Шелли Такер

Объятия незнакомца

Глава 1

Франция. 1759 год

Произошла ошибка. Очень серьезная ошибка. Мари Николь ле Бон надеялась лишь на то, что ошиблась не она.

Лунный свет лился в окна бального зала. Он мерцал в хрустальных подвесках люстр, накатывался незвучными волнами в золоченые зеркала на противоположной от окон стене и расплескивался мелкой рябью по стеклу кувшинов, колб и воронок, во множестве и беспорядке загромоздивших старые массивные столы красного дерева.

Мари, закатав рукава серого фланелевого платья, свободно, даже мешковато сидевшего на ней, взяла в руки висевшее на груди увеличительное стекло. Сердце, переполненное надеждой и страхом, стучало так сильно, что она чувствовала его биение в горле.

Она склонилась над деревянным ящиком с тоненькими ростками пшеницы, утопавшими в лужицах дождевой воды. Но не к ним был прикован ее взгляд, а к рассыпанной на почве порошкообразной массе. Среди нескольких красных и желтых гранул фосфора, смешанных с золой и морской солью, она мгновенно разглядела серые гранулы нового, не известного еще никому элемента, того самого, который она получила, выщелачивая воду через древесную золу. Она думала, что ее открытие явится чудесным избавлением, но... если месье Кузино прав, оно обернулось бедой.

Страшной бедой.

На лбу выступила испарина. Мари убрала с лица прядь темных волос и посмотрела в увеличительное стекло. Едва дыша, она не ощущала знакомых запахов серы, уксуса, органических кислот. Она ждала.

Нет, этого не может быть. Кузино ошибся. Скорее всего, проводя полевые испытания, он не до конца следовал ее инструкциям.

Резкий звук, раздавшийся в другом конце зала, заставил ее вздрогнуть. Она выронила стекло, обернулась – и тут же рассердилась на себя: это был всего лишь скрип дверей, тяжелых резных дверей, что вели в бальный зал.

– Мари! – Голос младшей сестры гулко прорезал огромное пространство. – Ты когда-нибудь ляжешь спать?

Мари глубоко вдохнула, пытаясь унять учащенно забившееся сердце, и снова сосредоточилась на эксперименте.

– Вероника, тебе не стоит входить сюда. Это небезопасно.

Мари не отрываясь смотрела на серое вещество, выискивая хоть какие-то изменения в нем, – и не находила.

– Ты знаешь, что уже далеко за полночь?

– Я скоро закончу.

– Скоро – это когда?

Вероника вошла в зал и начала пробираться между многочисленными ящиками с побегами пшеницы, стоявшими на полу.

– Где-то через час. – Мари встревоженно взглянула на сестру. – Стой! Не смей подходить сюда. Повторяю, это опасно.

– Скажите, пожалуйста! – Вероника нахмурила бровки, мило сморщилась – впрочем, что бы она ни делала, все у нее получалось мило – и на цыпочках пробралась к софе, придвинутой к стене в дальнем конце зала. – Можно поду мать, это не я, а кто-то другой столько раз палил себе волосы, обжигал пальцы или покрывался жуткой сыпью. Мне твои эксперименты уже не страшны.

– Этот эксперимент не похож на другие. Я не хочу, чтобы ты помогала. Иди спать, – сказала Мари и, немного помолчав, добавила: – Пожалуйста.

– Ну уж нет, я не уйду. Хотя могу пообещать, что буду сидеть здесь, на почтительном расстоянии.

Вероника сгребла в кучу брошенные на софе выпуски «Философских тетрадей» и, запахнувшись поплотнее в поношенный пеньюар, забралась с ногами на старую, выцветшую дамастовую обивку.

– Должна же я проследить, чтобы ты хоть раз в неделю легла спать до рассвета, – заявила она так, словно не она, а Мари была младшей сестрой.

Встретив хорошо знакомый упрямый взгляд, Мари поняла, что спорить бесполезно, она лишь потеряет драгоценное время.

– Ладно, – нехотя произнесла она. – Сиди там и не сходи с места.

Она вновь склонилась над ящиком и, осторожно плеснув на почву пригоршню воды, затаила дыхание, следя за тем, как земля медленно впитывает в себя воду.

Серая субстанция намокла. И только.

Итак, новое соединение реагирует на воду так, как она и ожидала. Так, как оно реагировало раньше в сотне других экспериментов.

Но если дело не в нем, то почему первая полевая проба оказалась столь неудачной? Почему?

Этот вопрос мучил ее весь последний месяц, с того самого дня, когда Кузино, местный фермер, пришел к ней и гневно поведал о результатах ее опытов.

Ее волшебная смесь – удобрение, над которым она работала три долгих года и которое должно было положить конец неурожаям и страшному голоду, постигшему Францию, – эта смесь вызвала возгорание пшеницы во время проливного дождя.

Мари нахмурилась, задумчиво глядя в ящик с пшеничными ростками. Это невозможно. Невероятно. Ведь она тщательно проверила свое изобретение – сначала в лаборатории, а потом в собственном садике рядом с усадьбой. Пшеница и рожь буйно колосились, горошек, кабачки, цветная капуста и фасоль наливались соками – и все это благодаря удобрению. И вода ни разу не причинила ее культурам никакого вреда.

Целый месяц она была занята тем, что воспроизводила полевые условия здесь, в масштабах гораздо меньших, а значит, менее опасных. Она использовала почву и пшеничные побеги, взятые с полей месье Кузино. Она проверила их, вылив на них море воды, холодной и горячей, она купала их под мелким дождичком и под ливнем, топила побеги в лужицах. Но смесь никак не реагировала на воду.

От этого можно сойти с ума. Почему полевые испытания прошли так неудачно? Почему?

Каким образом дождь мог вызвать возгорание?

Мари придвинула стул и тяжело опустилась на мягкое сиденье, ощущая напряжение и ноющую боль в каждом мускуле тела. В желудке урчало. Она попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Впрочем, до еды ли ей сейчас?

Потерев воспаленные глаза, она положила руки на стол и оперлась на них подбородком. Ее взгляд был обращен на рассыпанный по почве серый порошок. Она смотрела на него в надежде получить наконец ответ на мучительный вопрос.

Может быть, дело не в воде? Может, виновата почва? Или жара? Или здесь несколько причин?

В дальнем конце зала послышался вздох.

– А я, между прочим, завтра иду на вечеринку. Там будет виконт ла Мартен, – заговорила Вероника.

– М-м?

– На вечеринку. Завтра я иду на вечеринку. И там будет виконт ла Мартен.

– М-м.

Мари, не отрываясь, продолжала смотреть в ящик.

– Слушай, почему бы тебе иногда не составить мне компанию? Ты целыми днями просиживаешь в своей лаборатории, занимаясь всякой чепухой. Мари, ты лишаешь себя стольких удовольствий. Оглянись вокруг. Люди выезжают на пикники, танцуют, устраивают балы-маскарады. Думаю, что в этом году нам будет несложно попасть в списки приглашенных. При том количестве разнообразных слухов и сплетен, доходящих из Парижа и Версаля, о позоре нашей семьи забыли и...

Мари, почти не слушая болтовню сестры, следила за экспериментом. Ее охватывало отчаяние. Она так боялась, что у нее и на этот раз ничего не получится, а ей хотелось, чтобы получилось. Никогда еще она так страстно не желала этого.

Вся та «чепуха», которой она занималась последние пятнадцать лет, никогда не приносила реальной пользы. Но это изобретение... Если оно сработает...

Это химическое соединение может оказаться одним из самых важных открытий нынешнего столетия.

По телу прошла дрожь. Мысль о том, что она, Мари Николь ле Бон, незаконнорожденная дочь из древнего и знатного, но опозоренного рода ле Бон, произведет революцию в химии и агрономии и тем самым спасет тысячи людских жизней, – эта мысль наполняла ее совершенно особым, доселе незнакомым чувством горделивого восторга. И это чувство кружило ей голову.

Она уже видела себя стоящей перед сухарями из Академии наук, теми, которые откровенно унижали и высмеивали ее. Эти ученые мужи, гневно сверкая глазами и тыча в нее пальцем, прочли ей однажды лекцию о месте женщины в обществе. Они твердили, что женщине не пристало проявлять интерес к химии.

Не пристало. Это слово слишком часто звучало в жизни Мари.

И может быть... может быть, ей даже разрешат сделать официальный доклад в Академии в Париже. Это будет первый доклад, сделанный женщиной.

– Мари, ты слышала, что я сказала?

Мари, устыдившись своих грез, тряхнула головой и посмотрела в дальний конец зала. С чего это она вдруг начала предаваться пустым мечтам? Это совсем не похоже на нее.

– Конечно, Вероника. Я все слышала. Ты говорила о графе де ла Фонтене и какой-то вечеринке.

Вероника пробормотала нечто совсем неподобающее для – дамы – словечко, которое редко услышишь из уст восемнадцатилетней девушки, – и резко поднялась. Ее голубые глаза блестели, несмотря на поздний час.

– Я говорила о виконте ла Мартене и карточной вече ринке. Клянусь всеми святыми! Мари Николь ле Бон, ты должна выбраться отсюда! Ты покрываешься здесь пылью, от тебя веет такой же скукой, как от твоих пробирок и колб. – Она подошла к столу, заставленному стеклом и громко щелкнула ногтем по одному из лабораторных стаканов. – Ты уже ни о чем не можешь говорить, кроме как об окислении, горении или об экспериментах Турнифора с газами...

– Мариотти.

– Что?

– Турнифор был ботаником. Это Мариотти экспериментировал со сжатыми газами.

Вероника в отчаянии воздела руки к небу.

– Вот-вот! Именно об этом я и говорю! Мари, неужели ты думаешь, что дед желал тебе такой жизни? Лично я считаю, что он не стал бы обучать тебя химии, если бы мог предположить, что ты уйдешь в нее с головой. Пока он был жив, ты хотя бы раз в неделю выезжала верхом. А теперь...

Мари почувствовала, как волна печали подкатила к сердцу, и поспешила сменить тему разговора.

– Так ты говоришь – ла Мартен? Не слишком ли много внимания он уделяет тебе в последнее время?

Вероника вспыхнула – отчего стала во сто раз краше, – пожала плечами и принялась теребить кружевную кайму рукава.

– Ну... хм... мы виделись с ним несколько раз на вече ринках. И он... м-м... Ой, Мари! Ладно, сознаюсь тебе. Я схожу по нему с ума! Я влюблена. На этот раз влюблена всерьез и на всю жизнь. – На ее лице появилось знакомое мечтательное выражение. – Он такой красивый! Красивый, смелый... Он просто чудо! А какой обаятельный! Он так отличается от всех этих зануд, которые не могут говорить ни о чем другом, кроме как о войне с Англией. С ним так весело, и он...

Мари, снисходительно улыбаясь, слушала, как Вероника распространяется о последнем объекте своих воздыханий: за эту весну это был третий случай, когда ее сестра влюбилась «всерьез и на всю жизнь».

Мари потянулась, потерла затекшую шею и вновь заглянула в ящик. Серый порошок был пропитан водой, но вел себя прекрасно. Значит, и стоячая вода не могла явиться причиной возгорания. Мари сникла. Она потеряла целый месяц, проводя опыты с водой, в то время как следовало проверить другие переменные.

Взгляд скользнул по стене, по мерцающей позолоченой рамке, в которую был вправлен сертификат, выданный Академией наук, и остановился на висящих рядом золотых медалях. Ими был награжден ее дед за разработки в области микроскопии и металлургии. Она почувствовала, как сдавило в горле. Если бы он был сейчас с ней...

Находясь в этой комнате с восьми лет рядом с дедом, она пережила самые счастливые моменты своей жизни. Они вместе начали работать над удобрением, надеясь, что оно положит конец неурожаям и голоду, которые уже несколько десятилетий терзают несчастную Францию. Зимой, когда -кончаются запасы зерна, люди едят кошек и собак. Они все готовы отдать за несколько пригоршней муки. Сотнями они умирают от голода. Их дети раскапывают снег в поисках желудей и пожухшей травы.

Нет, что бы ни говорила Вероника, Мари знает, что дед приветствовал бы ее самоотречение. Может, кто другой и позволял себе подсмеиваться над ней, считая ее чересчур серьезной и «странной», но дед понимал ее.

Только он и понимал.

Она сомкнула веки и тряхнула головой. Сейчас нужно прибраться и лечь спать. А завтра... завтра придется изменить условия и снова начать опыты.

Вероника все еще пела дифирамбы своему виконту:

– ...а потом он поцеловал меня...

– Что? – насторожилась Мари. – Что он сделал?

– Поцеловал меня. Это было на прошлой неделе, на вечеринке у Пьюти. Мы гуляли в саду... – Вероника, разнеженно расслабленная, сидела, облокотившись о стол, она вздохнула и, потупив глаза, грациозно коснулась рукой Щеки. – Нет, ты не думай, он поцеловал меня в щеку. Но это было так романтично!

Мари нахмурилась и поднялась со стула:

– Вот что я тебе скажу, Вероника. Ты должна вести себя более осмотрительно и не позволять ему подобных вещей. Подумай, ведь он может соблазнить, обмануть тебя. И куда, интересно, смотрела мадам Таллар?

– Ха, мадам Таллар! Да я улизнула от нее сразу же, как только мы приехали. Она видит не дальше своего носа – даже в очках. Она такая зануда. Прошу тебя, Мари, пусть она больше не сопровождает меня. Я понимаю, ты не можешь забыть о том, что случилось с нашей матерью, но нельзя же, в самом деле, видеть в каждом мужчине негодяя. Люсьен... ну то есть виконт – благородный дворянин. Он живет в Версале. Представляешь, Мари? В Версале!

Мари не представляла. Она никогда не была в Версале и не испытывала ни малейшего желания увидеть блистательную резиденцию королевской семьи и придворную знать. Это было место, о котором их мать всегда говорила с восторгом и завистью. И именно там она попала в сети негодяя, разбившего ей жизнь.

Он-то и был отцом Мари.

Но еще большим негодяем оказался отец Вероники.

Нет, Мари устраивает та сельская жизнь, которой всегда жили она, ее брат и сестра, жизнь простая, но честная. Хотя, Вероника, возможно, и мечтает о роскоши, о романтике Парижа и Версаля.

– Пусть даже он кажется тебе благородным, но прошу тебя, Вероника, будь с ним поосторожнее. И потом, он должен с самого начала знать, что за тобой нет приданого.

– Пока нет, – поправила ее Вероника. – Но скоро будет. И у меня, и у тебя. Арман говорит, что твое открытие может сделать нас богатыми.

Мари поморщилась. Ее брат-близнец отправился в Версаль в надежде заручиться поддержкой влиятельных лиц. Его переполняли мечты о восстановлении былой славы рода ле Бонов, их наследственного имения и роскошного образа жизни, но Мари понимала, что после катастрофы на ферме месье Кузино вряд ли отыщется человек, который согласится вложить деньги в ее дело.

– Работая над удобрением, я думала вовсе не о нашем благополучии, Вероника. Я хочу спасти жизнь людям. Сотни жизней!

Она отвернулась и, стараясь не выдать охватившего ее гнева, осторожно пробралась мимо ящиков с образцами почв, поливочных шлангов, нагроможденных друг на друга на ковре тяжелых томов «Энциклопедии», к горке, в которой когда-то хранился фарфор.

Последняя фарфоровая безделушка была продана уже много месяцев назад, и сейчас здесь лежали лишь тряпки да щетки, которыми она чистила свои стаканы и колбы.

– Да, разумеется, твое удобрение поможет людям, – спокойно согласилась Вероника. – Я помню об этом. И я понимаю, насколько это важно. Но оно может помочь и нам. Мы можем разбогатеть! Мари, неужели ты и в самом деле не думаешь об этом?

– Нет, – тихо сказала Мари.

Но Вероника продолжала говорить, как будто не слышала ответа сестры.

– Мы сможем обновить обстановку. Выкупить все фамильные вещи. У нас будет дом в Париже, и еще один в Версале. – Ее голос задрожал от восторга. – И у нас снова будут слуги – настоящие слуги, – а не эта мадам Руру, которая приходит к нам раз в неделю и только разводит руками и бурчит, что мы недотепы. – На ее лице вспыхнула озорная улыбка: – Лично я не считаю себя недотепой.

Она рассмеялась и, выбрав свободный участок пола, грациозно закружилась в менуэте с воображаемым кавалером.

– У нас будут наряды, драгоценности, мы будем устраивать балы. У нас будет такое приданое, что твоей и моей руки будут просить все знатные мужчины севера Франции. Десятки, сотни мужчин станут добиваться нас! Но я уступаю их тебе. Мне они не нужны, потому что я влюблена. – Кружась в танце, она нараспев повторила. – Влю-бле-на, влю-бле-на, влю-бле-на в ви-кон-та ла Мар-те-на.

Мари прошла к дальнему концу длинного стола и принялась мыть стакан, которым бесчисленное множество раз отмеряла порции серого порошка и воды. Взглянув на танцующую сестру, она не смогла сдержать улыбки. Безграничное жизнелюбие Вероники было довольно заразительно.

И Мари уже почти поверила в то, во что не верила никогда. В мечту.

Богатое приданое... Бог с ним, с приданым. А вот новенькие, без единой трещины, стаканы, колбы... Как приятно было бы работать с ними. И можно было бы купить новые воздуходувные мехи. А уж если они очень разбогатеют, то можно будет даже приобрести микроскоп Эйскафа.

При этой мысли она грустно улыбнулась. Ах, что это за чудо, микроскоп Эйскафа!

Вероника, запыхавшись и хохоча, закончила танец и присела в реверансе перед несуществующим партнером.

– Мари, все будет так, как я говорю. Вот увидишь. Уж я-то знаю. – Она подбежала к сестре. – Мы обязательно разбогатеем, и у нас будут толпы красивых поклонников.

– Это у тебя будут толпы поклонников, – поправила Мари, орудуя ершиком в U-образной трубке, на стенках которой осел налет фосфора. – Лично я, основываясь на своих наблюдениях, считаю, что все мужчины – это страшно самодовольные и властолюбивые создания, – продолжила она таким тоном, словно читала лекцию по химии. – И чем дольше я проживу без мужа, тем счастливее буду. Мне уже двадцать три года, и, как видишь, я благополучно хожу в старых девах и не имею ни малейшего желания менять свою жизнь. Наоборот, я сделаю все, чтобы как можно дольше оставаться в этом положении. Ну, хотя бы еще десяток-другой лет. Вероника нахмурила брови:

– Ты просто еще не встретила своего мужчину – да и то только потому, что вообще не видишься с мужчинами. Когда ты встретишь его, ты поймешь, как это... как это...

– Чудесно, восхитительно, а главное – романтично, – насмешливо подсказала Мари и, шумно вздохнув, отвела глаза.

– Да, – спокойно подтвердила Вероника. – Именно так и даже более того.

Мари улыбнулась, взяла со стола стакан и молча продолжила работу. Занимаясь наукой, она привыкла опираться на факты, а факт состоял в том, что будь она даже сказочно богата, ни один мужчина не обратит на нее внимания.

Ее внешность, мягко говоря, ничем не примечательна. Самые обычные, каштанового цвета, волосы, невыразительные карие глаза, простые черты лица. Чересчур простые. Нос великоват, зубы отнюдь не идеально ровные, тяжелый подбородок с маленькой ямкой посередине. Черты, делающие Армана невыразимо привлекательным, в женском исполнении явно проигрывают.

Но ее устраивает ее внешность. Главное – иметь на плечах голову, а не смазливую мордашку.

Мать частенько повторяла эти слова.

– Придет день, Мари, – зашептала Вероника, глядя на ее руки, орудующие щеткой, – придет день, и ты...

Из ящика на другом конце стола послышалось шипение.

Сестры застыли.

Они не успели вымолвить ни слова, как из ящика вырвалось белое пламя. Секундой позже раздался взрыв, и небывало яркая вспышка осветила зал.

Вероника вскрикнула и попятилась. Мари, ослепленная светом, инстинктивно закрыла ладонью глаза, но не могла двинуться с места – казалось, дыхание и сердце остановились. Перед глазами мелькали слепящие, яркие круги света.

Вероника схватила ее за руку и оттащила в сторону.

– Что это? – кричала она, потирая глаза, щурясь и кашляя от едкого дыма, заполнившего зал. – Я думала, ты работаешь над удобрением! Что случилось?

Мари не могла говорить. Не могла даже дышать. Она не знала, радоваться ей или ужасаться. Вероника продолжала сжимать ее локоть, но Мари выдернула руку и бросилась к ящику.

Или вернее будет сказать – туда, где раньше был ящик. Огонь уже потух – потух так же внезапно, как вспыхнул, – но он не оставил после себя ничего. Не было даже пепла. Он в считанные секунды уничтожил деревянный ящик и рассаду. Даже почву. На столешнице красного дерева дымилась черная, тлеющая по краям дыра.

Мари охватил ужас. Она использовала лишь несколько гранул удобрения, а взрыв получился невероятной силы – его вспышка осветила зал так, словно над головой разом зажглись все шесть люстр.

Подавленная, уничтоженная, она медленно повернулась и посмотрела на стоявший в углу огромный сосуд, в котором хранилось ее «волшебное» удобрение. Если оно попадет на поля Франции... Нет, этого допустить нельзя!

Ее колотила дрожь. Она пыталась все обдумать, все взвесить, призывая на помощь логику и хладнокровие ученого, но все усилия были тщетны, ей становилось хуже и хуже.

Как же так получилось, что она, Мари Николь ле Бон, создала столь страшную, столь разрушительную смесь?

– Мари? Что с тобой?

Мари ошеломленно взглянула на сестру и попыталась взять себя в руки.

– А? А-а... нет... ничего. Я в порядке. Вот я и узнала, в чем причина возгорания. Лужи. – Она хрипло засмеялась. – Теперь остается только сделать так, чтобы удобрение не реагировало на стоячую воду. Я должна, – она сглотнула, – должна начать все сначала.

