мы вышли на динамическое равновесие. Если количество озона и растет, то так медленно, что для возвращения к исходной ситуации потребуется не одна сотня лет.

Вертолет пересек залив и теперь снова летел над землей, над рядами обшарпанных домишек. У каждого дома свой участок — прямоугольник голого, в лучшем случае редко поросшего безрадостными сорняками грунта. Седрик отвел глаза.

— А трансмензор покончил с использованием топлива, так что люди перестали накачивать в атмосферу углекислый газ.

— Да, — согласился Багшо, — трансмензор — просто дар Божий. Вот только получить бы этот дар пораньше, а не после того, как мы успели все испоганить. С02 создал тепличный эффект, изменил климат и растопил полярные шапки. — Его голос звенел все громче и яростней. — И тут все одно к одному. Растительность — единственное, что удаляет С02 из воздуха, во всяком случае — в человеческом временном масштабе, а посмотри, что мы сделали с растениями! Выжгли их ультрафиолетом и кислотными дождями, посадили на голодный паек эрозией почвы, отравили всеми, какими возможно, загрязнениями, иссушили засухами, сгноили наводнениями, извели на свои нужды, как те самые вырубленные леса…

— Тропические леса гниют и снова вырастают на том же месте, у них только сдвинулся обычный жизненный цикл и…

Бешеный крик Багшо заставил Седрика смолкнуть.

— Но эти леса перерабатывали скальные породы и так убирали углекислоту из воздуха, к тому же их корни удерживали почву, а теперь почва смыта в океан. Океан тоже поглощал много углекислоты, а мы загрязняем его все сильнее и сильнее. Погода взбесилась, каждый ураган уносит в море новую порцию растительности — или почвы, на которой эта растительность могла бы жить. Слыханное ли дело — ураганы в январе? Запомни, сынок — растительности вредит любое изменение климата. Виды гибнут один за другим — и каждый гибнущий тянет за собой нескольких своих симбиотов. Поэтому уровень С02 продолжает расти — хотя он и так достаточно высок, чтобы причинить уйму новых бед. Океан как поднимался, так и поднимается. Мы все еще не знаем, когда же Земля придет к новому равновесию — и к какому именно. Потребуются тысячи лет, чтобы вернуться назад, к исходному положению.

— Кроме того, — Багшо ткнул Седрика пальцем в грудь, — сельскохозяйственные угодья сокращаются быстрее, чем народонаселение, а кривая рака продолжает…

.Бортмеханик повернулся на крики, покрутил пальцем около виска и вернулся к своим занятиям. Багшо угрюмо смолк и стал похож на гориллу, страдающую запором.

— Откуда ты все это знаешь? — с сомнением спросил Седрик. В реальном мире нельзя никому верить на слово.

Багшо буркнул нечто неразборчивое. Похоже, он уже стыдился своей невоздержанности.

— Это что, одна из вещей, которые скрывали от нас в Мидоудейле?

— Нет. Это скрывают почти ото всех. За подобные разговорчики человека назовут паникером.

— А в Институте, там все знают?

— Нет, далеко не все. — Багшо смущенно прятал глаза. — Понимаешь ли, я.., ну, я.., я жил с одной экологичкой. До самого последнего времени. Она мне и рассказала. Они не хотят особенно пугать людей, но мне она рассказала.

Его манера поведения резко изменилась. Седрик чувствовал, что очень многое осталось несказанным.

— И что, действительно все так плохо? Багшо угрюмо кивнул.

— Так значит, мир первого класса нам не просто нужен, а отчаянно нужен!

Вой двигателя стал немного глуше, вертолет шел на снижение.

— Да, пожалуй. — На лице Багшо появилась прежняя циничная ухмылка. — И тебя пошлют туда кататься на каноэ. Возможно, именно такую работу и подобрала тебе бабуля.

Седрик с интересом смотрел на быстро приближающуюся землю. Шесть миллиардов людей — это очень много. Трансмензорные окна очень коротки, любая струна рано или поздно рвется. Много ли людей успеет уйти в этот самый мир первого класса — если его найдут?

И кто их будет отбирать, этих людей?

— Что это такое?

Вооруженные охранники копаются в стоящих у ворот машинах — обыск, наверное. Проверка.

— Институт, что же еще.

Такие предосторожности? В Сампе? Седрик не верил своим глазам.

— Это только первая ограда, — объяснил Багшо, — а всего их три.

Бортмеханик быстро тараторил в микрофон — идентифицировал свой машину.

— Но… — Седрик поражение уставился на Багшо. — Но если Институт охраняют с такой строгостью… И как, очень, наверное, надежная охрана?

Нашел у кого спрашивать. Он же из Службы безопасности, обязательно скажет, что надежная.

— Абсолютно. Ни одной удавшейся попытки проникновения за семнадцать лет. Во внешние зоны — бывало, но в первую — ни разу.

— А для чего же тогда Мидоудейл? — На лице Седрика появились обида и недоумение. — Почему она меня спровадила? Здесь же, получается, полная безопасность.

— Полная безопасность от внешнего насилия. Но бывают и другие неприятные вещи, с которыми никакая охрана не справится.

— Какие еще вещи?

— Наркотики. Болезни. Драки.

Седрик задумчиво откусил кусочек ногтя.

— И понимание?

— Силен! Знаешь, Шпротик, что я тебе скажу? Этим ты, похоже, уже заразился.

***

Размеры Центра потрясали. Это был целый город. Пока вертолет заходил на посадку, Седрик успел разглядеть ряды зданий, судя по всему — и жилых, и служебных, а также крытые стадионы, аэродром и несколько станций трубы. И все же, по словам Багшо, городок этот был не очень большим — если сравнивать его со штаб-квартирами некоторых других организаций — с Луктауном, с гринписовским Поселком, с конторами крупных информационных агентств. Да и что он такое, этот самый Институт? Небольшое исследовательское учреждение, филиал “Стеллар Пауэр Инкорпорейтид”.

Ну да, подумал Седрик, Институт — совершенно незначительная организация. А дождевая вода полезна для здоровья.

— Центр, — добавил Багшо, — это только политика и финансы. Вся настоящая работа ведется на Лабрадоре, в Кейнсвилле. Там, конечно, попросторнее.

И всем этим хозяйством руководит бабушка? Седрик был потрясен.

К моменту посадки Багшо снова влез в свои доспехи — чтобы не таскать на плече; многострадальный индус остался в вертолете. Зябко поеживаясь от холода и сырости, чувствуя себя абсолютно беззащитным, Седрик спрыгнул на бетон и оказался в кольце бронированных людей, под прицелом знакомой уже плазменной пушки — пора, видимо, к этому привыкать. Багшо, чей немецкий костюм тоже не защитил бы от струи плазмы, не проявлял никакой тревоги — глядя на него, успокоился и Седрик. Скорее всего, обычное здешнее гостеприимство.

Новоприбывших отконвоировали в какое-то помещение, там-то все и началось. Багшо сдал Седрика получателям, словно посыльный, доставивший пиццу на дом, дунул, чтобы удостоверить свою личность, в газоанализатор и удалился; огромная туша немца заполнила весь коридор, от стены до стены. К собственному удивлению, Седрик был расстроен неожиданным расставанием. Саркастичный и агрессивный, этот мордоворот мог достать кого угодно, однако человек, поймавший тебя при падении с семнадцатого этажа, поневоле начинает вызывать доверие.

Новый мучитель — хмурый, трупообразный, средних лет мужик — был всего лишь чуть пониже Седрика. Представляться у этой публики не было, по-видимому, принято, но на белом халате висел значок с фамилией Макьюэн. Скучающее, откровенное безразличие Макьюэна оскорбляло Седрика даже сильнее, чем сарказм Багшо.

Первым делом нужно было проверить, действительно ли Седрик Диксон Хаббард — Седрик Диксон Хаббард. Седрик Диксон Хаббард дунул в трубку, нюхалка сравнила результаты анализа с данными, поступившими из Мидоудейла, а может даже с более ранними, из родильного дома. Далее последовали отпечатки рук, отпечатки ступней и хромосомный анализ. На закуску Седрик выполнил требование: “Назовите свое имя”, а детектор лжи не нашел в его ответе никакой лжи. И только после всех этих проверок встали и ушли два бронированных охранника. Вид у них был явно разочарованный.

— А сетчатка? — полюбопытствовал Седрик, но никто не удостоил его ответом.

Медицинский осмотр, проводившийся десятком, а то и более, людей при помощи сотни сложных приборов, далеко превосходил все, что Седрик мог себе представить. Для начала с него сняли всю, до последней нитки, одежду — разве что кожу не содрали и брюхо не вспороли; делалось это с обычным для медиков пренебрежением к такой ерунде, как стыдливость и человеческое достоинство.

Унижениям и издевательствам не было конца. Молчаливый протест Седрика достиг точки кипения, когда выяснилось, что пыточных дел мастера намерены доскональнейшим образом обследовать весь его пищеварительный тракт — весь, сверху донизу. Голому страдальцу, стоящему раком на лабораторном столе, в окружении десятка разнополых, абсолютно незнакомых личностей, довольно трудно проявить мужество и решимость, однако Седрик взорвался.

— Да зачем? — заорал он. — Я же никогда не болел, ни разу в жизни!

— А нас твои болезни не интересуют, — загадочно объяснил женский голос, шедший откуда-то сзади. — Вдохни поглубже и постарайся расслабиться.

— Тогда зачем же.., о-о-ой!., зачем все это?

— Нам нужна полная уверенность, — скучающим голосом откликнулся Макьюэн.

— Уверенность… О-о-ой! Какого хрена, больно же!.. Какая еще уверенность?

— Уверенность, что Клуб “Сьерра” не нашпиговал тебя взрывчаткой, что в тебе нет гринписовских передатчиков, изоляционистских приемников, луковых микрокомпьютерных чудес, невесть откуда взявшихся радиоактивных материалов, искусственных вирусов и токсичных веществ. Ну и прочей аналогичной ерунды.

— Да ты расслабься, расслабься, — посоветовала женщина.

***

Когда каждая молекула Седрика была проверена и помечена инвентарным номером, палачи отогнули ему ухо, сделали небольшой надрез и вогнали в череп шуруп. Заушник, милостиво объяснили они, теперь Система сможет обращаться к тебе конфиденциально. Слава Богу, подумал Седрик, что эта ваша Система не слышит сейчас мои мысли, а то у нее бы все микросхемы покраснели.

Затем его провели в небольшую кабинку одеваться — странная скромность после всех этих публичных издевательств. Седрик никогда еще не носил городской одежды, но знал, что в Сампе без этого не обойтись. Костюм, висевший в кабинке, превзошел самые худшие его ожидания. Система знала размеры Седрика — как же иначе, теперь-то они знают форму и размеры каждого его органа, хоть внешнего, хоть внутреннего, — так что подгонка оказалась идеальной. Идеальной по местным понятиям — настолько идеальной, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но страшнее всего был цвет. Ядовито-зеленая флюоресцентная краска резала глаза, как скрежет железа по стеклу — уши. Чудовищно.

Седрик выдохнул, сколько мог, затянул последнюю, самую непослушную, молнию и выпрямился. Не успел он полюбоваться на свою красоту в зеркале, как занавески кабинки распахнулись.

— С нами крестная сила — Бобовый Росток, сожравший Денвер!

Багшо был облачен в аналогичную униформу веселенькой кирпично-красной расцветки; Седрик с трудом воздержался от замечания, что героический телохранитель сильно смахивает на синьора Помидора из детской сказки. Ни один из них не выглядел в облегающем костюме слишком уж привлекательно, однако, подумал Седрик, лучше уж быть костлявым, чем пузатым. На плече Багшо висел все тот же устрашающих размеров бластер, грудь его украшали какие-то значки и бляхи, на лысом черепе плотно сидел красный шлем.

— А что, я бы сейчас охотно сожрал Денвер, — мечтательно произнес Седрик. — Если не весь, то хоть пару кварталов.

— Хозяин — барин. Вот закодируем тебя в Систему, а дальше делай все, что хочешь. Правда, мне сказали, что бабу ля горит желанием облобызать своего любимого внучонка, так что ты подумай и реши.

Багшо резко повернулся и пошел по коридору, Седрик догнал своего защитника в три длинных, словно циркулем сделанных, шага.

— А как там мои диски?

— Данные введены в Систему, закодированы на твой голос, имя файла “Детские нюни”. Оригиналы будут уничтожены.

— Зачем? Вы что, боитесь, что и они могут быть заминированы?

— Не “могут быть”, а заминированы.

— Чего?

Багшо вскинул глаза и поморщился.

— Ты оказался в полном порядке, но вот твои диски… Нужно будет выяснить, кто это организовал и каким образом. Сейчас мы прогоняем их через стерилизующие программы. Сюда.

Компьютерные вирусы? Кто мог нахимичить с дисками? Да никто. Тут уж вообще перестанешь чему-либо верить. И кому-либо.

— Назовите ваше имя, — сказал высокий мрачный человек, чье собственное имя было Макьюэн; теперь он сидел за каким-то необыкновенно сложным коммуникатором.

— Седрик Диксон Хаббард.

— В командной моде.

Макьюэну явно не терпелось уйти в какое-то другое место и заняться какими-то другими делами. Быстро и равнодушно он представил Седрика Системе. Институтская Система разговаривала примерно так же, как и мидоудейлская, разве что голос был мужским и имел заметный восточный акцент. Командные интонации Седрика Система распознавала безо всякого труда. Затем он получил наручный микрофон.

— В Кейнсвилле ты практически всегда будешь находиться в нескольких шагах от ближайшего настенного терминала, — монотонно тараторил Макьюэн. — Конфиденциальные ответы поступают через заушник. Конфиденциальные вопросы вводятся через клавиатуру. Понятно?

— Понятно.

Седрик чувствовал на себе иронический взгляд Багшо.

— Ты понимаешь систему рангов?

— Он вообще ничего не понимает, — встрял Багшо.

Макьюэн обреченно вздохнул:

— Существует девять классов. Как новичку, тебе, скорее всего, присвоят девятый, однако оперативный класс может быть и повыше, все зависит от твоего задания. Понемногу разберешься.

Пока что Седрик разобрался в одном — не понимаешь, так лучше спросить. И спрашивать придется часто.

— А чем отличается оперативный от просто класса?

— Не полагается использовать высокий оперативный ранг для удовлетворения личного любопытства.

— А кто узнает?

— Система, конечно же, — и сразу доложит твоему куратору. Например.., ну скажем, у меня пятый…

— Вот уж хрен, — ехидно заметил Багшо. — У меня и то шестой.

— Ну хорошо, — недовольно проворчал Макьюэн, — у меня — седьмой. Однако, по служебной необходимости, я могу получать информацию шестого уровня. Иногда Система просит, чтобы я обосновал свой запрос. — Он повернулся к коммуникатору и спросил с командными интонациями:

— Какой класс присвоен Седрику Диксону Хаббарду?

— Информация конфиденциальная, по третьему уровню, — откликнулась Система.

— Видишь? Так что придется тебе самому.

— Какой у меня класс? — спросил Седрик.

— Четвертый, — сказал призрачный, ниоткуда идущий голос.

— Ну так как? — невинно поинтересовался Макьюэн.

Седрик убийственно напоминал перышко лука, вымахавшее до двухметровой длины, и все же не был настолько зеленым, чтобы отвечать на подобные вопросы, особенно — после осторожного подмигивания Багшо.

— Девятый, — соврал он. — Какой у меня оперативный класс?

И опять одно слово, произнесенное тем же жутковатым, мурашки по коже, голосом, слово, произнесенное ясно и отчетливо, но настолько невероятное, что хотелось переспросить.

— Восьмой, — сказал Седрик. Макьюэн, пожалуй, так ничего и не заподозрил, но в острых, как шило, глазах Багшо промелькнуло сомнение.

— Ну и что же теперь, Шпрот? Блинчики, бекон, бифштекс, кофе, тосты, яичница — или бабушка?

— Какие у тебя большие зубы, — обреченно пожал плечами Седрик.

— Верно!

Багшо снова бросился в коридор.

Седрик поплелся следом, пытаясь решить, не был ли вопрос свекловидного телохранителя новой проверкой, в который уже раз пытаясь прозреть свое будущее, — и даже не пробовал угадать, для какой же это работы нужен первый оперативный класс.

Глава 8

Самп, 7 апреля

Уиллоби Хейстингз не ездил в индусах с две тысячи тридцать шестого года, когда одна из этих штук не смогла толком защитить его от взрыва. Все обошлось более-менее благополучно, врачи заменили кости ног, перемолотые почти в порошок, на надежную синтетику, однако доверие к индусам исчезло. Он редко куда выбирался, а если уж приходилось, то предпочитал кавалькаду бронированных “кадиллаков”. Люди, желающие с ним встретиться, приезжали сами. Хейстингз был Генеральным Секретарем.

Коммуникатор разбудил его ни свет ни заря, сообщения Агнес передавались без промедления, все они имели первоочередную важность. Как и обычно, старушка использовала один из их личных кодов — настолько простой, что для работы с ним хватало карманного компьютера. Даже самые изощренные из систем с трудом раскалывали тексты, написанные с грубыми грамматическими ошибками, а результат дешифровки выглядел следующим образом: “При-ижай суда xapoшo новасцы”.

«Приезжай сюда, хороший. Новости”? Нет, скорее уж: “Приезжай сюда. Хорошие новости”.

Куда приезжать? Когда приезжать?

Все стало понятно по прочтении ежеутренней сводки важнейших новостей, рутинно подготовленной референтом, — Агнес назначила на полдень пресс-конференцию. Она хочет, чтобы он присутствовал, но не говорит, в чем там дело. Возможно, боится, что кто-нибудь перехватит сообщение. Или играет в какие-то свои игры.

В какие именно — это под силу угадать разве что Господу Всевышнему. Хейстингз почитал Агнес как одного из величайших махинаторов в истории человечества, искренне гордился многолетним сотрудничеством с такой великой личностью и, конечно же, не мог устоять перед искушением еще раз понаблюдать ее в действии. Кроме того, он питал к Агнес Мюррей Хаббард некую странную привязанность. Ни одной, кроме Агнес, женщине никогда не удавалось переиграть его в постельной политике. И уж конечно, ни к кому на свете, кроме Агнес, не побежит он, высунув язык, по первому зову, как собачка на свист.

Понять ситуацию — это было главное. После озарения Хейстингзу потребовалось всего несколько секунд, чтобы заказать транспорт и отменить с десяток намеченных встреч. Полусонные, полувыбритые, полузастегнутые немцы, примчавшиеся на неожиданный вызов, пробудили у него искреннее, чуть злорадное веселье. Дергать подчиненных — вечное и неотъемлемое право начальников. Даже обязанность — так, во всяком случае, считают очень многие.

Но не успел “кадиллак” пересечь последнее минное поле, как Хейстингза начали мучить сомнения. Не обманывай себя, будто ты торопишься помочь Агнес — или бежишь, задрав хвост, по зову старого чувства — или, уж тем более, хочешь еще разок понаблюдать ее в боевой обстановке. Ты просто надеешься, что она милостиво предоставит тебе место на невесть откуда взявшемся спасательном плоту. Нужно было позвонить сперва, повыламываться. Слишком уж горячая готовность на все может вызвать у нее сомнения.

Усталый старик, мечтающий о поддержке и утешении. Глупость, немереная глупость! Агнес Хаббард не просят о помощи. Эта женщина презирает слабость. Только покажи, что ты размяк, что не можешь больше быть надежным союзником, — она тут же вцепится тебе в глотку. Возможно, уже вцепилась, просто ты еще этого не почувствовал. Возможно, ты поспешаешь на собственные похороны.

Акулы кружили все ближе. Он знал это уже много месяцев — и не видел никакого спасения. Китай настроился признать Всемирный Парламент. ООН исчезнет если не сразу, то самое позднее, когда Ольсен Паращук Чен проведет и выиграет всеобщие выборы. С уходом ООН уйдет и Уиллоби Хейстингз — и, само собой, Агнес Хаббард. Нет сомнений, что она прекрасно понимает опасность и пытается что-то предпринять. Только надежда получить утешение, надежда услышать, что Агнес снова придумала план, который спасет их обоих, и вырвала сегодня Хейстингза из привычной рутины.

Один в роскошном салоне машины, лежа на сиденье, он долго размышлял, не стоит ли отменить поездку и вернуться. Вывод был очевиден с самого начала — любое проявление нерешительности лишь усугубит и без того тяжелую ситуацию.

Погода — вот единственное, что хоть немного радовало: синоптики классифицировали дождь как “безвредный”, а поток ультрафиолета был рекордно низким для весны. Миля за бесконечной милей тянулись трущобные поселки, долины, превратившиеся в протоки речной дельты, соленые озера, бывшие когда-то фермерскими полями. Ничего приятного для глаза, ничего, способного развеять мрачное настроение. Хейстингз смотрел телевизор. Затем референты передали очередную сводку новостей. Индийское правительство, засевшее в Дели, отзывает свою делегацию из ООН и разрешает провести выборы представителей в Парламент. Чушь — делийское правительство не контролирует практически ничего, кроме своей столицы, а прочие правительства, оспаривающие власть над Индией, и так поддерживают Парламент, все как один, который уже год. Примеру делийцев может, последовать одно из японских правительств. Вот это уже посерьезнее. Центр Института трудно было назвать отрадой для глаза — старые, унылые здания, многие из них построены еще в начале двадцатых.

Ко времени создания Института необходимость селиться на высоких местах стала уже очевидной для всех, поэтому он, в отличие от большинства крупных организаций, ни разу никуда не переезжал. Обшарпанность Центра была еще одним болезненным воспоминанием о возрасте, о годах, ушедших с того времени, когда Уиллоби Хейстингз и Агнес Хаббард встряхнули мир за шиворот, вбили в его дурную голову хоть малую толику здравого смысла.

Институту больше тридцати лет, а ведь Хейстингзу было уже сильно за пятьдесят, когда неким сонным августовским вечером он протащил этот мандат через голосование ни о чем не подозревавшей Генеральной Ассамблеи. Как сейчас помнятся вены, вздувшиеся на побагровевшей физиономии старика Де Джонга, тогдашнего Генерального Секретаря.

— И стоило мне на минуту отвернуться! — орал толстый голландец. Но поезд уже ушел. Мандат на имя “Стеллар Пауэр” был одобрен, Агнес стала директором.

Через несколько лет она сделала все от нее зависящее, чтобы усадить Уиллоби в освободившееся кресло Де Джонга.

Старые, мать их, добрые денечки!

И сам он тоже стар. Хейстингз хоть сию минуту ушел бы в отставку — не знай он, что не проживет потом и недели. За много лет накопилось много врагов.

Старость, дрябло обвисшее брюхо, издевательски подчеркиваемое теперешней дурацкой модой на все в обтяжку. Хейстингз никогда не боялся хирургов, знал, что современные косметологи творят чудеса, — и старомодно презирал вое их механические корсеты как бессовестное очковтирательство. А посему хранил верность своей доисторической фигуре.

Старость напоминала о себе и мелким, недостойным раздражением на неизбежную задержку, на необходимость ждать, пока две охранные службы завершат свою неизбежную склоку. Ооновские копы в небесно-голубом, институтские копы в темно-красном — ну настоящие, прости Господи, немецкие овчарки — сверкали друг на друга глазами, злобно рычали, драли лапами ни в чем не повинный ковер. Необузданная фантазия юристов сделала Агнес Хаббард вроде как подчиненной Генерального Секретаря ООН и таким образом сильно затянула спор. В конце концов было принято то же, что и всегда, решение — Хейстингзу оставляют его охранников, однако они пойдут без оружия, под конвоем институтских громил.

Старость проявилась и в глупом смущении, охватившем Хейстингза, когда его синтетические кости начали, как обычно, подавать сигнал тревоги, требуя объяснения, с какой это стати их подвергают неожиданным нагрузкам. Хромая по коридору в окружении дюжины разъяренных молодых мордоворотов, он непрерывно ощущал негромкое пощелкивание в правом колене. Протезы тоже стареют.

Допотопная, почти нищенская обстановка. Даже изначально эти помещения не блистали особой роскошью, а теперь нарядные апартаменты самой богатой в мире организации казались старомодными и неухоженными. Агнес никогда не любила пускать пыль в глаза. В недалеком уже будущем власть перейдет к какому-нибудь ничтожному выскочке, уж он-то наведет здесь новые порядки. Вся эта рухлядь пойдет на свалку, за компанию с Агнес. А следом за Агнес — или даже чуть раньше — исчезнет и Уиллоби Хейстингз. Они вскарабкались к вершине власти по одной и той же веревке, вместе они и падут, не оставив после себя ничего, кроме имен в архивных файлах.

Его провели в просторный пятиугольный кабинет. Многие ли из теперешних мятежников поймут сознательную иронию такой планировки? Бледно-персиковый ковер, либо тот же самый, что и в прошлый, раз, либо другой, точно такой же, а уж пятиугольный черного дерева стол, размещенный точно по центру, — наверняка прежний.

Агнес вышла навстречу. Серовато-голубой, в тон ее глазам, костюм — оригинальная модель Кейнга, либо Дома Луми. Снежная белизна волос, живые, остро поблескивающие глаза — все безупречно, как на картинке. Старела Агнес медленно, к тому же ее нелюбовь к внешним эффектам никогда не распространялась на уход за собственным телом. Стройная, подтянутая фигура, кожа на зависть многим молодым — ну как тут не восхитишься современной медициной.

— Господин Генеральный Секретарь, я глубоко польщена такой честью.

А вот кожу на пальцах так никто и не научился омолаживать.

— Кажется, я пришел слишком рано… Шестерки скромно ретировались, чтобы не мешать беседе великих людей. Хейстингз наклонился, стараясь не слишком опираться на ненадежную правую ногу, тронул сухими, как пергамент, губами безукоризненно гладкую, упругую щеку, на чем формальности и закончились. Повинуясь небрежному взмаху руки, он осторожно опустился в кресло; Агнес села рядом.

Все как всегда — и хладнокровная, почти бездушная оценка собеседника, прячущаяся за обязательной улыбочкой, и почти ощутимый ореол нетерпения, словно она заранее знает, кто и что может сказать, а к тому же давным-давно приняла правильное решение.

— Ты выглядишь просто потрясающе, ничуть не изменилась с прошлого раза. Сорок лет — и ни днем больше.

— Чушь собачья. Ты не приезжал сюда лет, наверное, пять. — Агнес говорила с какой-то совершенно неожиданной горячностью.

— Три с небольшим. Кроме того, мы встречались в посольстве НАСА, забыла?

— Встречались. Ну так что ж, до пресс-конференции еще есть немного времени, успеем пообщаться. Надо же, прибежал сломя голову — очень, очень польщена. Напомни мне на той неделе.

Последняя фраза была адресована Системе в ответ на какое-то конфиденциальное сообщение. Посетитель — совсем не основание прерывать работу. Техника широко распространенная, но вряд ли кто-нибудь пользуется ею лучше, чем Агнес. Некоторые просто притворяются, чтобы придать себе шибко деловой вид, а она, в молодые свои дни, могла одновременно читать восемьсот слов в минуту и участвовать в трехстороннем разговоре.

— Спишем это на счет моего ненасытного любопытства.

Две стены сплошь, от пола до потолка, заняты голограммами невероятных пейзажей — на фоне фиолетового неба вздымаются горные пики, одетые в светло-розовый лед. Запись, сделанная, скорее всего', в каком-нибудь мире с меньшим, чем на Земле, тяготением. Кабинет казался орлиным гнездом, высоко вознесенным над темной долиной. Хейстингз откинулся на спинку кресла и расплылся в неожиданной улыбке.

— Чего это у тебя такая сенильная ухмылочка? — поинтересовалась Агнес.

— Помнишь лыжи? Никогда прежде не задумывался, но вся эта новомодная, бессмысленно обтягивающая одежда — один к одному как лыжные костюмы, которыми мы пользовались в молодости.

— Это я была тогда молодая, а не ты. Кроме того, на протяжении всей истории раз за разом одежда для отдыха превращалась, по прошествии нескольких поколений, в формальную.

— Вот уж никогда не знал!

— А теперь знаешь. Спасибо, Уилл, что пришел.

— Может быть, ты скажешь мне, зачем я пришел?

— Доверься мне, и все будет в порядке. Вот уж кто любого сфинкса за пояс заткнет!

— Последние сто человек, поверившие тебе, давным-давно умерли.

— Чушь, — покачала головой Агнес. — Некоторые из них и окоченеть-то толком не успели.

Хейстингз расхохотался — годы ничуть не притупили этот язычок. Однако многолетний опыт общения с Агнес Хаббард ясно подсказывал: она изо всех сил сдерживает какие-то сильные эмоции. Напряженная резкость интонаций, в ниточку стянутые губы — ну все самые верные признаки. А чтобы взволновать старушку Агнес, нужно что-то из ряда вон выходящее. Так что сегодня игра по крупной. Нужно осторожненько закинуть удочку.

— Все телевизионные каналы гудят, как растревоженные осиные гнезда. Джейсон Гудсон считает, что наконец-то нашелся мир первого класса. Пандора Экклес абсолютно уверена, что ты обнаружила разумную жизнь, а все остальные в панике, орут, что прорван санитарный кордон, что чудовища доедают Лабрадор и скоро двинутся дальше. м ч. ; Агнес раздраженно встряхнула головой:

— Передай это в Службу безопасности.

— Если ты подашь в отставку, я откажусь подписать твое заявление.

А вот это было совершенно лишнее. Агнес окинула его оценивающим взглядом:

— Хорошо, что ты приехал, Уилл — это придаст сегодняшним событиям более официальный и торжественный характер. Однако я должна предупредить, что некоторые моменты могут оказаться болезненными для твоей гордости.

Зловещее, почти угрожающее замечание заставило Хейстингза задуматься. Так что же такое у нее запланировано ?

— Но в конечном счете я окажусь в плюсе? Пожатие плеч, почти равнодушное. Великолепная все-таки у Агнес фигура, а ведь старушке уже хорошо за семьдесят.

— Надеюсь. Хотя есть определенный риск.

— А когда твои махинации не были связаны с риском? Я сотни раз наблюдал, как ты буквально проскальзывала по лезвию ножа между Сциллой и Харибдой.

— Что-то ты тут накрутил с идиомами, — недовольно поджала губы Агнес.

— Так дай мне все-таки хоть какой-нибудь ключ. Внезапно сузившиеся глаза словно говорили о тщательно сдерживаемой ярости. Еще слава Богу, что Агнес никогда не позволит своим эмоциям влиять на поступки, а то слишком уж она сегодня дерганая.

— Кутионамин лизергат.

— В жизни не слыхал.., подожди, подожди! А, ЛСД? Это же тоже вроде что-то лизергиновое.

На лице Агнес мелькнуло удивление.

— Ну да, — кивнула она, — все сходится. Тут тоже не обошлось без неких грибов… Ладно, придет время, и все узнаешь.

Дальнейшие расспросы были бы пустой тратой времени; на несколько секунд в кабинете повисла тишина.

— Может, мало денег? — неожиданно спросила Агнес.

— Я бы сам спросил, — качнул головой Хейстингз. — Мы купили уже всех, кроме фанатиков. Только слишком уж их много, этих фанатиков.

— Парламент? — Острый, ничуть не тронутый временем ум Агнес Хаббард мгновенно схватывал суть вещей. — Эта разнузданная шайка грошовых адвокатов? Все выборы были фальсифицированы! А если бы и нет — все равно эти самозванцы не имеют никакой легитимности. И никогда не имели.

— Как, собственно говоря, и мы, — заметил Хейстингз. — Одностороннее упразднение Совета Безопасности было крайне сомнительным ходом.

— Все это произошло задолго до тебя. Приведи его.

— А при чем тут время? — усмехнулся Хейстингз.

Агнес пренебрежительно отмахнулась, секунду помолчала и неожиданно разразилась невеселым смехом:

— У тебя — Чен и Парламент, у меня — Гранди и ЛУК.

— И они, само собой, уже спелись.

— Возможно, — кивнула Агнес. — Но на этот раз дело зашло слишком далеко. Как это там в Писании: “око за око, зуб за зуб”?

Выражение сероватых, как пасмурное небо, глаз заставило Хейстингза зябко поежиться. Перед ним мелькнуло видение Агнес со стилетом в руке, хладнокровно прицеливающейся под четвертое ,сверху ребро. Чье ребро? Он не мог отделаться от нелегкого подозрения, что, вполне возможно, его собственное.

Дверь открылась. Агнес вскочила на ноги; было видно, что она с трудом сдерживает улыбку.

— Плюнь на этих прохиндеев. Тут пришел человек, с которым тебе необходимо познакомиться.

— Кто же это такой?

— Твой внук. Кто?!

— Я никогда… Ты хочешь сказать, у Джона и Риты…

Но Агнес уже шествовала к двери. Тяжеловесный, одетый в красное немец остановился на пороге, настороженно оглядывая комнату — все ли здесь в порядке, можно ли пускать сюда подопечного.

— Доктор Багшо!

Вот же какие мы демократичные — охранникам две руки протягиваем. Фирменный знак директора Хаббард.

— Директор? — изумился немец.

А кто бы на его месте не изумился? Нет, уж этот-то громила никакой мне не родственник. Да и по возрасту он никак не годится Джону в сыновья.

Тонкие, изящные пальцы Агнес вцепились в огромные, с детскую голову, кулаки немца. Она что-то говорила, но очень тихо — до Уиллоби долетали только бессвязные обрывки фраз:

— ..Встречался с ней только однажды.., рождественская вечеринка.., долго беседовал…

Теперь лицо охранника стало холодным и непроницаемым, как скала, его хриплый голос напоминал рокот далекой лавины.

— Благодарю вас, директор.

— Мы все соболезнуем вашей утрате, искренне разделяем вашу горечь — и негодование.

— Заместитель Фиш сказал мне, что вопрос еще не закрыт.

— Ни в коем случае.

Понимающий кивок; на какое-то мгновение двое, стоящие у двери, застыли, глядя друг другу в глаза, без слов понимая друг друга. Способность Агнес порабощать мужчин ничуть не увяла с годами — если этот тип не был прежде преданным ее поклонником, теперь он таковым стал.

Затем из-за спины немца появился долговязый юнец, с головы до ног обряженный в зеленое — словно гость из Шервудского леса. А может, дерево из этого самого леса. По розовой, совсем еще детской физиономии, смотрящей на Агнес сверху вниз, блуждала робкая, неуверенная улыбка. Парень был непомерно худой и непомерно высокий — под стать самому Хейстингзу, и даже повыше! Это впечатление усиливалось всклокоченной копной ярко-рыжих волос. Дорогой, от хорошего портного костюм ясно прорисовывал каждое ребро, каждый позвонок мосластого тела, да какого там тела — скелета. И чего это он выбрал себе такой кричащий — визжащий! — зеленый цвет? Совсем, что ли, сбрендил? Или дальтоник?

Сын Джона и Риты?

Возможно, согласился Хейстингз, вполне возможно. Но что бы там ни замышляла Матушка Хаббард, для чего бы она ни притащила сюда этого несчастного мальчишку, она не скажет сейчас правду, всю правду или хотя бы что-либо отдаленно напоминающее правду.

Немец удалился, судя по всему, успокоенный этими загадочными соболезнованиями. Нескладный мальчонка получил для пожатия две руки и удостоился ледяной ослепительной улыбки. Немного помявшись, он неуклюже наклонился и тронул губами подставленную для этой цели щеку. Высокая, почти в средний мужской рост, Агнес не достигала и плеча своего внука.

— Говорят, Седрик, у тебя была очень интересная прогулка.

Мальчонка густо покраснел и потупился:

— Прости, пожалуйста, бабушка. Я совсем не…

— Простить? А за что тебя прощать? — Агнес развернулась и пошла к своему креслу.

— Я тебя не послушался…

— Конечно. Так поступил бы любой настоящий мужчина. Я очень рада, что мой внук — не какой-нибудь домашний хлюпик.

— О! — Седрик облегченно улыбнулся, тремя длинными шагами догнал свою бабку — и застыл, увидев Хейстингза.

— Ты знаешь, кто это такой?

Отрицательное покачивание головы завершилось судорожным вздохом — есть лица, знакомые всем и каждому.

— Генераль… Здравствуйте, сэр.

Кивок головы, чуть не превратившийся в глубокий поклон. И тут до парня что-то дошло, костлявое лицо побелело, как полотно — полотно, густо покрытое россыпью тускло-желтых веснушек.

— Уиллоби Хейстингз? Мой отец… Он с мольбой взглянул на бабушку. На женщину, которую считал своей бабушкой. А как оно на самом деле? Хейстингз не был ни в чем уверен.

— Твоего отца звали Джон Хейстингз Хаббард. А это — твой дедушка.

Уиллоби поднялся — поднялся медленно, ни на секунду не забывая о протезах, — и протянул Седрику руку.

Мозолистая, с грязными ногтями лапа оказалась на удивление сильной.

— Огромный почет для меня, сэр. Я никогда не догадывался.

Глаза серые, очень широко расставленные, совсем как были у Джона, в глазах этих — вполне понятная обида.

— Я тоже, малыш. Агнес, ты можешь нам что-нибудь объяснить?

Очередное потрясение. Интересно, понимает ли старая лиса, что она делает со своей несчастной жертвой? Впрочем, парень молодой, в его годы и не такое можно вынести.

Только очень опытный наблюдатель смог бы догадаться, что жесткая прямолинейность Хейстингза застала Агнес врасплох.

— Твой, Седрик, отец не очень ладил со своим отцом. Именно потому доктор Хейстингз не был проинформирован о рождении внука. Я уважала волю твоих родителей, однако теперь ты уже взрослый и можешь сам принимать решения.

Легко и непринужденно Агнес усадила Седрика посередине — между собой и Хейстингзом. Предстояло избиение младенцев, однако, наблюдая за действиями этой высокой профессионалки, Уиллоби словно возвращался в старые добрые дни. Он уже почти не жалел, что приехал в Институт.

— Мне очень лестно иметь двух таких выдающихся предков, бабушка.., дедушка… — Парень попал в совершенно дикое положение, его голова непрерывно крутилась из стороны в сторону. — Расскажите мне, пожалуйста, про мамину семью.

— Все это ты сможешь узнать у Системы, — твердо отрезала Агнес. — Запускайте в зал.

И — ни слова больше. Игра в молчанку, понял Уиллоби, очередное испытание. Он пытался понять происходящее — и не мог, то ли из-за старости, то ли по какой другой причине. Присутствие предполагаемого внука приобрело неожиданно большое значение — ведь Агнес что-то там говорила о возможном унижении. Очень не хотелось быть пассивным участником непонятного сенсационного спектакля, замышленного старой интриганкой. А если взять и уйти — что тогда она? Не простит? Станет врагом? Возможно, это смешает все ее планы. А все-таки действительно эта зеленая жердина — внук, сын Джона?

И как это она умудряется играть во столько игр одновременно? Странные соболезнования, эпохальная пресс-конференция, нежданное явление якобы внука: что это все такое — отдельные сюжеты или части единого целого? А как сюда относится то, язык сломать можно, химическое соединение? Или Джулиан Вагнер Гранди с его пресловутой Лигой ученых и конструкторов?

Молчание становилось невыносимым: несчастный мальчишка беспокойно крутился, глядя то на свою, так сказать, бабку, то на своего, так сказать, деда; костяшки грязных лап, сжимающих подлокотники кресла, побелели. Ну вот, сейчас заговорит, подумал Хейстингз, заметив, что крупный, резко выпирающий кадык Седрика судорожно задергался.

— Бабушка, а у тебя что, есть для меня работа?

— Да, по связи со средствами массовой информации.

Хейстингз едва не расхохотался. Вряд ли у кого на Земле были худшие отношения с информационными агентствами, чем у Агнес — и это ей нравилось.

На тощей шее Седрика вздулись жилы.

— Я всегда хотел стать разведчиком, как папа. Разведчиком? Да какой же чушью пичкала она мальчонку все эти годы?

— Слышала я, слышала, — брезгливо скривилась Агнес. — Ты мне своей разведкой все уши прожужжал. Это у вас наследственное, не знаю только, от кого. Во всяком случае, не от меня. Вот такая же зацикленность на разведке и поссорила твоего папашу с твоим дедом.

Врет, врет на все сто процентов — и хоть бы глазом моргнула! Спорить, возражать, говорить, что дело обстояло совсем не так? Но тогда можно испортить Агнес всю ее непонятную игру. Странно только, что старая хищница занялась такой легкой добычей, как этот мальчонка, — скорее всего, она готовит его на съедение кому-то другому.

Седрик повернулся, с опаской взглянул на своего предполагаемого деда, затем нахмурился, встал, отодвинул кресло на пару шагов и снова сел. Поздновато, но все же неплохо — если учитывать обстановку.

— Ты умеешь читать и писать? — поинтересовалась Агнес.

— Конечно.

Костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, снова побелели.

Где же это она прятала своего не известного миру внука — если, конечно, он и вправду внук? В питомнике, почти наверняка — в питомнике. А тогда зеленый — самый подходящий для него цвет. Читать-писать? Удивительно, что парень умеет связно говорить.

— Вот и прекрасно! Я хочу приставить тебя к связям с общественностью. Чиверы говорят, что ты очень контактен. Ты нравился буквально всем — от рабочих на ферме до маленьких детей.

Седрик Хаббард побагровел и мучительно сморщился — как сделал бы на его месте любой молодой парень.

— Бабушка, но я же…

— Например, — твердо оборвала его Агнес, — у нас бывают важные посетители. Сегодня вот приезжает некая принцесса, а значит, кто-то должен ее сопровождать по Институту и все такое прочее. Твоя, кстати, ровесница.

Рот Седрика беззвучно распахнулся. Как у рыбы, вытащенной на песок, посочувствовал Хейстингз. А принцесса — еще один элемент все той же игры. Нетрудно, кстати, догадаться, откуда приедет эта принцесса. И в такой-то момент старая карга рискнула привлечь к себе внимание информационных агентств! Поразительно, просто поразительно! Скорее всего, она задумала какой-то отвлекающий маневр — что-нибудь дикое, кошмарное. У Хейстингза упало сердце — только полный, законченный идиот может довериться Агнес Хаббард, когда у нее такое настроение. Эта сумасшедшая баба способна на все.

Негромкое предостерегающее “дзинь!”, и на дальней стороне пятиугольного стола появилась голограмма пухловатого человека с бледным, одутловатым, каким-то недопеченным лицом и волосами, поблескивающими, как вороненая сталь.

— А… — кивнула Агнес. — Седрик, я хочу познакомить тебя с ответственными сотрудниками Института. Это — заместитель директора Фиш, возглавляющий Службу безопасности.

Седрик вскочил на ноги, перегнулся через стол, протянул руку для приветствия — и только тут понял, что выставляет себя идиотом.

— Доброе утро, господин Генеральный Секретарь, — масленым голосом пропел Фиш. Масленым, как купоросное масло

. — Господин Хаббард? Надеюсь вскоре встретиться с вами во плоти. Насколько я понимаю, вы намерены посетить Кейнсвилл в самом ближайшем будущем.

— Э-э-э… — Седрик густо побагровел и взглянул на свою бабку (?).

— Завтра, — кивнула Агнес.

— Завтра, сэр.

Лицо Лайла Фиша оставалось безобидным и невыразительным, как тарелка манной каши. Он подслеповато вглядывался в Седрика сквозь чудовищно толстые очки, не дающие рассмотреть его собственные глаза (что и являлось, если верить злопыхателям, единственным предназначением этого оптического прибора). Он был по-собачьи предан Агнес. И он был одним из трех на Земле людей, вызывающих у Уиллоби Хейстингза искренний страх. Ловкий убийца со слащавой, почти подобострастной улыбочкой.

Едва закончился ритуал взаимных приветствий, как прозвучало новое “дзинь!”, появилась новая голограмма, и все повторилось.

За последние годы Рудольф Мур совсем высох и обесцветился. Впрочем, он и всегда был тихим, совершенно непримечательным — блестящий финансист, создатель и руководитель грандиознейшей в истории человечества сети взяток и подкупа. Пламя звезд, струящееся сквозь трансмензор в Кейнсвилл, давало энергию всей земной цивилизации, и, как однажды прикинул Хейстингз, по крайней мере десять процентов прибыли распределялись Муром налево, в обход всех законов и учета. Уже четверть века этот поток грязных денег помогал им всем — Хейстингзу в особенности — удержаться на вершине власти. На верху кучи яростно? рычащих, рвущих друг у друга гордо собак.

Царскую волю Агнес воплощала в жизнь команда из четырех помощников, известных в Институте как “всадники”. Впрочем, один из “всадников” был в действительности всадницей; она появилась в кабинете лично — после того, естественно, как ее немец обследовал помещение на предмет возможных опасностей. В молодости Мэри Уитлэнд являла собой истинное воплощение Матери-Земли. Каждый сталкивающийся с ней мужчина мгновенно преисполнялся уверенности, что эта огромная, черная, откровенно чувственная красавица прямо-таки рвется его изнасиловать. Театр, не более — ооновская Служба безопасности, знающая все про всех, уверенно утверждает, что Мэри и по ею пору девушка.

Старомодная галантность заставила Хейстингза встать, несмотря на страдальческие протесты протеза. А все-таки только ли потому женщины сохраняются много лучше мужчин, что тратят больше денег на ремонтные работы, или есть тому какая-то более глубокая причина? Мэри Уитлэнд была неподвластна годам. От ее приветственных воплей закладывало в ушах, как от рева стартующей ракеты, на черном лоснящемся лице цвела широчайшая улыбка. Раскинув массивные руки, она подбежала к Генеральному Секретарю ООН и заключила его в страстные объятия. При виде такой сцены, внутренне усмехнулся Хейстингз, неподготовленному человеку впору скромно потупиться, чтобы не мешать встрече изголодавшихся друг по другу любовников. А вот что бы делал тот неподготовленный человек на моем месте?

— Ну как же здорово, что ты, Уилл, к нам приехал, — раз за разом повторяла Мэри, не выпуская Генерального Секретаря из объятий, прижимаясь щекой к его груди, молотя его по спине. — Это ж сколько мы не виделись! Ну какой же ты молодец, что приехал…

Единственный в кабинете неподготовленный человек, Седрик, стоял все это время с отвисшей челюстью и взирал на происходящее круглыми, как пуговицы, глазами. Именно он и стал следующей жертвой экспансивной помощницы своей бабушки.

— Ну какой же ты красавчик! — возопила Мэри, бросив изрядно помятого Хейстингза. — Иди сюда, мамочка тебя поцелует!

Седрик отважно шагнул вперед — и тоже получил обработку по полной программе. Интересно, что бы было со мной, попади я в подобную ситуацию в его возрасте? — спросил себя Хейстингз и не смог ответить — мозг отказывался мыслить о немыслимом.

И ведь все это задумано заранее — у Агнес случайностей не бывает. Проверка? Чего проверка? И зачем? И кому она нужна, эта проверка? Во всяком случае, не самому парню. Откуда-то из давних университетских времен всплыл полузабытый технический термин — и Хейстингз поежился. Испытание на разрыв.

Теперь пустовало всего одно кресло. Марвин Бибер, первоначальный заместитель директора по оперативной работе, два года как сошел в могилу, — еще одно напоминание о быстротечности времени. На его место поставили… Хейстингз ни разу не встречал еще этого человека и даже не помнил его имени.

А вот Седрик помнил — он разве что не рухнул на колени, когда, после осмотра кабинета очередным охранником, в дверях появился четвертый заместитель директора.

Высокий и широкоплечий, украшенный умопомрачительными усами, одетый (безо всякой, собственно, сейчас надобности) в свой непременный комбинезон разведчика, Грант Девлин был живой легендой. Легенду эту он создал сам, поддерживая — в отличие от Агнес — великолепные отношения с информационными агентствами. Исследователь десятка экзотических миров, герой яростных (и великолепно отснятых) схваток с кошмарными чудовищами — кто же еще мог занять опустевшее после смерти Бибера кресло? Не ожидая формальных представлений, он пересек кабинет, пожал Хейстингзу руку (излишне крепко) и сообщил, что весьма польщен и так далее (излишне громко). А затем, с пресловутой своей харизмой наперевес, бросился в атаку на и так поверженного в благоговейный трепет Седрика.

— Говорят, ты стреляешь. Снайпер? Седрик кивнул — так резко, что стукнул отвисшей челюстью о ключицу. Великий первопроходец слышал обо мне? Не может быть!

— Я немножко упражнялся с лазером, сэр.

— Грант! Для тебя я просто Грант. Это великолепно! И когда ты, Седрик, отправляешься в Кейнсвилл?

— Завтра… Грант.

Девлин подмигнул, широко размахнулся и шутливо ударил Седрика в плечо.

— Ну а как ты насчет поохотиться? Мы всегда стараемся иметь под рукой планету с хорошей дичью. Крупная дичь. Очень крупная дичь. Твари, рядом с которыми динозавры — что твои кролики.

— Вот так-то, Грант, ты обучаешь моего внука строгому соблюдению правил. — Голос Агнес звучал не очень осуждающе.

— А-а.., ну да! Правила! Ясное дело, мы не имеем права устраивать частные охотничьи экспедиции, так ведь?

Девлин снова подмигнул; в глазах Седрика светился восторг.

Хейстингз окончательно решил, что ему не нравится Грант Девлин, великий первопроходец и непревзойденный охотник.

Голограммы Мура и Фиша, сидевшие на дальних сторонах стола, сохраняли олимпийское спокойствие; живые Уитлэнд и Девлин тоже заняли свои места, словно исключая Хейстингза и Седрика из замкнутого круга заговорщиков.

— Система сообщает, что репортеры уже собрались, — ослепительно улыбнулась Агнес. — Уилл, а не хотите ли вы с Седриком пройти в зал? Мы тут перекинемся парой слов и тоже спустимся.

— Ну конечно, — с преувеличенной готовностью согласился Хейстингз, хотя какой-то темный, древний инстинкт в голос вопил, предупреждая об опасности.

Агнес обратила свой царственный взор на мальчика:

— А для тебя, Седрик, это будет хорошей тренировкой. Пресс-конференция важная; думаю, к нам заявятся все звезды первой величины.

Глаза Седрика расширились:

— Прямо сюда? Сами?

— Ограничившись голограммами, они лишили бы себя возможности лакать мое шампанское.

— Да, конечно. Что, и такие, как Пандора Экклес? Как Питер Квентин?

— Да, да, все до единого. Тебе нужно с ними познакомиться. Кроме того, я хотела бы, чтобы ты коротенько представил мое выступление.

В серых глазах — дикий, панический ужас. Однако, к полному восхищению Хейстингза, уже через секунду Седрик успокоился, взял себя в руки.

— Хорошо. Только ты, бабушка, скажи мне, что там нужно говорить.

Неплохо, очень даже неплохо (из четырех возможных ответов выбран единственно верный). Если Агнес всерьез решила взнуздать этого жеребенка, нужны средства пожестче — впрочем, за ней не заржавеет.

Новая ослепительная улыбка, на этот раз — адресованная Хейстингзу:

— Ты там сообрази для него что-нибудь, хорошо?

Императрица приказывает удалиться и не отвлекать ее всякой ерундой.

Хейстингза охватило почти непреодолимое желание выйти из этой игры. Никогда еще не чувствовал он себя таким уязвимым — и никогда еще Агнес не вызывала у него таких опасений. Под ее напускным спокойствием клокотало непривычное, совершенно непонятное возбуждение. Но шанс что-то сказать, что-то сделать быстро исчез — Седрик бросился открывать перед своим предполагаемым дедушкой дверь.

И откуда бы это у мальчика хорошие манеры? В питомниках такому не очень-то обучают. Неужели нахватался сам, из телевизора? Тогда он, пожалуй, поумнее, чем можно подумать.

Проходя мимо Седрика, Хейстингз почувствовал на себе оценивающий взгляд и непроизвольно выпрямился, расправил плечи.

— Два, запятая, сколько?

Седрик смущенно побагровел, словно его застали за чем-то неприличным.

— Д-д-д-ва, запятая, ноль пять, сэр. Красные и синие телохранители, сидевшие в приемной двумя отдельными враждебными группами, дружно вскочили на ноги.

— На пресс-конференцию, — сказал Хейстингз вожаку синих; синий молча зыркнул на свеклообразного Багшо, и конвой выстроился в боевой порядок.

В коридоре Хейстингз обернулся и окинул взглядом своего тощего, как смертный грех, спутника.

— Высокий ты, выше, чем я в твои годы.

— Ну разве что немножко, сэр, — галантно возразил Седрик, однако лицо его сияло нескрываемой гордостью.

— Хорошенькое “немножко”, — улыбнулся Хейстингз. — Я тогда хвастался, что во мне шесть футов шесть дюймов — это чуть меньше двух метров, — но дотягивал до этой цифры только по утрам, и то не совсем. Ты же, наверное, знаешь, что утром рост больше?

Он никогда не был таким высоким и тем более таким тощим, как этот ходячий скелет. Одежда в обтяжку тоже делала свое дело — малец был похож на огородное пугало.

— Нет, сэр.

— Да не шагай ты так быстро, — взмолился Хейстингз. — Раньше чем через полчаса твоя бабушка не появится, можешь быть уверен. Так что спешить нам некуда. Да, так вот. К вечеру человек немного укорачивается — хрящи сжимаются и всякое такое. И с возрастом тоже укорачивается. А еще я потерял пару сантиметров при замене настоящих ног на эти ходули.

Нужно думать, Седрик только теперь заметил, что дедушка прихрамывает. Он нахмурился и сменил тему разговора.

— А что я там буду делать, на этой конференции, сэр?

— Просто встань около трибуны. Подожди, пока тебя заметят. А потом скажи что-нибудь вроде:

«Уважаемые гости, леди и джентльмены — директор Хаббард”. Кричать не нужно, Система усилит твой голос, так что все услышат.

— И это что, все? — облегченно вздохнул Седрик.

Нет. Можешь быть уверен, что это — не все. Далеко не все.

— Да. Насколько я понимаю. Седрик радостно кивнул — и перешел на очередную тему:

— Сэр, а вы не могли бы рассказать мне про отца?

Вот и вертись как хочешь. Хейстингза так и подмывало ответить: “А не мог бы ты, рассказать мне, что ты о нем уже знаешь?»

Однако он ограничился неопределенным: “К сожалению, я довольно мало с ним встречался. Так уж сложилась жизнь”.

Они подошли к эскалатору и остановились. Обоих цветов охранники занялись поисками мин и прочих ловушек.

— Твоя бабушка — замечательная женщина. Ты хорошо с ней знаком?

— Знаком? Да я же ее раньше и не встречал, только что по коммуникатору! Вы же сами виде… — Седрик прикусил язык и резко изменил тон:

— Но она часто мне звонила, очень часто, почти каждый месяц. Многим нашим ребятам вообще из дома не звонили. Совсем никогда, даже на Рождество.

Агнес работала над этим парнем лет двадцать или около того, и теперь вводит его в игру. Важные карты выкладываются на стол только в самый критический момент.

— Да, замечательная женщина, — повторил Хейстингз. — Мы познакомились с ней.., да когда же это было? В девяносто девятом, наверное, — когда ее выдвигали на Нобелевскую премию.

Какая женщина! Великолепный аналитический ум, стальная воля — и при этом внешность заметно лучше средней. Хейстингз обладал гораздо большим опытом, и все равно Агнес сделала его, как маленького.

Интереснейшее было время, особенно что касается политики. На мировую сцену вырвалось первое поколение по-настоящему эмансипированных женщин, женщин, с младых ногтей привыкших ни в чем не уступать мужчинам, однако каждое явление неизбежно порождает побочные эффекты. Триумфальное шествие женщин наново ввело в мировую политику исчезнувший было из нее сексуальный фактор — ввело в масштабах, невиданных со времен маркизы де Монтеспан

и Марии-Антуанетты. Этот-то жердина и имен таких, скорее всего, не слыхал.

Уиллоби был тогда тридцатидвухлетним парнем, высоким и — когда не лень — агрессивно сексуальным. В любовных своих интригах он проявлял изобретательность и безграничную, вполне осознанную аморальность. Для полной коллекции у него имелась и пара вполне легальных, юридически оформленных связей. Именно в постели заработал он продвижение по службе, заслужив, как хихикали в кулуарах ООН, репутацию самого активного члена американского представительства. А затем появилась Агнес.

Не обнаружив ни мины, ни засады, немцы запустили своих подопечных на эскалатор, поставив предварительно охрану вверху и внизу.

Хейстингз шагнул на верхнюю ступеньку, весело хмыкнул и обернулся к Седрику:

— Мы встречались несколько раз на совещаниях, перебрасывались парой слов. Как-то вечером мы спускались с ней в одном лифте. К первому этажу твоя бабушка успела поведать мне, что она хочет ребенка, что она предпочитает естественное оплодотворение, что с виду я вполне устраиваю ее как любовник — и не желал бы я заключить детородный контракт.

Господи, да как же у него глазенки-то выпучились! На ступеньку бы не упали.

— И что вы ей ответили?

— Я предложил обсудить условия контракта за выпивкой. Примерно через час мы зачали твоего отца.

Ошеломленное молчание.

Или через три часа.

Или через десять…

— К утру идея не утратила своей привлекательности. — Да, я тогда решил, что молоденькая девица обеспечит хоть какое-то разнообразие, будет чем-то вроде заслуженного отдыха от повседневных трудовых повинностей. — Мы согласились поручить юридическую тягомотину адвокатам, и я уехал во Францию — теперь это называется Неврополис.

Они свернули в очередной бесконечный коридор.

— И что? — прошептал Седрик. В серых глазах горело нестерпимое любопытство.

— Через две недели я вернулся. К тому времени твоего отца извлекли пипеткой и поместили в инкубатор. Твоя бабушка сообщила мне, что контракта не будет.

— Не будет?

— Она получила уже все, что хотела. О, я еще много раз появлялся с ней в свете. Ведь она — великолепная собеседница, великолепная напарница в любом деле. Все вокруг были уверены, что у нас с ней связь. Ничего подобного! Понимаешь, мальчик, никто об этом даже не подозревает по сию пору, но твоя бабка ни разу — после того вечера — не позволила мне затащить себя в постель.

— Почему? С какой стати?

Конфиденциальные подробности жизни одного из ведущих мировых лидеров окрасили лицо Седрика в густо-свекольный цвет.

Потому что Агнес ловила кайф от совершенно иных видов деятельности.

— Потому что она считала секс излишней, потенциально рискованной процедурой — так, во всяком случае, мне кажется. Она дала сыну свою фамилию и отказалась принимать от меня какую-либо поддержку. Она продемонстрировала мне генные карты. Отцом ребенка был я, тут уж не появлялось никаких сомнений. Но я почти не встречал Джона, пока он не вырос, и даже потом — очень редко.

У Генерального Секретаря не было ровно ничего общего с этим ковбоем, страстным любителем родео.

Но у Агнес имелась и вторая, менее очевидная цель. Как бы ни была развратна человеческая особь мужеского пола, она, эта самая особь, проявляет обычно некоторую заботу о благополучии своего потомства. Уиллоби не являлся исключением — ради мальчика он неустанно проталкивал Агнес вверх, делал для ее карьеры все возможное и невозможное. Они образовали нечто вроде неофициальной политической семьи, этакое общество взаимопомощи из двух членов (тьфу!). Малолетний Джон Хейстингз Хаббард являлся, сам того не зная, цементом, связующей силой самого, может быть, крепкого партнерства в истории.

— А какой он был, сэр? — печально вопросил Седрик. — Он, мой папа.

Хейстингза захлестнула волна жалости, сострадания, но Генеральный Секретарь был стоек, как утес, неподвластный всяким там волнам. Как захлестнула, так и схлынет. Нельзя поддаваться старческим слабостям, нельзя, чтобы чувства мешали делу. А этот желторотый сосунок имеет к делу самое прямое — хотя и непонятно, какое именно, — отношение. Во всяком случае, нельзя делать ничего, способного помешать планам Агнес.

— Не такой высокий, как ты или я, но и не маленький. Среднего роста. Очень много разговаривал.

Седрик открыл было рот, намереваясь задать очередной вопрос, но Хейстингз его опередил:

— Нет, теперь моя очередь. Я ведь тоже несколько потрясен, нежданно-негаданно наткнувшись на двухметрового внука, о существовании которого даже не подозревал. Расскажи мне о себе. Где это и каким образом сумел ты вымахать до такой умопомрачительной длины?

Коридор уперся в очередной, и очень обширный, холл. Сейчас холл представлял собой настоящую псарню — на всех стульях, креслах и диванах, даже на полу сидело с полусотни “немецких овчарок” в тридцати, не менее, различных униформах. Вся эта компания угрожающе вскочила на ноги; Хейстингз обреченно вздохнул, абсолютно уверенный, что сейчас каждый из охранников возжелает лично обыскать его и Седрика. Оставалось только стоя г и ждать, пока стихнут визги и рычание.

И что же это за чертовщину задумала сегодня Агнес — и при чем тут этот сосунок? И почему она, скажем, не попросила его причесаться?

Он слушал вполуха, как этот невесть откуда взявшийся внучек, а может и не внучек, увлеченно расписывал свою жизнь в некоем месте под названием Мидоудейл. Питомник, похоже, но если и вправду питомник, то какой-то на редкость гуманный. Некоторые из этих заведений держат своих жертв от рождения до зрелости в клетке, словно зверей каких, да еще в жутком убожестве. А что, может, так оно и лучше — если учесть кошмарное будущее этих несчастных.

Глава 9

Самп, 7 апреля

Элия не чувствовала себя в Сампе чужестранкой, хотя и предпочитала другие городские комплексы, особенно — Нипполис. Не говоря уж о многих кратких поездках в гости, государственных визитах и попросту набегах на магазины, она целый семестр прожила в Новой Колумбии, в кампусе — слушала курс экологии кризисов. И даже застряла на две недели в Ноксвилле (это же надо выбрать такое местечко!), когда во время флоридской паники все средства передвижения, способные передвигаться, были мобилизованы в помощь эвакуаторам.

Она испытывала жуткий страх перед бессчетными бюрократическими капканами, подстерегающими приезжего в каждом порту, — и была приятно удивлена. Сразу по посадке на борт гипера ворвалась целая дивизия институтских охранников — здоровенные громилы, одетые в красное и сплошь обвешанные оружием. Робко протестующих пассажиров отогнали от двери, затем Элию со товарищи эскортировали наружу и, безо всяких формальностей, усадили в бронированную “хонду” размером с хороший эсминец.

Командиром ударной бригады оказалась женщина по имени Бренда Норт. Элия, думавшая с момента посадки по-английски, не совсем понимала, как же называется эта плотная, плечистая особа?

Немец-женщина? Немка? А может, овчарка, раз уж в данном случае род подходит? Джетро обращался с ней то подобострастно, то официально, почти высокомерно; ни один из этих подходов не вызвал на лице охранницы (выразительном, как пластиковая одноразовая тарелка) никакой реакции. Элию он не представил, но так, похоже, и полагалось. Безопасность, наверное. Шпионско-детективные страсти.

Она сидела в углу, до боли стиснув зубы, пытаясь навести хоть какой-то порядок в своем запутавшемся, затуманенном и очень недовольном таким положением мозгу. Головокружение, смутное ощущение, что ты попала куда-то не туда, а нужно быть совсем в другом месте, мир расплывчатый и приглушенный, словно смотришь на него из аквариума, — все это нормальные симптомы смены часового пояса, так бывало и раньше. Пульсирующая боль в голове? Тоже ничего нового, это продолжается уже третий день. Голоса предков заглохли, прекратили свое неумолчное бормотание, как только взлетел самолет, — удовлетворились, видимо, тем, что все ее мысли сосредоточились на Кейнсвилле. Список рек пробудил их снова, но совсем ненадолго. А теперь Элия чувствовала приближение чего-то совсем иного, хотя точно определить подобные вещи очень трудно. Ее охватывал страх перед какой-то близкой опасностью.

Она делает какую-то ошибку. Засада? А какая тут может быть засада?

«Хонда” прошла три контрольно-пропускных пункта и теперь снова тормозила. Это не правильно, очень не правильно.

Элия повернулась к луноликой охраннице, чтобы попросить — нет, приказать! — изменить курс.

— .. Знали, что леди захочет направиться в Кейнсвилл безо всяких задержек, — говорила овчарка. — Но если вы лично предпочтете остаться здесь, мы проводим леди на магнитный поезд… Вот что было неверно!

— Нет! — сказала Элия. — Я хочу здесь задержаться. Я отправлюсь в Кейнсвилл попозже. Джетро недоуменно моргнул.

— Хорошо, мадам, — нахмурилась Бренда. — Конечно же, я должна была вас спросить. Водитель, к восточным воротам.

«Хонда” снова набрала скорость и проскочила мимо въезда на станцию трубы.

Элия расслабилась, ощущение близкой опасности притупилось, почти исчезло.

Джетро смотрел на нее с сомнением и недоверием.

***

Странно, подумала Элия, почти невероятно. Просторные, надо признать, апартаменты были обставлены унылой и обшарпанной, чисто функциональной мебелью. Хуже, чем в средней руки отеле. Она ожидала увидеть здесь нарочитую, в глаза бьющую роскошь, нечто пропорциональное сказочным богатствам, скопившимся у Института за тридцать лет монопольного владения энергией звезд. С другой стороны, их тайная деятельность должна стоить огромных» денег.

Элия отказалась от помощи Моалы — иди, иди, я еще, слава Богу, не разучилась поворачивать краны. Затем она опустилась в горячую ванну и приготовилась к долгому, почти развратному блаженству.

Однако впервые за всю ее жизнь горячая вода не смыла тяготы и волнения поездки, не принесла ожидаемого спокойствия. Нет, сатори самым определенным образом изменилось.., и Кейнсвилл перестал быть целью. Озабоченность нарастала с каждой минутой, с каждой секундой. Элия была близка к панике, близка, как никогда прежде. Господи, да сейчас-то что не так?

Охваченная злостью и чем-то вроде обиды, она вышла из бесполезной ванны. В постель? Нет! Голая и мокрая, стоя посреди спальни с полотенцем в руках, она ощутила душный, клаустрофобный порыв бежать из тесной комнаты, бежать как можно скорее, сию же секунду. Стены наклонились внутрь, они нависли над Элией, глядели на нее с тупой, звериной ненавистью. Нечто подобное было однажды в Джакарте, перед небольшим землетрясением. Она торопливо накинула купальный халат и выскочила в центральную гостиную гостевых апартаментов. Мокрые волосы неприятно липли к спине.

Ощущение угрозы несколько ослабло. Значит, не землетрясение. Элия остановилась, пытаясь обдумать ситуацию спокойно и рационально — будто кто-то когда-то мог найти у буддхи хоть гран рациональности. В гостиной вроде бы все в порядке. Вместе с шестью примыкающими спальнями она могла бы вместить полтора десятка средних банзаракских семей. Грязноватая, безвкусная, но все это в конечном счете ерунда — Элия подолгу квартировала в убогих студенческих общежитиях и ничуть не тяготилась тамошней обстановкой. Крыша падать вроде бы не собирается. Дело в чем-то другом.

Джетро был погружен в беседу, он изогнулся над охранницей и пристально смотрел ей в глаза. На лице невысокой, крепко скроенной Бренды застыло выражение мрачной решимости; судя по всему, мужское обаяние экзотического иностранца не производило на нее ровно никакого впечатления.

Элия приказала себе не быть ехидной. Мужчина проявляет элементарную вежливость. Он, вероятно, только так и беседует с женщинами — со всеми женщинами. Ну а что напыщенный, так он и на это имеет право. На нем лежит большая ответственность. У него большое будущее. При последней мысли Элия непроизвольно поежилась.

А теперь он вроде бы помрачнел. С чего бы это?

— Так вы не знаете, когда директор сможет меня принять, совершенно не знаете?

— Нет, — невозмутимо покачала головой Бренда. — Я получила указания обеспечить вашему превосходительству все возможное гостеприимство. В пределах первой зоны. И попросить, чтобы вы дождались окончания конференции.

Элия насторожилась. Она так привыкла к своей головной боли, что почти перестала ее замечать, да и не была эта боль особенно острой — так, муторное состояние; однако сейчас в обоих висках отдались частые мучительные удары, словно кто-то, запертый внутри черепной коробки, отчаянно пытался привлечь к себе внимание.

— Какая конференция? — громко спросила она. Только теперь Норт и Джетро заметили ее присутствие.

— Директор Хаббард созвала пресс-конференцию, мадам, — откликнулась охранница.

— Это — рядовое событие? Норт покачала головой, по бесстрастному лицу скользнула еле заметная тень улыбки.

— Такого не случалось на памяти живых. Легкая судорога, начавшаяся где-то в области крестца, поднялась по позвоночнику, затем разошлась налево и направо, спустилась по внутренней стороне рук. Странное ощущение. Элия взглянула на неуверенно хмурившегося Джетро.

— И что же там такое случилось?

— Никто не знает, мадам.

Если у этой женщины и есть какие-нибудь личные подозрения относительно темы пресс-конференции, она не поделится ими даже под угрозой порки — это абсолютно ясно.

А может быть, я сама и есть эта тема? Видимо, та же самая мысль появилась и у Джетро. Он помрачнел еще больше, помолчал и решительно качнул головой:

— Не думаю, чтобы все это имело какое-нибудь отношение к нам. — Черные, как сливы, глаза неуверенно скользнули по охраннице, вернулись к Элии. — Ни об одной из предыдущих попыток не оповещали публично.

Не было даже некрологов…

— Нет, нас это абсолютно не касается, — повторил Джетро.

Но ведь касается, касается!

— Я хочу там присутствовать, — сказала Элия. Боль в висках сразу ослабла — знак одобрения.

Бренда Норт скептически поджала губы и взглянула на Джетро; тот помотал головой.

— Я должна присутствовать, — сказала Элия и почувствовала еще большее облегчение. — Я переоденусь в секунду — сколько там еще до начала?

Времени мало, совсем мало, иначе стук в голове не был бы таким тревожным, настоятельным.

Увидев, что Элия повернулась к двери, Джетро двинулся наперерез, словно намереваясь задержать ее силой:

— Я бы предпочел сохранить ваше присутствие в тайне.

— Тогда я уезжаю.

— Нет. Поездка вас утомила. Поспите, отдохните — и не беспокойтесь о переговорах. Я прекрасно со всем справлюсь.

Элия приняла царственную осанку и обратилась к Бренде, сохранявшей все это время каменную непроницаемость:

— Позаботьтесь, пожалуйста, о транспорте. Я возвращаюсь в Банзарак.

— Никуда вы не возвращаетесь, — отрезал Джетро и отвернулся, показывая, что разговор окончен.

Теперь Элию захлестнула искренняя, неподдельная ярость.

— Я не останусь здесь ни на секунду — если меня не пустят на эту пресс-конференцию.

— Вы можете посмотреть пресс-конференцию по телевизору. Я уверен, что ее будут транслировать.

— Нет. Я должна присутствовать там лично.

— Все выступления будут по-английски. Хватит ли вам знания языка?

Впервые в своей Жизни Элия убедилась, что “все покраснело в глазах” — не просто метафора.

— Хватит ли? А за кого вы, собственно, меня принимаете? Да, я понимаю по-английски. Я обучалась у многих англоязычных преподавателей.

Джетро растерянно моргнул.

Господи, да ведь этот лентяй попросту не подготовился толком к поездке, он же, пожалуй, не знает обо мне ровно ничего, кроме имени и титула.

— Я изучала политологию под руководством Чарлза Боземана. Экономику у Уиллса Стейвли. Теорию суперструн в Анкаре, у Гутельмана, он читал лекции то на английском языке, то на русском. Генетику в Сиднее, микологию в Невронолисе, в Великобритании. Да, доктор Джар, я говорю по-английски. И мое произношение гораздо лучше вашего. И я пойду на эту пресс-конференцию.

— Ну почему это так обязательно?

— Почему? — потрясение переспросила Элия. — Почему? — Стиснув кулаки, она перешла на крик:

— И ты имеешь наглость спрашивать меня — почему? Спрашивать меня — почему?

Джетро попятился; она следовала за ним, не отставая ни на шаг, охваченная одним желанием — ударить эту гниду, убить, растоптать. Головная боль прошла окончательно, сменилась острым ледяным ликованием. Действие! Наконец-то она может что-то сделать!

— И это ты спрашиваешь меня, ты, говноед сраный, выблядок из припортовой канавы, ты, грошовый мудозвон? И это ты спрашиваешь меня?

Ощущение срочной, настоятельной необходимости не исчезло, оно только отступило в тень ближайшей, непосредственной задачи. Теперь Элия не имела ни малейших сомнений, что идти на пресс-конференцию — ее долг, ее предназначение. И она выполнит свой долг, что бы там ни делал этот слизняк, этот засранец. Так она ему и сказала — прокричала — на трех языках. А затем — повторила еще на двух.

Она прижала Джетро к стенке, с трудом сдерживая желание вцепиться ему в глаза.

— Ради этого бессчетные поколения моих предков посылали своих отпрысков на смерть. И ты имеешь наглость усомниться в мудрости двух тысячелетий? Ты взял на себя смелость спросить меня?

Столетие демократии рассыпалось в прах перед тысячелетиями монархии. Крестьянин покорно сник перед принцессой. Джетро хватил воздух ртом и отчаянно замотал головой:

— Нет, Ваше Величество!

— Да?

Несколько озадаченная такой быстрой капитуляцией, Элия с ужасом взглянула на свои скрюченные пальцы, тянущиеся к лицу министра, опустила руки и смущенно отвернулась. Из соседней двери испуганно выглядывала Моала, одетая в розовый купальный халатик, с полотенцем на мокрой голове.

На лице Бренды Норт играла мрачноватая ухмылка.

— До объявленного начала осталось десять минут, мадам. Но я не думаю, чтобы директор Хаббард” пришла ко времени.

Элия спрятала трясущиеся руки под мышки.

— Хватит и пяти.

Она повернулась, стараясь не смотреть на Джетро, и пошла в спальню.

Ногти? Ты собиралась царапаться? И это — после стольких уроков карате?

***

Бестолковая суета Моалы превратила пять минут в девять. Очень кстати пришелся костюм, купленный Элией в январе, во время последней поездки в Нипполис. Случайность? А может, предвидение. Золотой шелк обтягивал тело так туго, что невольно казалось: вдохни чуть поглубже — и он разлетится в клочья. Зато что делалось с мужчинами… Серебряные сандалии, серебряный пояс, волосы свободно рассыпаны по плечам (из-за этого пришлось выдержать целую битву с Моалой; горничная — не какой-нибудь там министр, ее царственным происхождением не проймешь), на голове — узкая серебряная ленточка; в таком виде можно покорить и весь Самп, и его ближайшие окрестности. Элия вышла в гостиную.

Джетро тоже успел переодеться и стоял наготове, чтоб ему сдохнуть; масленые глазки словно шарили под японской тканью, на толстых губах застыла блудливая улыбочка. Он обтянулся светло-коричневым вельветом и выглядел вполне сносно. Для своего возраста. Чтоб ему дважды сдохнуть.

Норт распахнула дверь, исчезла на секунду в коридоре (злоумышленников ищет!), затем появилась снова и махнула рукой. Элия внутренне усмехнулась, она нуждалась в охране не больше, чем рыба — в зонтике.

Бок о бок с Джетро (и ведь никуда от него не денешься!) они двинулись по коридору.

— Доктор Норт, а нельзя ли нам сохранить свое инкогнито? Не могли бы вы представить нас под вымышленными именами? Я с крайней неохотой…

Инкогнито, как же! Вроде и не дурак, а несет такую чушь!

— Могу, господин министр, но это было бы ошибкой. — Норт возглавляла процессию и теперь говорила через плечо. — Они обязательно проверят ваши личности. Если хоть одного из вас хоть однажды снимал репортер — пусть даже этот сюжет не попал на экраны, — его идентифицируют в первую же минуту. Обман только привлечет к вам дополнительное внимание.

Джетро помрачнел. Он никогда не верил, что честность — лучшая политика.

— А как же мы тогда объясним здесь свое присутствие?

Мое присутствие!

— Грант Девлин, — по внезапному наитию сказала Элия, — я знакома с ним, познакомилась пару лет назад. Мы — его гости.

Норт взглянула через плечо и кивнула:

— Легенда вполне удовлетворительная, и он ее, конечно, поддержит. Однако, между нами девушками, от этого сильно пострадает ваша, мадам, репутация.

— Скоро моя репутация не будет иметь ровно никакого значения, — горько усмехнулась Элия. — Я не хочу никаких вымышленных имен.

— Надеюсь, вы хорошо понимаете возможные последствия своих поступков, — чуть не с ненавистью бросил Джетро.

— Абсолютно не понимаю.

Это обеспокоит его еще сильнее, и это — чистейшая правда.

Однако Элия понимала, что Джетро начинает уже приходить в себя после недавнего — того, в гостиной — потрясения. Вторая его капитуляция станет, скорее всего, последней.

Оставалась всего одна козырная карта. Повторная попытка шантажа не сулила ничего хорошего — посмотри Джетро на Элию чуть повнимательнее, он бы уже в тот раз понял, что сама мысль о возвращении в Банзарак вызывает у нее мучительную, непреодолимую тошноту. Нет, вся ее сила заключалась в том списке рек — семь названий, написанных карандашом, и восьмое, сверкающее божественным огнем. Только она видит это различие.

В этом и состоит моя ценность. Они нуждаются в моем буддхи — чтобы найти серебряную струну среди семи змей.

***

Каждый из приглашенных на эпохальную пресс-конференцию явился в сопровождении собственной армии, теперь эти армии толкались в прихожей. Статус почетных гостей не производил на немцев ровно никакого впечатления, Элию и Джетро обыскали раз десять, а то и двадцать. Наибольшее подозрение вызывала Элия — охранники мужского пола ощупывали своими сканерами буквально каждый квадратный сантиметр золотого шелка. В конце концов терпение Бренды Норт лопнуло; взревев, как бульдозер, она силой пробилась к дверям и втолкнула своих подопечных в зал.

После функциональной тоски прочих помещений Центра великолепие этого зала оказалось для Элии приятным сюрпризом. Большой и светлый, он чем-то напоминал Флоренцию — или Венецию, какой она была когда-то. Вот здесь вызывающая роскошь вполне соответствовала сказочным богатствам Института.

Органы информации обладают огромной силой, их представителей везде принимают по-царски. Многие десятки мужчин и женщин сидели на старинной мебели, бродили по бесценным коврам среди произведений искусства. Живые официанты разносили шампанское, что показалось Элии странным — знаменательные события отмечают после, никак не до, когда еще неизвестно, что это будет за событие. Нет, иначе и быть не может — после вся эта компания бросится на выход, торопясь объяснить миру, что именно он должен думать о происшедшем.

Элия начала замечать знакомые лица. Впрочем, на каждую телезвезду здесь приходилось не меньше двух операторов — “филинов”, как их прозвали за двухобъективные голографические камеры, укрепленные на лбу. Когда-то эту технику приходилось возить на грузовиках, теперь же она миниатюризовалась до размеров ювелирного украшения. Техника шла вперед, но все равно голографическая съемка оставалась скорее искусством, чем наукой. Удача или неудача клипа полностью зависела от филина, лучшим из них платили огромные деньги. Мужчины и женщины, широким полукругом оцепившие дверь, уставили на вошедших свои камеры, сильно напоминающие сдвинутые на лоб очки.

«При моем появлении переполненный зал затих”, — не всякая девушка может рассказать про себя такое.

— Ее Высочество принцесса Элия, — объявил Джетро. — Сестра его королевского величества Кассан'ассана Четвертого, султана Банзарака.

Упоминание Банзарака не вызвало ничего, кроме недоуменного переглядывания, — за пределами Борнео об этом королевстве не знал практически никто.

Мужчины вставали с кресел и диванов. Присутствующие тянулись к Элии, как железные опилки — к магниту, за каждой звездой неотрывно следовал сопровождающий филин. Прекрасная принцесса — вид почти вымерший, хоть в красную книгу заноси; кроме того, хорошенькая девушка — лучшее украшение кадра.

— А вы сами? — спросил кто-то.

Джетро скромно потупил очи долу и представился: доктор Джар, министр по делам беженцев султаната Банзарак, в настоящий момент — просто адъютант Ее Высочества.

— Что привело Ваше Высочество на пресс-конференцию директора Хаббард?

Джетро разинул было пасть, однако Элия его опередила:

— Праздное любопытство, не более. Я приехала в Центр с частным визитом, по любезному приглашению заместителя директора Девлина. На сегодня намечено какое-то важное заявление — вот мы и решили посмотреть.

Господи, да отвяжитесь вы от меня наконец! Элия не боялась ни толпы, ни всеобщего внимания, любопытные глаза преследовали ее всю жизнь, но сейчас она начинала сомневаться — стоило ли сюда приходить, не вышло ли какой-нибудь ошибки с толкованием туманных намеков буддхи. Потребность куда-то спешить, нестись сломя голову, исчезла, так что вроде бы все сделано верно, но как вести себя дальше? Если верить Джетро — братья и сестры, выполнявшие подобную миссию, никогда не привлекали к себе внимания. Неопределенность приводила в замешательство, почти пугала. А вдруг произошла огромная, катастрофическая ошибка? Элии казалось, что тут не хватает чего-то очень важного, ей хотелось спрятаться ото всех, забиться в угол и смотреть и ждать, пока не появится.., что? То, что должно появиться.

Где там! Еще слава Богу, что молодость и титул обеспечивали ей определенное уважение и дистанцию — на прекрасных принцесс не прут, как на буфет; личности, возжелавшие сняться в ее компании, были предельно вежливы и предупредительны. Один за другим они выходили вперед и задавали, как попки, одни и те же вопросы. Элия повторяла одни и те же ответы и постепенно убедила всех, что абсолютно не осведомлена о цели предстоящей пресс-конференции и даже не очень этой целью интересуется. Крохотный, хоть в карман засунь, Ли Вок из “Сингапур Уитнесс” неожиданно кинул вопрос по-малайски. Элия ответила тоже по-малайски, после чего была вынуждена признаться, что бегло изъясняется на пяти языках, а еще на нескольких — с пятого на десятое. Этот дурацкий срыв оживил угаснувший было интерес к ее особе и продлил пытку.

А что, если Кас смотрит сейчас телевизор? Он же в ужас придет, подумает, что у меня крыша съехала. Может, и вправду съехала?

Пройдоха Джетро сразу сообразил, что любое его вмешательство только даст пищу дополнительным подозрениям. Он стоял в стороне, молчал и кисло улыбался.

Элию спас Питер Квентин из 5СВС, считавший себя дуайеном мировой журналистики (с чем не соглашался ни один из его коллег). Седовласый, галантный и меланхолично-похотливый, он отвел ее в центр зала. Здесь, на мягких, подковой расставленных диванчиках, обменивались слухами и сплетнями главные знаменитости, искрились драгоценности, шампанское и шутки. Влиятельные люди не часто встречаются друг с другом во плоти, уже поэтому для многих из них сегодняшняя пресс-конференция являлась важным событием. Джетро остался в толпе — ему, безо всяких вроде бы внешних указаний, преградили путь филины.

Элия прекрасно понимала, что каждое ее слово записывают, каждую ее реплику сканируют. Что каждый мужчина из этой группы, каждая женщина холодно прикидывает, каким образом можно использовать забавную, невесть откуда взявшуюся девочку для продвижения, хотя бы и малого, своей собственной карьеры. Но здесь можно было хотя бы удобно сидеть — не хуже, чем на собрании Банзаракской женской лиги помощи беженцам. Даже лучше — атмосфера тех собраний была гораздо скучнее.

Через некоторое время она удивленно осознала, что получает искреннее, чистосердечное удовольствие. “Дон Периньон” щекотал в носу с бесцеремонной наглостью аристократического, всемирно известного напитка, и даже принцессе иногда хочется, чтобы с ней обращались как с принцессой. Элия буквально чувствовала озон предгрозового ожидания, наполнявший зал; изобилие лиц, известных чуть не каждому на Земле человеку, лучше всяких слов говорило о важности события. Под светом хрустальных люстр сверкали шедевры лучших модельеров мира, стоившие, в общей сложности, многие миллионы гекто.

Здесь царили приглушенные, пастельные тона, и золотой костюм Элии выглядел излишне ярко. Последний писк на момент покупки, но ведь когда то было, целых три месяца назад. А эти сказочно прекрасные люди, вечно юные боги преходящей славы измеряют шествие моды минутами. Женские груди, безжалостно подтянутые кверху, мужские животы, туго стиснутые, превращенные в подобие стиральной доски, — и как они только умудряются в этой одежде дышать? Некоторые из костюмов явно скрывают под собой механические исхищрения — когда Джесон Гудсон поднял бокал с шампанским, его бицепс вздулся, как у кузнеца-молотобойца.

Внутренний круг, куда допустили Элию, состоял из главных знаменитостей. Представители менее значительных агентств жадно взирали на них с внешней стороны подковы, дальше толпилась мелюзга, никому не известные журналисты и филины.

Элию мало интересовали ведущие обозреватели таких органов, как “Правда” или “Голос Пекина”: лучший язык для оперы — итальянский, для поэзии — японский, а для новостей, конечно же, английский. Зато она без труда узнала самоуверенную физиономию плотного, вызывающе облаченного в небесно-голубой шелк Франклина Фрэзера из WSHB. Великий человек оказался старше, чем она ожидала, и никакие портняжные исхищрения не могли скрыть чрезмерной ширины его зада.

Бок о бок с ним нарочито грубый Билл Кроузер щеголял глубоким, чуть не до пупа, декольте, открывающим могучую, поросшую густым черным волосом грудь.

А рядом, в бледно-розовом с серебром одеянии, — прекраснейшая из прекрасных, Пандора Пендор Экклес, ангел небесный, слетевший на грешную землю. Она выглядела моложе и привлекательнее, чем когда бы то ни было, — но держалась очень напряженно. Странно, очень странно. А может быть, чем черт не шутит, пресловутое соперничество между Пандорой и Фрэнки — истинный факт, а не просто рекламный трюк W5HB? Дружбой тут, во всяком случае, и не пахнет.

Тем временем Пандора Экклес обрабатывала Элию. Она очаровательно улыбалась, хлопала невинными детскими глазками, мило щебетала — и клала вопросы прямо в цель, словно опытная метательница ножей. Разговаривала ли Элия сегодня с Грантом Девлином? Где он сейчас, в Сампе или Кейнсвилле? А когда ты приехала? А где ты с ним познакомилась ?

Элия изворачивалась, как могла, стараясь поменьше врать. Гранта Девлина она встретила два года назад, в Мекке, за коктейлями, и проговорила с ним ровно три минуты. Странно, чего это Пандора так интересуется Грантом? И чего она вся какая-то дерганая — вон, даже голос срывается.

Зато Фрэнки Фрэзер прямо сиял благодушием.

А затем, когда необязательность директора Хаббард была обсуждена — и осуждена — по сороковому уже разу, дверь открылась. Величественный, аристократичный Питер Квентин растерянно выдохнул: “Мамочки!», перепрыгнул через диван — нет, сиганул через диван — и с заячьей резвостью помчался к вошедшим; туда же устремилось и все истомленное долгим ожиданием население зала.

Сухое морщинистое лицо, узкий, как лезвие топора, нос и оттопыренные уши — этого старика узнал бы каждый обитатель Земли. Его спина согнулась под тяжестью лет, но ироничная улыбка осталась той же, что и прежде; приветственно помахав рукой, он прошел в центр зала, к трибуне, установленной посередине открытой стороны подковы. Уиллоби Хейстингз — вечный, как начинало уже казаться, Генеральный Секретарь ООН, политический гигант столетия — возвышался над всеми собравшимися как в переносном, так и в буквальном смысле слова.

Аудитория дрожала от возбуждения, теперь уже никто не сомневался, что предстоит историческое событие. Какое?

— Разум! — громко прошептал кто-то. — Первый контакт, ну точно первый контакт!

— Или первый класс, — упрямо возразил другой голос.

Институт отчитывался перед ООН, а потому в юридическом смысле Хейстингз являлся начальником Агнес Хаббард. Пригласить его на пресс-конференцию было все равно что позвать Господа Бога в свидетели.

С Хейстингзом все ясно, но что это за молодой человек? Даже не молодой человек, а мальчик, при всем своем непомерном росте. Волосы — чистый кошмар, длинные и всклокоченные, а уж костюм… Чудовищный, невообразимый цвет резал глаза, дико контрастировал с мягкими пастельными тонами, преобладавшими в зале. Очаровательное издевательство, только над кем? Над публикой? Или над мальчишкой? Тощий, как глиста, с нервной, испуганной улыбкой на лице, он ни на полшага не удалялся от Хейстингза.

Господи, да где же они его такого выкопали?

Но сердце выбивало барабанную дробь. Элия ощутила острое, как удар электрическим током, прикосновение сатори. Вот чего, оказывается, не хватало — этой неуклюжей, лопушистой жердины. Этого подростка-переростка. Да кто он, собственно говоря, такой?

И какое, на хрен, может он иметь ко мне отношение?

Мальчишка горел — как то слово на мятой бумажке из кармана Джетро; его окружала яростная, пламенеющая аура. Он еще не видел Элию, даже не подозревал о ее существовании, но сомнений не было никаких: вот то, из-за чего она пришла на это сборище. Многие столетия мучительных смертей — и все, чтобы привести ее сюда, к этому нескладному, нелепому малолетке.

Хейстингз остановился рядом с трибуной, положил на нее руку. Репортеры и филины, тесно набившись в подкову, чуть не скинули Элию с дивана; она встала и пробилась, безжалостно работая локтями, поближе. Великий Человек обвел жадную толпу глазами, все смолкли.

— Так, значит, вы настоящие! Дружный подобострастный смех.

— А я вот всегда считал, что большинство телевизионных обозревателей — просто компьютерные конструкты.

Старик, совсем старик, но форму сохранил великолепную. В зале повисла звенящая тишина, муха пролети — услышишь. Что же мог он делать с аудиторией в те, давние годы, в полном расцвете сил?

— Так вот, я пришел сюда совсем не за тем, чтобы воровать у директора Хаббард ее триумф. Она скоро придет и сама расскажет вам все, что собиралась рассказать. И даже не пытайтесь, — предостерегающий взмах длинного пальца, — спрашивать меня про политику, — все равно не отвечу. Но я должен сказать несколько слов в поддержку директора Хаббард — все-таки сегодня ее день.

Театральная, точно рассчитанная пауза.

— Я скажу следующее: обвинять женщин в непунктуальности — чистейшей воды предрассудок и сексуальный шовинизм. Однако, как показывает мой личный опыт, если делать это без лишних промедлений — они вас не услышат.

Смех, гул голосов — и снова взмах пальцем.

— Никаких вопросов! Зато я с благодарностью приму бокал шампанского, и если все вы согласны поговорить неофициально, без записи…

— Ваш компаньон, сэр, кто он такой? Элия чувствовала, что он ждет этого вопроса, — не чувствовала, а знала.

— Кто? — Хейстингз повернулся и взглянул на густо покрасневшего мальчишку. — Этот, что ли? — Снова пауза, легкая, заговорщицкая улыбка. — Так вот, уважаемые леди и джентльмены, я имею честь представить вам своего внука, Седрика Диксона Хаббарда!

Мгновение тишины, а затем — рев, взрыв, словно все присутствующие старались перекричать друг друга.

А ведь эта глиста зеленая интересовала не только меня.

Хейстингз поднял руку, и все снова стихли, он полностью контролировал аудиторию.

— Похоже, они хотят тебя о чем-то спросить. Ты согласен ответить на пару вопросов?

В серых, широко расставленных глазах — панический ужас. Мальчишка яростно затряс головой, рыжие космы взметнулись в воздух.

Пока зал хохотал, Элия протиснулась к другому дивану. Едва она успела привести себя в порядок, уложить сбившиеся волосы на место, как толпа расступилась, давая Генеральному Секретарю возможность сесть — на том же самом диване. А где же еще? Такие вещи делаются совсем просто.

Взмах сухой, жилистой руки не позволил Элии встать; в пронзительных глазах старика поблескивал интерес — но ни малейшего удивления.

Он знал!

— Принцесса Элия! — Хейстингз склонился над ее рукой. — Наконец-то! Вы даже прекраснее, чем я ожидал. А где же ваш бородатый брат?

Разговорчики на публику, все он прекрасно знает. Он знал о ее приезде и знал, почему она приехала. Уж ему ли не знать. Плести величайший в истории заговор так, чтобы о нем не узнал Уиллоби Хейстингз, — такое не под силу даже Матушке Хаббард.

Генеральный Секретарь пересел поближе к Элии. Элию больше интересовал его внук, но тут вышла осечка. Не найдя свободного места, Седрик непринужденно устроился на полу у ног деда, этакое тебе двухметровое дитятко. Не замечая присутствия Элии, он скрестил зеленые мосластые ходули и выпучился на Пандору Экклес.

Вот вам, пожалуйста, впал в транс!

Ну и пусть его. Сам факт близости Седрика успокоил головную боль, исчезло и неприятное ощущение, что чего-то не хватает. К тому же Элия и сама не знала, о чем говорить с этим мальчишкой, а уж он-то и тем более.

— Я и не знал, сэр, что у вас есть внук, — заметил Квентин.

Хейстингз взглянул на него поверх бокала, обвел глазами остальную компанию:

— Так никто ничего не записывает? Всемирная система средств массовой информации кисло подтвердила, что да, никто ничего не записывает; филины скромно отвернулись, некоторые из них даже сняли головные повязки с камерами.

— Ну так вот… — Хейстингз сделал драматическую паузу, глубоко вздохнул и продолжил:

— А я что, должен был вам докладывать?

Полный восторг всех — за исключением Квентина. Однако старейшина (??) мировой журналистики быстро оправился, воздел седые кустистые брови и внимательно осмотрел мальчика.

— А сколько тебе лет, Седрик?

Тот с трудом отцепил взгляд от Пандоры:

— Девятнадцать, сэр.

Ровесник — искренне удивилась Элия. Она считала, что этот мальчик значительно младше, просто такой уж вымахал длинный.

— И ты — сын Джона Хейстингза Хаббарда?

— Да, сэр.

И само собой, внук старушки Агнес! Это вполне объясняло интерес к нему журналистов — хотя и не объясняло предчувствия и тревоги Элии. В парне было что-то такое.., но, конечно же, не в физическом смысле. Незрелый ребенок, нескладный и, скорее всего, не слишком умный. Абсолютно не ее тип. Откуда же эта только ей видимая аура?

Остальные телевизионные акулы не вмешивались в проводимое Квентином интервью, однако пристально следили за реакцией Генерального Секретаря.

После нескольких секунд молчания Седрик снова вперил обожающий взор в Пандору — и тут же, словно по сигналу, Квентин задал очередной вопрос:

— Твои родители погибли при несчастном случае. Лопнула струна, так, кажется?

— Да, сэр.

— “Дуб”. Мир с кодовым названием “Дуб”.

— И вы это помните?

— Нет, — качнул головой Квентин. — На тебя есть досье.

То самое, о чем Норт предупреждала Джетро; по Седрику успели собрать материалы. 5СВС располагает великолепной библиотекой, а у Квентина, конечно же, есть заушник.

— И они шли с ночевкой?

Стандартная техника перекрестного допроса, но мальчишка, разве же он это поймет? Вопросы сыпались один за другим, и каждый раз Седрик отвечал: “Да, сэр!»

— Короче говоря, они, группа из шести человек, ночевали в мире второго класса с кодовым названием “Дуб”, и следующее окно не появилось. И все, конец, возобновить контакт не удалось.

У Седрика, похоже, шевельнулись какие-то подозрения:

— Мне так рассказывали, сэр.

Поздно, милый, поздно. Квентин уже готов захлопнуть ловушку.

— Но что же делал в мире второго класса сельскохозяйственный рабочий?

— Сельско.., мой отец был разведчиком!

— Нет, — сочувственно покачал головой Квентин. — В досье не может быть ошибок.

— Дедушка! — взмолился Седрик.

Ты бы головой-то крутил поосторожнее, съехидничала про себя Элия. А то вот бы мы сейчас картину увидели — цыпленок, сам себе свернувший шею.

Хейстингз задумчиво играл пустым бокалом.

— Джон был стажером, учился на разведчика. — Он слегка усмехнулся и взглянул на Квентина. — Эта молодежь ничего не помнит и не знает, но ты-то, Питер, должен бы. Трансмензор только-только появился на свет. И Институт — тоже. Тогда еще не было целой армии профессиональных разведчиков. Первый захват планеты осуществлен в двадцать втором году, к двадцать шестому мы еще не наловчились прыгать с планеты на планету, как с кочки на кочку, — не мы, конечно же, а подручные Агнес.

Он снова обвел группу глазами. Седрик согласно кивал, то же делали и двое-трое журналистов, остальные застыли в напряженном ожидании.

— Раз за разом мы находили эти маленькие уютные мирки — и каждый из них казался нам второй Землей. Вы, торопыги, объявляли о них в экстренных выпусках. Вот ты, Питер, когда ты в последний раз упоминал в передаче о каком-нибудь мире второго класса?

Господи, они ж не слушают его, они ему внимают, как пророку. Специалист высочайшего класса!

— Поэтому и занимались этой работой люди, которых сейчас бы не подпустили к ней и на пушечный выстрел. Мой сын был профессиональным ковбоем, участвовал в родео — ни одной неломаной кости во всем теле. Равно как и в черепе. А там были сплошные прерии, на этом Дубе, и какие-то животные, смахивавшие на лошадей. — Он помолчал. — И везде, буквально во всем — смертельная концентрация сурьмы. Но это мы выяснили потом, когда струна уже лопнула. Анализы задержались.

— Но ты, Седрик, ты же ничего этого не помнишь?

Молодец, Квентин! Рви добычу полегче, которая под силу.

— Нет, сэр. Я был тогда младенцем.

— Младенцем, говоришь? Несчастный случай произошел в двадцать шестом году. Двадцать четыре года назад.

Кое-кто из слушателей удивился, но в большинстве своем они этого ждали. И снова голова Седрика повернулась к Хейстингзу, который только что принял от официанта полный бокал.

— Да, Питер, так оно, пожалуй, и есть. — Он задумчиво посмотрел на искрящуюся жидкость, сделал небольшой глоток. — Это случилось как раз во время второй африканской заварушки — ну да, в двадцать шестом.

— Но как же, дедушка…

— Сейчас не время читать лекции про птичек и бабочек, — оборвал внука Хейстингз. — Спроси у своей бабушки — она лучше подкована в технических вопросах.

Седрик отшатнулся, оглушенный всеобщим хохотом.

Жестоко, очень жестоко! Ну как он может издеваться над собственным внуком?

Внуком ли?

Сходство, конечно же, есть, но далеко не такое сильное, как если бы подозрения этой компании были справедливы, а подозрения у них есть — вон как глазки-то блестят. Подпольное клонирование не только было серьезным преступлением, но и воспринималось обществом как нечто позорное — ну еще бы, ведь оно доступно только богатым из богатых. Оправдайся подозрения телевизионных шакалов, разразился бы огромный скандал, Хейстингз бы рухнул, а вместе с ним, пожалуй, и вся хрупкая структура ооновской гегемонии.

Старик попросил сохранить эти разговорчики в тайне. Но вот Седрика самого он в тайне не сохранит, поздно уже, поздно, а значит, мальчик не клонированный, «только сам-то он этого не знает — вон как побледнел.

И тут вмешался лысый шут Франклин Фрэзер.

— Да ты, парень, сплошная загадка. Тайна, покрытая мраком неизвестности. — Седрик настороженно повернулся. Вот-вот, учись жить с такими типами! — Раз уж все это неофициально — ты не мог бы сказать, где прятался все эти годы?

В разных углах зала поднялся возмущенный ропот, но Седрик, похоже, этого не замечал.

— В Мидоудейле, сэр. Это такое место на западе, в горах.

Фрэзер понимающе кивнул:

— А в каком штате?

— Не знаю, сэр. Мы спрашивали, но они нам не говорили.

На многих лицах появились многозначительные улыбочки, но Седрик снова ничего не заметил. Он взглянул на Пандору Экклес и чуть не расплылся в улыбке:

— Доктор Экклес, а я ведь знаком с Глендой. Как она там?

Пандора уронила канапе себе на колени. Поднялся переполох, официант побежал за салфеткой, Пандора трещала, как заведенная, о своей всегдашней неосторожности. Затем порядок был восстановлен.

— ..Я такая впечатлительная и легковозбудимая, — продолжала Пандора. — Мне просто не терпится узнать, что же такое сообщит нам сегодня…

— Панда, милочка, — громко пропел Фрэзер, — ответь, пожалуйста, доктору Хаббарду.

По наблюдениям Элии, он обращался к Пандоре впервые за все это время.

— Что? — распушила перышки звезда топографического экрана. — Я хочу спросить Генерального Секретаря…

— Седрик задал тебе вопрос. — Теперь Фрэзер говорил еще громче. — Вопрос о ком-то по имени — как там? — Гленда.

— Гленда Гарфилд, — кивнул Седрик. — Двоюродная сестра доктора Экклес. Мы с ней очень.., мы с ней дружили. — Он густо покраснел и с надеждой взглянул на Пандору.

Пандора побледнела. В зале стало тихо, как в склепе.

Напряженное молчание присутствующих не насторожило мальчика, разве что озадачило.

— Она уехала с полгода назад. А на следующий день позвонила и сказала, что отправляется в круиз по всему миру. — Седрик резко смолк, а когда заговорил снова, его голос звучал тихо, жалко. — Так как она.., как она там?

Белая, как мел, Пандора молчала, на ее шее обозначились бледно-розовые, едва различимые шрамы.

Франклин торжествующе улыбнулся и допил свое шампанское.

— Полгода назад? Вот, значит, куда это ты испарилась, Панд очка. Я слышал краем уха, что ты взяла отпуск и уехала. Мы все за тебя радовались.

И ты вернулась такой посвежевшей, помолодевшей, просто другая женщина.

В гробовой тишине Пандора подняла дрожащие пальцы к щеке; сама она этого, похоже, не замечала. Элия содрогнулась от отвращения. Теперь побледнел и Седрик.

— Ой.., ой, Господи, — прошептал он. — Питомник. Господи ты Боже мой, питомник. Вот что это, значит, такое…

Может быть, он смотрел в эти глаза. Целовал эти губы…

Седрик издал странный захлебывающийся звук, казалось, еще секунда — и его вытошнит.

Франклин Фрэзер благодушно улыбался.

Дверь распахнулась, на пороге стояла Агнес Хаббард.

Ее пепельно-серый костюм имел более свободный покрой, чем того требовала мода, но все же четко обрисовывал прекрасно сохранившуюся фигуру. Цвет лица — выше всяких похвал, а прическа словно только что вышла из-под руки высококлассного ювелира. О более чем почтенном возрасте Агнес свидетельствовала разве что некоторая скованность движений да высокомерная, почти вызывающая манера держать голову. Личность! Личность с большой буквы, сильная, почти гипнотическая, — и зал дружно поднялся ей навстречу. Элия много раз видела, как падают ниц перед Касом банзаракские фанатики-роялисты, но даже на нее произвел впечатление искренний, неподдельный трепет этой циничной, даже враждебной толпы перед директором Института.

Седрик, это зеленое недоразумение, взметнулся с пола, нелепо размахивая не четырьмя, а словно сорока четырьмя конечностями, в три огромных (ни дать ни взять — испуганный жираф) прыжка достиг трибуны и выкрикнул чуть ли не прежде, чем остановился:

— Уважаемые леди и джентльмены — директор Хаббард!

Несчастный мальчишка натужно изобразил некое подобие улыбки, попытался ретироваться, но Агнес шагнула вперед, сделала рукой некий магический пасс, и он остановился, замер, окаменел. Ну словно ведьма из телевизионной сказки, завораживающая свою жертву!

Хаббард говорила без бумажки и без экрана-суфлера, во всяком случае этого не было заметно. Она положила руки на трибуну, кивнула, и все сливки мировой журналистики послушно сели в ожидании Слова.

— Леди и джентльмены из средств массовой информации. — В высоком голосе — легкая, почти незаметная язвительность. — Для начала я хочу поблагодарить всех вас, откликнувшихся на мое приглашение, сделанное в самую последнюю минуту. Дело в том, что я имела некоторые личные причины организовать эту конференцию именно сегодня, седьмого апреля.

Все присутствующие застыли в напряженном внимании — все, кроме Седрика. Он беспокойно переминался с ноги на ногу, хмуро поглядывал на аудиторию и — весьма запоздало — пытался расчесать свои огненные волосы пятерней.

— Если вспомнить историю Международного института межзвездных исследований…

В задних рядах кто-то страдальчески застонал.

— ..Хотя теория суперструн была разработана как раздел физики элементарных частиц еще в восьмидесятых годах прошлого века.., в две тысячи втором году работу, формулировавшую теорию трансмензора.., классическая работа Пака Чу и Жан-Марка Ласки, опубликованная в “Физикл Ревью”…

Ее профессиональная улыбка освещала зал, словно луч прожектора. Элия давно уже не слышала ничего, кроме мерного дыхания своего соседа, Уиллоби Хейстингза.

— .. Возможность коммутировать любое из четырех измерений привычного нам пространства — времени с любым из дополнительных измерений суперпространства, не проявляющихся при обычных…

Лекция тянулась и тянулась, вязко и утомительно. Кое-кто из сидящих сзади начал Покашливать. Агнес Хаббард остановилась на полуслове и вздернула подбородок, словно строгая учительница младших классов; нарушители спокойствия испуганно стихли.

Элия вспомнила первую свою поездку в Западную Африку, горячий ветер, называемый туземцами “харматтан”. Ветер этот приносил столько статического электричества, что волосы ее поднялись дыбом и стали потрескивать. Вот и здесь нечто в этом роде — в зале неумолимо накапливался заряд. Информационные звезды не привыкли к такому обращению. Элия была уверена, что Хаббард намеренно издевается над своими слушателями, да и сами слушатели придерживались того же мнения.

— .. Какой поднялся шум, когда Генеральная Ассамблея предоставила нам мандат. — Прожекторный луч улыбки скользнул над головами журналистов, высветил Уиллоби Хейстингза. — Это произошло в две тысячи двадцатом, так что через несколько месяцев наш Институт отметит свой тридцатилетний юбилей. Третьего июня резолюцию ратифицировали, и я стала директором.

Хаббард сделала паузу, явно наслаждаясь озадаченными физиономиями журналистов.

— А сегодня мне исполнилось семьдесят пять лет. Аплодисменты, жидкие, как снятое молоко.

— Это очень подходящий момент, чтобы вспомнить все достигнутое, подумать о планах на будущее.

Нет! Если Хаббард объявит сейчас об отставке, изменится все будущее Элии. Она может так никогда и не узнать, что скрывается за тем пылающим словом. Она может так и остаться здесь.., да нет, какая ерунда. Сатори обязательно предупредило бы о близкой опасности, а раз этого не было, ожидаемая всем залом новость будет какой-то другой.

— ..Не было ни одного катастрофического несчастного случая, ни одной вынужденной остановки. Комплекс непрерывно расширялся, теперь мы имеем сеть из двадцати четырех релейных спутников и снабжаем энергией всю Землю. Наш исследовательский филиал, Международный институт межзвездных исследований, идентифицировал свыше пятидесяти тысяч планетоподобных объектов. К настоящему моменту на тысяче пятистах двух ППО обнаружена та или иная форма жизни, девяносто из них обладают поверхностными условиями, настолько близкими к земным, что мы классифицировали их как миры второго класса.

— Ну, ну, давай дальше! — прошептал кто-то сзади, но Хаббард и не собиралась торопиться.

— При тщательном исследовании выяснилось, что ни один из этих девяноста не может поддерживать жизнь людей в течение сколько-нибудь продолжительного времени. Вы и сами прекрасно знаете все проблемы и разочарования, с которыми нам пришлось столкнуться, — загрязнение тяжелыми элементами, правые аминокислоты, вирулентные аллергены. Сколько раз я была почти уверена, что вскоре смогу оповестить мир о долгожданном, эпохальном открытии — и столько же раз лабораторные исследования выявляли какой-нибудь новый сатанинский трюк природы.

А что было с Этной? Или с Вороном? Какие ужасы ожидали человека на Дарвине и Палтусе?

— К примеру, мир, получивший название “Париж”, познакомил нас с канцерогенной цветочной пыльцой. На Жирафе полностью отсутствовал такой необходимый микроэлемент, как цинк. Мы и сейчас не понимаем почему. Диккенс, невероятный мир, похожий даже не на Землю, а на рай самых смелых наших мечтаний, вращается вокруг крайне нестабильной звезды. Те, кто считает наши теперешние проблемы с ультрафиолетом серьезными, могут взглянуть на радиационные кривые Диккенса. Наше Солнце — миролюбивейшее из светил. А наши земные комары несравненно приятнее и дружелюбнее, чем смертоносные насекомые с Бобра. Постепенно начинало казаться, что какие-то дьявольские силы сговорились запереть человечество в этом крохотном мирке.

Слушатели нетерпеливо заерзали — вот сейчас она перейдет к долгожданному известию. “Первый класс” — вразнобой прошептали десятки людей во всех углах зала.

— Кроме того, — продолжила Хаббард, — сейчас самый подходящий момент вспомнить о восьмидесяти шести отважных мужчинах и женщинах, отдавших этим поискам жизнь. Среди них был и мой сын.

Она повернулась к Седрику. Седрик туповато кивнул.

А затем директор Хаббард заговорила совершенно о другом — и даже с другими интонациями.

— Вам всем хорошо известна организационная структура Института; он состоит из четырех основных отделов, каждым из которых “руководит один из моих заместителей. Доктор Уитлэнд занимается кадрами — нашим, как вы, конечно же, понимаете, драгоценнейшим достоянием. Доктор Мур — финансами, доктор Фиш — безопасностью, каждый из этих людей отдал Институту долгие годы верной, безупречной службы.

Ей пришлось слегка возвысить голос, удивленное перешептывание истомившихся журналистов постепенно переходило в негодующий ропот.

— Доктор Грант Девлин — относительно новичок, но и он великолепно показал себя на посту руководителя оперативного отдела. Однако мне неоднократно замечали, что Институт мог бы делать побольше для поддержания хороших отношений с вами, леди и джентльмены, — с информационным бизнесом, со средствами массовой информации. Некоторые недоброжелательные личности доходят до намеков, что в прошлом были эпизоды, когда я сама давала вам серьезные причины для обиды и раздражения.

Этот пассаж был вознагражден ироническим смехом зала. Элия улыбнулась, вспомнив многочисленные легенды об остром и безжалостном языке бессменного директора Института. Агнес Хаббард сверкнула самодовольной улыбкой:

— Вы пришли сюда, чтобы познакомиться с моим внуком, Седриком Диксоном Хаббард ом, которого я только что извлекла из совершенно не заслуженной им безвестности. Я хочу объявить, что отныне в Институте будет не четыре заместителя директора, а пять, что я назначила Седрика Диксона Хаббарда первым заместителем и возложила на него ответственность за связь со средствами массовой информации. Со всеми дальнейшими вопросами обращайтесь прямо к нему. Благодарю за внимание.

Она повернулась и вышла из зала.

Глава 10

Самп, 7 апреля

Четырнадцатилетний мальчишка почти всегда может побить десятилетнего, даже если тот крупнее. Рост доставлял Седрику много неприятностей — старшим ребятам всегда хотелось “отмолотить этого длинного”. Седрик никогда не лез в драку первым и даже не любил защищаться — его длинные грабки могли нанести противнику серьезные повреждения, а выбитые зубы или там сломанный нос вызывали у Бена и Мадж припадок не совсем понятной ярости — и все же, волей-неволей, он знал, что она такое, эта самая драка.

В частности, он знал, что такое — получить по яйцам. И вот сейчас — в точности то же самое ощущение.

Зал был парализован, оглушен.

Затем пришло понимание.

— Скажите этой шейле

, что она перепутала, что сегодня седьмое апреля, а не первое! — хрипло заорал кто-то, первым оправившийся от шока.

Судя по всему, Агнес Хаббард сама преподнесла себе подарочек на день рождения — за счет приглашенных.

А затем поднялся полный бедлам; многие угрожающе потрясали кулаками. В инстинктивном желании хоть чем-то отгородиться от разъяренной толпы Седрик прошел, пошатываясь, к трибуне и намертво в нее вцепился. К горлу его подкатывала тошнота, голова кружилась, мысли разбегались. Ну как это бабушка могла такое сделать? Зачем она оскорбила всех этих важных людей? А главное — зачем она бросила его, Седрика, этим людям на растерзание? За что? Ведь он ей ничего плохого не сделал.

Он поднял голову и увидел глаза. Десятки разъяренных глаз, сотни, а еще стеклянные глаза объективов — и все они смотрели на него. А за этими глазами — миллионы, нет — миллиарды глаз, глаза всей планеты. И все они смотрят на него.

Он еще сильнее, до боли в пальцах, сжал край трибуны и заставил себя смотреть в зал. Ничего страшного не будет. Никто его не убьет — при миллиардах-то свидетелей. Это, давшееся с неимоверным трудом, умозаключение позволило Седрику вздохнуть чуть свободнее.

И вдруг — совершенно неожиданная тишина, толпа раздалась, пропуская Хейстингза. Его лицо приобрело пепельно-серый оттенок, за эти минуты Генеральный Секретарь словно усох — и одряхлел. Он остановился рядом с трибуной и поднял на Седрика погасшие, совершенно старческие глаза. Зал затаил дыхание.

— Уйдем отсюда, мальчик. Пошли со мной.

Седрик безуспешно попытался проглотить застрявший в горле комок. Он смотрел в подернутые тусклой пленкой глаза и молчал.

Серые, ну точно как у меня. А он и вправду мой дедушка? Неужели такой человек может не знать, что у него есть внук? А если не дедушка, тогда его клонировали, чтобы получился я, и он должен об этом знать. Опять непонятно. Все непонятно, абсолютно все.

Седрик ожидал, что мир окажется более логичным местом. Подумав еще немного, он покачал головой.

— У нее крыша съехала, — устало сказал Хейстингз.

Теперь все объективы были устремлены на него. Эти слова слышали сотни миллионов, миллиарды услышат их чуть позднее.

— От случившегося сегодня не может быть никакой пользы — ни ей самой, ни кому бы то ни было другому. Ей пора на пенсию. Она сошла с ума.

Седрик продолжал молчать, скованный то ли жалостью к старику, то ли страхом.

— Пошли со мной, — хрипло повторил Хейстингз.

А ведь он ходит на протезах. По спине Седрика побежали мурашки. Груда запасных частей в холодильнике, — так, кажется, говорил Бен. Предостерегал. Седрик не хотел расставаться со своими ногами, отдавать их кому бы то ни было. Пусть чересчур длинные, пусть тонкие, как спички, — все равно он предпочел бы их сохранить. Интересно, куда подевались собственные ноги Хейстингза и когда это было? Девятнадцать или там двадцать лет назад? Он покачал головой.

— Клянусь, я и представления не имел… — Старик неуверенно смолк.

— Понимаешь, дедушка, у меня тут еще дело. — Седрик тоже хрипел, со стороны могло бы показаться, что он передразнивает собеседника. — Спасибо, я пока останусь.

Хейстингз медленно покачал головой и направился к двери.

За ним потянулась и часть журналистов.

— Дело, говоришь? — выкрикнул, пробиваясь к трибуне, Франклин Фрэзер. Свекольно-красное лицо над небесной голубизной костюма, агрессивно выпяченный подбородок. Он остановился прямо напротив Седрика; филины суетились, выискивая наилучший ракурс. — Так ты знал обо всем этом заранее?

Седрик облизнул пересохшие губы. Он должен был понять. Доктор Багшо когда еще говорил, что живые телохранители положены только бабушке и ее заместителям. Система сказала, что у него допуск первого класса. Ведь мог же догадаться — и догадался бы, не будь идея такой бредовой.

— Директор сказала, что я буду работать по связям со средствами массовой информации, но насчет заместителя директора — нет, я не знал.

— Хорошо, сынок. Где ты получил свою докторскую степень?

Седрик ощутил непреодолимое желание заплакать.

— Нигде.

— Ну а магистерскую? — Фрэзер не верил своим ушам.

— Я не окончил даже начальной школы. Понимаете, там, откуда я…

— Ладно, оставим. А вообще есть у тебя хоть какая-нибудь подготовка для этой работы?

— Нет, — покачал головой Седрик, страстно надеясь жалкой своей беспомощностью хоть немного умерить ярость толпы. — А чего вы хотите? — добавил он — и сам удивился собственному голосу. — Чего вы все от меня хотите?

Изумленная тишина взорвалась хохотом.

— Мы хотим, чтобы ты причесался! — крикнул человек со странным акцентом. А почему это он назвал бабушку Шейлой? Она же Агнес. Хохот стал еще громче.

— Мы хотим знать, почему! — проревел Франклин Фрэзер, поддержанный десятками голосов. — Почему она нас кинула?

Трибуна — очень полезная вещь, слушатели задирают головы, а ты смотришь на них сверху вниз. Седрик поднял, подражая дедушке, руку; зал на мгновение стих. Будем считать, что это — какой-то бредовый тест. Выиграть схватку невозможно, но почему бы и не попробовать, что я теряю?

— Кинула? Вы так думаете? А вы не помните случайно, это приглашение — оно было адресовано лично вам, каждому из вас? Имена в приглашениях были?

Новый шквал возмущенных выкриков стих на удивление быстро. Неужели догадка верна? Сердце Седрика отчаянно колотилось в ребра, он заговорил еще увереннее, еще громче:

— Произошла ошибка! Директор Хаббард совсем не хотела такого поворота событий. Она пыталась предложить вам свою дружбу. Она созвала представителей информационных агентств, чтобы сообщить им, что с этого дня будет человек, заместитель директора, ответственный за связи с ними. Вот и все — она совсем не ожидала увидеть здесь вас, влиятельных обозревателей.

Зал гудел, как растревоженный улей.

— А вы, безо всяких к тому оснований, ожидали услышать нечто сенсационное! — в отчаянии выкрикнул Седрик. Он очень хотел поверить своим собственным словам, но не мог — говоря о шампанском, бабушка явно предвкушала какой-то триумф. — Так что попытайтесь смириться со своей ошибкой… — теперь он почти умолял, — ..и скажите, что вам еще от меня надо.

И снова ошарашенная тишина — но ненадолго.

— Недолго же ты просидишь на этом месте, если будешь вешать нам на уши такую лапшу.

Питер Квентин, утративший большую часть своего аристократического достоинства, таинственным образом оказался прямо перед трибуной и теперь нахально оттирал Фрэзера в сторону.

— А зачем оно мне, это место? — пожал плечами Седрик. Нужно было развивать успех. — Так скажите все-таки, что вам надо?

— Доступ к Системе, — прокричали с разных сторон.

— Я спрошу, узнаю. А если нет, что тогда? — Тише вы! — поднял руку Квентин, но разбушевавшаяся толпа не смолкала, и ему пришлось кричать:

— Ты что, серьезно? Ты и вправду считаешь себя заместителем директора?

— Во всяком случае, я не имею никаких оснований в этом сомневаться. — Седрик словно смотрел на себя со стороны и удивлялся — откуда у этого парня берутся силы? — Я хочу сказать… Если мне поручают работу, я стараюсь с ней справиться. — Господи Боже, что за напыщенную чушь я несу! — Если бабушка не успела еще обнародовать нужную вам информацию, возможно, она позволит заняться этим мне. Завтра… Знаете, давайте соберемся снова утром, и вы подробно расскажете мне, что вам нужно. Ну так что, в десять?

Шум стих, слушатели обменивались озадаченными взглядами, недоверчиво пожимая плечами. Этот мальчишка не вызывал у них гнева — только жалость и презрение; новые крики, новые протесты и требования только увеличили бы абсурдность ситуации.

— Прекрасно, — сказал Квентин. — В десять так в десять. Я пришлю кого-нибудь. Хотя и не надеюсь ни на какие результаты.

Он направился к двери. Зал начал быстро пустеть.

Седрик так и не разжал пальцы, намертво вцепившись в трибуну; проходившие мимо журналисты бросали на него косые, враждебные взгляды, но он этого не замечал. Из холла доносились злобные голоса немцев, выяснявших, чей подопечный главнее, чей подопечный должен покинуть Институт раньше, — Седрик этого не слышал. Он свесил голову и глубоко, с шумом, дышал, чувствуя, как холодные капли пота скатываются по лбу, по носу и щекам, забираются под воротник. Не линчевали — ну и слава Богу. Неужели бабушка действительно хотела, чтобы он попробовал свои силы на этой работе? Для нее нужно иметь докторскую степень. Да теперь для любой работы нужна докторская степень. А без магистерской и в поварята не возьмут. Заместитель директора Института — ну разве под силу такой пост тупому деревенскому парню, который читает, шевеля губами, и пишет, прикусив кончик языка?

Да нет, просто выставила меня, чтобы посильнее разозлить этих суперзвезд. Что я ни делай — все провалится и будет еще хуже.

Ему хотелось быть разведчиком, не торчать на этой проклятой трибуне, а исследовать чужие миры.

Дверь зала захлопнулась, теперь можно и расслабиться, отдохнуть. Седрик поднял голову и вытер лоб рукавом. В зале оставались еще люди, но не много, не больше десятка.

И среди них — Пандора Пендор Экклес. Она стояла прямо перед трибуной, этакий розовый ангелочек, даром что без крылышек — и улыбалась Глендиной улыбкой.

— Милый Седрик!

Пушистые ресницы затрепетали, как крылья мотылька.

И тут все прошло — и тошнота, и усталость, и отчаяние, остались только гнев и ненависть.

— Доктор Экклес?

— Наверное, вы будете сегодня смотреть голо. Ведь это тоже часть вашей работы, да? Вы будете во всех новостях, по всем каналам.

— Тоже мне, большое дело.

Даже пятнадцать минут назад Седрик и представить себе не смог бы, что осмелится разговаривать с великой Пандорой Экклес в таком тоне. Руки его дрожали от ярости.

— Обязательно посмотрите WSHB, обязательно. У меня есть нечто особенное. То, чего нет ни у кого другого. — Да уж.

Пандора сделала шаг вперед, чарующе улыбнулась и закинула голову:

— Неужели ты не хочешь поцеловать меня на прощание?

Она что, стерва, издевается?

Пальцы Седрика болезненно напряглись, казалось, еще секунда — и трибуна сломается.

— Что вы сделали с тем, что от нее осталось? Обиженно надутые губы. Глендины губы.

— Сдала на хранение. В следующий раз я, пожалуй, использую ее груди. Отличные груди! Плотные, упругие — ты согласен?

— Уходи.

— Так уж сразу? — Пандора шаловливо погрозила розовым пальчиком. — А тебе известно, что моя собственность была повреждена? Она не была такой.., ну скажем, идеальной, как следовало бы. Какой-то гадкий мальчишка все испортил — не ты ли случайно? А может, тебе еще кто-нибудь помогал?

Седрик поднял кулак. У него были очень большие кулаки.

— Уходи. — Голос его срывался. — Уходи по-хорошему.

— Господи, Седрик! Да разве так обращаются со средствами массовой информации?

Кулак с грохотом обрушился на ни в чем не повинную трибуну.

— Уходи отсюда. Сию-же-секунду!

Пандора торжествующе фыркнула, повернулась и поплыла к выходу, соблазнительно покачивая бедрами. Там стояли двое охранников — Багшо и невысокая плотная женщина. Кто-то из них открыл дверь, закрыл — и Седрик снова позволил себе расслабиться.

Несколько секунд он стоял плотно зажмурившись, с одной-единственной мыслью в голове: если от молитвы и вправду бывает какой-то толк — пусть это будет моей молитвой за Гленду.

Тогда, когда Гленда уезжала, Мадж плакала. И это еще хуже. Мадж и Бен, они же знали” что они выращивают в своем питомнике.

Гленда… Гленда… Гленда…

Так значит, он отличался от остальных… При прощании с ним Мадж не плакала.

Джо.., Брюс… Джейнис… Мег… Шон… Лиз…

Убиты, разрублены, положены на хранение, пока не востребует заказчик.

Потребовалось усилие, чтобы поднять тяжелую, чугунную голову. Теперь, после ухода гостей, зал выглядел уныло и неопрятно — пустые и полупустые стаканы и тарелки, на коврах — какой-то бумажный мусор. Официанты уже взялись за уборку.

Еда!

— Подождите!

Седрик отнес огромный поднос, выхваченный у одного из официантов, к ближайшему креслу, положил его себе на колени и начал горстями запихивать в рот крохотные треугольные бутерброды. На подносе были еще маленькие колбаски и какие-то штуки, завернутые в ломтики бекона. Уйма, целые горы. И сыр. И крекеры. Он умирал от голода.

— Когда вы ели в последний раз?

Седрик поднял глаза. Рядом с ним на хрупком, опасно ненадежном стуле сидела девушка в золотом, как солнце, костюме. По ее спине струился черный, сверкающий водопад роскошных волос.

Он торопливо дожевал, глотнул и обрел наконец способность говорить:

— Прошлым вечером. Пиццу.

— А перед этим? — рассмеялась девушка. Темная, цвета какао, кожа. Умопомрачительно гладкая — такую кожу хочется гладить, нежно и осторожно, кончиками пальцев. Черные, весело поблескивающие глаза, и волосы, тоже черные, длинные и густые.

Красивая девушка. И ямочки на щеках.

— Яблоко, утром, — улыбнулся Седрик. — Я очень торопился уехать.

— Да вы продолжайте, продолжайте. Не обращайте на меня внимания.

Девушка взяла с подноса ломтик персика, отщипнула от него кусочек, улыбнулась.

За ее спиной стоял мужчина. Бежевый костюм, зеленый тюрбан, узкая, аккуратная бородка. Седрик ел, бросая осторожные взгляды на изящные руки и ноги девушки. Очень красивая. Хорошо, что у нее не выпирает спереди, как у тех женщин, которые по телевизору. Груди маленькие, заостренные, даже вот так видно, какие они упругие. Очень красиво. Ну прямо все как надо, ничего не хочется изменить.

— Э-э.., мадам? — напомнил о себе мужчина с бородкой. — Мне сказали, что директор уже готова с нами встретиться.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулась, не оборачиваясь, девушка.

Ну чего она меня так разглядывает? — в отчаянии подумал Седрик. Чего? А чего я ее разглядывал?

— Кто вы такая? — пробубнил он с набитым ртом.

У девушки было веселое, круглое, но при этом очень тонко вылепленное лицо. Небольшой, идеальной формы нос, полные, часто улыбающиеся губы — и самые очаровательные ямочки на щеках, какие только можно себе представить.

— Принцесса Элия Банзаракская.

— Вот же, мать твою! — все так же неразборчиво пробубнил Седрик и густо залился краской.

— Неужели вы — противник монархии? — с деланной тревогой осведомилась девушка; узкие брови поползли кверху.

— Нет же, нет! Просто бабушка говорила, что тут будет какая-то принцесса и чтобы я… — Он наконец проглотил, вздохнул и запоздало поправился:

— Вот же как вышло.

Девушка снова рассмеялась, только как-то так получалось, что она вроде и не над ним смеется, а вместе с ним, но Седрик все равно чувствовал себя длинным, тощим и нескладным, этаким ребенком недоразвитым. И что лицо у него совсем красное — тоже чувствовал.

— Ваше Высочество! — снова встрял бородатый.

— Я сейчас, минутку. Можно, я буду называть тебя “Седрик”?

— Ну конечно же, Ваше Королевское Величество!

— Называй меня просто “Элия”.

— Есть, сэр!

Девушка снова улыбнулась.

То ли от ее улыбок, то ли от еды, но Седрик чувствовал себя значительно лучше, чем десять минут назад. Он сунул в рот очередной кусок, хотел было тоже улыбнуться, но вдруг скривился:

— Ой! А чего это у них джем протухший?

— Это не джем, а икра, — серьезно объяснила Элия. — Ты еще вот этих попробуй, это креветки.

— А что, вкусно.

— Когда-то их не разводили, а ловили в море.

— А это что такое?

— Папайя вроде.

Теперь получалось что-то вроде урока — Седрик пробовал все подряд, а Элия называла незнакомые ему блюда. Седрик никогда не думал, что принцессы вот такие — простые и дружелюбные. И уж всяко эта девушка не ворует части чужого тела.

Не нужно об этом думать.

Кто-то протянул ему стакан апельсинового сока. Седрик удивленно оглянулся и увидел мрачное, непроницаемое лицо Багшо.

А ведь правильно он, Багшо, догадался — после еды хочется пить. Седрик сказал “спасибо”, выпил сок и снова оглянулся. Вокруг них с Элией стояли трое — Багшо, та самая охранница, что была у двери, и этот, бородатый, с узким, очень смуглым лицом — какой-нибудь, наверное, слуга принцессы. И все они смотрели на него, на Седрика, словно изучая его застольные манеры, — ну чего, спрашивается, смотрят, чего тут интересного. Официанты ушли, и теперь во всем огромном зале были только они пятеро.

— Ты справился просто великолепно, — сказала принцесса. Заметив на лице Седрика недоверие, она повернулась к своему спутнику:

— Джетро?

— Да, Ваше Высочество?

— Как бы ты оценил дебют доктора.., мистера Хаббарда?

— Мистер Хаббард меня просто поразил, — сказал бородатый. (“Вот он какой ловкий да лощеный, — печально подумал Седрик. — Не то что я, рохля”.) — Я уже было ожидал, что эта толпа совсем взбесится и начнет швырять чем попало. А мистер Хаббард ни на секунду не утратил самообладания. Великолепно, просто великолепно.

— А уж Джетро-то в таких вещах толк знает, — улыбнулась Элия. — Он же политик. Заводит толпу и тем зарабатывает себе на жизнь. Или ты, Джетро, не согласен?

Джетро вздохнул и обреченно развел руками:

— Ваше Высочество…

— Но только прав ли был Седрик, говоря, что вся эта история — чистое недоразумение? — Теперь принцесса говорила совершенно серьезно. — Как ты думаешь? Ведь ты же — профессионал.

— Принцесса! Неужели вы не понимаете, что каждое слово, произнесенное в этом здании, записывается? Директор давно…

— Это, — резко оборвала его Элия, — очень важно.

Джетро с сомнением взглянул на Седрика:

— Важно?

— Да, важно.

Сомнение сменилось неприязнью.

— Вы уверены? — переспросил он.

— Я абсолютно уверена. Говори. Джетро поскреб подбородок, взглянул на охранников, на дверь и глубоко вздохнул.

— Прекрасно. Нет, он был не прав. Доктор Хаббард — один из величайших умов нашего времени. Она не может сделать такую грубую ошибку. Она откровенно наслаждалась происходящим, разве вы не заметили? Все было спланировано заранее, все, до мельчайшей малости. Это была пощечина всем присутствующим — в том числе и Генеральному Секретарю, ее номинальному боссу и бывшему любовнику. Она плюнула в лицо всем средствам массовой информации, всему миру. Невероятно! Я бы никогда не поверил, что такое возможно. Скажите, заместитель директора, вы сами выбрали себе такой костюм?

— Чего?

— Вот этот зеленый кошмар — вы сами выбрали такой цвет?

— Ну-у.., да нет.

— Да никак ты завидуешь? — сощурилась Элия. — Седрик не напрашивался на эту должность. И ему никто не сказал заранее — так ведь?

— Ровно ничего, — кивнул Седрик, запихивая в рот очередной лист салата. Он поглощал салат с энтузиазмом гусеницы. Ему очень нравился салат. Даже больше, чем разложенные на листьях салата фрукты.

— Так я и думал, — кивнул Джетро. — Волосы были, вероятно, подарком судьбы, ногти — тоже, а вот яркий зеленый цвет — тут чувствуется кисть мастера. Англоязычные культуры, Ваше Высочество, ассоциируют зеленый цвет с незрелостью. Вы, мистер Хаббард, являлись живым — и вполне преднамеренным — оскорблением залу.

Седрик скосил глаза на свою руку. Ногти выглядели даже хуже обычного. Вот же черт! Девушки всегда замечают такие вещи.

— Интересно все-таки, почему эти люди не разорвали вас в клочья? — В голосе Джетро звучало искреннее любопытство и даже нечто вроде уважения. — Ну ничего, они наверстают упущенное вечером, в выпусках новостей.

— Почему?.. — спросила Элия. — Почему она так поступила?

И снова Джетро с беспокойством взглянул на дверь:

— Не имею представления. Я в таком же недоумении, как и вы. ЛУК давит на нее все сильнее и сильнее — так, во всяком случае, говорят. А Парламент желает полностью демонтировать ООН. Если Уиллоби Хейстингз и его ООН рухнут, за ними последует и Ми-квадрат. Вся власть перейдет к ЛУКу и Всемирному Парламенту. Агнес Хаббард будет счастливицей, если успеет живой добежать до тюрьмы.

— Так чем же тут может помочь сегодняшнее? — Седрик недоуменно взглянул на Элию. — Зачем бабушка все это придумала?

— Не понимаю. Не понимаю и даже не имею догадок, — пожал плечами бородатый. — Уж лучше бы она зарезала кого-нибудь при свидетелях — и то было бы безопаснее. Гранди будет плясать от восторга. До поры до времени Агнес Хаббард имела надежные тылы. Теоретически Генеральная Ассамблея — собрание достойнейших людей, представляющих свои государства, но на практике и делегаты, и их правительства находятся в полном подчинении Хейстингза — кого он подкупает, кому попросту руки выкручивает. Он — кукловод, а все они — марионетки. Так было до сегодняшнего дня — теперь же он стал всеобщим посмешищем.

Джетро на секунду задумался.

— Гранди мечтает подчинить Ми-квадрат коллективному руководству, в конечном счете — самому себе. Уже многие годы ЛУК подстрекает правительства сместить Агнес Хаббард с поста директора. Хейстингз защищает свою подружку — при помощи денег, которые они воруют у “Стеллар Пауэр”. Так вот эта парочка и держится чуть не с начала века. Сегодняшний спектакль все в корне изменит — они не смогут больше противостоять давлению. Средства массовой информации потребуют ее крови, объявят, что доктор Хаббард то ли выжила из ума, то ли взбесилась. Хейстингз тоже получит свою долю комплиментов.

— Вы думаете, Хейстиягз в этом не участвовал? — удивилась Элия.

— Нет, нет, ни в коем случае! Сообразив, что ловушка захлопнулась, он побледнел, как покойник. У белых все их чувства мгновенно отражаются на лице. Вы видели, на кого был похож Хейстингз — старый, сломленный человек. Нет, он даже не подозревая о ее замыслах. Хаббард кинула его сильнее, чем всех телевизионщиков вместе взятых. Он надеялся на что-то совершенно другое, на некое чудо, которое поможет ему выпутаться из теперешних неприятностей, а эта сумасшедшая и сама утонула, и его на дно утащила.

Он печально покачал головой, однако было видно, как ему нравится выступать в роли оракула.

— Откуда вы все это знаете? — восхитилась Элия.

— Я смотрю телевизор, — пожал плечами Джетро. — Так же, как и вы.

— Но обозреватели никогда не рассказывают ничего подобного!

— Прислушивайтесь к тому, чего они не говорят, и следите за тем, чего они не показывают.

— Великолепно! Я, постараюсь запомнить. Ну а как же наше дело?

— Думаю, у нее еще есть около недели. Столько она продержится, но вряд ли дольше. Нет никаких сомнений, что Гранди уже начал действовать.

— Гранди — это ЛУК? — Седрик отчаянно старался не упустить нить разговора. Сведения казались интересными, но непосредственной пользы от них как-то не усматривалось.

— Да, — кивнул Джетро. — Джулиан Вагнер Гранди. У него с твоей бабушкой давняя смертельная вражда. В Кейнсвилл не допускается ни один член ЛУКа ни под каким видом.

— Но ведь ЛУК — обыкновенный профсоюз, — заметил Седрик, собирая с подноса последние крошки. — Как может профсоюз…

— Гранди все может. Пять лет назад он лишил Италию всех ее технических специалистов. Прошла одна неделя, и целая страна погрузилась во мрак средневековья. Люди умирали на улицах.

— Впервые слышу!

— Об этом не сообщали — телевидению тоже не обойтись без инженеров и техников. С того времени ни одно правительство не решалось спорить с Гранди. Никто не может позволить себе такой роскоши.

— А теперь он заставит их проголосовать против бабушки — и телевизионщики ему помогут?

Джетро небрежно кивнул, словно говоря: “Ну стоит ли попусту мусолить такие очевидные вещи?»

— Может, у нее и вправду крыша съехала? — тоскливо заметил Седрик. — Как-никак семьдесят пять лет.

Семьдесят пять! Невероятный возраст.

— Положитесь на нее! — Голос Элии звучал твердо и уверенно. — Мы должны положиться на директора Хаббард, она знает, что делает.

Седрик не был особенно уверен, что сможет вот так вот взять и положиться на мудрость бабушки — после того, что она с ним сделала.

— Тогда идемте и узнаем, чего она от нас хочет, — обрадовался Джетро.

Элия встала и убрала с коленей Седрика пустой, как под метелку, поднос.

— Ну и что же ты будешь теперь делать? — поинтересовалась она.

— Спасибо, — неловко пробормотал Седрик и встал. Принцесса оказалась не такой высокой, как по первому впечатлению, но и далеко не маленькой. И красивая, очень красивая. Смущение, естественное в обществе такой высокой (это в переносном смысле, в буквальном смысле она не такая высокая) персоны, не помешало ему подумать, а что значит эта ее улыбка, может — тоже симпатию? Размечтался!

— Не знаю. Попробую справиться с этой работой — и узнаю от бабушки, всерьез она или пошутила.

Джетро направился было к двери, но увидел, что Элия за ним не идет, и нерешительно остановился.

— И с чего ты начнешь? — спросила она Седрика.

— С Системы, наверное.

А потом они все пошли, все, и Багшо, и коренастая охранница. Седрик пытался как-то спланировать эту непосильную, как снег на голову свалившуюся работу, но разве тут сосредоточишься, когда бок о бок с тобой идет такая восхитительная, ну прямо как из сказки, принцесса. Вот так, совсем рядом, даже локтем иногда касается. Затем они свернули в комнату с настенным терминалом. Этот самый бородатый в тюрбане, Джетро, проскочил было дверь, но тут же вернулся и прямо бросился к Элии.

— Ваше Высочество! Директор Хаббард…

— А в гробу я все это, — отмахнулась Элия. — , Поговори с ней сам.

Джетро глубоко вздохнул и заговорил медленно; с расстановкой, словно убеждая умственно отсталого ребенка:

— У нее восемь вариантов. Вы должны выбрать один из них.

— Да? Так я это уже знаю. И я знаю, какой нужно выбрать.

— Знаете? Этот список? Но вы же говорили…

— Я соврала.

Принцесса не отводила глаз от Седрика, это было и приятно, и как-то очень беспокойно, все мысли в голове путались, так что лучше бы она этого не делала.

Он закусил костяшку правого указательного пальца, раздумывая, с чего же начать. К завтра, к десяти утра, нужно, кровь из носа, что-нибудь приготовить. В крайнем случае — записку: “В смерти моей прошу никого…»

А тут еще Пандора Экклес тонко намекала на какие-то толстые обстоятельства, об этой угрозе тоже нельзя забывать.

— Если даже и так, — сказал Джетро, — элементарная вежливость требует… Седрик взглянул на Багшо:

— А как сделать, чтобы она отвечала в соответствии с моим оперативным рангом?

Почти все лицо немца было скрыто под пластиковым шлемом, да и остальное, что ниже шлема, блестело, как пластик.

— Как только она даст отказ, скомандуй: “Отмена запрета”. Только все, что ты сделаешь потом, будет доложено твоей бабушке.

— А как, чтобы назад, чтобы отменить эту отмену?

— Скомандуй: “Стандартный режим” — или подожди пять минут. Она возвращается в режим автоматически.

Седрик кивнул и снова повернулся к Элии. Какие у нее хорошие ямочки, особенно когда улыбается.

— Мне полагается играть роль хозяина дома. Не очень-то хорошо я с этим справляюсь. Элия снова улыбнулась:

— А давно ты здесь?

Седрик вопросительно взглянул на Багшо.

— Около трех часов, — сказал немец.

— Значит, мы приехали почти одновременно. Ты знаешь Институт ничуть не лучше моего.

— Конечно. Но все равно…

— Ваше Высочество! — отчаянно воззвал Джетро.

— Да, — кивнула Элия. — Мне нужно идти. Затем она словно на что-то решилась и взяла Седрика за руку.

— Видишь это?

На левой, словно из золота отлитой, груди сверкала брошь — двойная спираль, выложенная драгоценными камнями.

— Симпатичная, — с некоторым сомнением сказал Седрик. — На ДНК похоже.

— Это… — Элия удивленно поперхнулась. — Слишком уж ты много знаешь — слишком много для человека, не окончившего начальной школы.

— Я смотрел телевизор. Там очень много образовательных программ, нужно только их искать.

Седрик почувствовал, как снова краснеет. Она же может подумать, что он старается выглядеть умным, а какой же он умный, совсем наоборот.

— М-м-м. Так вот, это — национальный символ Банзарака, кобра и шелковая веревка.

Седрик нагнулся, чтобы получше рассмотреть брошь. Про грудь он совсем позабыл, а потому нимало не задумывался, как выглядит эта сцена со стороны. Змея была выложена изумрудами, а веревка — бриллиантами.

— Это — очень древний символ, — сказала Элия. — Он…

— Ваше Высочество! — предостерегающе прорычал Джетро. — Этот секрет принадлежит не только вам. Вы не имеете права его разглашать.

Элия помялась в нерешительности, но затем вздернула подбородок и обожгла министра негодующим взглядом.

— Я считаю это важным, даже необходимым. — Она снова повернулась к Седрику:

— Я хочу рассказать тебе о многовековой традиции нашей семьи. Когда принц или принцесса достигает совершеннолетия, а также когда трон пустеет, его или ее…

— Ваше Высочество, прошу вас! — Джетро сделал шаг вперед, он почти угрожал. — Здесь же присутствуют и другие!

Элия не обращала на него внимания. Она впилась в Седрика бездонными, загадочными глазами и торопливо продолжила:

— Его представляют народу — первоначально представляли ее, но затем, с принятием ислама, обычай изменился.

— Ислам?

— В тысяча четыреста тринадцатом. Ладно, я не об этом. Берут два глиняных горшка…

Дзинь! В терминале появилась голографическая Агнес Хаббард.

— Достаточно, принцесса!

Голубой костюм сменился серым, более свободным. Агнес сидела на вращающемся стуле спиной к пятиугольному, знакомому уже Седрику, столу. От ее лица веяло ледяным, космическим холодом.

Элия вздрогнула, затем поднесла лад они к лицу и поклонилась:

— Да пребудет с вами Господь, директор.

— И с вами также, Ваше Высочество. Вы чуть не совершили крайне неразумный, опасный поступок.

Седрика учили, что подсматривать некрасиво. Судя по всему, его бабушка придерживалась иного мнения.

Элия опустила лицо, избегая пронзительного взгляда некоронованной царицы Института.

— Мне казалось, что так надо.

Леденящий взгляд переместился на Седрика.

— Неужели? Вот уж чего я не ожидала. Никогда не нужно смешивать дело с развлечениями. Кроме того, здесь присутствуют и другие личности. Я абсолютно уверена в стопроцентной надежности как доктора Норт, так и доктора Багшо, да и Седрика, пожалуй, тоже — его непродолжительная карьера произвела на меня самое выгодное впечатление. Однако, Ваше Высочество, бывают секреты, обладать которыми опасно.

— Да, директор.

— Разглашение вашего секрета не пойдет на пользу никому, только во вред.

— Извините, пожалуйста. В будущем я постараюсь быть осторожнее.

— Вот и прекрасно, — удовлетворенно кивнула Агнес. Быстрый, как у ящерицы, кончик языка увлажнил бледные сухие губы и спрятался. — Седрик, ты управился с этими жлобами гораздо лучше, чем я могла предположить.

— Ты надеялась, что они сожрут меня живьем? Взгляд голубых холодных глаз обжег Седрика, как пощечина.

— Если не умеешь — или не хочешь — грести, всегда можно выплыть по-собачьи.

— Прости, пожалуйста.

— Ладно. Так что же ты теперь планируешь?

— Они хотят получить доступ к Системе. Агнес Хаббард болезненно поморщилась:

— Поговори с Лайлом.

— С Лайлом?

— Доктор Фиш. Это тот, чьему изображению ты пытался пожать руку, помнишь? Только допусти этих бездельников к Системе, они всю ее загадят вирусами. Но если Лайл знает способ избежать такой опасности — валяй.

Сердце Седрика радостно подпрыгнуло. Здорово, как здорово!

— И мне потребуются советы. Нет ли у тебя каких-нибудь консультантов?..

— С этим — в отдел кадров.

Это значит — к толстой развратной негритянке, как там ее? К доктору Уитлэнд. Такая перспектива заставила Седрика зябко поежиться. И все же его радостное возбуждение не пропало.

— А деньги? Сколько могу я…

— Сколько угодно, только потом отчитайся, на что ты их потратил. У тебя теперь неограниченный кредит — и закажи, ради всего святого, какую-нибудь пристойную одежду.

Наглая, преднамеренная несправедливость.

— И постричься, наверное?

— Если будешь двигаться побыстрее, успеешь к четырехчасовому поезду сделать и то и другое.

— Поезд? — тупо переспросил Седрик. Что-то тут не так, она просто не дает времени подумать.

— Ты поедешь в Кейнсвилл уже сегодня, чтобы успеть вернуться, — сам же созвал эту шушеру к десяти утра, никто тебя за язык не дергал. Принцесса Элия, я хочу, чтобы вы ознакомились с Рейном — окно будет в два ноль-ноль.

Элия слегка поморщилась, искоса взглянула на Джетро. Тот безразлично молчал.

— Доктор Хаббард, я не думаю, чтобы Рейн представлял для нас какой-нибудь интерес. Агнес Хаббард встала. Она была выше Элии.

— Вы вполне уверены? Весьма многообещающий вариант.

Элия нерешительно молчала.

— Ставки, дитя мое, очень высокие.

— Да, — обреченно кивнула Элия, — лучше уж увериться окончательно.

Она взглянула на Седрика, хотела что-то сказать, но Агнес ее опередила:

— Приходите ко мне в кабинет и обдумаем программу на ближайшие дни. Седрик, можешь делать все, что тебе заблагорассудится, но при первой же ошибке я вышвырну тебя, как ненужную тряпку.

— С семнадцатого, например, этажа? — ощетинился Седрик.

— Это было бы верхом гуманности, — холодно отпарировала Агнес. — Провали эту работу — и тебя ждет блестящая карьера донора. Кое-кому твои органы придутся очень кстати.

— Дедушка…

— Ветхая ржавая посудина. Ваше Высо…

— А правда ли он мне дедушка? — перебил ее Седрик. — Как это вышло, что я родился через пять лет после смерти родителей?

Невиданная в стенах Института наглость была вознаграждена презрительным, почти брезгливым взглядом.

— Ко мне попало все наследство твоего папаши, состоявшее из шести грязных рубашек и замороженного эмбриона. Последнюю драгоценность я разморозила и поместила в искусственную матку — хотела посмотреть, что же такое из нее вырастет. Было это двадцать лет тому назад, и я все еще жду ответа.

— А-а-а…

— И это все?

— Все?

— А я вот думала, что у тебя возникнет желание поблагодарить бабушку за заботу.

— Спасибо. Большое спасибо за все. Его сарказм прошел впустую. Агнес Хаббард сверкнула безжалостной, удовлетворенной улыбкой и повернулась к Элии:

— Ваше Высочество, я приглашаю вас в свой кабинет. Нам нужно о многом поговорить.

Элия молча сжала локоть Седрика и пошла к двери, за ней последовали охранники и бородатый Джетро.

И тут Седрик вспомнил об еще одной проблеме:

— Бабушка, там Пандора Экклес намекала, что у нее на сегодня что-то такое приготовлено. Не просто твоя пресс-конференция, а что-то особенное.

— Да неужели? — фыркнула Агнес Хаббард. — Думаю, нам не стоит особенно волноваться на этот счет, во всяком случае — в ближайшее время. Администрация WSHB обязательно прогонит вопрос через Систему и получит ответ подождать до завтра — или даже дольше. Две бомбы в один день — это явный перебор.

— Так ты знаешь, в чем там дело?

— Догадываюсь. Я знала, что украден некий диск, но не имела никакой уверенности, кто его купил. Это ты тоже обсудишь с Фишем.

Дверь закрылась. Теперь в комнате остались только Седрик и Багшо.

— Бабушка?

«Ну что там у тебя еще?” — только так можно было истолковать тяжелый вздох Агнес, но спросила она просто:

— Да?

— Зачем ты это сделала? Зачем ты выставила дураками и меня, и всех этих важных людей?

Прошло несколько секунд. Седрику уже казалось, что бабушка не ответит, но она все-таки заговорила:

— Нет, этого я не могу объяснить. Можешь, кстати, порадоваться — ты чуть было все не испортил.

— Я? Как?

— В тебе оказалось значительно больше мужского, чем я ожидала, — хмуро усмехнулась Агнес. — Я-то надеялась, что ты начнешь размазывать слезы и сопли. Будем надеяться, что больше ты меня так не подведешь.

— Ты хотела, чтобы я провалился? Доктор Хаббард пожала плечами и исчезла. Экран погас, превратился в тускло-серый прямоугольник.

— Вот же сука подлая! — скрежетнул зубами Седрик.

— А ты что, только догадался? — спросил Багшо.

— Да, — вздохнул Седрик. А затем вздохнул еще раз, по другому поводу — времени до поезда оставалось совсем мало, так что отдохнуть не придется.

— Мне нужна одежда.

— Еще бы, — кивнул немец. — Готовую на твой, коротышка, рост не найдешь, но ты можешь заказать. Выберешь сейчас ткань и стиль, отправишься в Кейнсвилл в чем есть, а там к приезду все будет готово.

Багшо не шевелился, словно ожидая, что его подопечный сделает что-то еще.

Ну конечно.

— Система. — Седрик перешел на командные интонации. — Есть в архиве моя ДНК?

— Да, имеется — и хромосомная ДНК, и митохондриальная, — откликнулся гнусавый восточный голос.

— Имеется ли в архиве ДНК Уиллоби Хейстингза?

— В каталоге есть три личности с таким именем. На этот раз голос звучал чуть-чуть ехидно. Эта Система обладала зачатками личности, куда там мидоудейлской примитивщине.

— Меня интересует Генеральный Секретарь.

— Конфиденциальная информация. Недоступна для низших рангов, по второй включительно, — гулко раскатилось в голове Седрика. На этот раз ответ пришел через заушник.

Ничего, внутренне усмехнулся Седрик, у меня оперативный первый.

— Отмена запрета.

— Подтверждаю.

— Проанализируй его хромосомную ДНК и мою. Доложи, насколько они сходны.

— Подождите.

В голосе — тоскливая обреченность. А как же иначе, ведь работа предстоит огромная.

Седрик напряженно ждал. Если бабушка соврала — и если об этом запросе ей уже доложено, — она обязательно вмешается. Господи, ну что же это так долго?

— ДНК — штука сложная, — заметил Багшо. — Быстро не просмотришь.

— Сравнение закончено, — сказал бесплотный голос. — Анализы идентичны с точностью до третьей значащей цифры.

Копия. Он — клонированная копия Уиллоби Хейстингза.

Багшо не мог ничего слышать, но увидел, как изменилось лица Седрика. Увидел и поспешно отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

Глава 11

Самп/Кейнсвилл, 7 апреля

Погруженная в свои мысли, Элия не видела ничего — ни стен коридора, ни ковровой дорожки под ногами, ни широкой, надежной спины Бренды Норт, ни шагающего рядом Джетро. И лишь тогда, когда эскалатор прервал монотонность пути, а заодно и размышления принцессы, заметила она выражение узкого смуглого лица.

— Секс тут абсолютно ни при чем! — прошипела Элия с неожиданной для самой себя яростью.

— О, простите, пожалуйста, Ваше Высочество! Аккуратные, как две черные зубные щетки, усики изогнулись в двусмысленной улыбке.

Кобель проклятый! Вон как доволен собой, как уверен в своем — абсолютно ошибочном — предположении, и еще это отвратительное, невыносимое выражение снисходительного превосходства, ну так бы вот прямо взяла и.., и тут Элия переключила свой гнев на саму себя. Ну кому, собственно, какое дело, что там думает этот нечистоплотный тип, этот грошовый поденщик? Пусть себе барахтается в своих предубеждениях, как свинья в грязной луже! Пусть себе считает, что каждая женщина — шлюха по своей природе, а я только и мечтаю, чтобы прыгнуть в постель Седрика Хаббарда, — и сделаю это при первой же возможности. Кому интересно, что он там думает и считает?

Да, она фактически заигрывала с этим мальчишкой — улыбалась ему, заглядывала в глаза, за руку лапала. Да — ну и что? Если Джетро это не нравится, он, пожалуй, прекратит свои омерзительные ухаживания, одной головной болью станет меньше.

Головная боль… В нормальной обстановке Элия нимало бы не озаботилась, что там булькает в узком, зашоренном умишке министра, но сейчас она готова была взвиться буквально по любому поводу. И не мудрено, ведь все один к одному — перемена часового пояса, дикая усталость и, главное, боль. Головная боль возвращалась, буддхи снова вонзало в принцессу свои безжалостные когти. И каждый шаг, удалявший ее от Седрика Хаббарда, усиливал боль.

Она чувствовала острое желание…

Да нет, какой там, к чертовой матери, секс! Малограмотный мальчишка, неотесанный и страхолюдный, длинный, как жердина, и такой же тощий, ну вот точно говорят — “весь в ботву ушел”. Элия совсем не была монахиней, она даже спланировала, что попробует еще двух-трех партнеров и только потом сделает окончательный выбор. Но любовь с этим малолетним нескладным верзилой?.. Можно себе представить, как он возьмется за дело, это будет почище сеанса вольной борьбы на арене, засыпанной тухлой рыбой.

Желание дружбы? Тоже чушь, у них же нет ровно ничего общего. Элия была способна поддерживать беседу практически на любую тему — но о чем, скажите на милость, можно говорить с абсолютно невежественным мальчишкой? Седрик, конечно же, не виноват, что его вырастили взаперти, в клетке — но ведь и она, Элия, тоже в этом не виновата. Как бы там ни было, приятельские отношения тоже отпадают, отпадают полностью.

О материнском инстинкте можно бы и вообще не вспоминать, разве что для полноты картины. Мальчишка буквально светится одиночеством и бесприютностью, ну прямо тебе ничейный котенок под дождем. (Ничего себе котеночек, два метра с гаком!) Ему нужен кто-нибудь, кто будет расчесывать его лохмы, утирать сопли, ободряюще похлопывать по спине и вообще направлять к цивилизации. Кто-нибудь, но только не я! Материнство, со всеми его несомненными беспокойствами и сомнительными радостями, может подождать.

И даже не восхищение, хотя, нужно признать, неоперившийся птенец выказал сегодня поразительную отвагу, видел же, что эти звери лютые разорвать его хотят, — и ничего, выстоял, а они порычали-порычали, поджали хвосты и убрались. Прическа — чистый кошмар, костюм — вообще нечто невообразимое, и все равно желторотый внучек Уиллоби Хейстингза производит большее впечатление, чем дедушка, всемирно прославленный чародей политики. Он совершил сегодня подвиг невозможный для мальчишки, трудный даже для взрослого, сильного мужчины — и все же восхищение никак не может объяснить этой странной, непреодолимой тяги.

Нет, конечно же, это буддхи. Вблизи от Седрика Элия получила передышку, теперь пытка началась снова. Чем-то он важен.

И ничего тут не поделаешь.

А затем Бренда открыла дверь, и леденящая, мурашки по спине, улыбка Агнес Хаббард заставила Элию забыть и о Седрике, и даже о своих муках.

В большом пятиугольном кабинете не было ничего, кроме пятиугольного же стола и нескольких стульев. Две стены — два огромных, от пола до потолка, голографических экрана, угол кабинета словно нависает над морским берегом, берегом потрясающей, невероятной красоты. Высокие, царственные волны разбиваются о камни, накатывают на сверкающий песок. Пологая дуга пляжа тянется на многие километры, а может и десятки, сотни километров — оба конца теряются в полупрозрачном мареве. И звук прибоя, приглушенный, словно доносящийся сквозь толстое стекло; впечатление было удивительно правдоподобным, Элия почти ощутила на губах привкус морской соли. Свежий ветер раскачивает высокие, с перистыми листьями деревья, очень похожие на пальмы, однако небо за ними имеет странный сиреневатый оттенок.

— Нравится, Ваше Высочество? Простой, естественный вопрос, но даже в нем чувствуется высокомерие, снисходительность.

— Очень нравится. Но это, увы, не Земля. Классический, стабильный пляж, я такие видела только на картинках.

Этот раунд мы, с Божьей помощью, выиграли.

Элия села за стол с твердым намерением держаться уверенно и независимо. Ну достаточно независимо. Она старалась не вспоминать, что директор Хаббард вполне способна съесть на завтрак какого-нибудь президента, в сыром виде, и закусить парочкой генералов.

За столом собралось шесть человек, в том числе — Элия, Джетро и пара его прихлебателей, которые сидели не раскрывая ртов, как и положено таким пустышкам; Моалу оставили в приемной. Сперва единственной представительницей Института была сама Матушка Хаббард, но потом в кабинете появился доктор Грант Девлин.

Всемирно известный (пресловутый!) Король Разведчиков низко склонился и щекотнул руку Элии своими роскошными усами. И улы-ы-ы-ыбнулся. И окинул Элию почти таким же задумчивым, анализирующим взглядом, как несколько раньше — Седрик. Только желание, светившееся в серых глазах Седрика, было бессознательным, до странности невинным и даже приятным, а вот сейчас.., от ничем не прикрытой, ликующей похотливости Девлина у Элии мурашки пошли по коже. Рядом с этим типом даже Джетро — стыдливая девственница, теперь понятно, почему Кас советовал его остерегаться.

Ну, вроде бы все на месте. Сейчас начнется торговля, но это уже по Части Джетро, его проблемы. Ну а сперва — все как полагается: легкая светская беседа, вопросы о здоровье Пириндара, о Касе…

Какой, интересно, цвет пойдет этой двухметровой ручке от швабры, на что будут похожи красные, как стоп-сигнал, лохмы после хорошего парикмахера?.. И тут Элия увидела, что Агнес Хаббард хочет к ней обратиться.

— Звонок вашего брата не был неожиданностью. У нас редкостное изобилие миров второго класса, даже перебор. Последние три года они почти не попадались, а тут — словно плотину прорвало. Встает очевидная проблема, какой из них вы выберете.

Тибр!

— Сейчас мы снова используем названия рек. Исследованию подвергаются восемь миров — от Аска до Тибра. Грант, не мог бы ты кратенько описать их Ее Высочеству?

Серовато-голубой, решила Элия, под цвет глаз. Больших, круглых, широко расставленных нордических глаз.

Девлин улыбнулся от уха до уха, как только голова пополам не распалась.

— С высочайшим удовольствием! Все они, за исключением Рейна, являются короткопериодическими. Тут мне придется кое-что объяснить. Вследствие того, что как Земля, так и контактный мир находятся в движении, а определенные волновые функции должны совпадать по фазе, эффективный доступ ограничен короткими, периодически повторяющимися периодами — “окнами”. Вам все понятно, принцесса?

Элия кивнула. А если темно-синий? Темно-синий очень пошел бы к его лицу, нежно-розовому, как младенческая задница.

— ..Рейна оценивается приблизительно в восемь суток. Именно поэтому мы так рвемся показать его вам прямо сегодня — последний на этой неделе шанс. Кратчайший период у По — этот мир выходит на позицию с двадцатичетырехчасовыми промежутками, а окна уже начали уменьшаться. Выбрав По, вы поставите меня перед очень серьезной проблемой.

Девлин опять улы-ы-ы-ыбнулся.

— Доктор Девлин хочет сказать, — желчно прервала его Хаббард, — что нам не хватит времени, чтобы подробно обследовать По, а затем переместить туда нужное количество людей. По нашим оценкам, минимальное население жизнеспособной колонии — три тысячи.

Элия содрогнулась. Брать на себя ответственность за три тысячи человеческих жизней?

— Чем больше, тем лучше, — добавил Девлин; он ни на секунду не сводил с Элии мерцающих змеиных глаз. — На Этну мы закинули сорок тысяч.

— Омар?

Да, на Этну ушел Омар, пять лет тому назад. Веселый, вечно хохочущий Омар. Омар, смеявшийся всегда, надо всем, несмотря ни на что — пока не услышал зов. Подобно Элии, он выдержал пару дней безжалостно нарастающих мук, а затем уехал.

И какую же ничем не заполнимую брешь оставил его отъезд! Именно тогда, четырнадцатилетней девочкой, Элия впервые ощутила всю меру страданий, приносимых буддхи, впервые действительно осознала, что наступит день — и ей тоже придется уйти.

— Да, — подтвердила Агнес Хаббард; короткий взгляд голубых, как арктический лед, глаз был подобен выпаду фехтовальщика, — принц Омар. Мы смело можем считать, Ваше Высочество, что он жив, а колония процветает. В его случае у нас нет никаких оснований предполагать обратное.

Элия снова содрогнулась:

— А иногда — бывают?

Хаббард поджала губы и чуть помедлила.

— С того времени, как к работе подключилась ваша семья, — нет. — Она говорила осторожно, тщательно взвешивая каждое слово. — Такое случалось в ранних попытках, когда мы еще не подозревали, на какие грязные проделки способна природа. Вот, скажем, Дуб — вы слышали об этом случае.

— Отец Сед.., ваш сын?

Старая, всем известная история. Интересно, проронила ли тогда Хаббард хоть слезинку? Тогда — и вообще когда-нибудь?

— Да, мой сын. Мы находились почти на самом конце струны. Пересадка прошла успешно — шесть с половиной тысяч людей и все припасы. И тут лабораторные анализы показали чрезмерную концентрацию органических антимонидов. Антимоний — или, попросту говоря, сурьма — это элемент, похожий на мышьяк. Такой же токсичный.

Несколько секунд тяжелой, душу выматывающей тишины.

— И вы не могли их вернуть. — Слова Элии звучали то ли вопросом, то ли утверждением.

— Не было времени.

Может быть, эта холодная, как нержавеющая сталь, женщина меня испытывает? Иначе — откуда эта клиническая бесстрастность?

— Было еще два окна, по несколько минут каждое. Мы послали колонистам результаты анализов, послали оборудование и материалы — все, что могло им хоть как-то помочь. Затем контакт прервался. Возобновить контакт не удалось. Так случается каждый раз — потеряв мир, мы не можем найти его снова. Вы, вероятно, знаете, что все наши поиски идут почти наугад, почти вслепую.

Или она меня пугает — или хочет оценить степень моей уверенности.

— И они неизбежно отравятся?

— Да. Разве что загрязнение окажется локальным и они сумеют перебраться в другой, свободный от сурьмы район. За недостатком времени мы обследовали всего лишь крохотную часть этого мира.

— Но у вас все-таки было время попрощаться. — Элии очень хотелось разбить непроницаемый металлический фасад. — Почему вы не спасли хотя бы своего сына? И его жену.