– Давай завтра, – мягко сказала Вероника. – Тебе нужно немного поспать. А завтра начнешь все сначала.

Мари решительно помотала головой. Она допустила ужасную ошибку, которая будет терзать ее всю ночь и не даст заснуть. Она подняла с пола стеклянную чашу.

– Нет, Вероника. Я поработаю. А ты иди...

Кто-то постучал в окно. Мари, вздрогнув, замолчала и вгляделась в темноту за окном. Мужчина. Чаша выскользнула у нее из рук. Вероника вскрикнула.

Мужчина, неподвижно и молча постоял в темноте, а затем снова забарабанил по стеклу.

За одно мгновение между двумя ударами учащенно забившегося сердца в голове Мари пронеслась мысль о том, что Арман был прав: это безрассудство, когда две молодые женщины живут одни в опустевшей усадьбе. Последние деньги следовало потратить на слуг, а не на покупку лабораторного оборудования...

Но тут она узнала мужчину.

– Арман! – воскликнула Мари и бросилась к окну. Ото двинув засов, она распахнула окно, Вероника уже стояла рядом. – Что ты здесь делаешь? Ты напугал нас до смерти!

Арман перепрыгнул через подоконник и, тяжело дыша, предстал перед ними. Выглядел он каким-то помятым и всклокоченным.

– Мари, Вероника! Слава Богу, вы обе здесь. У нас нет времени...

– Почему ты не вошел в дверь? – перебила его Вероника. – И откуда у тебя такой роскошный наряд?

Арман был одет в расшитый золотом парчовый камзол и бриджи. Из-под камзола выглядывала белая рубашка из тончайшего батиста, пенящаяся рюшами и кружевами, а на ногах сияли новенькие кожаные сапоги.

Где ты взял деньги? – продолжала допытываться Вероника.

– Сейчас не время объяснять! – Арман быстро прошел к столу и сгреб со стенной полки тетради, в которых Мари делала свои записи. – Мы должны уехать! Меня преследуют...

– Преследуют? – удивленно повторила Мари. Ее братец, так же как и сестра, всегда отличался излишней горячностью. – Кто это преследует тебя? Арман, о чем ты говоришь?

– Мари, послушай меня. – Сжимая в руке ее записи, он подбежал к стоявшим у окна сестрам. – Мы должны немедленно бежать отсюда. Мари, где твоя формула? В которой из тетрадей? Мы должны взять ее с собой. Это единственное, что может помочь нам сторговаться.

На этот раз Мари пришла в замешательство, даже испугалась, но попыталась отобрать у брата драгоценные записи.

– С кем нам торговаться? Арман, ты пьян? Будь добр, объясни, что происходит?

Но брат неожиданно бросил тетради на пол и схватил Мари за плечи. Он безжалостно встряхнул сестру и вскричал:

– Где формула?

– Арман! – выдохнула Вероника.

Увидев отчаяние, застывшее в его глазах, и ощутив железную хватку его пальцев, Мари перестала спорить, она смогла только испуганно прошептать:

– Она... она у меня в голове. В тетрадях только краткие заметки. Но... Арман, все полетело к чертям! – Она посмотрела на зиящую в столе черную дыру. – Мне очень жаль, но удобрение оказалось неустойчивым к воде.

– Это не просто жаль, – с жаром воскликнул Арман и, развернув ее, подтолкнул к окну. – Я-то уж было подумал, что твои чудачества наконец принесут нам хоть какие-то деньга, а они принесли только беду. – Не обращая внимания на разбросанные по полу тетради, он повернулся к Веронике и схватил ее за руку. – Чем дольше мы будем спорить, тем большей опасности мы подвергаем себя. Нас ждет экипаж. Вылезай в окно. Живо!

Вероника мгновенно выполнила его приказ.

– А что за опасность? – только спросила она. Мари нерешительно переминалась с ноги на ногу.

– Арман, я останусь. Я не могу никуда ехать. Я должна...

Но она не успела договорить. Из дома донесся шум, кто-то колотил в наружную дверь. Послышались крики, а затем раздался грохот.

Там выламывали дверь.

Арман побледнел. Схватив Мари за локоть, он потащил ее к окну, за которым их ждала Вероника.

– Вылезай! Быстро! Бегите к карете!

Больше убеждать ее не пришлось. Мари не знала, что за люди ломились в их дом, но опасность, о которой говорил Арман, стала вполне реальной.

Выбравшись наружу, они бросились к стоявшему в нескольких ярдах от дома изящному ландо. Арман усадил сестер в коляску, а сам прыгнул на место кучера.

– Арман, Бога ради, объясни наконец, что происходит? – потребовала Мари, перебравшись через приспущенный кожаный верх и усаживаясь рядом с братом. Арман щелкнул кнутом, и лошади – пара превосходных гнедых жеребцов, взмыленных и нетерпеливо гарцующих – сорвались с места.

Они помчались в темноту, в сторону крутых холмов, вместо того чтобы свернуть на окружную дорогу.

– А к-к-куда мы едем? – спросила Вероника, когда их тряхнуло на ухабе.

– Вероника, помолчи! – Мари, полуобернувшись, двумя руками держалась за дверцу ландо. От бешеной скачки у нее перехватило дыхание. – Арман, коляска развалится от такой тряски...

– Нам нужно держаться в стороне от дорог. Там полно людей, встречаться с которыми нам совсем не стоит.

Он посмотрел назад, словно желая проверить, нет ли за ними погони, и Мари обеспокоенно проследила за его взглядом. Погони не было. Пока.

– Каких людей? – прокричала Мари, из-за свиста в ушах не слыша своего голоса.

Арман взмахнул кнутом, подгоняя лошадей и бросил виноватый взгляд на Мари, которая едва удерживалась на месте.

– Нашелся один господин, которого страшно заинтересовало мое – то есть твое – изобретение, – прокричал он. – Он предложил за него кругленькую сумму. Ему нужен был только образец...

– Что? – Мари задохнулась. – Арман! Скажи, ты не отдал его? Если отдал, то мы должны немедленно вернуть его! Возникли сложности...

– Я знаю, Мари. Все знаю. Но этот человек...

Сзади раздался выстрел. Арман, неистово закричав, стегнул лошадей.

– Что это? Там стреляют? – в ужасе закричала Вероника. – В нас стреляют!

И в ту же секунду прогремело еще несколько выстрелов. Арман обернулся и напряженно всмотрелся в темноту.

– Стреляют не в нас, – заверил он сестер. – Я нужен им живым. Они палят друг в друга.

Мари, открыв рот, смотрела на него.

– Ст-т-реляют? – заикаясь, проговорила она. – Стреляют! Арман, кому ты отдал образец?

– Он сказал, что он королевский министр, а что за министр, я не спрашивал. Какая разница! Будь он даже министром королевского ночного горшка, я бы все равно продал ему образец. В конце концов, нам нужны деньги. А потом, позже, я узнал, что он министр королевского флота...

– При чем тут флот? Зачем флоту удобрения?

Выстрелы звучали, не прекращаясь, один за другим, и где-то совсем рядом. Вероника, забившись в угол коляски, отчаянно визжала.

– Мне кажется, он прослышал о полевых опытах, – прокричал Арман. – Я отдал ему тот образец, который был у меня, а через несколько дней он вдруг объявился снова и потребовал продать ему все. Взывал к патриотизму. Говорил, что грядет расцвет Франции. Пугал меня непрошеными гостями, имея в виду англичан. Потом дал мне охрану и пистоль. Сказал, чтобы я был осторожен.

Коляска угодила в рытвину и накренилась так, что все трое едва не выпали.

Перепуганная Мари вцепилась в сиденье.

– Арман, не гони лошадей! Мы же перевернемся!

– Ты не знаешь этих людей. Они способны на все. Когда они рассказали мне, как они использовали твою смесь, у меня волосы встали дыбом. Они...

Сзади раздался мощный грохот. Это был явно не выстрел. Скорее это походило на взрыв.

Мари посмотрела назад, туда, где остался их дом. В небе полыхало красное зарево.

– Огонь! – закричала она, охваченная гневом и страхом. – Они подожгли наш дом!

Арман тихо выругался.

– Болваны! О чем они думают! Там же лаборатория! Он рванул поводья, но лошади, не слушаясь, неслись во весь опор.

– Ложитесь! – закричал Арман. – На пол! Закройте головы руками!

Но они не успели.

Грохот невиданной силы прокатился в ночи – словно мир разорвался на кусочки.

Мари не слышала своего вопля. Только почувствовала взрывную волну. А еще увидела небывало яркое свечение, озарившее ночную мглу. Она видела его сквозь ладони, прижатые к векам плотно закрытых глаз..

Потом, когда к ней вернулся слух, она услышала ржание обезумевших лошадей. Ландо стремглав неслось вниз по холму, затем, на полном ходу зацепившись колесом за огромный булыжник, опрокинулось на бок. Мари испытала головокружительное чувство полета, ощутила удар о землю, а потом жгучую боль в голове.

Больше она ничего не чувствовала.

ГЛАВА 2

Лондон

Приходите один, говорилось в письме.

Лорд Максимилиан д'Авенант в наглухо застегнутом пальто вышел из наемного экипажа в непроглядную темноту причалов. Треуголка, низко надвинутая на глаза, оставляла видимой лишь двухдневной давности щетину на щеках и подбородке. Рука сжимала полупустую бутылку с мадерой. Только сейчас, когда теплый весенний воздух дохнул ему в лицо, он почувствовал, как холодит ногу стальное лезвие ножа, спрятанного в голенище правого сапога.

Стояла ночь новолуния – такая же черная, как его пальто, – и он понимал, что день и час встречи выбраны не случайно. По телу пробежал холодок страха. Нащупав пистоль, спрятанную в потайном кармане пальто, он почувствовал себя увереннее.

Намного увереннее.

Человек, приславший это загадочное письмо, не настаивал на том, чтобы Макс пришел безоружным; но если бы такое требование было выдвинуто, он проигнорировал бы его. Он не так глуп, чтобы оставить оружие дома, пусть и не слишком искушен в делах подобного рода.

Совсем не искушен в интригах, уныло подумал Макс.

Кучер, открывший ему дверь, вежливо молчал в ожидании своих денег, но было ясно, что ему не терпится поскорее убраться отсюда. Макс стряхнул с себя оцепенение, вынул из кармана несколько гиней и щедро наградил старика.

– Благодарствуем, ваша светлость. – Старик приподнял шляпу. – Премного благодарны.

Он закрыл дверь, влез на козлы, и карета, громыхая колесами по булыжной мостовой, скрылась в ночи.

Макс остался один на темной, безлюдной улице.

Он постоял несколько минут, пытаясь сориентироваться в темноте, затем повернул налево и зашагал размеренным, осторожным шагом. За те два года, которые он чувствовал себя здоровым, он исследовал каждый уголок Лондона, но в этой части города бывал редко. Он хорошо изучил доки, принадлежащие Ост-Индской компании, но в районе Южных доков, мрачном и опасном, чувствовал себя неуютно.

Пройдя несколько шагов, он остановился и, секунду подумав, зашагал дальше, неуверенно и шатко, изображая молодого повесу, уже изрядно подвыпившего, но продолжающего совершать обход пивных. Вот и представился случай излить свою тайную страсть к лицедейству, мрачно усмехнувшись, подумал Макс. Хотя это отнюдь не та роль, о которой он мечтал.

Время от времени он останавливался, трясущейся рукой подносил бутылку ко рту и вливал в себя немного вина, в то время как глаза его, спрятанные под полями шляпы, читали названия таверн в поисках упомянутого в письме. А еще он старался заметить и запомнить каждую деталь, каждую мелочь, и при этом не привлечь внимания к себе.

Тусклый свет фонарей желтил лужи по обочинам улицы. Фонари горели через один. В этот час улица была почти безлюдна; только усталый матрос или милующаяся парочка изредка проходили мимо. Люди предавались своим нехитрым заботам и радостям и не обращали никакого внимания на жалкого, едва стоящего на ногах пьяницу. Макс вышел из хилой полоски света, прочерченной по мостовой, и оказался в темноте.

Странное чувство охватило его. Безлунная ночь казалась неестественно тихой и какой-то пустой. Из многочисленных пивных и таверн не доносилось ни звука – ни хриплого хохота, ни непристойных песенок, которые обычно разносит соленый морской ветер. Ужас и отчаяние ощущались даже здесь.

На его лице снова мелькнула мрачная усмешка. До не давнего времени война с Францией шла довольно успешно, настолько успешно, что в них взыграло высокомерие победителей. Но две недели тому назад все изменилось. Всеобщий восторг сменился отчаянием. И сам он не исключение – сначала вместе со всеми испытывал радостное головокружение, а теперь переживает отчаяние.

Осторожно продвигаясь по темной улице, стараясь ни на секунду не потерять бдительности, он вдыхал морской воздух, густо пропитанный запахом мокрого дуба. От этого запаха, любимого и родного, щемило сердце. Это был запахи Англии.

Запах моря и кораблей.

Он проглотил комок в горле и попытался думать о чем-нибудь другом. Но вокруг стояла такая тишь, что мыслям было не за что зацепиться. Ни плеска Темзы, ни дуновения ветерка с Ла-Манша. Все молчало. Казалось, вода и воздух застыли, ужаснувшись страшной трагедии, что разыгралась две недели назад в устье главной реки Англии. Трагедии на корабле д'Авенанта.

У Макса пересохло во рту. Невероятным усилием воли он подавил нахлынувшие воспоминания. Сегодня нужно иметь холодную голову. Сегодня это нужно как никогда.

Приходите один. Он не сразу обратил внимание на письмо, лежавшее среди других на серебряном подносе, который поставил на его стол камердинер. Последние две недели в их дом ежедневно приходили десятки писем с соболезнованиями, и он уже хотел было отложить его в сторону вместе с остальными, как вдруг заметил, что письмо адресовано ему. Не брату Джулиану, не матери, вдовствующей герцогине Сильвертонской, а лично ему.

Он распечатал письмо, пробежал глазами по строкам и, не веря себе, перечитал его снова. Затем исследовал печать. Он знал эту печать. Видел ее на приглашениях, которые получала его мать, а также на дипломах к наградам старших братьев.

Печать короля Георга П.

Макс остановился и прислонился к углу какого-то дома. Со стороны он вполне мог сойти за впавшего в забытье пьянчугу. Чуть дальше на другой стороне улицы на ярко освещенной чугунной консоли таверны висела кроваво-красная эмблема: пернатый хищник раздирает на части своего крохотного собрата. «Ястреб и воробей».

Макс медлил, в сотый раз спрашивая себя – почему он? Старшие братья – Дальтон, Саксон, Джулиан – в этом деле будут сильнее. Он ученый, а не бесшабашный авантюрист. Пусть его мускулы и уверенность в своих силах окрепли (в этом ему помогли братья, в особенности Джулиан; это он подстегивал и подбадривал Макса, когда тот начал выздоравливать), но настойчивые упражнения с гантелями и верховая езда еще не достаточное основание для того, чтобы выбрать его.

Впрочем, Дальтон сейчас, наверное, пересекает океан, Саксон с женой и шестимесячной дочерью живет в своем имении в Кенте. А Джулиан...

У Макса сдавило горло. Джулиан сейчас борется за жизнь.

Он осторожно посмотрел в сторону таверны, вспомнив слова послания, заставившие его прийти сюда.

Сударь, если Вы не желаете допустить повторения того, что случилось с Вашим братом и его судном, приходите в таверну «Ястреб и воробей» на Бишопгейт-стрит. Ждем Вас во вторник в два часа ночи. Никому ни слова. Приходите один.

И чуть ниже:

Ради спасения Англии – приходите.

Последняя строчка была подчеркнута.

Ни подписи, ни адреса. Только печать, говорившая сам; за себя.

Макс ступил на мостовую и, прощупывая глазами темноту, направился к таверне. Может ли быть, в который раз спрашивал он себя, чтобы кому-то удалось так безукоризненно точно подделать королевскую печать?

В голове одна за другой промелькнули мысли о нападении, убийстве, шантаже и прочих гнусностях, которым в этом мире несть числа. Но он продолжал идти. Рука скользнула в карман пальто и нащупала рукоять двуствольной пистоли, той самой, которую знаменитые Фулбрей и Уикс изготовили по его чертежам.

Так что убить он себя не даст. Во всяком случае не сейчас, когда только-только начал жить.

Избегая света фонарей, он прошел чуть вперед, остановился у входа в таверну, прислонился к стене как можно более непреднамеренно и, стиснув рукоять пистоли, заглянул в грязное, мутное окно. Сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.

В таверне было пусто; лишь хозяин, сидя у камина, зевал над кружкой пива, да какой-то пожилой седовласый матрос поглощал свой поздний ужин; вместо левой ноги у него торчала короткая, до колена, культя. Ни один из них не походил на человека, способного действовать от имени короля.

Макс посмотрел на дверь. Вихрь воспоминаний пронесся в его голове. Мальчишкой он грезил о подвигах и приключениях, слушая рассказы братьев об их путешествиях в Индию, Малабар, Кантон. Он много читал, и воображение рисовало ему, как он вместе с Александром Македонским грабит Карфаген, плывет с Одиссеем по Средиземному морю.

Но жизнь – это не детские грезы. Все происходящее так же реально, как холодный ствол пистоли.

Как пот, стекающий по спине.

Он не припомнит, чтобы какой-нибудь герой так потел от страха.

Ради спасения Англии – приходите.

Он нажал на ручку двери, но не успел открыть ее, так как чья-то рука легла на его плечо.

Выхватив пистоль, он резко повернулся. Чуть было не выстрелил.

– Э-э-э, дружище! – Молодой парень с водянистыми голубыми глазами, судя по акценту, кокни, невероятно худой, в изодранном сюртуке отпрянул от него с поднятыми руками. – Ну ты и набрался! Может, хватит на сегодня? Могу отвезти тебя домой. Вон моя карета. – Он показал пальцем на стоявший на углу экипаж.

Макса колотила дрожь. Он убрал палец с курка и отругал себя за то, что поспешил достать оружие. – Нет, спасибо, – бросил он.

Он снова собрался было войти в таверну, но парень схватил его за руку.

– Ну давай, приятель, поедем. Уже поздно, тебе пора домой, да и мне надо заработать свой соверен.

Макс, пьяно чертыхаясь, попытался высвободить руку – этот непредвиденный инцидент мог привлечь к нему внимание, – но парень не отпускал ее. Вплотную придвинувшись к Максу, он еле слышно произнес:

– Вас ждут в карете, милорд.

Макс вздрогнул. Он пришел в такое замешательство, что, не зная, как себя вести, отхлебнул из бутылки мадеру.

– Ах ты, дез... дерзкий щенок, – заплетающимся язы ком выкрикнул он, а потом перешел на шепот. – Кто?

– Люди, вызвавшие вас сюда, лорд Максимилиан, – прошептал парень. В его речи не осталось ни малейшего следа акцента. – Мы должны были убедиться, что вы при шли один. – Он склонился в нарочито низком поклоне и, сделав взмах рукой, указал на карету. – Я извиня-я-юсь, сэр! – громко и протяжно сказал он, снова включив акцент. – Не хотел обидеть вас. Прошу вас, сэр. Довезу за пол цены.

– Ну вот, так-то лучше. Смотри у меня, – приосанившись, сказал Макс. Этот высокомерный тон он позаимствовал у юных отпрысков знатных фамилий, с которыми был вынужден видеться чаще, чем ему хотелось бы. – Отвезешь меня в Крокфорд. Домой я не поеду!

– Благодарствую, сэр. Вы так добры. – Парень, улыбаясь и непрестанно кланяясь, довел шатающегося Макса до кареты, которая ничем не отличалась от сотен других серых наемных экипажей, ежедневно курсирующих по улицам Лон дона, и открыл дверцу.

– Значит, в Крокфорд, сэр?

Холодок дрожи пробежал по спине Макса. Сунув незаметно руку в карман, он вытащил оттуда пистоль и запрыгнул в карету.

Внутри была кромешная тьма. Макс вслепую нащупал сиденье и с удивлением отметил про себя, что оно обито плюшем. Едва он сел, как напротив него раздался низкий, глубокий голос.

– Должен признать, что бутылка в руках – деталь по истине гениальная, д'Авенант. В этом наряде и с этой одегиной вы весьма живописны. Сыграно правдоподобно. Только оружие не совсем кстати. Вы не могли бы убрать его?

– Уверяем вас, вы вне всякой опасности, – раздался другой голос. – Мы попросили вас о встрече, поскольку нуждаемся в вашей помощи.

Макс не шелохнулся. Каждый его мускул был напряжен до предела.

– Я готов обсуждать ваше дело... джентльмены, – медленно, подбирая каждое слово, ответил Макс. Изысканная речь собеседников не оставляла сомнений в их знатном происхождении, – Что касается моей одежды, я не выбирал ее специально, я всегда одеваюсь так. А что касается оружия, думаю, будет лучше, если я оставлю его пока при себе. Человек, заговоривший вторым, усмехнулся.

– Вульф, вы не ошиблись.

– Да, я с самого начала знал, что с д'Авенантом мы не прогадаем.

Человек, которого назвали Вульфом, постучал чем-то по крыше кареты – судя по звуку, это была трость, – и экипаж мягко тронулся с места.

Второй мужчина зашевелился и задернул занавески на окнах. Макс понял, что отрезан от мира. Мужчина зажег два светильника, и Макс наконец увидел внутреннее убранство кареты, которую принял поначалу за обычный наемный экипаж. Если снаружи она была ничем не примечательна, то внутри царила изысканная роскошь.

Он оглядел незнакомцев. Оба были гораздо старше его. Где-то под пятьдесят, подумал Макс. Оба уступали ему в росте и телосложении, но выглядели достаточно сильными и в случае чего могли причинить противнику немало хлопот, хотя у первого, которого назвали Вульфом, была перевязана рука. Одежда их была безупречна – шелковые сюртуки, гофрированные манжеты, кружевные сорочки. Напудренные парики. В булавках сверкали драгоценные камни.

– Кто вы? – спросил Макс. – И зачем эта карета?

– Мы решили поговорить с вами здесь, опасаясь, что кто-нибудь из ваших знакомых ненароком окажется в таверне, – заговорил Вульф, – а разговор нам предстоит конфиденциальный. Это Флеминг, а меня зовут Вульф. Мы служим его величеству и представляем одно из его министерств.

– Интересно, почему мне кажется, что Вульф и Флеминг имена вымышленные? – Макс скептически смотрел на собеседников.

– Можете считать их noms de guerre[1], – с легкой язвительной усмешкой сказал Флеминг, – Наши настоящие имена сейчас не имеют никакого значения.

– Однако дело, которым мы занимаемся, весьма серьезное и важное. Мы служим интересам британской короны.

– И что это за дело? – сухо спросил Макс, уже догадываясь об ответе.

– Мы собираем сведения для его величества, – сообщил Вульф. – Мы работаем на благо Британии. Мы...

– Шпионы, – подсказал Макс.

– Патриоты, – поправил Вульф.

– Однако я не понимаю, чего вы хотите от меня. – Макс убрал наконец свою пистоль на место, а бутылку с мадерой, предварительно закупорив, положил рядом на сиденье. – Я уверен, ваши осведомители «собрали сведения» обо мне, и вы должно быть, знаете, что я умею делать многое, даже очень многое, но интриги не по моей части. Какого рода «по мощи» вы ждете от меня, джентльмены?

Повисла пауза. В установившейся тишине отчетливо слышался грохот колес но булыжной мостовой.

Вульф, откинувшись на спинку дивана, внимательно смотрел на Макса.

– Обратиться к вам нас побудило несчастье, которое не давно произошло с вашим братом. Такая же беда может случиться и с другими. Мы должны предотвратить ее и надеемся на вашу помощь.

– При атаке на судно вашего брата было использовано не совсем обычное оружие, – подхватил Флеминг.

Но Макс перебил его.

– Мне вряд ли нужны ваши разъяснения, джентльмены, – резко сказал он. – Мой брат был на волоске от смерти, сто пятьдесят человек его команды погибло, другие двадцать еще живы, но страшно обгорели, а его «Утренняя звезда» сгорела дотла, И все это произошло за считанные секунды. Думаю, этого достаточно, чтобы сообразить, что примененное оружие было «не совсем обычным».

– Вы правы, – спокойно согласился Флеминг. – Примите наши соболезнования. Нам очень жаль, что лорд Джулиан д'Авенант так пострадал. Насколько я знаю, он лишился зрения.

– Да, пока он не может видеть, – сказал Макс. – Но мы надеемся, что зрение вернется к нему.

– Разумеется, – поспешно сказал Вульф, но его тон ясно говорил о том, что он слабо верит в это. – Итак, давайте обсудим все по порядку. Французы испытали это оружие не на военном корабле, а на торговом, и этот факт свидетельствует о том, что они не вполне уверены в нем. Очевидно, это какое-то новое оружие.

– А почему они, убедившись в его разрушительной силе, не применили его еще раз? – спросил Макс. Это был вопрос, который занимал едва ли не каждого англичанина. – Прошло уже две недели, а они все выжидают. Чего они ждут? За это время они могли бы уничтожить половину нашего флота.

– Видите ли, у них возникли некоторые затруднения с изобретением, – удовлетворенно пояснил Флеминг. – Нашим людям, работающим во Франции, удалось добыть кое-какую информацию, но она довольно скудная. Единственное, что мы можем сказать наверняка, это то, что французы использовали новое химическое соединение...

– Химическое соединение? – недоверчиво переспросил Макс.

– Да. Соединение, которое в сотни раз сильнее пороха. Его изобрел один их ученый. Само по себе оно безобидно, но если его растворить в большом количестве воды, оно способно вызвать возгорание небывалой, невиданной силы. До статочно одной искры, чтобы эта смесь...

– ...уничтожила судно с людьми на борту. – Макс стиснул кулаки. – И они даже не успеют осознать, что их атакуют.

– Да, французам достаточно сделать один выстрел из мушкета, – кивнул Вульф. – Именно так и было уничтожено судно вашего брата.

По телу Макса пробежала дрожь ужаса. Он тихо выругался.

– Значит, стоит им пробраться на каком-нибудь бриге, а то и просто на шлюпке в наши воды, как они уничтожат весь наш...

– Они уничтожат все, – сурово произнес Флеминг. Угроза, заключенная в этих словах, повисла в тишине.

– Англия немыслима без флота. – Голос Вульфа казался неестественно спокойным. – Гибель флота будет означать Абель Британской империи, а то и самой Англии... – Придерживая поврежденную руку, он наклонился к Максу. – Короче говоря, французы смогут наконец осуществить то, о чем мечтали сотни лет. Вторжение.

Макс потемневшими глазами смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Грохот колес, скрип упряжи, стук копыт, эти звуки, сливаясь в один, больно звенели в ушах. Вторжение. Нет, это невозможно. Разум англичанина отказывался смириться с подобным предположением, оно могло относиться лишь к области ночных кошмаров. Представить, что Англия покорена французами... что они насаждают свои обычаи... Представить Англию покоренной...

– Боже милостивый, – хрипло выговорил Макс.

– Честно говоря, мы не понимаем, почему французы больше ничего не предпринимают, – Флеминг мрачно смотрел на него. – Они испытали свое оружие и на этом остановились.

– Вполне возможно, что у них ограниченные запасы этой смеси. – Вульф покачал головой. – Ключом к разгадке была лаборатория, в которой работал этот химик. Наши люди выследили его в Версале, когда он встречался с министром французского флота, но он бежал в свое имение. Они бросились за ним, но там неожиданно столкнулись с французскими агентами.

– К несчастью, французы уже успели поджечь дом, так что найти почти ничего не удалось. Дом вместе с лабораторией сгорел дотла. – Флеминг достал какой-то пакет из кармана сюртука и протянул его Максу. – Им удалось вытащить из огня только эти бумаги.

Макс взял пакет и осторожно вынул оттуда листы с черными обгоревшими краями. Часть листов сгорела почти наполовину. И все они были забрызганы пятнами цвета ржавчины.

Пятнами крови.

Он подавил дрожь.

– Двое наших людей были убиты в перестрелке, – тихо сказал Вульф. – Третий, тяжело раненный, доставил бумаги сюда, а потом умер. Д'Авенант, эти записи говорят вам что-нибудь?

У Макса перехватило в горле. Этот агент передал информацию в Лондон и умер. Он отдал жизнь за родину. Если они ждут от него только научной экспертизы, то это лишь малая толика того, что он может сделать. Засунув руку под пальто, он выудил из кармана жилета очки и, надев их, углубился в бумаги. Стараясь не смотреть на пятна крови, он сосредоточился на записях.

Все записи были на французском и сделаны аккуратным, изящным, почти женским, почерком. Он молча пробежал их глазами.

– Здесь говорится об опытах с древесной стружкой. – Просмотрев одну за другой все бумаги, он пожал плечами. – Не понимаю! Какого дьявола он работал со стружкой?

– Видимо, это одна из составляющих соединения, – подсказал Флеминг. – Но мы понятия не имеем, как использовалась древесная стружка. Мы также не знаем остальных компонентов смеси.

Вульф наклонился к Максу.

Д'Авенант, у нас нет ничего, кроме этих записей. Нам нужна информация. Мы должны знать все. Но в Париже у нас осталось только два преданных человека. Троих мы потеряли, они погибли в перестрелке. Был еще один...

Вульф замолчал. Макс, оторвавшись от бумаг, посмотрел на него.

– И что с ним?

– Он исчез, – сказал Флеминг. – Мы предполагаем, что его нет в живых.

– Хотя не исключена возможность, – медленно проговорил Вульф, – что он стал работать на французов.

– Перебежчик? – брезгливо спросил Макс. При мысли о том, что кто-то за несколько золотых монет может продать свою честь, на душе у него стало гадко.

Флеминг кивнул.

– У нас возникали сомнения на его счет, и мы собирались... разобраться с ним, но не успели. Все произошло слишком неожиданно.

– Флеминг, вы опять отвлекаетесь, – досадливо поморщился Вульф. – Дело в том, д'Авенант, что эти трое, ныне покойные, успели сообщить, что французы схватили этого новоявленного гения-химика, которого зовут Арман ле Бон, и держат его сейчас в Бастилии. Он был арестован двенадцать дней назад, после перестрелки, что имела место в его доме. Вместе с двумя сестрами он пытался бежать, но произошло... – Он помедлил. – Произошло, так сказать...

Флеминг поспешил на помощь компаньону.

– В общем, их карета перевернулась, – сказал он. – Сам ле Бон остался цел и невредим и тут же был взят французами под стражу, но его младшая сестра погибла, а другая тяжело пострадала. Нам сообщили, что сейчас она находится в парижской лечебнице для умалишенных. У нее тяжелые повреждения головы и полная потеря памяти.

Макс положил бумаги в пакет и протянул его Флемингу.

– Я не премину выразить свои соболезнования ле Бону, – сказал он с сарказмом. – Но, джентльмены, думаю, вы извините меня, если они окажутся не вполне искренними. Этот гаденыш создал оружие, меньше чем за минуту унесшее сто с лишним жизней. – Резким движением он сорвал с носа очки. – Господа, насколько я пошл, оценки ученого для объяснения того немногого, что содержится в этих записях, не требуется. Все это очень интересно, но какое отношение имеет ко мне?

– Самое прямое. – Вульф достал из кармана какой-то листок и протянул его Максу. – Позвольте представить вам сестру этого гения, мадемуазель Мари Николь ле Бон.

Макс нетерпеливо развернул сложенный вдвое листок и вернул очки на нос. Он увидел нарисованный чернильным карандашом портрет молодой женщины. Совершенно непримечательное лицо. Прямые волосы, большие глаза, довольно тяжелый подбородок с маленькой ямкой посредине.

– Красавицей ее не назовешь, – разочарованно сказал он.

– Вы правы. Но в этой девице есть нечто, скрытое от глаз, – задумчиво произнес Флеминг.

– Три дня назад наш агент раздобыл кое-какие сведения, и они могут дать нам огромное преимущество над врагом, – вступил Вульф. – Мы узнали, что ле Бона держат в Бастилии, заставляя его воспроизвести чудодейственную смесь, но... парень обнаруживает странную некомпетентность в химии.

– Французы предполагают, что он делает это намеренно, не желая идти на сотрудничество, – подхватил Флеминг. – Однако, наши агенты разгадали истинную причину. Первой их догадкой было предположение о том, что все найденные в лаборатории записи сделаны рукой этой девицы...

– А затем они нашли женщину, служившую в доме ле Бонов. Скромное денежное вознаграждение – и она сколь угодно долго была готова распространяться о своих хозяевах...

– Да-а. В своем многословии она была, говорят, весьма очаровательна.

– Она сказала, что этот малый вряд ли отличит пробирку от колбы. Он ни черта не смыслит в химии, – с удовлетворением подытожил Вульф.

Подавшись вперед, он дотронулся до листка, который был в руках у Макса.

– Новое оружие своим появлением на свет обязано ее гению.

Несколько секунд Макс ошеломленно смотрел на Вуяьфа, а потом перевел взгляд на портрет.

– Немыслимо, – пробормотал он. – Как? Чтобы эта... девчонка что-то понимала в процессах окисления, горения... – Он оторвал взгляд от портрета. Гнев и отвращение переполняли его. – О Господи! Да ведь она чудовище! Создать оружие, зная, что оно принесет смерть тысячам и тысячам людей... Как может женщина пойти на такое?

– Деньги, мой друг, деньги. – Вульф, цинично усмехаясь, откинулся на плюшевые подушки. – Финансовое положение их семьи удручающе. Причиной тому стали неудачные вложения капитала, а также скандальные любовные интрижки ее матери. Как сказала их служанка, старшая из девиц ле Бон все свои годы только тем и занималась, что изобретала всякую всячину, но все это было чепухой, не приносившей семье ни гроша. И вот она, видимо, решила направить свои силы в более... прибыльное русло.

– Да, французы готовы заплатить огромные деньги за такое оружие, – заметил Флеминг. – Ее братец, получив только первый взнос, зажил на широкую ногу в Версале. Но за всем этим стоит она. Он был нужен лишь для того, чтобы ввести ее в военные круга. Он в своем роде ее торговый представитель.

Макс с ужасом вглядывался в женское лицо, нарисованное черными линиями на пергаменте. В нем не было ничего особенного. Ну, разве что взгляд – прямой и открытый, почти наивный. Странно было думать, что эта женщина обладает талантом ученого, но еще более странной и страшной казалась мысль о том, что ее талант несет людям гибель.

И сотворить подобное из-за денег...

Он отбросил портрет. Хитрая торговка, предлагающая смертоносный товар. Его обуяла злость. Это она виновна в несчастье Джулиана.

Вульф, не дожидаясь, когда Макс оправится от потрясения, продолжил:

– Мы должны вывести из Франции наших последних агентов, и как можно скорее. – Его голос стал жестким. – Если этот шестой оказался предателем и работает на французов, то им угрожает опасность. Мы не можем рисковать их жизнями. А между тем нужно сделать еще одну вещь. А сделать ее будет некому.

– Что именно? – спросил Макс, глядя в упор на Вульфа.

– Нужно похитить ее, – спокойно сказал Флеминг. Секунду Макс растерянно смотрел на Флеминга, а затем снова перевел взгляд на Вульфа. Те двое в свою очередь выжидательно смотрели на него и молчали. В их молчании был вопрос.

– Вы хотите, чтобы это сделал я? – Сейчас он испугался не меньше, чем испугался часом раньше, когда, стоя у таверны, почувствовал, как чья-то рука хватает его за плечо.

– У нас нет выбора. Только она может воспроизвести соединение. И это наша последняя надежда. – Вульф выразительно смотрел на него. – Иначе мы не сможем противостоять французам.

– Нам нужен человек, который смог бы пробраться во Францию и похитить ее из лечебницы, – пояснил Флеминг» – а потом тайно привезти ее в Англию. Привезти живой и невредимой. Это нужно сделать как можно скорее» нока французы не сообразили, что изобрела оружие она, а не Арман ле Бон.

– Сделать это не так уж сложно, – подбодрил Вульф.

– Не сложно? – Макс хотел снять очки, но пальцы вдруг перестали слушаться его. – О да, ничуть не сложно! – Он засмеялся, но его натужный смех походил скорее на кашель, – Несложный, хотя и несколько хитроумный способ свести счеты с жизнью! Д'Авенант, мы не стали бы просить вас о встрече, если не были бы уверены, что вы справитесь, – парировал Флеминг, – Неужели вы думаете, что мы не навели справки о вас? Да мы знаем о вас все. Знаем, что в Лондоне нет ни одного клуба, который не наградил бы вас своей медалью за меткую стрельбу, знаем о ваших лекциях в Академии наук, о ваших блистательных научных трудах. Даже болезнь не смогла помешать вам идти к намеченным целям, вы угарно продолжали работать. В вас есть стойкость и сила духа, а это то, что нам нужно.

– Мы потеряли многих прекрасных людей, – сказал Вульф. В его голосе не было пафоса, отличавшего речь его компаньона. – И мы не стали бы подвергать опасности еще и вас, если бы положение не было столь серьезно. Французы знают об этом оружии больше, чем мы, пусть даже запасы его у них невелики. Если им удастся воспроизвести его, то британскому флоту придет конец. И это будет означать конец Англии.

– Подумайте, какая страшная угроза нависла над королем и страной. Если к этой девице вернется память, она должна оказаться в нашем распоряжении.

– Но почему я? – выдохнул Макс. – У вас, верно, есть люди, подготовленные гораздо лучшего моего и гораздо более искушенные в подобных делах.

Вульф печально покачал головой.

– Мы не можем рисковать, посылая их. Предатель – если, конечно, мы не ошибаемся, считая его предателем, – узнает любого из наших агентов, и вся операция сорвется. Здесь нужен человек со стороны.

– Причем человек умный, образованный, которым смог бы осмыслить и сделать научные выводы из того, что расскажет эта девица, – сказал Флеминг и загнул палец, начав тем самым отсчет достоинствам Макса. – Он должен разбираться в оружии. Должен прекрасно говорить по-французски...

– Д'Авенант, как у вас с французским?

– Лучше, чем с русским, – не задумываясь, ответил Макс, словно это было академическое интервью в университете, а не конспиративная встреча со шпионами. – Но хуже, чем с итальянским. Я могу назвать людей, которые отвечают всем вашим требованиям.

Вульф с Флемингом смущенно переглянулись.

– Вы были не первым в списке кандидатов, – с явной неохотой признался Флеминг. – Мы думали обратиться сна чала к другим, но у них есть жены, дети. Слишком многим пришлось бы им пожертвовать... А вы молоды. Не связаны особыми обязательствами...

– Кроме того, вы – один из д'Авенантов, – добавил Вульф. – И потом, у нас нет времени, чтобы искать людей. Не исключено, что сейчас, пока мы сидим здесь, уговаривая вас, французы вовсю занимаются производством оружия, Д'Авенант, вы нам подходите. Так как? Вы едете?

Вы едете? Вопрос прозвучал так просто и обыденно, словно речь шла о пикнике. Макс открыл было рот, чтобы ответить, но в горле вдруг перехватило. Он не мог произнести ни слова.

Он вспомнил пятна крови на листах с записями. Подумал о тех троих, которые были уже мертвы. Они были опытнее его. И все равно погибли.

Здравый смысл подсказывал, что нужно отказаться, но Макс уже знал, каким будет его ответ. Он сделает это – черт с ней с опасностью! – сделает, но не ради короля и страны. Он думал не о том, что спасет людям жизни. Думал не о чести. И не о патриотизме.

Причина была в другом, и скрывалась она что-то глубоко внутри него. Это была жажда мести.

Теперь у него есть шанс отомстить тем мерзавцам, что взорвали судно Джулиана. Негодяи! Решили испытать на нем свое изобретение!

Они допустили роковую ошибку.

Никогда еще он не испытывал такого ожесточения. Ярость, заглушив свойственные ему осторожность и рассудительность, требовала от него незамедлительных действий. Он почувствовал, что весь дрожит.

Он не узнавал себя.

– Я... мне... нужно время, – произнес он наконец, пытаясь унять дрожь. – Я должен объясниться с родными...

Флеминг покачал головой:

– Времени нет. Мы не знаем, как долго продержится ле Бон, когда-нибудь они должны выжать из него правду. Вы можете написать родным письмо. Скажите, что решили совершить вояж по Европе. Мы хотим, чтобы вы отправились как можно скорее. По крайней мере, до конца этой недели.

– Вы получите оружие и пройдете специальную подготовку...

– Пройдете ускоренную медицинскую подготовку и получите представление о травмах головы и их последствиях. Постарайтесь сделать все возможное, чтобы к девушке вернулась память. Чем скорее это химическое оружие окажется у нас, тем лучше для Англии.

От обрушившейся на него информации голова шла кругом.

– Надеюсь, у меня есть время на то, чтобы задать дал вопроса? – хрипло засмеявшись, спросил он.

– Разумеется. – Флеминг вольготно откинулся на спинку экипажа. На губах у него играла сардоническая улыбка. – Думается, вы хотите спросить о вознаграждении.

– Э-э... – Макс растерялся. Об этом он как-то не подумал.

– Назовите цену. Вы получите все, что пожелаете, – сказал Вульф. – Мы щедро платим своим агентам.

Еще бы. Выживают-то не все, подумал Макс. Не желая, чтобы его сочли за олуха, он раздумывал о том, чего бы ему спросить.

Но он доволен своей жизнью. У него есть семья, несколько верных друзей, академическая работа, книга, большего он для себя не желает. И он сказал им правду:

– Для меня будет честью послужить стране и соотечественникам.

На лицах его собеседников появилось удивление и замешательство.

Не теряя больше времени на обсуждение вещей, не имеющих отношения к делу, он поспешил задать свой вопрос. – Что если во Франции мне потребуется помощь? Как мне связаться с вами?

Вульф с Флемингом снова переглянулись. Они явно медлили с ответом.

Что если мне потребуется помощь? – тревожно повторил Макс.

В глазах Вульфа мелькнула грусть:

– Там вы можете рассчитывать только на себя. Если вас схватят, мы не сможем помочь вам. Мы не имеем права обнаруживать себя, это было бы публичным признанием того, что вы действуете по поручению властей. Мы представляем секретное ведомство, и оно должно остаться таковым. Чего бы это ни стоило. Если вас схватят, все будет выглядеть так, будто на этот поступок вас толкнуло желание отомстить за брата. Именно так сообщат о вас английские газеты.

Макс поздравил себя с тем, что сохранил спокойствие, переваривая услышанное. Только сейчас он осознал, что эти люди, двигаясь к намеченной цели, не останавливаются ни перед чем. Подобные сообщения появятся с их подачи, и им, поверят. Да и как не поверить, если это правда.

И еще он понял, что отнюдь не научные заслуги «ли меткая стрельба стали причиной их выбора.

Они выбрали его потому, что, если он оплошает и даст себя убить, то объяснить его гибель не составит труда.

Вульф улыбнулся. Улыбка вышла невеселая, скорее сочувственная.

– А второй вопрос?

– Почему вы думаете, что она, – Макс кивнул на портрет, валявшийся на полу, – согласится отправиться со мной 8 Англию? Предположим, мне удастся пробраться в лечебницу, похитить ее и при этом нас не убьют. А потом? Что делать потом? Связать ее ремнем и тащить волоком через всю Францию? Не слишком ли много внимания мы привлечем к себе, а?

Флеминг хохотнул:

– Д'Авенант, клянусь, эта часть операции будет совсем несложной...