— Я пыталась. Конечно же, я пыталась! Они отказались покинуть товарищей.

И снова — абсолютная бесстрастность, разве что чуть окрашенная презрением к дуре, задающей дурацкие вопросы.

— Так, значит, сегодня, когда вы сообщили, что в ходе проводившихся Институтом исследований погибло восемьдесят шесть человек…

— Истинное число неизвестно — и никогда не будет известно. — По лицу Агнес Хаббард скользнула жутковатая улыбка. — После утраты контакта часть поселений неизбежно должна погибнуть. Строго говоря, это — массовые убийства, а я — одна из величайших в истории преступниц.

— Теперь вы понимаете, Ваше Высочество, насколько важно исследовать предлагаемые вашему вниманию миры со всей возможной тщательностью. И сделать это как можно скорее. — Ну почему, почему у этого Девлина такой отвратительный, сальный голос? — Нил можно отбросить. Мир третьего класса, способный заинтересовать разве что ученых. Ориноко выглядит многообещающе, очень, очень многообещающе. Лично я склонен думать, что По безнадежен — слишком мало времени. И даже откинув По, мы столкнемся с серьезной нехваткой оборудования и квалифицированного персонала.

— Тибр, — обреченно вздохнула Элия. — Это Тибр.

Джетро больно — и запоздало — пнул ее в лодыжку.

Хаббард переглянулась с Девлином, снова взглянула на Элию:

— Ты совершенно уверена?

— Абсолютно. Я видела список. Это название сверкает, шевелится. Старуха кивнула:

— Все сходится. — Сомнение, только что сквозившее в ее голосе, сменилось холодным удовлетворением. — Твой брат позвонил нам буквально через пару часов после установления контакта. Аск появился позже. Что ж, хорошо. Грант, лучшие силы нужно будет бросить на Тибр. Не забывая, конечно же, об остальных.

— Как знать? — Девлин ухмыльнулся во все тридцать два зуба. — А вдруг мы нарвались на два первоклассных мира сразу?

— Не исключено.

— В таком случае мне нужно отправляться в Кейнсвилл, и поскорее. — Элия с трудом подавила желание отодвинуть кресло и встать. — Чтобы ночью заняться Рейном, как вы хотели. Перелет меня сильно вымотал.

— Я надеялась с вами поужинать. А потом вы успеете на десятичасовой поезд.

Ловушка. И ведь все, стерва, понимает, буквально все — вон как губки-то свои тонкие изогнула, улыбается…

— Я думала, что поеду с Седриком, — сказала Элия.

— Подождите, подождите! — сердито ввязался Джетро. — Мы так и не успели договориться об условиях.

— Условия стали теперь стандартными, Ваше Высочество, — пожала плечами Хаббард. — Вы отбираете первые пять сотен, мы отбираем следующие пять тысяч… Выясним, какой из ППО будет заселяться — продолжительность окон, частоту повторения, стабильность, — вот тогда и вернемся к этому вопросу. Грант, какое там у Тибра расписание?

Факты Девлин знал назубок:

— Предварительный контакт был установлен второго апреля. Первый четкий, сфокусированный контакт по полученным координатам состоялся пятого. Мы сразу же открыли файл по второму классу и забросили робби. Основные параметры очень близки к земным — и тяготение, и кислород, и температура. Мы считали Тибр вторым из основных кандидатов, вслед за Ориноко. Очередное окно ожидается завтра, около полудня.

— Восход или заход? — поинтересовался Джетро.

— Еще не выяснено. — Девлин одарил Элию еще одной высокомерной ухмылкой. — Он спрашивает, как ведут себя окна. Удлиняются они или сокращаются.

— Знаю.

Ну кому, кому все это интересно? Другое дело сам Тибр — мысль о завтрашнем свидании с этим миром была для Элии как глоток воздуха для утопающего. Но больше всего ей хотелось, во всяком случае — сейчас, броситься на поиски некоего длинного и неуклюжего подростка. Ей хотелось взять его за руку. Она сходила с ума. Он отправлялся в Кейнсвилл четырехчасовым поездом.

Джетро сжигал ее ненавидящим взглядом. Бедняга Джетро.

— Мы подготовим все, какие есть, телеметрические хреновины, — пообещал своей начальнице Девлин. — Ну и конечно, полномасштабную экспедицию. Я разберу эту планету по камешку.

Доктор Хаббард встала из-за стола. Легко и изящно — было невозможно поверить, что этой женщине семьдесят пять лет.

— Именно этого я от вас и ожидаю. Совещание закончено, я благодарю всех присутствующих, а с вами, принцесса, мне хотелось бы поговорить еще, один на один.

Так что не сомневайтесь, кто именно здесь царствует. И наплевать на всех принцесс со всеми их тысячелетиями королевской генеалогии.

— Подождите! — Джетро настолько разошелся, что даже стукнул кулаком по столу. — Мы должны обсудить проблему беженцев. К вашему, директор, сведению, Банзарак — страна маленькая и очень бедная. Он испытал тяжелейшие потрясения. Согласен, многие из его граждан получили возможность эмигрировать в лучшие миры — но в то же время сам он принял непропорционально большое количество беженцев из других стран. Сейчас в наших лагерях сосредоточилось до миллиона человек. Их численность превысила численность коренных жителей страны! Согласен, Институт оказывает нам щедрую помощь, однако далеко не каждую проблему можно разрешить при помощи денег.

Агнес Хаббард нахмурилась, словно кардинал, услышавший речи еретика, — Крайне важно, — еще громче заговорил Джетро, — чтобы на этот раз именно лагеря Банзарака сформировали всю квоту беженцев, отбираемых для переселения. Мы не имеем больше возможности…

— Побеседуйте об этом с доктором Уитлэнд, — безжалостно оборвала его Хаббард. — Еще раз повторяю: с деталями лучше подождать до получения исчерпывающей информации.

Джетро попытался сказать что-то еще, но могучая рука Девлина уже помогала ему подняться со стула. Волей-неволей министр удалился из кабинета, сопровождаемый своими прихлебателями, так и не проронившими за все это время ни слова. Дверь кабинета закрылась. Оставшись со всемогущей Хаббард один на один, Элия почувствовала себя мошкой, запутавшейся в паутине.

Директор села на свое место и задумчиво взглянула на дверь.

— Ваш друг выказывает похвальное сострадание к беженцам, — вздохнула она.

— У него большие амбиции, — равнодушно пожала плечами Элия.

На лице Хаббард появилось нечто вроде искреннего веселья; мелькнули и тут же пропали еле заметные следы морщин, удаленных хирургами-косметологами.

— И как же далеко простираются эти амбиции? Уж не входите ли, часом, в их сферу и вы?

— Да.

— Ну надо же! — Хаббард скептически покачала головой. — Расскажите мне поподробнее.

— Доктор Джар имеет большую поддержку в лагерях, — хмуро начала Элия, — и в сельской местности. Если он сумеет обеспечить большие контингенты и оттуда и оттуда.., а ведь все остальные будут раздроблены, так ведь? Много мелких групп из самых различных мест.

— Так значит, — снова улыбнулась Хаббард, — он обеспечивает себе большинство. И он считает, что такое, хотя бы относительное, большинство плюс супруга королевских кровей…

Элия невольно улыбнулась:

— Совершенно верно.

— Думаю, ваш друг не очень понимает, с какими именно проблемами предстоит ему столкнуться.

— Пожалуй, да, — кивнула Элия. — А что вы хотите, он же типичный уроженец трущоб — хитрый, но очень ограниченный. Он не в силах представить себе мир, не втиснутый ни в какие рамки. Джетро не понимает, что люди, имеющие право выбора, ни за что не согласятся жить под властью демагогов.

В пионерских поселениях не бывает и не может быть ни королей, ни диктаторов, разве что некое подобие выборных старейшин, да и то редко. Любой человек, пытающийся захватить власть, мигом окажется вождем без ведомых.

И тут Элия осознала, что дальше речь пойдет о ней самой — именно ее хотела оценить Агнес Хаббард, а никак не Джетро.

Она опустила глаза и приказала себе повнимательнее следить за своим языком.

На ковре под столом — лысые пятна, протертые ногами бессчетных посетителей за долгие, видно, годы. Простая, почти аскетичная обстановка кабинета плохо вяжется с масштабом могущества хозяйки, директора всемирно известного Ми-квадрата.

— Ваше присутствие на сегодняшней пресс-конференции стало для меня большим сюрпризом, Ваше Высочество.

Никогда еще Элия не чувствовала себя такой беспомощной, такой зависимой от чужой, ничем не ограниченной власти — никогда, разве что в полузабытом детстве, в обществе огромных всесильных и всезнающих взрослых. Эта опасная старуха может сделать все, что захочет, — не только может, но и сделает. Элия сидела, опустив голову, и молчала.

— Что заставило вас прийти? Интуиция? Элия кивнула.

— А каким, хотелось бы знать, образом связан с этим мой внук?

— Вы отвратительно с ним обращались. Элия сделала над собой усилие и встретила взгляд холодных, как у василиска, глаз.

— Да, я обращалась с ним отвратительно. Но вы-то здесь при чем?

— Не знаю. Это имеет для меня значение, но я не знаю — какое именно.

Агнес Хаббард слегка прищурилась и плотно сжала губы.

— Зачем это все? — Раз начав, Элия не могла уже остановиться. — Вы что, подвергали его испытанию?

Старуха рассмеялась — точнее, издала негромкий звук, отдаленно похожий на смех.

— Испытанию? Для него это не испытание, а так, забава. Вы поняли слова про семнадцатый этаж?

Элия молча покачала головой.

— Прошлой ночью Седрика занесло в очень опасное место. Утром доктор Багшо нашел его и спас, однако в процессе спасения ему пришлось сбросить этого красавчика из окна, с высоты в сорок пять метров. Он был закован в бронированный ящик, однако впечатление, естественно, было сильным — из тех, которые превращают человека в слюнявого, отчаянно визжащего идиота. Седрик же, как мне сообщили, только пожаловался, почему его сбросили, не предупредив заранее.

— Так вы что, именно это и хотите сделать — превратить его в слюнявого идиота? То, что произошло днем, на пресс-конференции, очень напоминало вторую попытку.

Хаббард улыбнулась. Пыл, с которым говорила Элия, откровенно ее забавлял.

— Нет, с Седриком такое не выйдет. Время вытекало прямо из-под пальцев, еще немного — и поезд уйдет. Уйдет без нее. И все равно Элия не удержалась от вопроса:

— Почему вы так думаете?

— Длинная история. Может быть, вы хотите кофе? Или вина?

Старая ведьма видела, что Элия почти дрожит от нетерпения, — и откровенно над ней издевалась.

— Нет, спасибо.

— Ну так вот. Все, рассказанное мной Седрику, — чистейшая правда. Его зачала от моего сына Рита Фосслер Диксон. Оплодотворенную яйцеклетку извлекли из материнской матки и заморозили. Самая рядовая операция. Затем родители Седрика переселились на Дуб и почти наверняка погибли. В большинстве случаев наши клиенты попросту исчезают, но для Джона я заранее заготовила легенду о лопнувшей струне и потерянной экспедиции. Так делается для всех, чье отсутствие может быть замечено общественностью.

Точно так же поступала королевская фамилия Банзарака. Омар “утонул на рыбной ловле”. Через несколько дней Кас выберет какую-нибудь подходящую авиационную катастрофу — или пожар в гостинице, — после чего в стране будет объявлен траур по Элии.

— Ирония судьбы. Джон умер, а я совершила единственный, пожалуй, сентиментальный поступок в своей жизни — зародыш разморозили и вырастили in vitro

. — Тонкие губы Агнес Хаббард снова изогнулись в опасной, как лезвие бритвы, улыбке. — Глупый порыв? Вам, вероятно, кажется, что я чувствовала себя перед Джоном в долгу?

— Не думаю, чтобы мое мнение по этому вопросу представляло хоть какую-нибудь ценность.

— Или интерес. Как бы там ни было, Седрика оживили и вырастили.

— Вырастили в питомнике!

— Не делайте поспешных умозаключений! — Голос Хаббард звучал резко, как щелканье бича. — Мидоудейл — далеко не самое худшее для ребенка место. Очень пристойный детский дом, в стране таких раз-два и обчелся. Его услугами пользуются многие знаменитости, опасающиеся за жизнь своих отпрысков. Дети растут в здоровой обстановке, проводят много времени на открытом воздухе — в пределах, допускаемых современным климатом.

— Многие? — Вспышка гнева заставила Элию забыть обо всякой осторожности. — А остальные? По большей части там воспитываются клонированные дети, так ведь? Выращенные на мясо, на запасные детали! И вся эта “здоровая обстановка” создана с единственной целью — получить для пересадки максимально жизнеспособные органы!

— Ну и что? — равнодушно пожала плечами Агнес. — Органы, если покупать их на рынке, стоят бешеных денег. К тому же всегда остается опасность отторжения. И болезней. За детьми очень хорошо ухаживают.

— Физически! — яростно выкрикнула Элия. — Только физически! Их хорошо кормят, выводят на прогулку — как коров или лошадей! И в то же время искусственно сдерживают умственное развитие. Вы чуть не получили Нобелевскую премию — а ваш внук, скорее всего, не умеет даже читать.

Элия чувствовала, что на этот раз ей удалось пробить ледяную броню всемогущей собеседницы.

— Его отец не нашел себе лучшего занятия, чем меряться силами с крупным рогатым скотом. — Голос Хаббард звучал ровно и спокойно, разве что чуть тише прежнего. — Я уже говорила вам, что Седрик — плод моего глупого, случайного порыва. Белье Джона я выкинула на помойку. Следуя логике, то же самое нужно было сделать и с этим плодом его репродукционных органов.

Ну что, что ответишь такой женщине, говорящей такие вещи?

Хаббард откинулась на спинку и несколько секунд изучала лицо Элии.

— Эта ваша пресловутая интуиция.., вы слыхали когда-нибудь про ГПЛ?

— Нет.

— Это — довольно новая методика. Генетический прогноз личности. Анализируя генотип, можно получить оценку будущего характера человека.

— Надежную?

— До определенной степени. Три года тому назад мне вдруг взбрело на ум проанализировать ДНК Седрика.

— И что?

— Очень высокие показатели по интеллекту, общительности и некоторым менее значительным характеристикам. Низкий уровень амбиций. Крайне низкая агрессивность.

Даже разъяренный, Седрик почти не возвышал голоса. Элия не могла представить себе его причиняющим кому бы то ни было боль.

— Нежный великан!

— Сентиментальные глупости. Я говорю о строгих научных фактах. Так вот, наиболее примечательным элементом построенного психопрофиля была цепкость. Тут цифра оказалась на верхнем пределе экспериментальных возможностей, методику буквально зашкаливало.

— Цепкость?

— Условное название комплекса, состоящего из настойчивости, целеустремленности, обыкновенного ослиного упрямства.

— Отвага? Почему не назвать это прямо — “отвага”?

— Я не понимаю этого слова. Неоднозначный термин, не поддающийся научному определению.

Элию так и подмывало съехидничать. Хуже того — она не устояла перед соблазном.

— Вы не понимаете — зато я прекрасно понимаю. Так что же там насчет “цепкости” Седрика?

— Я сразу задумалась — не растрачивается ли попусту ценный материал?

Господи Боже! Неужели эта женщина органически не способна думать о своем внуке как о человеке?

Агнес Хаббард почти беззвучно хохотнула; казалось, она услышала мысль Элии.

— Я уже говорила, что возможности ГПЛ ограничены — наследственность определяет в человеке многое, но далеко не все. Каждый из нас формируется под воздействием окружающей среды. Обычно считается, что природа и воспитание определяют окончательные характеристики личности приблизительно в равной степени.

— Но кто же может описать среду числовыми параметрами? — Элия даже не пыталась скрыть свой скептицизм.

— В данном случае это возможно, — уверенно кивнула Хаббард. — Методика разработана очень подробно, под личным наблюдением доктора Уитлэнд — очень полезный инструмент для проверки поступающих к нам на работу. К тому же Седрик вырос в обстановке, резко отличающейся от обычной. Мы смоделировали воспитание в закрытом учебном заведении, при почти полном отсутствии стимулов, и получили ИПХ, интегральный прогноз характера.

— Так что же получилось в конечном счете?

— Крайне любопытные результаты, крайне любопытные. — Бабушка обсуждала своего внука абсолютно бесстрастно, словно лабораторного кролика. — Судя по всему, такое воспитание развивает уверенность в себе, привычку полагаться на свои и только свои силы. Его фактор цепкости взлетел еще выше.

— И что же из этого следует?

— Из этого следует, что я могу подвергнуть Седрика Диксона Хаббарда любым испытаниям, ничуть не опасаясь превратить его в слюнявого идиотика. Скинуть его из окна? Пустое дело. Напустить на него кровожадную толпу? Почему бы и нет? У него колоссальная цепкость, он выдержит все, что угодно. Не переставая функционировать. Он практически неуязвим — да вы и сами были тому свидетельницей.

Элию мутило, на языке вертелись резкие, злые — и опасные — слова. Уйти, уйти отсюда, пока не поздно. Она встала.

— Я еду в Кейнсвилл. Сейчас. Хаббард осталась сидеть. В холодных, серо-голубых глазах поблескивало легкое презрение.

— Ты, девочка, так и не осознала самое главное.

— Что именно?

— Седрик мне нужен, у меня есть на него виды. Он — пешка, но пешка довольно важная.

Элия тяжело оперлась на спинку только что покинутого стула и взглянула в ненавистные, издевательски сощуренные глаза отвратительной старухи.

Взбесилась, совсем тетка взбесилась. Смирительная рубашка по ней плачет.

— Пешка, которой вы решили пожертвовать?

— Возможно.

— Буквально? Пожертвовать — в самом буквальном смысле? Убить?

— Это уж как получится, — безразлично пожала плечами Хаббард. — Я играю по-крупному. Тут, дорогая принцесса, главный стол, ставки по доллару не принимаются. А всякие там чувства-сантименты и того доллара не стоят. Именно это я и хочу вдолбить тебе в голову. Так что не связывайся ты с моим внуком, для своего же спокойствия.

— Я еду в Кейнсвилл.

— Подожди, я еще не закончила. У меня есть вопрос. Эта самая ваша наследственная интуиция — если верить рассказам, — она просто предупреждает вас об опасностях?

Элия знала, что будет дальше. Знала и молчала, делая вид, что не поняла вопроса, приняла его за утверждение.

Хаббард нахмурилась:

— Ну так что? А самообеспечиваемость?

— Само — что?

— Слушай, милая, не нужно тут дурочку из себя строить. Помогает ли ваша наследственная интуиция выбирать брачного партнера? Партнера, обеспечивающее продление и усиление этой самой интуиции.

По мнению Каса — да. Элия неуютно поежилась.

— Если да, тогда я тоже являюсь пешкой, марионеткой своего буддхи, и все, сказанное мною на этот счет, может оказаться ложным.

— Понятно, — задумчиво протянула Хаббард — и тут же оскалила нижний ряд зубов в самой отвратительной из отвратительных своих улыбок.

— Ну что ж, принцесса, пользуйся моим внуком, пока есть такая возможность. До чего же смешно было смотреть, как ты поминутно его лапала. Но не забывай, что все эти игры скоро кончатся. Надолго ты его не получишь, и не надейся. Он не поедет с тобой ни на Тибр, ни на какую другую планету. Он принадлежит мне, со всеми своими потрохами.

Она поднялась из-за стола — высокая, тонкая и прямая, опасная, как стальной клинок.

— Вот получишь от меня мир — и разыгрывай из себя, сколько душе угодно, Моисея в юбке, веди свой народ в землю обетованную. А Седрик останется здесь. Он мой — это я вызвала его к жизни.

— Вы сошли с ума.

— Многие говорили мне это, очень многие. Вот только мало кто из них дожил до сегодняшнего дня.

Институт имел собственную ветку трубы, соединенную с основной магистралью, и собственную станцию. Безостановочные экспрессы, курсирующие между Центром и Кейнсвиллом раз в два часа, причиняли уйму неудобств всем прочим пользователям важной транспортной артерии.

Элия появилась на платформе минут за десять до отправления, красная и запыхавшаяся после совершенно излишнего финишного броска. Предмет ее поисков — сопровождаемый непременным телохранителем — скромно стоял среди прочих отъезжающих, будничный и незаметный, как жираф в крольчатнике. На нем было светло-голубое пончо, всклокоченная рыжая шевелюра превратилась в аккуратные волны каштановых волос. Двери только что открылись, Седрик глазел на прибывших пассажиров, а потому не заметил Элию, пока та не оказалась совсем рядом. Тогда он посмотрел вниз и расцвел счастливой улыбкой.

Сердце Элии подпрыгнуло — но тут же упало в вязкое болото жалости и вины. Ну конечно, иначе и быть не могло! Бабушка врала ему, предавала его, приемные родители оказались пособниками убийц, чуть не вампирами, все его друзья зверски умерщвлены — ну разве после всего этого устоишь перед хорошенькой девушкой, которая ласково разговаривает, улыбается и строит тебе глазки? Если Седрику и вправду девятнадцать, он младше ее максимум на восемь месяцев, а может и не младше, а чуть старше. Он выше ее на добрых сорок сантиметров. И все равно он ребенок, не в меру огромный — но ребенок.

— Это ничего, что я в рабочей одежде? — робко, чуть ли не виновато улыбнулся Седрик. — Я такой длинный, и у них там на складе не нашлось…

— Все, что угодно, лишь бы не тот зеленый! И синий тебе идет.

Седрик покраснел — чего, собственно, и следовало ожидать.

Элии заметно полегчало, от одной его близости — чего тоже следовало ожидать!

Она почти ненавидела себя — за то, что использует этого мальчика как лекарство, как противоядие.

В довершение всего Седрик смущенно протянул ей красную розу, извлеченную откуда-то из-под пончо.

Господи! Да я же ничем не лучше этой бешеной суки, его бабки!

Институтские вагоны были значительно чище и удобнее обычных, кроме того, заместитель директора обладал определенными привилегиями. Тут же выяснилось, что почтенного возраста ученые, шустро оккупировавшие купе-люкс, считают себя фигурами более значительными, чем какой-то там мальчишка. Багшо терпеливо объяснил им ошибочность такого мнения. Убедившись в бесполезности слов, он вывел почтеннейшего из старцев за ухо, остальные покорно потянулись следом. Когда Джетро сделал попытку примазаться к Элии, Багшо пригрозил обрить ему бороду — при помощи бластера. Элия была почти уверена, что эта замечательная идея исходит от самого немца, не от Седрика, но и Седрик явно радовался возможности получить принцессу в единоличное свое распоряжение.

Купе было попросторнее прочих, но даже и здесь ноги новоиспеченного администратора умещались с большим трудом; когда разгон закончился, он откинул спинку кресла, вытянулся и взгромоздил непомерно огромные ступни на противоположное сиденье. Элия убрала разделяющий их подлокотник, однако робкий ее сосед то ли не заметил этого, вполне прямолинейного, приглашения, то ли заметил, но не поверил своим глазам; никаких поползновений с его стороны не последовало. К счастью, сама уже близость Седрика облегчала страдания Элии.

Вообще говоря, магнитный поезд, передвигающийся в вакууме со скоростью тысячи миль в час, гарантировал абсолютно спокойную, безо всяких толчков и тряски, поездку — более даже спокойную, чем полет на борту гипера. Кейнсвиллский экспресс являлся исключением, так как он мчался без остановок по трассе, спроектированной для движения с остановками. Здесь были повороты — очень, конечно же, плавные, однако не рассчитанные на максимальную скорость поезда, кое-где центробежная сила оказывалась прямо сокрушительной. В первый раз Седрик приложил поистине героические усилия, чтобы не навалиться на титулованную соседку, однако при обратном повороте эта самая соседка попросту расслабилась — такой сигнал воспринял бы и последний идиот. Седрик обнял Элию огромной своей лапищей, его плечо оказалось очень удобным подголовником — разве что малость жестковатым. Далее они раскачивались вместе.

Именно этого и не хватало Элии. Длинная рука, обхватившая ее за плечи, служила надежной защитой от голодных призраков. Страдание не просто стихло, а исчезло совсем — она ехала в Кейнсвилл, прижималась к Седрику Хаббарду и впервые за много дней чувствовала себя спокойно. Никто не сумел еще объяснить природу сатори, поэтому Элия и сама не понимала происходящего; она облегченно вздохнула, почувствовав, что вот такой, как сейчас, близости вполне достаточно. Судя по всему, буддхи не собиралось принуждать ее к прямому соитию. И слава Богу, ведь затащить Седрика в постель — это очень напоминало бы совращение малолетних.

Экран коммуникатора симулировал окно, показывая виды местности, под которой мчался вагончик, но никого эти виды не интересовали. Элия расспрашивала Седрика про Мидоудейл, искренне восхищалась разнообразием приобретенных им навыков — хождение по следу, и стрельба, и скалолазание, и каноэ, и верховая езда, и уход за скотом. Список мог оказаться даже длиннее, но Седрик застеснялся и начал спрашивать про Банзарак.

— Нелепое, карликовое королевство, — пожала плечами Элия. — Такое маленькое, что в нем, как шутит Кас, не поставишь даже порядочную оперетку. Если верить легенде, его основал некий индийский князек, буддист, бежавший от преследования брахманов. Крайне сомнительная история. Ну каким, спрашивается, образом мог он добраться до Борнео, в те-то времена?

— В какие времена?

— Одному Богу известно. Хронология вся перепутана, ясно одно — это было еще до того, как Рим стал империей. Письменные источники сохранились только за последнее тысячелетие…

— Только?

— Ну, чуть побольше. Самые из них ранние датируются девятым веком, если по европейскому летосчислению. Но когда бы там ни образовалось наше королевство, с того самого времени и по сей день мы умудряемся сохранять свою независимость.

— Каким образом?

Скорость и точность его реакции поражали. За невежеством Седрика скрывался острый ум, детская наивность позволяла ему забрасывать Элию бесчисленными вопросами.

— Наши султаны были весьма сообразительны.

— А принцессы — прекрасны?

— Да, и иногда это приходилось очень кстати. Она рассказывала, как гибнет Банзарак, заливаемый неумолимо поднимающимся океаном, как страдает он от болезней, голода, ультрафиолетовой радиации, как опустошают его орды беженцев — эта чума двадцать первого века. Элии не хотелось говорить о себе, однако Седрик буквально лип к ней со своими хитрыми, въедливыми вопросами. Мало-помалу она рассказала ему гораздо больше, чем собиралась, — и о жизни в Банзараке, и о путешествиях, и даже об учебе.

— Но в общем-то я вроде тебя, — добавила Элия. — Ни докторской степени, ни, если правду говорить, магистерской. Стыд, да и только! Этакая себе интеллектуальная пчелка, перепархивающая с цветка на цветок, подхватывающая то там, то сям крупицы знаний.

— Диетология, — начал перечислять Седрик, — химия почвы, морская биология, метеорология — а что еще?

— Да вроде и все.

— А генетика?

Врать было бесполезно — Седрик не мог не почувствовать, как она вздрогнула.

— Как ты угадал?

— Да так, очень подходит к этому списку. Паразитология?

— Седрик! Откуда ты знаешь?

Детское лицо расплылось в довольной улыбке.

— Клубы первопроходцев. Я смотрел про них по телевизору. Рекомендуемый список навыков очень похож на твою учебную программу. Только принцессе-то все это зачем?

— А ты тоже не признавался в одном своем навыке, я сама догадалась. Искусство перекрестного допроса.

Элия сунула руку ему под пончо и крепко ущипнула.

— Ой! — вскрикнул Седрик. — Еще раз, пожалуйста — только пониже.

Вот тебе пожалуйста — ребенок, не боящийся стать жертвой насилия. Не только не боится — сам напрашивается. Элия торопливо отдернула руку.

Появился служитель с подносом. Еле живая от усталости, Элия взяла кофе, а Седрик опустошил три больших стакана молока. Седрик следил краем глаза, как ест Элия, и старательно копировал ее манеры. Кто-то успел подстричь ему ногти.

Потом они опять разговаривали. Седрик сказал, что мечтает выучиться на разведчика, папа вот тоже хотел, но не успел, так и погиб стажером. Элия не стала передавать ему рассказанное Агнес Хаббард.

— Может быть, — сказал Седрик, — если я хорошо справлюсь с этой бабушкиной связью с общественностью…

Он замолк и погрузился в совсем не характерную для себя задумчивость.

Цепкость, подумала Элия. За одни сутки он вынес несколько потрясений, каждое из которых сломало бы почти любого зрелого мужчину.

Затем подсознанию Элии надоело без толку пережевывать некую проблему, и оно выбросило эту проблему на поверхность — разбирайся сама.

— Ты купил розу, — сказал Элия. — Откуда ты знал, что я тоже поеду этим рейсом? Седрик густо покраснел и улыбнулся:

— Я знал, что бабушка просит тебя посмотреть на какой-то “Рейн”. Легко догадаться, что это — планета, то есть ППО. А значит, ты поедешь в Кейнсвилл, трубой. А что этим самым рейсом — так этого я не знал..

— Если бы я не пришла, ты бы что, ждал следующего?

Седрик покраснел еще сильнее и кивнул.

А не пришла бы на следующий — ждал бы и дальше. Втюрился мальчик.

В дверь просунулась лысая голова Багшо:

— Вечерний выпуск новостей. Посмотрите, предыдущий был — чистый отпад. И где они только берут таких придурков?

Багшо широко ухмыльнулся и начал закрывать дверь.

— Подожди! — вскинулся Седрик. — А было что-нибудь про гостиницу, про “Президент Линкольн”?

— Нет, — удивился немец. — А что, разве должно что-то быть?

Седрик обиженно надул губы, но тут же отошел и приказал телевизору переключиться на 5СВС. Они захватили самый хвост комментариев Питера Квентина, а затем — репортаж о той самой катастрофической пресс-конференции. Все выглядело именно так, как и ожидала Элия, — Агнес вела себя как сумасшедшая, Седрик, чье потрясенное лицо белело над головами разбушевавшихся репортеров, напоминал ребенка, забравшегося на стол, чтобы спастись от кровожадной толпы мятежников. Репортаж обрывался сразу после того, как Седрик признался, что не имеет образования, — и перед тем, как он спросил журналистов, чего же они, собственно, от него хотят. Откровенное жульничество, но чего же еще можно от них ожидать?

— До настоящего момента, — сообщил миру мрачно ухмыляющийся Питер Квентин, — директор Хаббард так и не опровергла оценку образовательной подготовки внука, данную им самим. По имеющимся у нас сведениям, прочие заместители директора зарабатывают порядка двухсот тысяч гекто в год. Весьма неплохо для начала, весьма! За оценкой этого — крайне, вы согласитесь, экстраординарного — служебного назначения мы обратились к хорошо известным вам…

Седрик фыркнул и приказал телевизору заткнуться. И то верно, улыбнулась про себя Элия, хватит ему на сегодня.

— Бешеные деньги, — сказал он. — Знай я про это раньше, купил бы тебе две розы.

— Правильно, — улыбнулась Элия, — транжирь их направо и налево.

Она взяла руку Седрика, тронула ее губами и уложила на прежнее место.

Интересно, стоят ли тут подслушивалки? Скорее всего — да.

— И что же ты намерен сказать им завтра, на обещанной встрече?

Лицо Седрика вспыхнуло энтузиазмом:

— Я вот тут придумал… Ведь чего эти мужики хотят, романтику ведь всякую, верно? Необычайные приключения отважных разведчиков на мирах второго, даже третьего класса. Система без труда отберет весь этот материал и перекачает в подсистему, совершенно отдельную от основной.

Было видно, что он очень гордится своей идеей.

— Ну и чем же это поможет? — осторожно поинтересовалась Элия.

— Все это можно устроить с односторонней связью! Оператор, работающий с подсистемой, не будет иметь выхода в Систему. Вот так точно было сделано у нас в Мидоудейле, для малолеток, чтобы они не курочили файлы в главном компьютере.

Элия задумалась.

Судя по всему, Седрик ожидал с ее стороны большего энтузиазма.

— Ну конечно же, можно подкинуть туда биографии разведчиков и всякое в таком роде.

Ничего из этого не получится. За одну ниточку можно распустить целый шарф. Хороший палеонтолог по одной кости может реконструировать все животное. Получив информацию о проводимых Институтом исследованиях, журналисты быстренько докопаются до всех секретов Агнес Хаббард — компьютеры очень сноровисты по части такого анализа. Именно поэтому Хаббард и сражается столько лет с журналистами, держит против них жесткую круговую оборону.

Но Элия не могла рассказать всего этого Седрику, не раскрыв основного секрета, — и не потому, что это запретила Хаббард, а из-за слов, которые он произнесет в ответ: Возьми меня с собой.

А он никуда отсюда не уйдет, приказы директора не обсуждаются.

— На первый взгляд, вроде бы и ничего, — сказала Элия. — Только хочешь, я дам тебе совет?

— Пожалуйста.

— Никому на этом сборище ничего не обещай. Слушай — и все. Ведь именно для этого оно и организовано — чтобы выслушать их претензии и пожелания. И не делай никаких заявлений, не согласованных предварительно с бабушкой.

Лучше бы, конечно, получить от нее письменные указания — но ведь и это мало чем поможет, так что не будем зря засорять ему голову.

Седрик задумался.

— Ты думаешь, она может подставить мне подножку? — спросил он через несколько секунд.

— Боюсь, что да.

— Вот и мне так кажется, — вздохнул Седрик. — Не понимаю, зачем она так со мной?

Элия тоже не понимала. Самым легким объяснением было помешательство. Агнес Хаббард погубила своего сына — и теперь наказывает за это своего внука.

Но если Хаббард сошла с ума, как долго сможет она сохранять контроль над Институтом? Успеет ли Элия уйти на Тибр — или все рухнет раньше?

***

Где-то перед рекой Святого Лаврентия трасса выходила на поверхность — оставаясь, разумеется, в вакуумной трубе. Седрик попытался вызвать на экран коммуникатора внешний пейзаж.

— Запрашиваемый материал отсутствует, — откликнулся коммуникатор.

— Почему?

Ответа не последовало — видимо, вагонная система не умела вести такие сложные разговоры.

— Да там просто не на что смотреть, — сонно пробормотала Элия. — Ну кто же будет ставить камеры ради голых скал и булыжников?

Она чуть поерзала, устраиваясь поудобнее… Элия вздрогнула, проснулась и увидела над собой широкую улыбку.

— Я что, уснула?

— На целый час.

Она выпрямилась и стала растирать себе шею. Как правило, такой вот кратковременный, в неудобной позе, сон приводил Элию в кошмарное состояние, но сейчас она чувствовала себя значительно бодрее и спокойнее, чем час назад. Да, поспать было очень кстати.

— У тебя же рука, наверное, не шевелится!

— Гангрена гарантирована, — счастливо улыбнулся Седрик. — Ерунда, они у меня длинные, разрежу вторую пополам, пересажу — вот и будут две нормальные.

Ехать осталось всего ничего — по экрану неслись виды Кейнсвилла, ничем иным этот комплекс быть не мог. Главный оплот Института представлял собой впечатляющее зрелище. Все его сферические купола и тарелочные антенны, загадочные башни и кольцевидные структуры казались деталями единого, слаженно работающего механизма, огромного, как целый город. Неземной пейзаж, бред перепившегося инопланетянина.

— Это все симуляция, — сказал Седрик. — Липа. Снимается вроде с воздуха, видишь? А ведь над Кейнсвиллом летать невозможно, из-за энергетических пучков. Там даже нет аэропорта.

Вместо ответа Элия сладко зевнула.

Некоторые обманы удаются по причине самой уже своей чудовищности, нелепости. Если каждому доступна только очень малая часть картины — никто не поймет ее в целости. Как любит говорить Кас, слон, сидящий на стеклянной крыше, не видим для обитателей дома.

Торможение, сообразила наконец Элия. Вот почему я проснулась.

Поезд прибывал в Кейнсвилл.

Глава 12

Кейнсвилл, 7 — 8 апреля

Вскоре по прибытии в Кейнсвилл Элия сделала тревожное для себя открытие. Догадка могла бы прийти и гораздо раньше, просто не было времени остановиться и подумать.

Остановишься тут, подумаешь. Одетые в красное немцы пропихнули ее через контроль, почти не подвергая проверкам. Они сообщили Элии, что весь комплекс считается безопасной зоной, так что здесь не понадобятся никакие телохранители. У внутренних ворот ее встретил заместитель директора доктор Лайл Фиш. Элии этот тип не понравился. Губы его улыбались, а глаза, — прикрытые толстыми линзами очков, оставались мертвыми. Возможно, она просто была заранее против него настроена — Кас на полном серьезе утверждал, что от Фиша у него мурашки по коже, даже когда тот находится на расстоянии пятидесяти метров и его не видно. И что с Фишем связывают какие-то темные, на ухо рассказываемые истории о людях, таинственно исчезнувших в Кейнсвилле.

Фиш объяснил, что роль хозяина и проводника доверена Девлину, однако тот вынужденно задержался в Сампе и шлет искренние свои извинения. Элия молча возблагодарила нескольких богов сразу — за возможность провести пару часов с Седриком, а не с этим липким, непрерывно ухмыляющимся героем телевизионных шоу.

Затем ей представили молодого белокурого парня со свежим открытым лицом. Одетый в комбинезон разведчика, он слегка напоминал этакую повзрослевшую версию Седрика, но был при этом сантиметров на тридцать ниже, раза в два шире и, скорее всего, несравненно хитрее. Фиш сообщил, что Абель Бейкер — именно так звали парня — поведет группу Элии на.., на ту планету, которую она выберет. Если Фиш либо Бейкер и знали, что местом назначения уже избран Тибр, они ни слова об этом не сказали — зато Бейкер наговорил невероятное количество слов буквально на все остальные темы, мыслимые и немыслимые. Он начал говорить сразу, еще пожимая руку Элии, и затем не смолкал ни на секунду. Нагловатый и слегка прихрамывающий, разведчик Бейкер с пулеметной частотой сыпал шуточками, которые сделали бы честь любому базарному торговцу гороскопами.

В общественном представлении, думала Элия, давно сформировался образ разведчика — победитель кошмарных чудовищ, сильный, отважный и немногословный. Этот красавчик вполне мог бы втюхать чудовищам недвижимую собственность — либо убедить их в несравненных преимуществах вегетарианства. Он не делал никаких пауз, не ждал ответов, так что с Элии свалилась тяжкая необходимость поддерживать беседу. Был и еще один положительный момент — заметив, что Элия почти валится с ног, Бейкер обошелся безо всяких на эту тему комментариев и сразу начал действовать. Он быстро — и даже вроде бы никого не толкнув и не обидев — извлек ее из плотной толпы прибывших и отъезжающих, встречающих и провожающих, а затем, кинув несколько резких приказов, разместил принцессу, ее свиту и багаж на тележках и тут же привел этот караван в движение. Складывалось впечатление, что за розовой юношеской физиономией и бесконечным дурацким трепом кроется хорошая профессиональная компетентность.

Сам Бейкер устроился на передней тележке, рядом с Элией, и тут же начал рассказывать о кейнсвиллском комплексе — перемежая описания пошлыми, в стиле третьесортного гида, шуточками. “Вы бы поглядели на эти пирамиды при лунном свете, а еще лучше они выглядят, если закрыть глаза.., свыше восьмидесяти гектаров территории, а бедным собачкам негде даже ногу поднять…” Цифры, касающиеся Кейнсвилла, сыпались из него часто и безо всяких видимых усилий.

Проезды были забиты многочисленными грузовиками, велосипедами и тележками, и все же на прямых участках караван развивал порядочную скорость. Все управление брала на себя Система.

— Тут, принцесса, как, — объяснял Бейкер. — Нужно только сказать, куда ты хочешь, и она тебя прямо туда и доставит. Держитесь, сейчас поворот. Жуткое количество таких вот поворотов, ведь многие здания круглые, купола. Сорок два геодезических купола и еще тридцать с обычной, квадратной решеткой.

Под аккомпанемент неумолчного, как стук дождя по крыше, трепа караван пробирался по оживленным, дико изгибающимся проездам Кейнсвилла. Большей своей частью они были достаточно широкими, чтобы гордо именоваться улицами, но иногда передняя тележка на полной скорости влетала в узкую щель, напоминающую обычный гостиничный коридор; Элии оставалось только надеяться, что никому не придет в голову открыть дверь именно в этот момент. После особо резких поворотов сзади доносился отчаянный визг Моалы.

— Путь, наверное, сокращает, — беззаботно улыбнулся Бейкер. — Что-то я здесь никогда раньше не проезжал. Ну конечно, ведь в ливингстонском куполе сейчас не протолкнуться, все возвращаются с работы.., ух! — Тележка на двух колесах обогнула угол и с ходу нырнула в не совсем еще открывшиеся ворота. — Ну а это — купол Льюиса и Кларка…

Элия не слушала не в меру разговорчивого разведчика и даже не слышала, ей едва хватало сил, чтобы цепляться за поручни и удерживать на лице натужную, словно приклеенную улыбку. К смене часового пояса быстро не привыкают. Фактически она провела всю ночь на ногах, а сейчас было раннее утро — по банзаракскому времени. Кроме того, именно сейчас к ней пришло то, тревожное открытие.

Элия прибыла в Кейнсвилл, ближайшее окно на Тибр открывалось только завтра, ускорить события или вообще сделать что-нибудь конструктивное до этого времени было невозможно. Вполне, казалось бы, достаточно, чтобы утихомирить самую въедливую интуицию. Но не тут-то было. Сразу после приезда Седрик куда-то исчез — скорее всего, мальчику тоже был организован официальный прием, в соответствии с его липовым административным статусом. И Элию снова охватил прежний ужас. Она с трудом подавляла острое, болезненное желание сказать Бейкеру, чтобы тот повернул назад. Длинный, нескладный мальчишка стал для нее чем-то вроде наркотика.

И главный ужас — не происходит ли сейчас непоправимая ошибка? Не ведет ли интуиция Элию и доверившихся Элии людей ,в пропасть? Такое случалось. История Банзарака изобиловала преданиями о султанах, принцах и принцессах, свихнувшихся, пытаясь разобраться в неоднозначных, лишенных каких бы то ни было разумных оснований, велениях сатори. Проще всего было понять запреты — не лети этим самолетом, нет, ты не хочешь рыбного соуса, держись сегодня подальше от воды, но в других случаях интуиция приказывала сделать нечто, никогда не конкретизируя — что именно. Несчастной жертве семейного дара — или проклятия — оставалось одно: метаться из стороны в сторону, хвататься за все что попало в отчаянной надежде облегчить свои мучения. Крайняя настоятельность предчувствия при полной его невразумительности — такое сочетание могло свести с ума кого угодно, и очень быстро.

Темная изнанка семейного дара… Хотя какой же это дар? Обостренный инстинкт самосохранения намеренно утверждался в генах, из поколения в бессчетные поколения, при помощи глиняных горшков, ядовитых змей, шелковых веревок и родственных браков. Желая, чтобы султаны слышали голос богов и принимали верное решение, жители древнего Банзарака придумали инициационный ритуал с коброй и веревкой. Принц, сделавший не правильный выбор, умирал. Принц — или принцесса. Получившие от интуиции удачную подсказку жили и оставляли после себя потомство. Всем остальным занималась генетика, со временем это драконовское испытание привело к желаемой цели — выработало наследственную интуицию.

Султаны сослужили своей стране — и своей семье — великолепную службу. Многократные внутрисемейные браки не только укрепили редкостный их дар, но и распространили его на всех родственников. За многие сотни лет ни один член правящей семьи не подавился рыбной костью, ни один не стал жертвой несчастного случая — за исключением родителей Элии, погибших при наводнении две тысячи сорокового года, на спасательных работах. Кас клятвенно утверждал, что они знали свою судьбу заранее, но не ушли, предотвращая панику, которая могла унести тысячи человеческих жизней. И все же Агнес Хаббард была права — иногда интуиция выходила за рамки предупреждения опасности. “Вечная любовь с первого взгляда”, — так описал Кас свое знакомство с Талией. Уже несколько часов Элия тщетно старалась выкинуть эту историю из головы.

Седрика окружала огненная аура.

Да ты что, сдурела?

Хороший, конечно же, мальчик, но абсолютно невежественный, лишенный всех и всяческих манер… Что от него получишь — кроме разве что физического удовлетворения? Да и здесь на многое рассчитывать не приходится, утонченностью этот увалень, мягко говоря, не блещет.

А главное, нет его, этого увальня, нет и негде взять.

— Купол Коламбус, — объявил Абель Бейкер. Тележка остановилась перед узкой дверью, за которой виднелась винтовая лестница.

— Вы не знакомы со спиралаторами? — спросил он, заметив нерешительность Элии. — Тут все просто — хватайтесь за ручку и прыгайте. Ну, поехали.

Бейкер поднял ее за талию, поставил на ступеньку, двинулся было следом, но запнулся и приземлился на колени, витком ниже.

— Нога у меня калеченая, — объяснил он, вставая. — Все никак не заживет. Камень ее пожевал — штука, выглядевшая точь-в-точь как камень. Таблички нужно вешать: “Осторожно! Кормление камней строго воспрещается”. — На этот раз улыбка разведчика выглядела довольно смущенно.

Спиральный эскалатор был для Элии в новинку.

— А что случится на самом верху? — спросила она, с интересом наблюдая, как проплывает мимо дверь следующего этажа.

— Никто толком не знает. Послали как-то одного парня посмотреть, но он так и не вернулся. Все еще, наверное, поднимается.

— Остряк-самоучка! Бейкер ухмыльнулся:

— Эта колонна, посередине, называется ось. Так вот, есть философская школа, считающая, что наверху ступеньки превращаются в обычный эскалатор, который изгибается и уходит внутрь оси. Вы же видите, что ступеньки скользят строго вертикально, а вращается только ось, внешняя ее труба. Упомянутая мной теория утверждает, что наверху ступеньки складываются и уходят вниз по внутренней полости оси. Лично я в это не верил и не верю. Фокус тут какой-то, дурят нашего брата. Следующая дверь — наша. Приготовьтесь и прыгайте.

Элия ловко вышла наружу. Бейкер снова споткнулся и ухватился бы за нее для равновесия, останься Элия на прежнем месте. Хуже того, в неловкой попытке помочь она рубанула своего галантного провожатого ребром ладони по затылку и подсекла его больную ногу. Абель Бейкер грохнулся на пол; Элия неудачно шагнула и наступила ему на пальцы.

— Ой, простите, пожалуйста, — испуганно воскликнула она. — Какая же я все-таки неловкая.

Бейкер поднялся на ноги и критически ощупал свое колено.

— Черный пояс? — ухмыльнулся он.

— Коричневый.

Ну хоть бы покраснел, хоть бы тень смущения на этой бледной нордической физиономии. Седрик, попадись он на таком вот заходе, вспыхнул бы, что твоя неоновая лампочка, а этому все как с гуся вода. Абель Бейкер был всего немного старше Седрика — и несравненно увереннее в себе, за его дурачествами крылась наглость и уж никак не застенчивость. Радушный хозяин повернулся к двери, чтобы помочь Джетро и прочим сойти со спиралатора; глядя на него, Элия слегка улыбнулась.

Бейкер все время ощупывал ее глазами; несомненно, он с энтузиазмом примет вызов и при первой же возможности снова даст волю рукам. Однако женский инстинкт подсказывал Элии, что ничего серьезного здесь нет — этого парня интересует что-то совсем другое, и сердце его далеко.

Элия не знала, насколько точно судят о намерениях мужчин другие женщины, сама же она не ошибалась еще ни разу — возможно, при благосклонном содействии буддхи. Бейкер будет продолжать игру, но так, для спортивного, что называется, интереса, безо всяких намерений довести ее до конца. Усатенький Грант Девлин заранее просчитывает, какой же день может он отвести этой принцессе в своем переполненном расписании. Для Джетро она представляла собой нечто вроде потенциальной кормушки. Сколько мужчин — столько и подходов.

А Седрик попросту втюрился по уши — в тот самый момент, когда она сказала ему несколько дружелюбных слов.

— Круглая, — вздохнул Бейкер, широким взмахом руки обведя комнату. — Скоро вас будет тошнить от окружностей. — Это вроде как гостиная для приезжих. Вот там — закусочные автоматы, здесь — бар. Настоящая столовая двумя этажами ниже. Вам, Ваше Высочество, отведен первый номер, вам, доктор Джар, — второй. Грант сообщил, что зайдет за вами в два ровно. До этого времени развлекайтесь как хотите. Ну, какие у кого хобби — еда, отдых, танцы, плавание, штанга, бег по пересеченной местности, собирание марок?

— Сон, — блаженно потянулась Элия.

— В одиночку?

Джетро — конечно же — завелся с пол-оборота, разразился потоком напыщенной белиберды, чего — конечно же — и добивался этот шут гороховый. Младенческая дурость Бейкера обещала быть крайне утомительной, и все же у него бывали светлые моменты.

***

В два с небольшим ночи Элия пересекла полутемную гостиную и — при галантной помощи Гранта Девлина — встала на ступеньку бегущего вниз спиралатора. Попытки уснуть ни к чему не привели. Она испытывала одновременно острый голод и тошноту, усталость и лихорадочное стремление куда-то (непонятно только — куда?) бежать, что-то (что?) делать. К боли, по-прежнему раскалывающей голову, добавилось ощущение какой-то пустоты, ненужности. Обследование Рейна было абсолютно зряшней затеей. Ничего опасного, ничего увлекательного, просто никому не нужная трата времени. Мысль о предстоящей позднее встрече с Тибром несколько бодрила, но даже и она казалась менее важной, чем нечто другое.., некто другой.., некто, кого обязательно нужно найти. Господи, ругала себя Элия, ну какая же ты дура безголовая. Влюбилась, раскисла, последние остатки ума потеряла. Ругала, прекрасно при этом понимая, что эти чувства не имеют ровно ничего общего с физическим желанием. А сальные глазки и хищные манеры Гранта Девлина доводили ее почти до исступления.

На этот раз тележек было всего две; вторая досталась мрачному, как туча, Джетро, а в первой Девлин обхаживал Элию. Он тоже трещал без умолку, хотя и не так утомительно, как это получалось у Абеля Бейкера. Да и тележки двигались значительно спокойнее — надо думать, Бейкер дал Системе крайне неортодоксальные инструкции о поездке.

— Мы будем работать из купола де Сото, — объяснил Девлин. — Всего, на настоящий момент, у нас есть шесть трансмензоров, пригодных к использованию.

— Шесть? — удивилась Элия. — Мне всегда казалось, что больше одного нельзя.

— Верно, принцесса. — Девлин сверкнул всеми тридцатью двумя — или сколько уж там у него? — зубами. — Использовать их одновременно нельзя. Купол Прометей является источником энергии. Приблизительно раз в час Система включает его оборудование и буквально мгновенно разгоняет температуру на несколько тысяч градусов. Найти звезду очень просто. Но в Прометей этот я и сам не пойду, и вам не советую. Исследование лучше проводить из де Сото и Дэвида Томпсона, они побольше и оборудованы получше, однако, когда возникает необходимость работать со многими ППО, приходится подключать и Беринга, и Ван Димена.

Пустые, погруженные в оранжевый ночной полумрак проезды производили жутковатое впечатление. Элии очень хотелось зевнуть, каждое ее веко весило не меньше тонны. Тележка остановилась перед закрытой дверью; началась автоматическая проверка допуска, и Девлин прервал свою лекцию.

— Предварительный контакт с Рейном был установлен еще в феврале, — продолжил он через пару минут. — У нас всегда есть в запасе до сотни таких миров — обнаруженных, но не обследованных. Неделю, или там чуть больше, назад был сделан первый настоящий заход. Данные выглядели довольно интересно, и тогда мы забросили робби. Посмотрим, что он нам сегодня расскажет.

Тележки остановились снова, на этот раз — перед тяжелой бронированной дверью. Вся территория Кейнсвилла была запретной зоной, однако, по всей видимости, некоторые ее части были запретнее других — парни, оставившие покер, чтобы проверить тележки и пассажиров, несомненно являлись охранниками. За второй проверкой последовали третья и четвертая.

Затем Элию засунули в скафандр. Если не считать неприятного химического запаха, да склонности насвистывать при каждом резком движении, этот прозрачный пластиковый мешок, приблизительно повторяющий контуры человеческого тела, оказался довольно терпимым. Воздух в него поступал свежий, прохладный, толстая пленка не только приглушала голоса окружающих, но и служила надежной защитой от неуемных рук Гранта Девлика. Вместе с Девлином и Джетро — упакованными в такие же мешки — Элия направилась дальше. Сейчас она отдала бы все сокровища мира — любого мира — за неделю беспробудного сна.

Они миновали два шлюза с круглыми, метровой толщины люками, напоминающими двери банковских тейфов, прошли через стерилизующий душ и попали наконец в центр управления — мрачное помещение, залитое тусклым красноватым светом и наполненное гудением голосов. Проводив Элию к диванчику, Девлин ушел по каким-то своим делам — и слава Богу.

Джетро устроился на том же диванчике; мрачный и непроницаемый, он то ли скрывал свое возбуждение, то ли попросту куксился на принцессу, не проявлявшую никакого интереса к его особе. А какая, собственно, разница, на что он там куксится? Посидев немного, Джетро предложил сбегать за кофе. Элия отказалась — даже не спросив, каким бы это манером могла она сейчас пить кофе.

За расставленными в середине помещения коммуникаторами сидело с полдюжины людей, все в такой же, как и у Элии, целлофановой обертке. Некоторые из них говорили в микрофоны, другие прислушивались к голосам, доносящимся из динамиков. За двумя прозрачными стенами виднелись два более просторных и более оживленных зала; темные фигуры, бесшумно двигающиеся в красноватом полумраке, напоминали троглодитов, собравшихся у костра. Еще одна стена была почти целиком занята огромным круглым окном. Вот там и находится купол де Сото, подумала Элия, вглядываясь в чернильную тьму. А это стекло — или из чего уж там сделали люк? — обязано выдержать все, что угодно, вплоть до вторжения звездного вещества.

Хотя каждый из голосов, заполнявших центр управления, звучал спокойно и уверенно, взятые вместе они создавали неприятное ощущение суматохи, беспорядка. Чаще прочих доносился гнусавый говорок Системы, голос Абеля Бейкера Элия узнала с трудом — резкий и повелительный, он полностью утратил недавние шутовские интонации.

— Четыре-семь.., четыре-шесть.., четыре-пять… Прометей, приготовиться. Три-пять.., три-шесть… Беринг заканчивает, Прометей подключается.., калибровка, на семерке, это что, тень? Подтверждают тень на семерке.., появилась тень.., отметка два-девять.

Что все это значит? Неужели кто-нибудь может в этом разобраться?

— Прометей, обратный отсчет.., три.., два.., один. Звездная инфузия.

Где-то в темноте стрекотали и пощелкивали какие-то механизмы. Элия зевнула так широко, что чуть не вывихнула челюсть. Рейн ее абсолютно не интересовал. Вот Тибр — Тибр совсем другое дело. Тибр хороший, теплый. И прямо сейчас, вот в этот момент, некоему молодому человеку хорошо и тепло. Элия задумалась, где бы это могли его поселить, и тут же потеряла мысль. От усталости голова ее была как ватная.

Джетро сидел слева от Элии, вынырнувший откуда-то Девлин сел справа, чересчур близко.

— Через минуту, максимум через две. Сейчас мы заряжаем Прометей — чтобы хватило энергии на нагрев всех утренних ванн и душей Сампа. А потом — Рейн, если мы его найдем. Абель спорит на что угодно, что на этот раз контакт будет установлен с ночной стороной. Знать такие вещи нельзя никак, но почему-то этот мальчонка почти всегда оказывается прав.

— Возможно, у него тоже есть интуиция, доктор Девлин.

Девлин сверкнул зубами, желая, видимо, показать, что ничуть не обиделся.

— Грант! Называйте меня просто Грант! Нет, я не верю. Вы в этом смысле уникальны — и во всех прочих тоже. Уникальная женщина.

Он буквально пожирал Элию одним из своих фирменных страстных взглядов. Правда, скудное освещение заметно снижало эффект.

— Младенческий юморок Бейкера достанет кого угодно, но оператор он вполне приличный.

Голоса свивались и сплетались в сложную полифонию.

— Стоит, пожалуй, рассказать немного о физике этих процессов.

Девлин пододвинулся еще ближе, его левая рука легла на спинку диванчика.

Элия неопределенно хмыкнула.

— Ее Высочество изучала теорию суперструн в Анкаре, у Гутельмана, — злорадно объявил Джетро.

— Ни хрена себе! — разинул рот Девлин. К сожалению, думала Элия, ее высочество не помнит уже ни одного интеграла, ни одного фрактального тензора. Четырехмерное пространство — время является подпространством десятимерного суперпространства — этот факт давно известен каждому школьнику, — однако обмен одного из шести ненаблюдаемых обычно измерений с одним из трех пространственных, производимый трансмензором Чу-Ласки, описывался только математически, представить его себе невозможно.

Получающаяся в результате струна имеет одновременно бесконечную — и нулевую длину. Непонятно, недоступно для понимания — однако Элия помнила любимую присказку Гутельмана: “Я вот, например, не понимаю, как работает швейная машинка — а она все равно работает”. В ясную ночь телескоп может найти на небе миллионы звезд. Равно так же струна трансмензора может ощупать суперпространство, может найти звезды, чье положение относительно Земли невыразимо в действительных числах. Реально существующая струна остается такой же непонятной, как и описывающие ее уравнения; как говорит Гутельман, трансмензор помогает найти планеты, а не ответы. Шутка в стиле Абеля Бейкера.

— Четыре-два.., восхождение… Прометей уже отключен, это Элия понимала. И слава Богу, иначе он мог бы расплавить планету.

— Отклик на расчетных координатах. — Сухой, деловитый голос дрожит от сдерживаемого с трудом торжества. — Чуть великоват тангаж… Пульсации отсутствуют.

Полное, всеобщее молчание.

Тангаж? А что это такое — тангаж?

— Ну вот и порядок, — удовлетворенно выдохнул Девлин.

И снова неразборчивое бормотание многих голосов, снова непонятные слова и приказы.

Затем Элия не столько услышала, сколько почувствовала легкий треск, и все головы повернулись к окну. Полная темнота сменилась синеватым полумраком.

— Ну что с ним, спрашивается, поделаешь? — пожал плечами Девлин. — Снова угадал, это же лунный свет. Две луны, вполне приличных размеров. Вставайте. Разрешите, я вам помогу.

Назойливая галантность этого типа доводила Элию до белого каления. Они подошли к окну и вгляделись.

Ничего особо впечатляющего. Элия видела подобные вещи в сотнях голопостановок и документальных репортажей, вот только масштабы… Почти пустой — отчего он казался еще больше — купол де Сото был покрупнее любого из самых знаменитых стадионов Земли. Изогнутый, вроде огромного блюдца, пол, на плоской центральной площадке ровным кольцом выстроились СОРТы — тяжелые бронированные машины, похожие на мирно спящих динозавров. И еще какие-то нагромождения, какое-то оборудование, почти неразличимое в странной смеси тускло-красного, льющегося сверху света ламп и голубоватого лунного сияния, поднимающегося из самого центра площадки.

Ну и кому все это интересно? Если Элии предложат сходить туда и посмотреть, она не станет спорить, но только это ровно ничего не изменит. Тибр, а никакой не Рейн. Тибр!

Голоса зазвучали громче, а затем смолкли — все, кроме одного, продолжающего быстро тараторить.

— Робби, робби нашелся. — Голос Девлина дрожал от возбуждения. — Данные сбрасывает.

Робби. Это какой-то там робот, механизм, который семь уже или восемь дней бегает — или ползает? летает? плавает? — по этой планете. А теперь он вышел на связь и сообщает все, что успел разузнать.

— ..На уровне моря ноль девяносто девять номинального.., вариации ниже номинальных.., кислород один и один номинального… — Система переводила сообщаемые роботом числа на обычный язык.

Элия вернулась на диванчик. В комнате нарастал возбужденный, ликующий гул. Операторы повскакивали с мест, они переглядывались, улыбались друг другу…

— .Благородные газы близки к номиналу.., дейтерий ноль запятая…

— Здорово, здорово! — воскликнул Девлин. А затем… Элия даже и не поняла, в чем тут дело, но остальные поняли.

— Вот же мать твою! — зло пробормотал Девлин.

— Грант, ты меня слышишь? Бейкера в комнате не было, его голос звучал из динамика.

— Слышу, Абель, слышу.

— Так ты усек? Такая планета — и кверху жопой. И тоже — ни тени шутовства, одно горькое разочарование.

— Усек.

— Предлагаю забросить пару четвертых и семьсот восемьдесят восьмой, поставить палатку. Заберем их в следующее окно.

— Хорошо, — скучным голосом откликнулся Девлин. — Валяй.

— А в чем там дело? — спросил Джетро, явно томившийся своим непониманием.

Девлин широко зевнул и потянулся:

— Правая резьба. Аминокислоты.., это из чего сделаны белки, понимаешь? Все земные аминокислоты — левовращающие. То же самое и почти на всех планетах второго класса — можно бы вроде ожидать пятьдесят на пятьдесят, но почему-то это не так. И все же встречаются миры с правовращающими изомерами, редко — но встречаются. Вот как сегодня.

— Ну и что?

— А-то, что они перекособочат тебе всю биохимию. Не знаю уж точно, как это получается, но организм отказывается работать. Мы пробовали на хомяках, пробовали на мышах — никто из них долго не выдерживает. Так что вы, Элия, угадали — Рейн не имеет никакой ценности.

Тибр…

Девлин проводил Элию до купола Коламбус, а затем и до номера. Мрачный, как туча, Джетро держался чуть позади; сейчас он на удивление напоминал недоверчивую тетушку из старых дев, приставленную наблюдать за нравственностью юной племянницы. Элия валилась с ног в самом буквальном смысле, ничего не видела и не понимала, и все же, когда спиралатор доставил ее на нужный этаж, она ощутила неожиданный.., внутренний толчок?.. Ощутила нечто. Выходя, она споткнулась, точно так же, как несколькими часами раньше — Абель Бейкер.

Поблагодарив обоих своих кавалеров, Элия закрыла дверь прямо перед их лицами. Часы показывали ровно четыре ночи. В Банзараке сейчас чуть за полдень, самое неподходящее для сна время.

Она бессильно прислонилась спиной к двери и взглянула на огромную кровать, на простыни, скомканные при предыдущей попытке уснуть. Если снова не удастся поспать, она попросту развалится на куски. Еще секунда, чувствовала Элия, и она заплачет. Разревется от усталости и отчаяния. Ради хорошего сна она была готова на что угодно.

На что угодно?

Да, твердо решила Элия. На что угодно. Буддхи не слушается никаких уговоров, не признает никакой морали. Оно не даст ей покоя, не отстанет. Во всяком случае — здесь. А в объятиях Седрика Хаббарда она уснула, уснула мгновенно, забылась блаженным младенческим сном. Она не ошиблась относительно Рейна. У нее нет никаких оснований не доверять своей интуиции.

Разрываясь между стыдом и надеждой, Элия встала на ступеньку спиралатора. Двумя этажами выше ей остро захотелось выйти. Круглая, в точности такая же гостиная; одна дверь, другая, третья.., а вот эта — зовет.

Элия ничуть не сомневалась, что нашла нужную комнату, хотя в Кейнсвилле их тысячи и тысячи. Не сомневалась она и в том, что дверь не заперта и стучать не надо.

А вот то, что в комнате горит свет, было для нее полной неожиданностью. Увидев Элию, сидящий в кровати Седрик отложил журнал. Надежда, что темнота поможет ей спрятать свой стыд, оказалась тщетной, но пути назад уже не было — как не было и сомнений, что в этот самый момент на том, если он существует, свете толпы венценосных ее предков осаждают всех и всяческих богов просьбами покарать нечестивицу громом небесным. Желудок Элии скрутило узлом, горло пересохло.

— Что, не спится? — спросила она, стараясь выглядеть по возможности спокойно.

— Кровать короткая. — Седрик подоткнул под себя одеяло. Выглядел он на удивление растерянным. — И я тут интересовался Репном, так же как ты.

— Так ты что, меня видел?

— Ты только не подумай, — энергично замотал головой Седрик, — я совсем за тобой не подсматривал, просто хотелось узнать результаты. Ну правда, я знал, что ты там будешь.

Элия на мгновение поразилась — как это ему удалось получить доступ к нужному каналу. С другой стороны, при всей безмерности своего невежества, Седрик великолепно обращается с коммуникатором. Телевидение заменило ему и мать, и отца.

Хорошо, ну а что дальше? Мальчишка, конечно же, покраснел, вытаращился, весь полон надежды — и не может поверить нежданно-негаданно свалившемуся на него счастью. А чего нужно мне? Просто лечь рядом с ним. Его постель — единственное в мире место, где я смогу уснуть. Да, но сперва придется заплатить за постой.

Увертюра закончилась, на очереди — первый акт. Он что, хочет, чтобы я сама попросила? И тут Седрик откинул край одеяла — совсем немного, ноги его и нижняя часть туловища оставались надежно спрятанными. Просто такое вот приглашение сесть и поговорить — словно это так принято, чтобы леди заходили к джентльменам посреди ночи для небольшой светской беседы. А что, может, он и вправду думает, что так принято? Или это приглашение к большему? — конечно, если она того хочет, если она затем и пришла. Жест выглядел очень трогательно и представлялся хорошим решением проблемы.

Ладно, если уж без этого не обойтись, сделаем все, как следует. По полной программе. Элия усмехнулась, словно в предвкушении близких радостей, затем скинула туфли и потянулась к молнии, краем глаза заметив глубокий, пораженный вздох Седрика, напряженное ожидание, написанное на его лице.

Нет, это не будет совращением малолетних. Седрик пожирал ее сверкающими от возбуждения глазами, но ведь это — нормальная мужская реакция. Он не дергался, не отпускал нервных шуточек, на его лице не было похабной детской ухмылки. Этот мальчик снова оказался мужчиной, это снова, в который уже раз, поразило Элию, хотя чему тут, собственно, удивляться? Учебник любви — книга особая, чтобы прочитать его, не обязательно быть таким уж грамотным. Седрик делал это раньше — тут не могло быть никаких сомнений; Элия почти перестала чувствовать себя виноватой.

— Выключить свет? — спросил он хриплым, срывающимся голосом.

— Только если ты сам этого хочешь.

Дурацкий вопрос!

Пусть посмотрит. Элия раздевалась не спеша, скорее уж намеренно медленно. Даже совсем обнаженная, она не испытывала ни малейшего смущения перед Седриком, такой искренний восторг светился в его глазах. Теперь распустить волосы, встряхнуть ими… Светлая кожа — великолепный индикатор, вон как он покраснел, даже грудь красная…

А затем Седрик то ли счел себя обязанным восстановить справедливость, то ли решил, что и его мослы могут представлять для Элии некоторый интерес; так или иначе, но он глубоко, словно готовясь прыгнуть в воду, вздохнул, скинул с себя одеяло и лег на спину. Одежды на нем не было никакой.

Элия скользнула в объятия Седрика — и тут же ее охватил блаженный покой. Спасение, безопасность Твердая, надежная земля, когда вокруг — наводнение, потоп. Или — словно кто-то закрыл толстую, звукоизолирующую дверь, мгновенно заглушив шум и грохот, доносящиеся в комнату снаружи. Все — и больше ничего не надо, ровно ничего. Однако было ясно, что этим дело не ограничится. — Просто обними меня и держи, — прошептала Элия, всем телом прижимаясь к Седрику. — Не нужно сразу, просто обними меня и полежим.

Ну а потом.., потом ты получишь свою плату за постой.

Глава 13

Кейнсвилл, 8 апреля

Крайне довольный собой, Седрик побрился, принял душ, оделся и направился в столовую. На этот раз он даже сумел спуститься на спиралаторе, ни обо что не стукнувшись головой. Впрочем, мысли в нестукнутой голове все равно несколько путались — последствие трех почти бессонных ночей: предотъездная суета во вторник, ужас среды, а затем чудеса. И какие чудеса! Если бы не блаженство, буквально переполняющее все его тело, Седрик мог бы подумать, что это ему просто приснилось.

Идиот! Покупая вчера себе одежду, он вчистую забыл про белье. В результате вечером ему пришлось выстирать трусы и повесить их на просушку. Впервые в жизни он лег спать в чем мать родила (в переносном, конечно же, смысле, ибо его, Седрика, никакая мать не рожала). А затем пришла самая прекрасная девушка в мире и легла в постель рядом с ним, и они любили друг друга. Трусы купить нужно сегодня же, но отныне он всегда будет спать совсем раздетым. Такая методика имеет свои очень серьезные преимущества!

Хотелось поделиться с кем-нибудь этой шуткой, с кем-нибудь из старых знакомых, но Седрик настрого запретил себе думать о Мидоудейле.

К тому же порядочные мужчины никогда и никому про такое не рассказывают.

Среди десятка с небольшим завтракающих Седрик не заметил ни одного знакомого лица. Они-то его наверняка знают — после вчерашних телевизионных новостей. А не заметить такую жердину просто невозможно. Некоторые из людей читали, прямо за едой. Седрик не принес в столовую журнал, купленный специально, чтобы попрактиковаться в чтении, да и вообще он стеснялся читать на людях.

Вместо этого он стал думать об Элии. Седрик воздержался от расспросов, зачем принцесса приехала в такую даль из своего Банзарака — захочет, так расскажет, — но у него и у самого появились некоторые догадки. Прошлым вечером он запросил материалы по ритуалу с кобрами. Ритуал этот дожил и до новейшего времени, в виде туристского аттракциона, поэтому у Системы нашлись даже» документальные фильмы. Само собой (так, во всяком случае, утверждали специалисты), все это — липа, и всегда было липой. Змее удаляли ядовитые зубы, к тому же принц, или там принцесса, знали заранее, что в каком горшке лежит.

Седрик этому не поверил. Одни люди имеют от рождения абсолютный музыкальный слух, другим наследственность велит вымахать за два метра ростом, а семья Элии обладает чем-то вроде ясновидения, донесла этот дар из незапамятного прошлого до наших дней. Кто же не знает, что на Востоке есть тайны, не понятные даже самой современной науке! Вот поэтому Элия и здесь — Институт нанял ее как ясновидящую. А у них, в этом Институте, все шибко научное, они ни за что не скажут вслух, что пользуются услугами разных там телепатов-экстрасенсов. Тут заодно и объяснение, почему Система относится к Элии как к страшному военному секрету.

А ночью — это они надеялись найти мир первого класса. Рядом с Элией был сам Девлин — это посреди-то ночи, а потом, когда Рейн оказался зеркальным миром, все поскучнели и разошлись. А так вроде бы прямо райский уголок.

Первый класс, ну точно, первый класс ищут. Тридцать лет научных поисков не дали никакого результата — вот бабушка и решила привлечь к делу экстрасенсов. Седрик попытался проверить свою догадку у Системы и узнал в результате, что первый класс допуска — не самый высокий, существует еще и нулевой. Но если он сумел подобраться к тщательно скрываемой тайне так близко и так быстро, рано или поздно то же самое сделают и журналисты, и чем больше получат они информации, тем раньше наступит это “рано или поздно”. Бабушка такого не потерпит — слишком уж велика опасность. Мало удивительного, что у нее такие веселые отношения с ЛУКом! Ортодоксальные ученые сразу назвали бы ее шарлатанкой. Вот, значит, на что намекала Элия в поезде, вот что она имела в виду, когда советовала не делать никаких заявлений, не согласовав их предварительно с бабушкой.

Завтрак был хороший и обильный. Седрик заказал бы и третью порцию, но нужно было спешить, предстоял разговор с доктором Фишем на тему этой самой десятичасовой.., пресс-конференции? Нет, скорее это называется “брифинг”. Сейчас, на более-менее свежую голову, вчерашнее приглашение казалось Седрику верхом наглости, но что уж тут поделаешь: бабушка поручила ему работу, он согласился, теперь нужно стараться изо всех сил.

Он нашел тележку, приказал ей ехать к куполу Филби, где размещалась администрация, и прибыл по назначению ровно в девять.

Маленький, просто обставленный кабинет доктора Фиша выглядел на удивление аккуратно. Вдоль одной из стен тянулись металлические стеллажи, забитые бумагами — если судить по содержимому двух полуоткрытых ящиков. Что же там за секреты такие? — удивился Седрик. Неужели нельзя хранить все это в Системе? Однако вслух он ничего не сказал.

Ему нравился доктор Фиш — низенький, толстоватый человечек, совсем не вызывающий того благоговейного трепета, как, скажем, Грант Девлин или Уиллоби Хейстингз. Гладко зализанные (тепловая, наверное, укладка) волосы Фиша поблескивали, как черный пластик, в них не было еще ни малейшей проседи. Персонажи исторических мелодрам часто щеголяли очками, однако в реальной жизни Седрик этого прибора прежде не видел. Интересная все-таки штука, эти очки — из-за них казалось, что доктор Фиш никогда не моргает. Заместитель директора по безопасности привстал из-за стола и протянул руку;

Седрик сразу же вспомнил, какого дурака свалял он тогда, вчера, в бабушкином кабинете.

Ладонь у доктора Фиша была белая, мягкая, с пухлыми, очень короткими пальцами. Взмахом руки он указал посетителю на простой жесткий стул.

— Ну так что, заместитель директора? — Хотя доктор Фиш и улыбнулся, на его розоватом, сдобном лице не появилось ни морщинки. — Чем могу быть полезен?

Он не говорил, а вроде как негромко ворковал; голос его заставлял собеседника все время вслушиваться, чтобы не упустить что-нибудь важное, — и каждое слово, произнесенное этим голосом, казалось частью некоего важного секрета.

Седрик закинул правую ногу на левую.

— Доктор Фиш, а вы не могли бы, пожалуйста, называть меня просто Седрик? Мне как-то неловко, что я — заместитель директора. — Он чуть помедлил, а затем решил рискнуть:

— А еще, сэр.., ну почему бабушка это сделала? Все же подумали, что она с ума сошла!

— Они тридцать лет уже так думают. И все. Вероятно, Фиш считает, что полностью ответил на вопрос.

— А-а… Ладно. Понимаете, мне хотелось бы получить совет.

Седрик изложил вкратце бабушкины инструкции и что, по его, Седрика, мнению, захотят получить журналисты, и коронную свою идею о подсистеме с односторонней загрузкой. Доктор Фиш выслушал весь этот сбивчивый монолог не шелохнувшись, его ладони мягко, безвольно лежали на столе, а глаза оставались совсем неподвижными, словно и не настоящие это вовсе глаза, а нарисованные на оборотных сторонах толстых линз. Такое внимание слушателя не могло не польстить; Седрик почувствовал себя лучше, не так напряженно, как в первые минуты. Кончив говорить, он поменял ноги — закинул левую на правую — и стал ждать резюме Фиша.

— Да, Седрик, должно получиться. Вы объявите об этом прямо сегодня?

Казалось бы, ответ тут может быть только один — “да”. Седрика очень обрадовало, что такой специалист одобрил его идею, и был уже готов сказать это “да”, но тут в его голове всплыл совет Элии. Элия не доверяет бабушке, а Элия знает о мире гораздо больше, чем он, Седрик. Не только о мире вообще, но и об Институте.

— Нет, — сказал Седрик. — Я, пожалуй, просто послушаю, чего они хотят, а потом свяжусь с бабушкой. Может, она захочет сама сделать объявление.

Доктор Фиш скептически поджал губы. Очень толстые губы.

— Собственно, она уже едет в Кейнсвилл — будет здесь к полудню. Но быстрое и четкое разрешение проблемы повысит ваше реноме — вы произведете хорошее впечатление. Определенное описание предполагаемой методики вызовет у журналистов энтузиазм. Это кардинальным образом реструктурирует… Отношения директора с прессой изменятся в лучшую сторону.

— Я посмотрю, сэр. Я хочу сперва выслушать их, узнать, чего они просят.

И все же — какой соблазн. Так вот, сразу, взять и помочь бабушке.

— Я уверен, что вы правильно спрогнозировали их требования и нашли оптимальный.., самый правильный ответ. — Доктор Фиш снова улыбнулся.

— И еще одно, сэр! Мне нужна помощь экспертов. Есть же тут, наверное, какие-нибудь консультанты, которых я бы мог нанять, чтобы они мне помогли.

Бледное, словно из теста вылепленное, лицо утратило всякую благожелательность, уголки толстых губ брезгливо опустились.

— Они могут оказаться членами ЛУКа.

— Как?

Губы изогнулись еще сильнее. Теперь Фиш не ворковал, он почти выплевывал слова.

— Члены Лиги ученых и конструкторов не допускаются в Кейнсвилл. Никогда, ни под каким предлогом.

Вот оно что! Седрик осторожно поставил обе ноги на пол.

— Ну, тогда, значит.., спасибо за уделенное мне время, сэр.

— Нам нужно обсудить еще один вопрос.

— Да, сэр?

Еле слышные слова ползли к Седрику через стол, как хищные, смертельно опасные пауки.

— Я имею в виду доктора Пандору Экклес, обозревательницу WSHB.

Седрик вздрогнул, как от удара.

— Она анонсировала на сегодня специальный выпуск. Ради него из сетки вещания сняли несколько регулярных программ.

Ну да, бабушка же так и говорила, что это отложат на сегодня.

— А что там будет такое специальное, сэр? Доктор Фиш улыбнулся еще шире, чем прежде, но как-то так получалось, что лицо его было совсем не веселое, скорее уж наоборот.

— В точности это неизвестно, однако как заместитель директора по связи со средствами массовой информации вы должны следить за событиями и быть наготове, чтобы дать при необходимости быстрое и решительное опровержение.

Как серпом по яйцам… Седрик судорожно сглотнул, затем глубоко вздохнул — раз, другой… Ну почему, почему это должна быть именно Пандора Экклес?

— Ну а как же я сумею, сэр? Я тут совсем новенький и не знаю, какая там правда. Ведь опровержение — это я должен правду сказать, да? А то врать у меня совсем плохо получается.

— Ну конечно же, правду. Заходите сюда во второй половине дня — к тому времени я соберу побольше данных. Мы сядем вместе, составим предварительный набросок — а может, даже запишем ваше заявление.

Доктор Фиш моргнул. Знаменательное событие.

— Возможно, мы обеспечим себе и некоторую поддержку, например со стороны Франклина Фрэзера.

Теперь Седрик не понимал уже вообще ничего.

— Так он же тоже из WSHB! С какой это стати доктор Фрэзер будет нам помогать?

— А я могу его шантажировать.

Лицо доктора Фиша оставалось абсолютно непроницаемым, но это же нужно быть полным дураком, чтобы шуток не понимать. Седрик охотно рассмеялся и встал. Заместитель по безопасности тоже поднялся из-за сверкающего безупречным порядком стола. И тут Седрик набрался смелости — то ли потому, что смотрел сейчас на доктора Фиша сверху вниз, то ли просто из-за мягкой доброжелательности, излучаемой пухлым коротышкой.

— А скажите, сэр, — спросил он, — передача Пандоры, это что будет, про миры первого класса? Холодный, ничего не выражающий блеск очков.

— Нет, — прошептал доктор Фиш. — Не думаю, Седрик, чтобы ее передача была посвящена, мирам первого класса. Строго между нами, я сильно подозреваю, что главной темой будет убийство.

***

Встреча с прессой прошла гораздо спокойнее, чем ожидал Седрик. Очень немногие — десяток, или около того, компаний — побеспокоились прислать своих представителей, так что Система смогла разместить их полномасштабные изображения вокруг одного стола. В большинстве своем эти представители были мелкой сошкой — преднамеренная демонстрация того, насколько мало доверия вызывают способности Седрика у Больших Людей. Многие — чуть ли не половина — из собравшихся выглядели не старше его самого, были среди них и две девушки — не такие, конечно, как Элия, но тоже потрясающе красивые. На некоторых лицах был написан откровенный испуг.

Вскоре Седрик понял, что вести эту встречу — примерно то же самое, как возглавлять обеденный стол в Мидоудейле, и успокоился. Он поприветствовал гостей, познакомился со всеми по очереди и попросил их высказываться.

— Я, — сказал он, — буду внимательно вас слушать, к тому же все происходящее за столом записывается для дальнейшего анализа. Исходите из предположения, что я не знаю ничего, ровно ничего, а если вы хотите называть меня нехорошими словами — давайте, не стесняйтесь, я очень хотел бы пополнить свой небогатый словарь.

Вскоре компания расслабилась, успокоилась, начала перебрасываться шуточками, дальше все пошло как по маслу.

Главная претензия — повторенная шесть или семь раз — состояла в том, что Институт скрывает информацию и подвергает ее сильному цензированию. Журналисты хотели сами выбирать и создавать героев, им осточертело раз за разом пережевывать Гранта Девлина и двоих-троих его коллег, не зная ничего о прочих.

Седрика поразило, насколько все они ненавидят бабушку. Вчерашний скандал не был чем-то из ряда вон выходящим, Агнес Хаббард издевалась над прессой уже многие годы, дразнила журналистов при каждом удобном и неудобном случае. Гениальная женщина, она презирала тупость во всех ее проявлениях, но этим, похоже, дело не ограничивалось. Седрик был уверен, что она вполне намеренно и на пушечный выстрел не подпускает прессу к Институту, а если так, он попусту тратит время, любое конкретное предложение пойдет в мусорную корзину.

К одиннадцати встреча закончилась, призраки растаяли. Седрик остался за столом один. Впрочем, гости совсем не напоминали призраков, с некоторыми из них было бы приятно познакомиться поближе, подружиться — особенно с этой рыжей лисичкой из NABC.