– Даже приятной, – широко улыбаясь, добавил Вульф.

– Как вы знаете, бедняжка потеряла память. Она ничего не помнит. Не помнит, как жила, что с ней было, не помнит ни родных, ни своего имени.

Вульф наклонился, поднял портрет и протянул его Максу.

– Вам не составит труда убедить крошку в том, что отважный красавец, вызволивший ее из лечебницы, не кто иной, как ее муж.

Глава 3

Париж

Крик заунывный и зловещий, набрав высоту и эхом прокатясь по темным палатам, перешел в вопль ужаса, и начал стихать, осев до жалобного, тоскливого воя.

Он всегда звучал так, этот крик. И звучал только по ночам. Призрак, являющийся каждую ночь, – она чувствовала прикосновение его ледяных пальцев, и дрожь пробирала все ее существо.

Надежда и силы, которые ей кое-как удавалось собрать в течение дня, вновь покидали ее, оставляя в душе лишь отчаяние.

А еще страх. Страх, что это и есть ее жизнь.

И что она всегда будет такой.

Она лежала на длинной, узкой кровати и дрожала; холщовая рубашка, пропитанная холодным потом, прилипла к телу. К остальным звукам – плачу, рыданиям, безумному смеху и причитаниям – она уже привыкла; они исподволь, день за днем, впечатывались в сознание. Привыкла даже к этому ритмичному, глухому тук... тук... тук... – какой-то бедняга из соседней камеры беспрерывно стучал в стену.

Камера? Нет... Или да? Как же это называется? Не помнит. Не знает. Казалось, слова, мысли переплелись в один клубок, йонцы одних торчали наружу, другие прятались глубоко внутри и извлечь их было невозможно. Тупая, ноющая боль разливалась в голове. И как выбраться из этого дурмана, она не знала.

Пронзительный, страшный вопль снова прорезал тишину.

Она стиснула зубы, чтобы не закричать в ответ. Нельзя впадать в панику. Нельзя уподобляться воющим обитателям этого заведения. Она не сумасшедшая, не такая, как они. Не такая.

Но кто она и откуда она, она не знала. Знала только одно. Нужно выбраться отсюда. Во что бы то ни стало выбраться.

Тук... тук... тук...

Она собралась с силами и напряглась, пытаясь разорвать кожаные ремни, сделавшие ее узницей кровати. Охранник, потеряв сегодня всякое терпение, привязал ее к кровати, чтобы она вновь не попыталась... не попыталась...

Она закрыла глаза и напрягла память, силясь вспомнить слово. Почему, почему она ничего не помнит? Она все понимает, чувствует, но почему так многого не помнит? Почему?

Нужное слово никак не приходило, и она отказалась вспоминать его. Вместо этого она вновь напрягла все мускулы и предприняла еще одну попытку ослабить ремни, но они не поддавались. Эти... квадратные металлические штучки больно врезались в тело. Кисти и ступни онемели уже несколько часов назад, запястья и колени кровоточили от бесчисленных попыток вырваться... на свободу. Вырваться отсюда.

Когда он привязывал ее, она отчаянно кусалась и пиналась, зная, что означают эти ремни. Это означало, что она не сможет лечь на бок, свернуться калачиком и закрыть ладонями уши, как обычно делала по ночам. Будет вынуждена лежать на спине – неподвижно, беспомощно, без сна. Лежать и слушать.

Вопль нарастал, исполненный звериной мукой. Так кричит раненый зверь.

Она отчаянно вскидывала голову, пытаясь хоть немного ослабить ремни, но усилия ее привели только к тому, что длинные спутанные волосы упали ей налицо. Обессилев, она откинулась на жесткий комковатый матрац, На глаза навернулись слезы. Хотелось свернуться клубочком и захныкать, тоскливо и жалобно. Но она не позволила себе этого. Выпятив нижнюю губу, она несколько раз подула вверх, чтобы убрать противные волосы, лезшие в глаза, – и не смогла. Тук... тук... тук...

Она подавила рыдания, готовые вырваться наружу, и быстро заморгала, прогоняя дрожавшие на ресницах слезы. За эти одиннадцать дней, которые, очнувшись в этой камере, она провела в муках и страданиях, она ни разу не заплакала. Терпела шум, голод, зловоние, старух в белых халатах, которые ежедневно тыкали в нее пальцами и перешептывались. Слышала, как они говорили о ней в те первые два дня, когда сама она еще говорить не могла, а они даже не подозревали, что она все понимает. «Повреждение», «редкий случай», «амнезия», – бормотали они. Значения последнего слова она не знала, но смысл всего остального, сказанного ими, она ухватила. В их практике это был второй «редкий случай».

А тот, кто был первый, сошел с ума и умер в этих стенах.

Тук... тук... тук...

Сердце подхватило неумолимый ритм. Умер. Она охотно забыла бы это слово.

Старухи учинили ей допрос, бесконечный и изнурительный, сразу же, как только она смогла заговорить. Ей казалось, что все вокруг говорят слишком быстро; слова, сливаясь друг с другом, звенели у нее в голове. Потоки слов. Ктовы? Вы знаете чтвсвамислучилось? Выполните каквас-зовут? Как вы оказалисьздесь?

Вы помните? Выполните? Выполните?

Нет! Не помнит, не помнит, не помнит!

Не помнит, что было с ней до того, как она открыла глаза и увидела голые каменные стены и потолок крошечной... кельи и склоненное над ней лицо с маленькими, круглыми глазками. «Крыса», – слабо проговорила она.

Но это была не крыса, а монахиня. Сестра Клеменс.

Этот эпизод она помнила прекрасно, хотя предпочла его тоже забыть. Старуха своим остреньким, вечно подрагивающим носиком и бегающими глазками и впрямь напоминала крысу.

Она не знала, где и когда видела крыс, но знала, как они выглядят. Знала. Так же, как знала, что Париж – это большой город и столица Франции, Еще она знала, что монахиня – это религиозная женщина, которая живет... в монастыре.

Но откуда она знает это? Где слышала об этом? Когда?

Вопль не утихал.

Она беспрестанно повторяла сестрам, что хочет домой. Где ее дом и почему он так важен для нее, она тоже не знала, но ее душа рвалась туда. Но куда? Неважно куда. Отсюда. Домой. На свободу. Быть может, там к ней вернется память. Но сестры упрямо твердили ей одно: она не может уйти отсюда, пока не поправится, пока не ответит на их вопросы. И она старалась ответить на них. Видит Бог, она старалась!

Всякий раз, изобретая какой-нибудь ответ, она надеялась, что он наконец удовлетворит их и ее выпустят. Но ее потуги оказывались безрезультатными, сестры оставались недовольны. А когда она спрашивала их, они отказывались отвечать. И это страшно злило ее. Ей хотелось знать, как она попала сюда. Откуда она. Где ее дом. Они отвечали ей что-то невразумительное и очень туманное. И такими словами, которые приводили ее в замешательство.

Слова типа несчастныйслучай, или экипаж, или еще одно, очень-очень длинное, которое, как они сказали, было ее именем – мариникольлебон.

Эти слова ничего не значили для нее. По тому, как Крыса удрученно покачала головой, произнося слово «несчастный-случай», она заключила, что это что-то плохое. Но как относиться к слову «экипаж», она не знала. Тук... тук... тук...

Ну почему? Почему она не помнит ничего из того, что было с ней раньше? Ведь все, что происходило с ней здесь, она помнит прекрасно – каждое мгновение, каждое лицо, каждое имя.

Помнит толстую сестру Фидель, являвшуюся ежедневно менять ей повязку, пока рана на голове не зажила. Живо помнит лица Гая и Виктора, которые круглые сутки, сменяя друг друга, стоят у двери в келью и караулят ее. А также месье Трошере, доктора; этот сухонький старичок в огромном белом парике и с густо напудренным лицом, едва осмотрев ее, заявил, что память к ней не вернется. Но то, что было с ней раньше...

Ее прошлое, оно куда-то исчезло. Словно его не было вовсе, словно она никогда не жила за пределами этой кельи. Вы помните? Вы помните? Выпомнитечтонибудь? В последние дни она перестала обращать внимание на сестер и не отвечала на их расспросы. А они, теряя терпение, переходили на брань, от которой у нее болела голова. Боль была страшной, мучительной, до рези в глазах. Несколько раз, не в силах терпеть эту боль, она тоже переходила на крик, но в последнюю их стычку Крыса со словами «дерзкая нахалка» ударила ее по лицу и ушла, оставив ее без ужина.

Ужин. Это она знает. Ужин, а еще обед, завтрак. Жареный цыпленок с трюфелями. Горячие булочки с корицей. Potage de poissons[2].

Зимний вечер, дымящаяся чашка с шоколадом... Артишоки, аспарагус, фасоль. Эти слова были наполнены смыслом. Чудесные, вкусные слова.

В животе заурчало. Господи, где она ела все это? Когда? Дома? Ее губы задрожали. Где-то ела, но явно не здесь; то, что приносили ей каждый день Виктор и Гай, было не чем иным, как водой, хлебом, сыром и водянистой кашей.

Почему так отчетливо помнит она, что ела, и совсем не помнит, как жила? По щеке скатилась слеза.

Тук... тук... тук...

Домой. Как хочется домой!

Судорожный вздох вырвался из ее груди. Слезы, одна за другой, покатились по щекам, теряясь в спутанных волосах.

Но тут за дверью послышался звук, и она замерла.

Тихий, едва различимый, но удивительно отчетливый на фоне правившего в ночи тоскливого воя.

Как будто кто-то тихо охнул.

И еще раз.

Недоумевая, она некоторое время напряженно прислушивалась к тишине, но... ничего не услышана. Она попыталась расслабиться, успокаивая себя тем, что не было такого случая, чтобы кто-то вошел в ее келью ночью.

Но через несколько минут она услышала знакомый звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

Вздрогнув, она резко отвернула голову к стене и закрыла глаза, притворясь спящей. Ей не хотелось, чтобы охранник или Крыса увидели ее заплаканное лицо.

Ключ поворачивался медленно и тихо. Различить этот шорох мог только тот, кто привык ждать его со страхом.

Дверь открылась... и мгновенно закрылась.

Она задержала дыхание. Кто бы это ни был, но вошел он осторожно и почти неслышно.

Это насторожило ее.

Он – или она? – молчал.

Сердце ее болезненно стучало. Она точно слышала, как сюда вошли... Не почудилось же ей... В конце концов, не сошла же она с ума!

Она физически ощущала, что крошечная келья наполнилась чьим-то присутствием.

– Любимая! – услышала она шепот.

Глубокий мужской голос был совершенно незнакомым, как, впрочем, и это слово.

– Любимая... ты здесь? Я ничего не вижу.

Она услышала осторожные шаги, нащупывающие путь в темноте.

– Мари, это я Макс.

Она открыла глаза и медленно повернула голову – туда, откуда шел голос. Но увидела только высокий темный силуэт; окно в келье день и ночь было зашторено, и ни единая частица света не проникала сюда.

Споткнувшись о ножку кровати, он что-то пробормотал и отступил назад. А потом, нащупывая край кровати, двинулся Дальше... его пальцы скользили по матрацу... они почти касались ее тела.

Она не дышала.

Груди сдавило, она не могла ни вдохнуть, ни выдохнув.

Он коснулся ее волос.

Не могла даже вскрикнуть. Страх парализовал ее.

– Мари, с тобой всевпорядке? – Он опустился на колени у изголовья кровати. – Скажи что-нибудь. Это ямакс.

Голос был хриплым. Она почти не понимала его; он, как и все остальные, говорил слишком быстро.

Он дотронулся до ее руки и – наткнулся на кожаные ремни вокруг ее запястьев.

– Черт! Что онисделали стобой?

Он принялся распутывать ремни, его длинные тонкие пальцы действовали ловко и быстро. Казалось, он очень спешит.

Мари, ошеломленная, не могла вымолвить ни слова, только судорожно глотала ртом воздух. Кто он? Зачем он здесь?

Он развязал ремни, сковывавшие ее ноги, и она тихо застонала, чувствуя, как кровь возвращается в онемевшие члены.

– Дорогая, неужели ты не помнишь меня?

Он вернулся к изголовью кровати. С ужасом смотрела она на темную мужскую фигуру, угрожающе клонившуюся к ней. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи и еще какие-то запахи, пряные и щекочущие, названий которым не знала. Его ладонь коснулась ее щеки. Она обмерла.

Ей вряд ли удастся убежать. Или бороться с ним. В руках и ногах адская боль...

Но он, казалось, не желал причинять ей вреда.

Прикосновение его было мягким, рука теплой, сильной и... нежной. Именно эта нежность и заставила ее вздрогнуть. Неизъяснимый трепет охватил ее.

– Это я, Макс. Твой муж.

– М-муж? – запинаясь, выговорила она. – Что такое муж?

– Значит, это правда? Скажи, – с жаром зашептал он, убирая волосы с ее лба, – ты правда ничего не помнишь! Не помнишь меня? А имя свое имя ты помнишь?

Имя. Сестры настойчиво добивались от нее ее имени. Может, они решили испробовать новый метод допроса? И вместо того чтобы осыпать ее бранью и оскорблениями...

– Мне сказали, что меня зовут... – Она замолчала, силясь вспомнить это длинное, нелепое имя. – Мариниколълебон. А кто...

Она почувствовала его руки раньше, чем успела спросить, кто он такой. Он сидел на кровати и притягивал ее к себе. От удивления она оцепенела; даже доктор, осматривавший ее, не дотрагивался до нее так!

Она была настолько потрясена, что даже не могла протестовать. Его ладонь скользила по ее спине, и сквозь холст рубашки она ощущала его горячие пальцы. Его шершавая полотняная сорочка терла ей щеку, а под ней, она чувствовала, было крепкое мускулистое тело. Он притягивал ее все ближе и ближе, и когда ее груди коснулись его – тысячи крошечных искр вспыхнули в каждой клеточке ее тела.

Она задрожала. Хотела отстраниться... но почему-то не могла. Никогда прежде не испытывала она ничего подобного. Как странно кружится голова..

И как это приятно...

– П-пожалуйста, пустите меня, – прошептала она. Сердце ее билось учащенно. Но не столько от страха, сколько от того странного, покалывающего и обжигающего ощущения, что поднималось откуда-то из самых ее глубин.

Он ослабил объятия, и она поспешно отодвинулась.

– Тебе не сказали, что у тебя есть муж! – Его голос прозвучал напряженно и резко. Он нащупал в темноте ее руку. Левую. – Мерзавцы! Они забрали твое обручальное кольцо – Он встал. – Ну да ладно Мари. Это ничего. Как только мы доберемся...

– Вы... вы... – Она никак не могла справиться с дыханием, хотя теперь он уже не обнимал ее. – Вы так быстро говорите... Я ничего не понимаю!

Он нежно погладил ее по щеке.

– Извини. Тебе рассказали, как ты попала сюда? – мед ленно, с расстановкой, спросил он.

Она молчала. В голове туманилось, но как-то иначе, не так, как прежде. Ей было трудно сосредоточиться на его словах, хотя сейчас она уловила их.

Она не могла думать ни о чем, кроме как о том ощущении, какое испытала в его объятиях. Оно было... совершенно незнакомым.

Она не понимала, откуда оно возникло.

– Мари! – окликнул он.

– Они сказали только, что был «несчастный случай». Еще говорили что-то про «экипаж». И все. – Она облизнула пересохшие губы. – Кто вы?

– Твой муж, – мягко сказал он.

Муж. Это слово ничего не значило для нее.

– Ты в самом деле не помнишь меня? – Он стирал пальцем слезы, катившиеся у нее по лицу – Вообще ничего не помнишь?

Казалось, для него очень важно было услышать ее ответ, и ей почему-то не хотелось огорчать его. Но она не помнила, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так обнимал ее. Ощущение, возникшее от прикосновения его теплых и шероховатых ладоней, было таким захватывающим и сильным, что ей хотелось верить, что она уже знала его когда-то.

Но почему же она не помнит?

– Нет... Мне очень жаль... Извините.

– Тебе не за что извиняться. – Он ничуть не рассердился. Не в пример сестрам, которые только и делали, что злились, когда она не могла ответить на их вопросы. Наклонившись, он поцеловал ее – сначала в щеки, потом в лоб. – Я обязательно расскажу тебе все. Но сейчас нам нужно бежать.

Все в ней затрепетало в ответ на прикосновение его губ, но мысли ее зацепились за последнее слово. Бежать. Конечно, бежать!

– Вы хотите сказать... бежать отсюда? – неуверенно выговорила она, не в силах поверить этому. – Вы хотите забрать меня отсюда?

– Да, и как можно скорее.

– Мы поедем домой?

Он бросил на кровать какой-то узелок.

– Да. Накинь вот это и пойдем.

Она взяла плащ, еще хранивший тепло его тела, не осмеливаясь спросить, для чего ей надевать плащ, если ей и так тепло. Кто бы он ни был, но он отвезет ее домой.

– Одевайся. Скорее, – торопил он. – Не можешь ты ходить по Парижу... м-м... в таком виде.

Он отвернулся.

– Да я готова надеть на голову даже белый колпак Крысы, если это поможет мне выбраться отсюда! – засмеялась она.

Впервые за все это время она смеялась. На душе у нее было удивительно легко. Быстро затянув плащ на шее, она соскочила с кровати.

И в ту же секунду, задохнувшись от резкой боли, опустилась обратно. Ступни, которых она так долго не чувствовала, сейчас буквально горели.

– Мужмакс, я не знаю, смогу ли я идти. Несколько секунд он молчал и не двигался, как будто боялся приблизиться к ней.

Он уйдет без нее? Оставит ее?

– Черт! – пробормотал он и бросился к ней. – Мы не можем ждать!

Он склонился, помог ей подняться.

А потом подхватил ее на руки!

Она испуганно ахнула. Одной рукой обнимая ее плечи, другой поддерживая ее согнутые в коленях ноги, он прошел к двери так легко, что она почувствовала себя пушинкой в его руках. Плащ и сорочка, задравшись, обнажили ее ноги, и она чувствовала, как щекочут их мягкие волоски на его запястьях. И это было так... странно.

Так удивительно, непонятно.

Ее обдало жаром.

– Мужмакс, – прошептала она, когда он остановился, чтобы открыть дверь. Ей подумалось, что он, должно быть, необычайно высокого роста, потому что каменные плиты пола были где-то далеко внизу. – Вы не могли бы...

– Т-с-с. Если нас заметят, все кончено.

Его губы были совсем рядом с ее ухом, их шелест был подобен взмаху крыльев бабочки; тепло его дыхания, овеявшего ее шею и мочку уха, вновь вызвало в ней трепет.

– И потом, зови меня простомакс, – процедил он и запоздало добавил: – Дорогая.

Она почти не заметила, как он открыл дверь.

Больше она ни о чем не спрашивала, не стала даже просить, чтобы он прикрыл ей ноги. Одна мысль звучала в ее голове. Домой. Скорее. Все остальное могло подождать.

Перешагнув порог, он беззвучно притворил за собой дверь. Охранник – сегодня это был Виктор – сидел неподвижно на своем месте. Она не стала спрашивать, что с ним случилось, чутье подсказало ей, что тихое «о-ох», привлекшее ее внимание несколько минут назад, принадлежало ему. Мужмакс или, вернее, простомакс, должно быть, что-то сделал с ним.

От этой мысли ей стало неуютно. Если незнакомцу, во власти которого она оказалась, удалось превзойти самого Виктора, парня могучего и необузданного то он, должно быть... опасный человек.

Она задрожала, но заставила себя не думать об этом. По темному коридору прокатился вопль, страшный, душераздирающий вопль, тот самый, что терзал ее долгими ночами. Она почувствовала, как содрогнулся мужмакс.

Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Все, что угодно, лишь бы уйти отсюда.

Звук его шагов потонул в стонах, криках и причитаниях, доносившихся из-за дверей, за которыми томились другие обитатели лечебницы. Стремительно шагая по темному коридору, он так крепко прижимал ее к себе, что ей вдруг подумалось: что бы ни случилось, он не выпустит ее. Теперь она ощущала покалывание не только в кистях и ступнях, но и во всем теле.

Несмотря на кромешную тьму – все окна, как и в ее келье, были плотно зашторены – он двигался уверенно и безошибочно, как будто хорошо знал это место. Лица его она не видела, однако ощущение его было пронзительно острым. Она чувствовала его сильное, мускулистое тело: хотя и сильное и мускулистое, оно не было сплошной грудой мышц, как у ее охранников, но в отличие от охранников – других мужчин Мари не знала – этот человек был стройным, она вдыхала его запах. Это был запах свежевыделанной кожи, и…

И моря. От него пахло морем! Запах этот пропитал мягкую ткань его плаща, окутывавшего ее. Она задрожала, напуганная, обрадованная и опечаленная одновременно, – каждое слово, каждый штрих жизни, вдруг всплывавшие в памяти, только напоминали о том, что множество других остаются утерянными. Почему?

Сколького же она не знает?

Муж Макс повернул направо, и они оказались в каком-то закутке. Ее келья осталась далеко позади.

– Ты можешь стоять? – мягко спросил он.

– Попробую.

Он поставил ее, поддерживая за локоть, потом пошарил в кармане своего жилета. Мари услышала, как тихо повернулся в замке ключ, дверь открылась, и он ввел ее в комнату, которая после ее кельи казалась огромной. Она облокотилась о высокую спинку стула. Мужмакс раздвинул...

Шторы. Это шторы.

На мгновение она зажмурилась от лунного света, залившего комнату. Ее глаза забыли, что такое свет; медленно и боязливо открыла она их.

Он распахнул окно и, выглянув наружу, посмотрел по сторонам действовал он быстро, ловко и бесшумно.

– У нас очень мало времени. Ты сможешь идти сама? Она сделала пробный шаг, а потом медленно двинулась в его сторону.

– Да, думаю, что...