Ну и что теперь? По словам Фиша, директор Хаббард приедет где-то около полудня. Скорее всего, у нее найдутся дела и посерьезнее, чем беседы с внуком, так что Седрик решил не путаться зря под ногами. Лицом к лицу бабушка вселяла в него робость гораздо большую, чем ее голограмма в мидоудейлском коммуникаторе. К тому же вскоре предстояло свидание с доктором Фишем, о чем и вовсе думать не хотелось.

А может, позвонить пока в Мидоудейл? Нет, нечаянная эта мысль вызвала у Седрика почти физическую тошноту. Бен и Мадж — они же знали. И все, все взрослые знали — и учителя, и нянечки, и инструкторы, и даже рабочие с фермы. И как же могут они жить с таким знанием, как могут смотреть в зеркало без отвращения? Если бы не я, этим занялся бы кто-нибудь другой. Таким извивом мысли можно оправдать любое преступление.

Теперь было понятно, почему все бывшие питомцы Мидоудейла быстро исчезают, перестают звонить. Одних из них убивают, используют на запасные части, другие узнают жуткую правду и не хотят, не могут после этого общаться с трупоедами. Ну а с ребятами им никто никогда говорить не позволит. Седрик зябко поежился и выкинул — насколько было в его силах — эти кошмары из головы.

Оставалась Элия.

— Система, где находится принцесса Элия?

— Личность с таким именем отсутствует в файлах, — с легким презрением отрапортовал гнусавый голос.

Но ведь бабушка поручила принцессу моим заботам, а значит, вопрос относится к кругу моих служебных обязанностей.

— Отмена запрета.

— Она находится в куполе Дэвида Томпсона, в центре управления.

— Я имею туда доступ?

— Сотрудники первого класса имеют право физического доступа во все части комплекса, за следующими исключениями: первое — личные кабинеты сотрудников второго и более высоких классов, второе — те части звездно-энергетической…

Список тянулся и тянулся, как лента изо рта фокусника, в конце концов Седрик приказал Системе заткнуться и прислать тележку. Проверим экспериментально, так будет быстрее.

***

Совсем еще маленьким Седрик пару раз едва избежал смерти от удушья: он натягивал себе на голову пластиковый мешок и воображал, что это — пузырьковый скафандр. Так делали многие мальчики, некоторые из них — с самыми печальными последствиями. Немного повзрослев, он понял, что пузырьковые скафандры — не такое уж романтическое одеяние. Они совсем не предназначены для работы в чужих мирах — просто герметичная лабораторная одежда, слегка под дутая избыточным давлением, чтобы в ненароком возникшую щель не проникли пыль, микробы и вредные газы. Последний защитный рубеж, предохраняющий от случайных загрязнений. Те же самые пластиковые мешки, плотно облегающие обувь и кисти рук, стянутые поясом на талии, вздутые пузырем во всех остальных местах. Никакого, даже самого отдаленного намека на элегантность.

И все же — и все же. Надевая впервые в жизни настоящий пузырьковый скафандр, Седрик ощущал трепет почти благоговейный.

— Не знаю только, — мрачно бормотал складской техник, — стоит ли рисковать. За этот пузырь я никак не поручусь, может, в нем и скисло что-нибудь. Он же тут не знаю с какого года лежит, такой размер никто не спрашивает.

Однако проверка, даже при повышенном давлении, не выявила в скафандре ни одной течи. Высокое административное положение позволило Седрику беспрепятственно миновать несколько заслонов мрачной, недоверчивой охраны, последний из которых располагался прямо перед входной дверью центра управления.

Просторное, наполненное красноватым полумраком помещение гудело как улей — голоса людей, сидящих за многочисленными коммуникаторами, сплетались прихотливым звуковым кружевом. В углу, отведенном для зрителей, на небольших диванчиках сидели Грант Девлин, тот, давешний тип в тюрбане — и Элия.

Ну кого, спрашивается, может заинтересовать липовый заместитель директора, когда тут же, рядом, находится сам доктор Девлин?

Элия радостно вскрикнула, подбежала к Седрику и бросилась ему на шею — против всех ожиданий, принцесса даже и не думала скрывать своих сердечных дел. Поцелуй через два слоя кристопласта не сулил большого удовольствия ни одной из целующихся сторон, поэтому Седрик попросту обхватил Элию и приподнял над полом; пузырьковые скафандры раздулись еще сильнее и стали поскрипывать.

Через несколько секунд, когда ослепляющая волна радости схлынула, он вгляделся в лицо принцессы, помрачнел и разжал объятия.

— Что это с тобой?

— Да так, глупости. — Элия нервно рассмеялась и отвела глаза. — Ой, Господи. Ну как же, милый, хорошо, что ты здесь. — Он снова ее облапал.

Милый? Это я уже чересчур. Подобные знаки внимания со стороны особы королевских кровей способны быстренько свести на нет всю его очаровательную мальчишескую робость.

— Ты там только не хлюпай, — строго скомандовал Седрик. — А то в этой штуке и носа не вытрешь.

Он отвел Элию в угол, к Девлину и Джетро, мрачно наблюдавшим всю эту лирическую сцену.

— Какого хрена ты тут делаешь? — взорвался Девлин.

— А какого хрена делали тут вы с Ее Высочеством? — остервенело парировал Седрик.

Наступила короткая ошеломленная тишина, даже операторы перестали бубнить в свои микрофоны. Больше всех был ошеломлен сам Седрик.

Усы Девлина угрожающе зашевелились. В прошлый раз, вчера, он проявил к этому мальчишке совершенно излишнее дружелюбие. Такие выскочки по-хорошему не понимают.

— Убирайся отсюда! Операция находится в моем ведении, а ты, сынок, суешь свой длинный нос куда не просят.

Спорить было трудно. Седрик снова взглянул на Элию и решил, что девушка чем-то напугана.

— Тогда, — он картинно пожал плечами, — нам придется уйти. Пошли, дорогая.

Однако этого не хотели ни доктор Девлин, ни доктор Джар. Оба они на мгновение поперхнулись — и тут же заговорили, перебивая друг друга.

Все еще смотревшая на Седрика Элия заставила себя улыбнуться и повернулась к возмущенной парочке:

— Я соглашусь, если со мной пойдет и Седрик.

— На что ты согласишься? — насторожился Седрик.

В багровом полумраке центра управления лицо Девлина казалось совсем черным.

— Ваше Высочество, директор специально предупреждала вас…

— Да я же и сам знаю, чем вы тут занимаетесь, — громко перебил его Седрик. — Ищете миры первого класса, а Элия вам помогает.

Элия вздрогнула.

— Я ему ничего не рассказывала! — Она прижалась к Седрику, словно ища защиты. — Он гораздо сообразительнее, чем можно бы.., чем вы думаете.

Девлин издал яростный нечленораздельный рев.

— Более того, — негромко продолжала Элия, — если вы доверяете моему мнению, то должны доверять ему во всех случаях. Против Тибра я не возражаю — я и раньше так говорила. Но вот этот, другой мир я осмотрю только на пару с Седриком — или вообще не осмотрю.

— Мы попусту разбрасываемся драгоценным временем, — в отчаянии завопил Девлин. — Послушайте, принцесса, может быть, вам и вправду обследовать сперва Тибр?

— Хорошая мысль, — торопливо кивнула Элия; на ее лице появилось заметное облегчение.

— Ну вот и отлично! Сообщение Абелю Бейкеру. Абель, мы переходим в де Сото, начинаем с Тибра. Конец связи. Пошли.

За дверью их ждали две тележки. Элия усадила Седрика рядом с собой, Джетро же и Девлину пришлось довольствоваться компанией друг друга — к вящему взаимному неудовольствию. Их тележка сорвалась с места первой.

— А теперь ты бы… — начал Седрик. Элия улыбнулась и на мгновение его обняла.

— У меня опять было что-то вроде приступа. С тобою мне гораздо лучше.

— Мне тоже.

— Нет, это — совсем разные вещи. — Обтянутая пузырем голова легла Седрику на плечо. — Послушай, милый, так ты действительно понимаешь, зачем я здесь?

Резкий поворот, тележка чуть не легла набок. Судя по всему, Девлин заказал максимальную скорость.

— Ты — ясновидящая.

— Ну, не то чтобы совсем. Я обладаю специфическим чувством — таким же, как и большинство моих родственников. Это у нас семейное, наследственное. Я загодя чувствую любую опасность — вот, собственно, и все. По-английски это назвали бы интуицией, мы же используем пару других слов. Сам дар мы называем буддхи, слово это — очень древнее и значительное, буквальный его смысл — “просветление”. Будда был Просветленным. Вот мы и говорим, что у такого-то и такого-то есть буддхи — им обладают не все члены нашей семьи, но большинство. Другое слово взято из японского языка: camopu. Это — почти то же самое, мгновенная вспышка понимания. Я говорю не “я вдруг осознала”, а “у меня — camopu» — , понятно? Предчувствие, предупреждение от буддхи. По-английски сказали бы “и тут меня словно что-то толкнуло”. Это — совсем не ясновидение, просто я чувствую любую угрожающую мне опасность и стараюсь ее обойти. Вот и все

.

— Так какая же это тайна? В Системе есть снимки, документальные фильмы.

— Ритуал общеизвестен, тайна тут только одна — то, что он проводится всерьез.

— Я так и думал. Никогда бы не поверил, что ты участвуешь в жульничестве.

На лице Элии появилось не совсем понятное Седрику выражение.

— А у тебя не появляется такого, вроде как зябкого чувства? Некоторые люди ведут себя так, словно я — ведьма или еще что в этом роде.

— Ты вселяешь в меня уйму зябких чувств, но совсем иного плана. Вот, скажем, ты даже и не подозреваешь, как мне хочется тебя поцеловать! Как ты думаешь, а бывают двухместные пузырьковые скафандры?

— Потом — я тебе твердо обещаю. Седрика не знобило — его просто лихорадило. Господи, и бывают же такие девушки! А главное, бывает же такая человеку удача! Он вспомнил, как играл с волосами Элии, как скользили эти волосы по его телу… Нет, парень, приказал он себе, думай о чем-нибудь другом, а то вообще перестанешь что-либо соображать.

— А что, эта твоя интуиция, она может сказать, хороший этот мир или плохой?

Элия кивнула — и чуть не вылетела из тележки, круто обогнувшей очередной угол.

— Да, там она тоже работает. Ты же слышал, как много неожиданных неприятностей может ожидать человека в новых мирах. Избыток этого элемента, нехватка того, да все, что угодно. Люди эволюционировали на Земле, они прекрасно приспособлены к ее условиям, но другую точно такую же планету найти очень и очень трудно.

— Ну а всякие там робби-хобби…

— Да, конечно, только вот времени никогда не хватает. Продолжительность окна — несколько часов, в самом лучшем случае, и окон этих совсем немного — появятся, исчезнут и все, конец. Дай планетологам время, они измерили бы все, что угодно, но времени этого с гулькин нос, а природа все время придумывает какую-нибудь новую гадость, они ее не ожидают, не замечают, а когда заметят — поезд уже ушел. Мои.., мои предчувствия действуют гораздо быстрее.

Тележка въехала на длинный, вверх ведущий пандус и заметно сбавила скорость.

— Ученые, конечно же, тоже зря хлеб не едят, придумывают все новые и новые методики исследования, — заметила Элия. — Я здесь просто для подстраховки. Однако ни один из наших не допускал еще ошибки, ни разу.

— А?

Элия болезненно поморщилась:

— Мои братья и сестры, все они тоже обладали даром.

— Но.., так ты что, хочешь сказать, что они уже были — миры первого класса?

Элия кивнула; на ее лице появилось искреннее недоумение.

— Это что же значит… — Мысль не укладывалась в голове. — Значит, были уже и другие миры первого класса, только это держали в секрете, так, что ли? Я знаю, что некоторые говорят.., я всегда думал, что это так, бредни, и все. Держали в полном секрете?

— Да. Невероятно!

— Так значит, бабушка использовала вас — твою семью — для поисков, вы находили миры первого класса и…

— Нет, — поправила его Элия, — не совсем так. Мы не находили их, а только проверяли. Мое буддхи до предела эгоистично. Оно заботится только обо мне, о моей личной безопасности. То же самое и с остальными.

Вот теперь по коже Седрика и вправду пробежал зябкий холодок.

— И что же тогда?

— Седрик, дорогой, наша Земля очень больна. Мы сами ее отравили. Возможно, она даже умирает — не совсем, но как место обитания человека. Жизнь будет продолжаться, пройдет миллион, или что-нибудь в этом роде, лет, и все встанет на свои места, однако чуть ли не все аналитики считают, что большая часть человечества вымрет, и в самое ближайшее время. Никто не знает точно, что это такое — “большая часть”. Население Земли уменьшается. Более того, этот процесс лавинообразно нарастает — посмотри, например, на кривую заболевания раком! Мы загрязнили все, абсолютно все, вплоть до собственного своего наследственного вещества.

Элия замолчала и вгляделась в Седрика, словно сомневаясь, понимает ли тот ее.

— Интуиция гонит членов нашей семьи в другие миры. Буддхи думает.., да нет, ничего оно, конечно же, не думает.., вот черт, даже и не знаю.., оно говорит, что этот мир для нас опасен.

— Наводнения, голод, болезни, ураганы — Барни Багшо мне все это рассказывал.

— Правильно. Жить на Земле опасно. Дело только в том, что другие миры могут оказаться еще хуже. Там кроются самые доподлинные кошмары. Тут-то и наступает моя очередь. Я могу различить мир, предлагающий лучшие шансы на выживание, чем этот, наш.

— О! — Теперь что-то такое прояснялось. — Клубы первопроходцев? Экология и питание и…

— Вот-вот, — грустно улыбнулась Элия. — Совершенно верно.

— Но… — Еще секунда, казалось Седрику, и его мозг сгорит от перегрузки. — Но если что-то там лучше для одного из вас — почему не для всех? Почему вы не уходите все вместе в один и тот же мир?

— Умница! — одобрительно кивнула Элия. — Все бы так и было, не установи твоя бабушка строгое правило: по одному из нас на мир. Кас — это мой брат, король — возмущается не меньше моего, но Агнес Хаббард не прошибить. И буддхи, похоже, знает про это правило. Каждый раз только один из нас переживает сатори в полную силу. Сложно все это и непонятно.

— А затем вы обследуете мир?

— Да, только интуиция наша имеет субъективный характер. Необходима личная вовлеченность. Я не могу так вот взглянуть и сказать: “Да, хорошая у вас планетка, просто прелесть”. Я не могу погулять полчаса по планете и выдать ей затем сертификат качества. Мое буддхи не будет интересоваться ничем, выходящим за пределы этого получаса, а ведь некоторые опасности могут проявиться только через многие годы. Я должна уходить в чужой мир сама, уходить на всю жизнь. Интуиция реагирует только на опасность, угрожающую мне, лично мне.

— Я хочу уйти с тобой! — выпалил Седрик. Выпалил не подумав, но о чем тут долго думать? Уж всяко лучше, чем быть у бабушки на побегушках, тем более что ничего хорошего из этой самой связи с прессой не выйдет, так или иначе все кончится грандиозным провалом. Тут, конечно же, еще дедушка обещал помочь — только вот не дедушка он никакой, а самая, пожалуй, страшная опасность изо всех, высвечивающихся на горизонте. Кто же не знает, зачем люди обзаводятся клонированным потомством. Проблему эту Седрик не успел еще толком обдумать. Вот, скажем, какими правами обладают клонированные личности? С точки зрения закона они попросту не существуют. Он и раньше намеревался попросить у Элии какую-нибудь работу — нет, не в качестве любовника, хотя уж тут-то с его стороны отказа не будет, все зависит от самой принцессы. Но хотелось бы и потом, когда все это кончится, сохранить с ней хорошие отношения, а еще — пусть бы она подыскала ему какое-нибудь место в Банзараке. Здесь, в этом мире, его квалификации хватит разве что на уборку газона перед дворцом, но на необжитой планете…

Тележка резко затормозила перед контрольно-пропускным пунктом. К вящему удивлению Седрика обычной проверки личности не последовало — на этот раз охранники пеклись только о личной безопасности посетителей. Проверив герметичность скафандров и запасы воздуха, они сделали знак двигаться дальше.

— Прошлой ночью, — сказал Седрик, — ты нашла мою комнату. Это что, тоже интуиция? А если так, то…

Противный скрип кристопласта по кристопласту — Элия порывисто сжала его руку.

— Мы не знаем, как все это получается. Даже догадок нет — никаких, ни у кого. Как-то я пыталась подойти к вопросу с точки зрения теории суперструн — замена одного из ненаблюдаемых измерений на время. Думала-думала, но так ничего и не надумала — кроме головной боли. Двести или триста лет назад один из моих предков вообразил себя философом. Он пишет, что это похоже на то, как прядется нить. Ты видел когда-нибудь, как работает прядильщица?

— Нет, — качнул головой Седрик.

Новый затяжной подъем, тележка снова сбросила скорость. Ну и пусть себе сбрасывает, чем дольше так вот сидеть и ехать — тем лучше. Хоть бы и целую вечность. Правда, Элия сказала, что потом, попозже…

— Ну, тогда просто подумай. Прошлое — оно уже есть, уже было, оно неизменное. А будущего мы не знаем. В прошлом я одна, а в будущем таких меня много. Там есть я, приглашающая сегодня ночью Седрика Хаббарда к себе в постель. Там есть я, ничего подобного и в мыслях не имеющая. Там есть я…

— Лично мне как-то больше нравится первая.

— Да, но…

— Для этой, первой, я прямо в лепешку бы расшибся, чтобы ей было хорошо.

— Да! А теперь — прекрати, я же сказала — потом. Так вот, все эти будущие я каким-то образом сливаются в одну меня, какой я действительно буду в будущем. Ты понимаешь? В будущем уйма разных меня, а затем они сплетаются воедино, как нити — в веревку. Настоящее — та самая точка, где они сходятся, а в прошлом уже одна-единственная я, сплетенная веревка.

Седрик рассеянно кивнул, его голова была занята более важным вопросом. Он вспоминал, какими твердыми были соски Элии под его языком.

— А буддхи, по мнению этого почтенного старца, дергает ниточки, уходящие в будущее, и выбирает из них самую длинную. Самая длинная линия жизни, самая долгоживущая изо всех этих меня. Ну что, понимаешь?

— Я понимаю, что очень-очень тебя люблю и даже не испугаюсь, если ты вдруг обернешься черной кошкой.

Так и не сказала, каким образом нашла вчера эту комнату. Не сказала — значит, не хочет говорить.

Элия улыбнулась и снова сжала его руку:

— Потом, я же обещала.

И что любит меня — тоже не сказала.

Тележка резко затормозила — бок о бок с первой, остановившейся секундой раньше. Невесть откуда взявшийся Джетро распахнул перед Элией дверцу.

— Чего это спешка такая? — удивился Седрик, глядя, как Девлин помогает Элии сойти на бетон.

— Два интересных мира, — объяснил Девлин, изящно оттесняя Седрика от принцессы, — Тибр и Саскачеван. Их окна откроются почти одновременно.

Тяжелая бронированная дверь была уже нараспашку, рядом с ней маячили три фигуры в полевых комбинезонах и пузырьковых скафандрах. Двое, стоящие чуть позади — седые мрачноватые ветераны, — держали наизготовку термоядерные бластеры (“беретты четыреста первые”, не зря же Седрик смотрел по телевизору столько постановок!). Третий — плотный широкоплечий парень — торопливо говорил в наручный микрофон. Закончив передачу, он поднял голову.

— Ты — Седрик Хаббард! — Парень широко улыбнулся и протянул руку. Его глаза смотрели на Седрика с нескрываемым любопытством. — А я…

— Ты — Абель Бейкер! — Седрик был потрясен. Сперва — Грант Девлин, а теперь вот еще и Абель Бейкер. К своим двадцати трем годам Бейкер успел уже стать прославленным разведчиком. — Валуны-людоеды, это ты открыл их на Хризантеме!

— Это не я их, — рассмеялся Бейкер, — это они меня открыли! Грант, мы уже готовы на выход. С чем связано изменение программы?

— Ее Высочество обследует оба ППО, — напыщенно объявил Девлин. — Учтите, что Саскачеван ей заранее не нравится.

— Да одно это название, — улыбнулась Элия. — У меня мороз по коже.

— И не мудрено! — воскликнул Девлин. — Того, кто умудрился такое имя выбрать, нужно выдрать!

Он бы поосторожнее с такими тяжеловесными шуточками, ухмыльнулась про себя Элия. Не дай Бог на кого упадет — насмерть зашибить может.

— Неужели… — (Ну да, конечно. Шутить — так до победного конца.) — ..нельзя было придумать что-нибудь попроще? Ну хотя бы Саскуэханна.

— Или Сюютлийка, — невинно поддержал его Бейкер. — Это тоже река такая, в Болгарии.

Девлин раздраженно поморщился.

Они зашли в шлюз. Все, облегченно подумал Седрик, услышав за спиной глухой стук закрывшегося люка. Теперь уж точно никто ничего не передумает. Он проскользнул поближе к Элии и сжал ее руку. Как ни странно, принцесса казалась абсолютно спокойной.

Воздух затуманился от мельчайших капелек стерилизующего раствора. Это уж — как положено.

— Активируйте, — скомандовал Бейкер своему запястью. — Ну, ребята, окно открылось, точно по расписанию. Клем, сдвинь, если можешь, метров на пятьсот.

— А почему мы перешли в другой купол? — поинтересовался Седрик. Он уже знал, что есть несколько куполов, хотя пользоваться ими одновременно нельзя. Параллельная работа двух — пусть даже разнесенных в противоположные точки земного шара — трансмензоров неизбежно порождает интерференцию, это всем известно.

Мужчины молчали, так что отвечать пришлось Элии.

— Специальное оборудование. Здесь подготовлены всякие дополнительные штуки. Я уже сказала им, что этот мир, Тибр, наиболее интересен.

Зашипел, открываясь, внутренний люк, скафандры с треском раздулись. У Седрика заложило в ушах. Он сглотнул — и тут же услышал учащенные удары собственного сердца. Да, это тебе — не голографическая постановка, не игра в разведчики, организованная для приютской мелюзги в скучный день, когда безоблачное небо, яркое солнце не позволяют выйти из дома. Здесь все по-взаправдашнему, в том числе и эти вот здоровенные пушки.

— Тяготение малость пониже, — объяснил Бейкер, — а концентрация кислорода — чуть повыше. В скафандрах и не заметишь, но вообще — идеальное место для пьянок с дебошем. Добро пожаловать в страну обетованную, леди и джентльмены.

Первым из группы он вступил в купол де Сото, на склон, полого спускающийся к центральной площадке.

— Седрик! — воскликнула Элия.

— Что?

— Мне больно!

Седрик торопливо выпустил руку девушки, полураздавленную его намертво сомкнувшимися пальцами. Вот к чему приводят чрезмерные старания выглядеть спокойным и невозмутимым, не вскрикивать ежесекундно: “Вот это да!»

А вскрикивать было от чего — масштабы купола превосходили все вообразимое. Высоко над головой изгибалось металлическое небо, ярко подсвеченное сиянием, струящимся из колодца. Круглая с приподнятыми краями площадка почти пустовала — вся техника сгрудилась в ее центре. Взвывали и глохли двигатели, изгибались шеи подъемных кранов, по высоким порталам носились похожие на пауков механизмы, вспыхивали и потухали прожекторы — разведчики последний перед работой раз проверяли оборудование. Это ж сколько нужно народу, чтобы управлять всем этим железом? Седрик попытался прикинуть — получалось не меньше чем полсотни операторов. Судя по всему, к мнению Элии в Институте прислушивались; Тибр будет обследован скрупулезнейшим образом.

Среди механизмов попадались и большие, и маленькие, и попросту огромные. Вот эти две невероятные махины — не иначе как СОРТы-десятые. “Десятка” — самая крупная из промышленно выпускаемых моделей, в телевизионных постановках бывают и побольше, но это все — вранье. В дальней стене распахнулись исполинские ворота; низко рыча, на площадку выкатился еще один такой же монстр. Он секунду помедлил, а затем, словно общительный городской квартал, направился к своим соплеменникам. Чем дальше шел Седрик, тем огромнее казались толпящиеся вокруг колодца машины.

Группу возглавлял Бейкер, он продолжал бормотать в микрофон и, надо думать, получал ответы через заушник. Седрик, забывший было о своих обязанностях, взглянул на Элию. Ее лицо светилось безудержным восторгом; Джетро, шагавший по другую сторону от принцессы, внимательно за ней наблюдал. Охранники, двигавшиеся последними, держали оружие наизготовку.

— У робби отличные новости, — громко объявил Девлин. — Никаких там зеркальных заморочек. Микроэлементы в полном порядке. Орбитальные параметры — лучше не придумаешь. Так что, принцесса, первое впечатление очень хорошее.

— У нас достаточно высоты для запуска беспилотных разведчиков, — сказал Бейкер. — Клем, действуй по готовности.

В толпе механизмов началось движение. Металлические руки поднимались, взмахивали, опускались. По другую сторону колодца в воздух взмыл какой-то предмет, ярко сверкнули развернувшиеся крылья, крошечный самолетик резко спикировал и исчез; секундами позже его примеру последовали три других.

Теперь группа растянулась цепочкой, в затылок друг другу; вооруженные охранники прикрывали ее сзади. Бейкер уверенно петлял между гигантскими колесами механических, утробно рычащих чудовищ и вышел в конце концов к краю колодца, к галерее для зрителей — свободному от оборудования пятачку, обнесенному со всех сторон перилами.

Зачем? — удивился Седрик. Если СОРТ попрет не туда, куда надо, — разве удержат его эти хворостинки?

А еще через мгновение он забыл и про перила, и про машины, и даже про всех своих спутников — внизу проплывал чужой, незнакомый мир, пропитанный солнечным светом, ярко раскрашенный во все краски осени. Сквозь бронзу и золото проглядывал серебристый пунктир ручья; холмы, окаймлявшие долину, устилал нежный зеленый бархат. Пейзаж плыл, плыл медленно, беззвучно, слегка поворачиваясь и покачиваясь, — это напоминало полет на воздушном шаре. Седрик изо всех сил высматривал хоть какие-нибудь признаки жизни; а вот что если бы, мелькнула мысль, появилась сейчас дорога? Или изгородь из колючей проволоки?

— Приподними-ка! — послышался голос Бейкера, и пол под ногами Седрика резко пошел вниз. Нет, пол остался на месте, зато сказочный, завораживающий пейзаж поднялся и начал поворачиваться быстрее. Еще одна команда Бейкера, вращение замедлилось, почти прекратилось. По золоту леса пробежала черная, зловещая тень, сердце Седрика болезненно сжалось. Однако никто из окружающих не проявлял ни малейших признаков волнения… Ну да, конечно же, это же тень самого колодца, тень трансмензорной струны, тень дыры, соединившей два мира. Тень дыры? Разве такое может быть?

— Убери эти проклятые деревья! — крикнул Бейкер. Судорожно подергиваясь, лес стал уходить вбок, из поля зрения; чужой мир продолжал подниматься.

Элия возбужденно стиснула руку Седрика:

— А ведь это невозможно. Ты понимаешь, что это невозможно?

— Что именно?

Черный диск тени выплывал на середину, быстро разрастался.

— То, что ты сейчас видишь. — Судя по голосу, Элия была потрясена не меньше Седрика. — Ученые из Ми-квадрата научились передвигать контакт — пусть и в небольших пределах, но ведь теория утверждает, что этого вообще нельзя сделать. Согласно уравнениям, трансмензорная струна должна заканчиваться при нулевой величине первой производной градиента гравитационного потенциала, то есть на поверхности планеты или другого плотного тела. Максимум силы тяготения всегда приходится на поверхность геоида, именно поэтому контакт всегда расположен близко к уровню моря. Чем плотнее вещество, — тем отчетливее проявляется граничная поверхность, именно так и отличают ППО от звезд и сушу от моря, но теория не дает никакой возможности перемещения, ни вертикального, ни горизонтального, и… — Она резко смолкла, закусила губу и несколько мгновений молчала. — Извини, Седрик.

— Да о чем разговор, — деревянно улыбнулся Седрик. Все было бы гораздо проще и безболезненнее, не поторопись Элия извиниться. Судя по всему, она — гений. Она обучалась везде и всему. Элия понимает настоящую науку, в то время как его, Седрика, познания не выходят за рамки научной фантастики. Он — полный невежда. Он едва умеет читать. У них нет ничего общего, кроме физиологического притяжения двух молодых животных. Он для нее не более чем жеребчик, приятный и легко управляемый самец, чистый, здоровый сельский парень, хорошо оснащенный для сексуальных развлечений. Элия — принцесса, она богата, объездила весь мир и, вполне возможно, привыкла постоянно иметь в услужении того или иного жиголо. Вот и Седрик для нее — этакое оздоровительное средство, нечто вроде массажиста. Седрик очень надеялся, что сумел удовлетворить Элию, во всяком случае вчера он очень старался. Должен был вроде бы произвести впечатление, но кто же может знать это точно. Ладно, так или иначе, он готов на все, примет любое предложение. Элия — лучшее, что случилось в его жизни, лучшее, что может в жизни случиться.

— Вот так и держи! — скомандовал Бейкер. Деревья ушли уже за край поля зрения, поверхность чужого мира заметно приблизилась — поросшая травой, усеянная низкорослыми кустиками, почти полностью укрытая черным диском тени, она лежала прямо под ногами наблюдателей, на глубине каких-то пяти-шести метров. Стальной край колодца переходил в кольцо опасной дымки — смутный, словно кипящий контакт между светом и тьмой. Легкомысленный оператор, пренебрегший строжайшими запретами и приблизившийся к краю струны, рисковал быть размазанным по бессчетным миллионам световых лет.

Контакт! Из стальной облицовки колодца с грохотом высунулись два пандуса, их концы упали на траву навстречу друг другу, но с небольшим сдвигом. И тут же, словно по сигналу, в воздух поднялось что-то вроде облачка. Предостерегающий выкрик Бейкера, охранники схватились за оружие, однако стрелять было не во что. Седрик начал было оттаскивать Элию от перил — так, на всякий пожарный случай, — но замер, остановленный ее восклицанием:

— Бабочки!

И действительно, продолжающее подниматься облачко распалось на тысячи радужных трепещущих пятнышек. Крошечные, чуть больше мухи, и огромные, как суповая тарелка, рубиновые, и голубые, — и жемчужные, и аметистовые, и желтые бабочки крутились яркой, многоцветной каруселью.

— Какая прелесть! — воскликнула Элия. — Необыкновенная красота!

— Прелесть-то прелесть, — проворчал Девлин, — но вы бы, принцесса, все равно поосторожнее. Эти инопланетные красавцы и красавицы бывают смертельно опасны.

— Они с нами здороваются!

— Пусть здороваются сколько угодно, лишь бы не сосали кровь и не устраивали прочих гадостей.

Но бабочки, похоже, не имели никаких дурных намерений. Исполнив на уровне наблюдательной площадки радужную пляску, они опустились в свой мир, рассеялись, а вскоре и совсем исчезли из виду. Планета приветствовала людей самым дружелюбным, даже трогательным образом.

СОРТы съезжали по пандусам, с ревом пересекали травянистую площадку и уходили из поля зрения, оставляя после себя клубы мелкой пыли. Среди машин попадались и незнакомые Седрику, однако было нетрудно догадаться, что это — пусковые установки ракет и трейлеры со складными самолетами. В конце концов огромный купол опустел, в нем повисла ватная, глухая тишина.

— Ну так что, миледи? — Простоватое лицо Абеля Бейкера расплылось в мальчишеской улыбке. — Струна стабильная, окно открыто на много часов, не желаете ли прогуляться по Тибру?

— Да, — загорелась Элия. — Да, конечно!

— Подожди-ка, Абель! — прогрохотал Девлин. — А инструкции?

— Господь с тобой, Грант! — невиннейшим образом удивился Бейкер. — Тут же травка, место тихое, безопасное, безо всяких колюще-режущих предметов.

Девлин в сомнении закусил кончик одного из своих роскошных усов.

— А вы, принцесса, вы понимаете рискованность такой прогулки?

— Пузырьковые скафандры? — беззаботно улыбнулась Элия.

— Да. — Было видно, что Девлин колеблется. — Они не предназначены для работы на поверхности. Один крохотный прокол — и вас не пустят назад без двухлетнего карантина.

— Ничего, — отмахнулась Элия. — Я рискну. Седрик торопливо занял свое место сопровождающего. Взяв Элию за руку, он повел ее вокруг колодца к ближайшему из пандусов. Бок о бок они спустились в новый мир.

Глава 14

Тибр/Кейнсвилл, 8 апреля

Вскоре Седрик и Элия стояли уже на траве; от мира, их породившего, остался только огромный черный круг, таинственным образом балансирующий на двух пандусах и не содержащий в себе ничего, кроме пары ламп, тускло поблескивающих на балках купола. Собравшись вместе, группа перешла из тени этого зонтика на залитую солнцем траву, под ярко-голубое небо, окаймленное ослепительно белыми, словно только что из стирки, облаками. Окно пропало из виду, теперь пандусы казались дорогами в никуда.

Охранники с надеждой высматривали, во что бы такое выстрелить, однако ничего угрожающего вокруг не замечалось.

Вероятно, в воздухе стоял и свежий запах травы, раздавленной колесами СОРТов, вероятно — ведь скафандры не пропускали никаких запахов, как не пропускали они и ветра, превращая его в треск и хлопанье пластика. Однако эти прозрачные пузыри не мешали ощущать ласковую теплоту солнца, видеть щедрую растительность, устилающую холмы, осеннее великолепие леса, багровеющего в долине. На востоке смутно голубели в дымке снежные вершины горного хребта; Бейкер объявил, что на западе находится океан — воздушные разведчики успели его сфотографировать, да и вообще разве вам не кажется, что у этих облаков специфически морской вид?

Седрика такие проблемы не волновали, ему хватило бы и одной плодородной долины. Расчет самый простой — четыре головы на гектар. Совсем маленькая долинка — плюс, конечно же, Элия — и ничего больше не надо.

Неподалеку от леса выстроилось правильное оборонительное кольцо СОРТов; оскафандренные разведчики уже бродили по опушке, разглядывая деревья. В безопасном от них удалении, на небольшом пригорке, техники суетились вокруг пусковых установок. Еще один отряд направился вверх по течению реки, последние его машины как раз исчезали за горизонтом, Седрик присел на корточки около борозды, оставленной колесами СОРТа. Почва темная, богатая, а трава какая-то странноватая. Земля пестрела цветами и бабочками. Седрик нашел цветок с двумя красными, в форме сердца, лепестками, сорвал и церемонно преподнес принцессе.

Взгляд, которым поблагодарила его Элия, был красноречивее любых слов.

Другую свою находку он показал Джетро, тот возмущенно вспыхнул и разразился потоком непонятных ругательств.

Седрик застыл в недоумении — и тут же расхохотался:

— Не обижайтесь, сэр, я просто хотел показать вам интересную вещь. Это — помет.

— Уж это-то я прекрасно вижу!

— Так неужели вы не понимаете, что это значит? Не больше двух дней назад здесь проходило какое-то крупное животное.

Седрик взглянул на Девлина и Бейкера, ушедших немного вперед.

— Травоядное, — широко ухмыльнулся Бейкер. — И вполне возможно, съедобное.

— Ну конечно, — согласился Седрик, — трава короткая, так что кто-то ее щиплет. Будь мы на Земле, я бы сказал, что это — конские яблоки.

— Хочешь приручить — так, что ли? — еще шире ухмыльнулся Бейкер. — Отважный шериф Седрик взглянул на солнце, медленно клонившееся к западу, затем пришпорил своего верного пернато-бородавчатого семинога и поскакал, вздымая тучи…

Он ловко увернулся от Седриковой находки.

Лицо Элии сияло, да и все они чувствовали то же самое — покой, безграничные возможности и свободу. Новый мир. Возвращенный Рай.

Над лугом раскатился гром — в небо взметнулась первая ракета. Провожая ее глазами, Седрик обратил внимание на солнце — слишком большое, слишком желтое и такое яркое, что смотреть на него можно было только краем глаза. И вроде бы с какими-то темноватыми пятнами.

— Меньше Солнца, — крикнул Бейкер, заметивший направление взгляда Седрика. — Но зато ближе. И безопаснее. Почти никакого ультрафиолета, здесь можно спокойно принимать солнечные ванны.

Седрик поежился. Всю свою жизнь он только и слышал, что “надень очки”, да “намажься предохранительным кремом”, да “не оставляй кожу не прикрытой”.

— Выглядит очень прилично, — констатировал Девлин. — Никаких проблем, во всяком случае — пока. Похоже, что ваша, Ваше Высочество, интуиция не ошиблась. Я почти вам завидую.., и тебе, Абель, тоже.

Элия улыбнулась Девлину, затем — Бейкеру.

На Седрика она не смотрела.

А Седрик подпрыгнул от неожиданности, услышав гнусавый металлический голос Системы. Как же это он не понимал, что находится в пределах связи, ведь по лицам Девлина и Бейкера было прекрасно видно, что они все время прислушиваются к “внутренним голосам”.

— Сообщение для Седрика Диксона Хаббарда от заместителя директора Фиша. Начало текста. Приходите ко мне в кабинет как можно скорее. Конец сообщения.

— Сообщение принято, — сообщил Седрик своему наручному микрофону. Не добавляя “и проигнорировано”. А что, собственно? ,Он оставался с Элией не только по личному своему желанию, но и по долгу службы.

— Пора возвращаться, — вздохнул Девлин. — Если бабушка узнает, какой номер мы выкинули, она натянет мою шкуру на барабан. К тому же нас ждет еще один мир.

Элия словно стала меньше ростом, все ее счастье мгновенно улетучилось; Седрик успокаивающе обнял свою подопечную за плечи.

— Да вы, миледи, не расстраивайтесь, — сказал Бейкер. — Через три дня этот мир вернется.

— И мы что, — заинтересовался Джетро, — сразу начнем его заселять?

— Это уж как выйдет, — пожал плечами Девлин. — Если ночевщики не обнаружат никакой неожиданной гадости, а принцесса останется при мнении, что это — именно тот мир, который ей нужен, тогда — да. А чего, собственно, тянуть? Чем раньше мы начнем, тем больше людей успеет сюда переселиться.

Элия неохотно кивнула и позволила увести себя к пандусам. Время от времени Седрику казалось, что он тащит ее силой.

***

По пути с Земли на Тибр была одна стерилизующая камера, на обратном пути таких камер оказалось целых три, причем в первой из них разведчиков окатили настолько едкой отравой, что цветок Элии мгновенно превратился в сгусток коричневой слизи. Много ли рассмотришь через два слоя пластика, по которым стекает стерилизующий раствор, но все же Седрик был почти уверен, что из глаз принцессы брызнули слезы.

В мокрых — и, несомненно, воняющих отвратительной химией — скафандрах они сели в тележки и направились к куполу Дэвида Томпсона. Элия, чья недавняя радость раскисла, как тот самый двухлепестковый цветок, сидела тесно прижавшись к Седрику, сжимая кулаки и чуть не до крови закусив губу.

Седрик решил развеять ее мрачное настроение беседой.

— Так у тебя что, были братья и сестры, одаренные такой же интуицией?

— И двоюродные — тоже, — кивнула Элия.

— И все это работает, только когда тебе — или им — угрожает личная опасность?

— Десять из нас уже ушли. Я буду одиннадцатой.

— Господи ты мой Боже! — ужаснулся Седрик. — И сколько же времени все это продолжается?

— По крайней мере, двадцать пять лет. Спроси у своей бабушки, я знаю далеко не все. Она вроде намекала, что до привлечения нашей семьи заселили два мира, но их могло быть и больше. Один из этих двух — Дуб.

— Мои родители?

Только ведь Седрик был клонированной копией Уиллоби Хейстингза, так что его отец приходился ему сыном, а мать вообще никакой родственницей не была.., брр. Вот так подумаешь-подумаешь, и начинаешь думать, что тебя вообще не существует. Что ты — никто и звать тебя никак.

— Да, — кивнула Элия, — твои родители. Они тоже были колонистами. Насчет лопнувшей струны — это просто легенда прикрытия, а вот история с сурьмой похожа на правду, так что они действительно погибли. Нет, не “действительно”, а “наверное”. Как я уже говорила, никто, кроме твоей бабушки, этого не знает.

— А Система?

— Скорее всего, от Системы тоже многое утаивают.

Элия глядела прямо вперед; у Седрика появилось странное ощущение, что принцесса думает сейчас о чем-то другом, бесконечно далеком, и почти не слышит собственного голоса.

— Невиданный, потрясающий обман. И чтобы столько лет — это просто не укладывается в голову. С другой стороны, при безграничных финансовых ресурсах…

— А откуда все эти колонисты — из клубов первопроходцев ?

— Клубы первопроходцев? — презрительно фыркнула Элия. — В самом начале, когда трансмензор только-только появился, и у всех были большие надежды — тогда они, возможно, что-то и значили. Возможно, некоторые из этих клубов и по сию пору имеют какой-то смысл, но большая их часть давно превратилась в тусовки отъявленнейших расистов, религиозных фанатиков, которые только и знают что размахивают оружием да меняются на вечеринках женами.

Седрик громко расхохотался. Элия посмотрела на него с обиженным удивлением, но затем осознала смысл своих слов.

— Ну, — печально улыбнулась она, — возможно, в одном клубе — такие, а в другом — сякие. Или они по четным дням — такие, а по нечетным — сякие.

Тележки съехали с длинного пандуса и с визгом, на двух колесах, свернули за угол. Скорее всего, Девлин воспользовался мастер-кодом и снял все ограничения на скорость.

Смутные образы “Мэйфлауэра” и пуритан в высоких черных шляпах, рожденные воображением Седрика, поблекли и исчезли, сменились картинами гигантских СОРТов и мобильных лабораторий, сверкающих городов, окруженных райскими красотами миров, подобных Тибру. А ведь граница, отделяющая обитаемый мир от мира второго класса, настолько тонка, что все может зависеть от одной-единственной цифры в отчете об исследованиях.

— ЛУК! — осенило его. — Так вот почему бабушка не пускает людей из ЛУКа в Кейнсвилл — чтобы сохранить секрет!

— Да, — рассеянно кивнула Элия, для нее эта мысль была самоочевидной. — Кроме того, такая вот небольшая война — лучший способ сплотить команду, укрепить лояльность своих сторонников.

— Так откуда же все-таки берутся люди? — снова спросил Седрик. — Кто организует колонии? Ми-квадрат, это понятно, но конкретно-то кто? Разведчики? И сколько людей уходит в новые миры?

— Очень много. По большей части их набирают в лагерях беженцев. Сейчас ведь что ни день, то стихийное бедствие — голод, наводнение, засуха, да что угодно. В результате — массовые переселения. И кто же уследит за всеми этими миллионами людей?

— Но ведь в каждой колонии должны быть подготовленные специалисты, так ведь? Инженеры, и врачи, и…

— Очень немного, — покачала головой Элия. — Их знания никому не нужны. Все начинается с самого низа, с плантаций. Врачи — дело десятое, в первую очередь потребуются крестьяне, умеющие возделывать землю. Любая цивилизация строится на крестьянском труде.

Сверкающие города будущего потускнели и исчезли, на их месте возникли сценки из телевизионной хроники — пыльные трущобы, изнывающие под убийственными лучами солнца, дочерна загоревшие — или черные от рождения — люди с ребрами как стиральная доска. Распухшие от голода дети.

— Кроме того, — продолжила Элия, — ведь колонисты сразу начнут выискивать землю получше. Через десять лет они разбредутся по всему континенту.

— Нищие, бездомные люди! Китайцы? Бенгальцы? И африканцы. И еще, наверное, из Центральной Америки — там ведь то наводнение, то эпидемия.

— Да, — согласилась Элия. — Боюсь, что в этом раунде вас, европеоидов, отодвинули на второй план.

— Ничего, ведь в прошлом мы имели не по заслугам много.

— Тоже верно, — улыбнулась Элия, — хотя очень немногие из вас готовы это признать. И я уверена, что какое-то количество белых все-таки попадет в число переселенцев — скажем, голландцы или последние потомки буров. Скорее всего, выбор определяется не какими-то там расовыми и национальными соображениями, а сиюминутной обстановкой — где произошло последнее стихийное бедствие, где в данный момент такая неразбериха, что никто и не заметит пропажу нескольких тысяч людей.

— Тысяч? — поразился Седрик. — Неужели они действуют с таким размахом?

— Десятки тысяч. Насколько я знаю, последним миром первого класса был Ворон, три года назад. Его выбрала моя сестра Тал. “Выбрала” — не очень подходящее слово, ведь вариант был всего один, но это не имеет значения — ее сатори стремилось к Ворону. А перед этим — Этна и мой брат Омар. Омар бы тебе понравился. При последнем своем разговоре с нами он упомянул японцев, что и понятно — в Ниппурбе как раз прошла полоса катастрофических наводнений. Вот в этой группе были и врачи, и кто тебе угодно. На Этну Институт переселил сорок тысяч человек — так, во всяком случае, говорит Девлин.

— Сообщение заместителю директора Седрику Хаббарду от заместителя директора Лайла Фиша, — прогнусавил голос Системы.

Седрик не ответил.

Со скрежетом обогнув угол, они влетели в парковочный зал; Девлин и Джетро уже слезали со своей тележки.

— Сорок… — От неожиданного откровения кружилась голова.

— Конечно же, — горько усмехнулась Элия, — крошечный Банзарак послал больше колонистов, чем любая другая страна.

— Почему? — недоуменно поднял брови Седрик.

— Институт нуждается в моей интуиции — либо думает, что нуждается в ней, либо просто хочет проверить свой выбор. Так или иначе, я должна твердо решить, что ухожу в новый мир — иначе сатори не будет работать. Я покупаю билеты — пятьсот моих соотечественников на пять тысяч прочих переселенцев.

— Но это ужасно! Тебя покупают! Элия улыбнулась, ее крошечная ладошка легла на костлявую, долгопалую ладонь Седрика.

— Не то жалко, что покупают, а то жалко, что продают. Я не хотела покидать Банзарак. Я не хотела ехать сюда — и не могла противиться своему кишмету, он гнал меня силой. Вот ты видел, как это было сегодня, с какими муками оторвалась я от Тибра. — Она порывисто сжала руку Седрика и вздохнула. — А теперь я хочу уйти! Ради этого я готова орать, царапаться и кусаться. Стоя сегодня под огромным желтым солнцем, я впервые в жизни ощутила абсолютную свободу, с меня словно сняли страшное проклятие. Я не успокоюсь, пока не попаду снова на Тибр.

Седрика захлестнула волна страстного желания, но он твердо взял себя в руки. Вот разберемся в обстановке, узнаем побольше, тогда и будем просить.

— Но если их, этих миров первого класса, так много — какой же смысл держать их в секрете?

— Неужели непонятно? — горько усмехнулась Элия.

— Дзинь! — сказал коммуникатор тележки. — Сообщение для заместителя директора Седрика Хаббарда от директора Агнес Хаббард.

Тележка нашла себе парковочную площадку и остановилась. Седрик схватил Элию за руку и спрыгнул на бетон, волоча принцессу за собой.

— Бежим!

Они бросились к двери, за которой только что скрылись Девлин и Джетро; из-за угла вынырнула тележка с Бейкером и вооруженными охранниками.

«До полудням — так, кажется, говорил заместитель Фиш. Неожиданно для себя Седрик ощутил острый голод, из чего следовало, что со времени, полагавшегося для ленча, прошло уже много часов. И куда это, спрашивается, подевался целый день? А бабушка, значит, уже в Кейнсвилле, и сидит она, почти наверняка, в кабинете Фиша, и прожигает коммуникатор таким взглядом, что электронике впору расплавиться. Седрик понимал, что долго от всемогущей преследовательницы не побегаешь, однако твердо решил не покидать Элию до последней возможности. Элия в нем нуждается, а значит, все остальное может подождать.

— Эй! — крикнул сзади Бейкер, он ковылял вприпрыжку, сопровождаемый своими воинственными дружками. — С чего это такая спешка?

Со стоянки доносилось гнусавое верещание тележки; Седрик едва дождался, пока все соберутся в стерилизационной камере, и тут же захлопнул люк.

— Просто хочется поскорее со всем этим покончить.

Однако Элия явно не хотела ничего кончать — точнее говоря, не хотела ничего начинать; она горестно поникла и обхватила себя руками. Не в силах сдержать острую жалость, Седрик обнял принцессу за плечи; в тот же самый момент с потолка посыпались мелкие капельки раствора. Элия тесно прижалась к Седрику; струйки, бежавшие по пластику ее скафандра, казались слезами.

— Бред какой-то, — сказал Седрик, глядя на Девлина. — Она же испугана до полусмерти. Что вы с ней делаете?

Девлин попытался подергать себя за ус:

— Просто хотим, чтобы она посмотрела. Никто не просит ее выходить на поверхность, так что опасности не будет никакой.

— Саскачеванское окно открыто, — сообщил Бейкер. — СОРТы уже пошли. Никаких проблем пока что не наблюдается. — Он замолк и прислушался. — Не так, конечно же, красиво, как на Тибре, но все данные, полученные от робби, близки к номиналу.

— Но если Элии нравится Тибр…

— Из этих восьми пять или шесть подают большие надежды, — прервал Седрика Девлин. — Как знать, может, на этот раз мы нащупали не один мир первого класса, а два. Ей, конечно же, не разорваться пополам, но второй мир нам бы ой как пригодился. Понятно, сынок?

Седрик открыл было рот для возражения, однако Элия его опередила:

— Я посмотрю. Только пусть Седрик будет рядом, вот и все.

Над внутренним люком вспыхнул свет — стерилизация закончилась.

— И еще, — кисло добавил Девлин. — То, как эта принцесса к тебе липнет, совсем не укрепляет моей уверенности в ее пресловутой интуиции. — В голосе короля разведчиков звенела еле сдерживаемая ярость. — Ну да, я просматривал старые отчеты, своими глазами видел, как ее брат и сестра выбрали Этну и Ворона. Только ведь в любой семье может попасться паршивая овца.

— Послушай, ты… — начал Седрик, выдираясь из объятий Элии.

— Нет, это ты послушай! — Лицо Девлина побагровело, он выкатил подбородок и с ненавистью уставился на нахального долговязого шкета. Знакомая реакция — Седрик давно заметил, что крупные мужчины его недолюбливали. — Я не собираюсь рисковать сотнями, тысячами жизней, основываясь на догадках какой-то косоглазой, вконец спсихевшей свистульки, если не буду иметь серьезных оснований верить этим догадкам. Ну а когда наша драгоценная принцесса выбирает в качестве эталона мужественности тебя, появляются сильные подозрения, что она попросту не понимает, что для нее хорошо, а что — плохо, то есть абсолютно не способна решить поставленную перед ней задачу. Вот если она покажет мне, что уж там, на Саскачеване, есть такое, что оправдывало бы этот дикий страх, тогда я…

— Дзинь!

Злой, распаленный спором Седрик даже не замечал, что на одной из стен стерилизационной камеры есть коммуникатор. Резко развернувшись, он с удивлением увидел красный шлем, красную форму — и хорошо знакомую ухмылку Барни Багшо.

— Знаешь, Шпрот, а ведь без этих пузырей тискаться гораздо приятнее.

— Мотай отсюда, я занят.

Багшо упрямо набычил лысую массивную голову:

— Ты не занят, а сошел с ума. Ты прекрасно знаешь, что бабушка пытается с тобой связаться. Никто, повторяю, никто и никогда не заставляет Матушку Хаббард ждать. Если ты сию же секунду не опомнишься, она из твоих яиц яичницу поджарит.

Седрик узнал комнату, откуда разговаривал Багшо, — приемная, примыкающая к кабинету доктора Фиша.

Бейкер уже ушел в купол, охранники неуверенно переминались около люка.

— Идемте, принцесса, — сказал Девлин. Элия еще крепче вцепилась в руку Седрика.

— Идите вперед, сэр. — Седрик говорил совершенно спокойно, но для этого ему потребовалось собрать всю силу воли. — Дайте мне две минуты, я разберусь с этой проблемой, а затем присоединюсь к вам — вместе с Ее Высочеством. — Девлин окинул Седрика испепеляющим взглядом, после чего повернулся и вышел из стерилизационной камеры; чуть помедлив, за ним последовали и охранники. Седрик взглянул на коммуникатор, хотел было заговорить, но не успел.

— Слушай, парень, — торопливо начал Багшо, — это очень важно. Экклес собирается взорвать сегодня бомбу.

— Пускай себе резвится.

— Это очень опасно, к тому же вся информация будет совершенно переврана. Мы не можем ее остановить, зато имеем шанс сразу же следом запустить по той же самой сети WSHB истинный вариант истории. Возможность редчайшая, нам ее обеспечил Фиш, ты не представляешь, чего это ему стоило. Но времени очень мало. Ты должен получить инструктаж, и как можно скорее, еще до начала передачи. И не забудь сегодня причесаться.

Желудок Седрика болезненно сжался.

— Но почему обязательно я?

— Так уж получается, Шпрот. Дважды за два дня?

— Нет, нет и нет! Этой комедией я сыт по горло! Я не понимаю ровно ни хрена ни в выступлениях по телевизору, ни в связях с прессой, ни в этом вашем скандале с Пандорой. Бабушка просто еще раз выставит меня полным идиотом, как вчера. Скажи ей, пусть поищет другого фраера.

Безбровые глаза Багшо сузились:

— Последний человек, заявивший твоей бабушке нечто подобное, получил целый мир в личное свое распоряжение.

— Сваливай! — хрипло выкрикнул Седрик. — Хотя, хрен с ним, скажи ей, что я выполняю ее же поручение, сопровождаю принцессу Элию. Мы быстренько взглянем на Саскачеван, а затем на какое-то время освободимся. — Седрик надеялся, что так оно и будет. Он хотел было упомянуть ленч, но благоразумно решил воздержаться. — Тут и делов-то минут на десять, а потом я сразу к ней.

— И ты дашь это интервью?

— Ни в коем случае! Я же говорил — мне надоело выставлять себя всему миру на посмешище. Пошли, лапочка.

— Подожди! — Багшо явно колебался, его глаза стрельнули куда-то в сторону.

Элия негромко вскрикнула — Седрик разжал руку и отпрыгнул на несколько метров, чтобы взглянуть на голограмму под другим углом. Ну и конечно — вот он, доктор Фиш, прячется на самом краю поля зрения. Скорчив хитроумной парочке физиономию, Седрик вернулся к Элии.

Багшо помрачнел:

— Такты что, Шпрот, влюбился? Гормоны резвятся? Это она, что ли, превратила тихого, положительного мальчика в высокомерного нахалюгу? У тебя течка!

— Да, — согласился Седрик, — у меня мартовский гон, хоть и в августе. У меня течка. Я влюбился. До безумия. Я ничего не соображаю. Я вернусь минут через десять.

Он шагнул к выходному люку.

— А я ведь тоже любил. — Голос Багшо звучал совсем тихо, но что-то в нем остановило Седрика надежнее любого крика. — Можешь ли ты в такое поверить?

— Э?

— Помнишь, в вертолете, как я рассказывал тебе про обстановочку на Земле? — Теперь охранник говорил монотонно, без малейшего выражения, словно читал вслух скучную служебную инструкцию. — Я сказал тогда, что живу с экологичкой. Мы были вместе около года. Хорошая, совсем крошечная девочка, добрая, нежная и грациозная.., удивительно даже, что она нашла в таком, как я, тупоголовом громиле.

— И? — Спина Седрика похолодела от предчувствия.

— Она умерла.

На мгновение Седрик усомнился, но нет — такие не любят напрашиваться на сочувствие. Вряд ли Багшо раскрывает свою душу перед каждым встречным-поперечным, а уж притворно — об этом нет смысла и говорить. Тем более что тема прямо касалась его нежно лелеемой мужественности. Багшо считает себя крутым парнем и не может выходить из характера.

И Седрик поверил.

— Почему?

Багшо глубоко вздохнул, словно перед прыжком в обжигающе холодную воду..

— Ее убили. Изнасиловали, а затем убили. Я хочу справедливости. Мне нужна твоя помощь. Я буду очень тебе благодарен.

И это — человек, спасший Седрика от боевиков ЛУКа, человек, поймавший его при падении с семнадцатого этажа.

Не нужно, конечно, забывать, что в то же самое время это — человек, скинувший его с семнадцатого этажа, человек, который был обязан вывести его через парадную дверь гостиницы часом раньше, тихо и спокойно.

Что ни говори, а все-таки лестно, когда такой человек, как Багшо, просит тебя о помощи. Седрик взглянул на Элию, но та, погруженная в собственные страдания, не очень замечала, что происходит вокруг.

— Но почему я? — спросил он, не поворачиваясь к коммуникатору. — Почему именно я должен разыгрывать из себя идиота?

— Потому что ты идеально подходишь для этой роли. Да, вчера тебя подставили. Как ты думаешь, много людей поверит тебе сегодня?

— Да никто!

— Вот именно!

Седрик крутанулся волчком, его захлестнула волна холодной ярости:

— Так ты что же, хочешь сказать, что вчера меня выставили перед всем миром дубиной нетесаной нарочно и с единственной целью — чтобы никто не поверил мне сегодня?

— Я этого не говорил, но — возможно. Вполне возможно. Мы должны сообщить правду, но таким образом, чтобы правде этой никто не поверил. Это — капкан, Шпрот, и насторожить его должен ты.

— Потому что я ничего не знаю и не смогу разобраться в вашем вранье?

— Хочешь, мы покажем тебе голо? — Багшо рванулся вперед, словно намереваясь выскочить из коммуникатора. — Отведем тебя в морг, ощупывай трупы, нюхай кровь. Тебе что, крови хочется?

— Я хочу правду.

Да знает ли в Кейнсвилле хоть один человек, что это такое — правда?

— Ты получишь правду. И ты расскажешь правду. И тебе не поверят — в том-то весь и фокус. — Багшо сделал почти физическое усилие и снова взял себя в руки. — Послушай. За свою жизнь я уговорил, уломал очень многих девиц, но никогда и ни о чем не просил мужиков — с того, во всяком случае, времени, когда перестал писаться в кроватку. Теперь я прошу тебя об одолжении. Ну а если этого мало, если ты не хочешь помочь мне в моей мести — может быть, у тебя тоже найдется, что вспомнить, найдется счет, по которому нужно расплатиться?

Боже святой и правый!

— Гленда? — еле слышно спросил Седрик. — Да, — невесело улыбнулся Багшо. — Фиш научит тебя, как утопить Пандору Экклес. Утопить надежно, с концами.

Седрик попытался сглотнуть застрявший в горле комок. Гленда… Перед Глендой он в долгу.

— Десять минут.

— И ты дашь интервью?

Гленда, разрубленная на кусочки, упакованная в маленькие бумажные пакетики…

— И утоплю Пандору Экклес?

— С кирпичом на шее. Ты, своими собственными руками. Обещаю. Гленда!

— Я сделаю все, что вы там придумали, — решился Седрик.

Голограмма померкла.

***

Купол Дэвида Томпсона был даже больше, чем де Сото, а может, такое впечатление создавала его пустая под метелку площадка. Центральный колодец сочился тускло-красным светом, похожим на лучи закатного солнца, пробивающегося сквозь плотные грозовые тучи. СОРТы и прочие машины ушли уже исследовать новый мир, обманчиво хрупкие фермы подъемных и портальных кранов опустели и замерли.

Седрик немного постоял на выходе из стерилизационной камеры, давая своим глазам адаптироваться к полумраку. На этот раз операторы опустили всего один пандус — ну да, конечно, это же не Тибр, которому уделяли особое внимание. На наблюдательной площадке скучали двое охранников и… Бейкер, что ли? Нет, Абель будет пониже, он, вероятно, пошел осматривать этот самый Саскачеван.

— Бежим, — сказал Седрик. — Слетаем к колодцу, ты посмотришь вниз, скажешь: “Нет, не годится, цветовая гамма мрачновата”, — или что там еще полагается, а потом — со всех ног обратно, о'кей?

— О'кей, — кивнула Элия, не отрывая глаз от кровавого зарева. — Знаешь, я чувствую себя полной дурой. Хочешь — верь, хочешь — нет, но распускать нюни совсем не в моих привычках.

— Я знаю. Через несколько минут, когда все будет кончено и мы вернемся на это место, ты придешь в себя и забудешь обо всех страхах.

— Ты только не отпускай мою руку, — вымученно улыбнулась Элия.

— Готова? Давай!

Они ринулись вниз по склону.

Принцесса бежала совсем неплохо — со скидкой, конечно, на рост и длину ног. Седрик держался рядом, ни на секунду не выпуская ее руки. Девлин оставил созерцание нового мира, повернулся и поднял голову.

Задыхаясь, Седрик и Элия влетели на наблюдательную площадку, дружно ухватились за перила и заглянули вниз.

Гнилое, отвратительное болото, усеянное камнями, мутными лужами, мелким колючим кустарником и травянистыми кочками, растительность по преимуществу двух цветов — ярко-желтого и тускло-коричневого. Сыпался мелкий дождь. (Как? Каким образом? Ведь это место накрыто огромным черным диском. Парадокс!) Ветер гонял по поверхности луж мелкую рябь, следы, оставленные колесами машин, медленно заполнялись пузырящейся жижей. Самый крупный экземпляр местной растительности располагался прямо под наружным краем площадки; неожиданно этот белесый, размером с хорошую бочку, слизистый ком рванулся вверх, вытянулся в некое подобие высокой тонкой пальмы и плавно изогнулся; над людьми нависла кошмарная “крона” — круглое отверстие, окаймленное толстыми, извивающимися отростками. Еще мгновение, и отростки превратились в длинные белые веревки, перехлестнули через перила, обвились вокруг Элии и вскинули ее в воздух; Седрик, не успевший даже сообразить, что же тут происходит, выпустил руку принцессы. Охранники схватились за бластеры и замерли, остановленные криком Девлина; видимо, их резкие движения привлекли внимание инопланетного существа — новые веревки плотно окутали оружие.

Седрик вскочил на перила и схватил Элию за лодыжки — очень вовремя, еще мгновение, и она оказалась бы вне досягаемости даже его длинных рук. Теряя равновесие, он уцепился за перила сначала одной ногой, а затем и другой, белесые щупальца оплели его тело, рванули вверх.

Седрик чувствовал, как что-то вцепилось в его лодыжки, но это, скорее всего, были руки кого-то из людей, суставы его трещали, тело растягивалось, как жевательная резинка, однако он упорно не выпускал Элию, извергающую проклятия на дюжине языков — и слава Богу, значит, ни одно щупальце не захлестнуло еще ее шею. Не выпускал, хотя и кричал от невыносимой боли, не выпускал, хотя все нарастающее напряжение грозило разорвать его пополам.

Давление воздуха в сжатом щупальцами скафандре заметно увеличилось; щелчок в одном ухе, в другом, и Седрик погрузился в ватную, удушающую тишину. Постепенно его тело наклонилось из почти вертикального положения в горизонтальное — белесые веревки остервенело тянули свою добычу. Седрик почти не мог дышать, казалось, еще немного — и ему раздавит грудную клетку; крошечные зубастые рты — такой рот был на конце каждого из щупалец — тщетно пытались прогрызть кристопласт. Чем же это может кончиться? Вариантов вырисовывалось немного, и все какие-то малоутешительные: либо его ноги соскользнут с перил, либо руки вырвутся из плечевых суставов, либо Элия лопнет пополам. А может, перила оторвутся от площадки, все с тем же печальным итогом.

Седрик смотрел вниз, на камни и кочки — и туманную полоску, окольцовывающую колодец. Одно из щупалец хлестнуло по этой полоске, негромкий треск, бенгальская вспышка, и оно исчезло. Вот вам и еще один вариант: продолжая тянуть, эта инопланетная тварь перевернет Элию и Седрика вниз головами, прижмет к краю колодца — и конец.

Новое щупальце захлестнуло шею Седрика и начало стягиваться. Тоже конец, и очень, вероятно, быстрый.

Укорачиваясь, втягиваясь в свой источник, веревки становились все толще и крепче; сам “ствол” сжался уже почти до первоначальной формы и размеров. Еще немного, и Элия исчезнет внутри чудовища, а его, Седрика, гортань хрустнет, все вокруг померкнет и…

Темнота!

Все вокруг померкло. Ноги Седрика так и остались на перилах, а туловище и голова упали с метровой высоты на рифленый стальной пол.

Щупальце и скафандр смягчили падение, однако ни в чем не повинному носу досталось, и очень прилично — Седрик взвыл от боли.

Огрызки белесых веревок метались в предсмертной агонии и постепенно затихали. Кто-то включил тускловатые лампы, а может, эти лампы были включены все время, просто глаза не сразу привыкли. Седрик так и держал Элию за лодыжки. Оглушенный и захлебывающийся собственной кровью, он с трудом, палец за пальцем, ослаблял судорожную хватку; освобожденная, принцесса сразу же попыталась сесть. Ну а потом — много света и много людей, и, конечно же, выяснилось, что Девлин приказал закрыть окно, и щупальцевое дерево — или сросток змей, или чем уж там являлось это он/она/оно/они — было разрезано пополам, и теперь Седрик и Элия лежали на стальной объектной пластине трансмензора, на какие-то сантиметры заглубленной по отношению к площадке купола, а вокруг бестолково суетились многочисленные врачи и разведчики, а потом уши Седрика снова щелкнули, и в них хлынули ненужная трескотня голосов и какие-то выкрики, а лицо его было все в крови из-за расшибленного носа, и кровь обильно текла в рот и горло, и он почти ничего не соображал.

Он сделал усилие, взял себя в руки; мир стал вращаться медленнее, еще медленнее, а потом и вовсе остановился.

Седрик длинно откашлялся и сплюнул кровью, очень жалея, что нет никакой возможности вытереть с глаз слезы. Болел нос — нестерпимо и какими-то толчками, словно кто-то топтался по нему в тяжелых сапогах, залитый кровью пластик не позволял почти ничего видеть.

— Тихо! — рявкнул он, отталкивая чьи-то руки и садясь. — Элия, как ты там, все в порядке?

И тут же отчаянно закашлялся, выплевывая новые и новые сгустки крови.

— Вроде бы да.

Теплая, радостная волна облегчения. Теперь Седрик начал замечать самые разнообразные источники боли — помятые ребра, ободранные пальцы ног, расшибленный локоть. Но самое главное — нос. Седрик попытался прижать его через пластик, чтобы остановить кровотечение, и чуть не заорал от новой вспышки боли.

— Вы посидите секунду спокойно, — сказал чей-то голос. — Мы пытаемся выяснить, все ли кости у вас целы. Скафандр, слава Богу, сохранил герметичность, так что заражения нет.

— Да ладно я, вот принцесса…

Но Элией уже занимались другие люди.

— Вы были правы, Ваше Высочество. — Среди слабо дергающихся белесых щупальцев и активно дергающихся врачей стоял Девлин. — Простите меня, пожалуйста, я и вправду перед вами виноват. И перед вами, заместитель. Великолепная работа!

— Почему?.. — срывающимся голосом спросила Элия. — Почему оно выбрало именно меня?

— Быстрые движения, — развел руками Девлин. — И размеры. Все остальные были великоваты, трудная добыча, не проглотишь. Заметили, как эта тварь бросилась на бластеры? Тоже — маленькие движущиеся предметы. Обычная схема поведения, я видел такое много раз. Хорошо, что вас не засосало в основное ядро — там бы перемололо все кости.

— А Бейкер? — невнятно пробормотал Седрик.

— Верно, он прошел совсем рядом с проклятой хреновиной. Возможно, наш общий друг тоже для нее великоват — или двигался медленно. Так или иначе, он у нас, как всегда, везунчик.

Седрик растолкал врачей, подполз к Элии и взял ее за руку.

— Тебе очень больно! — сказала принцесса.

— Ерунда, просто расквашенный нос. Его костлявую грабку сжали две крошечные ладони. Элию била крупная дрожь, Седрика — тоже.

— Ну конечно же, — начал Девлин, — каждый мир имеет какие-то опасности. Мы не будем сейчас выяснять, как вы, Ваше Высочество, относитесь к Саскачевану, отложим это на потом.

Никто его не слушал. Элия попыталась сесть, Седрик бросился к ней на помощь.

— Прости, милая, — прохрипел он, — я очень перед тобой виноват.

— Виноват? Ты виноват передо мной? В чем?

— Я выпустил твою руку.

Элия обняла его и расхохоталась:

— И слава Богу, иначе ты бы вырвал ее с корнем! Я в порядке, в полном порядке! Бедное твое лицо, оно все в крови!

— Вот и поделом, такому охраннику нужно не нос разбить, а не знаю, что сделать.

Элия протестующе покачала головой и изобразила губами поцелуй. Она снова была в великолепном настроении. Опасность миновала. Сатори не ошиблось: не будь рядом Седрика — эта тварь засосала бы ее в свое нутро.

— Сообщение для заместителя директора Седрика Хаббарда от директора Хаббард.

Седрик отодвинул руки многочисленных помощников, поднялся на ноги, покачнулся и сморщился, открыв для себя новый мир ссадин, синяков и растяжений. Нужно бы измерить рост, уж сантиметров-то десять за сегодня прибавилось, тут уж и к бабке не ходить.

— Сообщение для…

Седрик приблизил запястье ко рту:

— Сообщите ей, что я уже иду.

Глава 15

Кейнсвилл, 8 апреля

После многих бессонных ночей доктор Пандора Экклес двигалась почти на автопилоте, на маленьких голубых колесах — фармацевтических колесах, по одному через два часа: Любая мелочь цепляла ее до предела натянутые нервы с такой силой, что странно было, почему окружающие не слышат звона. За работой она чувствовала себя вполне терпимо, но при малейшем расслаблении сразу же погружалась в мир диких и каких-то неотчетливых, словно сквозь мутное стекло, галлюцинаций. Ничего страшного, не в первый и не в последний раз — к тому же просмотр предварительных записей показывал, что усталость сообщала ее скромному обаянию (личный стиль, почти фирменная марка) некий дополнительный блеск.

Пятнадцать минут перед камерой — и все, финал. Затем — шампанское и поздравления. Бурные аплодисменты, переходящие в овации, весь мир у ног. Удастся сегодня поспать или не удастся — да какая, собственно, разница? Сегодня ее триумф, ее апофеоз. Подвиньтесь, о Боги, сегодня Пандора Экклес получила прописку на Олимпе.

— Приготовиться! — прозвучало у нее в голове.

Пандора до крови вонзила ногти в ладони и выпрямилась, изо всех сил стараясь убрать радужную мерцающую рябь, отделившую ее вдруг от студии.

Она пригладила ладонями серебристый шелк платья, затем сунула руку под стол, где стоял стакан. Пустой, вот же мать твою! Ничего, заглотим колесико всухую.

Да, готова, готова к громовому финалу. Все прошло без сучка без задоринки. В полумраке, окутывающем дальний конец студии, суетились операторы; время от времени то один из них, то другой начинал отчаянно махать руками, требуя изменить освещение. В пультовой Моррис оторвался от своих экранов и приборов, улыбнулся и показал сквозь звуконепроницаемое стекло два широко расставленных пальца: V, победа. Сегодняшняя передача станет классикой, люди будут смотреть ее и через сотни лет. За анализ того, что сделает сегодня Пандора Экклес, университеты будут присуждать докторские степени. Пандора Экклес изменит лицо мира.

В крошечной клетке монитора ее изображение заканчивало интервью с гарвардским ксенологом, доктором Какбишьеготамом. Уважаемый доктор не сумел сообщить ничего существенного, зато он почти потерял дар речи от удивления — великолепный штришок.

Миллиардодолларовый диск стоил каждого истраченного на него гекто, каждого цента. Лучше бы, конечно, иметь материалы, снятые внутри СОРТа, да и разнообразие ракурсов тоже пришлось бы очень кстати. Ладно, даже того, что есть, хватит за глаза и за уши. Съемка велась внутри купола (Ван Димена вроде бы, но это не имеет особого значения) неподвижной камерой, направленной, по счастью, прямо на люк СОРТа.

Подлинность диска не вызывает сомнений, Хиггинсботем, главный эксперт WSHB по трюковым съемкам, ручался за нее своими яйцами. “Окажется подделка — выхолощу себя ржавым серпом”, — обещал он. “Нет уж, — очаровательно улыбнулась Пандора, — я займусь этим сама”.

Техники прекрасно откадрировали и смонтировали материал, вытащили великолепные крупные планы. Прелесть, прелесть, ну прямо пальчики оближешь! Прекрати, прекрати сейчас же. Соберись! Пандора взглянула на монитор, там шла реклама средств женской гигиены. Вот так финансируется история… Соберись!

Она начала с пары игривых замечаний про поиски внеземного разума, затем показала нескольких ученых из Сагановского института.

«Никаких признаков не обнаружено, никогда и никем”, — с грустью сообщили головастики.

«Предположим, — сказала Пандора, — кто-нибудь наткнулся на инопланетные мыслящие существа. Что мы будем делать дальше?»

«Установим дружественные отношения”, — хором ответствовали головастики.

«Дружественные? — усомнилась Пандора. — А если эти типы — убийцы?»

Нила — планеты кошмаров, как назвала этот мир Пандора — на диске не было, однако всю необходимую информацию удалось получить в Москве. Именно оттуда приехал Ван Шунинг, эксперт по фунгоидным видам растительности. Ми-квадрат снабдил московского миколога массой предварительных сведений — и все эти бумаги остались лежать на его рабочем столе. Цену пришлось заплатить крутую, но кой черт, при такой-то игре и после выложенного уже миллиарда? Пусть покойный доктор Микайлович Ван Шунинг порадуется на том свете, что сделал своего секретаря богатым человеком.

Затем планетологи из JPL описали Нил, мрачный, насквозь пропитанный ядами мир, где ни одна капля дождя не достигает поверхности — черных губчатых камней, горячих, как раскаленная сковородка.

Интервью о местной растительности, напоминающей мухоморы и грибы-дождевики, Пандора сделала в прямом эфире. Тут особой удачи не получилось, ученая баба употребила слишком уж много умных слов. Ясное дело, сходство с земными грибами объясняется всего лишь “конвергентной эволюцией сапрофитных организмов” — в переводе на человеческий язык, эти нильские поганки питались органикой, падающей из облачного слоя, заселенного летучими водорослями. Как только было сказано, что грибы могут быть съедобными, Пандора убрала занудную тетку из эфира. Пища — она и есть пища, так что вполне возможно, что по черным булыжникам бродят какие-то там грибоеды. Нет воды? Ерунда, пускай пьют пиво.

И сразу — кадры с миллиардодолларового диска — СОРТ, извлекаемый из чужого мира портальным краном, истошные крики, бестолковая суета, близкие к истерике люди, облепившие гигантскую машину, заглядывающие в иллюминаторы, доктор Девлин Грант, ведущий себя как стопроцентный осел — да и как бы еще мог вести себя стопроцентный осел?

И наконец…

Ударный материал, то, из-за чего устроена вся эта передача.

Люки СОРТа открылись, крики зазвучали еще истеричнее, еще пара секунд — и санитары вынесли трупы. Заказывая крупные планы, Пандора заранее готовилась подкрепить свое требование хорошим скандалом, однако Моррис, Господь его благослови, даже не побурчал для порядка, какая трудная это работа и что к завтра не успеть никак. Институтские медики — огромное им за это спасибо — даже не прикрыли носилки простынями, в результате зрители смогли подробнейшим образом рассмотреть два трупа — голые мужские тела, сплошь искромсанные, с головами, расшибленными в полужидкое кровавое месиво. Сильные кадры, очень сильные.

Коротко изложив биографии мужчин, Пандора перешла к пропавшей женщине, экологичке Ад ель Джилл. В архиве WSHB нашелся более-менее приличный ее снимок — миниатюрная, довольно хорошенькая бабенка, любой мало-мальски приличный хирург сделал бы из ее лица картинку. Пропала.., по всей видимости, похищена…..вот оно, вот…..кульминация!

…Инопланетянами. Троглодиты в космосе. Наплыв. -В руках Гранта Девлина — каменное ручное рубило, сплошь покрытое запекшейся кровью. И мозгами.

Дальше — по нисходящей. Эксперты относят рубило к раннему палеолиту, удивительный пример культурной конвергенции. Иными словами, если тебе захочется иметь камень с острой кромкой и ты начнешь его обтесывать — ты получишь обтесанный камень с острой кромкой.

Дзинь! — звякнуло в голове; над первой камерой вспыхнула сигнальная лампочка.

Пандора обворожительно улыбнулась “нашим уважаемым зрителям”.

— И тут появляется много самых разнообразных вопросов. Кадры, которые вы только что видели, сняты пятого апреля, а сегодня на календаре уже восьмое. Однако Международный институт межзвездных исследований до сих пор не удосужился сообщить об этих трагических событиях. За трое суток он не поделился с общественностью ни малейшей крохой информации, касающейся Нила и его смертельно опасных обитателей. Наши сведения получены из неофициального источника. Вы уже слышали, какое колоссальное значение имеет это открытие — “эпохальное открытие”, как выразился один из глубокоуважаемых экспертов. Так почему же оно хранится в тайне? В чем причина такой необычной скрытности? Почему ближайшие родственники всех троих погибших наотрез отказываются разговаривать с нашими представителями? Чтобы разобраться в этих вопросах, мы пригласили в студию доктора…

Пустота в голове, абсолютная, космическая пустота; Пандору обжег панический ужас. Такое случилось с ней впервые, впервые за двадцать лет работы в эфире. Лицо суфлера задрожало и расплылось.

— ..Ванду Дженкинс, — гулко прозвучало в голове.

— Доктора Ванду Дженкинс, профессора политологии Нью-Орлеанского университета.

Ну вот, вроде бы прошло. Сцепим руки, чтобы не дрожали, и все будет в порядке. Слишком мало сна, слишком много таблеток! Ладно, выдержу, осталось совсем немного.

У противоположного конца стола появилась Ванда Дженкинс вместе с собственным креслом. Сказка, а не женщина. От худощавой, высокой, угольно-черной Дженкинс веяло умиротворенным спокойствием — опасно обманчивым, как предгрозовое затишье. Именно она предложила большую часть вопросов, отобранных для передачи; ее догадки и предположения, ее смелые выводы далеко превосходили все, о чем могла помыслить Пандора.

— Добрый вечер, Ванда.

— Добрый вечер, Пандора.

— Так вот, Ванда. Несколько минут назад вы, вместе со многими миллионами наших зрителей, видели… — По мере того как Пандора произносила заранее составленные фразы, к ней возвращались силы и уверенность, железы впрыснули в ее кровь последние капли адреналина.

Ответы Дженкинс также были спланированы заранее:

— ..Разумная жизнь, обнаруженная при таких драматических обстоятельствах, после тридцати лет бесплодных поисков — легко понять, каким это было потрясением. Институт одряхлел, утратил былую энергию и гибкость, его эксперты вполне могли удариться в панику…

И так далее, и тому подобное.

— А теперь, — сказала Пандора, переходя на режим “между нами девочками”, — стоит, пожалуй, вспомнить вчерашнее, весьма любопытное происшествие. Директор Ми-квадрата…

Она знала, что в этот самый момент за ее спиной демонстрируются кадры кошмарной пресс-конференции — неожиданный уход Агнес Хаббард из зала и это самое луковое перышко, вцепившееся в края кафедры.

— Да, я абсолютно с вами согласна, — кивнула Дженкинс, хотя соглашаться было, строго говоря, не с чем — Пандора не высказала никакой мысли. — Первоначально они намеревались сделать в точности то же самое, что и вы сегодня, — сообщить о первом, весьма трагичном контакте с внеземным разумом. Тут уж не может быть никаких сомнений. Но доктор Хаббард сделала нечто совсем иное. Неизвестные нам обстоятельства — либо неизвестные нам люди — заставили ее передумать, а отменять пресс-конференцию было уже поздно. Оказавшись в безвыходном положении, она сымпровизировала этот спектакль абсурда, назначила своего внука заместителем директора. Нет сомнений, что госпожа директор тоже запаниковала. Судя по всему, к настоящему моменту смятение охватило весь Институт, сверху донизу. Вчера знаменитая Агнес Хаббард выставила себя полной идиоткой. Стареет, что уж тут поделаешь.

Легкой кошачьей усмешке, которой доктор Дженкинс сопроводила последние свои слова, могла бы позавидовать и сама Пандора.

Теперь, когда подготовка была завершена, Пандора получила возможность сделать подачу:

— Но почему, Ванда, почему? Первый контакт с разумными существами — это же сенсация, историческое событие. Все мы знаем, что трансмензор обеспечивает доступ к новым мирам на очень короткое время. Нужно приложить все возможные усилия, чтобы узнать побольше об этих людях каменного века, кем бы они ни были. Мы же не знаем о них практически ничего, не знаем даже, как они выглядят! Так зачем же эти неуклюжие увертки, заметание следов, секретность? Почему Агнес Хаббард, решившая было сообщить про открытие общественности, ударилась вдруг в панику и передумала?

Поблескивая опасной улыбкой, Ванда изготовилась погасить мяч:

— А ты вспомни, Пандора, что вчерашнюю пресс-конференцию удостоил своим присутствием сам Уиллоби Хейстингз. Не будет большим риском предположить, что именно Генеральный Секретарь приказал установить этот режим секретности — чисто, казалось бы, научное открытие может оказать весьма существенное влияние на мировую политику.

Несколько верных, однако не очень важных замечаний: скандальная некомпетентность, вышедшая на свет благодаря этой тройной трагедии, неизбежно должна привести к коренной реорганизации…

А затем — бомба: при всей своей краткосрочности подобный контакт с другими разумными существами неизбежно заставит человечество сплотить свои ряды. Выиграет от этого Всемирный Парламент, единственный выборный орган, имеющий законное право представлять все население Земли. Объединенные Нации, это допотопное, многократно себя дискредитировавшее сборище предельно неэффективных правительств, рассыплется в прах. Поднявшаяся волна снесет и Уиллоби Хейстингза, и Агнес Хаббард, что они великолепно понимают.

Великолепная работа, думала Пандора. Весьма убедительно — для тех, конечно же, слушателей, которые ничего не знают о выборах в Парламент, но это — совсем другая проблема, заслуживающая отдельной передачи… Господи, как же я устала!

Ванда искрошила Агнес Хаббард в капусту и теперь ожидала следующего вопроса. И какой же это будет вопрос? Пандора с трудом подняла свинцовые веки и стрельнула глазами в сторону суфлера. Да нет, все уже закончено.

— Мы беседовали с доктором Вандой Дженкинс, профессором политологии из.., из… Ванда, я очень благодарна вам за сегодняшнюю беседу.

— Я была очень рада поделиться своими соображениями со зрителями WSHB.

Доктор Дженкинс растворилась в воздухе.

Ну, теперь пару заключительных слов и…

Дзинь!

Моррис сообщал ей, что сейчас пойдет реклама. А это еще на хрена? Отточенные многолетней практикой инстинкты велели Пандоре обещать зрителям скорую, через несколько минут, встречу. Голос ее хрипел и срывался.

Лампочка над камерой потухла.

— Моррис!

Пандора начала подниматься с кресла, но вовремя сообразила, что на таком бешено раскачивающемся полу можно и не устоять.

— Десять минут, Пандочка, еще десять минут — и конец. — Голос Франклина Фрэзера! Уж его-то Пандора узнавала всегда и везде, даже через заушник! — У нас появилось…

Пандора вскочила на ноги, покачнулась, схватилась для равновесия за столик и заорала, с ненавистью глядя в окно операторской:

— Фрэнки, сколько раз должна я тебе вдалбливать, чтобы ты не лез в мои…

— У нас, Пандора, появилось опровержение.

— Опровержение? Да что тут можно опровергать?

Устала, Господи, как же я вымоталась, прямо выжатый лимон какой-то. Этот сто тысяч раз проклятый извращенец и его долбаные дружки не имеют никакого права портить мне триумф.

— Я не намерена, — ощерилась Пандора. — Я абсолютно не намерена…

На другом конце стола появилась новая фигура. Пандора рухнула в свое кресло и на секунду лишилась дара речи.

— Ты! — пробормотала она наконец. — Боженька ты мой милосердный…

То самое луковое перышко, не совсем уже, правда, луковое — чьими-то там стараниями ярко-зеленый цвет исчез. Да и волосы причесаны. Теперь на этом нелепом существе был перламутрово-серый комбинезон с брыжами, оборками и галстуком-бабочкой; этот стиль, принятый среди фанатичных приверженцев самых маргинальных молодежных культов, достигнет мира взрослых не раньше будущего лета. Но ведь ему такая дикость вполне может сойти с рук. Одежда делает этого сучьего сына даже младше, чем он есть на самом деле, но зато скрадывает его глистообразную худобу. А уж рост.., тут Пандора заметила, что огромные, обутые в сандалии ступни на несколько сантиметров погружены в пол. Что это, фокусы Морриса, или кто-то там в Институте работает против своего детсадовского представителя? И эти вот кружевные манжеты — не слишком ли сильно торчат из них костлявые запястья и лодыжки?

Пандоре хотелось смеяться, хохотать в голос, но она не решалась, боясь, что не сумеет потом остановиться. Человеческое жертвоприношение! Стоило ей возгласить вызов, как из ворот замка выехал рыцарь, твердо намеренный убить врага. О бесценная драгоценность! Лучше ведь и не придумаешь. — идеальный, хотя и не предусмотренный партитурой, заключительный аккорд триумфа.

— Седи, почему ты не дома? Посмотри на часы, сколько сейчас времени. Ты сказал бабушке, что задержишься?

Седрик густо покраснел, и в тот же момент Пандора сумела наконец сфокусировать глаза на его лице. Боже благой и всемилостивый, это же превосходит все самые смелые мечты. Она почувствовала дрожь возбуждения, почти сексуального, всю усталость как рукой сняло. Добыча, которую нужно загнать — и загрызть. Спасибо, Фрэнки, Господь благослови твою душу! Последнее на сегодня блюдо, леди и джентльмены, — человеческая голова, приготовленная в собственных слезах и соплях!

— А что это, Седрик, с твоим носом?

— Не сошлись характерами с неким представителем экзотической флоры.

Hoc — хоть на выставку: распухший, багровый и, скорее всего, нафаршированный марлей — вон какой у этого недотепы голос, словно из-под воды. И синяки под глазами, сейчас еще небольшие, но к завтрашнему дню расцветут.

Потрясающе, даже чересчур потрясающе.

Избиение младенцев.

С другой стороны, не стоит забывать про вчерашнее — как этот мальчонка сдерживал натиск разъяренной толпы. Для дилетанта, полагающегося исключительно на свою прирожденную отвагу, очень даже неплохо, глазом ведь не моргнул, пока я не царапнула его коготками. Теперь я знаю его слабые места — лучше, пожалуй, чем он сам. Да не “пожалуй”, а наверняка — вряд ли в его короткой жизни было очень много женщин. Скорее всего — одна.

Глаза Седрика стрельнули на мгновение влево, где ровно ничего интересного не происходило, и снова уставились на Пандору. Понятно, ищет помощи у кого-то, находящегося в одной с ним комнате. Ведь для него Пандора — всего лишь проекция, призрак в мире живых. Но миллионы зрителей воспримут такие взгляды как признак беспокойства, неуверенности в себе. Вот что значит отсутствие тренировки.

Пандора посмотрела на мониторы. Десять секунд еще есть, так что можно продолжать предварительную обработку. Ерунда, конечно, лишнее, но Гении не пренебрегают никакими, даже самыми малыми возможностями.

— Жалко, — сказала она. — Жалко твоего носа. Ведь ты… — переходим на Хриплый Страстный Шепот — ..очень обаятельный мужчина.

Седрик открыл рот, собрался было что-то сказать, но не смог. Его челюсть так и осталась висеть.

— Жаль, что тебя нет здесь по-настоящему, во плоти. Потом, когда все это кончится, мы бы с тобой сошлись поближе. Да-а, — страстно вздохнула Пандора, — как бы я этого хотела.

Лицо Седрика наливалось кровью, костяшки пальцев побелели, как мел. Отлично, отлично!

— Я прямо сгораю от любопытства, — игриво призналась Пандора. — Ты ведь имеешь передо мной большое преимущество.

— П-п-преймущество?

— Ты ведь знаешь заранее, как я выгляжу без одежды, так ведь? А я могу только строить догадки про твое сильное, мужественное тело.

Седрик мгновенно побелел, теперь багровый распухший нос напоминал герань, странным образом выросшую в сугробе. Его губы беззвучно произнесли короткое слово, скорее всего — “сука”.

— Скажи мне хотя бы одну вещь, у тебя все.., пропорционально? Ты — один из самых высоких знакомых мне мужчин, девушка поневоле задается вопросом…

Дзинь!

— А теперь, друзья, в завершение сегодняшней передачи, ставшей, я думаю, для всех вас истинным откровением, мы встретимся со знаменитым Седриком Хаббардом. Добрый вечер, Седрик.

Седрик судорожно сглотнул — раз, еще раз и только потом сумел пробормотать приветствие.

— Седрик, как вы понимаете, представляет здесь Институт. Не далее чем вчера бабушка вырвала его из цепких лап институтской баскетбольной команды и назначила заместителем директора по связям со средствами массовой информации, что стало огромным сюрпризом для всех нас — и для тебя, Седрик, тоже, так ведь?

Седрик кивнул.

Пандора ждала.

— Да.

Его глаза сверкали гневом и ненавистью. Пандора ощутила неожиданный приступ желания — проклятые таблетки, после них всегда так. Она всегда предпочитала молоденьких — дразнить их и ускользать, и ускользать, и смотреть, как похоть становится мукой, переходит все пределы и мальчик перестает что-либо соображать и бросается вперед как бешеный, а еще лучше — кончает, не успев даже начать, нет, наблюдать такое — истинное наслаждение. А уж обработать вот такого, который заранее переполнен дикой, первобытной яростью… Делу время, потехе час. Не отвлекайся!

— Сегодня Седрику поручили сообщить нам официальную точку зрения его бабушки.., точку зрения Института. Я не ошиблась, Седи?

— Совершенно верно, доктор Экклес. Почти осязаемая волна ненависти и презрения заставила Пандору поежиться. Желание стало еще острее. (Это что же, скоро не он будет краснеть, а я?) — Называй меня просто “Пандора”. Хорошо, так почему же Институт хранил это событие в секрете? Почему не признал он правду раньше, до того, как ее рассказали мы?

— Какую правду, доктор Экклес?

— Неопровержимые свидетельства наличия на Ниле разумных существ!

Она увидела, как в огромных серых глазах расцвело торжество, и тут же весь мир взорвался тревожным, набатным боем.

— Нет никаких свидетельств наличия на Ниле разумных существ.

— Никаких свидетельств? — Нужно выиграть время — но при этом не проявлять неуверенности, не вызывать ни малейших сомнений. — Ты что же, хочешь сказать, что показанные сегодня записи — фальшивка? — Только не это, Господи, только не это! Да нет, люди пропали, их родственники в трауре — такое не подделаешь. Боже всемилостивый, прошу тебя, сделай, чтобы диск был настоящим!

— Нет. Диск самый настоящий — хотя и ворованный. Все, показанное вами сегодня, правда.

Словно гора с плеч! Однако не успела Пандора раскрыть рта, как Седрик бросился в атаку. Его хорошо натаскали.

— Дело в том, что вы знакомы только с крохотной частью информации. Мы основываем свои выводы на записях, полученных не одной камерой, а двадцатью с лишним, не говоря уже о данных из других источников. Вот, например…

— Сколько я помню, окно было открыто пятого апреля, верно? — Нужно отобрать у него мяч. Если удастся сбить этого недоростка с наизусть заученного текста, он начнет беспомощно барахтаться.

— Да.

Крошечная заминка Седрика, и Пандора не дала ему продолжить, рванулась вперед:

— В таком случае Институт имел на изготовление фальшивок целых три дня. Я верю, что вы продемонстрируете нам какие-то там записи, только с какой стати мы обязаны им верить?

Но нет, они предвидели такой поворот.

— Я не собираюсь показывать вам никаких записей.

Еще легче. А не может ли статься, что вся эта чушь с опровержением — не более чем личная инициатива долговязого недотепы?

— Так мы что же… — высоко поднятые брови выражают Нескрываемый Скептицизм, — ..должны поверить тебе на слово?

— Да. Во всяком случае — на ближайшее время. Снова, мать твою, предусмотренный ими вариант!

Но выбора нет, нужно катиться по той же колее дальше.

— И с какой бы это, спрашивается, стати? Почему вы не хотите предъявить общественности доказательства?

— Потому что по этим событиям возбуждено уголовное дело.

— Уголовное? — Неожиданный удар бросил Пандору на канаты. Почти в буквальном смысле — она инстинктивно откинулась на спинку кресла. — Неужели вы намерены арестовать этих троглодитов, людей каменного века, обитающих на…

— Произошло убийство! — В глазах брехливого щенка сверкнула неподдельная ярость. — Кошмарное, заранее спланированное убийство. Следствие зацапало.., ну, то есть изъяло и приобщило к делу все, до последней, записи. Вещественные доказательства. Именно поэтому я и не могу вам ничего показать.

Он нехорошо усмехнулся и замер в ожидании.

— Следствие? Какое еще следствие? Неужели у туземцев есть своя полиция? — Нет, легкомысленный тон здесь совсем некстати. Не то ты делаешь, Пандора, совсем не то. — Ладно, оставим этот вопрос. Так, значит, молодой человек, вам нужно объяснить смерть двух мужчин и исчезновение женщины. Убийство в закрытом помещении, прямо как в детективном романе. Только я что-то не понимаю, разве в СОРТе был кто-то четвертый?

— Нет, ни в коем случае, — покачал головой Седрик, по его губам скользнула торжествующая улыбка. — Но вы слышали когда-нибудь о… — он глубоко вздохнул. — О кутионамин лизергате?

— Нет, но, по всей видимости, скоро услышу.

— Это — яд. Порошок, превращающийся при возгонке в смертельно опасные пары. От этих паров люди сходят с ума.

— Вещество, получаемое из некоторых разновидностей грибов, — сообщил Пандоре заушник.

— Сходят с ума? — переспросила Пандора. — В каком, конкретно, смысле?

Она чувствовала огромную, ошеломляющую усталость. Этот разговор — и на него-то почти не хватает сил, а тут еще слушай Моррисову болтовню про какие-то там грибы.

А почему мальчонка так скованно двигается, словно аршин проглотил? Ну да, понятно. Скорее всего, этот шутовской наряд скрывает уйму синяков, и ссадин, и царапин, и… Светлая кожа со вздувшимися, побагровевшими рубцами… Думай, дура, о деле, не отвлекайся!

А усмешечка-то какая, усмешечка! Победителем себя чувствует.

— У женщин это вещество вызывает крайнее смятение и заметно выраженные либидозные тенденции.

— Пожалей мои уши! И кто это только научил тебя таким умным словам? Говоря по-простому, у них начинает свербеть между ног, так, что ли?

Кадык Седрика нервно подпрыгнул:

— Пожалуй. Мужчины проявляют примерно те же симптомы, а кроме того — склонность к насилию, слабо выраженную у женщин. Через несколько часов поражаются высшие центры мозга, что ведет к полному распаду личности, через день, или около того, наступает смерть — тут все зависит от концентрации паров.

— Так значит, мужиков укокошила эта самая Джилл?

— Судя по всему, она убила по крайней мере одного из них.

— И где же она раздобыла каменный топор?

— Каменное рубило было изготовлено Ван Шунингом.

— Да неужто? — Смех Пандоры, намечавшийся как иронический, получился попросту визгливым, даже на ее собственный взгляд. — Ну так расскажи же нам наконец вашу официальную версию. И эти изъятые записи — сам-то ты их видел?

И снова удовлетворенная усмешка — судя по всему, интервью идет точно по намеченной институтским жульем программе.

— Нет. Я могу лишь пересказать то, что мне сообщили. Вот когда будет суд, присяжные получат возможность ознакомиться со всеми уликами и доказательствами. Судя по всему, произошло следующее: первого апреля СОРТ ушел — был заброшен — на Нил, имея на борту доктора Джилл, эколога, доктора Ван Шунинга, московского специалиста по грибам, и доктора Джона Чоллака, институтского разведчика, именно последний и управлял машиной. Но это вы и сами знаете. Первые два дня прошли тихо и спокойно. Исследователи объезжали поверхность планеты, делали снимки, собирали образцы. Ничего необычного не наблюдалось. Наружу они не выходили — слишком жарко, да и воздух не пригоден для дыхания.

— Все это мы знаем.

— Вы не знаете остального. Четвертого числа они подверглись воздействию яда. Это произошло совершенно неожиданно. Доктор Чоллак и доктор Ван Шунинг подрались. Победил Чоллак — он был и младше, и крупнее.

Сквозь густую пелену усталости, смятения и злости в мозгу Пандоры проступил образ.

— Так он что, выиграл женщину? А потом — изнасиловал?

Седрик брезгливо поморщился (чему сильно мешал распухший нос).

— Вряд ли можно говорить тут об изнасиловании. Мне не говорили об этом, щадили чувства родственников, однако.., одним словом, яд подействовал на доктора Джилл ничуть не меньше, чем на мужчин. Можно даже считать, что именно она и спровоцировала драку. Мне не хотелось упоминать этого, но приходится в связи с дальнейшим. После драки доктор Ван Шунинг ушел в лабораторный отсек, нашел среди собранных образцов подходящий камень и вытесал ручное рубило.

На этот раз Пандора позволила себе презрительно расхохотаться. Затем ей стало по-настоящему смешно. Она заливалась тонким, подвизгивающим смехом, смеялась взахлеб, до слез — и не могла остановиться. Глупость, ну какая же это глупость! Проделать поистине адскую работу, собрать и показать всему миру неопровержимые доказательства, а потом приходит вдруг такой вот сопляк и пытается бросить тень на блистательный, несравненный триумф блистательной, несравненной Пандоры Экклес. А тут еще Моррис — кричит что-то в заушник, надрывается, будто без него делать мне нечего… Пандора увидела ошеломленное лицо Седрика, длинно закашлялась и смолкла.

— Я уже говорил, что этот яд вызывает иногда распад личности. — Так и чешет, недоносок, так и чешет, и таким себе серьезным голосом, словно упрекает меня за неуместное веселье! — Все зависит от того, какие именно части мозга поражены. В данном случае произошла полная утрата здравого смысла. В СОРТе можно было найти множество более подходящих предметов — тот же, например, молоток, которым Ван Шунинг обтесывал камень, — но он все трудился и трудился, пока не изготовил рубило. А затем вернулся к тем двоим и забил Чоллака насмерть.

И ведь малец искренне верит во всю эту плешь собачью! А с такой, как у него, юной и невинной физиономией он вполне способен убедить зрителей.

— Вот тут и развернулась, — чуть поморщился Седрик, — столь страстно желаемая вами сцена изнасилования.

— Пандора, — терпеливо повторил Моррис. — Кутионамин лизергат выделяется из грибов. Внешняя атмосфера имела избыточное давление.

Седрик замолк, давая Пандоре высказаться, но та молчала, растерянно путаясь в его рассказе и в бессмысленной болтовне Морриса.

— А затем произошло второе убийство, — продолжил Седрик, отчаявшись дождаться ответа. — Его, конечно же, совершила женщина. Она отомстила.

— И пошла сдаваться полиции? Седрик покачал головой, безмолвно осуждая Пандору за глупую шутку:

— Затем она пошла по следу — судя по всему, доктор Джилл сообразила, что что-то здесь не так. Действие этого яда бывает самым разнообразным и неожиданным, вполне возможно, что она сохранила некоторую способность рассуждать логически — хотя и не могла контролировать свои эмоции. Вы меня понимаете?

— Пошла по следу? На кого же это могла она охотиться?

Седрик недоуменно моргнул и тут же улыбнулся:

— Простите, пожалуйста, я это в переносном смысле. Она начала обшаривать все уголки машины. Как вы помните, эти события развернулись на третий день, первые два дня яд себя не проявлял. Нет никаких сомнений, что его выпустило в воздух некое устройство, подобное бомбе замедленного действия.

— И что же она нашла?

— Мы не знаем. — Седрик говорил медленно и осторожно; похоже, его предупредили заранее, что здесь он ступает на зыбкую почву. — Какой-то предмет, она прижимала его к себе обеими руками, в результате ни один из кадров не позволяет понять, что же это такое в точности. Доктор Джилл попыталась выкинуть эту штуку наружу. Она открыла…

— Понятно, — громко прервала его Пандора. Нужно было снова брать интервью в свои руки. — Вы «считаете, что она нашла устройство с часовым механизмом, распылявшее яд. Устройство это, должно быть, было довольно маленьким, иначе они заметили бы его с самого начала. Она хотела выкинуть его наружу. Но почему она не опустила его попросту в мусоросборник — или не положила в герметичный контейнер для образцов?

— К этому моменту ее мозг наполовину превратился в кисель. Она надела скафандр для наружных работ, но забыла о шлеме. В нормальном своем режиме шлюз сперва проверяет по монитору скафандра, что все в порядке, и только затем открывается; очевидно, она сняла запрет при помощи мастер-кода. Она мгновенно умерла, а наружный люк тут же закрылся. Аварийное закрытие…

Пандора начала было говорить, но Седрик прокричал конец фразы:

— ..Ведь она заклинила внутренний люк в открытом состоянии! Собственным шлемом!

Пандора абсолютно не нуждалась в таких жалостных подробностях.

— Сворачивай поскорее, — скомандовал заушник. Сворачивать? И чтобы вся эта патетическая чушь испоганила ее специальный выпуск, с которым связано столько надежд? Она выдернула из-под ног этих проходимцев ковер и не позволит им так вот, с легкостью, взять и расстелить его снова.

— Понятно. Вот такой, значит, версии придерживается Институт. Но ты-то сам просто пересказываешь чужие слова, доказательств ты не только не имеешь, но даже и не видел.

Седрик густо покраснел и мотнул головой.

— Очень это получилось удобно, что все доказательства изъяты стражами закона. Правда, я не совсем понимаю, какие именно законы действуют на Ниле.

Вот, снова настороженность, он чего-то боится.

— Кейнсвиллские законы. ООН и канадское правительство заключили на этот счет специальное соглашение.

Седрик попытался сказать что-то еще, запутался в слове “экстерриториальность”, покраснел совсем уже до свекольного цвета и растерянно смолк.

Пандора заметила брешь в обороне противника, пришпорила свой измочаленный мозг и бросилась на приступ:

— Канадское правительство? Какое именно, их ведь очень много. Да ладно, не так уж это и важно. Но до чего же все-таки удобно, позавидовать можно. Этим так называемым убийством занимается не кто иной, как институтская Служба безопасности. Доказательства под замком на долгие месяцы, а за это время струна, соединяющая нас с Нилом, исчезнет навсегда. И кто же тогда сможет выяснить правду? Очень, очень удобно. Сколько же, интересно, подобных секретов припрятал Институт за долгие годы своего существования?

Наглый малолетка открыл рот, попытался что-то сказать, начал заикаться и смолк; лицо его побелело, как мел. Странно, более того — загадочно. Не будь Пандора такой усталой, она обязательно попыталась бы тут разобраться.

— Как нетрудно догадаться, новых экспедиций на Нил не предусмотрено — а то вдруг еще они ненароком наткнутся на каких-нибудь троглодитов.

— Пандора, — назойливо трещал Моррис, — если этот шлюз управлялся голосом…

— Будут доказательства! — выкрикнул Седрик. — Будут завтра! — В его глазах снова появился торжествующий блеск. — Завтра откроется окно, и мы поедем туда и заберем тело доктора Джилл. Оно должно находиться в том самом месте, где стоял СОРТ. В скафандре есть радиомаяк, так что найти будет очень просто. Там же должна лежать и эта штука, которую она нашла!

— Ты как-то так странно говоришь это “мы”…

— Мне обещали, что я тоже поеду! — Ликующая, от уха до уха, улыбка сделала Седрика похожим на десятилетнего ребенка. — Никаких ночевок, туда — и сразу обратно. Во время этих событий меня в Кейнсвилле еще не было, вот меня и берут на Нил в качестве беспристрастного, независимого свидетеля, посмотреть, как будут забирать оттуда тело.

— Ты? Беспристрастный и независимый? Ты что это — всерьез?

— Вы хотите назвать меня лжецом?

— Нет, просто я представляю себе независимых свидетелей несколько иначе.

— Это уж как вам хочется, — пожал плечами Седрик. — Только зря вы сомневаетесь, я ведь человек честный. Странно сказать, но честные люди все еще иногда встречаются. И я поеду на Нил вместе с доктором Девлином, а вечером мы устроим пресс-конференцию. Включайте телевизор и смотрите, что мы там найдем.

Сволочи, жулики! Они нагло, у всех на глазах, воруют ее триумф! Пандоре хотелось кричать и визжать. Вон как ухмыляется херувимчик этот недоделанный, а тут еще Моррис долдонит в ухо. У них же целых три дня было, придумали какой-нибудь новый фокус и спрячут теперь правду, так спрячут, что и не найдешь. Ясное дело, там, на Ниле этом, живут разумные существа! А Уиллоби Хейстингз приказал никому про них не рассказывать. А Агнес эта драгоценная — специалистка, уж сколько она за свою жизнь похоронила секретов, да и не таких вот, а похуже.

— Ты и Девлин — и все? Вдвоем?

— Не знаю, — пожал плечами Седрик. — Может, еще один разведчик или свидетель. И тут Пандору посетило вдохновение.

— Я скажу тебе, какой именно свидетель, — крикнула она. — Воистину беспристрастный и независимый свидетель! Я! Я поеду с вами и заставлю твоих дружков играть честно. Вам же нечего скрывать — вот и возьмите в экспедицию меня, дайте мне посмотреть все собственными глазами!

Долговязый сопляк начал было смеяться — и смолк, позабыв закрыть рот. Затем он повернулся и посмотрел в пустое место — туда же, что и в прошлый раз. На его затылке серебрился тонкий младенческий пушок.

— Вы шутите, — сказал Седрик, повернув к Пандоре красное, полное нескрываемой злобы лицо. — Вы что, и вправду хотите с нами поехать?

На какой-то момент у Пандоры мелькнуло сомнение, а не лезет ли она прямо в.., да нет, реакция этого олуха была вполне искренней, разве же может он такое изобразить?

— Да, конечно, хочу.

Седрик недовольно выпятил губы:

— Они говорят, что одно свободное место есть. Приезжайте сюда, в Кейнсвилл, к восьми утра.

Триумф! Победа, вырванная из когтей всех этих бандитов, желавших…

— Ну так что, о'кей? — мрачно спросил Седрик.

— Я приеду!

Он начал вставать, даже не попрощавшись, и тут же исчез вместе со своим стулом.

Неожиданный какой-то финал.

Пандора нашла расплывчатое пятно камеры, попробовала сфокусировать глаза, но не сумела. Студия дрожала и покачивалась, в ушах стоял глухой неумолчный звон.

— Нет никаких сомнений, что мы с вами очень интересно провели вечер. Завтра мы будем знать гораздо больше, и тогда.., тогда.., мне хочется пожелать вам всем приятного.., приятно пожелать всем…

— Отдохни, тебя уже отключили.

Красная лампочка, мерцавшая в расплывчатом пятне, потухла.

Все, слава тебе Господи. Все. Пандору тошнило.

Она попробовала встать, но в тот же самый момент студию заполнила густая, чернильная тьма, а пол под ногами круто накренился. Еще одну таблетку.., нет, ни в коем случае.

Как странно, еще ведь секунда — и я бы хлопнулась в обморок.

А чему тут удивляться? Не такая я все-таки молоденькая, как со стороны кажется.

Глава 16

Кейнсвилл, 8 апреля

— Вы знали, что так получится! — Седрик рванул дверь и чуть не забыл пригнуться, поднырнуть под низкую для его двух с лишним метров притолоку; Элия впервые видела парня в состоянии, близком к самой настоящей ярости. — Вы нарочно это подстроили.

Принцесса сидела в углу пультовой, рядом с Лай-лом Фишем; Багшо стоял за их спинами, лениво привалившись к стене. За все время, пока они наблюдали за мучениями Седрика, Фиш не проронил ни слова, да, пожалуй, и не пошевелился, этакий тебе загадочный гном. Ну, не совсем ни слова — в самом конце передачи он воспользовался своим микрофоном, приказал Седрику согласиться на требование Пандоры.

Двумя шагами перемахнув комнату, Седрик уставился в круглое, мучнистое, непроницаемо улыбающееся лицо. Черные волосы Фиша лоснились, как начищенные ваксой, отраженный свет флюоресцентных ламп превращал его толстые очки в пустые, ослепительно сверкающие круги, ну прямо не лицо, а вырезанная из тыквы маска со свечкой внутри, какими пугают детей, только кожа такая, что уж скорее не из тыквы, а из картофелины.

И чуть ощутимый запах дорогого одеколона.

— Великолепно, Седрик. — Не голос, а шелест листьев под легким ветерком. — Ты справился просто великолепно.

— Молодец, Шпрот, — низко прорычал Багшо. — Спасибо.

— Иногда казалось, что даже слишком великолепно, — добавил Фиш. — Ты ее почти убедил. Элия встала и улыбнулась. Однако Седрик ее словно не видел:

— Вы знали, что эта стерва попросится в завтрашнюю экспедицию! Почему мы согласились? Зачем она там нужна?

Сидящий в другом углу техник встал и сладко потянулся. От начала до конца передачи этот молодой, с нездорово желтушным, пятнистым лицом парень тоскливо ковырял в носу — всеми делами более практического плана занималась Система; теперь он снисходительно хлопнул Седрика по плечу и вышел из комнаты.

Встал и Фиш:

— Вы незаслуженно переоцениваете мои прекогнитивные способности. — На тонких губах — еле заметная улыбка. — Хотя, конечно же, я сделал некоторые прикидки. Система оценила вероятность подобного поведения доктора Экклес в нуль, запятая, семьдесят три — если, конечно же, вы не выбьетесь из намеченной роли, мне же казалось, что шансы еще выше.

— Но мы-то почему согласились? Зачем она нам? До этого момента Седрик едва удостоил Элию небрежного кивка. Просто удивительно, с какой скоростью росла его уверенность в себе — и его способность приходить в ярость. Всего два дня, и он стал совсем взрослым; сбросил детский кокон, спеленывавший его так долго. Теперь он заполнял пробелы в своих знаниях, с удивлением обнаруживал свои силы, пробовал их на окружающем мире. Он устоял под самыми жестокими, какие только могла себе представить Элия, ударами, и каждый новый успех придавал ему новые силы. Удивительный процесс, захватывающее зрелище, однако тут возникали и некоторые проблемы, например — открывать ему сегодня дверь, или пускай спит у себя в номере.

Словно прочитав эти мысли, Седрик повернулся к Элии, смущенно улыбнулся, обнял ее почти боязливо. А ведь он не всегда такой нежный и осторожный, далеко не всегда…

— Ты держался просто восхитительно, — вскинула глаза Элия. — Эта ужасная женщина! Ты скрутил ее в бараний рог!

— Правда?

Седрик воспринял слова Элии весьма скептически — тоже нечто новое, прежде такого за ним не замечалось. На Фиша же он смотрел с откровенным подозрением — еще большим, чем перед началом интервью. Нетрудно было догадаться, что его очень беспокоит неожиданный финал.

— А еще этот дурацкий костюм! — Седрик раздраженно подергал кружевную манжету. — Мне все время кажется, что я где-то забыл свою гитару.

— Вот уж не знала, что ты играешь на гитаре.

— А я и не играю, но…

Он поджал распухшие губы и осторожно чмокнул Элию в щеку. И снова вставал вопрос — где же этот мальчонка будет сегодня спать? Элия находилась в таком же жалком состоянии, как и Седрик. Синяки и ссадины — вполне пристойный предлог на одну-две ночи, но затем может случиться, что она уйдет в новый мир и никогда больше его не увидит. Человек, спасший жизнь своей возлюбленной, вправе рассчитывать на нечто большее, чем поцелуй в щеку.

— Сообщение заместителю директора Хаббарду от доктора Питера Квентина из 5СВС, — объявила Система.

— Ой! — Седрик вскинулся, как перепуганный жеребенок. — А-а, ну конечно. Фиш уже подходил к двери.

— Подождите! — в голос взмолился Седрик, бросаясь к коротышке и хватая его за руку.

— Поправка, — сказала Система. — Сообщения заместителю директора Хаббарду от доктора Питера Квентина из 5СВС и доктора Джейсона Гудсона из NABC.

— Да они же все захотят поехать! — завопил Седрик.

Фиш смотрел круглыми, непроницаемыми линзами и молчал. Молчал, пока Седрик не разжал пальцы.

— Да, скорее всего.

— А что же мне теперь…

— Поправка, — прервала его Система. — Ответа на свои сообщения ждут следующие пять личностей… Поправка. Ответа на свои сообщения ждут следующие восемь…

Седрик взвыл от отчаяния и встал на пути Фиша, попытавшегося тихо выскользнуть из комнаты. Ну и решительность, восхитилась Элия. Интересно, что сейчас думает этот лемур бесхвостый, ведь он же сам и довел парня до такого состояния. . Седрик испепелял шефа Службы безопасности взглядом.

— Не торопитесь, доктор, не торопитесь! Разве не вы заварили всю эту кашу? Зачем вы согласились на требование Пандоры Экклес? С какой такой стати? Мы же не можем втиснуть всех журналистов мира в…

— Дзинь!

Система, так и продолжавшая зачитывать список звезд мировой журналистики, замолкла на полуслове, в коммуникаторе выросло изображение Гранта Девлина; Элии на мгновение показалось, что с усов великого разведчика слетают длинные электрические искры.

— Что это за хренотень? — взревел Девлин. — Хаббард, по какому такому праву вы заявляете всему миру, что я отправляюсь на Нил?

Седрик подбоченился, полностью перекрыв дверной проем, и уставился на черную блестящую макушку Лайла Фиша, словно пытаясь заглянуть внутрь его головы, рассмотреть, что за ядовитая отрава варится в этом котелке.

— Мне дали понять, что все уже со всеми обговорено.

— Ах так, тебе, значит, дали понять? Лайл? Фиш с искреннейшим удивлением перевел глаза с Девлина на Седрика, затем — обратно.

— Здесь какое-то недоразумение. Я был практически уверен, что вы, Грант, захотите взять это дело в свои руки, но все же посоветовал Седрику, чтобы он переговорил с вами и только потом делал какие-то заявления.

Седрик, судя по выражению его лица, помнил свою беседу с доктором Фишем несколько иначе.

— Посоветовал, говоришь? — процедил Девлин сквозь зубы. — Как бы там ни было, еще несколько минут назад я даже не знал, что организуется новая экспедиция на Нил.

— Нужно забрать оттуда тело. Родственники Джилл хотят похоронить ее по-человечески.

Было видно, что Фиш искренне расстроен, даже потрясен случившимся; Седрик начал сомневаться в собственной памяти.

Девлин же напоминал вулкан, извергающий раскаленную лаву:

— Я и не подозревал, что мое руководство операциями находится под вопросом.

— Что вы, — огорченно вздохнул Фиш, — конечно, нет. И я очень надеюсь, что мы не станем возвращаться к системе докладных записок и официальных заявок — после стольких-то лет стараний минимизировать бюрократическую волокиту. Как руководитель расследования причин и обстоятельств смерти Ад ель Джилл, я попросил вернуть ее тело на Землю, во всяком случае — сделать такую попытку. Минуту назад я готов был поклясться, что этот вопрос обсуждался на первом же после трагедии совещании. А позже его поднимала Агнес — она сама мне об этом говорила.

Девлин закусил левый ус. Куртка его была расстегнута, волосы взъерошены, фоном великому разведчику служила розовая, уютная, вся в кружевных накидках спальня.

— Ну, может, что-то такое и было, — неохотно пробурчал он.

— Вот и прекрасно, вот мы во всем и разобрались, — расцвел Фиш. — А Седрик, явно никак не связанный с гибелью этих троих людей, не имеющий никакой возможности что-то там испортить на СОРТе или что-то туда подбросить, идеально подходит на роль независимого свидетеля, что я ему и сказал, не забыв добавить, чтобы он согласовал вопрос с вами. Так, на всякий случай — ведь я был уверен, что у вас не будет никаких возражений. Возможно, он пропустил мои слова мимо ушей. У человека был предельно загруженный, суматошный день, так что не стоит относиться к такой мелкой оплошности строго.

— Я.., — начал Седрик.

— Так вы скажите, Лайл, четко — что именно вам нужно? — спросил Девлин.

На уровне его колен поплыли светящиеся буквы:

«16 АБОНЕНТОВ ЖДУТ СВЯЗИ С ЗАМЕСТИТЕЛЕМ ДИРЕКТОРА ХАББАРДОМ… ПОПРАВКА. 21 АБОНЕНТ ЖДЕТ СВЯЗИ С ЗАМЕСТИТЕЛЕМ ДИРЕКТОРА ХАББАРДОМ”. Седрик с тоской воззрился на сообщение. Он читал еще слишком медленно и не успел бы ухватить смысл этих огненных, быстро исчезающих письмен, однако гнусавый голос Системы бубнил те же самые слова через заушник.

— Ничего особенного, — пожал плечами Фиш. — Просто пошлите СОРТ, оборудованный манипуляторами для сбора образцов. Тело должно лежать в том самом месте, где оно упало. Даже если на Ниле есть хищники, они не могли уничтожить скафандр. Никаких троглодитов там, естественно, нет, однако Пандора Экклес не поверит нам на слово, нужно, чтобы она увидела все собственными глазами.

— Стерва она и больше никто!

— Совершенно верно. Вот я и решил усадить ее в небольшую, но очень грязную лужу. Кстати сказать, если вы очень заняты делами принцессы, можно послать любого другого разведчика, там же все будет предельно просто. Есть у вас на примете какой-нибудь молодой, не слишком обремененный работой парень?

Девлин сосредоточенно нахмурился. Элия почти слышала, как в его голове перекатываются шарики, со скрежетом вращаются шестеренки.

— Двадцать один.., нет, уже двадцать семь человек рвутся со мной поговорить, — вмешался Седрик. — Каждое крупное информационное агентство хочет послать своего представителя. Что я им скажу? И когда? Доктор Фиш, можно будет организовать утром пресс-конференцию? Если я приглашу их всех в Кейнсвилл — сумеете вы обеспечить безопасность?

— Разумеется! — Фиш сверкнул широкой, почти отеческой улыбкой. — Место обещано одной только Экклес, остальные посмотрят, как вы уходите и как возвращаетесь, хватит с них и этого. Грант, так что же вы там решили?

Девлин запустил в свои и без того всклокоченные волосы пятерню.

— Ну и гадина же ты, Лайл. Скользкая, пронырливая гадина. Ладно. Я и вправду очень занят, но это не займет много времени.

Еще бы, улыбнулась про себя Элия. Гранта Девлина хлебом не корми, только дай попасть в центр внимания телевизионщиков, кто же этого не знает.

— Но мне казалось, — мрачно заметил Девлин, — что руководитель следствия обязан лично участвовать в такой экспедиции.

— Увы, — печально развел руками Фиш, — врачи запрещают мне волноваться. С вами поедет Седрик.

— А заодно, — прищурился Девлин, — и Абель Бейкер.

Его слова звучали каким-то непонятным намеком. Странно, удивилась Элия, с чего бы это вдруг такое повышенное внимание к Абелю Бейкеру, заурядному трепачу? Седрик ничего не заметил — он хмуро следил за бегущей строкой. Количество желающих побеседовать с заместителем директора Хаббардом доросло до тридцати двух человек, упало до тридцати одного и замерло на этой цифре. Все посходили с ума.

— Это уж как вам хочется, — пожал плечами Фиш. — А теперь помолчим, пусть Седрик ответит на вызовы. Зовите их сюда, всех до единого.

— Пресс-конференцию проведу я! — торопливо вмешался Девлин.

При всей своей новообретенной решительности Седрик не был готов к прямой конфронтации с Девлином — а может, не очень-то и хотел встречаться с журналистами.

— Хорошо, — сказал он, — вы — так вы. К семи ноль-ноль?

Девлин что-то неразборчиво буркнул и исчез. И сразу же загнусавила Система:

— Сообщение заместителю директора Хаббарду от тридцати одного человека, перечисляю в порядке поступления…

Заместитель директора Хаббард закусил губу и повернулся к коммуникатору; Элия быстро отошла в сторону, с любопытством наблюдая, как он пытается подтянуть пониже манжеты. Воспользовавшись давно ожидаемым случаем, Фиш выскользнул из пультовой.

— Коллективный ответ.

— Говорите.

Седрик глубоко вздохнул, пригладил ладонью волосы, а затем очень убедительно изобразил невинную детскую улыбку:

— Привет! Жаль, что я не могу ответить на звонки поштучно, но вы же навалились на меня все разом, словно темную устроить хотите. Билеты на СОРТ все проданы, но любой из вас получит возможность приехать в Кейнсвилл, посмотреть, как мы уходим на Нил и как возвращаемся.

Он замолк, пару раз сглотнул и снова улыбнулся.

— Как мне кажется, с СОРТом будет установлена телевизионная связь, так что вы увидите нас на мониторах. На все ваши вопросы ответит доктор Девлин — и до похода, и после. Ну так что, собираемся в семь ноль-ноль? Завтрак за счет конторы — и спасибо вам за долготерпение. Вот, пожалуй, и все. Да, еще одно. Не ищите никаких тайных причин, почему именно доктор Экклес попала в преимущественное положение, — таких причин попросту не существует. Все произошло абсолютно случайно. Спокойной ночи. Конец связи.

Наступившую тишину нарушил Багшо, ни разу не пошевелившийся и не проронивший ни слова с самого начала спора между Фишем и Девлином:

— Знаешь, Шпрот, местами ты действуешь совсем не так глупо, как выглядишь.

— Вот, скажем, сейчас! — сказал Седрик, обнимая и целуя Элию. Однако процедуру эту, задуманную весьма серьезно, на несколько минут, пришлось вскоре прервать. — Проклятый нос! — сказал он, хватая воздух ртом.

***

— Вымотался я вконец, — пробурчал Седрик, забираясь вслед за Элией в тележку.

Ну да, а потому — самое тебе время проявить жалость и сочувствие.

Как бы не так.

— Просто мечтаю добраться до постели! — Угловатое, с багровым, вздувшимся носом лицо светилось нескрываемой надеждой. — Купол Коламбус! — скомандовал он, обвивая Элию длинной, как пожарная кишка, рукой.

— Не забывай, что я тоже устала.

Спор, кто из них больше недоспал за последние дни, кончился мирно: оба.

В детстве Элии разрешалось бегать по окрестностям Резиденции где и когда ей заблагорассудится, чаще всего — без каких бы то ни было сопровождающих; буддхи пеклось о безопасности малолетней принцессы лучше всякого телохранителя. Элия полностью полагалась на свою интуицию, не ожидала от жизни ничего плохого, а потому оказалась на удивление легкой добычей, когда улыбчивый широкоплечий двадцатилетний садовник завел ее, тринадцатилетнюю девочку, в пыльную, затянутую паутиной беседку — и лишил, невинности. Это было потрясением — к счастью, не очень болезненным и опасным. Жаловаться особенно не приходилось — садовник проявил себя квалифицированным специалистом, и образование, полученное от него, оказалось весьма полезным.

Через три года Элии, капитану школьной баскетбольной команды, довелось принять участие в некой весьма разнузданной вечеринке — случай, о котором она предпочитала не вспоминать.

С этого момента принцесса стала более разборчивой, в связь она вступала только дважды и каждый раз — на очень короткое время. При первом же подозрении, что отношения становятся серьезными, они решительно прекращались; Элия знала свой кишмет, а ни один из этих любовников не пошел бы за ней в чужой, неведомый мир.

И вот неожиданно выяснилось, что Седрик далеко превосходит любого из четырех мужчин, знакомством с которыми и ограничивался весь ее прежний опыт. Сильный и высокий, он проявил вчера энтузиазм, близкий к неистовству, и в высшей степени похвальную неутомимость. Сегодня настроение Элии несколько изменилось; все ее тело болело, снаружи — по причине знакомства с веревочным деревом, изнутри — по причине знакомства с Седриком Хаббардом. Она была решительно не расположена заниматься любовью.

В отличие от Седрика.

— Давай поедим, — предложила Элия, и они зашли в кафе. Седрик ни на секунду не спускал глаз со своей спутницы, умудряясь при этом есть в четыре раза больше нее и в четыре раза быстрее.

— Окно на Ориноко в пять, — заметила она. — Не проспать бы.

— Ничего, я тебя растолкаю, — обрадовал ее Седрик и замер в ожидании.

Элия сочла за лучшее пропустить этот тонкий намек мимо ушей, однако совесть ее корчилась в муках. Вот сидит напротив человек, спасший ей жизнь, заплативший за свой героизм разбитым носом и измочаленным телом. И вполне достойный вознаграждения.

Они встали и направились к спиралатору.

— А там, на Тибре, — снова заговорил Седрик, — там же ты не будешь уже принцессой, верно?

Согласившись с этим замечанием, Элия автоматически вспомнила о Джетро. Она не знала, куда подевался господин министр, но от души радовалась его отсутствию. Да, никаких принцесс на Тибре не будет, однако не стоит забывать, что жители Банзарака истово верят в непогрешимость членов королевской семьи. Принцесса там или не принцесса, но для десяти — по крайней мере десяти — процентов поселенцев Элия останется непререкаемым авторитетом. И это — гарантия большого влияния в колонии, не имеющей, по причине своей раздробленности, общего для всех лидера. То самое, на что и рассчитывает Джетро.

— Элия, — взмолился Седрик, — а я ведь тоже туда хочу. Даже если ты.., если я.., если мы станем просто друзьями, все равно я хочу с тобой на Тибр.

Господи, какие же у него огромные, невинные глаза. Круглые, словно от испуга.

Ну как ему объяснишь? Прошлой ночью ее понуждало буддхи. Абсолютно беспринципное, оно велело Элии стать любовницей этого ловкого, необычайно высокого мальчика, привязать его к себе, чтобы завтра он был рядом, под рукой, готовый — ради спасения ее жизни — на любой риск. Она пришла к нему в комнату, легла в его постель. Она приняла его любовь и даже сделала вид, что получает удовольствие — в напрасной надежде, что так все скорее кончится.

Результат: она обратила Седрика Хаббарда в рабство. В нужный момент он бросился ее спасать, и на долю секунды не задумавшись о риске. Он оказался достаточно быстрым и высоким, чтобы схватить ее за ноги, достаточно сильным, чтобы уберечь ее от разверзнутой пасти дерева (пасть? дерева?) на то время, пока Девлин закрывал окно, и достаточно терпеливым, чтобы вынести сопутствовавшую этому боль. Седрик был послушным и легко обучаемым, жилистым и упорным, но и только.

И что же теперь?

Теперь вчерашняя необходимость оказалась достоянием прошлого. Элия испытывала к этому мальчику дружеские чувства, примерно такие же, как к десяткам других случайных знакомых. Они с Седриком были примерно одного возраста, они находились однажды в интимной близости. Выяснилось, что Седрик очень неплох в постели. Вот и все, и ровно ничего больше.

Сатори Элии не признавало никаких принципов, никакой морали, но из этого вовсе еще не следовало, что аморальна она сама.

— Седрик, я не имею никакой возможности решать, кто отправится на Тибр, а кто — нет. Да, я была бы очень рада, если бы ты ушел с нами, но решать это нужно с Девлином, или с Бейкером, или — что вернее всего — с твоей бабушкой.

Седрик судорожно сглотнул и качнул головой. Прежде чем шагнуть в спиралатор, он галантно подсадил Элию. Даже теперь, стоя на ступеньку ниже, Седрик смотрел на нее сверху вниз. Хорошенько сжав, он мог обхватить ее талию пальцами обеих рук, это выяснилось вчера — и очень ему понравилось. Он решил повторить эксперимент.

— Ой!

— Прости, пожалуйста!

— Я же сплошь в синяках, — примирительно объяснила Элия.

Седрик кивнул и виновато понурился, сейчас он очень напоминал побитую собаку.

Однако прошла секунда, и он снова поднял голову.

— Ты когда уходишь на Тибр? Одиннадцатого?

— Да, — подтвердила Элия. — Послезавтра.

Два дня, осталось всего два дня. Теоретически все зависело от того, с какими результатами вернется экспедиция, однако у Элии не возникало ни малейших сомнений. Тибр, она уйдет на Тибр и никуда больше. Вполне возможно, что в этот самый момент Джетро организует доставку первых поселенцев.

Они покинули спиралатор вместе, на ее этаже. Элия направилась к двери, в напряженном молчании Седрика чувствовались боязнь и надежда.

А ведь она использовала мальчика — использовала столь же беспринципно, как, скажем, Фиш или эта его хищная бабка. Так чем же она, спрашивается, лучше них? Ну почему, почему все стараются его использовать? Он десять раз заслужил любое вознаграждение.

Элия открыла дверь и остановилась:

— И как там твои болячки?

Хмурое детское лицо расцвело улыбкой:

— До свадьбы заживет. А как твои?

— Даже и не знаю. Думаю, их нужно осмотреть. Улыбка стала еще радостнее:

— Осмотреть? И как можно внимательнее?

— Как можно внимательнее. У меня в номере есть вихревая ванна.

Серые глаза недоуменно расширились:

— Да?

— Ты никогда не занимался любовью в ванне, в горячей воде?

По правде говоря, Элия знала о таких вещах исключительно понаслышке.

Седрик глухо застонал и потянулся к ней руками.

Элия ловко увернулась, пересекла комнату и вошла в ванну даже не оборачиваясь, не проверяя, идет он следом или нет.

Седрику потребовалось ровно пять секунд, чтобы расстегнуть молнию, сорвать с себя, прыгая то на одной ноге, то на другой, костюм и погрузиться в воду. Изукрашен он был ничуть не хуже Элии, однако все эти синяки и рубцы, ярко проступавшие на молочно-белой коже, ничуть не влияли на его намерения.

Элия раздевалась дольше, затем она присоединилась к Седрику и решительно отвела его руки.

— Имей хоть немного терпения. Полежим, отмокнем, куда нам торопиться?

Боль быстро растворялась в горячей воде. Скорее всего, Седрик никогда еще не лежал в вихревой ванне и даже не догадывался о ее расслабляющем действии.

Через некоторое время Элия перестала отталкивать его руки, и Седрик начал проявлять настойчивость.

— А как же мы это сделаем, — встревоженно прошептал он. — Я же тебя утоплю!

— А вот так! — Элия села ему на колени. — Сегодня за рулем буду я.

Никогда еще прежде не проявляла она такой агрессивности в любви; было видно, что для Седрика это тоже внове. Элия испытывала странное упоение своей властью, своей способностью почти мгновенно превратить такого большого, сильного мужчину в хрипло дышащее, спазматически вздрагивающее желе. Она работала дико, неистово, ни на секунду не останавливаясь, пока выжатый, обессиленный Седрик не взмолился о пощаде.

Тесно прижавшись друг к другу, они блаженствовали в неспешно вращающейся воде; вскоре глаза Седрика начали слипаться. Элия сказала ему: “Вытирайся и ложись, я скоро приду”, — но торопиться не стала; когда она вошла в комнату, Седрик уже крепко спал.

Вот как все просто.

Она тоже легла и некоторое время разглядывала потрясающе невинное лицо, распухший нос, тусклую бронзу рассыпанных по подушке волос, а затем велела свету потухнуть и попыталась уснуть.

Но сон не шел, в голове безостановочно вращались мысли. Как вода в ванной. Хитрая ты, исхитрилась отделаться От парня полегче. Вроде бы у героя нет никаких оснований жаловаться, что не получил от прекрасной девы положенного вознаграждения, однако Элия отлично понимала, что Седрик рассчитывал на большее. Намерения у мальчонки самые лучшие, но какой же он еще неуклюжий, неопытный, да и напора можно бы чуть поменьше. При теперешнем состоянии Элии он неизбежно причинил бы ей боль еще худшую, чем вчера.

И все же она с трудом подавляла желание разбудить Седрика, и пусть делает все, что ему заблагорассудится. Мысль эту нашептывала Элии ее совесть, а никак не интуиция — буддхи утратило уже всякий интерес к Седрику Хаббарду. Какая теперь разница, длинный он или нет, цепкий или не цепкий — вокруг бродит уйма интересных мужчин.

Она ощущала вину — ведь надо же быть такой подлой, эгоистичной, хитроумной стервой. А еще она ощущала не до конца удовлетворенное желание.

А еще — уже в чисто рациональном смысле — она раздумывала: неужели я буду такой дурой, что упущу этого парня?

Глава 17

Кейнсвилл/Нил, 9 апреля

— С добрым утром, миледи, — тошнотворно бодреньким голосом пропел Абель Бейкер. — Хотелось бы сказать, что вы сегодня просто загляденье, но для этого пришлось бы заглянуть к вам в спальню, а разве может джентльмен позволить себе подобное неприличие? Впрочем, я и так в этом уверен.

Взглянув на наглую, бесстыжую физиономию, Элия похвалила себя, что не забыла с вечера перевести коммуникатор в режим односторонней зрительной связи. Лежащий рядом Седрик негромко застонал и натянул одеяло на голову.

— Сколько же это времени?

Элия потянулась и протерла глаза кулаками. Господи, ну что же это за мука такая, ведь каждая косточка ноет.

— Без скольких-то минут шесть. Ваши подозрения насчет Ориноко вполне подтвердились, вот мы и решили не будить порядочную девушку без крайней к тому необходимости. Лабораторные исследования выявили на этой планетке какую-то кошмарную гадость. У всех мышей появились злокачественные опухоли, Грант объявил полное эмбарго.

К приезду Элии в Кейнсвилл Ориноко был уже обследован долговременной экспедицией и получил первый класс — с вопросительным, до окончательного подтверждения, знаком. Значит, ее интуиция имеет глубину по крайней мере в несколько дней — только этого же очень мало. А вдруг пройдет год, десять лет — и у всех людей, переселившихся на Тибр, появятся опухоли?

Встать, откинуть одеяло она не решалась — слишком уж нахально поблескивали глаза Бейкера, слишком уж мало они напоминали застывшие, остекленевшие глаза человека, стоящего перед пустым экраном. Слишком уж много в кейнсвиллской Системе хитрых лазеек, позволяющих — обладая соответствующим мастер-кодом — обойти любой запрет.

— Так что весь сегодняшний день, — продолжал балабонить Абель, — в полном вашем, Ваше Высокопревосходительство, распоряжении — в смысле, конечно же, что касается нас, оперативного отдела. Кинто и Аск будут завтра, а потом сядем рядком, поговорим ладком, решим насчет Тибра или, там, может, не Тибра. Я бы ни в жизнь не посмел бы потревожить вас в такое время, но только мы тут вроде засунули куда-то несколько метров заместителя директора, и я вот так подумал, а может, вы видели, где эти метры валяются — так, вдоль или на катушку намотанные.

Остряк-самоучка!

— Спросите у Системы.

— Увы, Ваше Высокопреосвященство, увы. Спрашивал я у нее, и безо всякого толку. Так что если он, часом, попадется вам под руку, или там под ногу, так вы скажите ему, что журналисты будут с минуты на минуту. Хорошая у вас комнатка.

Абель Бейкер растворился.

В то же самое мгновение спальню Элии огласил тоскливый, приглушенный одеялом стон.

— Боже милосердный, спаси и помилуй нас грешных!

— Ну вот, точно говорю, этого красавчика выгнали из детского сада за неуспеваемость.

Постанывая от боли, Седрик перекатился на спину.

— Ой, мама! Люди добрые, пожалейте несчастного калеку! Никогда мне больше не встать на ноги, никогда не прогуляться по зеленой травке.

А вот руки у несчастного калеки в полном порядке. Элия отодрала их от себя и поскребла щеку Седрика ногтем.

— Щетина, как на зубной щетке! А ведь тебя уже ждут.

— Садист проклятый! — завыл Седрик. — Я же ничего еще не кончил, я же только прилег на минутку отдохнуть!

— Облом.

— Неужели ты заставишь меня ждать до завтра?

— Воздержание укрепляет желание. Тибр будет завтра, чуть за полночь. Так что сегодня у него последний шанс.

***

Гардероб себе Седрик заказывал сам — и, конечно же, не удержался от потворства своим амбициям. Сбегав ненадолго в пустовавший всю ночь номер, он вернулся в джинсовом комбинезоне разведчика и повел Элию завтракать, гордый, как ребенок, получивший в подарок почти всамделишный космический корабль. Элия забеспокоилась было, что могут подумать о самозванце настоящие разведчики, но затем решила, что заместитель директора может плевать с высокой колокольни на всякие там думанья нижестоящих сотрудников Института. Никаких таких разведчиков в кафе не обнаружилось, зато многие посетители приветствовали Седрика дружелюбными кивками и улыбками; судя по всему, вчерашняя его битва с Пандорой Экклес получила одобрение общественности. Одобрение-то одобрение, но вот чтобы ни одного косого, завистливого взгляда… Что ни говори, а ведь Седрик — внук директорши, пролезший на самый верх через головы сотен достойных людей. И вот тебе пожалуйста, всеобщая любовь и уважение. А не может ли быть, что Агнес Хаббард на полном серьезе назначила его одним из своих заместителей? И что еще припасла для него судьба — нет, не судьба, а эта жуткая, сбрендившая вконец старуха?

До приезда Пандоры и прочих телевизионных знаменитостей оставалось ничем не занятое время. Седрик предложил быстренько взглянуть на технику. Предвкушение похода на Нил вызывало у него бурный, почти экстатический восторг.

— Да чего ты так радуешься? — попыталась остудить его Элия. — Забыл, что это за планета — Нил? У тебя что, совсем крыша съехала?

— Купол де Сото, — скомандовал Седрик тележке. Слова Элии он проигнорировал, зато ее саму крепко облапил левой рукой.

— Доступ в купол де Сото временно ограничен, — ехидно сообщила Система. Седрик удивленно нахмурился.

— Это, скорее всего, Девлин осторожничает, — предположила Элия. (Еще бы не осторожничать, когда в Кейнсвилле — если верить Фишу — завелся убийца.) — Не забывай, что тот СОРТ кто-то не то заминировал, не то еще что.

— Да, конечно, — ухмыльнулся Седрик. — Отмена запрета.

И тут же помрачнел. Ответ пришел через заушник, Элия ничего не слышала — но, конечно же, догадалась.

— А еще говорили, что мой рабочий ранг — самый высокий, — совсем по-детски надулся заместитель директора Института. — Много они понимают… Ладно, подумаем насчет организации приема.

А тебе и так следовало бы этим заняться, подумала Элия. Несговорчивость Системы явно оскорбила Седрика, однако удивляться следовало скорее другому — прежней ее податливости. Элия сильно подозревала, что высокий оперативный ранг достался зеленому мальчишке автоматически, вместе со званием заместителя директора, что Агнес Хаббард не знает об этом недосмотре, а узнав, незамедлительно его исправит.

Оставив Седрика наедине с коммуникатором, Элия вернулась к себе в комнату. Впервые за много дней у нее не было никаких дел, никто ей был не нужен, да и она сама не была нужна никому — на ближайшее, во всяком случае, время. Ее интуиция молчала, вполне удовлетворенная ходом вещей. Тибр — как и прежде — казался нужным, привлекательным местом, остальные миры из списка — как и прежде — отталкивали. Седрик утратил всякое значение.

Моала, ушедшая вчера на прогулку в полной боевой раскраске, так до сих пор и не вернулась. Уже в дверях она призналась, хихикая, что назначила свидание ни больше ни меньше как троим молодым, симпатичным разведчикам — по вине якобы слабого владения английским. Объяснение крайне сомнительное, достаточно обратиться за помощью к Системе, и та переведет все что угодно, хоть на китайский. Элия посоветовала служанке остановить свой выбор на самом крупном из троих, и пусть тот разбирается с остальными двумя, однако ей было любопытно, как же повернулось дело в действительности. Моала непременно все расскажет, в несколько — не без того же! — приукрашенном виде.

А длительное отсутствие Джетро становилось попросту странным. Элия села перед коммуникатором и вызвала министра. Тот появился после длительной паузы, с видом раздраженным и даже более высокомерным, чем обычно.

— Я занят, Ваше Высочество. Участвую в совещании.

Вся окружающая обстановка была прикрыта маской, однако Элия разглядела уголок стола. Стола необычного, по-видимому — пятиугольного, наподобие того, за которым заседала Агнес Хаббард и четверо ее всадников. Ну да, понятно, таких столов, скорее всего, два: один — в Центре, а другой — здесь, в Кейнсвилле.

— Вы уж простите, ради Бога, за непрошеное вторжение, — улыбнулась Элия. — И звоните, пожалуйста, если вдруг понадобится моя помощь. Носки, скажем, постирать, или еще что. Конец связи.

У нее перехватило дыхание от ярости. Вот же говнюк несчастный! Махинатор грошовый! Грязный прохвост!

Ну а что теперь? В этот как раз момент Седрик должен встречать Пандору Экклес и целую армию репортеров от других телевизионных сетей и информационных агентств. Посмотреть, что ли? А на что там смотреть?

Кас!

Это же сколько времени она не говорила с Касом. Сейчас в Банзараке ранний вечер, самое подходящее время. Элия позвонила Касу.

Он ответил без секунды промедления, словно сидел у коммуникатора и ждал звонка. Сидел в этом вот, с детства знакомом, старом, запущенном кабинете, за заваленным книгами письменным столом, в одном из ободранных кожаных кресел, пришедших из незапамятной древности, приобретенных невесть каким прапрадедушкой. На лице — тревога, невыносимое напряжение, в бороде прибавилось седины, а ведь прошло каких-то два дня.

Неужели только два дня? А впечатление, словно сто лет, словно вечность.

— Сестренка! — И улыбка совсем не та, неестественная, натужная. — Ну что, как дела? Глаза Элии наполнились слезами:

— Кас, милый, у меня все прекрасно.

— Все сомнения кончились?

— Да! Да! — Тревоги, разрывавшие на части перед отъездом, давно забылись, ушли в далекое прошлое. Элии почти не верилось, что все это было с ней, а не с кем-то другим. — Теперь я в полном порядке. Кас, этот мир прекрасен.

— Так ты его уже видела?

— Тибр, он называется Тибр. Да, я его видела, хотя и совсем недолго. Роскошь, просто великолепие! А сколько там бабочек!

— И никаких больше сожалений?

— Только про тебя.., и про Талию, и про ваших детей.

Чуть про них не забыла — ну можно ли быть такой эгоисткой! А ведь Талия — родственница, какая-то там семиюродная сестра, и у нее тоже есть буддхи. И у всех детей тоже — насколько можно понять в таком возрасте. А значит, все они сейчас страдают, слышат призывный клич другого, лучшего и более безопасного мира. Мира, чья дверь открыта, — Кас, а есть хоть какая-то возможность, что ты — тоже.., и ты, и все вы?

Кас покачал головой — а может, это только показалось?

— Это — твой кишмет. А мы.., ну, может, в следующий раз.

— Но ведь этот…

Элия мгновенно вспомнила, что говорил Джетро после той кошмарной пресс-конференции. Ушлый — при всей своей гнусности и напыщенности — политик, он предсказал, что Агнес Хаббард продержится не больше недели, затем враги разорвут ее в клочья. Ну как же можно было забыть, что неделя эта уже пошла, что интриги и заговоры уже разворачиваются полным ходом.

— Кас, милый, этот раз может оказаться последним.

Кас осторожно прокашлялся — ну да, понятно, такой звонок вполне может прослушиваться.

— Я видел тебя в четверг.

Кас разбирался в политике почище пройдохи Джетро, а потому, надо думать, был крайне удивлен и огорошен появлением Элии на экране. Никто из ее братьев и сестер, родных и двоюродных, не делал ничего подобного.

— А-а-а… Я и сама не знаю, что это на меня нашло.

— Тогда я абсолютно уверен, что ты поступила правильно. Вот если бы ты руководствовалась разумом, пыталась поступать логично — вот тогда бы я встревожился.

— Скотина ты, и больше никто, — рассмеялась Элия. — Дело в том… Думаю, это произошло потому, что мне нужно было встретить одного человека.

— Высокого, темноволосого и симпатичного? Элия боялась назвать Седрика. К тому же он не представлял теперь никакого интереса. Не говоря уж о том, что Агнес Хаббард имеет на него какие-то свои, загадочные планы.

— Высокий, светловолосый и такой.., ну, словно потрепанный, — подсказала она.

— Могу догадаться. Да, он производит впечатление. Главное, Элия, — не задумывайся над своими поступками, делай что получается.

Полное смятение, полная неожиданность. Кас.., и Седрик.., и Кас считает… А вдруг и вправду эта белесая хворостина, это дите невинное имеет серьезное значение? Она хотела признаться Касу, рассказать ему все, все как есть — но не решалась.

— Так это что, — спросил Кас, — прощание? Я позову тогда…

— Нет! Я позвоню еще, обязательно. — Элия быстро прикинула время. — Через тридцать шесть часов, хорошо?

— Буду ждать, — кивнул Кас.

Разговор продолжался долго, и состоял он, на случай посторонних ушей, из намеков и полуправд, перемежавшихся драгоценными, никому, кроме Каса и Элии, не интересными деталями. Мальвы умирают, сказал Кас, а она сказала ему, что получила в подарок цветок с двумя красными, в форме сердечка, лепестками. Потом она села и немного поплакала. Нужно воздать по достоинству прошлому, а будущее — будущее подождет.

***

— Значит, вот это и есть СОРТ-четвертый? — царственно вопросил Франклин Фрэзер. — Вы можете объяснить нам смысл этого названия?

— Ну, “СОРТ” — это аббревиатура от “самообеспечивающийся разведывательный транспорт”, — послушно отрапортовал приставленный к журналистам эксперт, — а “четвертый” — это просто так говорят, официально он называется “СОРТ-четыре”, то есть он может обеспечить жизнедеятельность четырех операторов.

Да кто же этого не знает, поморщилась Элия. Не желая выходить с красными, подпухшими глазами на люди, она осталась в своем номере и следила за происходящим по WSHB. Происходила какая-то задержка с отправлением экспедиции, и знаменитый обозреватель заполнял неожиданную паузу чем попало. Седой, усохший от старости эксперт отвечал на его вопросы туманно и уклончиво.

— На какое время?

— Ну, при необходимости — практически на любое. С непривычки мысль о рециклированной воде может вызвать некоторую тошноту, однако, если есть энергия, всегда можно дистиллировать ее с достаточной…

На другом канале — тоже жвачка для заполнения паузы.

— ..Невозможно утверждать с уверенностью. Однако одно-единственное, неизвестного происхождения каменное рубило — весьма слабое доказательство существования на Ниле разумной жизни.

— А этот самый кутионамин лизергат, о котором нам прожужжали все уши, — он способен вызвать буйное помешательство?

— Безо всяких сомнений. Регрессия личности к стереотипам поведения наших далеких, из каменного века, предков представляется несколько неожиданной, однако в некоторых исследовательских отчетах есть указания…

Элия снова переключила канал и была вознаграждена видом СОРТа, стоящего на необъятных просторах купола де Сото.

— ..На три секции, за что их и называют “жуками”. — (Господи, да где же они нашли такую отвратительную дикторшу? Не говорит, а скрипит, как железом по стеклу). — Впереди расположена кабина водителя, посередине — жилое помещение, кормовая секция — рабочая, там находятся лаборатория, мастерские и все такое. Машина имеет модульную конструкцию; сегодня, как вы видите, кормовая секция совсем маленькая, ведь единственная цель экспедиции — забрать с поверхности планеты.., э-э.., тело. Обратите внимание на манипуляторы — это вот эти клешни, которые сзади. Силы их хватит, чтобы поднять целый дом, а чувствительности — чтобы подобрать с земли куриное яйцо, ничуть его не повредив. А теперь попросим оператора показать нам крупным планом… Элия вернулась на WSHB.

— Ну вот, что-то вроде бы начинается, — облегченно вздохнул Фрэзер, однако в огромном куполе царило прежнее спокойствие. Рядом с синеватой сталью круглой, похожей на каток, объектной пластины трансмензора, в озере ослепительного, струящегося сверху света неподвижно застыла гигантская туша трехмодульного СОРТа. Нет, какое-то движение все-таки началось — подъемные краны скромно уползали в тень, словно расчищая сцену для будущего спектакля.

Фрэзера, похоже, предупредили заранее — прошла еще секунда, и окно открылось. Объектная пластина превратилась в бездонный провал, в диск непроницаемой, бархатной тьмы. И все, и ничего больше.

— Насколько я понимаю, — прокомментировал голос Фрэзера, — сейчас происходит настройка контакта. Как вы видите, поверхность Нила погружена во тьму. В этом нет ничего неожиданного — ни один луч не проникает сквозь… Джимми, ты заметил? Это облако пыли, наверное, вырвалось из колодца — нет никаких сомнений, что там, внизу, дует сильный ветер.

— Скорее уж облако спор, — заметил другой голос. — Там существует постоянная циркуляция — споры и пыль, поднимающиеся с поверхности, питают и оплодотворяют верхнюю, освещенную часть облачного слоя, в свою очередь органические остатки, падающие на поверхность…

Его прервала возбужденная скороговорка Фрэзера, комментировавшего дальнейшие события. Пандус, выдвинувшийся из края колодца, окунулся во тьму и замер; снова взвихрилась пыль.

Заполняя очередную паузу, Фрэзер начал расспрашивать эксперта, как проводится стерилизация столь огромного помещения. Нет ничего проще. (Элия почти увидела, как отсутствующий в кадре эксперт пожал плечами.) По завершении работы купол Откроют в звездную корону, промоют высокотемпературной плазмой и жесткой радиацией.

А что показывают по другим каналам?

Ровно никакого разнообразия — либо та же самая, что и по WSHB, картинка, либо головы обозревателей, заполняющих паузу унылым, неизобретательным трепом.

В конце концов СОРТ сдвинулся с места. Непостижимо огромное насекомое, он перевалил, изгибаясь в сочленениях, через край колодца и плавно двинулся по пандусу. Господи, спаси и помилуй Седрика. Трудно представить себе менее привлекательное занятие, чем прогулка по такой адской планете, однако он воспринимает сегодняшнюю экспедицию как самый волнующий эпизод своей короткой жизни. Элия страстно желала, чтобы ее интуиция не была такой эгоистичной, могла охранять и других людей. Да нет, успокаивала она себя, все пройдет хорошо и спокойно. Ну что может случиться в такой рутинной — для кейнсвиллских волшебников — вылазке?

А потом стук в дверь, и вернулась Моала, веселая, возбужденная, до краев переполненная впечатлениями, горящая желанием пересказать события бурно проведенной ночи. В который уже раз Элия поразилась, насколько хорошо иметь рядом подругу — и разве найдешь где-нибудь подругу лучше, надежнее Моалы? Служанка была далеко не такой глупой, как любила притворяться, и, во всяком случае, совсем не такой распущенной. Молодой разведчик, главный герой ее повествования, имел очень волосатую грудь и непритязательное имя Эл. Описав свои сложные и пылкие взаимоотношения с Элом, Моала начала сочинять продолжение и сопутствующие эпизоды, вводить новых персонажей, превращая свой рассказ в величественную сагу безграничного, ничем не сдерживаемого разврата. Трудно сказать, какая часть этого Декамерона двадцать первого века была порождена собственной ее фантазией, а какая происходила; из других источников, однако в конечном результате получилось нечто, способное рассмешить и надгробный памятник. Параллельно выяснилось, что Моале нравится, когда у мужчины волосатая грудь.

— Ну а ты? — спросила она, истощив наконец свою фантазию. — Как там этот твой большой парень — Господи, ну бывают же такие длинные! Ты как, согласилась еще раз с ним переспать? Как он в постели? А главное — как он выглядит, когда без ничего?

Под шквальным огнем вопросов Элия ушла в глухую защиту; признав, что снова спала с Седриком, она наотрез отказалась обсуждать его анатомию, темперамент и — тем более — технику.

— Ну что ж, — беззлобно пожала плечами Моала, — придется мне позаимствовать его на время и выяснить все самой. А это что, — взглянула она на экран, — он, что ли, и есть?

— Да, — кивнула Элия, — это Седрик. Открытое окно позволяло поддерживать с экспедицией связь; сейчас на экране коммуникатора была кабина СОРТа, вид сзади. На водительском месте сидел Девлин, рядом с ним — Пандора Экклес.

Задние сиденья занимали Абель Бейкер и Седрик; правда, чтобы увидеть последних, нужно было стоять близко к экрану и смотреть сверху вниз. Третий уже день подряд Ми-квадрат находился в центре внимания мировых информационных агентств, кроме того, ни одна из прежних его экспедиций не освещалась еще с такой тщательностью, тем более — экспедиция на планету третьего класса.

Несмотря на широко разнесенные колеса и сложную систему подвески, СОРТ сильно раскачивался. В пляшущем свете прожекторов проступала чудовищная мешанина иззубренных скал и огромных валунов, большую часть поверхности плотно укрывали конические шляпки и вздутые шары нильских “грибов”, некоторые их скопления достигали огромных, с многоэтажный дом, размеров. Изредка попадалось нечто, напоминающее водоросли, только здесь их узкие плети колыхались не в воде, а в воздухе. Под колесами СОРТа грибы взрывались сероватыми клубами спор, непрерывно работающие дворники едва успевали очищать лобовое стекло от этой липкой гадости. Там же, куда не достигали лучи прожекторов, висела сплошная, непроглядная тьма; картина эта не напоминала ничего земного, разве что вид из иллюминатора подводной лодки.

Элия вернулась на канал WSHB — и вот, конечно же, Пандора, чтоб ей сдохнуть, Экклес сидит рядом с Девлином Великим и Ужасным, задает ему вопросы, но по большей части трещит сама умильным своим голоском.

Точка назначения располагалась в десяти примерно километрах от контакта, там, где стоял предыдущий СОРТ в момент трагедии; в этом же самом месте пеленгаторы засекли и маячок скафандра, теперь гипотеза о существовании на Ниле разумной жизни стала еще более шаткой. Вот если бы выяснилось, что тело Адель Джилл сдвинуто с места — что его, скажем, положили на алтарь и приносят ему жертвы, — в таком случае дальнейшие поиски нильских троглодитов были бы вполне оправданны.

А ведь жалеет, наверное, Седрик, что плотно позавтракал, улыбнулась Элия. Такая тряска лучше переносится на пустой желудок. Кроме того…

Изображение на экране покрылось рябью.

Детский голосок Пандоры затих, зазвучал снова, но теперь — под аккомпанемент довольно громкого потрескивания. Еще мгновение, и Девлин, следивший за обстановкой по приборам, увидел опасность; громкое, цветистое проклятие разведчика заставило Пандору испуганно смолкнуть. Резкий поворот рулевого колеса, натужный рев двигателей, поверхность планеты дико накренилась — разворачиваясь на полной скорости, СОРТ почти лег набок. За лобовым стеклом мелькали заросли грибов, вспухали шрапнельные клубы сероватой пыли. Изображение снова задрожало…

И потухло. Сцена переместилась в студию WSHB, кислая физиономия Франклина Фрэзера выражала Крайнюю Озабоченность.

— Как вы и сами, скорее всего, заметили, возникли небольшие трудности с передачей сигнала. Мы… — Он замолк и поднес ладонь к уху — жест драматический, но абсолютно ненужный. С каждой секундой напряжение нарастало. (Он что, сукин сын, нарочно тянет время — и жилы из зрителей?) — К сожалению, проблема оказалась несколько более серьезной, чем обычный перебой…

Элия понимала, насколько серьезна эта проблема. Чуть оправившись от первоначального потрясения, она с удивлением обнаружила, что крепко вцепилась в Моалу, которая, в свою очередь, обнимает ее.

— Система, — в отчаянии закричала Элия, — у тебя есть прямая передача с этого, который на Ниле, СОРТа?

Жаль, что нет тут Седрика с его высоким оперативным рангом! Откажет ведь, железяка проклятая, как пить дать откажет!

Однако нет, на экране снова появилась кабина СОРТа. Если прежде машина раскачивалась, то теперь она прыгала, тошнотворно-белесые грибные джунгли то взлетали к небу, то проваливались куда-то вниз, отчаянные вопли Пандоры мешались с надсадным ревом двигателей. Люди могут вынести и не такую тряску, а вот техника, даже самая прочная… Господи, только бы у них там ничего не сломалось!

Изображение задрожало, перекосилось, снова выровнялось.

Седрик! Как ты там, Седрик?

— В чем там дело? В чем там дело? Элия с удивлением обнаружила, что Моала трясет ее за руку.

— Это струна! — Как ни старалась Элия говорить спокойно, голос ее дрожал и срывался. (И ведь я ничего не могу сделать. Никто ничего не может сделать.) — Струна теряет стабильность.

— Почему?!

В реве Моалы звучала готовность кинуться на поиски виноватого, настигнуть его, и тогда уж злоумышленник либо прекратит свои безобразия, либо пожалеет, что родился на свет.

— Иншалла!

Воля Господа.

Вмешательство внешнего гравитационного поля: к струне приближается посторонний объект. Если он невелик и передвигается достаточно быстро — ну, скажем, астероид из окрестностей Земли или Нила, — то эффект исчезнет очень быстро и безо всяких серьезных последствий. Если это крупная масса, нечто вроде звезды, то струна неизбежно лопнет. Восстановить лопнувшую струну невозможно.

Элия выкрикивала приказы коммуникатору, перескакивала с одного коммерческого канала на другой, возвращалась в кейнсвиллскую Систему, снова переходила на коммерческие каналы.

Купол, огромный и пустой, по краям колодца — голубоватое мерцание, напоминающее огни святого Эльма. Черенковское излучение.

Франклин Фрэзер, рассказывающий нашим дорогим зрителям про нестабильность струны и внешние гравитационные поля.

Элия захотела увидеть центр управления и получила отказ.

На NABC Джейсон Гудсон демонстрировал карту с отметками первоначальной точки назначения, точки контакта и текущего местоположения СОРТа. “Чтобы вернуться к точке контакта, потребуется не меньше десяти минут”.

Элия попробовала связаться с Агнес Хаббард и снова получила отказ.

Снова купол, только теперь надо всем устьем колодца дрожит голубое спиртовочное пламя. Способен ли СОРТ защитить свой экипаж от такой яростной радиации? Пусть даже исследователи поспеют к точке контакта до обрыва струны, они же сгорят при возвращении. Нестабильность возрастала прямо на глазах.

Франклин Фрэзер, тоже с картой. “Потребуется не менее шести минут, чтобы…»

Элии хотелось вопить, визжать.

Она переключилась на кабину. Сплошная, без малейшей паузы, рябь, лица людей словно растворяются в беспокойно вращающейся воде. Оцепеневшая от ужаса Пандора бормочет какую-то бессмыслицу, Девлин выглядит значительно лучше — извергая непрерывный поток проклятий, он отчаянно пытается выжать из машины всю возможную скорость. Всю возможную на ?той кошмарной, почти непроходимой местности. Любая техника имеет свои пределы, даже СОРТ. Даже СОРТ может сломаться.

Пандору и Девлина швыряет то вверх, то вниз, то влево, то вправо. Не будь они пристегнуты ремнями безопасности, давно бы вылетели с сидений, их голоса тонут в непрерывно нарастающем реве помех.

Моала до боли сжала руку Элии:

— Так ты что, влюбилась в этого молодого человека?

Влюбилась? Элия лишилась дара речи, словно увидев посреди собственной спальни динозавра. Любовь? Неужели это — любовь?

— Наверное, — кивнула она. — Да, скорее всего. Иначе с чего бы я сейчас так дергалась и хлюпала носом.

— А где он, почему его не видно?

Седрик и Бейкер куда-то запропастились. Слезы, застилающие Элии глаза, помешали ей заметить два пустых сиденья.

— Покажи мне Седрика Диксона Хаббарда! Нет, ничего не получится. Элия чувствовала, почти кожей ощущала, что ответ задерживается дольше обычного, Система словно задумалась над уровнем конфиденциальности запрошенной информации, сравнивая внутренние приоритеты Института с присвоенным гостье рангом. Затем на экране возник вид задней части СОРТа. Седрик впереди, Абель Бейкер следом пробирались по коридору. Двигались они боком, медленно, отчаянно цепляясь за металлический поручень, тянущийся вдоль правой переборки. Еще бы, при такой-то тряске, ведь тут пол с потолком перепутать можно. Седрик сложился пополам, чуть не упал, снова выпрямился; в тот же самый момент ноги его оторвались от пола. Или, подумала Элия, пол ушел из-под ног.

— Да шевелись ты, жиряга! — Голос Бейкера едва прорывался сквозь рев помех. — Мешаешь же, мать твою! Втяни кишки в жопу — и вперед!

Седрик весело ухмыльнулся, он не выглядел особенно напуганным. И никогда не будет. А уж эта его всегдашняя ухмылочка…

Скорее всего, он придумывал максимально оскорбительный ответ. Изображение непрерывно дрожало, по нему плавали пятна голубоватой мути, поэтому Элия не рассмотрела в точности, что же произошло, просто в какой-то момент позади Седрика и Абеля открылась дверь, оттуда вылетели подушка, кресло, а затем — неизвестный мужчина. Согнувшись, почти на четвереньках, он врезался в противоположную стену коридора, упал, перекатился на спину и замер. Одежды на мужчине не было никакой.

— Кто это? — прохрипела Моала, все еще судорожно стискивающая Элию. Судя по всему, тем же вопросом задались и Седрик с Бейкером: они остановились, повернулись и уставились на незнакомца.

И Элия — тоже. Интересно все-таки получается. Первый СОРТ, посетивший Нил, был заминирован ядом. На втором откуда-то взялся безбилетный пассажир. И с какой бы это стати кому-то там захотелось прокатиться потихоньку на Нил?

Голубой туман.., мелкая рябь… Ну, вроде получше.

По всей видимости, они успели уже обсудить незваного гостя, теперь Бейкер гнал Седрика вперед — то есть в заднюю часть СОРТа, — в то время как Седрик хотел вернуться и помочь потерявшему сознание человеку.

Низенький, смуглый и волосатый. Такая грудь должна понравиться Моале, непроизвольно улыбнулась Элия. Грудь, но вряд ли все остальное, очень уж он костлявый, и ноги как спички. СОРТ трясло, плюгавый незнакомец скользил и перекатывался, иногда его тело взлетало над полом и снова шлепалось вниз, как подкинутый блин на сковородку.

Бейкер уже не кричал, а ревел. Седрик с явной неохотой повернулся, сделал шаг в направлении кормы, переместил руки, шагнул еще раз…

И все.

И тишина.

На экране — бессмысленное кружение серых снежинок.

— Нарушение связи, — сообщила Система.

Элия в голос, по-бабьи, взвыла; Моала подтащила ее к кровати, насильно усадила.

«При необходимости — практически на любое”. СОРТ обеспечит их всем необходимым, они будут жить — пока не помрут от старости. Или сойдут с ума. Запертые в аду. Да, но теперь-то их пятеро — если, конечно же, этот пятый выжил после ударов о стены и пол. Как долго проживут в СОРТе-четвертом пятеро? И откуда взялся этот безбилетник, кто он такой?

Элия переключилась на WSHB и встретилась взглядом с Франклином Фрэзером.

— ..Полученным от руководства Института, окно закрыто. Возросший уровень нестабильности не допускал дальнейшего использования струны.