Он обернулся, и она смолкла.

Но не боль в ногах была причиной тому. Она увидела его. Увидела впервые – отчетливо и ясно.

Само совершенство. Других слов, которые могли бы описать его, она не находила. Словно во сне двигалась она навстречу ему. Никого похожего на него она не знала. И это наполнило ее болью.

Как? Как могла она забыть его?

Ее ощущения подтвердились – он оказался худощав. Но под расстегнутым воротом и закатанными рукавами черной рубахи были видны сильная шея и мускулистые руки. Поверх рубахи на нем был черный жилет, а на ногах черные бриджи и сапоги. Весь в черном. Этот цвет великолепно оттенял его волосы и глаза: непослушные золотисто-белокурые длинные волосы, касавшиеся ворота рубахи, и глаза...

О, какие это были глаза! Они притягивали, и она как завороженная шла на них. Они сияли подобно звездам. Мягкий, серебристый свет их смягчал резко очерченные, выступающие скулы и тяжелый прямой подбородок. Оттененные густыми черными ресницами и увенчанные темными бровями, они были обращены к ней. В них читалось... изумление.

Она стояла рядом с ним, чувствуя, как земля уходит у нее из под ног, словно она, вдруг оторвавшись, вознеслась на небеса и парила в лунном свете рядом с ангелом.

Черным ангелом.

Она подняла на него огромные, расширившиеся, от восхищения глаза.

– Вы... вы... – Она никак не могла вспомнить слово. На его лице появилось беспокойство. И настороженность. Он заметно напрягся.

– Что?

И она выпалила первое слово, пришедшее ей на ум:

– Вы прекрасны.

Он вздрогнул, словно ожидал услышать нечто иное. Потом его губы дрогнули в смущенной улыбке.

– Впервые слышу такое в свой адрес.

– Красивый, – поправилась она, обрадовавшись найденному наконец слову. – Вы очень красивый.

– Спасибо. Но моей внешностью ты насладишься позже. Сейчас не время для комплиментов. Нам нужно поскорее убраться отсюда. – Он повернулся к окну. – Тут невысоко. Я прыгну первым, ты за мной. Я подхвачу тебя. Поняла?

Оцепенев, она не сводила с него глаз. На лбу у него, под спадавшими в беспорядке волосами, она заметила синяк. И свежий, еще кровоточащий порез.

– Больно? – Обеспокоенная, она протянула руку к его лбу. – Откуда это у вас?

Отдернув голову, он поймал ее руку.

– Неболыиие разногласия с твоим сторожем. Он хотел чтобы ты осталась здесь, а мне хотелось совсем другого. Все, нам пора...

– Вы похожи на... разбойника. – Ей опять стало страшно. – Сестры предупреждали меня. Они сказали, что в Париже полно разбойников, и я должна быть благодарна им за то, что они оберегают меня. – Она попыталась выдернуть руку. – Скажите, вы разбойник?

– Нет, я не разбойник. Я твой муж. Твой мужмари.

– Вы же говорили, что вы мужмакс, – беспокойно сказала она. – Или простомакс. Так кто вы?

– Мари, послушай меня. – Он отпустил ее руку и, взяв и подбородок, посмотрел ей в глаза. Его пальцы, длинные и тонкие, казались удивительно сильными. – Я обещаю, что отвечу на все твои вопросы. Но не сейчас, потому что сейчас у нас нет времени. Как только они хватятся тебя они тут же бросятся на поиски. Если мы замешкаемся, нас схватят. Тебя снова привяжут к кровати. Или придумают что-нибудь похуже. Ты хочешь этого?

– Н-нет.

От него исходила уверенная решимость.

– Ты должна все время держаться меня, не отходить от меня ни на шаг. Ты можешь пообещать мне это? Ты сможешь довериться мне и слушаться меня?

Довериться ему? Из всех вопросов, на которые ей приходилось здесь отвечать, этот, пожалуй, был самым трудным. Но выбор был прост: либо остаться здесь, либо исчезнуть в ночи вместе с ангелом тьмы.

Вернее, его не было.

– Да.

Он улыбнулся, и она, согретая теплом этой улыбки, вся обмякла. Не мешкая больше ни секунды, он подвел ее к окну, еще раз быстро оглядел улицу, вскочил на подоконник и прыгнул.

Она выглянула в окно и посмотрела вниз. Все фонари у дома уже прогорели – или их потушили. Стоя в темноте, он знаками велел ей прыгать вниз. Она забралась на подоконник, подобрала плащ и на мгновение замерла.

Затем прыгнула.

Глава 4

Никогда еще двадцать минут не тянулись для него так долго. А если учесть при этом, что жизнь никогда особенно не баловала его, это уже о чем-то говорит, сокрушенно думал Макс.

От страха у него ныло под ложечкой. Он тащил свою безумную пленницу по темным улочкам Парижа, спеша убраться подальше от лечебницы и скрыться в лабиринте переулков мрачного квартала Сен-Виктор. За каждым углом ему чудился французский агент, готовый отобрать у него Мари, а самого его отправить по инстанциям в сторону эшафота.

Хотя глупо ожидать, что они станут следовать каким-то формальностям, скорее всего они пристрелят его на месте. В конце концов, разве он не шпион, пробравшийся в логово врага и похитивший француженку?

Но отступать было уже поздно.

Он запыхался, мышцы его были натянуты до звона. Облезлые деревянные дома, громоздящиеся друг на друга, почти не пропускали лунный свет на узкие улочки, ужом протискивающиеся между ними. Редкий серебристый лучик добирался до мостовой, чтобы разбиться о маслянистую влагу булыжника. Вонь, густая и тяжелая, поднималась из-под сапог, словно напоминая, что там вовсе не дождевая вода, а содержимое ночных горшков и помойных ведер.

Хорошо хоть эта погода играет ему на руку: только несколько пьяных работяг, бредущих домой, да пара-другая потаскух с красными глазами встретились на его пути. Благодаря стараниям Вульфа и Флеминга он уже неплохо знал эту обратную сторону жизни Парижа. Только ближе к зиме на улицах ночного города закипит жизнь, когда тысячи крестьян, спасаясь от голода, хлынут из деревень в столицу, где превратятся в бездомных попрошаек.

А что касается разбойников, то они в Париже не переводились никогда, но в эту по-летнему теплую ночь они промышляли, скорее всего, в других местах – их охота сегодня была в парках и городских садах, а добыча поджидала их мастерства в фешенебельных предместьях Сент-Оноре и Курс-ла-Рейн.

Этой ночью только один разбойник пробирается по улицам Сен-Виктора. Макс поморщился. Разбойник. Так назвала его Мари Ему совсем не улыбается тащить ее на руках всю дорогу, но что ему остается делать? Вряд ли она сможет идти босиком по этой зловонной жиже на булыжной мостовой, а попробуй-ка догадайся, что в такое путешествие надо отправляться с туфельками для дамы под мышкой. Разве мог он предполагать, что найдет ее привязанной к кровати и полураздетой, ну, почти совсем раздетой.

Впрочем, последнее обстоятельство он старался не брать в голову.

Итак, его пленница оказалась не просто сговорчивой, но послушной, как ребенок. Она обвила руками его шею, и так крепко прижалась к нему, что он чувствовал биение ее сердца. Она молчала и уже ни о чем не спрашивала; видимо, ему удалось-таки внушить ей доверие.

Теперь главное не потерять его.

Он пробирался грязными проулками по заранее намеченному и не раз выверенному за последние два дня пути и изо всех сил старался не обращать внимания на нежные, трепетные токи, что струились от этого гибкого, податливого женского тела. Это просто страх, говорил он себе.

По крайней мере, это было единственное разумное объяснение, которое он нашел, чтобы скрыть от себя истинную причину ответной дрожи его тела.

Тонкий плащ и холщовая рубашка скрывали ее тело только от глаз, но он не мог не ощущать его близость.

Мягкое женское тело.

Его руки чувствовали плавные изгибы ее длинных ног, округлость ягодиц, тонкую талию, хрупкие плечи.

И еще кое-что, нежно прильнувшее к его плечу, и это кое-что никак нельзя было назвать хрупким, но размышлять об этом он решительно отказался.

Не красавица. Кажется именно так он однажды определил ее. Но разве мог карандашный набросок передать хоть малую толику того, что было в этой женщине? Он не передал ни малейшего изгиба ее тела, а оно было не просто прекрасно, а... мучительно прекрасно.

Все-таки в конце концов Макс вынужден был признать, что его одышка и дрожь в членах вызваны не одним только страхом.

Но и разложив по полочкам свой трепет и волнение, он не смог отвлечься, его мысли были целиком поглощены сладостным воспоминанием. Его руки не могли забыть то первое объятие во мраке, они помнили изгиб ее спины, грудь хранила тепло ее полных упругих грудей...

Он помнил огонь, вспыхнувший в нем тогда.

Воспоминания о том мимолетном, но крепком объятии было достаточно, чтобы кровь застучала у него в висках. Он неловко – и досадуя на себя за неловкость – перехватил Мари, меняя затекшую руку.

Может быть, не стоило тогда позволять себе эту вольность. Но ведь он хотел только успокоить ее. Убедить, что он ее муж. Ему необходимо было завоевать ее доверие, хотя бы для того, чтобы она отправилась с ним добровольно. И он добился этого.

Впрочем, похоже, что он добился не только этого. С ним творится что-то неладное.

А это уже опасно.

В голове снова мелькнула мысль, к которой он так старался не возвращаться. Обнаженная.

– Мужмакс, – робко позвала она, приподняв голову с его плеча. – Скоро мы придем домой?

– Т-с-с. Еще не скоро, – прошептал он, стараясь говорить медленно и понятно. – Нужно потерпеть.

Она кивнула и снова положила голову на его плечо. Этот жест, невинный и доверчивый, наполнил его сердце тяжестью, но он напомнил себе, что нельзя идти на поводу у чувств, если хочешь выжить.

Завидев угрюмое здание гостиницы, где их ждала его лошадь, он ускорил шаг. К счастью, никто не встретился им на пути. Ни единого жандарма. Не напрасно потратил он столько времени, исследуя все возможные пути бегства из лечебницы, – никто еще не заподозрил, что мадемуазель ле Бон исчезла. Если ее опекуны исправно следуют установленному распорядку, то они хватятся ее только после рассвета. Значит, в запасе у него несколько часов.

Когда французы обнаружат ее исчезновение, они скорее всего предположат, что похититель умчал ее в сторону моря. В этом-то и будет их ошибка. Макс намерен спрятать ее здесь, под носом у врага. Он ляжет на дно и переждет. Они, порыскав несколько дней, в конце концов угомонятся, и тогда он по заранее спланированному и довольно хитроумному пути повезет свою пленницу на бретонский берег, где через две недели их должен ждать корабль.

Вульф с Флемингом назвали ему гостиницу, где было вполне безопасно и где всегда останавливались их люди. Но Макс, наведавшись туда, обнаружил, что на раздельные спальни там рассчитывать не приходится, и подыскал более приемлемый вариант – скромный особняк с двумя спальнями, дворецким и служанкой на тихой улице недалеко от Монмартра. То, что надо молодому дворянину и его выздоравливающей жене.

И теперь, после столь тесного знакомства с это ученой и к тему же весьма привлекательной особой, он был несказанно рад, что нашел этот вариант.

Дойдя наконец до дома, он, никем не замеченный, проскользнул в заднюю дверь, которая вела на черную лестницу.

– Это наш дом? – спросила она, приподняв голову и с любопытством оглядываясь вокруг.

– Тихо. Мы пробудем здесь недолго. И мы не хотим ни кого будить. Поняла?

Поднявшись на второй этаж, он повернул налево. Первоначально в его планы не входило задерживаться здесь, он собирался как можно скорее убраться из Сен-Виктора. Но арендованный им особняк располагался примерно в часе езды отсюда, а его пленница оказалась неодетой, так что его план подвергся некоторым изменениям.

Его немногочисленные пожитки были уже сложены в дорожный мешок и прикреплены к седлу, но комната, откуда он вышел всего два часа назад, была в их распоряжении до утра. Он открыл дверь и поставил Мари на пол.

– Нужно раздобыть тебе какую-нибудь одежду, – прошептал он. – Побудь здесь, а я схожу посмотрю, что удастся найти. Только, умоляю, не открывай никому дверь. Сиди тихо. И никуда не выходи. Ты все поняла? – Он нащупал в темноте ее руку и легонько сжал ее. – Ты обещала слушаться меня, да?

– Д-да.

Ее ответ не обманул его. Полного доверия от нее пока ждать не приходится; судя по ее дрожащему, неуверенному да, она, похоже, просто решила из двух зол выбирать меньшее.

А хоть бы и так.

– Я скоро, – пообещал он. Потом поднес ее руку к губам и поцеловал.

Не теряя времени на размышления о том, зачем он сделал это, Макс вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь.

На секунду он задержался в коридоре, прислушиваясь к приглушенным звукам, доносившимся из других комнат. Из дальнего конца коридора шел храп, а громкие и ритмичные придыхания слева не оставляли сомнения в том, чем занимаются обитатели соседнего номера.

Почувствовав, как изнутри накатывает Волна жара, Макс смутился и поспешил сосредоточиться. Других звуков не было. Эта двое были заняты исключительно друг другом, а кутилы и отпетые пьянчуги, дотащившись до своих постелей или уснув прямо за столом, утихомирились до утра. Быстрым беззвучным шагом Макс сбежал по лестнице.

Он хорошо усвоил одно правило: если не хочешь, чтобы тебя заметили, стань незаметным. Все очень просто. Гляди в оба, подражай и стань одним из многих. Так его учили Вульф с Флемингом.

Но с полуобнаженной женщиной на руках остаться незамеченным на улицах Парижа решительно невозможно.

Здесь, в квартале Сен-Виктор, это удалось, но скоро они окажутся по другую сторону Сены на широких, хорошо освещенных авеню Сент-Антони, где публика гораздо более благочестива, а на каждом углу по жандарму. И испытывать судьбу во второй раз ему не с руки. Нужно раздобыть для Мари хотя бы платье и башмаки.

Он остановился у подножия лестницы, лихорадочно соображая, что можно предпринять. Он хотел было разбудить хозяина и спросить, не найдется ли у него что-нибудь из женской одежды.

Но в таком случае хозяин запомнит его, значит сможет описать его властям, когда те заглянут сюда, чтобы поинтересоваться, не было ли здесь в эту ночь каких-нибудь подозрительных лиц.

Макс нахмурился. Честность в данных обстоятельствах неуместна – слишком велик риск.

Придется красть.

Когда обнаружится пропажа, ее спишут на отчаявшихся бедняков, которыми кишмя кишит этот квартал.

Он развернулся и направился в другой конец коридора, на кухню, лишь самую чуточку дивясь тому, с какой легкостью он отважился на воровство. Еще недавно сама мысль об этом показалась бы ему чудовищной. Превратиться в мел – кого воришку? Но сейчас это его мало беспокоило. В конце концов, превратился же он шпиона. Не говоря уж о разбойнике.

Какие еще ипостаси уготовила ему судьба?

Прошло совсем немного времени, и Макс, прижимая к себе узелок с награбленным добром, поднялся наверх. Если шпион из него не удастся, то, может, возьмут пиратом на какую-нибудь галеру, с мрачной усмешкой подумал Макс. Осталось вдеть в нос кольцо и не расставаться с бутылкой рома. Он стащил не только платье и туфли, но и кое-какую еду, а также чистое полотняное полотенце, которое вполне сгодится, чтобы перевязать кровоточащие колени и запястья Мари. Завернул он свою добычу в скатерть.

Открыв дверь, он обнаружил, что его послушная пленница уже успела поднять шторы на окнах и зажечь свечи, все до единой, приземистые огарки которых заполняли полку над камином. Он затворил дверь.

Она обернулась, направилась было к нему и вдруг остановилась, глядя на него с тем же выражением изумленного восхищения, что было на ее лице в прошлый раз.

Но не меньшее удивление выражало сейчас его лицо.

Он словно прирос к полу, не мог ступить и шага.

Увидев ее впервые при лунном свете, он удивился странному сочетанию силы и хрупкости, в котором таилась неизъяснимая прелесть. Но сейчас...

Сейчас, в тусклом подрагивающем мерцании свечей, она являла собою поистине жалкое зрелище. Бледная, измученная, со спутанными, слипшимися волосами, с бескровными губами и размазанными по щекам слезами, она походила скорее на беспризорного оборвыша.

Однако ее прямо выдвинутый подбородок безошибочно говорил о том, что она готова встретить любую опасность. А глаза...

Его поразили ее глаза. Прекрасные и бездонные, они смотрели на него из-под черных как смоль ресниц, пленяя и притягивая. И они светились умом. Никогда в жизни он не видел подобных глаз.

Но в самой глубине их таился страх. И страх этот тяжким грузом лег ему на сердце. Он почувствовал, как в нем пробуждается...

Нет! Черта с два!

Он отвернулся, прошел к кровати и, злясь на себя за симпатию, неожиданно пробудившуюся в душе, швырнул узелок с вещами. Эта женщина не заслуживает ни нежности, ни симпатии, она не заслуживает никаких добрых чувств. Она его пленница, враг.

Пусть она пребывает в блаженном неведении, но он-то не должен забывать об этом.

– Мужмакс, – позвала она.

Он не ответил. Не позволил себе обернуться. Не позволил нелепому чувству одержать верх над логикой. Он ненавидит Мари Николь ле Бон. Ненавидит. Возненавидел ее задолго до встречи с ней. Она повинна в гибели ста с лишним его соотечественников. Повинна в страданиях его ослепшего брата. Она заслуживает ненависти.

– Мужмакс, это ничего... что... я зажгла свечи? – спросила она, не дождавшись его ответа. – Я... так не люблю оставаться в темноте. Знаешь, там... откуда ты забрал меня...

Ее голос дрогнул и умолк. Но он понял, о чем она думала.

По телу его прошла дрожь, когда он вспомнил стоны и крики, гулко прокатывавшиеся по коридорам лечебницы. Он слушал их всего только час, но знал, что преследовать его они будут вечно. Знал, что его ночные кошмары будут озвучены этими криками. А она лежала там одна и слушала их день за днем, ночь за ночью, три долгих недели...

Хватит, остановил он себя. Хватит думать о ее страданиях. Вспомни лучше о страданиях и смерти, которые она навлекла на других. И сделала она это в жажде наживы.

– Мужмакс, – прошептала она.

– Бог с ними со свечами, – бросил он и, стряхнув с себя оцепенение, принялся развязывать узел. – Нам нужно уезжать. Немедленно. И перестань называть меня мужмакс Зови меня просто Макс. – Он метнул на нее сердитый взгляд и медленно и раздраженно повторил по буквам. – М-А-К-С.

– Извини... Макс. Казалось, она вот-вот заплачет. У него сжалось сердце.

Он отвел глаза. О Господи! Ну что ему делать? Уж лучше стоять перед десятком ощетинившихся мушкетами французских солдат, чем видеть слезы в этих огромных карих глазах.

Черт! Интересно, что они думали, посылая его сюда? Как ему быть со всем этим? Как может он изображать любящего мужа, зная, что эта женщина повинна в мучениях Джулиана? Особенно, если его чувства к ней так стремительно...

Теплеют.

Он медленно выдохнул и нервно провел пятерней по волосам, вспомнив, что сказали ему Вульф с Флемингом перед его отъездом.

Постарайтесь не причинять ей вреда, д'Авенант. Она наша последняя надежда.

Итак, придется ему играть свою роль и играть ее по возможности более убедительно.

– Дорогая, прости меня, – произнес он как можно более спокойно, разворачивая украденные из кухни платье и баш маки, которые видел прежде на здешней служанке. – Я не хотел обидеть тебя. Просто я беспокоюсь, как бы ты опять не попала в беду. – Он шагнул к ней и, словно предлагая ей мир, протянул одежду. – Вот, надень. Нам пора выезжать. В конюшне нас ждет лошадь. Я принес еды, так что в дороге мы перекусим.

С робкой улыбкой она взяла одежду.

– А далеко нам ехать?

Она развязала на шее плащ, и он упал с ее плеч.

На секунду у Макса перехватило дыхание и пересохло во рту, когда она предстала перед ним в одной рубашке, казавшейся совсем прозрачной. Стройное тело, которое уже познали его руки, открылось его взору.

– Да, – с трудом произнес он. – То есть... нет. Не очень. Мы едем не домой. Пока. Заедем сначала в одно место. Ненадолго.

Бормочет что-то невразумительное. Как круглый идиот. Какой дьявол попутал его?

– В какое место? – с любопытством спросила она, наклоняясь, чтобы поставить туфли на пол.

– Ну... как тебе сказать... Это... – Макс отвернулся и прошел к кровати, стараясь не слушать тихих шорохов за спиной, не думать о нежной коже, просвечивавшей сквозь тонкий холст. Она уже сняла сорочку и сейчас облачалась в платье. – Мне многое нужно объяснить тебе. Но у нас нет времени.

– Объяснить? Что именно?

– Не сейчас, Мари. Не сейчас. Одевайся и поедем. Я...

– А зачем тебе пистоль? – вдруг спросила она. Голос ее прозвучал глухо и напряженно.

Макс резко повернулся и увидел, что взгляд ее прикован к выглядывавшей из его правого сапога рукояти дуэльной пистоли.

Она пятилась от него, прижимая к груди туфли, словно они могли защитить ее.

– Я... помню... Это пистоль, – дрожащим, прерывающимся голосом проговорила она.

– Мари, успокойся, – как можно более ласково сказал Макс. Он оставался стоять на месте, прикидывая в уме рас стояние, отделявшее его от нее и от двери, на случай если она вдруг вздумает бежать, и молился, чтобы до этого не дошло. – Я не собираюсь причинять тебе вреда. Оружие мне нужно, чтобы защитить тебя. Но я использую его только в случае крайней необходимости.

Это была правда.