Фрэзер тяжело вздохнул (а морда-то, мордато — ну прямо как на похоронах любимой тети!). За его спиной выросли четыре призрачные фигуры, кадр из утренней съемки: так вот они и стояли около СОРТа перед посадкой. Масленая, на все тридцать два зуба, улыбка Девлина, жеманная улыбочка Пандоры, ехидная усмешка Бейкера. А чуть не полуметром выше, словно встающее из-за горизонта солнце — детская, радостная, от уха до уха ухмылка Седрика Хаббарда.

— Короче говоря, четверо исследователей утеряны безвозвратно. Все вы и без меня знаете, что лопнувшую струну невозможно восстановить. Если даже произойдет такое чудо, что Нил будет обнаружен заново, к нему протянется совершенно другая струна, местное время контакта окажется совсем иным, на тысячи, миллионы лет отличным от того, в котором пропала четверка отважных исследователей. И даже если забыть о временных аномалиях, контакт может образоваться на любом удалении от теперешнего их местоположения, хоть в другом полушарии.

Скорбная пауза.

— Для всех сотрудников WSHB и для меня лично эта трагедия явилась…

— Дзинь!

Кто-то с мастер-кодом…

Ледяное лицо, ледяные глаза Агнес Хаббард:

— Вы уже знаете, что произошло?

— Мадам, я считаю своим долгом выразить свое глубочайшее сочувствие в связи с постигшей вас утратой.

Хаббард поджала губы. Ярко-васильковый костюм, чуть старомодный и — каким-то чудом — ультрасовременный, высокий, похожий на брыжи, кружевной воротник, изысканная, словно из снега вылепленная прическа.

На Тибре через пятьдесят шесть лет разве так я буду выглядеть? — грустно подумала Элия. Разве сумею я так сохраниться?

— Это было крайне прискорбно. Но с вашей, Ваше Высочество, точки зрения, еще более прискорбной является утрата заместителя директора Девлина, а также разведчика Бейкера, руководителя работ по организации колонии на Тибре.

— Что вы хотите…

Тонкие белые брови насмешливо поползли вверх:

— Неужели вы перепутали, по кому нужно скорбеть? К моему вящему, принцесса, сожалению, я вынуждена закрыть файл Тибра.

— Нет!

— Увы, да. Кандидатуру на пост заместителя директора подыскать очень и очень непросто. Бейкер же держал в своих руках организационную сторону дела. К тому времени, как мы во всем разберемся, составим новые планы, Тибр давным-давно исчезнет. Но вы не расстраивайтесь, когда-нибудь позднее, в этом году или в следующем, какой-нибудь другой мир…

— Четвертый мужчина — кто это был такой? Кратчайшая, еле ощутимая заминка.

— Какой еще четвертый мужчина?

— На СОРТе был четвертый мужчина. Одна женщина и четверо мужчин. Он вывалился в коридор, в самом конце, незадолго до прекращения связи, когда Седрик и Абель пробирались.., да, кстати, а что это им так спешно понадобилось на корме?

Пренебрежительное пожатие узких плеч:

— Там не могло быть никакого четвертого мужчины. Ваша ошибка легко объяснима, под конец изображение стало совершенно неразборчивым.

— Я его видела!

— Нет, не видели. Никакого четвертого мужчины не было. Вы достаточно знакомы с нашими правилами и должны знать, что экипаж СОРТа никогда не превышает технического предела, никогда! На борту СОРТа-четвертого не могло быть никакого пятого человека. Я не имею ни малейшего представления, почему Абель и Седрик покинули кабину — если, конечно, это не является очередной вашей фантазией.

А записи, конечно же, будут стерты — на случай, если кто-нибудь захочет проверить.

Элия отвесила Агнес Хаббард глубокий насмешливый поклон. Теперь уже никто и никогда не узнает, какие именно жуткие планы строила эта ледяная женщина относительно своего внука. Ясно одно: она знала про четвертого мужчину, она знает, зачем Седрик и Бейкер шли на корму.

Ох, Седрик-Седрик, ну кто же мог предвидеть такой кошмарный финал?

— Ваше Высочество, вы не могли бы приказать своим людям собираться, и как можно скорее? — ледяным голосом поинтересовалась Хаббард. — Вагон до Центра отправляется ровно через тридцать минут.

— Нет!

— Да! — На древних, как Ассиро-Вавилония, губах играла мстительная, торжествующая усмешка. — Переселение отменяется, Седрик пропал, а вы возвращаетесь в Банзарак.

Глава 18

Самп/Кейнсвилл, 9 — 10 апреля

То ли в сорок втором, то ли в сорок третьем году Уиллоби Хейстингз совершал поездку по Юго-Восточной Азии; составленная в недрах комиссариата ООН программа включала и визит к султану Банзарака. Совсем еще юный, совсем еще новичок на престоле, Кассан'ассан произвел на Генерального Секретаря самое благоприятное впечатление — далеко не ограничиваясь декоративными, конституцией предписанными функциями, он был настоящим правителем.

Как банзаракская культура представляла собой мешанину бесчисленных, позаимствованных у соседей элементов — христианства, ислама, буддизма, индуизма и даже примитивного шаманизма, — точно так же жители Банзарака вели свою родословную чуть ли не ото всех существующих на Земле рас. В среднем получалось нечто неопределенно-среднее, однако иногда из этого сложного расплава кристаллизовались фигуры совершенно необыкновенные; одной из таких фигур являлся сам Кассан'ассан, другой — его младшая сестра. Уже тогда, в двенадцать, не более, лет, принцесса Элия была настоящей красавицей — стройная и смуглая, с тяжелым водопадом иссиня-черных волос и глазами загадочными, как древние мистерии Востока, она резко выделялась на фоне своих — весьма симпатичных — сестер. Эта девочка, предсказал Хейстингз, будет разбивать сердца мужчин.

В данный момент ей хотелось разбивать им головы.

Мраморные ступени, высокая порфировая колоннада — парадный подъезд нового здания штаб-квартиры ООН, построенный под личным наблюдением Генерального Секретаря, выглядел весьма импозантно. Можно считать символичным, что все это великолепие располагалось внутри здания, подальше от кислотного дождя и прочих метеорологических неприятностей, то есть представляло собой чистейшей воды липу. Использовали подъезд исключительно при официальных приемах руководителей государств и правительств, однако сегодня Хейстингз решил, что молодость и красота заслуживают почета, во всяком случае не меньшего, чем политические цепкость и пронырливость. К крайнему, хотя и молчаливому неудовольствию протокольного отдела он объявил, что встретит принцессу именно на этих протертых тысячами президентских и премьерских ног ступенях.

Последние дни прошли в какой-то сплошной суматохе, возраст напоминал о себе все чаще и отчетливее, а потому, сказал Хейстингз, пара часов в обществе очаровательной девушки — именно то, что доктор прописал. Что гериатр прописал. Поддавшись слабости, он даже позволил себе опираться на трость — и очень пожалел об этом, глядя, как Элия быстро, совершенно не по-женски шагает через две ступеньки. Следом за ней поспешала свита, завершали же шествие здоровенные мужики в красных скафандрах — предоставленные Институтом охранники. Бородатый хаджи — политический, надо понимать, советник — намертво прилип к принцессе и что-то шепчет ей на ухо. Не иначе как умоляет идти помедленнее. А ей, похоже, плевать на все его предостережения.

Да, разбивательница сердец. Закрытый, плотно обтягивающий костюм, жемчужно-серая ткань переливается мелкой огненной рябью — рубиновой, ярко-синей и зеленой, как трава. Рискованный выбор, весьма рискованный — и оглушительный успех. Высокая и стройная, с неширокими бедрами и маленькой грудью, Элия выглядела совсем как мальчишка — только где же вы найдете мальчишку с такой гордой, лебединой шеей и осиной талией, мальчишку, брызжущего яростью и в то же самое время абсолютно уверенного в себе.

Хейстингз снисходительно улыбнулся, Агнес успела предупредить его о надвигающемся урагане.

Тучей мошкары вились операторы, снимающие незабываемый момент — , Генеральный Секретарь ООН сгибает свою закостеневшую спину и прикладывается губами к царственной ручке. Старость, приносящая дань уважения юности. Стройная красота принцессы и его старческая дряблость — Уиллоби понимал, как резко контрастируют они в кадре. Такая колоритная сцена непременно попадет в вечерний выпуск новостей — , все, что требуется этим кровопийцам.

Хейстингз не готовил речи заранее — сто, наверное, тысяч первая, она польется легко и свободно, как из птицы — песня. Из попугая. Он от всей души приветствовал принцессу — почетного представителя его величества султана Банзаракского. Бородатый в тюрбане протянул Элии лист бумаги на зачтение. Милостиво поклонившись, она приняла шпаргалку, скомкала ее одной рукой и швырнула к ногам автора. Так что же, этот прощелыга и есть причина ее озабоченности, или она только срывает на нем злость? Затем Элия заговорила, четко и ясно, на безукоризненном английском. В ее предельно краткой речи не было ничего лишнего, да и необходимого было, правду говоря, маловато.

Она находилась в состоянии предельного бешенства (почему?). Кроме того, она была очень юна. Хейстингз решил, что дальнейшее затягивание официальной церемонии чревато малоприятными последствиями. По пути, как можно было подумать, в зал для приемов он умело отделил Элию от сопровождающих и проводил ее в небольшой приватный кабинет. Мелькнула и тут же исчезла небритая разъяренная рожа одного из охранников; дверь закрылась.

Сколько помнил Хейстингз, члены правящего семейства Банзарака проявляли религиозность исключительно при общении со своими подданными, в жизни же частной они были скорее агностиками.

— Я не оскорблю Ваше Высочество, предложив вам рюмку хереса?

Пользовались этим маленьким, уютно обставленным кабинетом хорошо если раз в месяц, однако умело организованный беспорядок придавал ему обжитой, почти домашний вид, создавал доверительную атмосферу. И ни один из разбросанных повсюду документов не имел ровно никакого значения.

Элия закончила изучать обстановку и глубоко вздохнула:

— Херес будет очень кстати.

— Что-нибудь еще?

— Ответы на несколько вопросов.

— Все, что будет в моих силах.

Вон какая скептическая улыбка, сразу видно, что ни одному моему слову не верит. А чего бы еще ожидать? После недавнего-то общения с Агнес.

Хейстингз усадил Элию, разлил херес и только после этого опустился в огромное, очень мягкое кресло, несколько скрадывающее его непомерный рост.

— За ваше здоровье, — провозгласил он, поднимая рюмку, — а также за здоровье вашего брата и его семьи.

Они пригубили вино. Элия смотрела на собеседника как фехтовальщик, вооруженный самой настоящей, боевой саблей. Хейстингз улыбнулся. Он любил хорошеньких девушек.

— Так что, первый вопрос? Нет, начну я. Вы хорошо доехали?

— Нет. Это был какой-то зверинец. Хищно оскалившиеся зубы Элии поневоле заставляли вспомнить легенду о том, что в ее генеалогическом древе имеются, всего несколькими ветвями выше

, самые настоящие каннибалы. Ну да, не могли же возвращающиеся из Кейнсвилла репортеры обойти своим вниманием прекрасную принцессу.

— Ну, теперь ваша очередь, — расхохотался Хейстингз.

— Почему, — пристально взглянула на него Элия, — вы не носите траур по своему внуку?

— Ох, мадам, из-под ваших ноготков сразу же брызжет кровь.

— Так неужели эта кровь жиже, чем водица?

— Ваше владение английской идиоматикой вызывает у меня искреннюю зависть.

— Ваше умение увиливать от прямых ответов вызывает у меня зависть не менее искреннюю.

Хейстингз сделал неторопливый глоток из рюмки. Детская агрессивность этого допроса с пристрастием искренне его забавляла.

— Безвременная кончина любого человека — трагедия, всегда и везде, однако я не хотел бы лицемерить, изображая какую-то особую жалость к этому молодому человеку. Подумайте сами, всего два дня назад я даже не подозревал о его существовании. Наша единственная встреча продолжалась менее часа. А вы — он стал вам другом?

— Любовником.

Надежда Элии смутить Уиллоби Хейстингза была заранее обречена на провал — он потерял последние остатки былой способности смущаться задолго до рождения этой юной тигрицы. А шустро все-таки действовал внучек. Или не он, а она? На мгновение Хейстингз ощутил укол зависти, страстно захотелось невозможного — снова стать девятнадцатилетним олухом и пробраться в постель очаровательной собеседницы.

Замечательное для ее возраста самообладание, но это уж — черта семейная. За последние двадцать пять лет Хейстингз перезнакомился чуть ли не со всеми банзаракскими принцами и принцессами, делавшими в Сампе остановку по дороге в Кейнсвилл, к новым мирам; он узнавал в Элии ту же врожденную, неискоренимую самоуверенность — да и как тут не сшибать носом лампочки, если воспитали тебя в сознании собственной исключительности, если стезю твою направляет буддхи, перст Божий?

Были, правда, и исключения. Не понимая в точности, чего же хочет внутренний голос, впервые в жизни столкнувшись с неведомым, некоторые из юных аристократов откровенно пугались. Двумя днями раньше, на пресс-конференции, Элия также выглядела не лучшим образом, теперь же страх исчез без следа. Увидела, значит, прямой путь — с ними всегда так.

— А вы уверены, — невинно поинтересовалась Элия, — что Седрик погиб?

Хейстингз ни на секунду не допускал обратного — и не стал скрывать своего удивления.

— Мне и в голову… Вы что же, думаете, что Институт способен восстановить лопнувшую струну? Но они всегда отрицали…

— Нет. — Элия энергично встряхнула головой, осыпав свои плечи и грудь потоком сверкающих павлиньих перьев. — Нет, я же знакома с теорией. Прямая струна — это только первое приближение. На практике ее искривляют гравитационные неоднородности, примерно так же, как они искривляют луч света. Перемещаются неоднородности — перемещается и струна. Она извивается, и кто же там знает, какое именно измерение нужно подстраивать, не говоря уж о том…

Элия улыбнулась и — впервые за это время — стала выглядеть на свои девятнадцать лет.

— Извините, господин Генеральный Секретарь. Кас все время шпыняет меня за склонность к поучениям. Короче говоря, если контакт утрачен, он утрачен. Однако разрыв можно симулировать. Стабилизировать струну трудно, дестабилизировать — проще простого. Так что нельзя исключить, что сохранилась возможность открыть окно на Нил, точно по расписанию, через четверо суток.

— Клянусь чем угодно, мадам, — развел руками Хейстингз, — что мне ровно ничего об этом не известно. Агнес редко посвящает меня в свои планы. Практически никогда. Этот разведчик — именно он, кажется, должен был возглавить колонизацию вашей планеты?

— Да.

— Тогда можно понять, зачем Агнес решила симулировать его гибель.

— Но вот с остальными так просто не получается. Чуть пониже левой груди Элии на жемчужной ткани равномерно пульсировало фиолетовое пятнышко.

— Да. Можно, правда, предположить, что Агнес решила отправить Седрика вместе с вами. Он же теперь всемирная знаменитость, чье исчезновение неизбежно заметят.

— Не было у нее таких намерений. Фиолетовое пятнышко забилось чаще. Хейстингз молчал.

— К тому же, — добавила Элия, — через четыре дня меня не будет в этом мире, я даже не узнаю, вернулся он или нет.

— А Девлин Грант? — пожал плечами Хейстингз. — Амбиции этого типа общеизвестны, он метит в наследники Агнес. Вернувшись — пусть даже и тайно — на Землю, разве станет он держаться в тени? А доктор Экклес? Она сразу рванется в телевизионную студию, тут-то всем секретам и конец.

— Да.

Элия глубоко вздохнула и отвела глаза. Как же это, спрашивается, сумел Седрик завоевать ее привязанность?

И какой вообще мужчина может надеяться на долгосрочную связь с этой пантерой? Она никогда не потерпит подчиненного положения — и даже наоборот, будет инстинктивно стремиться к господству. Мало кто способен сравниться с ней в умственном отношении, а тут еще необыкновенная красота и сила духа. Ну и что же тогда? Подобрать какого-нибудь бесхребетного слюнтяя и вытирать об него ноги? Хейстингз повидал за свою жизнь многих сильных женщин, допустивших подобную ошибку, — и очень надеялся, что принцесса окажется умнее. И как же трудно будет Элии встретить человека, достаточно крепкого, чтобы не сгореть в ее пламени. Странно, очень странно, что такое могла она найти в Седрике? Ну, разве что рост, а тогда это не связь, а легкое развлечение. Не любовники, а товарищи по веселым играм.

— Ваше Высочество, я не думал, да и сейчас не думаю, что несчастный случай был симулирован. От Агнес, конечно же, можно ожидать чего угодно, однако это конкретное мошенничество… Я не понимаю, как можно было его осуществить, и самое главное — я не понимаю, что она тут выигрывает.

— На борту СОРТа был лишний человек, пятый, мужчина.

— Каким образом.., я был очень занят и не смотрел в это время телевизор. Вы абсолютно уверены?

— Да, — кивнула Элия, — а по телевизору вы все равно ничего бы не увидели. Я имела временный ранг, Система ошиблась и показала почетной гостье несколько больше, чем следовало бы.

Она слегка пошевелилась; фиолетовая пульсация под левой грудью исчезла.. Ткань, вероятно, ослабла.

Лишний человек? Элия ждала — ждала, пока Хейстингз уловит ход ее мыслей. Сколько уже лет не приходилось ему думать вровень с личностью такой молодой, острой — и непредсказуемой. Слишком он для этого стар. А последние дни — они могли сломать кого угодно.

— Насколько я понимаю, в Кейнсвилле есть — или был — некий никому не известный убийца?

— А также шпион, продавший диск Пандоре Экклес. Разные, скорее всего, люди, но даже тут ни в чем нельзя быть уверенным.

Умозаключение, к которому пришел бы кто угодно — было бы время. Нехитрое замечание мало свидетельствует об умственных способностях этой пумы, но вот то, как оно сделано… Хейстингзу никогда не хватало терпения на глупых женщин — или на женщин, притворяющихся глупыми, или на мужчин, которым нравятся подобные особы.

— Казнь? — Он скептически покачал головой. — Вы так думаете? Если гибель предыдущего экипажа — результат убийства, то Фиш уже знает преступника, в этом нет никаких сомнений. Они с Агнес вполне способны вышвырнуть негодяя на первую попавшуюся планету; я вполне уверен, что они поступали так в прошлом не раз и не два. Никакая скрупулезность не помешает им взять отправление правосудия в собственные руки.

— Но не в том случае, когда на борту находятся еще четверо?

Было видно, что Элия хочет в это поверить, хочет, чтобы Хейстингз ее убедил.

— Ни в коем случае. Да, Экклес купила секрет Института, но ведь это — ее работа. Агнес мстительна — но не настолько, чтобы убить человека за подобный поступок. А вот предатель, продавший диск, не может рассчитывать ни на какое снисхождение. Девлин амбициозен свыше всякой меры, но ведь она может попросту вышвырнуть его из Института в любой день и час. А уж двое молодых парней… Нет, Ваше Высочество, я ума не приложу, откуда там взялся лишний человек, и все равно уверен, что ваши подозрения заходят слишком уж далеко.

Элия снова вздохнула и поднесла к губам рюмку.

— Если я не ошибаюсь, — добавил Хейстингз, — разрывы струны непредсказуемы.

Элия кивнула, не поднимая на Генерального Секретаря глаз. Что ж, даже для него смерть знакомого человека неизменно была потрясением, а ведь к старости приходит умение мириться с такими вещами. Элия молода, она отчаянно цепляется за любую, самую невероятную надежду. Лучше уж сменить тему разговора.

— Вы ворвались сюда с обиженным, даже оскорбленным видом.

— Да, вы правы.

— Почему?

Элия пожала плечами:

— Извела меня вся эта идиотская таинственность! Да нет, — она подняла глаза — и вдруг улыбнулась одной из тех улыбок, которые в далеком прошлом создавали и разрушали царства, — больше всего я злюсь на себя, что была такой дурой. Ведь только на полпути в Самп я наконец сообразила, с чего это меня засунули в клетку с макаками и вышвырнули из Кейнсвилла. Агнес Хаббард врала мне без зазрения совести, а я, дура, ей верила.

Хейстингз сочувственно хмыкнул, ему страстно хотелось, чтобы эта улыбка продержалась как можно дольше.

— Обычная ее манера, особенно в обращении с людьми, способными угадать правду самостоятельно.

— Я, конечно же, виновата — явилась без приглашения на ее пресс-конференцию, но ведь что она теперь делает? Объявила мне, что высадка на Тибр отменяется, а я возвращаюсь в Банзарак!

— Вот же стерва, — охотно поддакнул Хейстингз, вспоминая недавний звонок Агнес. И как же она — ну стерва и есть! — веселилась, взваливая на него распутывание этого клубка. — Ну и когда же туман рассеялся?

— Слишком поздно! — На смуглом лице — еще одна волшебная улыбка. — Сразу нужно было понять — если бы нильская экспедиция действительно угрожала колонизации Тибра, я бы почувствовала это при первом о ней упоминании. К сожалению, я слышу только голос буддхи, но не его молчание. Джетро — ведь даже и этот придурок знал! Он имел наглость заявить мне, что я должна явиться сюда и произнести речь, а я так ничего и не сообразила. — Вот, значит, что оскорбляет принцессу больше всего — мелкий прихвостень видел все заранее, а она — нет. — В конце концов, какой-то вопрос одного из репортеров довел меня до окончательного бешенства, и я задумалась, с какой это стати меня засунули в этот бродячий цирк?..

Элия сокрушенно покачала головой и допила херес.

— Моя собственная оплошность — вылезла в Кейнсвилле на всеобщее обозрение. Вот и приходится изображать не менее публичный отъезд.

— К моему счастью, — кивнул Хейстингз. — Мы приглашаем вас на небольшой — человек пятьдесят или около того — ленч. Затем, на встрече с председателем Комитета по беженцам, вы зачитаете адрес, опишете в общих чертах колоссальную работу в этой области, проводимую крохотным Банзараком, ну а уж вечером — настоящий, серьезный прием.

Элия громко застонала:

— А может, сговоримся по-другому? Пусть меня подвергнут публичной порке, и дело с концом.

— Вы появились в самый подходящий момент. Эти обязанности лежали на некоем южноамериканском вице-президенте, но он неожиданно вышел из строя. Мы очень благодарны судьбе — и вам.

— Надеюсь, — улыбнулась Элия, — с ним ничего серьезного?

— Вы путаете меня с доктором Фишем. Нет, у господина вице-президента всего лишь острая лихорадка. Связанная с некой блондинкой. Я бы назвал его болезнь “белая горячка”, но это выражение безнадежно скомпрометировано.

— А затем я отправлюсь в Кейнсвилл. Когда?

— Сегодня, примерно в полночь. Прибудете около четырех ночи. Вам налить еще?

Первая рюмка заметно улучшила настроение принцессы — а может, дело тут не в хересе, а в блестящем собеседнике?

— Нет, — покачала головой Элия. — Нам следует вернуться к миру, а то еще немного — и ваша репутация погибнет безвозвратно.

— Возможно. Но я этого не боюсь — губите все, что хотите.

Огромные миндалевидные глаза блеснули — отсвет луны в таинственных, затерянных в джунглях озерах — и снова стали серьезными.

— Можно последний вопрос?

— Конечно.

— Даже два, но взаимосвязанных. Первый: зачем Агнес Хаббард выкинула на пресс-конференции этот идиотский номер с Седриком? По мнению Экклес, она собиралась объявить что-то совсем другое, а затем передумала. Но на Ниле нет никакой разумной жизни — так ведь?

— Насколько известно мне — нет.

— Тогда объяснение Экклес не годится. Это было не изменение, а исполнение плана!

— А второй?

— Там, после пресс-конференции, вы сказали, что она сошла с ума. Агнес Хаббард вас буквально нокаутировала. А сегодня вы снова веселенький, свежий, как огурчик, и даже выполняете ее поручения. Вы не могли бы мне это объяснить?

— Это — секрет и, к сожалению, не мой. Глаза Элии сверкнули:

— Насколько я помню, мне доверен секрет гораздо больший.

Тоже верно! К тому же Хейстингз не давал Агнес никаких обещаний хранить тайну — и очень хотел вызвать на лице банзаракской принцессы еще несколько волшебных улыбок.

— Вы можете угадать все сами — так же, как и я. Я знаю Агнес очень давно. Ее хитрость не знает предела. Всегда и во всем она гоняется минимум за двумя зайцами. Думаю, вы и сами успели это понять. Она продемонстрировала бессмысленное, иррациональное поведение, а это — лучший способ сбить с толку всех аналитиков, все программы стратегического анализа. Не зря же хороший игрок в покер время от времени позволяет поймать себя на блефе — в будущем это окупится сторицей. В тот раз она провела даже меня. Кроме того, она выставила всех звезд телеэкрана полными идиотами. Результат: следующая их атака будет списана на злость и обиду.

— Я думала об этих моментах. Они никак не оправдывают риска.

Вряд ли Хейстингз потерпел бы такой тон от кого-либо другого, а не от ослепительной красавицы Элии.

— Не оправдывают? Да, конечно. К возвращению сюда я уже знал ответ. Какие вопросы пришли вам на ум, когда Агнес выкинула, выражаясь вашими словами, этот идиотский номер?

Между двумя пушистыми, идеальной формы бровями возникла задумчивая морщинка:

— Кто это такой? Зачем она это сделала? Хейстингз молчал.

— Откуда она его вытащила… Хейстингз молчал. Царственные глаза расширились:

— Питомник!

— Совершенно верно, — кивнул Хейстингз. — Пересадка органов — грязное, отвратительное дело, во всяком случае — в существующей сейчас форме. Наиболее безопасна автотрансплантация — пересадка органа, взятого у клонированной копии реципиента. Подобные операции запрещены, проводятся тайно, но тайна эта известна. Цены умопомрачительные, причем основная часть расходов приходится на подпольное выращивание ребенка до взрослого состояния. Ребенок — не эмбрион, он в колбе развиваться не может. Эти живодеры хотят получить тело. А в теле неизбежно есть мозг. А в мозгу — личность. Чудовищно! Огромный отвратительный бизнес.

— Почему же тогда этот бизнес существует? Почему его не разоблачат и не уничтожат?

— Потому что это — прерогатива богатых и сильных, Пандоры Экклес и иже с ней. Их мелкие прихлебатели знают правду и не столько негодуют, сколько завидуют — будь у них деньги, они занялись бы тем же самым.

— И Агнес пригрозила вытащить правду на белый свет! Так, значит, это был шантаж!

— Вот видите, как все просто! — улыбнулся Хейстингз, ставя пустую рюмку на заваленный бумагами стол. — Наглый, откровенный шантаж на глазах у сотен миллионов зрителей! До сих пор ни один влиятельный — по-настоящему влиятельный — человек не брался за борьбу с незаконными трансплантациями, только это и позволяет им оставаться тайной. А возможности Агнес безграничны. Лично я понял ситуацию уже по пути в Самп, когда всем вдруг захотелось со мной поговорить. Как выражались во времена моей молодости, телефон звонил без умолку. Знакомые — я использую этот термин в самом широком смысле, — знакомые, с которыми я за десять лет словом не перекинулся, наперебой — и напрямую — пытались узнать у меня цену. Нет никаких сомнений, что Агнес пользовалась еще большей популярностью.

Был тут, конечно же, и еще один важный фактор, фактор, опять же связанный с безграничной властью Агнес Хаббард, однако девочка не успела еще о нем задуматься.

— Ну а как повели себя эти мелкие прихлебатели?

— Они не рисковали вывести тайну на свет, ограничиваясь отдельными туманными намеками в репортажах о пресс-конференции. “Никому прежде не известный внук Уиллоби Хейстингза, воспитанный, насколько можно понять, на уединенном, строго охраняемом ранчо…” и так далее.

— А ваша первоначальная реакция… Хаббард ее предвидела? Она вызвала вас, чтобы продемонстрировать эту реакцию всему миру?

— Да, — смущенно кивнул Хейстингз. — В первый момент я тоже попался на удочку. А если уж я поверил, что Седрик — моя клонированная копия, какие могли быть сомнения у остальных? Агнес не знает угрызений совести, она пользуется людьми, как вещами. Даже мной. Особенно мной.

— Понятно, — кивнула Элия; на этот раз улыбка принцессы казалась какой-то отстраненной. — Когда примитивные взятки перестали действовать, вы пригрозили большим погромом. Вы — то есть Агнес и вы. — Ее лицо потемнело. Загадочные восточные глаза прожигали Хейстингза насквозь. — И все закончится полюбовно: ваша парочка сохранит власть, а питомники — свой прибыльный бизнес.

— Посмотрим, — пожал плечами Хейстингз. — Проблема, как говорят дипломаты, находится в стадии предварительного обсуждения.

Он иронически хмыкнул и подался вперед, намереваясь встать.

— Я не совсем улавливаю разницу, мистер Генеральный Секретарь. — В глазах Элии сверкала ярость, питаемая долгими веками абсолютной монархии. — Продлить собственную жизнь ценой чужих юных жизней — зло абсолютное, вы сами так сказали. А продлить, той же самой ценой, свое пребывание у власти — разве это этичнее?

Да, в девятнадцать лет все это просто и очевидно! Хейстингз встал, изо всех сил стараясь не показать, как страдальчески дрожат его протезы.

— Мне нечего добавить к сказанному, Ваше Высочество. Игра продолжается. Когда-нибудь вы узнаете больше.

Она отнюдь не собиралась.., но тут острый, как толедский клинок, разум Элии проник в истину — в очередной слой многогранной, как жизнь, истины — и вся ее ярость исчезла.

— Но это же не все! Так бы ничего не получилось, разве что… Ведь это же не все, правда?

— Позвольте, Ваше Высочество, сопроводить вас на ленч, — галантно предложил Хейстингз.

***

Ленч, сопровождающийся неизбежными речами, снимали со всех сторон еще более неизбежные репортеры.

На встрече с председателем Комитета по беженцам Элия зачитала текст, сочиненный компьютером, а потому — запредельно занудный.

Вечером состоялся грандиозный прием, на котором крутилось совсем уже невероятное количество репортеров. Неизвестно откуда появился слух, что программа мирового турне принцессы расширена за счет Латинской Америки — и все это для того, чтобы скрыть существование каких бы то ни было связей между Банзараком и Кейнсвиялом.

***

Вертолет, забравший Элию, летел в составе эскадрильи из шести машин. По пути эскадрилья непрерывно меняла строй. Глухое, безлюдное место, строго охраняемая взлетная полоса. Здесь Элия поднялась на борт загадочного, без всяких опознавательных знаков, самолета — в компании Моалы, двух безликих прихлебателей и Джетро. После смерти Седрика, главного своего соперника, доктор Джар воспрянул духом и возобновил прерванное было ухаживание.

Через час полета прямо по курсу затрепетало северное сияние; постепенно призрачные сполохи заполнили все небо. Глубокой ночью, после необычайно сложной, словно проложенной в путанице городских кварталов, посадочной глиссады, самолет опустился на бетонку аэропорта, не известного ни одной из транспортных компаний мира.

Размеры сооружения потрясали, однако Элия тут же вспомнила — тем же, что и она, путем в Кейнсвилл прибывают тысячи, сотни тысяч людей. Прибывают не размеренно, месяц за месяцем, летом и зимой, а короткими, судорожными всплесками, после которых аэропорт надолго замирает. Если все будет хорошо, вскоре начнется новый ход лосося. Лосось? Лемминги? Саранча?

Пчелы! Пересадка пчел в новый улей! А она — пчелиная матка, возглавляющая очередной рой.

Институт не был бы Институтом, не позаботься он и здесь о безопасности. Несмотря на удаленное положение аэропорта и поздний час, самолет подцепили к буксировщику, оттащили в ангар, заперли ворота и только затем приступили к разгрузке. Ослепительный свет дуговых фонарей заставил Элию болезненно сощуриться. Спустившись по трапу, она увидела перед собой группу встречающих, возглавляемую — ну как же без него! — доктором Фишем. Все остальные члены группы выглядели так, словно только что вылезли из постели. Доктор Фиш выглядел так, словно только что вылез из могилы. Прошептав несколько вежливых вопросов типа хорошо-ли-вы-долетели, он — почти беззвучно — представил Элии долговязого, немолодого и мрачноватого разведчика — Патрика О'Брайена.

— После вчерашней трагедии разведчику О'Брайену, мадам, поручено взять на себя прошлые обязанности Бейкера. Обязанности доктора Девлина временно исполняются директором.

О'Брайен пожал Элии руку и вроде как поклонился. Или это была иллюзия, вызванная его сутулостью и слепящим светом?

— Времени очень мало, Ваше Высочество.

— Очень мало.

— Тогда я быстро введу вас в курс дела. — О'Брайен говорил сухим, деловым тоном. — В списке осталось два не осмотренных вами мира. Кинто уже изучен долговременной экспедицией. Как и в случае Ориноко, результаты вызывают тревогу. Планетный материал сильно подавляет размножение и развитие дрозофил. Причина еще не выяснена.

Дрозофиле — и той там плохо, так что же говорить о пчелиной матке? Мысли шевелились в голове Элии медленно и тупо, как толстые, перекормленные карпы в пруду. Господи, сказал один из карпов, как же я устала!

— Аск откроется во второй половине дня. Это будет всего лишь второе окно, так что рассказывать пока нечего. В тот раз на планете остался робби; программа дальнейших исследований будет сильно зависеть от его данных.

Элия кивнула. Ну неужели нельзя было найти место для разговора получше, чем этот огромный, гулкий, залитый слепящим светом сарай? Да и как можно заниматься чем-то серьезным глухой ночью, в окружении десятка усталых людей, только и мечтающих, что добраться до кровати?

— А Тибр?

— Тибр откроется завтра, ранним утром. Изучим доклад экспедиции, тогда и будем решать, что делать дальше.

Промозглая ночная сырость проникала до самых костей, Элию била зябкая дрожь. “Будем решать…” Говоря попросту, пройдут сутки с небольшим, и я должна буду принять окончательное решение. А откуда я возьму абсолютную уверенность? Попросить еще три дня, до следующего окна? А чем это поможет? Если все анализы и наблюдения подтвердят безопасность Тибра, если буддхи останется при прежнем своем мнении, если Агнес Хаббард повернется ко мне и спросит: “Ну так что?»

Ну так что?

— Я хочу спать, — решительно заявила Элия и направилась к ждущим пассажиров тележкам; следом за ней потянулись Джетро со своими помощниками и Моала, все мрачные, угрюмые, еле живые от усталости.

Возвращение в купол Коламбус напоминало похоронную процессию — за все время пути не было сказано ни слова. Элия мечтала добраться до номера, рухнуть на кровать, уснуть — и была несказанно удивлена, когда ноги ее, словно по своей собственной воле, направились в кафе. Здесь она выпила, одну за другой, три чашки крепчайшего черного кофе.

Кофе? В пятом часу утра? Да ты, подруга, совсем сбрендила, спать тебе нужно, а не кофе пить, — укоряла себя Элия, заказывая четвертую чашку.

— А можно я пойду спать? — спросила Моала; красные от усталости глаза служанки каждую секунду пытались закрыться.

— Конечно! — воскликнула Элия, злясь на себя за эгоизм и невнимательность. Моала улыбнулась, встала и направилась, еле таща ноги, к спиралатору.

Вместе с ней ушла и парочка безгласных, безымянных прихлебателей; Элия осталась в обществе его лягушачьего высочества доктора Джетро Джара.

Странное дело, этот поганец совсем не выглядел усталым. В его усах запуталась наглая, довольная ухмылка. Руку Элии накрыла холодная липкая лапка.

— Элия, дорогая!

— Да, доктор Джар?

— Ну зачем же такая официальность? — улыбнулся Джетро. — В интимной обстановке, один на один, вы смело можете называть меня по имени. Я прекрасно понимаю, что достойная всяческого сожаления гибель вашего молодого друга была для вас огромным ударом. Вы знаете, что я всегда к вашим услугам, и если есть хоть что-нибудь, чем я…

К счастью для себя, Джетро не был окончательно туп и обладал некоторой наблюдательностью; заметив, как потемнело лицо Элии, он поспешно смолк. Доведи господин министр эту речь до прямого — как несколько дней назад — предложения своих услуг, дело неизбежно закончилось бы тяжелыми физическими повреждениями.

— Я разрешаю вам удалиться, доктор Джар.

Темные, маслянистые глаза опасно вспыхнули, затем Джетро встал и мрачно поплелся прочь.

Оставшись наконец в одиночестве, Элия поднесла чашку ко рту и тут же со злостью ее отставила; по-голубоватому пластику стола побежали темно-коричневые ручейки.

Хватит кофе! Кофе ей больше не нужен! Элия зарыла лицо в ладони. Жуткий, нечеловечески кошмарный день. Одна, хоть и небольшая, радость — у нее почти не было времени думать о Седрике. Боже всемилостивый, это надо же человеку попасть в такой переплет! Заперт, посреди ада кромешного, в одной камере с Девлином и этой ужасной бабой, Пандорой Экклес!

Но почему же молчала интуиция? Ну да, конечно, она ведь никогда не интересуется другими людьми. Вот если бы опасность угрожала самой Элии, тут бы без сатори дело не обошлось. Седрика больше нет. Элия цинично использовала его в своих интересах — ну, не она сама, а буддхи, — но теперь неожиданно оказалось, что он вызывал у нее какое-то новое, незнакомое чувство. Любовь, наверное, — или хотя бы первый проблеск любви. Сам-то он, Седрик, с готовностью предлагал ей всю свою любовь, только бери. А любовь — вещь сильная и опасная, дотронешься — и тут же прилип.

Неужели же тогда Седрик не имел никакого значения? Седрик, почти любовник и — вполне возможно — будущий напарник? В новом, необжитом мире его навыки, его отвага — да и просто его рост — могли бы оказаться неоценимо важными. Из него вышел бы великолепный защитник — умелый и беззаветно преданный. Если Седрику предстояло погибнуть на Ниле, почему же я не получила предупреждения, не спасла его? Ведь это было бы к вящей моей выгоде.

А может быть, Агнес Хаббард, имевшая для внука совсем иные планы, ни в коем случае, ни под каким видом не отпустила бы его на Тибр? В таком случае Седрик превращался для буддхи в пустое место, в абсолютно бесполезное существо. Элия пожала плечами и допила последние капли кофе.

И вообще, это знаменитое буддхи совсем мышей не ловит. Даже ведь не пошевелилось, когда Агнес Хаббард отсылала меня домой, в Банзарак, — и это после многовековых тренировок с веревками и кобрами.

Нет, так все-таки нечестно. Буддхи ни на секунду не обманулось этой ложью — так к чему же тогда было ему поднимать крик, насылать на меня сатори? Элия встала. Ноги сами привели ее к идущему вверх спиралатору.

А что же там, на самом верху, спросила она Бейкера в первый день. Теперь откуда-то возникло почти непреодолимое желание разобраться с этим вопросом самостоятельно.

Выйти на своем этаже, запереться в номере, рухнуть на кровать и уснуть? Долгожданная дверь появилась, ушла вниз, исчезла. Кофе возвращало Элии жизнь, ее сердце билось теперь чаще, сильнее и ровнее. Она чувствовала себя легкой, как перышко, как воздушный шарик, поднимающийся все выше и выше. Кружится голова? Ничего страшного, это от возбуждения.

Буддхи ни на секунду не обманулось этой ложью.

Буддхи ни на секунду не обманулось этой ложью!

Элия никак не думала, что в куполе столько уровней, мимо проскальзывали одна тускло освещенная дверь за другой. (Ну конечно же — тускло, ведь сейчас ночь, все порядочные люди давно спят.) Затем цилиндрическая стальная стена исчезла, ступеньки побежали плоско, вровень с полом; дальний конец движущейся дорожки скрывался в центральной колонне — именно так и говорил Бейкер. Элия шагнула в сторону, на неподвижные стальные плиты.

Круглый, совсем маленький зал, опоясанный пронумерованными дверями. Сердце Элии отчаянно колотилось; странная, из паха исходящая теплота лесным пожаром сжигала тело. Дверь, еще дверь, еще, еще.., эта!

Не заперта.

В комнате было темно, он спал.

Темнота не мешала Элии знать. Ее сердце рвалось наружу, ломало ребра. Она дрожала лихорадочным желанием. Не успев еще закрыть дверь, она потянула язычок молнии. Она дошла до кровати, ни разу не споткнувшись, и успела по пути раздеться.

Любая женщина десять раз подумала бы, прежде чем лечь — голой — в незнакомую кровать. Но не Элия. Она знала, чье ровное дыхание доносится с этой кровати. Она почти всхлипывала от счастья — возбуждения — и желания.

Он все-таки важен для нее! Важен! Нужен! Да!

Глава 19

Кейнсвилл, 10 апреля

День прошел из рук вон плохо, за что ни возьмешься — все шло наперекосяк, ни одной, хоть самой малой, радости, сплошная злость и тоска. А раз так, сказал себе Седрик Д. Хаббард, попробуем хотя бы отоспаться. Хоть чуть-чуть компенсировать прошлый недосып. Седрик лег рано, возможно, именно поэтому он спал чутко. Спал — это точно, ведь он видел сон, а во сне видел Элию, и она обнимала его и целовала. А потом оказалось, что это уже не сон, а и вправду Элия, и он снова был сверху, и снова… Господи, да бывает же так хорошо!

— А ты точно знаешь, что ты не сон? — промычал Седрик через несколько минут.

— Не веришь — так потрогай.

— Ты теплая, мягкая, прямо как во сне.

— Во сне? А такое, что только что с тобой было, такое во сне бывает?

— Конечно. Откуда я знаю, что это — не поллюции… Ой!

Нет, Элия — не сон. Сны не щиплются. И все равно она была сном. Только что была, а теперь — не сон. Седрик даже не успел до конца проснуться, но он был готов заранее — потому что видел ее во сне. Он очень надеялся, что не был в полусне слишком уж грубым, а то вот слезы у нее капают. Он спал, а потом вдруг оказалось, что она здесь, по-взаправдашнему. А может, думал он, я даже установил сейчас какой-нибудь такой мировой рекорд, что все так скоро. Понятное дело, мужчина не должен торопиться и должен заботливо относиться к партнерше, но это ж — когда не спишь, а я же почти и проснуться не успел. Вот в будущем — в будущем я буду и внимательным, и заботливым. И все равно — как же это здорово вот так вот проснуться!

— А я не сделал тебе больно?

— Для тех, кто не понял, повторяю в третий раз: нет, милый, ты не сделал мне больно. Я бы очень хотела, чтобы всегда было так хорошо. Ты же слышал меня. Я же ничуть не притворялась, клянусь чем угодно.

Здорово!

— Ты правду говоришь? — Седрик вздохнул и слегка переместил ладони. — Я был уже готов.

— Я тоже. А теперь — рассказывай. Требование было обращено к левому соску Седрика.

— Рассказывать? Что рассказывать?

— Как это вышло, что ты здесь, а не на Ниле, в той четырехместной душегубке?

— Я не хочу сейчас об этом… 0-е-ей!

— Ты расскажешь мне все, все — или подвергнешься серьезному членовредительству.

— Отпусти!.. Нет, — торопливо поправился Седрик, — не отпускай, только перестань сдавливать. Ладно, сдаюсь. Так вот, все это было жульничество, липа. Никакая там струна у них не лопалась. Эйб говорит, что всего-то и надо, что подкрутить пару ручек, и окно становится нестабильным, ну точно как перед разрывом струны.

— Я видела, как вы с Абелем шли на корму. И еще я видела человека, в том же самом коридоре.

— Видела, говоришь? — буркнул Седрик. — Сколько же еще людей это видело? А история эта поганая. — Он слегка поежился. — Даже говорить не хочется.

— Все равно я хочу ее знать.

— Понимаешь, Эйб предупредил меня заранее, еще до прихода журналистов. Я, говорит, подам тебе знак, вот такой, и тогда делай все, как я скажу, и чтобы не спрашивать ничего и не спорить. Ладно, говорю я, заметано. Знаешь, а странное дело, я же ему верю. Тебе я, конечно же, тоже верю, но никому больше. Это, значит, в Кейнсвилле.

— Весьма разумно.

Седрик попытался поцеловать Элию, но она сказала ему, вот расскажешь до конца, тогда посмотрим, и он решил не растягивать особенно рассказ, свернуть его как-нибудь поскорее.

— Ладно, я тогда вкратце. А вообще, когда Абель не выкобенивается и языком не чешет, он очень даже ничего… Так вот, мы были уже на полпути к точке, когда Девлин начал вдруг жутко ругаться и развернулся, и погнал назад, к контакту. На радаре показалась нестабильность. Вот ты, ты знала раньше, что на радаре и окно видно? А я не знал. Но мне было видно, через голову Пандоры, я увидел, как картинка ну вроде как корежится. Приплясывает и извивается. А как погнал он назад, машину стало жутко бросать.

— Я видела.

А я-то и не думал, что на нас смотрят. А мог бы и подумать. А может, и сейчас смотрят, в инфракрасных каких-нибудь лучах, как лежу я в кровати, с самой красивой в мире девушкой, и ее волосы растеклись по моему тощему пузу. Вот пусть и смотрят, и сдохнут от зависти!

— Чего ты молчишь? Рассказывай дальше.

— А? — (Рассказывай, рассказывай — будто нету для губ более интересных занятий.) — И тогда Абель тронул меня за плечо и мотнул головой. Мы отстегнулись и пошли, цепляясь за все, за что только можно, на корму. Прогулочка получалась еще та, а он не говорил, зачем это все.

— А потом из двери вывалился человек.

— Ага. Он был совсем без всего. Лежал, наверное, на койке, а потом его выкинуло. Когда я увидел его, он был уже в полном отрубе — головой, наверное, шваркнулся.

— Так кто это был такой?

— Эйб сказал мне, что Уилкинс, и имя какое-то, только я сразу забыл. Я хотел ему помочь, а Эйб не давал, говорит, что это рискованно, только сами покалечимся, и не спорь, мы же договорились. И тогда мы пошли дальше и добрались до лабораторного модуля. Там швыряло еще хуже, но там стоял второй радар, и Эйб включил его, и мы пристегнулись к операторским креслам и стали смотреть.

— И вы увидели, как закрылось окно? По телу Элии пробежала волна непроизвольной дрожи.

— Ну, Эйб улыбался всю дорогу, от уха, до уха, и говорил мне, не бери в голову, но все равно ощущение было жуткое. И все случилось считай одновременно. Мы добрались до контакта — сверху так и сверкало голубое сияние, и все эти грибные джунгли были ну вроде как еще кошмарнее при таком свете — и увидели, что пандуса нет. И тут же сияние потухло, окно закрылось. А Эйб щелкнул каким-то переключателем, и сразу же произошла расстыковка.

Элия подняла голову, словно вглядываясь в скрытое темнотой лицо Седрика:

— Расстыковка чего с чем?

— Лабораторный отсек, третий модуль СОРТа. Эйб закрыл переходные люки и отделил нас от остальной машины. И тут же окно снова открылось, и нас подняли краном, только теперь мы оказались в куполе Дэвида Томпсона. В одном месте — в куполе де Сото, на глазах у всех этих репортеров — они симулировали разрыв струны, а в другом, в Томпсоне, тут же ту же самую струну восстановили. К тому времени, как они там сообразили, что нам полный конец, мы уже вернулись.

— А Девлин?

Вот, дошли до самого плохого. Седрику очень не хотелось рассказывать дальше, он чувствовал себя виноватым и вроде как грязным, хотя, если так посмотреть, в чем же он виноват, что же он мог сделать? Да он даже и пробовал как-то вмешаться, просил Фиша открыть окно и вытащить тех, остальных.

— Остальные так там и сидят — и он, и Пандора Экклес, и этот самый Уилкинс, если только он жив. Вернулись только мы с Абелем, в заднем модуле.

Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.

— Как же это? Не может быть!

— Может. Плохо это все.

— Но почему?

— Не знаю. Мне не говорят.

На выходе из стерилизационной камеры Седрика и Абеля ждали шесть человек во главе с Фишем — Барни Багшо, ухмыляющийся, как огромная горилла, и разведчик О'Брайен, и еще какие-то незнакомые. В воздухе витал еле уловимый дух удовлетворения, прозвучало несколько довольно вымученных шуточек, но в основном настроение компании было мрачноватое. Да и не мудрено — если Тибр напоминал рай, то Нил — преисподнюю.

— Фиш сказал что-то такое насчет пусть подумают пару дней о своих прегрешениях и ушел. Я же просил их, Элия, даже за Экклес просил. Прямо умолял, только что на колени не бухнулся.

Хуже всего была фраза, которую бросил Багшо. “Ты, Шпрот, — сказал он, — должен радоваться. Ты отомстил за свою Гленду. Эта баба, Экклес, получила по заслугам”.

Седрик рассказывал Элии, стараясь, чтобы было попонятнее, но ему все время казалось, что получается плохо и сбивчиво.

— Но я-то, — добавил он, — никакой радости не чувствую! Не знаю уж почему, только не чувствую. Ну, может, потому, что Гленду все равно не вернешь, а к тому же Гленда не мучилась так перед смертью — я не уверен, конечно, но хочется думать, — не мучилась так, как будет мучиться эта Пандора. Какая уж там радость, совсем наоборот.

— Ты не виноват, — успокоила его Элия. — Они снова тебя использовали. Ты же ничего не знал.

Утешение помогло, но не слишком. Он же почему согласился влезть в передачу Пандоры? Только потому, что Багшо сказал, что так он отомстит за Гленду. Ну что, спрашивается, стоило упереться рогом и никаких опровержений не давать, пусть бы сами они что хотели, то и делали?

— А Фиш — он что, обещал, что их спасут через следующее окно? — спросила Элия.

— Да не то чтобы так.

Фиш просто хотел, чтобы Седрик не очень возникал, подумал немного, свыкся с мыслью, что так те двое — или трое — на Ниле и останутся. Да конечно же, кто же станет вытаскивать оттуда Экклес? Ну вытащат, и что они ей скажут? “Прости, Пандора, ошибочка небольшая вышла!” — так, что ли? Институт никогда не признается в содеянном. Никаких спасательных экспедиций не будет. И если уж он, Седрик, это сообразил, так Элия поймет все в сто раз быстрее. Она же вон какая ушлая.

— Но почему? Почему их там оставили?

— Ну, вот этот, скажем, Уилкинс, он и есть тот самый шпион — ну, который продал Пандоре диск. Это Фиш так сказал. А еще он сказал, чтобы за этого типа я не беспокоился. Все равно у него почти весь мозг омертвел.

По Элии снова прокатилась волна дрожи; не еле заметная, как в тот раз, а сильная.

— Почему у него мозг омертвел? Что они с ним такое делали, что у него даже мозг омертвел?

— Ничего они с ним не делали. Ну, это тоже Фиш так сказал. Он же электронный наркоман, а тут эта куча денег за ворованный диск — вот он и пошел вразнос, жарился до упора. Передозняк, и с приветом. А еще Фиш сказал, если он вдруг очухается, то свихнется от боли, будет орать и на всех бросаться, ведь у него все нервные окончания выжжены.

Седрик не то что бы совсем в это верил, но очень хотел верить.

— А Девлин?

— О Девлине они или отмалчивались, или наотрез отказывались говорить.

— Он же целился на место твоей бабушки. Теперь Седрик знал про бабушку значительно больше, чем по приезде в Центр, но все равно…

— Но не может же она из-за этого убить человека.

— Надеюсь, что нет, — вздохнула Элия.

— А если бы даже и могла, остается Пандора Экклес, ее-то за что? Сотни, а может и тысячи, людей расхаживают с такими же, как у нее, пересаженными органами или держат эти органы про запас, в холодильнике, или где их там хранят.

— Не знаю, милый, — вздохнула Элия, — ничего я не знаю. И все-таки.., да, ты, пожалуй, прав. К Пандоре у них какие-то большие счеты — ее же намеренно поймали в ловушку. Как и Девлина.

И поймал ее не кто другой, как Седрик Диксон Хаббард. Несколько секунд он молчал, осторожно лаская сказочную, невероятную девушку, пришедшую в его постель в самый глухой час ночи, пришедшую словно из сна. А затем вздрогнул.

— Козел-провокатор. — В голосе Седрика слышалось отчаяние. — Козел, ведущий стадо на бойню.

— Прекрати сейчас же! — Элия болезненно ткнула его кулаком под ребра. — Ты ничего не знал! Да мы и сейчас почти ничего не знаем. Трудно понять, как все это могло быть устроено без участия Девлина. Тип он, конечно же, скользкий, но совсем не дурак. Не может ли быть, что его тоже вытащили назад, вроде как вас, и там осталась одна Пандора?

— Возможно, — пожал плечами Седрик. — Я пробовал заговаривать о Девлине, так они молчат и все тут — что Фиш, что Багшо.

— При малейшем подозрении, — продолжала Элия, — он должен был сделать все возможное, чтобы гарантировать себе обратный билет. Девлин очень дорожил своей шкурой. Он же не какой-нибудь там камикадзе, фанатик, готовый ради справедливости пожертвовать даже…

— A-a-a-a!

Седрика словно ударило электрическим током; судорожно выгнувшись, он отшвырнул Элию на пол, а затем сжался в тесный комок и заткнул уши руками — заткнул, безуспешно стараясь заглушить детский голос, отчаянно вопивший: Я не буду! Я не буду!

Голос, звучащий в его голове, начал стихать, превратился в неразборчивое всхлипывание, исчез совсем. Кто-то.., почему “кто-то”?

Элия включила свет и теперь осторожно отдирала его ладони от ушей. Еще минута — и ноги Седрика перестали дергаться. Элия пыталась обнять его и успокоить — веселенькое занятие, когда перед тобой такая вот двухметровая жердина, скрученная в шар и завязанная узлом, — и она ворковала над ним, как мать над больным ребенком: “Все хорошо, все хорошо, не бойся, ничего тут страшного нет, видишь, я же тут, рядом, и все в порядке, и бояться нечего…»

Затем колыбельная началась снова — в который раз?

Седрик распрямился и только теперь понял, что весь взмок, обливается потом и что ему очень холодно, даже зубы стучат.

Элия облегченно вздохнула, обняла его за плечи, откинула с полубезумных глаз слипшиеся рыжие пряди.

— Седрик?

— Я уже в полном порядке.

Не был он ни в каком порядке. Седрика охватило ужасное предчувствие, что сейчас он расплачется, расплачется взахлеб, навзрыд — и что же подумает тогда Элия? Он снова сжался, а Элия положила его голову себе на грудь и снова гладила его по волосам, только ничего не говорила. Долгое молчание.., ровный стук ее сердца.., дрожь все слабее и слабее…

— Что тебя испугало? — спросила Элия. Седрик начал заикаться — и не произнес ни слова. “Я же и сам не знаю! Слюнтяй! Идиот!»

— Я не помню. — Он снова выпрямился. — Спсихел я, наверное, вот что.

— Нет, на тебя это не похоже. — Однако вид у Элии был озабоченный. — Просто реакция на трудный день — на уйму трудных дней подряд. Неутомимых людей не бывает, у каждого свой порог разрушения. Но ты не бери это в голову. — Она улыбнулась и осторожно чмокнула Седрика в распухший нос. — Подумай лучше про завтра. Так что же, с возвращением Абеля все переигрывается назад? Как я понимаю, он снова возглавит экспедицию на Тибр.

— Наверное.

— Ну а как же еще, ему же нельзя вылезать на люди! И ты тоже — ты должен исчезнуть. Ты же теперь никто, тебя просто нет… — Видимо, Элия заметила сомнение, скользнувшее по лицу Седрика. — Или я ошибаюсь?

Вопрос о Тибре поверг Багшо в полное смущение, немец говорил что-то неопределенное, заикался и вообще не был похож на самого себя.

— Надеюсь, что не ошибаешься, — промямлил Седрик. — Очень надеюсь.

Элия вздохнула и прижалась к нему всем телом.

— Выключить сеет!

Лицо Элии — фантомное его изображение — быстро таяло в обрушившейся на комнату темноте.

— А теперь забудь все это, — сказал ее голос. — Потому что я тебя люблю. Я люблю тебя до безумия, и я буду делать сейчас с тобой восхитительные, предельно развратные вещи.

Седрик еще дрожал — нет, не дрожал, но чувствовал внутреннюю, готовую вырваться на поверхность дрожь, и причин к тому было много — и этот странный припадок, и воспоминание о СОРТе, и лицо Фиша, когда тот…

— Я, пожалуй, не смогу, — сказал он. — Но все равно я тебя люблю.

— Отойдешь, — уверенно пообещала Элия, покусывая мочку его уха. — Только не лежи колодой и не вздыхай, что не можешь, — делай что-нибудь.

Просто удивительно, с какой легкостью может женщина заставить мужчину забыть обо всех бедах и тревогах.

— Зубная щетка? Так я пойду побреюсь.

— Не надо.

— А как твои болячки?

— Не думай о них. Ни о чем не думай, начинай — и все.

Седрик чувствовал, как к нему возвращаются силы.

— А ты спать не хочешь?

— Я влила в себя сто литров кофе. Ты будешь при деле до самого полудня и получишь все, что только мог вообразить — во сне или в самых диких своих мечтах. Только попроси. Борьба без правил, все приемы разрешены.

День, начавшись так хорошо, просто обязан становиться час за часом все лучше и лучше. Седрика разбудил поцелуй. За потолочным окном занимался сероватый рассвет, Элия успела уже одеться. Вид ее лица заставил Седрика виновато съежиться — губы распухли, щеки исцарапаны, глаза красные. Впрочем, у него тоже прибавилось царапин, вперемежку с отчетливыми следами зубов. Иногда их любовь была мягкой и нежной, иногда — дикой и необузданной, но и в том, и в другом случае она превосходила все, о чем Седрик мог помыслить.

Элия отскочила, и его руки схватили пустоту.

— Приводи себя в порядок. Встретимся за завтраком, через полчаса.

— Подожди! — остановил ее Седрик. — Да я же не могу!

— Не можешь — что?

— Я тут как в тюрьме. Заключенный я. Страх, на мгновение охвативший Элию, тут же сменился бешенством.

— Заключенный? Как это так — заключенный?

— А может быть — и ты тоже. — Седрик сел и начал крутить головой в поисках одежды. — Мы на самой верхушке купола — вон окно, оно же настоящее. Спуститься можно лишь спиралатором, а как только я встану на ступеньку, он изменит направление.

Все это объяснил ему Багшо, объяснил спокойно и подробно.

— Только встань сюда, — говорил он, — и Система сразу узнает. Она запустит спиралатор в противоположную сторону и будет себе крутить его с такой скоростью, что и пешком по ступенькам ты никуда не уйдешь. Ты быстрее — и лестница быстрее. Поверь мне на слово и не экспериментируй, а то, не дай Бог, кто-нибудь там внизу покалечится.

Описывая безвыходность (безвыходность в самом прямом смысле слова) своего положения, Седрик начал одеваться. А вот странное дело, почему натягивать, скажем, трусы на глазах у девушки ну вроде как стыднее, чем просто быть голым? За спиралатором наблюдали три камеры. Как только Седрик пытался подойти к бегущей вдоль пола дорожке, на них начинали мигать лампочки. Камеры наглухо упрятаны в бронированные кожухи. Инструментов тут нет никаких, ни самой вшивой отвертки.

— Ну это мы еще посмотрим, — хищно усмехнулась Элия. — Я поговорю с твоей бабушкой. Или с О'Брайеном. Или еще с кем. Я скоро вернусь, а если нет, то позвоню.

— Вряд ли. Сам я отсюда звонить не могу, а насчет позвонить мне снаружи — не знаю, но очень сомневаюсь.

— Я скажу им, что никуда не пойду без… — Элия осеклась. — Милый, ведь ты же хочешь уйти со мной, правда?

Она еще сомневается. Седрик, успевший к этому времени придать себе мало-мальски благопристойный вид, крепко обнял Элию.

— Конечно же, хочу. Я пойду за тобой куда угодно. Ты только выбери мир — любой мир.

Прощание несколько затяну лось. Седрик настаивал, чтобы Элия — при крайней необходимости — уходила на Тибр без него, а он уж постарается пробиться туда своими силами. Элия непреклонно стояла на том, что никуда она без него не пойдет. Они чуть не вернулись в постель, чтобы обсудить альтернативу спокойно и не торопясь, однако вспомнили о другом важном вопросе — выпустит Система Элию или нет. Выпустила — Седрик с тоской смотрел, как невероятная, словно из сказки — или из сна — пришедшая принцесса исчезала в колодце спиралатора. Никто, наверное, не думал, что она его найдет, больше ее сюда не пустят. И он, и она это знали. Оставалось только вздохнуть и заняться прозой жизни. Подойдя к закусочному автомату, Седрик заказал апельсиновый сок и ореховые батончики. Не успел он дожевать последний батончик, как задребезжал коммуникатор; пришлось идти в поскучневшую с уходом Элии комнату и выяснять, кто же это там названивает.

Голографический Барни Багшо стягивал с себя красную форму институтского охранника. Вид у него был несколько ошалелый, скорее всего — от недосыпа.

— Я это, Шпрот, просто так, проверяю. Тебе как там, чего-нибудь не хватает?

— Свободы. Внятных объяснений. А еще хотелось бы, чтобы хоть один раз, для разнообразия, со мной обращались не как с куклой, а как с живым человеком, у которого есть чувства и желания.

— Да кто же этого не хочет, сынок, кто же этого не хочет.

— Сколько я тут буду торчать?

Лицо у Багшо осунулось, пошло какими-то пятнами, однако в бритве оно не нуждалось. Вот что значит старая закалка! Немец скинул наконец брюки и извлек откуда-то пурпурную, огромную, как парус, пижаму.

— Не знаю я, парень, мне же не докладывают. До вечера, наверное, вряд ли дольше, но это — моя догадка, не больше. Понимаю я, что тебе это влом, понимаю. Мне и самому такие штуки не нравятся, но приказ есть приказ, мне приказали — я должен выполнять.

— Должен? Исполнишь такой вот приказ — и сразу спокойнее на душе?

— 0-е-ей… — раздраженно поморщился Багшо. Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого широко, до хруста в скулах, зевнул.

— Послушай, Шпрот, я валюсь с ног. Мне нужно лечь и поспать. Не помню, спал ли я за эту неделю хоть два часа подряд. Ты что, думаешь, я сделаю все, что мне скажут, не пытаясь понять смысл приказа? В эту историю вовлечена уйма людей, а не один только драгоценнейший Седрик Хаббард. Уйма, чуть не половина мира. К добру там или не к добру, но тебя выпустят уже сегодня. Наверное выпустят, точно я ничего не знаю. И здесь все-таки лучше, чем на Ниле.

— Лучше, — согласился Седрик. — Конечно, лучше. Надеюсь, что все будет быстро и безболезненно.

— Ты это о чем? — вскинул глаза Багшо.

— Ты вот сказал “к добру там или не к добру”. Не к добру — это значит отдать меня Уиллоби Хейстингзу, так ведь? Или это — к добру, а не к добру — уж и не знаю что?

— Шпрот, — обреченно вздохнул Багшо, — какого ты там еще хрена напридумывал?

— Не надо вешать мне лапшу, все ты прекрасно понимаешь. Почему он не знал, что у него есть внук? Да потому, что не было у него никакого внука, не было и нет. Я — его клонированная копия. Много лет тому назад он лишился ног, и вот, пожалуйста, замена готова. Не какие-нибудь там серийные ноги, а по индивидуальному заказу.

— Ну, ты… — Багшо помотал своей массивной башкой, словно желая стряхнуть с нее паутину и сухие листья. Или ту, самую лапшу. — Короче говоря — нет! В такое говно я бы не полез ни за какие деньги. Не трудно видеть.., ладно, поверь мне на слово. Никакая ты не копия Хейстингза.

— А Система говорит — копия.

— Что-то я в этом сомневаюсь. Ты бы, — насмешливо подмигнул Багшо, — попросил ее объяснить, откуда у тебя такие уши. Ладно, я сплю. Спокойной ночи.

Экран померк, не дав Седрику возможности спросить, как там Элия, на свободе она или тоже в тюрьме.

Вне себя от ярости, он снова попросил Систему провести сравнительный анализ ДНК и снова узнал, что ДНК Седрика Диксона Хаббарда и Уиллоби Хейстингза совпадают с точностью до третьего знака после запятой. А тут уж и дураку ясно — никакие две вещи не бывают тождественными, вещь тождественна только себе самой. Ну конечно же, лаборанты могли добавить одно-другое усовершенствование. Рост объясняется очень просто, здесь все зависит от питания в детстве, а развесистые, как лопухи, уши Хейстингза — последствие какой-нибудь там родовой травмы. Или еще чего. Основное не вызывает сомнений: Седрик — клонированная копия, несуществующая личность, никто! Он вернулся в холл и начал бегать. Тесное помещение плохо подходило на роль спортивного зала, после одного-двух кругов начинала кружиться голова и приходилось менять направление, однако Седрик чувствовал необходимость разрядиться, израсходовать выплеснувшийся в кровь адреналин. Он бегал и бегал, пока не покрылся с ног до головы потом, пока сердце не начало выламываться из груди, пока бешено кружащиеся стены зала не перекосились и не поплыли куда-то в сторону, и тогда он остановился и упал на пол, а стены все кружились и кружились.

Седрик провел в этой тюрьме всю вторую половину вчерашнего дня и теперь хотел одного — если они и вправду хотят разрезать его на куски, пускай не тянут кота за хвост, начинают поскорее. Входящие звонки заблокированы — иначе Элия давно бы позвонила. Седрик не мог ни с кем поговорить, не мог никуда уйти, а заняться чем-то было необходимо — для того хотя бы, чтобы не лезли в голову неприятные мысли. К счастью, Система продолжала его слушаться — во всем, что не касалось спиралатора и звонков наружу. В архиве имелись все когда-либо созданные телевизионные постановки — в полных, оригинальных вариантах. Какие-нибудь три дня назад Седрик с радостью ухватился бы за возможность посмотреть некоторые из них — в Мидоудейле все показывали в сильно цензурованном виде, — но сейчас подобные вещи его не интересовали.

Седрик ознакомился с материалами по доступным мирам второго класса — и быстро утонул в непонятной научной терминологии. Тогда он попросил Систему изложить вкратце, понятным языком, что она думает об этих мирах, и с удовлетворением выяснил, что интуиция Элии ни разу не дала сбоя. Биосфера Ориноко изобиловала некими до сих пор еще не идентифицированными канцерогенами, в то время как на Кинто основу жизни составляли не белки, а экзотические — и очень ядовитые — полимеры, построенные не из аминокислот, а из совсем иных химических кирпичиков. На Рейне — это Седрик уже знал — все биохимические спирали закручены не в ту сторону. Аск оставался неизвестной величиной. Окончательные данные по Тибру поступят завтра, после возвращения экспедиции, пока же самый подробный анализ донесений робби не выявил ничего подозрительного. По успели уже вычеркнуть из списка — слишком короткие окна, этот мир скоро закроется. Оставался Саскачеван, чуть было не убивший Элию. Ничего удивительного, что принцесса имела на этот мир крупный зуб, однако абсолютно беспристрастная Система также была о нем не слишком высокого мнения. Роботы обнаружили на Саскачеване крайне необычные изотопные соотношения и высокий радиационный фон. Трудно сказать, локальные это эффекты или общепланетные, но все необычное вызывает подозрение.

Так что наиболее подходящим кандидатом оставался Тибр. В файле имелись снимки планеты с орбиты, сделанные одной из ракет и переданные на Землю за несколько секунд до схлопывания окна. Голубой и коричневый, с белой ватой облаков, Тибр очень напоминал Землю — при другом, конечно же, распределении цветовых пятен; Седрик потратил больше часа, давая имена океанам, и континентам, и горным хребтам.

Покончив с планетологией, он переключился на криминалистику. Неожиданно оказалось, что материалы по нильской трагедии не заблокированы — как то утверждал Фиш, — а только недоступны для рангов ниже первого; Седрик изучил их все — и сцены, показанные по телевидению Пандорой Экклес, и остальные, ей недоступные. Наблюдая кровавые подробности убийств, он едва сдержал рвоту. Затем обезумевшая Адель Джилл надела скафандр и ринулась — позабыв о шлеме — в преисподнюю Нила…

Вранье! То, что Седрик говорил по телевизору, оказалось враньем. Адель Джилл нигде не рылась, не искала никаких ловушек. Она покидала СОРТ с пустыми руками.

Фиш солгал Седрику, Седрик сообщил эту ложь всему миру — чтобы заманить в ловушку настоящего убийцу.

Сцену возвращения СОРТа Седрик прокрутил несколько раз. Он увидел, как орет и мечется Девлин. Он увидел, как группа разведчиков, возглавляемая Девлином, проникла внутрь машины, как Девлин обнаружил обезображенные трупы. Странно, но Седрик не очень удивился, когда всемирно знаменитый покоритель дальних миров приказал своим спутникам выносить погибших, убедился, что все при деле, — и тут же нырнул в один из жилых отсеков. Весь, за исключением двери, отсек находился вне поля зрения камер, но было нетрудно догадаться, чем именно занимался там Девлин. Судя по всему, он не нашел нужного предмета, кто-то обнаружил этот предмет позднее.

Было непонятно, с чего бы это человеку убивать своих собственных подчиненных, зато теперь стало понятно, почему Гранта Девлина оставили на Ниле.

***

Окно на Аск открылось в пятнадцать часов шестнадцать минут. Седрик внимательно следил за действиями разведчиков и за информацией, поступающей от роботов. Все закончилось очень быстро, Аск вращался вокруг двойной звезды — обстоятельство, не замеченное при первом, скоротечном контакте. Случай уникальный — чаще всего двойные звезды не имеют планет, тем более планет второго класса, однако ученые Института исследовали теоретически даже такую почти невозможную ситуацию. Вывод оказался однозначным: нерегулярные вариации освещенности создадут крайне неблагоприятные условия как для людей, так и для домашних животных. Двойные звезды не представляют никакого практического интереса, а значит — Аск можно вычеркнуть.

Зато Седрик сумел перехватить разговор в центре управления и услышал голос Элии. Было очень приятно узнать, что хоть с ней ничего не случилось.

После ленча он прилег на минуту отдохнуть, неожиданно для себя уснул и проснулся от звонка коммуникатора, злой и недовольный. Голова была ватная, во рту — словно табун ночевал.

— Чего? Э-э-э.., повтори.

— Сообщение заместителю директора Седрику Хаббарду от… — гнусаво забубнила Система.

— Принимаю.

Ледяные глаза, чопорная осанка — бабушка не претерпела никаких изменений. Да и с чего бы ей? Она сидела на дальней стороне своего знаменитого стола, отделенная от Седрика необъятным простором полированного дерева. В чем-то это сильно смахивало на оборону, бабушка словно старалась держаться от него подальше. Глупости, ну чего ей, спрашивается, бояться? Он же и не проснулся еще толком, ничего не соображает, мысли в голове путаются.

— Добрый день, Седрик.

— Добрый?

Седрик сел на кровати, скинул ноги на пол. Бабушка посмотрела на него точно с таким же усталым раздражением, что и Багшо — утром.

— Да прекрати ты наконец валять дурака. Прямо сейчас, в настоящий момент, я сражаюсь на нескольких фронтах, сражаюсь не на жизнь, а на смерть. Некогда мне выслушивать детские истерики.

— Ты хотела выяснить, не слюнтяй ли я. Подвергла меня испытанию. Оказалось, не слюнтяй, но ты продолжаешь обращаться со мной как с лабораторным кроликом. И никакая это не детская истерика.

— Истерика, истерика, уж я-то в таких делах понимаю.

Бабушка замолкла, начала массировать кожу вокруг глаз, и вдруг стало видно, что она очень устала, устала не меньше, а может, и больше, чем Багшо. А ведь прежде она казалась неуязвимой, лишенной каких бы то ни было человеческих слабостей. Седрик воспользовался паузой, чтобы зевнуть, потянуться, почистить языком отвратительно пахнущее небо и сглотнуть. Нельзя все-таки спать днем, ходишь потом как пыльным мешком стукнутый.

Бабушка пару раз моргнула, скорее всего — чтобы сфокусировать глаза.

— Чего ты хочешь?

— Чего я.., я хочу на Тибр, вместе с Элией. В левом уголке бабушкиных губ возникла легкая, еле заметная тень улыбки.

— И кто же это кого соблазнил? Кто это у нас такой шустрый?

— Не твое дело.

— Мамочки! — Белоснежные брови насмешливо приподнялись. — Да какие же мы стали независимые и нахальные! Так вот слушай. За последние двадцать лет я инвестировала в тебя почти полмиллиона гекто. Неужели тебе кажется, что за последние три дня эти капиталовложения полностью окупились?

Ну и как прикажете отвечать на подобный вопрос?

— И сколько же там осталось на счете? — поинтересовался Седрик.

— Вот это уже деловой разговор, — кивнула Агнес. — Осталось совсем немного: сегодня я хотела бы еще раз воспользоваться твоими услугами. Дальше ты абсолютно свободен — я, во всяком случае, не буду накладывать на тебя никаких ограничений.

— А кто будет?

Еще три дня назад Седрик и помыслить бы не мог о таком тоне в разговоре с бабушкой.

— Ты неверно меня понимаешь. — Бабушка посмотрела на него с нескрываемой тоской, как на какую-нибудь невероятно скучную служебную бумагу. — Я имела в виду, что не стану тебе мешать, буде ты решишь присоединиться к принцессе.

— А что это за услуги? — хмуро спросил Седрик. — Очередное убийство?

— Я бы предпочла, чтобы ты воздержался от идиотских шуточек.

Бабушка замолкла, словно ожидая, что Седрик извинится. На вопрос она так и не ответила.

— Расскажи мне все-таки, в чем там дело, — упрямо мотнул головой Седрик. — Какие же это такие услуги ценой в полмиллиона гекто?

— Ты сопроводишь меня на некую встречу. Говорить ничего не надо — сиди с умным видом и молчи. Ну так что, справишься?

— И это все?

Слишком уж как-то легко и просто. А потом и охнуть не успеешь, как окажешься в очередной львиной клетке. Или в яме с гадюками.

— И это все. Мне нужен свидетель. Никаких репортеров не будет — просто частная встреча с двумя людьми. Частная и секретная.

— Ясное дело.

— И почему же это оно такое ясное? — нахмурилась Агнес Хаббард.

— Потому что я — никто, меня нет на свете.

— А, понятно. Принцессиных разговорчиков наслушался, чужие слова повторяешь.

В голове все та же вата, во рту все тот же помоечный вкус; Седрик сидел на краешке кровати, шевелил пальцами ног и пытался думать. Нет, куда ни кинь, получается сплошная бессмыслица.

— Я — никто. Ты должна отослать меня вместе с Элией, или убить, или посадить до смерти под замок — или вернуть на Землю Девлина и Экклес. Я видел, как вы их убили, — ну какой же из меня после этого свидетель? Ну увижу я что-то, услышу , — а кому ты сможешь меня предъявить?

Бабушка прикрыла рот ладонью и зевнула.

— Вот сейчас я вижу, что ты весь в папашу, такой же упрямый осел. Да, конечно, никакой свидетель мне не нужен, просто я не хотела терять время на объяснения. Ладно, постараюсь покороче. Серьезные люди почти никогда не встречаются лично — слишком большой риск. Но предстоящие переговоры настолько секретны, настолько важны, что эти двое согласились приехать в Кейнсвилл. Они не доверяют мне, я тоже не доверяю им. Я старая и слабая женщина. Эти мужчины гораздо моложе меня. Мне нужен телохранитель.

Телохранитель? Седрик собирался фыркнуть что-нибудь скептическое, но тут же осекся. Все это настолько бессмысленно, что может даже быть правдой. Захоти бабушка соврать, она бы придумала что-нибудь получше.

— Но почему я? Багшо в два раза тяжелее меня, а боевых приемов он знает в миллион раз больше.

— Совершенно верно, — раздраженно кивнула бабушка (ну как можно не понимать таких простых вещей!). — Именно поэтому они не согласятся доверять ему. Стороны должны иметь примерно равную силу. И ты себя недооцениваешь. Я видела результаты обследований, ты значительно сильнее, чем могло бы показаться. Эти люди — не профессионалы и уже не молоды, в случае чего ты прекрасно удержишь их до прибытия помощи. Кроме того, наши переговоры должны остаться в тайне.

Но почему не доктор Фиш?

— Ты отводишь мне роль придворного шута?

— Придворного шута? — Бабушка закинула голову и громко расхохоталась; прежде Седрик даже не представлял себе, что она умеет смеяться. — Прекрасно сказано, прекрасно! Знаешь, Седрик, странная она у тебя какая-то, эта твоя неопытность и невинность. Даже я тебя недооцениваю, раз за разом. Вот и они недооценят.

— Как Пандора? — горько усмехнулся Седрик. — А ее-то за что? За то, что она поливала тебя в этом специальном выпуске и…

Бабушка опустила глаза. Не от смущения, конечно, — Седрик догадывался, что она просто читает на своем коммуникаторе невидимую ему бегущую строку.

— Знал бы ты только, какие серьезные люди вынуждены по твоей милости ждать. — Сообщение, по всей видимости, кончилось. — Девлин в нашей беседе не упоминался; будем считать, что здесь ты разобрался своими силами. Так что же, — нетерпеливо вздохнула бабушка, — значит, тебя беспокоит судьба Пандоры Экклес?

— Я беспокоюсь за них обоих.

— Мало-помалу ты привыкнешь жить с чувством вины. Придется. Ладно, объясню тебе вкратце. Только учти, Седрик, что я не привыкла подыскивать своим поступкам оправдания.

А жаль, вертелось у Седрика на языке, могла бы и научиться.

Бабушка оперлась локтями о стол, словно готовясь прочитать длинное поучение.

— Во-первых, как тебе прекрасно известно, она клонировала себя. Она вырастила свою копию, а затем собрала урожай. Лично я воспринимаю такой поступок как неописуемо отвратительное убийство с заранее обдуманным намерением.

Ты не суд, хотелось сказать Седрику, ты не имеешь права выносить приговор, тем более — смертный. Не суд, но — может быть — правосудие, справедливость? Багшо говорит, что суд давно превратился в фикцию, его задушили юристы. Седрик молчал и смотрел в опасно поблескивающие глаза Агнес Хаббард.

— Во-вторых — нет, я не убиваю репортеров, показывающих Институт в неблагоприятном свете. Хотя соблазн такой возникал не раз и не два.

Бабушкина шутка заставила Седрика неуютно поежиться.

— Но люди склонны к суевериям. Давно уже замечено, что лучше не говорить об Институте плохо, это приносит несчастье. Пандора — далеко не первая, в воздухе витают подозрения — абсолютно, замечу, беспочвенные. Уничтожив Пандору из-за такого пустяка, как этот специальный выпуск, я пала бы ниже ее самой, но в действительности моя совесть чиста.

Седрик молчал. Если личная неприязнь здесь совсем ни при чем, зачем объяснять это так долго и с такими подробностями? А если дело совсем в другом, так в чем же именно?

Его молчание заметно раздражало бабушку.

— Так вот, во-вторых… — Она обреченно вздохнула. — И чего это, спрашивается, я гроблю на тебя столько времени? Во-вторых, смерть Пандоры — это цена, запрошенная Франклином Фрэзером за продолжение сотрудничества.

— Что-о?!

— Ох, Седрик, Седрик! — печально покачала головой Агнес Хаббард. — Мир устроен значительно сложнее, чем могло бы показаться, глядя из Мидоудейла. Ты уже знаешь главный наш секрет — что мы находим миры первого класса и заселяем их людьми. Если с Тибром все будет в порядке, он станет тринадцатым. К настоящему моменту мы переселили около трехсот тысяч. Не так уж и много, если подумать о сотнях миллионов, прозябающих в лагерях для беженцев, вспомнить об эпидемиях и потопах, но даже это стоило нечеловеческих усилий. Это, Седрик, главная работа моей жизни. И работа эта заметно увеличивает шансы на выживание человечества.

Агнес Хаббард отодвинулась от стола и скрестила руки на груди.

И Седрик, конечно же, задал именно те вопросы, которых она ожидала:

— Почему именно ты? Почему все это хранится в тайне? Кто ты такая, чтобы изображать из себя Господа Всевышнего?

Бабушка одобрительно кивнула, однако заговорила совсем о другом:

— Ты знаешь, как это делается? Каждый мир, попавший в список кандидатов, проходит скрупулезнейшую проверку. Прежде мы ограничивались научными методами, но после истории с Дубом заселяются только миры, одобренные кем-либо из банзаракских ясновидящих. Не знаю уж, на чем там основана их интуиция, но не было еще ни одного случая, чтобы она противоречила нашим конечным выводам. И — заметь это, Седрик — мы не продаем билеты за деньги, богатые не имеют никаких преимуществ, скорее уж наоборот.

А ведь бабушка хочет, чтобы я ее похвалил, подумал Седрик. На какое-то мгновение в ледяных глазах вспыхнула просьба, почти мольба. Или ему только показалось? Чушь, нельзя поддаваться на эти дешевые уловки.

— Наши колонисты неизменно набираются в лагерях, из несчастных, утративших всякие надежды людей. Мы снабжаем их всем необходимым для обустройства в новом мире. Возможно, ты считаешь меня злой, отвратительной старухой, но здесь мне стыдиться нечего.

— Но почему ты, почему именно ты-? По какому праву именно ты выбираешь, кто будет жить, а кто умрет?

— Ты что, действительно такой дурачок или только притворяешься? — Агнес Хаббард раздраженно побарабанила пальцами по сверкающей поверхности стола. — Ты можешь себе представить, что произойдет, если это дело попадет в грязные лапы политиков? Наш аэропорт будет работать круглый год, двадцать четыре часа в сутки, беженцы будут маршировать через трансмензор сомкнутым строем, по пятьдесят голов в шеренге.

Да, вот это можно представить.

— Куда?

— А Бог его знает куда. Миров второго класса — их же как грязи. Да и беженцев — тоже. Беженцы — главная головная боль каждого правительства, каждого политикана. Возможность избавиться от них без неприятных последствий, без малейшей угрозы для себя — такого искушения не выдержит никто из власть имущих, и это отбросит человечество на сотню лет назад, к нацистским лагерям смерти, только в еще худшем варианте: на медленную, мучительную смерть будут обречены не миллионы людей, а десятки, сотни миллионов.

От сдержанности, обычной для Агнес Хаббард, не осталось и следа. Седрик никогда еще не слышал, чтобы бабушка говорила с такой силой и страстью. Ведь она не притворяется, она во все это верит.

— А лучшие из новых миров, жемчужины, те, которые мы относим к первому классу, достанутся представителям элиты — и, вполне возможно, их клонированным двойникам. Эта публика распространит свои гены по всей Вселенной, по всем пригодным для жизни мирам. Крестьян же будут выбрасывать на планеты второго класса, как мусор на помойку. В этом нет ни малейших сомнений, я же знаю, как устроены их тупые, эгоистичные головы! Земля опасно больна, однако она все еще пригодна для жизни. Едва пригодна — но пригодна. Банзаракская интуиция утверждает, что наша планета все еще лучше подавляющего большинства обнаруженных нами миров. И только двенадцать, за долгие тридцать лет…

— В том числе Дуб.

— Нет, конечно. — Тонкие губы болезненно передернулись. — Так что получается одиннадцать. Вот видишь, при всех наших стараниях по крайней мере одна из колонизации была осуществлена ошибочно.

Пауза продолжалась нестерпимо долго — наверное, несколько секунд. Седрик чувствовал себя слишком молодым и несмышленым, чтобы спорить. Он мрачно созерцал свои сцепленные на коленях руки и ковырял мозоль. В нем крепла неприятная уверенность, что бабушка снова сделает его как маленького.

— Вот почему нам нужен Франклин Фрэзер, — продолжила она. — Теперь, когда мы набрались опыта, переселения проходят быстро и гладко, но гораздо труднее хранить эти операции в тайне. К счастью, во многих ключевых точках находятся наши сторонники.

— Шпионы? Нет, скорее уж агенты. И вы что же, расплачиваетесь с ними убийствами?

— Когда чем. Обычно — деньгами. Некоторые, как тот же Фрэзер, просят нас об услугах. Некоторые работают бескорыстно, из согласия с нашей политикой. Довольно многих интересует бессмертие.

Седрик недоуменно вскинул голову и встретил насмешливую улыбку бабушки.

— Инстинкт продления рода очень силен — как ты, внучек, и сам понимаешь, — а я предлагаю им шанс распространить свое потомство по всей вселенной. Непреодолимый соблазн, идеальная взятка. Ну и для нас тоже определенная польза — мы получаем для своих поселений ценный племенной материал.

— Клонирование?

— Иногда. А что, собственно, плохого в клонировании, если относиться потом к копиям как к людям?

— Так что, ты все-таки торгуешь билетами?

— В некотором смысле — да. При необходимости. И убиваю — при необходимости. А также шантажирую, обманываю и принуждаю силой. Посредством чего я колонизовала одиннадцать миров; мое имя будут чтить там и через тысячу лет.

Приходилось соглашаться, несмотря на все прошлые обиды, — разве устоишь перед таким напором, перед такой убежденностью?

— А если я откажусь?

— Не надо. И спрашивать, что тогда будет, — тоже не надо.

— Ладно, — пожал плечами Седрик. — И что же я должен делать?

Тонкие бледные губы изогнулись в удовлетворенной улыбке.

— Займись своей внешностью, ты должен выглядеть пореспектабельнее. Времени еще много — встреча состоится в полночь или даже позже.

— А потом?

— Просто держись рядом со мной. Веди себя естественно, но ничего не говори, разве что я задам тебе какой-нибудь вопрос.

— И я смогу уйти на Тибр с Элией?

— А ты уверен, что она тебя хочет? — еще шире улыбнулась бабушка. — А вдруг все это так, мимолетное увлечение? Даже не увлечение, а развлечение. Как бы там ни было, если ты решишь уйти на Тибр — милости просим, никто тебе мешать не будет. Конец связи.

Никто тебе мешать не будет… И снова в ответе какая-то неопределенность. Спросить бы напрямую, да некого. Седрик не мог отделаться от впечатления, что бабушка на мгновение показала ему дерево, но утаила лес.

Он сидел и думал, и ковырял мозоль, пока не раскровянил палец. Он перебрал все свои беды, одну за одной, — список получился удручающе длинным. Были у Седрика и преимущества, числом два: любовь Элии и услужливость Системы — эта последняя все еще выполняла почти любые его команды.

— Я хочу ввести ключевые коды.

— Уточните, будут это коды с активацией по вашему голосу или они предназначены для общего употребления.

— Активация по голосу.

— Продолжайте.

— Если для выполнения указаний, сопровождаемых этими кодами, потребуется преодоление запрета, считай, что соответствующая команда получена, однако не предпринимай никаких действий до полной активации. Понятно?

— Понятно.

— Первое кодовое слово. Паломино…

Глава 20

Кейнсвилл, 10 — 11 апреля

Элия также находилась под домашним арестом. Узнай только кто-либо из журналистов, что банзаракская принцесса вернулась в Кейнсвилл, и тут же все усилия по маскировке ее отношений с Институтом пойдут псу под хвост. Подобно Седрику, она получила в личное распоряжение целый этаж купола Коламбус. Непроницаемая — как в прямом, так и в переносном смысле — Бренда Норт бдительно стерегла спиралатор. Связи, естественно, не было. Еще, слава Богу, под рукой имелись Моала и карты; весь день прошел за игрой в криббедж. Где-то уже к вечеру Патрик О'Брайен повел Элию знакомиться с очередной планетой, однако прогулка продолжалась очень недолго: двойное солнце поставило на перспективах Аска жирный крест, и прекрасная принцесса вернулась в темницу.

Элия металась по комнате, извергая потоки проклятий; особенно ее бесило, что этот сучий сын Джетро остался на свободе, ходит себе и поплевывает, в то время как представительницу древнейшего монархического рода держат на цепи, как собаку! Никто из ее братьев и сестер не подвергался со стороны директора Хаббард таким немыслимым унижениям. Правда, нужно признать, что никто из них не соблазнял внука вышеупомянутой госпожи директор (директрисы?).

Более всего прочего Элия беспокоилась за Седрика. Неожиданный ночной припадок поверг ее в полный ужас. Агнес Хаббард говорила про почти полную неуязвимость своего внука, и вот по какой-то необъяснимой причине он впадает на пару минут в кому — жестокие судороги, пульс снижается почти до нуля, а температура тела — почти до комнатной. А потом встряхнулся как ни в чем не бывало и снова стал прежним, нормальным Седриком. И ведь что-то довело его до этого припадка, что-то вполне определенное. Скорее всего, какие-то случайные слова Элии активировали постгипнотический код, имплантированный в глубины его мозга. Конечно же, Элия произнесла не всю кодовую формулу, а какую-то ее часть, достаточную, чтобы поднять некие образы к поверхности подсознания, — и даже эта, казалось бы, малость ввергла Седрика в каталепсию. А то, что несчастный парень вышел из припадка так быстро и вроде бы без последствий, — лишнее свидетельство его необыкновенной жизненной силы.

Так кто же это похозяйничал в его голове? ЛУК? Или… Элия не могла забыть усмешку Агнес Хаббард, ее слова, что Седрик — всего лишь пешка, которой можно и пожертвовать.

И если эти догадки правильны, изо всех слов, произнесенных Элией, на роль ключевого годилось только одно: камикадзе.

И еще одно горе — ведь именно сейчас Кас, Талия и детишки ждут обещанного звонка. Время шло и шло, а Система, чтоб ей огнем сгореть, не поддавалась ни на какие уговоры. Кас, конечно же, пробует дозвониться со своего конца и получает ответы вроде “местонахождение неизвестно”. Злая и расстроенная, Элия решила немного полежать, все равно делать пока нечего. Тибр еще не скоро, а предыдущая ночь была крайне напряженной — Седрик, храни его Господь, демонстрировал чудеса неутомимости. Ох, Седрик, Седрик…

Она уснула, едва успев положить голову на подушку.

Просыпаться было значительно труднее, но куда же тут денешься, если коммуникатор дребезжит, как бешеный?

— Окно на Тибр открывается через полчаса, мадам, — сообщил голос Абеля Бейкера. — Карета подана.

— Я хочу… — начала Элия.

— Ваш корреспондент прервал связь, — издевательски прогнусавила Система.

Чуть не целый полк незнакомых немцев сопроводил Элию в купол Филби; миновав несколько застав, она оказалась в пятиугольном кабинете — точно таком же, как тот, где принимала ее Агнес Хаббард, разве что чуть попросторнее. На большом, пятиугольном же, столе громоздились кипы бумаг, вокруг стола сидели изможденные, еле живые от усталости люди, мужчины и женщины. Хаббард среди них не было. На двух огромных, до потолка, экранах непрерывно сменялись текстовые сообщения и таблицы, трехмерные диаграммы и карты, и пейзажи, и лица… Поток информации бушевал впустую — никто из присутствующих не обращал на него внимания.

Взъерошенный, сильно помятый Абель Бейкер стоял прислонившись к дальней стене и тер красные от недосыпа глаза; Элия пушечным ядром пронеслась через кабинет и с трудом затормозила в полуметре от еле живого разведчика.

— Где Седрик?!

— Не знаю. — Взгляд у Бейкера был мутный, как у пьяного. — Система мне не говорит. Где его бабушка, я тоже не знаю. Я вообще ничего не знаю. — Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого широко зевнул.

К полному удивлению Элии, вся ее ярость куда-то исчезла. Ну разве можно сердиться на Бейкера?

— В постель тебе надо, вот что.

— Спасибо за любезное приглашение, — ухмыльнулся Бейкер, — только такие вопросы без Эмили не решаются. Я вроде бы считаюсь ее партнером, но со всеми нынешними заморочками скоро потеряю право на это высокое звание.

— Не хочешь — как хочешь, — презрительно скривилась Элия. — Была бы честь предложена.

А где же, спрашивается, Джетро? На нее снова накатила волна глухого раздражения. Этого-то типа где черти носят?

— Ладно, Эйб, шутки шутками, а что там с Тибром?

Бейкер отлепил себя от стены и пожал плечами:

— Окно открывается через десять минут. Еще десять на ввод информации в Систему. Большая часть информации поступит в предварительно обработанном виде, так что анализ займет не больше пяти. Ну а потом решать.

По спине Элии пробежал неприятный холодок:

— Кто принимает окончательное решение?

— Как это кто? — поразился Бейкер. — Конечно, ты. Если только анализ не выявит какой-нибудь пакости. Четкая, предельно однозначная инструкция — приказ о выступлении в поход поступает от принцессы Элии, и только от нее.

— А во главе армии — я, собственной своей персоной.

— Ага. Хочешь — под суечусь, достану тебе барабан?

Ладони Элии мгновенно взмокли, стали липкими и противными.

— А если я не смогу решить сразу, попрошу время на размышления?

— Такой случай моими инструкциями не предусмотрен. — Лицо Бейкера помрачнело. — Скорее всего, Мамаша попросту закроет файл. Если у тебя нет стопроцентной уверенности — значит, с планетой лучше не связываться.

— Я не уйду без Седрика!

— Рад бы помочь, да нечем, — пожал плечами Бейкер. — Не знаю я, где он, представления не имею. Я только.., слушай, а тебе никуда не надо?

Тоже мне принцесса, взъярилась на себя Элия. Захотела в уборную, так хоть не показывай этого на роже!

— Я бы хотела умыться, — кивнула она, — и вообще привести себя в порядок.

Залитая — непонятно зачем — ослепительно-ярким светом ванная комната была отделана голографическим кафелем — стиль, пользовавшийся некоторой популярностью задолго до рождения Элии. Некоторые плитки успели вывалиться, на месте их были обычные, гладкие; Матушка Хаббард явно не любила разбрасываться деньгами на ерунду.

Элия умылась, причесалась и почувствовала себя значительно лучше. Сейчас бы еще пару чашек кофе да пару бутербродов и…

Расческа выскользнула из пальцев и упала на пол. Элию подхватила холодная волна ужаса, стены угрожающе надвинулись, каждая голографическая плитка превратилась в хищно оскаленную пасть. Элия плотно стиснула зубы и попыталась взять себя в руки.

Опасность! — набатным боем гремело в ее голове. — Уходи отсюда! Беги!

И снова: Беги!.. Беги!.. Беги!.. — как эхо в горной долине.

Элия вжалась спиной в стену, по ее лицу струился пот. Никогда, никогда еще прежде не было сатори таким мощным, оно сминало ее, как тряпку, лишало воли и сил. Элия потеряла всякую способность мыслить рационально — как если бы она увидела мчащегося на себя быка или занесенный нож. Руки ее дрожали, сердце колотилось как бешеное, звенящее ощущение опасности парализовало мозг.

Что случилось? Седрик? Седрику что-то угрожает?

Или — Тибр? Может быть, окно уже открыто, все уже ждут ее слова, ее выбора? Да, конечно! Чтобы оказаться в лучшем, более безопасном мире, достаточно выйти отсюда и сказать: “Да!” Звон в голове заметно стих, дышать стало легче. Ну вот видишь, а ты уж сразу: “Седрик! Седрик!” Как бы ты к тому Седрику ни относилась, буддхи плевать на него хотело.

Элия заставила себя нагнуться и поднять расческу, затем встала перед зеркалом, попыталась прогнать со своего лица следы испуга и наконец твердым шагом вернулась в пятиугольный кабинет.

Полусонные недавно люди сгрудились вокруг экранов, один из которых все так же сыпал информацией, а второй переключился на прямую передачу из — судя по тесноте помещения и бесчисленным приборным панелям — лабораторного модуля СОРТа. Трое разведчиков смеялись, оживленно жестикулировали и говорили — говорили взахлеб, все разом, так что Элия не могла разобрать ни слова.

Женщина, стоящая прямо перед экраном, бросила короткую реплику, разведчики дружно схватились за животы и согнулись от хохота. Абель Бейкер оглянулся, нашел глазами Элию и широко ухмыльнулся; его словно подменили, о недавней усталости свидетельствовали только красные, налитые кровью глаза.

— Полное торжество науки! — провозгласил он, отделяясь от группы. — Система даст ответ через пару минут, она у нас задумчивая, но командир экспедиции клянется, что эта планета лучше даже той, прежней, нетронутой Земли. Ну как, готово Ваше Величество выступить в поход?

Это был самый трудный поступок за всю ее жизнь.

— Нет! — сказала Элия и пошатнулась, оглушенная болью.

Отпавшая челюсть, удивленно выпученные глаза — в таком виде Бейкер до странности походил на одного из знакомых Элии. На некоего длинного, мосластого молокососа.

— Нет?!

— Чтобы решить, мне необходима помощь Седрика.

Бейкер нахмурился, пару секунд помолчал, а затем махнул рукой, указывая на стоящие рядом стулья. Дождавшись, пока Элия сядет, он устроился на своем стуле верхом и сложил руки на спинке; от обычного его легкомыслия не осталось и следа.

— Клянусь всем для меня святым, — Бейкер говорил тихо и очень серьезно, — что я ничего не знаю. У Мамаши какие-то там таинственные дела, ну а где Седрик… Думаю, она и его с собой прихватила. Прежде он был в Коламбусе, на верхнем этаже, но сейчас там пусто, я проверял.

— А его не увезли из Кейнсвилла?

— Откуда я знаю? Система не хочет разговаривать. Я не могу связаться даже с остальными всадниками. Странные у нас пошли дела, очень странные.

— Будем тогда ждать, — пожала плечами Элия. — Ну что я могу еще предложить?

Господи, ну только бы он не заметил, как я дрожу!

— Элия, но так же нельзя! Я же полностью на твоей стороне, я действительно хочу найти Седрика, хочу ему помочь. Он — отличный мужик, я же смотрю на вас и умиляюсь, какая симпатичная парочка! Но не знаю я, где он, хоть режь меня, не знаю!

— Если так, придется мне поискать его самой. — Элия решительно встала.

— Веселенькие дела! — В голосе Бейкера звучало полное отчаяние. — А у меня тут на шее две тысячи беженцев и три тысячи тонн припасов, и грузовики, и бригады разведчиков, и чего только нет. И что же я, спрашивается, должен им сказать? Что мне с ними со всеми делать?

— А ты пошли их искать Седрика, — косо усмехнулась Элия.

— Подожди! — Бейкер закусил губу и задумался. Ошибись он сейчас, неприятностей не оберешься. Крупных неприятностей. Очень крупных. — Так ты что, можешь его найти?

— Постараюсь.

В действительности Элия не была уверена, что сможет сейчас найти хотя бы собственное левое ухо — ощущение близкой, рукой подать, угрозы било по голове, как кувалдой, путало все мысли.

— Помощь нужна? Хочешь, я свистну немцев? Да нет, тебе же все наши немцы — как собаке пятая нога, верно?

— Верно, — согласилась Элия. Было видно, что Бейкер отчаянно ищет решение и почти уже готов рискнуть своей шеей.

— Ну а если я отзову их — ну, скажем, на час? Хватит тебе часа?

На языке политиков это называется “разумный компромисс”. Элия молча кивнула.

— Так ты точно возвращаешься через час, — настаивал Бейкер. — Обещаешь?

— Да! Спасибо, Эйб. Я.., еще раз спасибо. Элия вышла из кабинета. Сидящие в коридоре немцы вскочили на ноги, двинулись за ней следом, но тут же замерли и начали удивленно переглядываться.

Спустившись на спиралаторе, Элия нашла тележку, села в нее, закрыла глаза и начала думать. Нет, скорее — чувствовать.

— Сюда! — — скомандовала она через минуту. — То есть.., в какую сторону смотрит тележка?

— Персональное транспортное средство сориентировано в направлении на запад.

— Значит, поехали на север. Дальнейшие команды были проще — “направо”, “налево” или “прямо впереди.

Глава 21

Кейнсвилл, 11 апреля Ждать пришлось долго. Далеко уже за полночь коммуникатор ожил, незнакомый голос сообщил, что заместителя директора Седрика Диксона Хаббарда просят на выход. Седрик встал и направился к спиралатору, разрываясь между чувством облегчения и самыми тяжелыми предчувствиями. На этот раз никаких глупостей вроде подмигивающих лампочек не наблюдалось, он быстро спустился на первый уровень…

…И оказался в окружении вооруженной охраны. Огромные, как на подбор, гориллы — даже имеющиеся среди них женщины могли бы переломить Седрика пополам одной рукой — ни в коем случае не походили на почетный караул, какой же это почетный караул обыскивает почетного подопечного с ног до головы? Подопечный этот даже немного развеселился — это что же, кто-то считает его опасным? Иначе зачем бы такая армия? Седрик не узнавал ни одного из воинов славной армии, зато охранники его узнавали, что ясно читалось на их ошеломленных лицах. Всемирная знаменитость, человек, погибший вчера на кошмарной планете бесконечно далекой звезды, погибший всерьез, безо всякого обмана, на глазах у сотен миллионов зрителей. Его возвращение на Землю было физически невозможно.

Цвета боевых скафандров ясно говорили о составе участников предполагаемых переговоров: четверо немцев были в красном, четверо — в травянисто-зеленом, а еще четверо ослепительно сверкали золотом. С красными все понятно, на погонах зеленых изображена эмблема Всемирного Парламента — земной шар, заключенный в “домик” из пяти линий, на погонах золотых — простенькая, без затей, надпись “ЛУК”. Вот и разобрались, кто тут кто.

Зеленые, золотые, да хоть бы и серо-буро-малиновые, только почему они все при оружии, ведь это г-грубейшее нарушение обычной практики? То-то на лицах институтских охранников угрожающе играют желваки, то-то их руки парят в каких-то миллиметрах от бластеров. Восемь Даниилов в компании четырех львов — и воздух настолько заряжен метафорическим электричеством, что даже чудится запах озона.

Седрик ожидал, что его проводят прямо в какой-нибудь там зал для совещаний, но не тут-то было. Для начала ему пришлось стать третьим пассажиром двухместной тележки. Слева сидел зеленый немец, справа, естественно, золотой. Говорить они, похоже, не умели — все попытки Седрика завязать светскую беседу окончились безрезультатно.

Вскоре пошли какие-то незнакомые места. На улицах и в проходах не было ни души — обстоятельство крайне странное. Время, конечно же, далеко не детское, но должен же попасться хоть один случайный прохожий. Уж не введен ли, часом, в Кейнсвилле комендантский час?

Другие тележки катились сзади и спереди, а в тех случаях, когда позволяла ширина улицы, — и по бокам. Чушь, конечно же, собачья; будь обстановка более подходящей, можно бы и посмеяться.

И сторожат, конечно же, не его, Седрика, от злых злоумышленников, а скорее всех окружающих — от него. Боятся, видимо, что чуть утрать они бдительность, как тут же кто-нибудь превратит этого длинного парня в бомбу ходячую.

Чушь там или не чушь, но к возможности такой относились на полном серьезе — целью поездки оказалась клиника, как две капли воды похожая на то, в Центре, пыточное заведение.

— Это что же, все опять, по новой? — простонал Седрик, но никто его не услышал. Глухонемые — они и есть глухонемые.

В приемном покое было не протолкнуться. Кроме неизбежных немцев, здесь собралось штук двадцать-двадцать пять врачей, а может и не врачей, во всяком случае — неких типов в медицинских халатах. Халаты тоже были трех — нетрудно догадаться, каких именно — цветов. И все эти разноцветные ребята уставились на Седрика, и все они замерли в жадном ожидании. Седрик обреченно вздохнул и начал раздеваться.

Как ни трудно такое себе представить, но сегодня Седрика обследовали даже тщательнее, чем в прошлый раз; продолжалось это издевательство часа полтора, ну, может, чуть меньше. Особенно свирепствовали золотые и зеленые, но в конце концов даже они были вынуждены признать, что в шкуре Седрика Хаббарда содержится Седрик Хаббард, 1 шт., плюс заушник, 1 шт., и ничего более. Заушник бдительные эскулапы залепили широким металлизированным скотчем, надо понимать — для экранировки. Когда сканировать, измерять и ковырять было уже нечего, они разочарованно вздохнули и позволили еле живой жертве одеться. Мятая, словно корова жевала, одежда Седрика явно прошла через те же мучения, что и хозяин. Седрик попросил расческу и получил — после короткой, но весьма горячей дискуссии, в которой участвовала чуть не вся разноцветная публика — полный отказ. Было совершенно ясно, что зеленые и золотые не доверяют не только красным, но и друг другу. А ведь гребенка — это она только с виду гребенка, и кто там может знать, какая адская машинка в ней запрятана?

Затем великомученика Седрика отвели в приемную и велели посидеть. Он сел на жесткую скамейку, привалился к жесткой стене и провел в таком положении полчаса. Предутреннее — только бы спать да спать — время ползло с выматывающей душу медлительностью. Немцы не только не отвечали на вопросы, но даже вроде бы их не слышали. Глухонемые. Седрик потихоньку развлекался, прикладывая марлю к носу — многострадальный орган дыхания снова кровоточил, и все стараниями медиков, дотошно обследовавших лобные пазухи.

Судя по голосам, доносящимся из лаборатории, там издевались над очередной жертвой, над кем именно — этого Седрик не знал. В конце концов дверь открылась, и он увидел Агнес Хаббард; красная, как свекла, с чопорно поджатыми губами, она заметно утратила свое аристократическое высокомерие. Вот-вот, попробуй сама, чем других кормишь. Седрик начал было ухмыляться, придумывать реплику поехиднее, но тут же увял под гневным взглядом бабушки.

И снова его втиснули между двух объемистых задниц, и снова замелькали незнакомые пустынные улицы, только теперь процессия была длиннее, а путь оказался дольше. Время было позднее, может быть — даже раннее, уличные фонари еле светились. Перспектива встречи с двумя загадочными и — безо всякого сомнения — могущественными людьми абсолютно не привлекала Седрика, скорее уж наоборот. Ему хотелось есть. Он хотел спать.

А еще он думал об Элии. Окно на Тибр либо уже открылось, либо откроется с минуты на минуту. Как знать, может быть, она уже ушла и никогда не вернется. Как загорались ее глаза при малейшем упоминании о новом мире! Седрик искренне надеялся, что с Тибром все в порядке, что экспедиция не нашла там ничего плохого. Он искренне надеялся, что Элия не станет его дожидаться, ведь это была бы полная дурость. Он почти не надеялся увидеть Тибр вторично.

А потом летящий ему в лицо воздух стал холодным, городские проезды сменились гулким тоннелем, даже не тоннелем, а широкой трубой, грубо склепанной из стальных листов. Ну да, конечно же, а за этим сантиметром стали — там же вообще не знаю сколько градусов, может, и вообще мороз. Колонна тележек проскочила сквозь высокие металлические ворота; Седрик огляделся и тут же забыл и про сонливость свою, и про голод. Купол был огромен, побольше, пожалуй, чем де Сото и Томпсон, и пол у него был совершенно плоский, а не тарелкой, как в тех куполах, трансмензорных. Ледяной, почти скрипучий воздух, середина купола освещена сотнями галогенных ламп, и в этом до рези в глазах ослепительном сиянии вырисовываются грузные силуэты трех крылатых чудовищ. Ну да, тот, что поменьше, — это “Боинг-семь тысяч семьсот семьдесят семь”, а те два — гиперы, “Хюндай-шестой” и “Евростарскрейпер”. Такие громадины — и помещаются в куполе, и даже вроде бы места почти не занимают. Седрик ощущал себя просяным зернышком на дне птичьей клетки, но больше всего его удивляли не размеры купола, а само его существование, само присутствие в нем самолетов. В Кейнсвилле нет аэропорта, это же каждый знает.

Легко постукивая на стыках стальных плит, тележки мчались к зеленому, украшенному глобусом в домике “Боингу”; к тому времени как Седрик сошел с тележки, его бабушка успела уже подняться до середины трапа. И чего это она так торопится? И как там Элия? И вообще — куда это мы лететь собрались?

Никуда, это выяснилось очень скоро. Самолет был переоборудован в дом, даже не дом, а дворец, во всяком случае гостиная, куда направилась Агнес Хаббард, могла дать сто очков вперед тронному залу какого-нибудь захолустного монарха. Седрик облегченно плюхнулся в кресло и чуть не стукнулся подбородком о колени, таким оно оказалось глубоким и мягким. Красные, зеленые и золотые охранники остались стоять; было заметно, что они наблюдают не столько за пленниками, сколько друг за другом.

Пленники?

— Бабушка! Да какого хрена тут, собственно, происходит?

Бабушка недовольно поджала губы (мамочки, да она же велела мне молчать!), но затем указала на иллюминатор:

— Полюбуйся.

Седрик развернулся — как раз вовремя, чтобы увидеть, как разъезжаются створки огромных ворот. Черный прямоугольник становился все шире и шире, на полу ангара взвихрились снежные смерчики, крошечные с такого расстояния охранники покачнулись под напором ветра. Седрик перебрался в кресло, стоящее прямо у иллюминатора, и больно ушиб все тот же злополучный нос о прозрачный пластик. Через мгновение из запредельной тьмы выплыл еще один “Боинг” — золотой, с черными буквами ЛУК на хвосте. Ворота закрылись, низкий ропот титанических двигателей постепенно стих. И даже теперь под огромным куполом было пустовато.

К двери самолета подкатил трап, охранники взяли оружие наизготовку. На стальное покрытие ангара спустились двое мужчин, дальше все пошло по знакомой программе — одного из них втиснули в тележку между красным охранником и зеленым, другого — между красным и золотым.

Седрик повернулся к бабушке; ее лицо пылало холодной яростью.

— Так мы что, заложники?

Короткий утвердительный кивок.

— Бред какой-то!

— Конечно, бред, — мрачно усмехнулась бабушка. — Немцы еще хуже адвокатов.

Седрик догадывался, что замечание адресовано не столько ему, сколько охранникам, но все-таки спросил:

— Ты это про что?

— Да все они одним миром мазаны. — Ледяные глаза блеснули чем-то похожим на ненависть. — Что бухгалтеры со своими приходами-расходами, что юристы со своими законами, что учителя с образованием.

— Так что же они такого плохого делают?

— Запутали свои дела, — вздохнула бабушка. — Так запутали, что и не распутаешь. И все с единственной целью — сделать себя незаменимыми. А сами — ну если не все, то девять из десяти этих работничков — большую часть времени тратят на внутренние склоки и интриги, подсиживают друг друга, карабкаются по чужим головам вверх. Когда я была помоложе… — презрительный взгляд в сторону ближайшего из охранников, — да что там говорить. Сегодня мы принимаем двоих гостей. Так вот, пожелай я убить кого-нибудь из них — убила бы без малейших затруднений, несмотря на всю эту чушь собачью.

Замечание это, адресованное вроде бы Седрику, явно предназначалось для ушей охранников.

— Каким образом? — хмуро поинтересовался один из золотых (помрачнели, кстати сказать, даже красные, а не только зеленые и золотые).

— Следи повнимательнее. — Бабушка сверкнула самой ледяной, самой опасной из своих улыбок. — Будет настроение — покажу.

На чем беседа и закончилась.

Глава 22

Кейнсвилл, 11 апреля

— Направо! Нет! Стоп! Пожалуй.., да, направо!

Элия не понимала, кружит она по Кейнсвиллу полчаса, или десять часов, или десять веков. Голова ее раскалывалась, время утратило всякий смысл. Проехав тысячи улиц и коридоров, гулких тоннелей и открытых площадей, она утратила всякую ориентировку, перестала понимать, где находится. А сколько осталось от этого подаренного Бейкером часа? В любую минуту из коммуникатора может прозвучать его голос, в любую минуту может он приказать тележке ехать в де Сото. Элию сжигала боязнь не успеть, она балансировала на грани паники.

Найти Седрика было необходимо — и невозможно. Невозможно по самой неожиданной причине. Элия испытывала два сатори одновременно. Такого не случалось ни с одним из ее родственников, такое не упоминалось ни в одной древней легенде.

И Тибр был значительно сильнее. Раз за разом возвращалась Элия к куполу де Сото, к окну в новый мир. Попервости ошарашенные охранники попытались перехватить свою бывшую подопечную, но та предложила им обратиться за указаниями к Абелю Бейкеру. Наведя справки, немцы пожали плечами и ретировались. При пятом возвращении Элии они показывали на нее пальцами и громко гоготали.

Мало-помалу выработался метод — Элия останавливалась на каждом перекрестке и спрашивала Систему, какой путь ведет к де Сото; затем она пыталась выловить в своих ощущениях второй, более слабый сигнал. Иногда ей казалось, что второе сатори указывает туда же, что и первое, иногда оно выбирала совсем иное направление.

Да есть ли оно, это второе сатори? Не дурю ли я сама себе голову? А может, у меня совсем уже крыша съехала, как у всех этих перепуганных шизоидных предков?

Проезд, напоминающий коридор средней руки отеля, закончился, тележка вырвалась в широкий стальной тоннель. Тусклое ночное освещение позволяло разглядеть только ближайший участок холодной, зловещей трубы, концы ее терялись в бесконечности. А это еще что такое? Рельсы? Рельсовая дорога в Кейнсвилле — это что-то совсем новенькое.

— Ведет ли одно из этих двух направлений к куполу де Сото?

— Нет.

Так налево или направо?

Она не знала.

Ей казалось, что она сходит с ума.

— Налево, — прошептала Элия. Тележка не сдвинулась с места — такого тона Система не воспринимала.

— Налево.

Тележка свернула налево и помчалась по тоннелю. Сверкающая сталь, строчки часто посаженных заклепок. Фонари, летящие прямо в лицо, проносящиеся над головой, пропадающие во мраке. Как только фонарь уходит за спину, впереди появляется черная короткая тень. Тень быстро удлиняется, бледнеет, исчезает. И снова, и снова, и снова…

Тележка затормозила перед стальной стеной, на которой различались контуры круглого люка.

— Что это такое? Я хотела сказать, куда ведет этот люк?

— В купол Беринга, — сообщила Система.

— Имею ли я право туда войти?

— Да.

Стерилизационной камеры не было, а значит — Беринг не относился к трансмензорным куполам. Элия смотрела на гладкую стальную крышку, не в силах побороть сомнения и нерешительность — и мощный голос, призывающий ее вернуться к де Сото, к блаженной безопасности Тибра. Так продолжалось минуту или две.

Коммуникатора на стене нет. Очень странно. И еще одна странность — люк не доходит до дна тоннеля сантиметров на десять, на тележке не проедешь.

— С какой целью используется этот люк?

— Информация является конфиденциальной. Ну что ж, выбор простой — или идти вперед, или возвращаться.

— Открой люк, — сказала Элия тележке и ступила на стальной пол тоннеля. Ее колени дрожали.

Люк плавно отворился внутрь; перешагивая порог, Элия обратила внимание на чудовищную толщину оболочки. Она начала спускаться по наклонной поверхности — и вдруг сообразила, что этот купол совершенно не отличается по конструкции от де Сото или Томпсона. Возможно, его строили как трансмензорный, а затем использовали для других целей. Или это бывший трансмензорный купол. Или запасной. Здесь было даже темнее, чем в тоннеле.

И шум какой-то странный, вроде негромкого бормотания сотен голосов. А еще запах, очень знакомый запах.., неужели Керри?

Элия услышала глухой удар и испуганно обернулась. Ну так и есть — люк захлопнулся. И коммуникаторов здесь не видно, и наручного микрофона нет. Да-а, вот это называется вляпалась.

Она начала вслушиваться в шум. Действительно ведь голоса. И детский плач. Прошла еще минута, глаза Элии привыкли к полутьме, и тогда оказалось, что на плоской части “тарелки” купола расположился целый поселок. Объектная пластина (да, здесь имелась и объектная пластина) оставалась свободной, на ее ограждении что-то белело… Господи, да никак это постирушки? А вон те, у дальней стены, будки — это же точно переносные туалеты! Сам поселок состоял из хлипких брезентовых загородок, крыши, естественно, отсутствовали. Элия продолжала вслушиваться. Бряцание гитары.., нестройный хор.., нет, это они не поют, а молятся.., детский плач… Громкий, надсадный. Вот уж звук, который кого угодно с ума сведет.

Элия поплелась вниз по склону. Сама того не желая, она обнаружила дорогу, по которой беженцев доставляют из аэропорта в Кейнсвилл. В куполе Беринга расположился лагерь беженцев. Это, наверное, и есть те самые две тысячи, о которых говорил Бейкер. Получив согласие Элии, он попросту закроет окно в де Сото и откроет в Беринге, воспользовавшись той же самой струной. Так что ничего у нее не вышло. Здесь — другие ворота того же самого Тибра, сатори Тибра одержало полную победу над тем, вторым, чувством, указывавшим на Седрика. Да и было ли оно, это чувство?

Звуки и запахи становились все отчетливее — и все привычнее. Агнес Хаббард честно сдержала обещание — временные постояльцы лагеря говорили по-малайски, с отчетливым банзаракским акцентом. Теперь понятно, почему они не спят ночью, это не их часовой пояс. Первый же встречный узнает Элию, а Джетро наверняка уже тут — разводит демагогию, вербует себе сторонников.

Какой же это все-таки ужас — вопли младенцев. Словно рашпилем по нервам. И дети постарше тоже орут как оглашенные. Да сколько же тут детей! И снова гитара.., кто-то поет…

Ну конечно, как же она не узнала этот голос раньше! С радостным криком Элия бросилась туда, откуда доносились звуки гитары.

Она мчалась по узким тропинкам между брезентовых загородок и расстеленных матрасов, между спящих людей и людей, сидящих в позе лотоса, между людей разговаривающих и плачущих, между людей, глядящих на нее с удивлением, и людей, кричащих ей что-то вслед. Тропинки сходились, расходились, Элия бежала сложным зигзагом, неизменно приближаясь к источнику звука. Она обогнула объектную пластину с ее каймой из сохнущих пеленок; младенческий рев резал уши, теперь к нему прибавился и запах младенцев. Среди смуглых лиц попадались и бледные — похоже, здесь не одни только банзаракцы.

Вот он!

Хотя видна была только спина, рост не оставлял места для сомнений. Пел он плохо, гитарой владел еще хуже, однако аудитория — рассевшиеся полукругом подростки — не выказывала никаких признаков недовольства.

— Седрик!

Элия бросилась вперед, схватила его, развернула — песня оборвалась на громком нестройном аккорде (дискорде?), — а затем обняла за тощую, жилистую шею и поцеловала. Подростки восторженно завопили.

Он поражение отшатнулся.

Это был Седрик. И покраснел он, как Седрик. Но вот что-то с ростом, Седрик был вроде повыше. И волосы слишком длинные. И нос целый. Семнадцати-наверное-летний подросток, совершенно ошарашенный нахальством незнакомой девицы, бросившейся на него со своими непрошеными поцелуями.

Сатори несколько просчиталось: перед Элией стоял не Седрик, а его генетический двойник.

Глава 23

Кейнсвилл, 11 апреля

Седрик даже и не заметил, как начал клевать носом, а потом его разбудили.

И сколько же это я проспал? Долго, наверное, — вон как шея затекла, не повернуть.

Он встал, пошатнулся и побрел вслед за бабушкой к двери. В тяжелой, как чугун, голове — полная каша. Агнес Хаббард спустилась по трапу уверенной, царственной поступью, Седрик же цеплялся ногами за каждую ступеньку. Бок о бок они направились к центру ангара; разноцветные охранники остались около самолета.

Те двое, прилетевшие на “Боинге”, уже вернулись — надо понимать, из медицинского центра, вывернутые наизнанку. Они тоже шли к центру купола, к четырем стоящим там креслам, их тоже не сопровождал ни один охранник. Три частные армии будут наблюдать переговоры с почтительного расстояния и не услышат ни слова — разве что с помощью микрофонов направленного действия. Доктор Фиш знает дело туго, так что ангар давным-давно нашпигован этими микрофонами, да и в самолете гостей их тоже хватает, можно не сомневаться, но все это — не для рядовых охранников.

— Джулиан Вагнер Гранди, из ЛУКа, — сказала бабушка. — И Ольсен Паращук Чен, спикер Парламента.

— О'кей, — кивнул Седрик. — И я не говорю ни слова.

— Ни слова. Возможно, что тебя даже звать сегодня не Седрик.

Они подошли к креслам. Гости, успевшие уже сесть, не встали и не поздоровались, ограничившись сухими кивками.

Скуластое, с, узкими, заплывшими щелочками глаз, блестящими, иссиня-черными волосами и светло-шоколадной кожей, лицо Чена знал, наверное, каждый человек в мире. Трудно остаться спокойным, когда по левую твою руку сидит директор Института, а по правую — спикер Всемирного Парламента, однако Седрик не испытывал и следа почтительной робости, в которую — всего три дня назад — ввергла его встреча с Генеральным Секретарем ООН. То ли он стал относиться к знаменитостям наплевательски, то ли не совсем еще проснулся.

— Мне казалось, что четвертым участником нашей встречи будет Уиллоби Хейстингз.

Голос Чена звучал низко и размеренно, как рокот подземной реки.

— Это — мой внук, Моррис Хаббард.

— А мне казалось, что вашего внука зовут Седрик, — гнусаво пропищал Гранди. Его голову покрывал нежный пушок тонких, мышиного цвета волос, узкие, непомерно длинные пальцы неприятно напоминали щупальца какой-нибудь глубоководной твари. Основатель и бессменный президент ЛУКа выглядел не очень представительно — сутулая невысокая фигура, иссохшая чуть не до полной бесплотности. — Или я запамятовал? — Гранди иронически усмехнулся, обнажив длинные желтые зубы.

— Это был другой мой внук, — бесстрастно сообщила Агнес Хаббард. — Он утерян — фактически погиб — на планете, именуемой “Нил”.

— Идентичные близнецы? — Еще одна желто-зубая усмешка.

— Нечто вроде. Спонтанное деление яйцеклетки при размораживании. Он — точнее говоря, они — зачаты после смерти родителей.

Седрику было холодно. Он изо всех сил боролся с дрожью и очень жалел, что новенькая, ни разу ненадеванная куртка осталась в номере. Бабушкино наглое, беззастенчивое вранье не вызывало у него ни малейшего протеста. Она же совсем не надеется, что кто-то тут ей поверит, так что это и не вранье даже, а что-то совсем другое. Здорово это она, я бы так не смог, только вот имя могла бы придумать получше, а то Моррис какой-то.

— И сколько же у вас, госпожа директор, внуков? — пророкотал Чен.

— Даже и не знаю толком. Я давно их не пересчитывала.

— А! Но, разумеется, свидетельства о рождении в полном порядке.

— Разумеется.

Врет, конечно же, но за бумажками дело не станет, появится необходимость — их подделают в пять минут.

— Ну а нос? — не отставал Гранди. — У Седрика был точно такой же. Должны ли мы понимать, что в момент некой будничной семейной ссоры эти идентичные близнецы проявили абсолютную идентичность реакции и одновременно саданули друг друга в идентичные носы? Ну да, конечно, монозиготным зачатием можно объяснить и не такие чудеса.

Ни Чен, ни бабушка не обратили на эту тираду никакого внимания, в стылом воздухе повисла тишина. И Гранди, и Чен, думал Седрик, прекрасно знают, что я — генетическая копия Хейстингза. Меня и привели-то сюда как олицетворенную угрозу, для шантажа. А может, чтобы вывести их из равновесия, чтобы у них голова кругом пошла. Вот сидят, наверное, сейчас и думают, и как же это я выбрался с Нила, а если это — не я, а какой-то там Моррис, то сколько нас таких заготовлено? Прежде Седрику и в голову не приходило, что он не один, что у Хейстингза могут быть и другие копии. Могут быть, конечно же могут, а тогда уж я — совсем пустое место. Эта мысль повергла его в полное уныние.

— И вы, госпожа директор, будете говорить как от своего имени, так и от имени Хейстингза — я правильно понимаю ситуацию? — спросил Гранди.

— Да. Я пользуюсь полным доверием Генерального Секретаря.

Бабушка словно не замечала ни дронизывающего до костей холода, ни позднего часа, ни угрожающего присутствия сотен вооруженных людей, напряженно замерших на совсем недалеких рубежах. Она сохраняла то же ровное, невозмутимое спокойствие, как и в своем кабинете, за огромным пятиугольным столом, в окружении невероятных, во всю стену, экранов.

— Не кажется ли вам, что мы можем обойтись без дальнейшего присутствия этого необыкновенно высокого молодого человека?

Голос глубокий и сочный, как звуки органа. В Чене погиб для мира великолепный оперный бас.

— Да нет, пожалуй. — Агнес Хаббард окинула внука задумчивым взглядом. — Возможно, он нам еще пригодится. Се… Моррис, ты узнаешь этого человека?

— Доктора Чена? Я видел его по телевизору, много раз.

— А не видел ли ты его лица в каком-нибудь другом месте?

— Нет, бабушка.., хотя… Господи!

— Ну так что?

— Гэвин!

Неверно, будто все китайцы похожи друг на друга, они разные, просто раньше Седрик не задумывался о сходстве этих двух лиц, а сейчас увидел.

— Гэвин? — переспросила бабушка.

— Гэвин Вон, из Мидоудейла! Его отец — президент…

Чушь, какой там отец?! Щекастенький, болтливый, что твоя сорока, Гэвин — тоже клонированная копия. Комок, возникший в горле, казался настолько реальным, что Седрик на секунду задохнулся. Сколько там Гэвину лет — десять, что ли? Так что до полного созревания остается восемь, а затем.., как это выражалась бабушка.., да, “сбор урожая”. А если случится что-либо чрезвычайное — ну, скажем, сердечный приступ, — то и восемь лет никто ждать не будет.

Лицо Чена — все та же загадочная, невозмутимая маска.

— Давайте, — пророкотал он, — ближе к делу. Эти до зубов вооруженные гориллы действуют мне на нервы. Так о чем же вы просите, мадам?

— Я? — поразилась Агнес. — Но я ни о чем не прошу. Это вы приехали сюда как просители. Просите, я вас внимательно слушаю.

— Нет, — усмехнулся Гранди, — вы просите. Просите о пощаде.

И снова ни бабушка, ни Чен не обратили на него внимания.

Седрик смотрел на руководителя ЛУКа с нарастающей неприязнью — и странным чувством, что где-то его видел. Ну, не его самого, а кого-то очень на него похожего. Было не очень трудно узнать маленького Гэвина в Чене с его круглым, гладким, почти младенческим лицом. Ну а Гранди — вот уж кто совсем не напоминал ребенка. Высокий, увенчанный обширной плешью череп, длинный острый подбородок, лицо — кости, обтянутые нездоровой, в старческих пятнах кожей, под глазами набрякли тяжелые мешки.

— Китай выступил с заявлением, — сказал Чей. — Он аннулирует свое членство в ООН. На следующей неделе будет объявлена дата выборов китайских представителей в Парламент. — Многозначительный взмах тяжелой, короткопалой, по всей видимости — очень сильной руки. — Новость поступила совсем недавно, мы услышали ее в самолете, по пути сюда. Примеру Китая последовали обе Японии. Можно не сомневаться, что к ним присоединятся многие. Сегодня же.

— С чем вас и поздравляю. — Агнес Хаббард фыркнула носом, можно было подумать, что ей не нравится неизбежный в ангаре запах металла и машинного масла. — Только мне-то вы зачем все это рассказываете?

Чен помолчал. За его тяжелым, невозмутимым спокойствием угадывалась опасная мощь, крикливая же суетливость Гранди свидетельствовала скорее о страхе и неуверенности.

— Сегодня мы увидим конец Генеральной Ассамблеи. — Теперь голос Чена напоминал раскаты грома. — Конец ООН и Хейстингза.

— А также и ваш, мадам, — издевательски поклонился Гранди.

— Может, и так, — пожала плечами Агнес Хаббард. — Нужно, конечно, учесть, что Парламент не имеет финансовых ресурсов Организации Объединенных Наций.

Она взглянула Чену прямо в глаза. Ну да, вспомнил Седрик, ведь Джетро так и говорил — “Стеллар Пауэр” финансирует как официальную деятельность ООН, так и тайные операции Хейстингза.

Гранди стиснул кулаки, отпустил очередную язвительную реплику, но Седрик уже не слушал, а только смотрел. Иссохшие старческие руки, пятнистая, похожая на грязный пергамент кожа. Узкие, густо поросшие волосами запястья. И все же было в этих руках что-то мучительно знакомое — так же, как и в длинном костлявом лице. Одного за другим Седрик перебирал в памяти воспитанников Мидоудейла. Мидоудейл, конечно же, Мидоудейл — вся его жизнь прошла в Мидоудейле. Кто-то из них, но кто же, кто же? Ускользавшее воспоминание приводило в тихое бешенство. Кто?

А вот бабушка не проявляла ни малейшего беспокойства, она говорила точно так же, как и всегда — кратко и уверенно.

— Существуют, однако, обстоятельства, несколько омрачающие вашу радость по поводу Китая.

— Почему вы так думаете?

— Потому, что до настоящего момента в Парламенте заседали так называемые “временные” делегаты — люди, назначенные вами лично. Теперь же — если я верно понимаю ваши правила — их сомнительные полномочия прекращаются. То же самое касается и японцев, и всех остальных, о которых вы нам говорили.

— Вскоре их заменят законно выбранные представители.

— Вскоре — но все же не сразу, так ведь? Чен молчал.

— А тем временем, — продолжила Агнес Хаббард, — старые представители этих стран не могут голосовать. По вашим же, подчеркиваю, правилам.

— Слушай, Олли, — протявкал Гранди, — это на что она такое намекает?

Чен слегка нахмурился — непроницаемая маска оказалась не такой уж непроницаемой.

— Понятно, — сказал он, обращаясь не к своему напарнику, а прямо к Агнес. — Значит, верны слухи, что многие колеблющиеся переходили на нашу сторону по прямому указанию Хейстингза.

По бледным губам бабушки скользнула удовлетворенная улыбка.

— Я объяснила Генеральному Секретарю, что некоторые наши сторонники испытывают невыносимое давление и просто не могут больше сохранять лояльность ООН. — Немного помолчав, она добавила:

— И что не стоит заставлять их проводить политику, которая может привести к катастрофическим последствиям. В первую очередь это касалось японцев.

— Ну вот! — радостно взвизгнул Гранди. — Я же говорил, что они капитулируют!

— Да нет. — Глаза Чена внимательно изучали Агнес. — Они совсем не капитулируют.

— Почему? Вы что, подозреваете, что она задумала еще какое-нибудь мошенничество? «

Гранди взмахнул костлявым кулачком — и тут все встало на место. Дуэйн! Дуэйн Крегер!

Дуэйн был на три года старше Седрика. Он и его дружок, Грег Макклаклэнн, заводили младших ребят за сарай, чтобы там… Седрик и сам чуть не стал жертвой одного из этих сексуальных экспериментов.

Седрик поежился — и не от холода, царящего под огромным куполом ангара. Он боялся Дуэйна, он ненавидел Дуэйна — и все же не желал ему такого страшного конца.

— Просветите нас, мадам, — кивнул Чен.

— Вы утратили свое большинство, — развела руками бабушка. — К пятнице, или чуть позже, спикером Парламента станет Ху Нго.

Чен откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел в далекий, как небо, потолок.

— По моим расчетам выходит иначе.

— Пересчитайте заново. У нас сорок два голоса Неврополиса, восемьдесят с лишним голосов Сам-па. Остатки Средиземноморья — там сто процентов наших. Вы лишили права голоса Китай, Японию, большую часть Индии…

Перечисление тянулось и тянулось, в бабушкином голосе не было и следа торжествующего злорадства, только холодная уверенность врача, ставящего диагноз, да обычная ее нетерпеливость.

Седрик продолжал рассматривать Гранди. Ну да, ну точно — Дуэйн Крегер, только сильно постаревший. Такая же злая, пакостная морда. И те же длинные клыки — вон как этот тип оскалился, слушая бабушкины расчеты.

— Возможно, вы и правы, — вздохнул Чен, — силы почти равны. Но некоторые из купленных вами делегатов могут, по здравом размышлении, изменить свою позицию, так что кратковременная приостановка заседаний Парламента…

— Приостановки не будет.

— В таком случае роспуск и проведение всеобщих вы…

— Роспуска тоже не будет.

Несколько секунд глухой, тяжелой тишины, а затем — невероятный, нечеловечески низкий голос, уже не бас, а рокот лавины, сошедшей с далеких гор:

— Ваша коалиция неустойчива. Долго она не продержится. Возможно, вы и вынудите меня уйти на время в подполье, однако через месяц-другой, когда новые представители Китая, Японии и прочих стран займут свои места в Парламенте…

— Идиот! — взвизгнул Гранди. — Придурок! Эти выборы пройдут под контролем Ху! Ты не видел других противников, кроме маразматичного жулика Хейстингза, а ведь я тебя предупреждал, я все время тебя предупреждал, что он кликнет на помощь эту.., эту ведьму, эту ядовитую гадину!

Вот-вот, Дуэйн тоже любил валить всю вину на кого-нибудь другого.

Но Чен все так же игнорировал своего напарника; они с Агнес Хаббард пристально смотрели друг на друга, словно выжидая, кто же не выдержит и сделает первый ход. Победа досталась Агнес.

— Было бы крайне наивно поднимать крик об ударах ниже пояса, однако надо заметить, что вы, директор Хаббард, ввели в игру новый фактор. — Впервые за все время переговоров Чен выказывал явные признаки раздражения. — Вы применили абсолютно неожиданную угрозу — но я очень сомневаюсь, что такой шантаж может продолжаться долго. Вы используете в качестве оружия детей! Где они? Что вы с ними сделали?

Седрик оторвал глаза от Гранди — отвратительной копии отвратительного Дуэйна. Что это там такое насчет детей?

— Не я ввела детей в игру, доктор Чен, я только нанесла ответный удар. — От бабушки веяло арктическим холодом. — Кроме того, разве они дети? КИКО, так это, кажется, называется?

— А что это такое — КИКО? — встрял Седрик, забыв обо всех запретах.

И тут же сжался под строгим взглядом бабушки.

— Комплексы искусственно культивированных органов.

— Вряд ли вы поверите мне на слово, — тяжело вздохнул Чен, — а доказательств в таком деле нет и быть не может. — Он искоса взглянул на Седрика, словно включая того в состав участников переговоров. — Да, у меня есть клонированная копия, получившая название.., двойник, получивший имя Гэвин Вон. Его создание было необдуманным поступком, о котором я очень сожалею. И я давно дал себе клятву, что не причиню Гэвину никакого вреда. По достижении совершеннолетия он получит полную свободу и сможет сам выбрать свой жизненный путь.

— Ты так думаешь? — издевательски осклабился Гранди. — Это ты сейчас так думаешь! Посмотрим, что ты запоешь, когда начнешь хвататься за сердце — или печень откажет. Утопающий не рассуждает о моральных принципах, а цепляется за все, что под руку попадет.

— Возможно, вы и правы. Но дело в том… — Чен снова посмотрел на бабушку, — ..что теперь у меня просто не останется выбора, так ведь? Нарушены некие неписаные правила, последствия чего могут оказаться самыми неожиданными. Что вы намерены сделать с ними, госпожа директор? Раскидать по лагерям для беженцев? Продать прежним владельцам? Умертвить, чтобы не мучались? Вы купили с помощью детей голоса, а потому не можете уже представить их на обозрение общественности. Неужели они обречены на смерть?

— Я купила с их помощью голоса, однако соглашение предусматривало только соблюдение конфиденциальности, о возврате собственности даже не упоминалось.

— Ха! — заорал Гранди. Чтобы подчеркнуть свои слова, он взмахнул указательным пальцем — в точности так же, как делал это Дуэйн. — Ведьма грозила разоблачениями, но стоит ей сказать хоть слово, как весь этот приютский бизнес накроется медным тазом. И она лишится своей большой дубинки! Слабо ей, Олли, стерва просто блефует!

— Так или не так, но в настоящий момент мне хотелось бы выяснить, чем вызвано нарушение правил.

— Еще раз повторяю: не я завязала эту драку, доктор Чен.

— Да какая разница… — начал Гранди.

— Вы не могли бы объяснить ситуацию поподробнее? — оборвал его Чен.

— Седрик… — бабушка указала на Седрика, — ..точнее, Моррис.., воспитывался в Мидоудейле. Во вторник я перевела ему кредит на покупку билета и сказала, чтобы он прибыл в Центр. Я намеренно дала ему лишний день и перевела денег чуть больше необходимого. Совершенно естественно, он бросился на поиски приключений, и не куда-нибудь, а в самое логово ЛУКа, в Норристаун, — что стало для меня некоторой неожиданностью.

Седрик хотел было объяснить, что направился в Норристаун по предложению Бена Чивера, но прикусил язык, заметив на лицах Чена и бабушки напряженное ожидание. Чего же это они ждут? Хотят, наверное, чтобы доктор Гранди назвал выбор Седрика случайным совпадением. Но Гранди тоже молчал.

— Его пасли три агента ЛУКа, — добавила бабушка.

— А скольких агентов отрядил Ми-квадрат? — ощерился Гранди.

— Следует ли удивляться, что я приставила к своему внуку телохранителя? Я знала, что он неизбежно раскроет себя, и тогда без помощи немца не обойтись. А каковы были ваши мотивы?

Глаза Гранди нехорошо блеснули — ну в точности как глаза Дуэйна Крегера, когда тот замышлял очередную пакость:

— Я абсолютно уверен, госпожа директор, что намерения сотрудников ЛУКа были самыми невинными. К сожалению, нет никакой возможности поговорить с этими людьми, спросить, чем конкретно они там занимались, — ведь вы их убили.

— Мой агент столкнулся с подавляющим численным превосходством противника и — возможно — немного перестарался.

— Например, в “Президент Линкольн-Отеле”? Агнес Хаббард фыркнула, словно говоря, что такие смехотворные выпады не заслуживают ответа.

— Так что же произошло в “Президент Линкольн-Отеле”? — загробным голосом поинтересовался Чен.

— Мальчик остановился в гостинице. Мой агент пришел к нему в номер, чтобы обеспечить защиту, а луковские бандиты начали ничем не спровоцированные военные действия. Искалечено и погибло не менее двадцати невинных посторонних людей.

— Немного перестарались ребята. — Гранди зевнул, потянулся и обвел глазами ангар, словно проверяя боеготовность трех ударных отрядов.

Бабушка смерила его презрительным взглядом и снова повернулась к Чену:

— Нет никаких сомнений, что эти гориллы действительно вышли за предписанные рамки. В первую очередь потому, что утратили контакт с объектом наблюдения. Они следили за путями отхода — аэропортами, станциями трубы и так далее. Им и в голову не приходило, что Седрик не понимает грозящей ему опасности. Они устали и боялись весьма вероятных последствий своей некомпетентности. Они вспоминали, как трудно выбить из ЛУКа пенсию. Все это, конечно же, мои предположения.

— А мне-то казалось, — ехидно ухмыльнулся Гранди, — что этот, который тут сидит, — Моррис.

— И как же они его нашли? — спросил Чен. Бабушка молча, одним насмешливым взглядом, переадресовала вопрос Седрику.

В ангаре было холодно, очень холодно.

— Это что, мой звонок в Мидоудейл?

— Да, — кивнула бабушка. — Чивер доложил о звонке своим работодателям. И луковские бандиты снова сели тебе на хвост. Так что, — повернулась она к Чену, — не я первая нарушила негласную договоренность.

— Я слышал о событиях в “Президент Линкольн-Отеле” — только без подробностей.

— Мы выслушали чудовищное нагромождение лжи, — поморщился Гранди. — Однако, прежде чем выступить с опровержениями, мне хотелось бы задать вопрос — чисто гипотетический вопрос. Когда этот немец вломился в комнату мальчишки, первым делом он деактивировал наблюдательные устройства — все до единого.

— Что же тут удивительного — самый естественный поступок, — пробормотал Чен, сонный орган, разговаривающий сам с собой.

— Но чем же он занялся потом, а? Мои люди — не забывайте, пожалуйста, что мы обсуждаем гипотетический случай, — мои люди ждали очень долго. Зрелый мужчина и мальчишка провели в спальне целых три часа. Ну как, парень, хорошо вы позабавились? Получил удовольствие?

Седрика чуть не стошнило. И не столько от слов, сколько от мерзкого, издевательского голоса и злорадной улыбочки. В ноздри ударил запах того сарая, сердце снова сжалось от ужаса — как тогда, когда они стаскивали с него штаны. Он зафитилил Грегу в зубы, очень удачно саданул Дуэйна локтем в пах и с воплем помчался к Мадж, на спасительную кухню. Бежал и боялся ультрафиолета, поливавшего его голую задницу, боялся гораздо больше, чем Грега и Дуэйна с их непонятными намерениями. Было ему тогда лет двенадцать. И как же он ликовал через два года, когда эта парочка покинула Мидоудейл!

Чен слегка пожал плечами и снова обратился к бабушке:

— Один из представителей Великого Леванта — достопочтенный Мохаммед Леви — выдвинул интересное предложение.

Было в его интонациях что-то такое, что заставило Седрика забыть и о Гранди, и о Дуэйне, и о “Президент Линкольн-Отеле”.

— Да, — кивнула бабушка, — я знакома с ключевыми пунктами этого проекта.

— И что это за пункты? — зловеще прошипел Гранди.

Чен молчал.

— Во-первых, — начала бабушка, — все функции Генеральной Ассамблеи передаются Парламенту, с двухлетним переходным периодом. Во-вторых, Парламент ратифицирует статус Института с сохранением всех существующих структур. По мере того как Парламент берет на себя ответственность за выполнение ооновских программ, в его фонды поступает все большая доля налогов, выплачиваемых компанией “Стеллар Пауэр”. Всем сотрудникам ООН обеспечивается либо сохранение работы, либо щедрое выходное пособие и пенсия. Таким образом произойдет мирная передача власти.

Даже Седрик, при всем своем дремучем невежестве, понял значение этого плана. Важные переговоры? Исторические! Эпохальные! Мир без Организации Объединенных Наций?

Лошадиная физиономия Гранди побелела, коричневатые дефекты пигментации приобрели пугающее сходство с трупными пятнами:

— А ваш любовничек, Хейстингз? Когда мы увидим его за решеткой?

— Он стар, — печально вздохнула бабушка, — и смертельно напуган. У него нет больше сил для этой игры. Я обещала ему убежище, Хейстингз будет в полной безопасности — пока стоит Кейнсвилл.

— А простоит он не больше недели! — взвизгнул Гранди.

Бабушка весело усмехнулась, словно приглашая Чена порадоваться удачной шутке.

— Я предложила Уиллу только что освободившийся пост заместителя директора по связям с прессой. Он обещал подумать.

Согласится, подумал Седрик, и уж всяко справится с телевизионной братией не хуже своего предшественника.

Бабушкина усмешка стала чем-то вроде сигнала — за столом воцарился мир. Круглое лицо Чена расплылось в широкой — почти как у Гэвина — улыбке:

— С меньшим количеством силовых центров жизнь на Земле станет спокойнее, безопаснее. Слишком уж часто грозили вы выдернуть рубильник, слишком часто грозил Джулиан объявить забастовку. Слишком уж долго, плели мы с Хейстингзом свои политические паутины, а тут еще пресса, беспрестанно натравливавшая нас друг на друга. Передайте Уиллу, что я не держу на него зла. Сколь бы ни были тяжелы прошлые его прегрешения, мои будущие окажутся не меньше.

— Активные действия начнутся в четверг. — Бабушка выпрямилась и помассировала затылок, словно показывая, что очень устала и хочет поскорее закончить беседу. — Ху публично поддержит предложения Леви.

— Я намерен произнести аналогичную речь сегодня же вечером, — мирно улыбнулся Чен. — На приеме в честь присоединения Китая к Парламенту.

— Мы с Уиллом будем вам аплодировать. Вот они и договорились, подумал Седрик. Вот так и творится история. ООН скончалась — но Институт пребудет.

— Прекрасно, прекрасно!

Бледный от ярости, Гранди стал еще больше похож на Дуэйна, своего юного двойника. Своего преждевременно скончавшегося двойника. Интересно, а знает ли об этом бабушка? Может, сказать ей? Да нет, лучше не надо — вон что случилось с Пандорой Экклес.

— Кейнсвиллское соглашение, так это будет называться? — Не в силах себя сдержать, Гранди вскочил на ноги. — Так что вы, Хаббард, предаете Хейстингза. А ты, Чен, ты что же меня предаешь? А как же наша договоренность, где же твоя вчерашняя смелость?

— Сядь! — рявкнул Чен. — А то эти обормоты начнут жечь людей и имущество.

Гранди неохотно сел, его верхняя губа приподнялась и слегка подрагивала.

— Я возьму на себя труд объяснить вам, что будет дальше. — Седрик и сам не понимал, почему тихий и вроде бы спокойный голос бабушки заставил его поежиться. — Мы так еще и не урегулировали вопрос с “Президент Линкольн-Отелем”. Есть и другой вопрос — о клонированном двойнике, выращенном до взрослого состояния и — ну, скажем, использованном.

— А тебе-то какое дело? — Гранди подался вперед и не говорил, а шипел, почти выплевывал слова. — Да кто ты такая? Самозваный ангел мщения?

Тебе что, делать больше нечего, кроме как выслеживать людей, вырастивших себе КИКО, и приставать к ним с идиотскими претензиями?

Бабушка окинула Гранди холодным, презрительным взглядом:

— Нет, я не выслеживаю поденных индивидуумов. Однако если кто-либо из них попадается мне под руку, я отношусь к нему безо всякой жалости — точно так же, как он относился к своему двойнику. В моих глазах жизнь такого индивидуума стоит ровно столько же, сколько в его глазах стоила жизнь того, другого.

Седрик снова поежился. Пожелай я убить кого-нибудь из них, я сделала бы это без малейших затруднений. Хвасталась бабушка перед охранником, просто хвасталась. Как же такое возможно? Их же всех обыскали, наизнанку вывернули, ни у одного из них четверых нет никакого известного человечеству оружия. А вокруг — сотни вооруженных охранников, если что не так — они мгновенно сюда примчатся. А начнется пальба — так отсюда вообще никто живым не уйдет. Блефует бабка — тут и к бабке не ходить.

— Генетический двойник, — задумчиво сказала бабушка. — А ты, Седрик, — ты его знал? Невидимые руки стиснули Седрику горло, не давали говорить и дышать. Он молча кивнул.

Бабушка взглянула на Ченаг — Насколько я знаю, большая часть сдана на хранение. Использованы только зубы, несколько штук, — ну и, конечно же, половые органы.

Чен на мгновение задумался, а затем кивнул и брезгливо скривил уголок рта — хотя, возможно, это был просто знак вынужденного согласия. Только что созданный союз подвергался проверке.

Глаза Гранди сверкнули дикой яростью.

— Вы убили Пандору Экклес, — прошипел он, глядя прямо на бабушку. — Ну так что же, в ваших высоких моральных принципах и этому найдется оправдание?

На холодном, высокомерном лице не дрогнул ни один мускул.

— Пандора Экклес, вне всяких сомнений, жива и пребывает в отличном здравии. — Бабушка говорила ровным, почти скучным голосом. — То же самое относится и к Гранту Девлину. Они заслуживают друг друга. Но это напомнило мне о другой проблеме. Нам никогда еще не удавалось восстановить лопнувшую струну, однако попытки продолжаются. В частности, тринадцатого мы попытаемся возобновить контакт с Нилом. Не исключено, что на этот раз наши ученые добьются успеха и вернут злополучный СОРТ на Землю.

На длинной, лошадиной физиономии — полная растерянность. Подленькие — ну точь-в-точь как у Дуэйна — глаза стрельнули в сторону Седрика, и тот неожиданно догадался, зачем бабушка притащила его на эти переговоры — как живое доказательство того, что разрыв струны симулирован.

— Вместе с настоящим Седриком? — издевательски вопросил Гранди. — Или там был Моррис? И разведчик — он тоже вернется? Наша Система выдала на этого разведчика довольно любопытную идентификацию.

— В данный момент меня интересует только Девлин, — отрезала бабушка. — Думаю, он охотно согласится дать показания на своего сообщника по убийству — в обмен на некоторое смягчение собственного приговора.

— Дать показания?

— Да нет, какое там, — вздохнула бабушка, — просто я — старая идеалистка. Я все еще помню судопроизводство своей молодости. А самое главное, нам ведь совершенно не нужны показания Девлина, как вы думаете?

Чен, к которому она обращалась, нахмурился, Гранди же окончательно потерял контроль над собой — в уголках его рта показалась пена, стиснутые кулаки мелко дрожали. Да и за внешним спокойствием бабушки угадывалось напряжение и что-то еще такое… Ожидание? Она что, пытается спровоцировать атаку? В этом, что ли, состоял ее план? Бабушка сказала Седрику, что он будет исполнять обязанности телохранителя, но он ей тогда не поверил. Если Гранди бросится на нее, Седрик обязан вмешаться. С Ченом было бы труднее, слишком уж разные весовые категории, но удержать на пару минут эту скелетину — дело плевое. Если, конечно же, его охранники не начнут пальбу. Ну а тогда им ответят другие охранники, и тут пойдет такое… Кожа Седрика покрылась капельками пота.

— Объясните, пожалуйста, — пророкотал замогильный бас Чена.

— Это — далеко не первый случай. — Бабушка не спускала глаз с Гранди. — Он убивал и до этой грязной истории. Он крутил Девлином, как хотел. Если ЛУКу удалось бы прибрать Институт к рукам, директорский пост достался бы Девлину, во всяком случае, Девлин в это верил. Именно Девлин заложил на борт СОРТа кутионамин.

— А куда он его засунул? — Седрик не сразу — и с некоторым удивлением — узнал свой собственный, дрожащий от волнения голос.

На этот раз обошлось без укоризненных взглядов бабушки.

— Крошечная металлическая капсула с пружиной внутри. Девлин спрятал ее среди одежды Чоллака. Чоллак полез на полку за носками, капсула вылетела и открылась.

— Ну и зачем же все это Девлину? — Смех Гранди звучал, мягко говоря, неискренне. И неубедительно. — Что он выиграл, убив — да еще таким экзотическим способом — троих людей, двое из которых были его подчиненными?

— Ничего, — согласилась бабушка, — ничего он не выиграл. Он планировал события несколько иначе, а когда узнал, что произошло в действительности, то ударился в панику. Мы не знаем точно, чего уж он там хотел, скорее всего — смерти одного только Ван Шунинга. Чоллак был крепким мужчиной, если бы яд подействовал на него одного, он, вероятно, убил бы московского миколога. Один буйнопомешанный, одно изнасилование, один труп — прямо тебе подарочный набор. А три трупа? Девлин абсолютно в них не нуждался. План был плохо продуманный и не слишком надежный, но в этом, пожалуй, и состояла его сила. Не полез бы Чоллак за носками, так ничего бы и не случилось, все остались бы при своих.

Седрик слушал как завороженный.

— А если бы у него получилось? — спросил он.

— Московский институт не принимает на работу членов профсоюза, но Ван Шунинг был тайным агентом ЛУКа. Операцию задумал Гранди.

— Он хотел получить casns belli? — вмешался Чен.

А что это такое, хотел спросить Седрик, но бабушка уже кивнула.

— Да, повод для объявления войны, для открытого противостояния. После смерти одного из членов ЛУКа Гранди мог обвинить Институт либо в грязной игре, либо в расхлябанности, недостаточной заботе о безопасности сотрудников. Нил населен грибами, кроме того, там высокое атмосферное давление. Возможно, этот.., индивидуум поднял бы крик, что кутионамин проник в машину снаружи из-за плохой герметизации, и, само собой, потребовал бы доступа в Кейнсвилл для расследования. Кончилось бы дело всемирной стачкой технических работников под лозунгом юнионизации Института.

Гранди злобно прошипел несколько крайне непристойных ругательств.

— Абсурд, — добавил он чуть более нормальным голосом.

— Нет, не абсурд. Мы видели заранее заготовленное вами заявление. Девлин получил капсулу прямо из ваших рук. В отличие от него, вы прекрасно понимали, что содержащегося в капсуле яда хватит на отравление всех помещений СОРТа. Вы обещали Девлину директорский пост и тут же его обманули — гибель троих участников экспедиции начисто перечеркивала такую возможность. Ведь именно он, мой заместитель по оперативной работе, отвечал за безопасность. И он прекрасно это понимал.

Наступило гробовое молчание.

Все смотрели на Чена.

— У вас есть доказательства?

Вот же нервы, восхитился Седрик. И как это ему удается изображать такое безразличие?

Бабушка снова помассировала затылок, однако теперь Седрик заметил, для чего потребовалось ей это движение, почти неуловимый поворот головы. Для того, чтобы окинуть взглядом купол. Она что, проверяет расстановку охранников? Неужели тут вправду начнется побоище?

Да мы же все ляжем под перекрестным огнем!

— В истории с Нилом, — сказала бабушка, — у меня крайне мало доказательств, касающихся непосредственно Гранди, — разве что мы допросим Девлина. Насчет клонированного двойника их более чем достаточно. Что же касается “Президент Линкольн-Отеля”, я допускаю, что окончательные приказы отдавал не Гранди, однако именно он организовал преследование, прекрасно себе представляя возможный исход. Более того, он сознательно планировал насильственные действия в отношении моего внука. Есть и другие моменты — ну, например, Италия.

Последовала долгая пауза — Чен принимал решение. Наконец он кивнул:

— Да, то, что они сделали с Италией, — полный позор. Так что же вы предлагаете? И снова Гранди вскочил на ноги.

— Вот, значит, как! — заорал он. — Новый союз будет скреплен кровью, так, что ли? Моей кровью?

Бабушка поморщилась и чуть отодвинулась — изо рта Гранди летели брызги.

— Ну так знайте, что я этого не допущу! Твою, Чен, драгоценную речь никто не услышит — ты не найдешь ни одного включенного микрофона! А ты, сука, завтра же обнаружишь, что никому твоя звездная энергия не нужна, что все работники приемных станций забастовали! Настал час мозговой энергии! Настал час, когда люди, на чьих мозгах стоит этот мир, возьмут власть в свои руки! Настал час…

— Джулиан Вагнер Гранди. — Бабушкин палец указал на костлявую, приплясывающую от бешеного возбуждения фигуру; Седрик негромко застонал. — Кришна камикадзе камехамеха!

Седрик яростно взвыл и взвился в воздух. Приземлился он на полусогнутые ноги и тут же, еще до того, как правая ступня коснулась стального покрытия, начал разворачиваться. Гранди, с его медленной реакцией, не имел никаких шансов. Он не успел даже сообразить, что находится в опасности, его глаза не увидели, как смертельной косой летит длинная, с плотно сжатыми пальцами рука. Луковские охранники все видели и все понимали, однако даже их отточенной многолетними тренировками реакции не хватило, чтобы вовремя выхватить оружие. Крепкая, как лезвие топора, ладонь Седрика нашла цель; костлявая шея Гранди.

Глава 24

Кейнсвилл, 11 апреля

Все смешалось в четвертом ангаре, иначе говоря, все шло по плану, составленному Барни Багшо.

Невыносимо долго — то ли несколько часов, то ли несколько дней — Багшо зевал и почесывался, привалившись спиной к черной бугристой покрышке исполинского самолетного колеса, а в промежутках между зевками отпускал смачные шуточки в адрес соседа слева — хмурого, недоверчивого золотого — и соседа справа — мрачного, подозрительного зеленого. Но все это время их глаза, как и триста пар других глаз, оставались прикованными к четырем креслам, стоящим посреди стальной пустыни, к четырем участникам исторических переговоров.

А затем Гранди вскочил на ноги… Матушка Хаббард ткнула в него пальцем… Седрик прыгнул! Рука Багшо метнулась к поясу и нажала кнопку, заранее подготовленный шприц вогнал ему в бедро двойную дозу КРп, протекторы шлема плотно прижались к ушам, еще доля секунды, и в ангаре стало темно.

Трудно поверить, что Багшо оттолкнулся от колеса и бросился вперед еще прежде, чем погас свет, — это ему, скорее всего, просто показалось. Однако не подлежит никакому сомнению, что к тому времени, когда громыхнули шумовые гранаты, он — единственный из нескольких сотен охранников — уже бежал. Массивное тело не мешало ему белые, медленно колышащиеся холмы. Он находился в низине этого неземного, фантастического ландшафта, но даже и здесь дым доходил почти до подбородка. Мелькнуло несколько красных фигур (золотых и зеленых не замечалось), затем волна дыма накрыла его с головой, чтобы через секунду схлынуть. Багшо сориентировался по потолочным прожекторам, слегка изменил направление и снова нырнул в плотную, как вата, белизну. Он задержал дыхание на вдохе и продолжал бежать… Пятьдесят два.., пятьдесят три… Долгий, с хрипом и свистом, вдох… Ну вот, не стоило и бояться — ни рези в горле, ни онемения, так что КРп работает. Еще бы не работал — это же он по башке долбит. А звон в ушах — это проклятые шумовые гранаты. Да, кстати, я же так, с заткнутыми ушами, ничего не услышу. Багшо убрал протекторы. Бластер напоминал в его руках скорее рубину, чем сверхмощное ультрасовременное оружие.

Бежать в дыму было получше, чем в темноте, — какая ни на есть, а видимость. Метр, наверное, ну разве чуть поменьше. Можно будет хоть немного сориентироваться, когда все мы сойдемся… Шестьдесят! Где-то здесь. Багшо чуть не перелетел через кресло. Ничего не видно, дым этот проклятый.., ладно, пошарим на ощупь. А это что за фигура? Красный, кто-то из наших. Да куда же они все, к черту, подевались? Ну что же я делаю, ищу посередине — они же, трое живых, должны были отбежать от трупа, так что искать надо подальше. А ведь все эта, мать ее, долбежка в голове, от нее все мысли путаются, вот и делаешь такие глупости, а тут еще звон в ушах… — Глушение закончено, — сказала Система. Ну вот и заушник заработал, а то без Системы как-то непривычно. Одиноко и неуютно. Ничего, побегали немного без связи, зато теперь можно надеяться, что мощное, в широком спектре, глушение изувечило всю криотронику этих, золотых и зеленых.

И тут он чуть не споткнулся о присевшего на корточки человека.., красного.

— Да помоги ты мне, — заорала Люси Смит; голос Люси едва пробивался сквозь колокольный звон в ушах, но все же Багшо ее узнал. А эта кишка, которую Люси пытается поднять с пола, это же…

— Ты сделала укол?

Багшо закинул бластер за спину и наклонился к Седрику. Дурацкий вопрос, Люси знает свое дело. Будем считать, что она ничего не слышала.

— Я возьму его!

Сколько же это он дыма наглотался?! — думал Багшо, поднимая Седрика. Надолго, наверное, вырубился — на несколько часов. А вот и драчка началась — люди орут, лазеры шипят, все сорок четыре удовольствия.

С помощью Люси Багшо взвалил Седрика на свободное плечо, и тут выяснилось, что парень весит значительно больше, чем можно бы с виду подумать. И штаны он обмочил, значит, и правда в глубокой отключке. Люси повернулась и побежала рысцой, Багшо едва за ней поспевал. За кого она меня, интересно, считает? — со злостью думал он. За Самсона? Или за грузовик?

— Друг на два часа. Друг на девять часов. Системе-то хорошо, ей на радаре все видно. Красный на два часа появился на мгновение и снова утонул в дыму, другой, тот, что слева, вообще никак себя не проявил. Господи, ну куда же деваться от этой проклятой головной боли?! Вот если бы ввести КРп заранее — но уже здесь, в ангаре, каждый из отрядов проводил медицинскую проверку двух других, а такой препарат ничем не замаскируешь.

— Гость на десять.

Получив, по всей видимости, то же самое сообщение, Люси крутнулась влево — и очень вовремя. Точно с указанного Системой направления выплыла огромная — в тумане всегда так кажется — золотая фигура; П-ш-ш! — прошипел бластер, выкидывая красный расплывчатый луч. Мужик взвыл, как зарезанный, и пропал, даже не пытаясь отстреливаться. А ведь что с ним такого могло случиться? Ну, ожог небольшой, волдырь будет — вот и все. В дыму лазеры малоэффективны, даже на близкой дистанции.

— Изменение курса, тридцать градусов влево, — приказала Система.

Багшо послушно свернул. Люси пропала из виду, и мало удивительного — дым загустел, он был уже не белый, а темно-серый, как бетон. Снова — непонятно, с какой стороны — донеслись крики, перемежаемые резким змеиным шипением. Длинное тело, сосиской висящее на правом плече Багшо, пошевелилось и застонало. И чего это парень такой тяжелый? Ну ведь точно сначала был легче! Висеть вверх тормашками — вряд ли это полезно его голове. Да какая разница, хуже этой голове не будет — хуже некуда. Голова самого Багшо явно намеревалась взорваться на манер той шумовой гранаты — а ведь он ввел себе КРп до дыма. Принятая после, эта зараза лупит еще в сто раз сильнее.

Багшо чуть не врезался во что-то черное, размером с хороший грузовик. Ну да, шасси “Боинга”. А Система эта тоже стерва еще та, могла бы и предупредить. Шатаясь от усталости, он залез в узкий, похожий на пещеру просвет между колесами. Сойдет. Тело, свинцовым грузом оттягивающее плечо, стонало все громче и даже слегка брыкалось. Багшо усадил Седрика на пол, привалил спиной к огромному колесу, опустился рядом на колени и начал шумно хватать ртом воздух, а точнее — дым. Вот уж верно, что старость — не радость.

Колокольный звон почти стих, но голова все еще не оставила гнусного намерения взорваться. Трудно думать взрывающимся мозгом, очень трудно.

А эта хрень чего на мне висит?

Багшо скинул бластер на пол:

— Ну как ты, Шпрот? Живой?

Седрик дернулся, пробормотал что-то невнятное — и вдруг разразился длинной тирадой, состоящей из множества непристойных слов и одного пристойного:

— ..Голова!

А затем вцепился в упомянутую голову обеими руками и добавил:

— Нет, не живой.

— Понятно. Это все от антидота. Поболит немного и пройдет.

— Поболит? Ты называешь это — поболит? Вот же сучий потрох!

— Стихни. Главное — ты в безопасности. Может быть… Багшо хотел было включить наручный микрофон, вызвать подкрепление, но передумал — у этих, золотых-зеленых, наверняка есть подслушивающее оборудование. Кстати о зеленых — интересно, сумел уже Чен отозвать своих ребят?

— Ты снова уделал мой нос! — Это звучало как “дыдобаудебаб бойдос!” Седрик поднял голову — двумя руками, как некий предмет, не имеющий прямого отношения к его телу. — А что там было?

— Маленькая драчка. Я вытащил тебя. Другие вытащили твою бабушку и Чена.

Я надеюсь, что вытащили. Я надеюсь, что вытащившие были одеты в красное.

Седрик застонал и что-то пробормотал.

Затем наступила тишина.

Ну вот, начинается, обреченно подумал Багшо. С белого, как мел, лица смотрели расширившиеся от ужаса глаза:

— Я убил его! Я сломал ему шею! Господи Боже ты мой!

— Ты его не убивал.

— Убил! Я ударил ребром ладони по горлу! Вот — и рука болит…

Седрик уставился на свою правую ладонь — сильно распухшую, Багшо видел это даже в полумраке.

— Его убила твоя бабушка. Это она нажала на спуск. А ты — просто оружие.

Господи, да что это с мальчонкой, чего он так скрючился? Ну вот, наблевал. От КРп такого вроде бы не бывает. От боли, наверное, — или от воспоминаний. Или крови из носа наглотался.