– От кого... защитить? – вжавшись в стену, жалобно спросила она.

Максу не хотелось вдаваться сейчас в объяснения, но достаточно было одного взгляда на нее, чтобы понять, что она вот-вот бросится бежать. Удержать ее смогло бы лишь доверие к нему. Или прочный канат. К помощи последнего ему прибегать не хотелось – это никак не входило в его планы.

Он должен сделать так, чтобы она повиновалась ему и сотрудничала с ним.

– От людей, которые хотели разлучить нас, – медленно проговорил он и с самым непринужденным видом сел на кровать. – Ты правда не помнишь их?

Она настороженно покачала головой. И тогда он начал свой рассказ. Тот самый, который он сочинил вместе с Вульфом и Флемингом.

– Эти люди начали преследовать нас несколько месяцев назад...

– Нас?

– Да, нас. Тебя и меня. Ты же моя жена. Мы женаты уже два года.

– Что такое мояжена? И что значит женаты?

Макс стиснул зубы, злясь, что приходится говорить медленно и объяснять элементарнейшие вещи. Доверие доверием, но надо как можно скорее убираться отсюда.

– Женаты – это значит, что мужчина и женщина... э-э... что мужчина и женщина решили жить вместе. Они вступают в брак, то есть женятся. Церемония бракосочетания называется свадьбой. После свадьбы они считаются женатыми и живут вместе. Мужчина становится мужем, а женщина женой.

– Понятно.

Она словно прилипла к стене.

– Мы с тобой женаты два года, – спокойно продолжал он. – Я ученый. Химик.

Он выговорил это слово медленно и осторожно, глядя ей прямо в глаза и выискивая в них хоть какой-то проблеск узнавания. Но его не было. Она смотрела на него с любопытством, настороженно, но его слова, по-видимому, не пробуждали в ней никаких воспоминаний.

– В военных кругах нашлись люди, которые заинтересовались моим последним изобретением. – Он уже решил для себя, что чем ближе он будет держаться правды, тем незаметнее будет вплетенная в нее ложь. Однако, ничто, казалось, не цепляло ее памяти. – Я отказал им. И тогда они взялись за тебя. Они похитили тебя, чтобы заставить меня подчиниться. – Он замолчал и закрыл глаза, как будто страдая. – Я сходил с ума, не зная, где ты и что с тобой. Искал, но не находил тебя, и уже начинал было думать, что мы больше не увидимся. А потом выяснил, что тебя держат в лечебнице для умалишенных.

– Так... вот почему Крыса все время приставала ко мне, добиваясь, чтобы я вспомнила, – медленно проговорила она. – Она хотела, чтобы я рассказала им о твоем изобретении.

Макс задумался. Неплохая догадка. Ее истертые до крови коленки и запястья не оставляли сомнений в том, что монахини не слишком заботились о здоровье своей подопечной. Французские вояки передали ее на их попечение, видимо, приказав не спускать с нее глаз, а может быть даже пообещав им хорошее вознаграждение, если девушка что-то вспомнит И это что-то несомненно касается работы ее псевдогениального братца.

И никому из них не пришла в голову мысль, что истинный гений находится в их руках.

Был в их руках, но сейчас в его.

– Да, – наконец сказал Макс. – Верно поэтому они и пытали тебя. А сейчас, обнаружив, что ты исчезла, они бросились на поиски. Они ищут нас. Эти люди так просто не отступятся от своего. Нам придется затаиться и переждать.

Он поднялся и, взяв полотенце, осторожно двинулся к ней.

– Значит, мы едем не домой? – прошептала она.

Он подумал, не выложить ли ей сразу все. Ведь главного он ей не сказал, а это главное заключалось в том, что они должны покинуть Францию. Но он решил, что с этим можно повременить. Она и так напугана, и тревожить ее воображение подобными известиями ни к чему.

– Нет, не домой, – подтвердил он. – Пока не домой. Это опасно. Там они тут же схватят нас. – Он остановился перед ней и разорвал полотенце на несколько узеньких поло сок. – Позволь, я взгляну на твои руки.

Она, все еще прижимая к себе туфли и глядя ему в глаза, робко протянула руку.

– Мне так не хватало тебя, ma petite – нежно произнес он, забинтовывая ее кровоточащее запястье. – Прости, что я так долго искал тебя. Но теперь мы вместе, и они больше не посмеют тронуть тебя. – Он посмотрел в ее теплые карие глаза и осторожно затянул повязку – Обещаю.

Он перевязал и другую ее руку, а потом опустился на корточки. Она подобрала подол – ровно настолько, чтобы он смог перевязать ей коленки. Поднявшись, он уже чувствовал, что ему удалось вернуть капельку ее доверия, но только капельку. Оно угадывалось в ее глазах, пробиваясь сквозь неуверенность и страх.

И боялась она не столько их, сколько его.

По меньшей мере странно было осознавать, что она его боится. Никто и никогда не смотрел на него так. Так, словно он... нес в себе угрозу.

– Макс, я... я ничего не рассказала им.

– Знаю.

– Ничего... потому что ничего не помню. – Она опустила глаза, густые ресницы легли и тут же снова взметнулись вверх. – И тебя не я помню. Совсем не помню.

– Я знаю, Мари. – Он протянул руку и, осторожно взяв ее за подбородок, провел пальцем по ямочке. – Ты вспомнишь. Обязательно вспомнишь. А пока положись на меня. Больше им не удастся разлучить нас.

Прозвучало убедительно.

Чертовски убедительно.

Она не ответила, лишь прерывисто вздохнула. Ее губы были полуоткрыты.

Макса обдало жаром. Ее губы были так близко, что стоило ему чуть наклониться...

Он быстро подавил это желание. Эти губы будут поопаснее пули.

– Макс, я когда-нибудь буду дома?

Она не знает, что месяц назад дом ее сгорел дотла. Не знает, что сестра ее мертва, а брат заточен в Бастилию.

И он не может рассказать ей об этом.

Забвение, постигшее ее, сделало ее невинной и трогательно-беззащитной, но он знает ее жестокую сущность.

Она враг. Он доставит ее в Англию, и пусть секретные службы занимаются ею. Она ввязалась в опасную игру и проиграла ее.

Наступил час расплаты.

– Макс, – позвала она.

Он убрал руку и отступил от нее.

– Нам пора.

– Но скажи, я буду...

– Да. Будешь. Рано или поздно ты будешь дома.

Он лгал.

Одной ложью больше, одной меньше – какая разница?

Глава 5

Свобода. Она верила, что, вырвавшись оттуда, из царства стонов и тьмы, она обретет свободу. Только сейчас поняла она, сколь наивной была эта вера, и уже не знает, суждено ли ей когда-нибудь ощутить себя свободной. Она не чувствует себя в безопасности даже рядом со своим спасителем.

Особенно с ним.

Прежде чем они покинули гостиницу, она, углядев в комнате таз с кувшином, выпросила у него несколько минут на то, чтобы помыться. Сейчас, когда она наконец поела и выпила сидра, желудок ее уже не болел от голода. Но лучше ей не стало. Ни теплый ночной ветерок, овевавший лицо, ни размеренный шаг коня, ни крепкая рука, поддерживающая ее за талию, не снимали напряжения, сковавшего все ее существо.

Ей не удавалось расслабиться ни на мгновение. Спина ее стала прямой и словно каменной, как этот мост, по которому они переезжали реку. В голове проносились вопросы, тревожные и зыбкие, как лунный свет, рябью расплескавшийся по воде.

Макс вызволил ее. Он ее спаситель, это факт. Он не был с ней груб, ответил на все вопросы, все объяснил, даже перевязал ей раны.

Но у него есть пистоль.

Увидев, как блеснула рукоять оружия в его сапоге, она неожиданно вспомнила не только его название, но и звук. Резкий и громкий, при воспоминании о котором по телу ее прокатилась холодная дрожь. Она не знала, где и когда слышала его, но он не давал ей покоя.

Зачем ему оружие?

Пистоль. Муж. Жена. Свадьба.

Обрывки чужой, непонятной ей жизни. Слова эти таили в себе угрозу, они неотступно преследовали ее, вызывая боль в голове и тягучее, ноющее ощущение в желудке. И как она ни старалась постичь их, прошлое по-прежнему зияло черной дырой, дно которой было так же далеко и недосягаемо, как ночное небо над головой.

Она вглядывалась в эту мглу, надеясь найти там выход из забвения. Но выстрел пистоли, яркой вспышкой прорезавший мрак, наполнил ее таким страхом, что заглядывать в пропасть прошлого она уже решалась. Быть может, лучше ничего не знать? Так безопаснее. Нельзя стоять на краю пропасти, она может затянуть в себя.

Измученная нескончаемо долгой ночью, уставшая от вопросов, ответов на которые было не найти, она закрыла глаза и попыталась забыться.

Через несколько минут все поплыло, отступая, растворяясь в дреме, призрачной и сладкой, где чей-то мягкий бархатистый голос сулил ей покой и безопасность.

– Ну вот мы и добрались.

Она вздрогнула, открыла глаза и недоуменно огляделась, не зная, сколько она проспала. В небе по-прежнему стояла луна. Из города они, похоже, так и не выбрались. Должно быть, Париж огромный город, раз они, проделав такой путь, все еще находятся в его пределах.

Это был какой-то двор, окруженный с трех сторон стеной из... Как же это называется? Такие приземистые, зеленые, с листьями... Из темноты выступало трехэтажное кирпичное здание; по обе стороны от ограды вырисовывались точно такие же строения, а за ними виднелись другие.

– Это то место, про которое ты говорил? – Она сонно поморгала. – Здесь нас никто не найдет? Здесь безопасно?

– Более-менее, – устало сказал он.

Он снял руку с ее талии, и она вдруг смущенно подумала, что должно быть слишком тесно прижималась к нему во сне. Видимо, в глубине души она все-таки доверяет ему, несмотря на его пистоль.

Он спрыгнул с лошади.

– Помни, что я говорил тебе, – прошептал он. – Когда будешь разговаривать с дворецким и горничной, ни слова о лечебнице. А также о моей работе и о том, что мы скрываемся.

– Если даже они и не желают нам зла, они могут случайно проболтаться кому-нибудь. И тогда нас найдут, – заученно повторила она и зевнула.

– Точно. Хозяева здесь неплохие. Они знают свое дело, им хорошо платят, и им незачем сплетничать о тех, кто им платит. Да и возможности такой у них не будет, они все время здесь, на виду. Но тем не менее нужно соблюдать осторожность.

Он протянул руки и взял ее за талию, чтобы помочь ей спешиться. И в тот же миг по телу ее пробежала горячая дрожь. Ощущение, осмыслить которого она не могла, но оно настигало ее всякий раз, когда он касался ее. Оно исходило от его рук, жаркими волнами распространяясь по всему ее телу.

Ее нога коснулись земли, и он, тут же отпустив ее, повел коня к высокой, черной...

Как же называется эта решетка? Не помнит. Ничего не помнит. Дурманящий туман обволакивал сознание, мысли стали расплывчатыми и мучительными. Она провела рукой по лбу, словно желая развеять этот туман. Макс связал... вожжи.

Да. Вожжи. Он говорил. Вдев их в кольцо, болтавшееся на черной, высокой штуковине, он привязал коня и направился к ней. Из кармана жилета он достал ключ.

– Конь пока подождет. Пойдем. Я покажу тебе.... – Он посмотрел ей в глаза. – С тобой все в порядке?

Она потерла виски, кивнула и уронила руки. Они повисли как плети.

– Да. Просто я очень устала.

Встревоженный, он легонько провел пальцем по ее щеке.

– Пойдем, я отведу тебя в твою комнату. Тебе нужно выспаться.

Он замер, потом вдруг отдернул руку и секунду смотрел на нее, словно испугавшись чего-то, после чего развернулся и направился к дому.

Она последовала за ним, бесконечно усталая, чтобы задуматься над тем, почему прикосновения этого незнакомца все меньше и меньше страшат ее. Раздумья не проливали света. Ничто не помогало выбраться из мглы, в которой уже две недели блуждала ее душа.

Он открыл внушительную резную дверь, и они вошли в дом. Она ждала, пока он запирал дверь. На столике у входа горела лампа; смешанный запах прогорклого масла, вощеного паркета и свежих цветов дохнул ей в лицо, она огляделась, но тусклый свет лампы не позволял разглядеть внутреннего убранства. Макс взял лампу и повел ее по коридору. Они прошли мимо кухни, огромной столовой и еще двух комнат, названий которых она не помнила, пока не оказались в огромном, залитом светом холле.

Ослепленная, она зажмурилась, остановилась, а потом осторожно разомкнула веки. Свет лился из-под самого потолка из огромной штуковины, сделанной из несметного количества маленьких, искрящихся хрустальных висюлек.

– Люстра! – победно воскликнула она, обернувшись к стоявшему сзади Максу.

Он с улыбкой смотрел на нее.

– Да. Я предупредил, что мы приедем поздно и попросил не тушить свет, чтобы мы не сломали себе шеи, поднимаясь наверх. – Он подвел ее к крученой лестнице. – С месье и мадам Перель ты познакомишься утром. Очень приятные старики. Думаю, они понравятся тебе.

С этими словами он решительно направился наверх. Она двинулась следом за ним, но, поднявшись на две ступеньки, Вдруг застыла. Взгляд ее был прикован к огромному полотну, висевшему прямо напротив главного входа.

– Макс... это же... мы! – выдохнула она.

Он, широко улыбаясь, сошел к ней.

– Вот уж не думал, что ты так быстро заметишь его. Я привез сюда кое-какие вещи из нашего дома, Мари. Мне подумалось, с ними ты будешь чувствовать себя уютнее. Мы с тобой не уставали любоваться этим полотном.

С радостным изумлением смотрела она на картину, висевшую на стене в резной золоченой раме, – словно открылось вдруг окно в прошлое, и прошлое ее не было ни темным, ни страшным, а напротив – счастливым и светлым. И оно было напоено любовью.

Лужайка, залитая солнцем. Она сидит в кресле, позади нее стоит Макс, его рука покоится на ее плече. Оба улыбаются, и оба одеты в прекрасные одежды. На ней легкое платье голубого шелка, расшитое золотыми блестками, а синий с белым костюм Макса украшают ленты и медали. Ее волосы, зачесанные кверху массой кудельков, скреплены гребнями, в которых поблескивают драгоценные камни. На коленях у нее свернулась маленькая, лохматая черно-белая собачонка. И все это на фоне огромного дома.

– Это... это наш дом? – с удивлением спросила она, глядя на распростершееся на заднем плане здание.

– Да. Замок Ла-Рошель. В Турени, – медленно проговорил он. – Помнишь его?

Она напряженно вглядывалась в раскинувшееся на заднем плане строение. Это ее дом? Неужели об этом роскошном строении тосковала и грезила она долгими, безрадостными днями и ночами, проведенными в заточении? Почему-то никогда в своих мечтах она не представляла, что может жить в столь великолепном доме.

Ее взгляд, медленно скользнув от колонны к колонне, от окна к окну, останавливался на каждой из скульптур, украшавших большую зеленую лужайку. Она напряженно прислушивалась к себе, стараясь оживить в душе хоть какое-то воспоминание, но потуги ее были тщетны. Она ничего не чувствовала.

– Нет, – качнув головой, прошептала она. Радость на ее лице уступила место печали. – Я не помню его.

– А нашего Домино? – Он показал на собаку. – Уж его-то ты должна помнить. Мы потратили уйму времени, пока учили его позировать. – Макс усмехнулся. – Мы с художником готовы были дать ему хорошего пинка, но ты настояла, чтобы он тоже был на портрете. Временами мне начинало казаться, что этого сорванца ты любишь больше, чем меня. – Он провел рукой по ее волосам. – Я подумывал о том, чтобы привезти его сюда, но не решился. Своим тявканьем он свел бы наших хозяев с ума. И потом, ты же знаешь, как он умеет портить мебель.

Она посмотрела на Макса и снова перевела взгляд на картину – на лохматую, черно-белую собачонку, – но Домино был ей таким же чужим, как и этот дом.

– Нет. Я... не знаю, как он портит мебель. – Ее голос задрожал. – Я... даже не помню, чтобы у меня была собака.

– Дорогая, прости! – отвернувшись, проговорил Макс. В его голосе слышалась боль. – Если бы я только мог предполагать, что этот портрет расстроит тебя, я ни за что не взял бы его с собой.

– Нет, Макс. Нет. Я... очень хочу увидеть все, что принадлежало мне. Возможно, мне просто недостаточно видеть это на картине, наверное, я должна все потрогать, подержать все в руках. Погоди' – Она с надеждой посмотрела на него. – Ты, кажется, творил, что привез сюда мои вещи?

– Привез, но боюсь, немного. Я выезжал в страшной спешке. Но давай посмотрим, может, они как-то помогут тебе.

Он взял ее за руку и провел наверх. Они остановились у двери в конце длинного коридора.

Она вошла в нее и увидела пышно убранную комнату: огромную, застланную шелковым покрывалом бело-зеленых тонов кровать, выполненные из той же материи балдахин и кресла, туалетный столик, заставленный шкатулками, склянками и множеством других вещиц, назначения которых она не знала.

Окна были завешены тяжелыми бархатными шторами изумрудного цвета, стены оклеены золотистыми обоями и украшены живописными полотнами в золоченых рамах, на столиках по обе стороны кровати стояли масляные светильники. Был еще камин – огромный, он занимал почти всю стену. А над ним, на полке, стояли в вазе цветы; их нежный, пьянящий аромат, обволакивал комнату.

– Ничего не помню, – прошептала она, стоя посредине комнаты и с отчаянием озираясь вокруг.

– Конечно, милая, ты и не можешь этого помнить. Это не наша мебель, она всегда стояла здесь. – Макс поставил лампу на каминную полку, вынул из букета цветок и протянул его ей. Это была белая роза. – Я добавил сюда только цветы, их поставили сегодня. Ты всегда любила цветы. Особенно белые розы.

– Да?

– Да. А твои вещи – вот они.

Он прошел к громадному шкафу, который был выше него и распахнул дверцу. Шкаф был заполнен одеждой.

Она выронила розу и, затаив дыхание, приблизилась к нему. Пощупала платье – одно, другое, третье. Ощупывала их все подряд – коричневые, золотистые, красные и голубые, из бархата, шелка и сатина, убранные воланами, украшенные кружевами и лентами; повертела в руках кружевной зонтик, цветистый веер, шляпы – широкополую с атласным бантом и другую, отделанную изящными длинными перьями.

Но она не помнила их.

Слезы навернулись ей на глаза. Она судорожно вдохнула.

– Это мои вещи? Правда, мои?

– Правда, – подтвердил он. – Все до единой. Ты похудела, пока была в этой проклятой лечебнице, так что платья, наверное, будут сидеть немного свободно. Хотя на ряды никогда особенно не пленяли тебя. Ты всегда говорила, что увлечение нарядами – удел пустышек.

– Я так говорила?

– Да, именно так. Но иногда ты все же разрешала мне купить что-нибудь красивое для тебя. – Он выдвинул левый верхний ящик и порылся в нем. – Вот. Это я подарил тебе на свадьбу.

Он протянул ей пару гребней, усыпанных драгоценными камнями. Те самые, которые украшали ее волосы на портрете. Она вертела их в руках и не видела их; слезы застилали ей глаза, и только блеск сапфиров и бриллиантов, искрящийся и бесконечно чужой, тревожил ее взор.

Макс продолжал рыться в ящике.

– А это? Взгляни. Уж это ты должна помнить. – Он вытащил перстень. Большой, превосходно ограненный темно-красный рубин вспыхнул на свету. Он взял ее правую руку и надел ей его на палец. Перстень был ей в самый раз. – Этот перстень принадлежал твоей бабушке. Мать подарила его тебе на восемнадцатилетие. Ты так дорожила им, что очень редко надевала его и хранила в отдельной шкатулке.. Ох, милая, я как-то не подумал спросить, ты знаешь, что значит «мать»?

Не отрываясь, она смотрела на перстень. Ее нижняя губа задрожала.

– Да.

Макс, неловко замолчав, отвернулся и снова погрузился в содержимое ящика.

– Извини, Мари. Я не хотел сразу рассказывать тебе всего. Ты утомлена...

– Но я хочу знать все. Где она? Где моя мать? Тяжело вздохнув, он задвинул ящик и, не поворачиваясь к ней, сказал:

– Родных у тебя не осталось. Ты была единственным ребенком. Твой отец умер, когда ты была совсем маленькой, и до замужества ты жила с матерью. А она... – Он повернулся и посмотрел ей в лицо. – Она часто болела, и год назад умерла от пневмонии...

Гребни выпали у нее из рук, она отвернулась, не в силах сдерживать дольше слезы.

– Милая, прости меня! Прости! – хрипло выговорил он и захлопнул дверцу шкафа. – Я напрасно заговорил об этом сейчас. Я хотел повременить, подождать, пока ты оправишься..

– Нет, Макс, нет, ты не понимаешь! Она закрыла лицо руками.

– Но я заставил тебя страдать.

Она помотала головой. Боль, острая и обжигающая, заполнила ее сердце.

– Я плачу... не из-за матери. Самое ужасное, что ты говоришь мне о смерти моих родных, а я ничего при этом не чувствую.

Он подошел и, нежно взяв ее за плечи, повернул к себе.

– Мари, ты утомлена, тебе нужно поспать. Ты выспишься и будешь чувствовать себя...

– Не буду! Я уже никогда ничего не буду чувствовать. Только эту пустоту! – Она попыталась оттолкнуть его, – Как я могу что-то чувствовать? Я не могу горевать о тех, кого не помню! Не могу оплакивать их, потому что не знаю их. Не знаю! Как будто их не существовало вовсе! Как будто и не существовала прежде!

Макс не отпускал ее.

– Ты уже оплакала свою мать, когда она умерла. И ты существуешь. Вот ты. Со мной.