Седрик распрямился, вытер рот левой, целой, рукой и застонал:

— Я убил его. Я слышал, как хрустнула шея!

— Нет. От тебя здесь ничего не зависело. Его убила твоя бабушка. Или я.

— Чего?

— Ты что, в приюте, что ли, научился этому удару? Нет, Шпрот, ты его не убивал, скорее уж я.

— Ты?

— Я. Это я его убил, если тебе уж так хочется. Только не ты. Ты тут ни в чем не виноват.

Туман сильно приглушал звуки, однако было понятно, что бой разгорается — шипение лазеров и вопли доносились все чаще, последнее время к ним примешивались и резкие выкрики команд. Сориентировались противнички, организуются. И чего это Система не присылает подкрепление?

Затем загромыхал чей-то усиленный мегафоном голос. За шумом боя и стуком в собственной голове Багшо не смог разобрать ни слова, оставалось надеяться, что это Чен отзывает зеленых. Если не удастся быстро разоружить золотых, если эти ребята на сто процентов уверятся, что их подзащитный откинул копыта, тут же такое начнется — не приведи Господь… Некоторые немцы позволяют себя закодировать на самурайский кодекс чести, после смерти начальничка они превращаются в безумных фанатиков. Кодируют их точно так же, как Седрика, только Седрика-то подцепили обманом. А эти ублюдки глядят на перекрестье добровольно — все равно что душу продают.

— Почему я это сделал? — Седрик еле ворочал языком, слова звучали глухо и неразборчиво.

— Ничего ты не делал. От тебя тут ровно ничего не зависело.

— Да не крути ты, мать твою! — заорал Седрик. — Расскажи все как есть.

Трах! Стальные плиты покрытия вздрогнули, голову Багшо пронзила горячая вспышка боли. А это что еще за хрень? Программа не предусматривала никаких таких хлопушек. И все же кто-то начал ими швыряться. Веселенькие, долби их в корень, дела. А что, если золотые ребята задумали отправиться прямиком на тот свет, прихватив за компанию и всех остальных? Похоже, очень похоже. Трах! Раздались звуки рвущегося металла и падающих обломков — словно все во вселенной кухонные горшки разом обрушились на бетонный пол.

— Вставай, Шпрот. Мотать нужно отсюда на хрен.

Мальчонка даже не пошевелился — так и сидел, вытянув свои ходули; лицо — белая лепешка, а глаза сверкают, как бешеные.

— Так ты расскажи, почему я это сделал?

— Потом, на досуге.

— Сейчас! Сейчас! Сейчас!

А не всадить ли ему укол, чтобы стих? Да нет, рисково. Шок — штука хитрая, а тут еще парень чуть не пополам ломается под грузом несуществующей вины.

— Я проверял твою сетчатку, помнишь? И не мог поверить своей удаче, когда ты так вот сразу взял и согласился. Глупый сосунок, ничего, кроме своей фермы, в жизни не видевший.

— А в Центре чего-то не проверяли, — пробубнил Седрик.

— Вот именно. Сканеры сетчатки вышли из употребления. Только и остались, что в старых телепостановках. А в реальном мире — ни-ни, слишком уж они опасны. Стробоскопический гипноз.

— А?

— Слушай, красавец, нам нужно бежать. Подуло холодом. Последний бабах — это ж они точно ворота снесли, вон как дым вихрится. А когда совсем рассеется…

— Я тебя закодировал. Ты сфокусировал глаза на перекрестье сканера и через пару секунд отключился. Глубокий транс. Когда человек в таком состоянии, закодировать его — проще простого. Ну а потом бабушка дала сигнал, и ты, помимо своей воли, бросился в атаку.

Седрик пробормотал нечто неразборчивое, но — судя по интонации — крайне нелестное.

Багшо не вслушивался. Зачем? Он и сам крыл себя последними словами — словами, которых Седрик, пожалуй, и не слышал-то никогда. Отомстить было необходимо, убийцы получили по заслугам, будь воля Багшо, он бы их вообще… Ладно, замнем. И все же — и все же. Никогда еще прежде не чувствовал он себя стопроцентным, патентованным, пробы негде ставить, говном. А ведь этот олух, небось, думает, что у него, значит, совесть есть, а все остальные и не знают, с чем эту штуку едят.

— Я превратил тебя в безотказное оружие. Устоять перед стробером невозможно.

Правда, я знаю одного мальчонку, который почти устоял.

— Срань позорная! Да ты…

— Да, и срань, и многое другое. Но сейчас я хочу тебе помочь. С минуты на минуту здесь могут появиться луковские бандиты, так что надо мотать, и по-быстрому. Не заставляй принцессу ждать. Да идем же, что ты как неживой.

Багшо дернул Седрика за руку, но тот и не думал подниматься.

— В гостинице. Вот, значит, почему мы проторчали там три часа.

— Да. А теперь — пошли.

Только эта операция не должна была растянуться на три часа — или даже на пять минут. Багшо обратился за помощью к Системе, та посоветовала один укол, другой, третий, но воля Седрика так и оставалась несломленной. Парень уходил в транс все глубже и глубже — и все равно орал, и отказывался, и пытался сопротивляться. Крепкий орешек — что, собственно, и предсказывал анализ его ДНК. Система не нашла в архивах ни одного случая, чтобы кто-нибудь выстоял перед стробером хотя бы пять минут, а здесь счет шел на часы. И только тогда, когда Седрик окончательно вымотался, почти перестал дышать, утратил последние остатки воли, только тогда удалось наконец вбить в его беззащитное подсознание кодировку.

Единственная надежда, единственное светлое пятно в этой грязной истории — крепкий, как стальной трос, парень должен справиться со своим чувством вины.

Но пока что Багшо тащил этого стального парня из щели между колесами, а тот равнодушно ехал на заднице, не желая принимать никакого участия в собственном спасении.

— Шпрот! Седрик! Да очнись ты, и пошли! Я отведу тебя к Элии. Ты можешь уйти с ней на Тибр! Она тебя ждет!

Седрик пробормотал нечто неразборчивое, по всей видимости — отказ.

Ледяной ветер крутил вихри. Стало заметно светлее — наверху, под крышей, сквозь пелену дыма проступали расплывчатые пятна прожекторов. Орали мегафоны — не один, как прежде, а два или даже три.

Багшо нагнулся, чтобы снова перекинуть двухметровое, раскисшее, как кисель, тело через плечо, получил прямой в голову и чуть не упал. Противно хрустнул сломанный зуб, во рту появился вкус крови. Это ж надо — схлопотать такое от полубессознательного фраера, прилипшего задницей к полу!

— Ты что, хочешь попасть к луковским ребятам в лапы? Да они же с тебя живьем шкуру сдерут! Пошли!

— Иди ты на хрен. А меня оставь в покое. Для убедительности Седрик перекатился на живот. Парень был в шоке: отравленный дым, антидот и чувство вины — все эти радости начисто лишили его способности думать.

— Трус! — сказал Багшо, осторожно трогая расшибленные губы. От дыма не осталось уже почти ничего.

— Чего?

— Да из тебя разведчик, как из говна — повидло. А эта косоглазая пигалица, шлюшка черножопая, которую ты натягивал…

Седрик громко выругался, снова перекатился на спину, подтянул колени к груди, вскочил на ноги, но тут же заорал не своим голосом, покачнулся и упал в заботливые объятия Багшо. При сильной головной боли лучше особенно не прыгать.

— Вот так и стойте, — сказал чей-то голос.

Багшо повернул голову. Сперва он увидел шесть дульных линз шести бластеров и только потом — шестерых мужиков в синем.

Колени Седрика подломились, Багшо сжал его покрепче и быстро оценил обстановку — крайне безрадостную обстановку. Выломанные ворота ангара, прямо за ними, в свете занимающегося дня, — транспортный самолет. Из распахнутых люков так и сыплются фигурки в синем; сбиваясь в небольшие группы, они бегом направляются к воротам. Весь ангар усыпан телами — красными и синими, зелеными и золотыми. В вертикальном положении считай одни синие, а если не синие — есть и такие, хотя очень, очень немного, — то с поднятыми руками.

Так это что же, полный провал? И добро бы взял верх кто порядочный, а то эта мелкая шпана… У них и формы-то толком нет, вон все в чем — в старых джинсах да латаных комбинезонах, покрасили в темно-синий и считают, что вроде формы. Ну точно как уличная шпана. А шлемы — грубый, грошовый непальский хлам…

Но тут кто-то подошел к Багшо сзади и всадил ему в спину зомбер.

Глава 25

Кейнсвилл, 11 апреля

Вселенная Седрика состояла по преимуществу из страданий. В центре ее находилось огромное, красное, медленно пульсирующее солнце — головная боль; люди, вещи — все это вращалось где-то на периферии. Когда Багшо вырубился и упал, Седрик упал тоже, сверху. Ударившись о стальное покрытие ангара, сломанная кисть послала красному солнцу сигнал, и то взорвалось. Седрик на время ослеп, он лежал не шевелясь и старался не думать о хруп!

Хруп! — с таким звуком сломалась шея. Громкое, сочное, раскатистое хруп.

Затем кто-то (двое мужчин?) поднял Седрика на ноги, красное солнце засверкало еще ярче; от солнца в направлении желудка катились мощные, почти штормовые волны — позывы к рвоте. Какой-то голос что-то кричал, Седрик вслушался, и оказалось, что кто-то хочет знать его имя. Он попытался заглянуть за красное солнце боли, рассмотреть лицо спрашивающего, но не смог.

Не смог, так не смог. Он попытался назвать свое имя и тоже не смог — плохо двигались язык и губы. А вот все остальное — все остальное его тело — двигалось. Его била дрожь. Пальцы и запястья, и локти, и колени, и ступни, и подбородок — все это дергалось в каких попало направлениях, и Седрику было стыдно. А еще было холодно, очень холодно.

— Так что, — спросил голос, — зомбируем этого?

— Разве что малость… Не, не стоит. Загнется еще, видишь, в каком он виде?

— А вы не боитесь, сэр? На вид этот человек очень опасен.

Они громко расхохотались, звук отозвался в голове частыми, режущими ударами боли.

Почему синие? Это не ооновский синий цвет, дедушкины охранники были одеты в светло-синюю, пожалуй, даже в голубую форму, а здесь — темная, как у моряков. И серебряная эмблема, только не разглядеть какая, глаза чего-то плохо видят…

Кто-то задал ему вопрос, но он не разобрал слова и не ответил, а только выпустил изо рта немножко скопившейся слюны.

Потом человек — очень низенький и широкий, как комод — ударил Седрика по лицу. Красное солнце взорвалось, послало в желудок уже не волну, а всесокрушающий девятый вал, и Седрика вырвало еще сильнее, чем раньше. Низенький человек отскочил и разразился ругательствами, кто-то сдавленно хохотнул. Было холодно, весь мир превратился в лед. Ладони и ступни превратились в лед. Седрик дрожал.

— Что это у вас тут такое?

Новый голос. Подошел еще один человек — крупный, с резкими манерами. А за ним — чуть не целый полк синих.

— Это — внук старой карги, сэр. Тот самый парень, который убил Гранди.

— А на вид — так ему и комара не прихлопнуть. Ладно, прихватите его с собой. Пока что — заложником, а потом — вместе с остальными, под суд.

Мучительная попытка понять эти слова кончилась безрезультатно. Затем Седрик услышал, как Багшо скомандовали встать, а потом сказали, чтобы он шел туда, куда указывала темно-синяя рука, и Багшо поплелся в этом направлении без малейшего протеста — и без непременного своего бластера. Очень на него не похоже. Смысл происходящего был настолько страшен, что сумел даже просочиться через красный сверкающий шар боли. Зомби, вот что это такое. Багшо превратился в покорную, лишенную воли и разума марионетку на много дней — или месяцев — или навсегда, все зависит от впрыснутой дозы.

А эмблемы на плечах вроде двойного кольца.

Затем Седрика погнали к целому становищу тележек. Каждый шаг вызывал новый всплеск боли. Седрику хотелось умереть; из головы не шел этот звук: хруп. Теперь он — убийца. Возможно, эти люди отвезут его куда-нибудь и повесят. Хорошо, если бы повесили, уж всяко лучше, чем просидеть остаток жизни за решеткой, или куда уж там сажают заключенных. А почему двойное кольцо?

Элию он больше не увидит. Он бы и сам не посмел взглянуть ей в лицо. Ну что может быть общего у принцессы — с убийцей?

Кто-то приказал ему сесть в тележку справа. Сидеть было хорошо, лучше, чем шагать. Что-то холодное обхватило его запястье и громко щелкнуло. Седрик сделал усилие, отозвавшееся новой вспышкой боли, и сфокусировал глаза. Левую — здоровую — его руку приковали к поручню.

— Ну и вонища от тебя! — Темно-синий, севший на свободное место, брезгливо отодвинулся к самому борту тележки.

— Да вот, — смущенно пробормотал Седрик, — траванул я тут.

— Это я знаю!

— Ну и вроде бы штаны намочил.

— Хорошо, если только намочил.

Голос звучал совсем молодо. Превозмогая боль, Седрик сощурил глаза и кое-как получил мутное, но все же разборчивое изображение. Тощий, совсем молодой парень. А как же иначе, кому же еще поручат охрану абсолютно бессильного и безмерно вонючего пленника, как не самому младшему в отряде? Тележка рванулась вперед, а голова Седрика мотнулась назад, взрыв красной боли грозил взломать черепную коробку, в клочья разнести мозг, расшвырять его ошметки по сторонам. Хруп?

Да нет, шея вроде цела. А жаль, пусть бы сломалась — и дело с концом. Колонна тележек проскочила сквозь ворота и помчалась по тускло освещенному тоннелю. На повороте двухтонную голову снова занесло — с теми же, что и в первый раз, последствиями. Седрик проглотил подступившую к горлу рвоту.

— Это что, — спросил он, — Система? Это она, что ли, вам помогает?

— А то! — хохотнул тощий парень.

Ну почему бы Системе не порасшибать все эти тележки в хлам? Так нет же, она ведет их, пособничает врагам. А кто они, кстати, такие, эти враги? Седрик сощурился на правое плечо ближайшего из врагов. Нет, это не просто двойное кольцо, а земной шар, опоясанный линией с зубчиками, на манер шестеренки.

Все равно не понятно.

Туман в глазах малость рассеялся, но внешность и одежда парня ровно ничего не говорили. Латаные джинсы, синий, тоже латаный, свитер, блестящий шлем с поднятым визором. Ну и что?

— А кто вы, ребята, такие? — осторожно поинтересовался Седрик.

— Мы — Комитет защиты Земли, — с детской гордостью сообщил охранник.

Изоляционисты. И не шестеренка, а крепостная стена.

Еще один поворот, еще один взрыв нестерпимой боли, и колонна влетела в широкий, ярко освещенный тоннель, вдоль обеих сторон которого тянулись ряды погрузочных площадок.

— И чем вы занимаетесь?

Честно говоря, Седрика больше интересовал другой вопрос — как бы удержать себя в неподвижном положении, чтобы голова на поворотах не болталась? Положить бы ее на подголовник, так рост не позволяет. И ногами, онемевшими в тесноте, толком не упрешься. А левой, прикованной к поручню, рукой и подавно не удержишься, ее бы хоть ко рту-то поднести, чтобы микрофоном воспользоваться, так и того нельзя… Микрофон? Да какой тебе, придурку, микрофон, его же немцы отобрали, при первом еще обыске.

Седрик осторожно пошевелил правой кистью — отдельным, самостоятельным источником боли. Придя к выводу, что тут, скорее всего, сломана кость-другая, он все-таки сумел поднять свободную руку и отодрал пленку, наклеенную поверх заушника. Мог бы и не стараться — глухо, как в танке.

— Вы, институтские ублюдки, загрязняете мир, а мы стараемся вас остановить! И остановим!

— Загрязняем? Звездная энергия ничего не загрязняет.

— Не загрязняете, так заражаете. Внеземной заразой. Мы сохраним энергию, но положим конец изучению чужих миров! Поигрались, и хватит!

Парень завелся почти до истерики. Фанатик. Багшо изоляционистов и в грош не ставит.

Седрик не стал любопытствовать, как они проникли в Кейнсвилл — с таким вопросом могла справиться даже его раскалывающаяся от боли голова.

Имелся некий предатель, скорее всего — Девлин. Уговорами или угрозами Гранди вызнал у Девлина коды высокого уровня, позволяющие свободно распоряжаться Системой, а затем пригнал сюда изоляционистов — для подстраховки. На случай, если бабушка выкинет на переговорах какой-нибудь неожиданный номер, сумеет перехитрить его — что она, конечно же, и сделала. И вот теперь Гранди разыгрывает свой последний козырь посмертно — или этот козырь сам себя разыгрывает. А в результате — полный бардак, ничего не понять. Седрик убил Гранди, Багшо превратился в зомби, а бабушка.., да куда она, к черту, подевалась, эта бабушка?

Еще один резкий поворот, еще один проглоченный вскрик. Но на этот раз боль не показалась такой уж оглушительной — может, она и вправду стихала? Или Седрик привык к боли? — привыкнуть можно к чему угодно. Или он вспомнил об Элии и Тибре?

— И что вы собираетесь сделать? — спросил Седрик.

— Захватить это клопиное гнездо — все, полностью, — прохрипел малец. — Взорвать все купола — кроме Прометея. Отдать преступников под суд, а затем — повесить. Прикрыть Ми-квадрат, пока он не выпустил в мир чего-нибудь похуже прежнего.

Глаза у него были дикие — глаза сильно уторчавшегося наркомана.

— А что там такое было — “Прежнее”?

— Ну, скажем, мексиканская лихорадка. Или синяя оспа.

Хрень собачья! Эти болезни не имели никакого отношения к Институту. Просто слишком уж большие толпы нездоровых, голодных людей попадали в тесные, антисанитарные условия лагерей для беженцев. В этих рассадниках болезней накапливалось слишком уж много микробов, а когда кому-нибудь из этих микробов приходило в голову мутировать, у него под рукой оказывалась великолепная питательная среда, готовая снабжать его потомков всем необходимым, разносить их все шире и шире — пока наконец какая-нибудь лаборатория не находила подходящее лекарство. После чего все начиналось по новой. Обвинять в этих болезнях Институт — чистый бред. Седрик видел специальный выпуск, там Пандора Экклес говорила как раз об…

Нет, не надо. Подумаем лучше об Элии.

Элия! Седрик содрогнулся от ужаса. Ушла она или не ушла? Если нет, нужно предупредить ее, сказать ей, что в Кейнсвилле появились эти психи. Дитятко малое, неразумное, раскисло в кисель, сидит и хныкает, что у него, видите ли, головка бо-бо. Ну вот точно говорил Багшо: из тебя разведчик, как из говна — повидло.

Взять себя в руки!

Седрик до боли стиснул зубы.

Левая кисть была прикована. Малец сидел слева.

В тележке наручный микрофон не нужен — здесь есть коммуникатор.

Седрик глубоко вздохнул:

— Код араб.

— Принято к исполнению, — прозвучало в голове. И как же приятно было услышать этот знакомый гнусавый говорок!

Однако ничего примечательного не произошло — разве что юный изоляционист громко выругался, повернулся и заткнул рот Седрика ладонью.

— Малолетний ублюдок! — дико взвизгнул он. (Сам-то, небось, еще младше.) — Что ты, бля, делаешь? Что это значит?

— М-м-м! — сказал Седрик — в том смысле, что он не может говорить носом. И даже дышать не может.

— Пидор институтский! — Парнишка был явно напуган. — Я те, сука, поговорю, ты у меня вообще говорить разучишься!

Правой рукой он ухватил Седрика за волосы, а левой саданул поддых.

Делалось все это медленно и неуклюже — Седрик не только успел глотнуть воздуха, но и напряг брюшной пресс. Животу было больно, но руке изоляционистского героя еще больнее — он взвыл и плюхнулся на скамейку. А больнее всего было больной голове, Седрик окончательно вышел из себя.

Охранник согнулся пополам и засунул костяшки пальцев в рот, визор он — по расхлябанности — так и не опустил. Седрик ударил левой. Если бы не цепь, он мог бы сломать себе локоть. А так все обошлось спокойнее — охранник с воплем отшатнулся, и в тележке стало два разбитых в кровь носа.

В этот момент коридор расширился. Получив пространство для маневра, тележка резко вильнула, выскочила из колонны и помчалась вперед. В спину летели крики, сперва удивленные, а затем и злые — противники заметили драку, некоторые из них рвали с плеча оружие.

Седрик никогда еще не дрался без рук против двух рук, однако был почти уверен, что самая лучшая в таком положении стратегия — не терять времени, выдать все, на что ты способен, в первый возможный момент. Он вскочил, развернулся и прижался спиной к переднему поручню; левая, закованная рука тянула его вниз, правая болталась бесполезной плетью. Затем он поднял правую ногу и аккуратно припечатал физиономию парня, не совсем еще оправившегося после удара в нос. Седрик покачнулся, упер для равновесия правую ногу в живот своей жертвы, поднял левую, прицелился в подбородок и сильно нажал каблуком. Тележка вильнула, и он чуть не упал, всю нагрузку принимала на себя левая рука. Парень отчаянно царапал ноги Седрика, пытался достать повыше, но никак не мог…

А затем он потянулся за бластером. Вот же мать твою! Седрик плотно зажмурился и распрямил левую ногу. Хруп! По правде говоря, он не слышал этого звука — но знал, что снова сломал человеку шею.

Собрав последние остатки сил, Седрик кое-как взгромоздился на скамейку рядом с обмякшим телом. Он боялся потерять сознание — голова болит, рука болит, все вокруг залито кровью из многострадального носа.

Еще одно убийство. И на этот раз — безо всяких там гипнозов, просто ради сбережения собственной шкуры.

Я — убийца.

Так и привыкнуть недолго.

Тележка с диким воем миновала голову колонны и помчалась дальше. Вводя экстренные коды, Седрик предусмотрел все, даже самые немыслимые ситуации, и позаботился о максимальном преодолении запретов Системы. Код араб обозначал: “Доставь меня к принцессе Элии как можно скорее”. “Араб” — это потому, что в Мидоудейле был арабский жеребец-производитель. Прежде Седрику казалось, что это — хорошая шутка, а теперь не казалось.

Так значит, Элия еще в Кейнсвилле!

Тележка на полной скорости свернула направо. Ее сильно занесло, дико взвизгнули покрышки, но все обошлось — только труп начал переваливаться через поручни. Седрик инстинктивно попытался его удержать, но было поздно, мелькнули обтянутые синими джинсами ноги, и мертвый охранник исчез. Хорошо еще, что удалось зацепить ногой бластер, а то и оружие бы пропало.

Пролетая поворот, Седрик заметил на левой стене какие-то вспышки и дымки и только потом, когда они остались позади, понял, в чем дело. Изоляционисты решили его если не догнать, то подстрелить. Он пригнулся, а затем осторожно высунул голову. Никто из преследователей не успел еще обогнуть угол, но впереди тянулся длинный прямой участок.

Сзади в тележке уже что-то дымилось. Вот пробьют покрышку — и все, аварийная остановка, и плевать хотела Система на все твои запреты и преодоление запретов. А эти герои уже видели труп, через пару секунд они вылетят из-за угла, взывая о крови. О твоей крови.

Чемпиону Пасполиса по стендовой стрельбе из лазера (2048 г., юниоры) придется тряхнуть стариной.

Полный боевой скафандр непроницаем для лазерных лучей, он все к чертям отражает, но тут не замечалось ни одного человека в полной броне. Ругаясь и постанывая, Седрик подобрал с полу бластер. Правая кисть раздулась, как соска, прикрученная к водопроводному крану.

Беда была в том, что для лазерной стрельбы необходимы твердые руки — и ничего больше, как любил говорить Бен; ни тебе поправок на ветер, ни отдачи, однако, к сожалению, все существующие лазеры чересчур маломощны, чтобы толком покурочить мишень меньше чем за секунду-две — кроме, конечно же, случая, когда стреляешь противнику в глаз. Иначе говоря, перекрестие лазера нужно держать на цели секунду-две, как бы там ни мельтешилась тем временем цель. Седрик знал, куда прыгнет попавший под выстрел суслик и куда — сорока, однажды он даже сумел прожечь дырку в койоте — везение, конечно, но все-таки. Стандартную тарелочку нужно было удерживать в прицеле полторы секунды, раньше они не взрывались.

На что же можно рассчитывать сейчас, когда одна рука твоя прикована, а другая ни на что не способна, когда нужно, несмотря на эту прикованную руку, извернуться и стрелять назад — стрелять с бешено несущейся, подпрыгивающей тележки? Седрик не был даже уверен, что сумеет нажать на спуск.

А бластер — “Винчестер Тор четвертый”, он не то что не стрелял из таких прежде, но даже их не видел. И все же — и все же…

Он развернулся, стараясь не слишком поднимать голову; левая рука до предела натянула цепь, правая легла на подголовник. Теперь снять бластер с предохранителя (Господи, до чего же больно!) и прицелиться вдоль коридора. Седрик набрал полные легкие воздуха и задержал дыхание.

Первая тележка вылетела из-за угла на двух правых колесах. Похоже, эти герои тоже умеют снимать запреты Системы, иначе откуда бы такая бешеная скорость? Как только поворот закончился, двое сидящих в тележке парней вскочили на ноги и прицелились.

И ведь даже не почесались опустить визоры! Седрик различал в прицеле глаза, соблазн был непреодолим. Редчайший шанс — одним плавным движением ствола выжечь правому правый глаз, а левому — левый. Поразить глаз можно и за пару миллисекунд. Так Седрик и сделал — не успев даже сообразить, что его распухший палец нажал на спуск. Парни заорали, закачались и вывалились из тележки, та проехала еще несколько метров и резко затормозила.

Затем показалась вторая тележка. Единственный ее пассажир встал во весь рост заранее и теперь целился. У этого визор был опущен, однако Седрик заметил чуть ниже шлема крохотное пятнышко голой кожи и выстрелил. Опасные забавы — луч мог отразиться от визора и попасть в глаза, однако прицел был верным, парень — очень удобно — плюхнулся на скамейку, через секунду его горло украсилось аккуратным черным пятнышком, взвилась полупрозрачная струйка дыма. Ну вот, будешь в новую дырку свистеть, еще спасибо скажешь. Тележка вильнула, чтобы не наехать на тела, и будущий свистун вывалился на мостовую.

Неплохо, чемпион мира и его окрестностей, совсем неплохо!

Третья тележка предоставила возможность выжечь глаз еще одному преследователю, затем дистанция стала слишком большой, но и погоня притормозила — коридор был забит тележками и судорожно бьющимися телами, от визга покрышек и отчаянных криков закладывало в ушах. Тут-то и поймешь, почему Багшо этих изоляционистов и в грош не ставит.

Тележка снова свернула, крики за спиной стихли. Вперед, конечно же, вперед — даже если бы Элия была позади. Позади — ну чего там позади хорошего? Ни проехать, ни пройти, тела какие-то разбросаны… Ну что, повеселился? Два трупа, трое слепых, один раненый… Желудок поднимался к самому горлу, Седрик строго велел ему вести себя прилично.

Но преследование, конечно же, не кончилось — теперь эти ребята горят жаждой мести. Кое-кто из них догадается приказать Системе, чтобы та доставила их к Седрику Диксону Хаббарду — точно так же, как он сам приказал доставить себя к принцессе. А могут и просто так, по следу — к прежнему дыму, поднимавшемуся над задней частью тележки, прибавился новый; дым этот, более плотный и обильный, сочился из вентиляционных решеток отчаянно визжащего двигателя. Может, не надо к Элии? Еще наведешь на нее какую-нибудь беду.

А может, поговорить с Системой? Неужели до тупой ее башки ничего не доходит?

— Чьей властью подчиняешься ты приказам визитеров?

Тележка обогнула очередной угол, чуть не вывалив Седрика на пол. И очень чувствительно напомнила ему о его исторически важной, эпохальной головной боли.

— Данные конфиденциальны. — На мгновение Седрику показалось, что эта сучья железяка ехидно подмигнула.

— Отмена запрета.

— Данные конфиденциальны.

Вот так вот. Вразумишь ее, как же. Судя по всему, власть настоящих заместителей директора далеко превосходит вшивый первый ранг, присвоенный Седрику. Ну и конечно же, предатель неизбежно должен был стоять на высокой административной ступеньке. Девлин, тут и к бабке не ходить — а где, кстати сказать, бабка?

Затем тележка проскочила сквозь не до конца еще раскрывшуюся дверь и загромыхала вниз по лестнице. Седрик взвыл — поприутихшая было головная боль вернулась во всей своей красе. К счастью, лестница оказалась невысокой, тележка побежала по ровному полу, мозги стали мало-помалу возвращаться на место.

Интересно, а насколько буквально понимает Система приказы? Доставить к Элии — а если та как раз отмокает в ванной?

— Свяжи меня с доктором Фишем.

— В настоящий момент доктор Фиш не отвечает на звонки.

— Знает ли он о вторжении изоляционистов?

— Данные конфиденциальны.

— Я должен доложить о чрезвычайных обстоятельствах.

— Сообщения по чрезвычайным обстоятельствам не принимаются.

— Почему?

— По причине чрезвычайных обстоятельств.

— Тьфу, мать твою!

— Непонятное сообщение.

Затем он снова заорал и вцепился в поручни — резко свернув, тележка начала петлять по каким-то помещениям, разделенным круглыми, настежь распахнутыми люками. Седрик не верил своим глазам. Стерилизационная камера — ну точно, стерилизационная камера, и как он только не узнал сразу? И как их тут много!

И тут тележка остановилась, чуть не выбросив его со скамейки. (Ну прямо как испуганная лошадь, разве что на дыбы не встала!) Впереди распахивался очередной тяжелый бронированный люк — а я без пузырькового скафандра! Как же так, неужели я мог своей властью отменить стандартные карантинные процедуры? Да этого вроде и бабушка сделать не может!

Дымя мотором, как подбитый истребитель из какой-нибудь исторической теледрамы, тележка бросилась вперед — в полутьму огромного трансмензорного купола. Она включила фары — не для себя, конечно же, а чтобы люди под колеса не лезли — и отважно полетела вниз по склону.

Нет, не прямо вниз — вон как вправо забирает. Глухо стукнул закрывшийся люк. Ну вот, понятно, почему тут на карантин плюют — этим куполом никто Не пользуется. Ни кранов тут нет, ни машин. Подумав еще секунду, Седрик догадался, что попал в купол Беринга — все остальные трансмензорные купола он уже видел если не своими глазами, то хотя бы по голо.

И только потом он заметил людей — уйму людей, сотни людей, увидел, что вся середина площадки исполосована брезентовыми загородками, устелена матрасами и тряпками.

Фары привлекли внимание. Люди поднимались на ноги, бежали навстречу тележке. Они прыгали и приплясывали, как дети.., почему “как”, здесь и вправду много детей. Тележка поехала медленнее и сердито загудела, чем привлекла к себе еще большее внимание. Люди что-то кричали, некоторые из них показывали на валящий из мотора дым. Где-то здесь должна быть и Элия.

— Мистер, вы горите! — раскатывалось по все прибывающей толпе зевак. Тележка поехала еще медленнее, содрогнулась, печально вздохнула и замерла. Пару секунд что-то в ней шипело и потрескивало, затем фары потухли, и наступила тишина. Дым повалил еще гуще.

— Система, подтверди связь.

Молчание.

Тощий старик, облаченный в белую простыню и зеленый тюрбан, указал на дым и взволнованно заговорил на совершенно непонятном языке.

— Да, я знаю, — кивнул Седрик. — У вас тут не найдется ведра воды?

Он поднял левую руку и побренчал цепью — пусть посмотрят, а то не понимают, наверное, почему я не слезаю с этой штуки и не бегу от нее куда подальше. Люди начали оживленно переговариваться; они обступили горящую тележку плотным кругом, опасаясь, однако, к ней приближаться. Тележки бегают на энергии, запасенной в бешено вращающихся маховиках; если такой маховик сорвется, он здесь все в капусту перекрошит. Седрик глотнул черного удушливого дыма и закашлялся. Элия. Где же Элия?

— Седрик!

К тележке бежал толстый невысокий мальчик. На желтом — очень знакомом — лице сверкала радостная улыбка.

— Ты же горишь! — Мальчишка повел носом и поморщился. — Ну и вонь же от тебя!

— Гэвин! Гэвин Вон! — У Седрика отпала челюсть. Ну конечно же, Гэвин, кто же еще так улыбается. Гэвин! Генетический двойник Чена! — А тебя-то как сюда занесло?

— Седрик, ты хоть понимаешь, что тележка горит?

— Да. И я к ней прикован. Гэвин подошел к тележке вплотную и сосредоточенно нахмурился.

— Ну, это мы мигом, — сказал он, начиная откручивать один из барашков, закрепляющих концы поручня.

— О! — Седрик почувствовал себя полным идиотом. — Так расскажи, как ты сюда попал? И где остальные?

Голова как болела, так и продолжала болеть. Ответить Гэвину не удалось — его заглушил целый хор голосов.

— Седрик! Седрик! Седрик!

Лу, и Джеки, и Тим, и Бев — они выскакивали из толпы, как суслики из нор; те, что поменьше, даже проталкивались между ног взрослых. Дети орали и хохотали, прыгали и скакали, все они хотели обнять Седрика — и все они, подойдя поближе, приходили к одному мнению: от тебя плохо пахнет. Затем Гэвин снял поручень, и Седрик обрел свободу; слезая с тележки, он не забыл прихватить винчестер. Затем он крикнул, чтобы все отошли подальше, и начал здороваться — трепать по головам малышню, пожимать руки подросткам. Коричневолицые, завернутые в белые простыни взрослые что-то бормотали и отходили, освобождая место все прибывающим детям. В горле Седрика застрял комок, глаза наполнились слезами — от дыма, наверное. Мидоудейл вычищен! Детишек никто не убьет!

— А Бен здесь? — спросил он. — И Мадж? Нет, ответил ему нестройный хор, их здесь нет — ребята все, а из взрослых — никого. Ну и слава Богу. А заправляют ими, скорее всего, старшие — Шейла, и Сью, и Роджер; тут, кстати, появилась Сек собственной персоной. На каждой руке девушки было по визжащему младенцу, лицо ее выражало крайнее облегчение.

— На следующий день, как ты уехал, — крикнула она, стараясь перекрыть радостные вопли малышни, — на нас устроили налет. Окружили и всех похватали.

— Кто устроил?

Кричать было очень больно.

— Люди в красном. Охранники Ми-квадрата. Бабушка! Вот, значит, что имел в виду Чен, когда…

Большой рост — большое преимущество. Через многие головы Седрик заметил движение в толпе, узнал знакомые высоко взбитые черные волосы и бросился навстречу. Люди поспешно расступались.

— Элия!

— Милый!

— Подожди! — Он предупреждающе поднял ладонь. — Я в довольно антисанитарном состоянии.

— Ну и что? — Лицо Элии сияло. — А от меня воняет младенцами!

Она переложила одного из упомянутых младенцев с руки на руку, чмокнула Седрика в губы, но не смогла сдержаться — наморщила нос и попятилась.

— Здесь этих короедов десятки, сотни… — В глазах принцессы стояло полное недоумение. — Ты ужасно выглядишь! Бледный как смерть. Что-нибудь не так?

— Все. — Седрик покачнулся; неожиданно выяснилось, что у него болит не только голова, ну и там рука, но и каждая косточка, каждая мышца. — Но зато здесь все мидоудейлские ребята!

Судя по радостной, торжествующей улыбке, Элия полностью разделяла его чувства.

— И не только мидоудейлские — здесь есть ребята из многих других мест. По крайней мере две группы из Неврополиса, уйма коричневых лиц — с ними я еще не разобралась. Самим нужно было догадаться — ну как же иначе смогла бы твоя бабушка угрожать разоблачениями? Их бы всех… — Элия осеклась, вспомнив о присутствии большой детской аудитории. — Иначе она спровоцировала бы именно то, что хотела предотвратить.

Седрик кивнул — ну конечно, собрали бы недозрелый урожай, и все шито-крыто.

— Вот она и послала свою армию и всех их захватила! — торжествующе добавила Элия.

А что, может, бабушка и не такая уж плохая. Нужно будет обдумать это потом, когда голова придет в порядок; Сейчас же ему отчаянно хотелось обнять Элию, да где там… Вокруг Седрика образовалось открытое пространство шириной метра в два — ясное свидетельство того, насколько располагал он сейчас к близкому общению. А еще — и даже больше — ему хотелось лечь и уснуть. Уснуть, скажем, на месяц…

— Так что, — сказала Элия, — в тот момент, когда она выставляла тебя шутом гороховым на пресс-конференции, войска уже выдвигались на исходные позиции — по всему миру. Она готовилась к этому много лет — иначе откуда бы такая скорость реакции!

— А остальные? — Седрик обвел рукой персонажей в простынях.

— Беженцы. Из Банзарака и вроде бы Заира. И из Бангладеш.

Седрик утратил уже всякий интерес к беженцам. Он смотрел на двух подростков, протолкавшихся к Элии сквозь толпу. Одному лет, наверное, шестнадцать, другой младше года так на два. У обоих встрепанные рыжие космы, оба тощие и — для своего возраста — длинные. И оба они смотрели на Седрика — смотрели очень неприязненно.

Элия заметила игру в гляделки и закусила губу.

— Это — Освальд. А это — Альфред. Где-то там измывается над гитарой Гарольд, ему около семнадцати. Ну а это… — она неуверенно улыбнулась и указала на младенца, — это — Берт. Полное имя вроде бы Эгберт, но это для него слишком большая роскошь, хватит и Берта. Он очень похож на всех вас. Ребята, а это — Седрик.

Это было уже слишком. Несколько секунд, показавшихся часами, мозг Седрика не соображал ровно ничего — только регистрировал перегрузку. Копии! Зачем Хейстингзу столько копий? Но чем больше он смотрел на ребят — на самого себя, чудом помолодевшего и размножившегося, — тем понятнее становилось, что они совсем не похожи на Уиллоби Хейстингза. У старика очень примечательные уши — здоровые и развесистые, как лопухи. У мальчишек — ничего подобного. Вот и Багшо про уши говорил.

— Может, есть и другие, — голос Элии звучал почти виновато. — Я еще не успела…

Откуда-то вынырнул тощий рыжий мальчишка лет восьми. Он поражение переводил глаза с Альфреда на Освальда, на Седрика…

— Зачем? — прошептал Седрик. — Зачем это все? И кто я такой?

И вдруг стало очень светло. Люди поворачивались, и Седрик тоже повернулся, чтобы посмотреть, в чем там дело. Люк, захлопнувшийся за его спиной пятнадцать минут назад, снова открылся; одна за другой сквозь него катились тележки, но посветлело вокруг совсем не от их фар, а от вспыхнувших под потолком прожекторов. Изоляционисты установили контроль над куполом.

С Гэвином, и мидоудейлскими ребятами, и Элией, и всеми этими рыжими Седрик вчистую забыл про погоню.

— Быстро! — заорал он. — Твой микрофон! Дай мне твой микрофон!

— У меня нет микрофона, — удивленно нахмурилась Элия. — Потому я и сижу здесь, как в ловушке, второй, наверное, час.

Седрику хотелось сжать от отчаяния кулаки, только очень уж болела правая рука.

— Мне нужен коммуникатор!

— Седрик, милый, а кто это такие? Немцы? Синие?

Колонна тележек, все еще вливавшаяся в купол, катила прямиком к Седрику — возможно, по чистой случайности. Прожекторы заливали площадку ярким, безжалостным светом.

— Это — изоляционисты. Они выбросили десант, перебили институтских немцев и остальных тоже.., да ты же ничего не знаешь. А сейчас охотятся на меня!

— Что? Почему?

— Я убил одного из них. А еще четверых ранил. Кроме того, я убил президента ЛУКа. Пусть мне дадут микрофон!

— Ты что, думаешь, кто-нибудь тебе отказал бы? — печально вздохнула Элия. — Здесь ни у кого нет микрофона. Есть коммуникаторы, почти у каждого люка, только они не работают, я пробовала. Я ожидала, что Бейкер сам со мной свяжется, но он чего-то молчит.

Седрик упал на колени, чтобы поменьше выпячиваться. Не хотелось умирать таким юным.

— А коммуникатор твоей тележки? — удивилась Элия.

— Сдох. Вместе с тележкой.

— О! — , Элия переложила младенца с руки на руку и бросила взгляд на сияющие фарами тележки изоляционистов. — Вон где уйма микрофонов.

— Да они же меня сразу пристрелят! — отчаянно заорал Седрик. — Почему ты такая бесчувственная? Ни вот на столько обо мне не беспокоишься!

— Я совсем не… — вздрогнула Элия. — Седрик, тебе что, что-нибудь угрожает?

— Угрожает? Несколько сотен мужиков преследуют меня по пятам, жаждут моей крови, а ты еще спрашиваешь, не угрожает ли мне что-нибудь!

Элия растерянно покачала головой:

— Я долго мучилась от предчувствий, а за несколько минут до твоего появления все прошло. Милый, я была уверена, что ты для меня важен!

Не очень-то легко отвечать гордо и с достоинством, когда ты стоишь на коленях, воняет от тебя так, что чуть самого не выворачивает, и к тому же все твое тело болит, словно его пропустили через мясорубку. Но Седрик попробовал.

— Я важен для самого себя!

— Да я совсем не про то! Я хотела сказать, почему я не испытываю за тебя беспокойства. — На лице Элии светилась блаженная, почти идиотская улыбка.

— А ты о чем-нибудь сейчас беспокоишься?

— Нет! — И как же я раньше об этом не подумала! — Я должна беспокоиться — но не беспокоюсь.

Ну да, конечно же, разве ж Элию обеспокоит что-нибудь, кроме этой долбаной ее интуиции — а та молчит себе в тряпочку.

Толпа зашевелилась, люди пятились все дальше и дальше. Сделав над собой героическое усилие, Седрик поднялся с коленей; купол угрожающе покачнулся и начал вращаться. Низко пригнувшись, он посмотрел в просвет между черными курчавыми головами. Тележки развернулись шеренгой и медленно наезжали на толпу. Если пойдет стрельба, пострадают женщины и дети. Нужно сдаваться, иначе будет море крови.

— Элия! — Голос казался каким-то слишком уж знакомым. — Что тут происходит?

Седрик обернулся — и словно посмотрел в зеркало. Несколько странное зеркало — на груди у отражения болталась гитара. Парень широко раскрыл глаза и — конечно же — уронил нижнюю челюсть чуть не на колени.

— Это — Седрик, — объяснила Элия. — Милый, это — Гарольд.

— Убери башку! — отчаянно завопил Седрик. Гарольд послушно пригнулся, а заодно и вернул челюсть на положенное челюсти место, однако глаза его так и остались круглыми, как пуговицы.

Седрик снова взглянул на изоляционистов. Они медленно и методично прижимали толпу к центральному ограждению. Ловушка, из которой не вырвешься. А всего-то ведь и надо, что микрофон — ну скажем, микрофон любой из ихних тележек. Черта с два — не успеет он подобраться на нужное расстояние, как эти герои исполосуют его своими стрелялками.

Толпа пятилась все быстрее, люди сшибали перегородки, топтали нехитрый скарб. Плакали дети, визжали женщины, взволнованно перекрикивались мужчины. Бедлам.

— Милый? — Ну вот, наконец-то хоть какое-то внимание в голосе. — Что же нам делать?

— Вот если бы микрофон! Я же завел коды!

— Скажи их мне! — Нахалюга Берт начал извиваться ужом, пришлось перехватить его покрепче. — Я-то могу приблизиться к тележкам!

— Не выйдет. Ты тут не годишься. Ну кто мешал тебе, идиоту, ввести обычные, без активации по голосу, коды? Повыпендриваться решил. Да и какой из кодов мог бы тебя спасти? Код на выключение света? Но у синих есть фары, к тому же поднимется паника, люди перетопчут друг друга. Код на вызов Франклина Фрэзера. Вот-вот, и о чем я, спрашивается, думал, заводя эту команду? Вызов Фиша — но Фиш не отвечает на вызовы. И еще…

— Тибр! — оглушительно завопил Седрик; Элия чуть не выронила Эгберта. — Окно еще открыто?

— Думаю, да.

— И там — первый класс?

— Да! Да!

Все это очень мило, но теперь мы возвращаемся к прежнему вопросу.

— Будь у меня микрофон, я отправил бы нас на Тибр.

А может, и нет. Слишком уж это дело такое хитрое и ответственное…

— Ну так вот и скажи код мне! — Элия ничего не понимала и начинала злиться.

— У тебя не выйдет — нужен мой голос.

— Твой голос? — Она повернулась к шестнадцати-примерно-летнему варианту Седрика. — Освальд! Ты же выполнишь задание, правда?

— Какое еще задание? — неуверенно спросил мальчик.

— Вот оно! — заорал Седрик так громко, что боль в голове вспыхнула с новой силой.

Толпа остановилась. Вожак изоляционистов что-то кричал, но за общим гомоном нельзя было разобрать ни слова.

— Протиснись вперед, как можно ближе к тележкам. И просто крикни: “Код жеребец!” — вот и все. Система решит, что ты — это я! Понятно?

Мальчик кивнул и улыбнулся Седрику. Седриковой улыбкой.

— Код жеребец? — Он исчез в толпе. Освальд и младше меня, и ниже, успокаивал свою совесть Седрик. И одет совсем по-другому, ну что там может ему угрожать?

— Так я тоже? — спросил Гарольд. — Давайте я тоже сбегаю.

— Нет, ты слишком длинный.

Седрик с ужасом обнаружил, что за всеми этими разговорами забыл об осторожности, что голова его торчит высоко над толпой, и снова пригнулся.

— А может, я? — звонко пропищал Альфред.

— Нет! — хором откликнулись Элия и Седрик. Винтовочный выстрел, визгливое пение срикошетившей пули. И — полная тишина, толпа затаила дыхание.

— Хаббард! — загремел усиленный мегафоном голос. — Выходи, Хаббард!

Тишина. Седрик виновато оглянулся. Дети… Это каким же нужно быть трусом, чтобы прятаться за спинами детей?

— Хаббард! Мы знаем, что ты здесь! Выходи, или мы начнем стрелять!

И тут же Седрик услышал свой собственный голос:

— Код жеребец!

И ничего. Система не реагировала. Седрик обреченно поник. Значит — все, он выложил на стол последнюю карту. Код жеребец обозначал команду:

«Доставь меня на Тибр, как можно скорее”. Но Седрик не очень-то верил, что его власти хватит на управление трансмензором. А может — окно уже закрылось. Или оно открыто в другом куполе.

В последнем случае неизбежна небольшая задержка, пока Система закроет одно окно и откроет другое, здесь, в Беринге…

Что и произошло. Оглушительный, чуть не рвущий барабанные перепонки хлопок, и давление воздуха в куполе уравнялось с давлением на Тибре. Из колодца сверкнул столб дневного света, искрящимся фонтаном закружились золотые осенние листья и радужные бабочки, за перилами ограждения закачались верхушки деревьев.

Возникла паника. Вся толпа развернулась, чтобы посмотреть на нежданное чудо, а Седрик Хаббард вскочил и помчался, низко пригибаясь, к колодцу; он распихивал людей локтями и корпусом, иногда даже сбивал с ног и бежал дальше, не извиняясь — церемонии оставим до другого раза.

Упав грудью на перила, Седрик увидел прямо под собой мирную лесную речушку. Глубина? Глубина вроде бы приличная, а падать придется всего два, от силы три метра.

Перевалившись через перила, Седрик плюхнулся в новый мир, громко и с уймой брызг.

Глава 26

Тибр, день восьмой

Рим — такое имя получил поселок — будет столицей мира. Если не навсегда, то хотя бы на то время, пока держится струна, а та не проявляла ни малейших признаков усталости — каждое новое окно оказывалось длиннее предыдущего. Если только — тьфу, тьфу! — в дело не впутается какая-нибудь блудливая звезда, эта струна может установить рекорд долгожительства. Тогда Тибр будет самым большим успехом Института за все тридцать лет его существования.

А пока что гордая столица мира являла собой унылое скопище палаток и полуцилиндрических алюминиевых сараев, беспорядочно разбросанных по “культивированному” участку долины. Культивированному — то есть полностью расчищенному от роскошной девственной растительности, а потому улицы поселка покрывала либо мелкая въедливая пыль, либо липкая грязь, либо и то и другое вперемешку. И всюду — недовыкорчеванные корни деревьев. Канавокопатель торопливо прокладывал канализацию и водопровод. Подальше от реки жилые постройки сменялись конюшнями, коровниками и штабелями бревен, на самой окраине располагались пастбища, огороженные колючей проволокой, а также взлетные полосы и склады доставленных с Земли припасов. Даже сейчас, всего после трех окон, склады были огромны. Для каждого очередного окна подготавливалась новая расчищенная площадка. Когда-нибудь, ухмыльнулся Абель, на этом месте возведут монумент. Или позумент.

Солнце садилось, Римом овладевало дремотное спокойствие. Работа кончалась, оседали последние клубы пыли, один за другим загорались между палаток костры, легкий ветер трепал и уносил прочь полупрозрачные струйки дыма. Двадцативосьмичасовые сутки мало чем отличались от двадцатичетырехчасовых, разве что рабочий день был на четыре часа длиннее. Люди, конечно же, уставали, у них мгновенно выработалась привычка ложиться спать с курами (каковых здесь не было).

Заметив, что уже смеркается, Абель оторвался от письменного стола и вышел наружу посмотреть на закат и подышать свежим воздухом. Алюминиевый сарай, вмещавший его дом и кабинет, располагался на отшибе от прочих, рядом с зоной контакта. Какой-то непочтительный хулиган намалевал на одной стене этого единственного в Риме административного учреждения — “Президентский дворец”, а на противоположной — “Шишка на заднем месте”. Все считали, что неизвестный хулиган — не кто иной, как сам Абель. И ничуть не ошибались.

Абель был выжат насухо, можно и на веревку не вешать, а сразу утюгом гладить. Глаза у него болели, словно засыпанные песком, горло — еще сильнее. Он принимал сотни решений в сутки, беседовал с десятками людей, питался всухомятку, на бегу. Эмили считала, что такого, как сейчас, счастья он не испытывал еще никогда, но у Абеля как-то все не находилось времени подумать о справедливости — или несправедливости — такового мнения. Калеченая нога сильно ныла, на Земле это было к сухой погоде, а как здесь?

Неподалеку от президентского сарая сохранилась рощица дерева так в три с половиной. И как это они устояли перед победной поступью Человека? Сохранившись сами, деревья сохранили крошечную лужайку тибрской вроде бы травы. Заповедник. Слонов разводить будем… Абель сел на траву, привалился к серому глянцевитому стволу. Нужно бы втиснуть в накладные первоочередных поставок комплект садовой мебели, но только куда ж его втиснешь?..

Огненным цветком пролетела мимо крупная, пунцовая с фиолетовым бабочка — солнце садится, пора и домой, спать. Тени стали длинными, небо сияло радостным многоцветием. Тибр оказался великолепной планетой, пока что не преподнесшей поселенцам ни одного печального сюрприза, за исключением пустяка — повального поноса, но ведь это — стандартная реакция человеческого (и медвежьего, говорят, тоже) организма на резкое изменение обстановки.

Двадцать три года, и уже — царь вселенной? Нет, конечно же, Эмили права, он никогда еще не испытывал такого счастья. Абсолютная власть — это кайф, чистый кайф. И власть эта не успеет его развратить, продлится совсем недолго… Как ни жаль.

Вот и отдых этот, блаженный покой, тоже слишком хорош, чтобы долго продлиться — на президентскую лужайку угрожающе наползала длинная узкая тень.

— Привет, — сказал Седрик Хаббард.

— Сам ты такое слово, — сказал Абель. — Садитесь, пожалуйста, в кресло.

Седрик опустился на колени и протянул для рукопожатия здоровенную мозолистую лапу. Из одежды на нем были шорты, сапоги и бластер. А еще — умопомрачительный загар и клочкастая рыжая щетина. Морда героя выглядела на удивление угрюмо, зато нос его почти вернулся к нормальным размерам и форме. Да и костесращивалки на правой руке не наблюдалось — хватит, значит; хорошенького — понемножку.

Абель видел иногда Седрика, но все издали, случая поговорить как-то не представлялось.

— Ну и как относится к тебе мир? — вопросил он. — Я хотел сказать — этот мир.

— Прекрасно.

Абель предпочел бы услышать побольше энтузиазма в голосе.

— А как принцесса, в порядке?

— Да! Да, у нее все прекрасно.

По лицу Седрика расплылась очень глупая улыбка. Вот и Эмили тоже — смотрит на меня, а у самой такая же улыбочка, да и я, вероятно, в аналогичные моменты выгляжу аналогичным образом. Или Элия при разговоре о Седрике. А как улыбалась Ад ель Джилл, когда где-нибудь рядом появлялся Барнуэлл К. Багшо? Странные они все-таки существа, эти люди.

— Все, говоришь, прекрасно? И никто в тебя больше не стреляет?

Седрик чуть надулся и помотал головой. На правой его щеке все еще пламенел ожог — бандитский лазерный пучок чуть не уложил народного героя прямо на второй день заселения. Подлого террориста так и не отловили, однако не было сомнений, что стрелял кто-то из изоляционистов. Не возникало сомнений и в том, что жалкое покушение стало бы вполне доброкачественным убийством, не сшиби Элия Седрика с ног примерно за миллисекунду до выстрела.

Мрачное молчание явно нуждалось в разрядке.

— Ты бы не хотел выпить пива? — любезно предложил Абель.

— Да, пожалуйста!

— Вот и я бы хотел, — печально вздохнул Абель. Седрик окинул его неприязненным взглядом, а затем устроился поудобнее, скрестил свои метровые ходули.

— Ну и что ты намерен с ними делать? С изоляционистами.

— Загоним на Дьявольский остров, пущай себе изолируются. Собственно говоря, большую часть этой шпаны мы уже перевезли, только наврали им, что остров — Райский.

— А как в действительности?

Ну вот, наконец-то хоть раз этот гад улыбнулся.

— Да нет, — отмахнулся Абель, — “дьявольский” — это так, для хохмы, а вообще-то там все в порядке: вода, трава, деревья — не хуже и не лучше, чем здесь. Чуть побольше Ирландии, так что мы избавим себя от их бандитского общества лет на сто, а может, и на триста. — Он долго, взахлеб, зевнул. — И мы обещали господам изоляционистам привезти их семьи, подкинуть чего из жратвы и вещичек, хотя они того совсем не заслуживают.

— Пожалуй.

Абель хмуро всмотрелся в Седрика:

— Да не угрызайся ты, не мучай себя, ни в чем ты не виноват. Ты сработал просто великолепно. Я вот лично жалею об одном — что ты не перестрелял их побольше.

Видя, что Седрик все так же мрачно смотрит в землю, он добавил:

— Мы потеряли гораздо больше парней, чем они. То, что сделал ты, — еще очень малое им наказание. В Кейнсвилле тебя возвели в ранг национального героя. Может, и памятник поставят.

— А как там Барни?

— С ним все о'кей. Малость подлечат, и будет как новенький.

Вранье, честно говоря, но мальчонка, слава Богу, этого не заметил.

И тут окаймленные недельной щетиной губы разъехались в широкой ухмылке:

— Да, здорово это я их сделал, этих изоляционистов. Представляю себе, какие были у них морды, когда они врубились, что я открыл окно и домой им уже не вернуться!

Только ведь не Седрик открыл окно, а Абель, на пару с Лайлом Фишем. С другой стороны, разве удалось бы им загнать всех синезадых агрессоров в один купол, не выруби Седрик вожаков, после чего сам он превратился в ищущую убежища лису, а изоляционисты — в озверевшую свору гончих? Фиш великолепно — профессионал, он и есть профессионал — воспользовался неожиданным поворотом событий. С помощью кодов самого высокого уровня он увел в сторону тележки, в которых находились Матушка Хаббард и Чен, остальных же пустил в погоню за Седриком. Только зачем тому знать все это? Пускай себе считает, что Система ему повиновалась.

Но Седрик снова помрачнел. Если раньше национальный герой пялился в землю, то теперь он ковырял ее каким-то сучком.

— О чем мы задумались? — очаровательно улыбнулся Абель.

— Мы с Элией.., мы бы, значит, хотели.., мы тут подумали, что хорошо бы было исследовать перевал — ну, значит, тот, что на снимках с орбиты. — Взмахом несусветно длинной руки Седрик указал на запад, на далекие снежные вершины, феерически раскрашенные закатом в розовые и бледно-оранжевые тона. — Хорошее ведь дело, как думаешь?

В его голосе звучала озабоченность. Инициатором была, конечно же, Элия, а Элии эту идею ненавязчиво подкинул сам Абель.

— Вот даже и не знаю… — Абель задумчиво потер подбородок, тоже покрытый щетиной, но не какой-нибудь там клочкастой, а вполне пристойной и даже обильной. — Она же прямо лингвистический гений, переводит как никто. Зря мы назвали нашу помойку Римом, — тут же чистый Вавилон, а будет и того почище. В следующий раз закинут сикхов и бразильцев — ну куда же мы без нее?

— Ты что, серьезно? — вскинулся Седрик. — Мы же с ней — отличная поисковая группа, она и опасность чувствует, и всю эту научную мутотень знает. А я хорошо управляюсь с пони.

— И еще ты — лучший в мире стрелок.

— Ну, научили меня, — равнодушно пожал плечами Седрик. — Так это ж любого научить можно.

Хрен там любого! Лазерному снайперу необходимы железные, стальные нервы. А этот мальчонка непоколебим, как гранитный утес, и нервы у него как арматурные прутья — только сам он того не знает. Да и пресловутая банзаракская интуиция относится к Седрику серьезно, с уважением — иначе как бы смогла Элия спасти его от этого партизана недорезанного? Принцесса клянется и божится, что подобное предупреждение об опасности, угрожающей другому человеку, — вещь неслыханная, а раз так, то Седрик критически важен для ее будущего и — скорее всего — для будущего всей колонии. К тому же Седрик — лучший в мире охотник-турист-альпинист-скалолаз-байдарочник — вставьте пропущенные слова. Нравится это вам или не нравится, он неизбежно, как поезд, идущий по расписанию, достигнет предельных высот на любом избранном поприще — станет либо главным демократом, либо главным конокрадом, либо вождем каннибальского племени. Выбор, предоставляемый новым миром, весьма скуден.

Абель несколько минут внимательно изучал фантастически красивый закат, наслаждался изумительным вечерним воздухом — и делал вид, что обдумывает неожиданную просьбу.

— Значит, вы уйдете. И на сколько? Недели ведь на три, не меньше, так? Ну ладно бы Элия, а вот как мы обойдемся без тебя?

— Без меня? Да кому я тут нужен?

— Ну а вдруг у нас кончатся колья для палаток?

— Ну а вдруг я сломаю тебе челюсть?

— Хорошо бы, — мечтательно вздохнул Абель. — Тогда я стану серьезным и молчаливым, а то ведь и не президент у вас, а так, трепло какое-то.

Он расхохотался и хлопнул Седрика по плечу:

— Слушай, а ведь и вправду хорошая мысль. Так и сяк нам придется еще до наступления зимы перекинуть половину народа к побережью, и лучше бы они проделали путь собственными ножками. Такая прогулка по свежему воздуху сильно оздоровит их психологию — ты же слышал про Исход? А про Долгий Поход

? Ну вот, тогда и объяснять нечего. Ты разведаешь маршрут, радируешь нам, мы пошлем за тобой самолет, а потом ты же и поведешь мигрантов.

Банзаракцы охотно последуют за своей принцессой, так что политическая база Джетро Джара сместится на ха-арошее расстояние от складов. Влияние самого Абеля Бейкера базировалось именно на припасах, поставляемых Институтом; когда струна лопнет, ситуация несколько изменится, тут нужно будет глядеть в оба и действовать шустро — кто зацапает в свои ручки шаловливые технику, тот и будет править миром. Абель, унаследовавший мощные политические гены и от папы, и от мамы, ничуть не сомневался, что легко переиграет и Джетро Джара, и всех прочих джетро джаров.

А ведь этот двухметровый красавчик совсем не рвется в вожаки — или хотя бы поводыри — народных масс, вон как нахмурился. Абель представил себе Седрика с длинной седой бородой и посохом и еле сдержал улыбку — пророк получался великолепный, хоть картину рисуй. Главное же — ему очень полезно погулять пару недель подальше от лагеря. Перестанет терзать себя мыслями про убийства, не будет поминутно натыкаться на своих двойников (каковых имелось шесть штук), а тем временем можно будет переловить последних изоляционистов, закинуть их на Дьявольский остров и спокойно вздохнуть. К тому же парень заработал себе медовый месяц. Любая новобрачная парочка хочет остаться в полном одиночестве, чтобы лизаться безо всяких внешних помех. Так уж они, люди, устроены.

Семеро Седриков! Скоро они собьются в шайку, тут уж и к бабке не ходить. А этот станет их вожаком, кто же не знает, что он — герой.

— И когда вы уходите?

— Завтра! — Седрик расплылся широкой, от уха до уха, улыбкой. — Прямо на рассвете и тронемся.

— М-м-м… — неопределенно промычал Абель. — А окно около полудня.

Седрик хмыкнул, отвернулся и начал внимательно изучать закатные облака.

— Я тут перекинулся словом с разведчиком, — заметил он. — С одним из тех, что были на западе. Говорит, здешний океан — это и вправду что-то. Медузы с парусами, огромные, как яхты. А еще, говорит, такие звери вроде тюленей — лежат на камнях и поют.

— Расчесывая попутно длинные нежные пряди своих белокурых волос? Она про тебя спрашивает все время.

— Ну и пускай спрашивает. Седрик встал и потянулся. Глядя на него снизу вверх, Абель почувствовал себя гномом.

— Неужели тебе так трудно попрощаться по-человечески? Что тут такого ужасного? — Задирать голову вверх было очень неудобно. — Ты что, Девлина и Пандору забыть не можешь? Старушка играла очень жестко, кто бы в этом сомневался, — так иначе тебя бы здесь попросту не было.

— Да, конечно. Ну хорошо, обо всем вроде бы поговорили. Как только доберемся до океана, я тебе сразу радирую.

Седрик повернулся и сделал шаг.

— Да подожди ты на хрен! Садись!

— Не-а, надо идти. Меня ждет дама. Абель тяжело вздохнул и встал, однако толку от этого было немного — если раньше он задирал на Седрика голову, то теперь приходилось препираться с его ключицами.

— Так вот, не будете ли вы добры, в качестве личного мне одолжения, задержаться завтра до окна и попрощаться с Агнес Хаббард? Я вас очень об этом прошу.

— Нет.

Дальше говорить было вроде бы нечего. Седрик стоял, сложив руки на груди, и смотрел в долину, на огоньки костров, мирно мерцающие между палаток.

— А ты видишь, — заметил он в конце концов, — это свечение, чуть повыше горизонта, на западе? Элия говорит, что там расположен центр галактики. А зимой, говорит, когда эта штука поднимется повыше, картинка будет такая, что закачаешься, никакого фейерверка не надо.

— Ты это что, из-за клона? Из-за этих ребят? — спросил Абель.

А действительно каково это ему — здороваться с самим собой по шесть раз на дню?

В серых глазах, смотревших в запрокинутое лицо Абеля, появился ледяной блеск:

— Так мне можно идти, сэр?

— Нет.

— Хорошо, — хрипло прорычал Седрик. — Да, совершенно верно, все дело в клоне. Кто я такой? У меня нет родителей — ты можешь себе представить, что это такое — не иметь родителей? Я возомнил себя копией Хейстингза, но даже здесь, похоже, ошибся. Я не человек! Я — никто! Откуда я взялся? Зачем? Я хочу это узнать — и не могу!

Вот как? Абель ожидал совсем иного.

— Спроси у бабушки.

— Спросить? Да если она скажет, что небо голубое, я усомнюсь даже в этом!

— Какое же оно голубое? Оно уже почти черное. Нет, ты не копия Хейстингза.

— А почему же Система говорит, что копия? — Голос Седрика срывался. Вот оно как!

— Говорит? А как, интересно бы, знать, ты формулировал вопрос?

— Не помню точно… — Седрик громко поскреб щетину на подбородке. — Но я поручил ей сравнить наши ДНК.

— По какому признаку? Последовательность аминокислот? Не всю, смею надеяться, а только активные участки?

Господи, да неужели этот болван заказал обычный химический анализ?

— Не помню.

— Да ты, — хмыкнул Абель, — попросту задал не тот вопрос. Если бы ты попросил Систему сравнить твою ДНК и ДНК шимпанзе, они совпали бы на девяносто девять процентов как минимум.

Кулаки Седрика угрожающе сжались.

— То же самое относится и к моей! — торопливо уточнил Абель. — ДНК человека и шимпанзе очень похожи, я говорю вполне серьезно! И нужно учитывать, что генетически активная часть ДНК составляет не более одного процента — ты хоть это-то знаешь?

Седрик несколько расслабился, вместо ярости на его лице появилось недоверие.

— Ничего я не знаю, вообще ничего.

— Не знаешь, так учись. Совершенно ясно, что два человека более сходны друг с другом, чем человек и обезьяна, так что твоя ДНК почти полностью совпадает с ДНК Уиллоби Хейстингза. Вот если бы ты поручил Системе оценить степень вашего родства, она бы перебрала все совпадающие аллели и получила бы цифру двадцать пять процентов. Дело в том, Седрик, что ты и вправду его внук.

Пару секунд Седрик молчал.

— А с чего это я должен тебе верить? — спросил он в конце концов.

— Если ты назовешь меня лжецом, я разберу тебя на составные части, на рост свой можешь не надеяться, не поможет. Ну так как?

Мгновение шло за мгновением, Абель начал уже укорять себя за излишнюю запальчивость. Затем Седрик опустил глаза и пробубнил:

— Прости, пожалуйста.

— О'кей. Более того, именно ты и есть первоначальный, настоящий Седрик Диксон Хаббард.

— Да? — судорожно вздохнул Седрик.

— Да. У тебя есть клон из шести копий, сейчас все они здесь, на Тибре, но они — именно копии, а фирменный продукт — ты, клянусь чем угодно!

— Интересные дела! — сказал Седрик, а затем снова опустил глаза и еле слышно добавил:

— Спасибо.

— А так как у тебя… — Абель ткнул Седрика пальцем в живот, — все еще остались некоторые вопросы и сомнения, я объясню. Да, я прекрасно знаю, о чем говорю. Три последних года именно я имел дело с питомниками, в качестве представителя Агнес. Именно для этого проекта и потребовалось столько Седриков. Она работала над ним двадцать лет. Копии давали ей доступ в питомники. Как только Агнес отдавала копию на выращивание, она становилась членом шайки, ей начинали верить. Ты это понимаешь?

Седрик нехотя кивнул.

— Понимаешь ли… — теперь Абель говорил осторожно, тщательно выбирая слова, — ты, в общем-то, имеешь некоторое сходство с Уиллоби. А в возрасте трех-четырех недель ты был ну прямо вылитый Генеральный Секретарь.

— Это сходство попортило мне немало нервов. Так что же, в питомниках думали, что бабушка работает на Хейстингза?

— Конечно. И охотно шли ей навстречу. Агнес подключила к операции и других людей — ты видел, скажем, девочек Искандер? Четыре штуки, смешные такие. Есть тут и еще пара клонов. Как бы там ни было, Агнес понимала, что в таком возрасте с ней могут случиться любые неприятности и потому перепоручила дела мне, на всякий пожарный случай. Я потихоньку за вами приглядывал — и вы мне нравились.

— Шпион проклятый!

— Да, — невозмутимо кивнул Абель. Какие ж тут обиды — мальчонке нужно время, чтобы привыкнуть к новым реалиям. — Я рад был услышать, что ты тоже отправишься на этот пикник. Возможно, отправишься — ведь она хотела сперва использовать тебя с несколько иными целями и…

— Ну да, — раздраженно фыркнул Седрик, — цель оправдывает средства! Из чего совсем не следует, что средства обязаны быть в полном восторге от цели.

— Может, и нет, — пожал плечами Абель. Он сделал уже все, что было в его силах.

— И если Агнес с самого начала именно так планировала, почему же она сказала Элии, что не отпустит меня?

— Не знаю. Возможно, она не хотела, чтобы чувства мешали интуиции. Ты не можешь себе представить, как взбесилась Агнес, узнав, что Элия вылезла на люди. И все равно она — самая настоящая твоя бабушка, а ты — сын Джона Хейстингза Хаббарда и Риты Фосслер Диксон, в полном соответствии с ее словами. Единственный сын. Настоящий Маккой

. Воnа очень fide

. Зачатый in utero

. A все остальные — копии.

Седрик издал неопределенный звук, выражающий, похоже, удовлетворение и полную капитуляцию.

— Хорошо. Спасибо, Эйб. Спасибо, что рассказал. Из благодарности тебе — только из благодарности тебе — я подожду окна и попрощаюсь со старой каргой. Пускай поблагодарит меня за спасение Кейнсвилла, если ей уж так приспичило. Может, я даже и сам скажу ей спасибо за разгром питомников. Но я не буду говорить ни о какой любви. Или что я простил ее за то, как она меня использовала, — врать не хочется.

— Она бы все равно не поверила.

— Пожалуй, да. Но поговорить я с ней поговорю. Кроме всего прочего, мне хотелось бы ее кое о чем спросить. Спокойной ночи.

Седрик повернулся и пошел прочь, в густую уже темноту.

— Ну это ж, надо!

— И что бы мог этот вопль значить? Седрик остановился, задумчиво потирая подбородок:

— Н-ну… Я вроде примерно разобрался в ее махинациях. Она вывела меня на эту пресс-конференцию как нелепое чудище, как теленка о двух головах, но для разных людей это зрелище имело разный смысл — так Элия говорит. Я выглядел сельским дурачком, да и она — немногим лучше: впавшая в глубокий маразм старуха, опекающая дебильного внука. Эта — первая — уловка довела до бешенства телевизионщиков, но было и другое. С моей помощью она засвечивала питомники, намекала на клонированных двойников, причем делала это при миллионах зрителей, одним словом — угрожала сотням влиятельнейших людей. В-третьих — или в-девятых, я уже сбился со счета… Так вот, последним номером программы она закидывала удочку на убийц. Капсула с ядом была наживкой, я — согнутой булавкой, оставалось только подождать, пока они это добро проглотят, а тогда — дергать леску.

— И что же дальше? — осторожно поинтересовался Абель. (И как это Элия, человек со стороны, сумела во всем этом безошибочно разобраться?) — И чем большим идиотом я бы себя выставил, чем глубже уселся бы в лужу, чем хуже справился бы с бабушкиным заданием, тем, с ее точки зрения, было бы лучше, верно?

— Пожалуй.

— Девлин ни в жизнь не отправился бы на Нил без меня. И без тебя — ведь он знал, что вся будущая колонизация Тибра держится на тебе.

Девлин знал не только это.

— Спасибо, — кивнул Абель.

— Я вот только никак не могу понять, — негромко добавил Седрик, — с чего это Агнес присвоила мне оперативный первый ранг? В конце, в схватке с изоляционистами он пришелся очень кстати, но уж такого-то поворота событий даже бабушка не могла предвидеть!

— Хм-м.

— И вообще это не в ее характере. — Седрик неуверенно смолк. — Ладно, спрошу у нее самой завтра. Спокойной ночи, ваше величество.

А задумываться о подобных проблемах совсем не в характере Седрика, это все Элия мальчонку подзуживает. Что не имеет ровно никакого значения — ведь мысль уже в его голове.

— Подожди, — сказал Абель.

А какая, собственно, разница — теперь-то, когда Кейнсвилл остался на Земле и — в прошлом? К тому же честность — лучшая политика. В случае, когда никакая иная политика не приносит желаемых результатов.

— Знаешь, Седрик, лучше бы ты не поднимал этот вопрос в разговоре с бабушкой. Не нужно, ладно?

— Почему? — ощетинился Седрик. Нахальство и самоуверенность этого парня росли прямо как на дрожжах. Общение с такой девушкой, как Элия, неизбежно поднимает мужчину в его собственных глазах. Либо опускает — это уж как получится.

— Потому, — обреченно вздохнул Абель, — что Матушка Хаббард не знает об этом ровно ничего. Она поставила тебе сплошные девятки — и личный класс, и оперативный.

— А кто же тогда…

— По-честному? Только чтобы никому ни слова.

— Хорошо. Ну, Элии-то я, конечно, скажу.

— Не сомневаюсь. Так вот, это сделал я.

— Что? Почему? Каким образом? — Седрик захлебнулся, пробубнил что-то неразборчивое и добавил:

— Когда?

— Когда? Да тогда еще, когда вы с Багшо летели на вертолете. Каким образом? Тоже мне, проблема. Я же вырос в Кейнсвилле и самповском Центре. Никто — ни одна живая душа! — этого не знает, но я взломал мастер-код Системы еще в самом нежном возрасте, в тринадцать лет.

— Брешешь, — уверенно отмахнулся Седрик.

— Нет.

— Это невозможно — ну как ты мог такое сделать?

— Спрятался под кроватью и подслушал несколько паролей самого высокого ранга. Седрик недоверчиво хмыкнул.

— Нет, — уточнил Абель, — я далеко не всесилен. В ту, скажем, ночь, когда Агнес утащила тебя на переговоры с Гранди и Ченом, мне не удалось узнать, где вы находитесь, — но по большей части Система меня слушается.

Он вспомнил свое детство и непроизвольно ухмыльнулся. Система, созданная с несколько иными целями, оказалась великолепным инструментом для подглядывания, обмана, хулиганских шуточек, бездонным кладезем развлечений… Да уж, повеселились мы вволю!

— Тогда, утром, я видел тебя в постели Элии. Ты лежал на животе, натянув простыню на голову.

— Ублюдок!

— Что-то не слышу я в твоем голосе благодарности.

— Н-ну… Это что же, так она, значит, даже и не знает… — Седрик начал было смеяться, но тут же смолк. — А почему ты так сделал? Ты что, так вот и раздаешь первый класс направо и налево, всем своим дружкам?

— А-а, ты вот про что…

Чтобы выиграть хоть немного времени,. Абель потянулся и зевнул. Вопрос был на засыпку. С какой это стати передал он почти полный контроль над Кейнсвиллом в руки двухметрового деревенского недотепы? Хохмы ради? Хохмы хохмами, но это уж малость чересчур. Бешенство? Да, возможно. За всю свою прежнюю жизнь Абель Бейкер вышел из себя всего дважды, однако тем вечером, когда он наблюдал сцену, разыгрывавшуюся в “Президент Линкольн-Отеле”, — наблюдали, собственно, Агнес Хаббард и Фиш, а он подключился к их каналу, — его охватила неудержимая, до тошноты и головокружения, ярость. И сам стробогипноз, и бесчеловечная жестокость, с которой он применялся, и побои потом (сильные эмоции сразу по выходе из гипноза способствуют закреплению внушения, это хорошо известно, однако побои — они и есть побои, чем их ни объясняй) — все это привело Абеля в бешенство. Ну а Седрик завоевал его искреннее восхищение.

Зевать можно долго, но не бесконечно; Абель закрыл рот и еще раз потянулся:

— Не знаю. Да какая, собственно, разница. Главное, что в конце первый класс тебе очень пригодился, ты же сам говоришь. А может, я тоже ясновидящий, как твоя принцесса.

Седрик скептически хмыкнул, но спорить не стал и заговорил совсем о другом:

— Я и не знал, что ты вырос в Кейнсвилле! В его голосе слышались обида и что-то очень близкое к зависти.

— Будь моя воля, я предпочел бы Мидоудейл. Любой ребенок предпочел бы.

— Питомник? — презрительно ухмыльнулся Седрик. — Да разве это место для нормальных людей? Это только для клонированных копий.

— Да какого хрена ты несешь? Ну что, спрашивается, плохого в клонированных двойниках? Чем они тебе не угодили?

То ли голос Абеля звучал излишне темпераментно, то ли сообразительность Элии передавалась при контакте, на манер заразной болезни, но Седрик произнес всего одно слово:

— Рассказывай.

— Ты сперва садись.

— Нет. Рассказывай.

Абель вздохнул и прислонился к дереву, чтобы разгрузить калеченую ногу.

— О'кей. Твоя, парень, бабушка — очень странная женщина. Она, видите ли, не любит неудач, ни в чем. А мать из нее получилась совсем никакая, тут уж была не неудача, а полный провал. Они с Джоном цапались двадцать пять часов в сутки, восемь дней в неделю. Она давила, он бунтовал. Он смылся из дома лет в семнадцать, затерялся в мире на много лет. Агнес искала пропавшего сыночка и не могла найти — пока тот не стал чемпионом мира по родео.

— А, вот оно что! — Голос Седрика давал все основания подумать, что его осенило божественное вдохновение. — Он выбрал себе профессию, максимально ненавистную для Агнес!

— Очень на то похоже. Она пыталась помириться. Предложила ему целую планету — ему и его невесте.

— Дуб?

— Дуб. И планета его убила.

Мягкое дыхание ветра принесло из поселка запах стряпни. Над долиной плыли ликующие звуки благодарственной молитвы, звенели детские голоса.

— И? — тихо спросил Седрик.

— Я же сказал — Агнес не любит поражений.

— А потому сделала вторую попытку.

— Да, она сделала вторую попытку. У нее имелся образец ткани. Она клонировала своего сына.

Голова Седрика, ставшая в темноте расплывчатым пятном, кивнула:

— Вот, значит, почему Девлин хотел, чтобы ты сопровождал его на Нил. Для страховки.

— Думаю, да.

— В таком случае… В таком случае Уиллоби Хейстингз — твой биологический отец. И что же он говорит?

— А он ничего не знает. Агнес его ни во что не посвятила. Я узнал про себя от Системы, но рассказать не мог ничего и никому, даже Хейстингзу — иначе они начали бы выискивать источник моей неожиданной информированности. Когда Агнес раскрыла мне свою страшную тайну — не очень, кстати, давно это и было, — я решил ничего ему не передавать. Уиллоби слишком стар, чтобы проявить искренний интерес, к тому же он был еще худшим отцом, чем она — матерью.

— Бред какой-то! Как же мог он не заметить тебя по телевизору? Экспедиция на Хризантему. Или на Сарыч. Я — я же и то тебя сразу узнал, твое лицо знакомо каждому!

— Старый он, — вздохнул Абель, — и совершенно не интересуется новыми мирами. К тому же он почти не был знаком со своим сыном — с Джоном, с первоначальной версией. Взрослого Джона он и вообще видел то ли раз, то ли два… Тот еще папаша. Так что ты — не единственный сирота в семействе.

— И бабушки у меня тоже считай что не было, — уныло заметил Седрик. — Не годится Агнес для таких дел, это даже на расстоянии чувствовалось. Не представляю себе, как это она воспитала сына.

— Я тоже брыкался — хотя и не так, наверное, отчаянно, как Джон. Да мне и полегче было, печальный опыт кое-чему ее научил. Думаю, лучшей моей защитой было чувство юмора. У Агнес вкусы тонкие, от моих незамысловатых шуточек она на стенку лезла.

Минуту они молчали.

— Но… — неуверенно начал Седрик.

— Что “но”?

— Но если Дуб убил Джона, как же она позволила тебе возглавить колонизацию Тибра?

Мамочки! Ну и нюх же у этого паршивца, прямо собачий!

— Вот доживешь, сынок, до моего преклонного возраста и узнаешь, что женщины способны на любые, самые неожиданные поступки.

— Неожиданные, говоришь? — издевательски переспросил Седрик. — А не потому ли бабушка была вынуждена послать на Тибр тебя, что анализ предстоящей операции проводила Система? И как-то уж так вышло, что ни один из прочих кандидатов не удовлетворял полному набору требований — по мнению Системы. И выбирать было практически не из кого, оставался один ты — по мнению Системы.

— Вряд ли, вряд ли.

— А я вот, — негромко рассмеялся Седрик, — пожалуй, знаю, кто сидел за кулисами и дергал ниточки. Ну что ж… — Он протянул руку. — Спокойной ночи.., э-э.., отец.

— Спокойной ночи.., э-э.., сын, — передразнил Абель. — Увидимся утром.

— Ага.

— И передай Элии мою искреннейшую любовь.

— А вот это уж хрен, ей бы с моей-то справиться! Седрик Хаббард удалился в темноту, мурлыкая что-то себе под нос (заживший) и — вне всяких сомнений — с той самой придурочной улыбочкой на лице.

Постскриптум

Да, Вирджиния, теория суперструн существует. Есть даже несколько таких теорий, причем они никак не могут договориться о том, сколько же измерений имеет наш мир. Ну что, спрашивается, стоит физикам разобраться в своих уравнениях и прийти к однозначным выводам, а то мне даже толком не понять, что же это я такое свиваю, за что дергаю. Как бы там ни было, если у тебя появилось желание обзавестись трансмензором, наведи справки у ближайшего торговца гипердрайвами.

В космологии тоже есть теории струн, но они совсем другие. Эту разновидность струн я так и не сумел вплести в свое повествование.

А вот заморочки с окружающей средой, подобные здесь описанным, вполне возможны — к сожалению. 1987 год, когда я начал эту книгу, оказался самым теплым в истории; по этой, вероятно, причине он вытащил проблему деградации атмосферы из НФ гетто прямо на первые полосы популярных изданий. Я пишу эти строки в конце 1988 года, который обещает переплюнуть 1987-й либо занять по среднегодовой температуре почетное второе место. А в тот момент, когда вы все это читаете, мы уже знаем результаты 1989 года. Я не узнаю, на что будет похож 2050 год — и слава Богу.

Трансмензора еще нет, так что деться нам с вами некуда.

Content

Дэйв Дункан
Струны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Постскриптум