– Но тебя я тоже не помню. Когда я была... в лечебнице, я тешила себя надеждой, что увижу знакомых мне людей, знакомые вещи, и все вспомню. И вот я увидела. И что? Я по-прежнему... – Она смолкла, подыскивая нужные слова, но они пришли сами, одно за другим, вырвавшись наружу вместе с рыданиями. – Потерянная и одинокая.

Он притянул ее к себе и обнял.

– Ты не одинока, – сказал он твердо.

Она больше не отталкивала его. От его рук исходил покой и сила, и она плакала, спрятав лицо у него на груди.

– А вдруг доктор окажется прав? – пробормотала она. – Он сказал, что память ко мне не вернется. Вдруг я навсегда останусь такой?

– Что за доктор? – встревоженно спросил Макс, приподняв ей голову и заглядывая в лицо. – Какой еще доктор? Когда он сказал тебе такое?

– Когда я очнулась.

Темные глаза, смотревшие на нее, светились пониманием и сочувствием, они заглядывали в самую душу, и страхи, терзавшие ее, выплеснулись наружу.

– Он приходил осматривать меня. Я слышала, как он разговаривал с сестрами. Он сказал, что я «редкий случай», что на его памяти был только один похожий случай, и тот человек с-сошел с ума и... умер, – с ужасом прошептала она. – Макс... п-пожалуйста.., помоги мне. Я не хочу умирать.

Глаза его, как зеркало, отразили ту боль, что была в ее взгляде, она видела это даже сквозь едкую пелену слез. Он как будто понимал всю глубину захлестнувшего ее отчаяния, как будто знал, что это такое.

Словно не в силах терпеть такую муку, он прикрыл глаза и снова привлек ее к себе.

– Ты не сойдешь с ума и не умрешь, – просто сказал он. – Обещаю тебе, Мари.

В его словах была решимость. Она почувствовала ее так же отчетливо, как чувствовала выпуклые мускулы его рук и ровное биение его сердца. Она закрыла глаза, закинула руки ему на плечи и прижалась к нему, находя в его уверенности и силе свое спасение. Он гладил ее волосы, плечи, а она поливала слезами его черную рубаху.

Она все еще жалобно всхлипывала, однако ужас, порожденный той неведомой пустотой, грозившей навсегда поглотить ее, постепенно отступал. Быть может, рядом с этим незнакомцем, что держит ее так крепко и так добр к ней и который к тому же утверждает, что он ей муж, найдет она в себе силы выбраться из бездны беспамятства? Было что-то мягкое и покойное в том, как он гладил ее по спине, и Мари, спрятав лицо у него на груди, затихла.

А затихнув, очень скоро поняла, что поглаживания его стали другими.

Они теперь не успокаивали. Плавное, ритмичное скольжение его ладони по ее спине вызвало вдруг какое-то напряжение в самом низу живота. И в тот же миг, едва только она почувствовала это, как ощутила вдруг и его мускулистую грудь, и упругий живот, и крепкие ноги... Бедра, вжимавшиеся в ее живот, и еще что-то... очень твердое... Всего несколько мгновений назад этого не было... Видимо, и он почувствовал это, поскольку его рука вдруг остановилась.

Оба замерли. Всего на мгновение, но оно показалось ей вечностью.

Она подняла голову, понимая, что нужно отстраниться, но ее остановил огонь, пылавший в его глазах. А еще тихо произнесенное: – Нет.

Она была не вполне уверена, как ей следует понять его, и хотела было спросить, однако только успела открыть рот, как его накрыли губы Макса.

Горячие.

Сладкие.

Удивительные.

Она подняла руки, думая оттолкнуть его, но опять же не была уверена, сможет ли она сделать это, да и желает ли она этого. Мысли перепутались, в голове проносились лишь какие-то обрывки их. Жар, исходивший от его губ, разлился по ее телу. Она не знала что и думать, не понимая, откуда взялась эта дрожь, что охватила ее, – то ли из ее удивления, то ли из страха...

Дрожь весьма напоминала ту, что пробегала по ее членам всякий раз при его прикосновении, но сейчас она чувствовала ее внутри себя. Его руки скользнули по ее спине, одна обхватила ее за талию, другая поднялась вверх и легла на затылок, поддерживая ей голову. Его губы целовали ее, его пальцы гладили сзади ее шею, жесткая щетина терла ей подбородок. Она жалобно застонала. Он тоже застонал, оторвал от нее губы, и она уже было решила, что все закончилось.

Но его губы вновь настигли ее, и на этот раз их поцелуй, словно вспыхнув, как вспыхнула вдруг в ночи та люстра, виденная ею внизу, обдал ее фейерверком искрящихся огней. Все сомнения, вопросы, мучившие ее, растаяли тотчас, и она закинула руки ему на плечи. Происходящее настолько ошеломило ее, что она не могла даже предположить, чтобы трепет, подымающийся из самых ее глубин, мог быть вызван чем-то, кроме страха. Ощущение было совершенно новым и непостижимым: какое-то странное, необъяснимое возбуждение чувствовала она внутри себя.

Но что самое странное, так это то, что оно ей было приятно.

Как будто что-то взорвалось и теперь горело внутри нее. Горение. Это похоже на горение. Она не знала, откуда взялось это слово, но оно с предельной точностью описало ее ощущения.

И когда ей показалось, что она вот-вот растает от кипящей лавы, разлившейся внутри нее, он сделал нечто такое, что она вся обмерла. Его язык стал настойчиво раздвигать ее губы, и она вдруг ощутила, что он медленно и бархатисто провел им у нее во рту.

Вся застыв, она приглушенно вскрикнула. Ее крик выражал скорее удивление, нежели возмущение, но Макс оборвал поцелуй и неловко отступил от нее.

Тяжело дыша, он смотрел на нее, и вид его был растерянным.

– Черт! – выдохнул он. – Боже... что я делаю...

Она стояла перед ним, вся дрожа, не в силах найти объяснения случившемуся, с подкашивающимися ногами. Макс, однако, довольно быстро пришел в себя.

– Мари, извини. Я обещаю, пока ты не поправишься, пока... м-м... пока к тебе не вернется память, я... я не стану настаивать на своих супружеских правах. – Он указал на дверь, что была между кроватью и шкафом. – Я буду спать в соседней комнате, так что ты можешь чувствовать себя в полной безопасности. Теперь ложись, поспи. Спокойной ночи, дорогая.

Он резко повернулся и прошел к двери. Дверь громко хлопнула.

Она вздрогнула. Она стояла посреди комнаты и спрашивала себя, что же произошло между ними.

Сначала он целует ее, вызывая в ней целую бурю неведомых чувств, а потом... неожиданно оставляет ее в полной растерянности. Похоже, ему не составляет труда менять обличья: он то заботлив и нежен с ней, то вдруг становится холоден и резок.

И что он имел в виду, когда говорил, что она может чувствовать себя в полной безопасности? Что он рядом и в любой момент может прийти на помощь? Или это связано с тем, что он не будет настаивать на своих супружеских правах?

Нащупав рукой кресло, она медленно опустилась на шелковую подушку. Что же такого страшного в этих супружеских правах?

И вообще, что это такое – «супружеские права»? Она впервые слышит о них. И почему он сказал о них с такой неловкостью в глазах? Быть может, они имеют какое-то отношение к поцелуям?

Если так, подумала она, чувствуя, как краска заливает ее лицо, нужно как следует разузнать об этом. Она провела пальцем по своим губам, которые, казалось, еще хранили жар его сладостного поцелуя.

Если удастся, она поутру спросит об этом мадам Перель. Та гораздо старше ее, тоже замужем и, наверное, знает многое о поцелуях и супружеских правах.

Да, нужно будет расспросить мадам Перель.

Прошел час, прежде чем Макс отважился заглянуть к ней. Он осторожно просунул голову в дверь, проверяя, уснула ли Мари, и, увидев ее спящей, удивленно замер. Было что-то детское в том, как она спала, свернувшись калачиком и закрыв уши руками. Спала одетой, в том самом платье, которое он украл для нее в гостинице, и не загасив лампы, потому что... боялась темноты.

Он подумал, не потушить ли огонь, дабы обезопасить себя, но не захотел терять времени.

С трудом удерживая в руках ворох одежды, он скользнул в комнату и стремительным беззвучным шагом прошел к шкафу. Тщательно смазанные петли не издали ни малейшего скрипа. Он пробежал глазами по платьям; сейчас они почему-то казались здесь случайными и неуместными. Он снял с плечиков те, которые для Мари были явно велики, а на их место повесил другие, того же цвета и из той же материи, но на размер меньше.

Два дня назад он приобрел их в ближайшем магазине дамской одежды, причем каждого платья по три экземпляра разных размеров. Приятельски подмигнув хозяину магазина, он посоветовал ему довольствоваться одной любовницей, дабы избежать непомерных расходов, какие приходится нести ему. Хозяин остался доволен покупателем и доставил покупки по адресу.

Слава Богу, Мари была не в том настроении, чтобы примерить их. Бросив взгляд через плечо и убедившись, что она спит, он быстро проделал вторую часть своей операции: вынул из-за пазухи несколько пар домашних туфель, расставил их на полу в шкафу, прикрыв сверху зонтами и шляпами.

Туфли должны быть ей впору. Проявленная им забота о ее кровоточащих коленках была не только и не столько актом добросердечия – ему необходимо было определить размер ее обуви, что он и сделал, надорвав краешек одного из импровизированных бинтов и спрятав его потом в рукав.

К сожалению, для определения размера кольца этот метод применить не удалось. Поэтому вчера, начиняя шкаф вещами, он положил в верхний ящик несколько колец разных размеров. Беря при случае Мари за руку и крепко сжимая ее, он оценивал толщину пальцев и, поскольку они показались ему довольно хрупкими, остановился на самом маленьком кольце. И этот перстень с рубином прекрасно сыграл роль фамильной реликвии.

Пока она завороженно разглядывала его, ему удалось незаметно вытащить из ящика запасные перстни и спрятать их в карман жилета.

Порадовавшись, что все идет как по маслу, он торопливо собрал лишние платья, тихо притворил дверцу и посмотрел на пол, желая убедиться, что ничего не обронил.

И тут его рука застыла на гладкой панели шкафа.

На полу, прямо у его ног, лежала белая роза. Та, которая выпала из ее рук, когда она в восторге бросилась разглядывать свои вещи.

Он проглотил комок, вставший в горле, и вцепился в деревянную панель. Хватит, приказал он себе. Последний час он провел в своей комнате, убеждая себя, что ему нет дела до ее страданий. Что он не чувствует за собой никакой вины, обманывая ее и вплетая одну ложь за другой в причудливый узор ее прошлого. Что не испытывает к ней ничего, кроме презрения. Ну и разве что самою банального вожделения, которым и объяснялся этот его поцелуй.

То был минутный порыв. Затмение. И оно не повторится. Он больше не совершит подобной ошибки.

Но сейчас, стоило ему увидеть эту брошенную, забытую на полу розу, на него снова нахлынули чувства, которые он старался вытравить из себя.

Он вновь испытывал вину и раскаяние. Она пробуждала в нем нежность и желание. Он жалел ее, более того – он страдал вместе с нею. Ее глаза, полные слез и мольбы, заставляли его сердце сжиматься от боли.

Макс, пожалуйста, помоги мне. Я не хочу умирать.

Он оторвал взгляд от увядшего цветка и посмотрел на нее. Она спала, беззащитная и трогательная. Помоги мне. Черт бы ее побрал. Почему она просит его об этом? Можно подумать, что некто, хорошо знавший его, снабдил ее подробнейшим его жизнеописанием, и она, ознакомясь с ним, выбрала тот единственный путь, что прямиком ведет к его сердцу.

Уж кто-кто, а он знает, что такое страх перед неизвестностью. Страх смерти. Видит Бог, он познал его.

За время его болезни случались дни, когда каждый его вздох казался ему последним, когда отчаяние захлестывало его и он молил о том же. Помогите, не дайте мне умереть, я не хочу умирать.

Все то время рядом с ним были любящие родные. И они помогли ему. Никогда, даже в самые тяжкие минуты, он не чувствовал себя...

Брошенным и одиноким.

Эти слова не выходили у него из головы, так же как стоял перед глазами ее взгляд, полный ужаса и отчаяния. И как бы он ни старался, он уже не сможет забыть их. Словно железные крючья вонзились они в его сердце, заставляя его содрогаться от боли.

Помрачнев, он поднял розу, сам не зная для чего. Ему просто не хотелось оставлять ее на полу.

Собрав платья, он направился к двери, но, проходя мимо кровати, остановился. Он вдруг понял, для чего ему нужен был этот белый цветок. Он знал, как поступить с ним.

Хотя, если он положит его рядом с ней, она догадается, что он заходил в ее комнату, пока она спала.

Впрочем, тут же успокоил он себя: об истинной цели его визита она не узнает. Пусть думает, что он, как любящий и нежный муж, заходил удостовериться, что она заснула, и в знак того, что он всегда рядом, положил ей на кровать цветок. Это будет лишним подтверждением его любви и заботы.

Он выиграет дополнительное очко, сказал он себе.

И положил розу на подушку.

На мгновение он застыл, завороженно глядя на нее.

Затем повернулся и вышел, тихо притворив за собой дверь, а после секундного раздумья запер ее. Охапку платьев он свалил в своем шкафу, где уже была порядочная куча всевозможных женских тряпок и туфель, не пришедшихся Мари по размеру. Завтра он избавится от них.

В руке у него оставался только ключ от двери, разделяющей их комнаты. Он прошел к камину, достал с полки лаковую шкатулку, расписанную в китайском вкусе, опустил в нее ключ, но затем, немного подумав, вынул его и решительно направился к двери.

Осмотрев дверь, он спрятал ключ за наличник. Подальше, чтобы не видеть его.

Нет, так тоже не годится.

Он снова вынул его. Этот маленький ключик жег ему ладонь. Подыскать для него укромное место труда не составило бы, если бы, конечно, он знал, кого он хочет запереть – Мари или... себя.

Он раздраженно оглядел комнату. Размерами она ничем не отличалась от ее спальни, но была убрана в ослепительные красно-золотистые тона, милые сердцу каждого француза.

Он прошел к конторке в углу, на которой игриво поблескивала золоченая чернильница, выполненная в виде фигурки Дианы – само воплощение французской чрезмерности, – и открыл колчан, в котором богиня-охотница должна была бы держать свои стрелы. Стрел там не оказалось, как не оказалось и чернил, и тогда он опустил туда ключ.

Покончив с этим, он некоторое время задумчиво смотрел на статуэтку, а потом, стряхнув с себя оцепенение, нервно провел пятерней по волосам. Он понимал, что лучше всего сейчас лечь спать. Однако, если два часа назад все его тело ныло от усталости, то сейчас он чувствовал, что в нем бурлит какая-то нездоровая, беспокойная энергия.

Он подошел к ночному столику, на который дворецкий предусмотрительно поставил бокал и целых три графина с ликерами, – видимо, чтобы было из чего выбирать. Но он никогда не увлекался алкоголем. Алкоголь притупляет сознание, а он любит мыслить ясно и четко.

Именно поэтому он предпочел бы держаться подальше от этой кареглазой особы. Даже зеленый змий вряд ли смог бы так взбудоражить его, как это удалось его очаровательной пленнице.

Он тряхнул головой, потер глаза и, вздохнув, решил ложиться. Провалиться в сон и не думать о ней.

Перед тем как снять сапоги, он вытащил из-за правого голенища пистоль и положил ее под подушку. Его губы скривились в усмешке. Если уж эта вещица напугала Мари, то что сказала бы она, кабы увидела спрятанную в ящике его стола двустволку? Наверное, пришла бы в ужас. Не говоря уж о стальных ножах – больших и маленьких, зачехленными спрятанных в потайных карманах в подкладке его жилета. Или о скромных взрывных устройствах и прочих орудиях его нынешнего ремесла, которыми снабдили его Вульф с Флемингом и которые пока уютно покоятся в запертом саквояже, что стоит в у него в шкафу.

Он снял жилет, вынул один за другим все ножи и сложил их в ящик, где лежала двустволка. Очки, вытащенные из правого кармана, он положил поверх книга на ночной столик.

Он ломал голову над тем, что ответить Мари, если она вдруг спросит, почему он запер обе двери в ее комнату. Не запри он наружную дверь, ему пришлось бы провести ночь рядом с ней.

А это решительно невозможно.

Хватит того, что он оплошал, поцеловав ее, недовольно подумал Макс, вешая жилет в шкаф. Эта девушка, похоже, обладает удивительной силой, если от одного взмаха ее черных ресниц он теряет голову и не может совладать с собой. Само ее присутствие пробуждает в нем пылкие, мучительные желания.

И сейчас, после того как он испытал вкус ее губ, он уже не мог обуздать свое воображение. А оно разыгралось не на шутку, назойливо предлагая ему образ этой женщины, его врага, обнаженной и в его постели. Он снова видел ее темные мерцающие глаза, ощущал ее мягкие губы, приоткрытые для поцелуя.

Его плоть незамедлительно и весьма убедительно отреагировала на этот образ, и Макс, рассердившись, отогнал его от себя, быстро стянул через голову рубаху и зашвырнул ее на полку. Нужно следовать не зову плоти, а духа. Он всегда придерживался этого принципа. Однако он не мог не признать, что никакая женщина не захватывала его так, как эта. Она подчинила себе все его мысли, его волю.

Хотя, подумал он, вытащив из шкафа полотняную ночную рубашку и решительно направляясь к постели, не так уж много женщин он знал. А если точнее, то четверых. И все они были красивы, опытны и изощренны в искусстве любви. Он познал их в борделях – в лучших борделях Лондона, – по которым, когда он выздоровел, водил его Джулиан.

Целый мир удовольствий открылся тогда ему, впрочем, как и горькая правда поговорки «пьян в стельку», но он никак не мог отделаться от ощущения, что в тех мимолетных связях недостает чего-то очень важного. Дамы были обворожительны, но чего-то они были лишены. Чего именно, он так и не понял, но зато вполне обоснованно заключил, что в борделях этого не найти, и не пошел по стопам брата, который вел жизнь веселую, шумную и беспорядочную.

При мысли о Джулиане к горлу подкатил комок. В последние месяцы братья, несмотря на различия в темпераментах, очень сблизились друг с другом. После выздоровления Макса Джулиан поставил себе целью показать брату все, что есть веселого и замечательного в жизни, а именно: скачки, охоту, боксерские поединки и – предмет их обоюдной страсти – стрелковые клубы. Ради него Джулиан даже отложил запланированный поход в Калькутту.

Выйди он в срок, то к тому времени, когда французы решили испытать свое варварское оружие, его «Утренняя звезда» уже миновала бы пролив.

Макс стиснул зубы. Им вновь овладела гневная решимость. Он выполнит свою миссию. Выполнит, какие бы помехи ни возникали на его пути.

Потушив лампу, он снял бриджи, натянул рубашку и окунулся в прохладу простыней. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в темноту.

И размышлял о том, что помехи эти обещают быть серьезными.

Вульф и Флеминг верят в него, а он между тем уже успел наделать кучу ошибок. Ну, пусть не кучу, а одну, но зато такую, которая может загубить все дело: он не должен был целовать Мари. Кроме того, он болтает много лишнего – совсем ни к чему было заводить с ней речь о супружеских правах.

Ее голова сейчас в таком состоянии, что в ней вряд ли мог возникнуть вопрос о постельных отношениях, но он сам подбросил его ей. К счастью, она, похоже, совсем не понимает сущности супружества. Вот и славно. Такая невинность, если не сказать наивность, ему на руку.

Однако приходится признать, что роль любящего мужа. Макса ле Бона, он исполняет довольно неуклюже. Остается надеяться лишь на то, что она поверила в подлинность картины. Этот портрет оказался весьма кстати. Он приобрел его у одного из тех художников, которые населяют Латинский квартал. Парень был счастлив сбыть портрет, от которого отказался заказчик, вписав в него новые лица; он даже согласился вписать в волосы Мари купленные Максом за час до их встречи гребни с драгоценными камнями. Макс объяснил ему, что собирается таким образом разыграть приятеля.

Художник в свою очередь рассказал ему про зловредного кобелька, изображенного на коленях у хозяйки, а уж остальное Макс сочинил сам. Краска на заново написанных лицах была совсем свежей, но на расстоянии все выглядело вполне правдоподобно, и поэтому он повесил ее повыше.

Он закрыл глаза, уговаривая себя заснуть. Сердце билось тревожно и не давало провалиться в сон. Пока он цел и невредим, не схвачен и не убит, но есть ли в этом его заслуга, или здесь всего лишь простое везение? Вульф с Флемингом готовили его к операции четыре дня, и все у него тогда выходило легко и играючи, но сейчас, когда он остался один и может полагаться только на свои силы, не обернется ли та легкость прискорбной некомпетентностью?

Завтрашний день покажет, насколько верны оказались его расчеты.

Завтра французы обнаружат ее исчезновение и бросятся на поиски. Он, конечно, просмотрит завтрашние газеты, но особо рассчитывать на то, что они сообщат об этом в газетах, не приходится. Скорее всего тайные планы останутся тайными, а он будет пребывать в полном неведении.

Он вырвал Мари из рук французов, увез ее из лечебницы, теперь предстоит сделать следующий шаг. Он должен сделать так, чтобы она вспомнила формулу.

А это уже рискованно. Если она вспомнит ее, то нельзя исключить, что она может вспомнить и все остальное, и в этом случае их фиктивный брак будет разоблачен. Но спасти Англию от поражения может только ее оружие. Пусть даже запасы его у французов невелики, но вполне возможно, что в эту самую секунду они пополняют их.

И если она не вспомнит формулу – или вспомнит слишком поздно, – Англия войну проиграет.

А что касается его – если он не обуздает свое воображение и будет продолжать грезить о том, чтобы завлечь свою прекрасную пленницу к себе в постель, – то проиграет он.

Глава 6

– Почему ты все время запираешь двери в мою комнату, Макс?

Она спросила об этом как бы невзначай, но добилась желаемого результата. Он замолчал на полуслове, прервав свои бесконечные разглагольствования о науке, которая, по-видимому, доставляла ему истинное наслаждение.

Он поднял голову от стола, заваленного книгами; серые глаза холодно поблескивали из-за стекол очков, которые он надевал во время чтения.

– Чтобы уберечь тебя, разумеется.

– Уберечь? От чего? – тревожно спросила она. Прошелестев шелковым платьем, она подобрала под себя ноги, устраиваясь поудобнее в мягком кресле.

– От людей, которые разыскивают нас. Если им удастся выяснить, где мы, и проникнуть в дом, то пусть они встретят хоть какое-то препятствие на своем пути. Я не хочу, чтобы они похитили тебя спящей. – Он снова уткнулся в книгу. Утреннее солнце, заглядывавшее в окно за его спиной, играло в его светлых волосах. – Да и зачем тебе бродить ночами по дому?

– Я вовсе не собираюсь бродить по дому. Мне просто... не нравится, что меня постоянно запирают, это напоминает мне о лечебнице. Я уже чувствую себя... твоей пленницей.

– Ну, Мари, что ты говоришь! – Он снова поднял голову и, потянувшись к ней через стол, взял ее ладонь и легонько сдавил ее, поглаживая пальцем гладкую поверхность рубина. – Ты не пленница, ты моя жена. Я чувствую за собой вину, что не сумел тогда оградить тебя от опасности. Если с тобой опять что-нибудь случится, я не прошу себе этого. Вот я и делаю все, что в моих силах, дабы уберечь тебя.

Его голос, теплый и ласковый, нежное пожатие его руки подействовали на нее, быть может, оттого, что в последние два дня он держался с ней как-то холодно и напряженно. На щеках у нее вспыхнул румянец, и она вновь почувствовала странную, пульсирующую дрожь.

Он впервые прикоснулся к ней после того поцелуя.

Она испугалась, как бы его теплота не поколебала ее решимости: ведь она все утро готовилась к этому разговору.

– Макс, я... устала от твоей осторожности. Мне не хочется, чтобы меня постоянно оберегали. Я устала сидеть взаперти в этом доме, в духоте. А твои ученые рассуждения и лекции ничуть не помогают мне. Я по-прежнему ничего не помню. Может, стоит попробовать что-то другое?

– Дорогая, я же говорил тебе: ты очень любила науку. В ней и только в ней ты находила радость и удовольствие. Разве не логично предположить, что именно любимое дело озарит твою память?

Он выпустил ее руку и откинулся на спинку кресла.

Рука горела. Ей даже хотелось подуть на нее, как вчера за обедом он научил ее дуть на ложку с горячим супом. Но она ограничилась тем, что провела ладонью по прохладному шелку юбки.

– Но ведь оно не озаряет.

– Почему же? Ты уже вспомнила, что умеешь читать на немецком и английском.

– Ну да. И ты считаешь, что я помню английский и немецкий, оттого что большинство журналов по химии печатается на этих языках. Но меня вовсе не интересует...

– Мари, я пытаюсь помочь тебе. Но нельзя же рассчитывать, что за один вечер ты вспомнишь все.

Она почувствовала себя виноватой.

– Да, конечно. Я знаю... ты хочешь помочь. И ты действительно помогаешь мне. Даже если наши занятия окажутся бесполезными, я все равно очень благодарна тебе. Ты так внимателен ко мне. Привез сюда картину, мои платья. Я все больше и больше убеждаюсь, что ты и вправду мой муж. Что ты не обманываешь меня.

Он был явно задет ее словами.

– Значит, ты думаешь, что я стараюсь только дня того, чтобы убедить тебя?

– Нет, – поспешно ответила она. – Хотя... иногда думаю. – Она облизнула пересохшие губы. – Наверное, ты просто хочешь завоевать мое доверие, сделать так, чтобы я не боялась тебя. Ведь ты же не хочешь причинить мне вреда? Верно?

В глазах его мелькнула боль, и он снова углубился в книгу. Неужели он обиделся?

– Нет, Мари. Конечно, я не причиню тебе вреда, – на конец, тяжело вздохнув, произнес он. – Я уже много раз повторял тебе это. И я делаю все, что в моих силах, чтобы обезопасить тебя, помочь тебе, но ты, дорогая... С тобой очень непросто.

Она поерзала в кресле.

– Прости меня, Макс. Я знаю, нужно набраться терпения. Знаешь, мне очень нравится то, как мы с тобой проводим вечера. – Она улыбнулась, вспоминая, как он, просмотрев после ужина газеты, учил ее играть в шахматы и в карты. – Но этих ежедневных занятий наукой я понять не могу. И еще я не понимаю, как это может быть, чтобы я любила науку. Должно быть, я была ужасно скучным человеком.

– Вовсе нет. Ты была чудесна, великолепна. Хотя, по чему была – ты осталась такою! Просто раньше ты с удовольствием помогала мне в моих экспериментах. Потому-то я и решил, что для начала, чтобы расшевелить твою память, мы должны заняться химией.

– Для начала? Но ведь мы занимаемся ею уже два дня. Давай прервемся. Сегодня чудный день, светит солнышко. Давай погуляем. Может быть, я увижу что-нибудь и вспомню. Он перевернул страницу.

– Ты прекрасно знаешь, что мы не можем выходить из дома. Не можем по той же причине, по которой я каждый вечер запираю двери в твою комнату. Ведь я делаю это ради твоей безопасности, Мари!

Его тон ясно давал понять, что вопрос исчерпан. Этот тон появлялся у него довольно часто, и изрядно раздражал ее.

Он водрузил на нос очки, окончательно отстраняясь от нее.

– Итак, мы говорили о процессе горения.

– Это ты говорил о нем, – тихо заметила она. – А я в это время скучала.

Не обращая внимания на ее слова, он начал читать:

– Процесс горения обычно сопровождается выделением света и тепла, которые вызывают постепенное или мгновенное плавление материалов, вовлеченных...

Она вздыхала, ерзала в кресле, потом принялась теребить кружева, выглядывавшие из-под рукава платья. Пагода – так назвала эти рукава мадам Перель. В локтях узкие, затянутые лентой, они расходились внизу широким воланом.

Как многого она не помнит. Сколько незнакомых слов, которые нужно учить заново. Вот, например, это ее платье называется сакэ. Широкая юбка, берущая начало от лифа, натягивается на какую-то проволочную корзину, которая называется фижмами и закрепляется на талии, благодаря чему ее бедра кажутся безобразно широкими. А этот корсет, который у нее под платьем... Он поднимает и выпячивает ее груди так, что они едва не вываливаются из лифа.

Она не помнила, приходилось ли ей когда-нибудь надевать подобные вещи, но она точно знала, что ей в них неудобно. Особенно сейчас, когда немного кружится голова и трудно дышать – то пи от духоты, то ли... от мимолетной ласки Макса.

Он, похоже, никак не может понять одной вещи: она не только не помнит химию, но и не желает ее вспоминать. Ее не интересуют ни микроскопы, ни минеральные кислоты, – ничего из того, о чем он так долго распространяется. А что касается сегодняшней темы, то единственное, что она знает или помнит о горении, это...

Свое чувство.

Свет, тепло и быстрое плавление.

Да, пожалуй, определение верно передает его суть, подумала она, бросив робкий взгляд на Макса.

Сегодня он ничуть не походил на разбойника, уж скорее на ангела. Чисто выбритый, в сером сюртуке, он склонился над книгой, и солнце золотило его волосы. В ту первую их ночь пистоль придавала ему ореол таинственности и непредсказуемости, но сейчас, при дневном свете, в очках, он казался человеком культурным, образованным и вполне...

Нет, безобидным его не назовешь.

Твердый подбородок, острый взгляд и мускулы, угадывавшиеся под мягкой фланелью сюртука, не давали ей полностью расслабиться. Она снова поерзала в кресле, отодвигаясь от стола.

К сожалению, мадам Перель не смогла дать вразумительного ответа на вопрос о супружеских правах. Эта пожилая женщина, милая и пухлая, оказалась страшно застенчивой. Вопрос Мари привел ее в такое замешательство, что ее розовое личико стало пунцовым. Позабыв о том, что нужно говорить медленно и понятно, она принялась сновать по комнате, и слова вылетали из нее с той же скоростью, с какой работала ее метла. Она бормотала, что Мари должна с этим смириться и исполнять свои супружеские обязанности.

Единственное, что вынесла Мари из этого разговора, это то, что помимо супружеских прав, существуют супружеские обязанности. Только права – у мужа, а обязанности – у жены.

Но это повергло ее в еще большее недоумение. Кроме того, у нее сложилось впечатление, что она не должна была испытывать того жаркого трепета, какой испытала во время поцелуя. Что подобная реакция с ее стороны не очень прилична. Мадам Перель придерживалась мнения, что настоящая дама остается таковой даже в будуаре.

Но Мари ничуть не стыдилась того, что испытала. Она пыталась вызвать в себе стыд, но не смогла. Видимо, она не настоящая дама, раз ей хочется, чтобы Макс снова поцеловал ее.

При одном воспоминании о его поцелуе ее охватила дрожь. Но за минувшие два дня он ни словом не обмолвился о том, что произошло в ту ночь в ее будуаре, так что и она не заговаривала об этом. Если верить мадам Перель, жена обязана следовать во всем желаниям мужа.

Да, с точки зрения жены, брак не самая справедливая вещь на свете.

– Макс, ты любишь меня?

Он умолк на полуслове.

– Дорогая, почему ты спрашиваешь? Разумеется, я люблю тебя.

Она подняла глаза. Его лицо выражало огорчение, даже боль, но взгляд оставался бесстрастным. Серебристая глубина его глаз по-прежнему казалась недосягаемой и холодной. И очки усиливали это впечатление; они как будто играли с чувствами так же, как зеркало преломляет свет.

– Я спрашиваю, потому что... не чувствую этого. И не помню, каким должно быть это чувство. Мне кажется, я вспоминаю свои чувства к тебе, но не могу вспомнить, чтобы кто-то любил меня.

– Ты вспомнишь. Обязательно вспомнишь. Именно для этого мы так усердно трудимся.

– Но этот усердный труд не приносит результатов. Меня не интересует наука, я хочу вспомнить другие, более важные вещи. – Она опустила глаза и снова затеребила кружевной край рукава. – Своих родных. Я хочу знать, откуда я родом. Хочу помнить свое детство. Узнать, как мы с тобой познакомились. И почему, – она испытующе посмотрела на него, – почему ты женился на мне. Мне нужна память о нашей прежней жизни. Я умоляю тебя, давай выйдем из дома, погуляем, поговорим обо всем этом. Вдруг я увижу что-то, что напомнило бы мне о прошлом.

– Мари, – медленно, с укоризной заговорил он. – Нас разыскивают. Стоит нам показаться на улице, и нас тут же схватят.

– Но может, мы могли бы погулять в парке? Мадам Перель говорит, что тут неподалеку есть чудесный парк...

– Угу. А в нем полно чудесных людей, которым ничего не стоит сообщить о нас властям.

– Ну хорошо, давай тогда погуляем во дворе.

– Нет.

– Макс, я не понимаю, что может случиться, если мы ненадолго.

– Мари, ты сегодня невозможна.

Этот тон был ей решительно не по душе. Уж лучше бы он просто приказал ей замолчать, чем разговаривать с ней так...

Она не могла вспомнить слова, и это усугубляло ее страдания. Путаница в голове быстро перерастала в головную боль.

– Я невозможна потому, что невозможен ты, – заявила она.

– Ты ведешь себя как ребенок.

– Это лучше, чем умирать от скуки.

– Но наука никогда не вызывала у тебя скуку. Наоборот, она будоражила, она захватывала тебя.

– Ну если это будоражило меня, тогда я, право, не знаю, хочу ли я вспоминать прежнюю Мари. Кажется, она мне не нравится.

Он отложил книгу и снял очки.

– Прежняя, новая, нравится, не нравится... Как ты не поймешь, ведь дело не в этом.

– А в чем?

– Вопрос в том, кто ты есть. – Да? И кто же я, Макс?

– Ты моя жена, – медленно, с расстановкой, заговорил он. Его терпение явно иссякало. – Ты все та же Мари Николь ле Бон. Ты много помогала мне в моих экспериментах…

– Знаю-знаю. И про Домино и про замок в Турени. Я обожала белые розы. Но больше всего на свете я, видимо, любила посидеть в солнечный денек в душной комнате над запылившейся книжкой. Все это я знаю. Но, Макс, должна тебя огорчить, ничего этого я не помню. Я не чувствую этого. Мне мало знать, кто я. Я хочу ощущать себя такой. Это не одно и то же.

Нахмурившись, он склонился над стопкой книг, стоявшей на полу у его ног.

– Мари, ты мелешь чепуху. От фактов не уйдешь. Если они вызывают у тебя недоумение и ты желаешь постигнуть их, то делать это нужно при помощи разума.

Немного помолчав, она спросила:

– То есть, ты утверждаешь, что чувства это чепуха?

– Я этого не говорил. Я хочу сказать, что эмоции зачастую мешают делу. И поэтому нужно уметь управлять ими.

– А... как можно управлять ими?

– Не давать им воли, держать под контролем, руководствоваться здравым смыслом и знаниями. Думать прежде всего о деле. Нужно слушаться голоса разума, а не идти на поводу у чувств.

– Понятно, – тихо проговорила она. – Но мне кажется, что это относится скорее к мужчинам. А женщине? Как быть женщине?

Он продолжал копаться в книгах.

– К сожалению, женщины, которые следовали бы этим принципам, встречаются не так часто. Женщины, как правило, слишком эмоциональны. – Он бросил на нее быстрый взгляд. – Но ты к ним не относишься. Поверь, Мари, ты никогда не позволяла чувствам вставать на пути к намеченной цели.

Она долго молча смотрела на него.

– Нет, мне определенно не по душе прежняя Мари, – наконец сказала она.

Раздраженно взглянув на нее, Макс вытащил какую-то книгу и, открыв ее, водрузил на нос очки.

– Ладно, мы отвлеклись. Есть темы поинтереснее и поважнее. Поговорим например о дефлогастикации.

Ее голова раскалывалась, спорить с ним она больше не могла. Вопрос исчерпан, поняла она. Она придвинулась к столу, подперла голову рукой и вытаращила глаза, изображая живейший интерес.

Этот исполненный сарказма жест заставил его губы сжаться, но не помешал ему начать бороздить новую колею.

– При горении вещества выделяют газ, называемый флогистоном, – начал он. – Немецкий химик Георг Эрнст Шталь первым выдвинул теорию, объясняющую...

Ее взгляд соскользнул с его плеча и остановился на окне. Окно выходило во внутренний дворик, залитый солнцем и окруженный аккуратными рядами фруктовых деревьев. На карниз села птаха. Мари невольно, почти автоматически, отметила ее расцветку, оперение, быстрый поскакивающий способ передвижения по карнизу. Голос Макса звучал где-то далеко, она почти не слышала его.

Эта манера целиком погружаться во что-то, забывая о действительности, казалась ей довольно странной и даже вызывала у нее легкое беспокойство. Она обнаружила ее у себя в первое же утро, когда, проснувшись, села перед туалетным столиком и начала изучать его содержимое. Стоило ей сосредоточиться на каком-нибудь предмете, начать исследовать его, как все остальное для нее уже не существовало. Не зная, как объяснить подобную странность, она предположила, что научилась этому, помогая Максу в его экспериментах.

Птица вспорхнула и улетела. Она перевела взгляд на старый раскидистый платан. Нет, совсем даже неплохо, что она умеет отключаться от действительности, восприятие при этом становится таким обостренно-ясным.

Хотя сейчас отключиться ей не удалось. Мысли настойчиво возвращались к тому, о ком она старалась не думать. К Максу.

Господи, до чего же он раздражает ее! Если он и вправду заботится о ней, то почему его тон столь холоден, столь..

Снисходителен. Да-да, именно. Снисходителен.

Она вспомнила слово, но легче ей не стало. В ней вскипало негодование. Он решает за нее, даже не поинтересовавшись ее мнением.

Хотя... в нем есть качества, которые ей симпатичны. Он, конечно, упрям, но в нем есть доброта и нежность. Она вспомнила о розе, которую он положил ей на подушку.

И он, похоже, очень образованный человек. Наверное, он блестящий ученый. За эти два дня он прочел ей множество лекций. Он не только разбирается в разных умных вещах, но и читает о них на иностранных языках. Видно, занятия наукой действительно доставляют ему удовольствие.

Он надеялся, что она разделит его восторг, и теперь огорчен ее равнодушием.

Ей вдруг подумалось, что ведь она на самом деле совсем не против того, чтобы заниматься с ним химией. Она даже находит определенный резон в этих занятиях, пусть даже не для себя, а в угоду Максу. Странно, но ей очень хочется порадовать Макса.

Но до чего же обидно и несправедливо получается его мимолетное прикосновение вызывает в ней столько чувств, а он остается...

Холодным и рассудительным.

Нужно думать о деле Ему это хорошо удается. Наверное, он все свои сознательные годы провел в работе. Любопытно было бы узнать о его жизни. Его прошлое интересует ее не меньше, чем ее.

Но рассчитывать, что он захочет рассказать о нем, не приходится. По крайней мере сейчас. Он так увлечен своей химией, что вряд ли найдет время на такие глупости, как чувства.

Он никогда не найдет его.

Спасибо столу.

Макс прежде не испытывал благодарности к предметам обстановки, но сейчас он был искренне благодарен прекрасному лакированному ореховому столу, который не позволил Мари заметить, что его хваленый здравый смысл позорно капитулирует перед зовом плоти.

Господи помилуй, ведь он только прикоснулся к ее руке. Одно прикосновение. Всего лишь жест ободрения. Только несколько мгновений ощущал он ее нежную кожу, и уже весь горит. Почему его плоть так легко откликается на эту женщину?

Кровь пульсировала в висках, в горле пересохло, и весь он дрожал как в лихорадке. Чем больше он старался контролировать себя, старался думать, а не чувствовать, тем сильнее разгорался в нем огонь желания.

А она еще предлагает прогуляться. Упаси Бог Даже если по улицам не рыскали бы французские агенты, они все равно остались бы здесь, в кабинете. По разные стороны этого славного стола.

Невероятным усилием воли он заставил себя смотреть в книгу, и продолжал читать – громко, медленно, предложение за предложением, едва понимая их смысл... и отчаянно призывая на помощь здравый смысл и интеллект, чтобы ослабить узел желания, стянувший его нутро.

Он должен обращаться к ее уму и памяти, черт побери а он вдруг возжелал ее тела. Пора сосредоточиться на своей миссии. Нужно как-то выковырнуть из нее формулу. Эта крупица ее знаний может спасти от гибели тысячи англичан.

Подумайте о короле и стране, дружище.

Стараясь отвлечься от грубой физиологии, он спросил себя, чего же им удалось достичь за эти два дня Мари не обнаруживала не то что склонности, а даже малейшего интереса к химии, но основания для надежды у него есть. И не только потому, что она вспомнила, что читала на английском и немецком.

Вчера, изнывая от скуки, она принялась выводить на листе бумаги, что лежал перед ней, какие-то каракули Он уже чуть было не попросил ее перестать чиркать пером, как вдруг увидел, что это за каракули. Это были химические сим волы.

Сама она явно не понимала, что обозначают эти буквы но просидела целый час, рассеянно и лениво заполняя лист обрывками формул.

К великому его разочарованию, все они оказались бесполезны, так как представляли собою всего-навсего разрозненые фрагменты самых элементарных формул. Он предложил ей почиркать и сегодня, но она не пожелала, а он не стал принуждать ее. Она по-прежнему держалась чуточку настороженно, так что ему следовало с большей убедительностью исполнять роль любящего супруга.

Но сам по себе факт, что эти знаки существуют в ее подсознании, был вдохновляющим. Он неопровержимо доказывал, что несчастье не лишило ее окончательно всех знаний и умений, они просто заперты в неведомых закоулках ее мозга. И формула смертоносного соединения тоже там.

Нужно просто извлечь ее оттуда.

От него требуется лишь одно: стимулировать в ней память ученого. Делать это нужно осторожно, но постоянно, пока не будет найден ключ и ее тайна не станет его.

Однако подобная стимуляция, похоже, воздействует не столько на ее память, сколько на его плоть.

Не осмеливаясь даже взглянуть на нее, он перевернул страницу и продолжал читать. Прошло каких-то два дня, а его пленница преобразилась до неузнаваемости. Тогда, ночью в гостинице, она показалась ему жалким оборвышем. Но женщина, которая сидела перед ним сейчас – одетая, причесанная, благоухающая, напудренная и изнеженная, – была совсем не похожа на ту Мари.

И она была невыразимо привлекательна.

Он пытался приписать эти изменения умелым рукам мадам Перель, но что-то подсказывало ему, что причина тому не только и не столько духи и отутюженные оборки на платье.

Никакие ухищрения не могут заставить солнце вспыхнуть рыжими искрами на этих чудных каштановых волосах. Блестящие завитки вокруг ее шеи дразнили и манили его ладонь, он едва удерживался от того, чтобы не потрогать их. Он вспомнил, какое было у нее тогда лицо – с почерневшими порами, размазанными слезами, жалкое и некрасивое. Оно и сейчас не было красивым, но его неправильные черты, гармонично сочетающие твердость и хрупкость, были чарующе-выразительными.

Ее кожа, которую не смогли испортить даже голод и страдания, которых она натерпелась в лечебнице, была нежной и свежей, она излучала сияние. А губы... О, эти губы! Никакой художник не смог бы передать этот неповторимый оттенок розового персика, плавный изгиб верхней губы и щедрую полноту нижней.

Он помнит, как накрыл эти губы своими, как сладко приоткрылись они..

Ее юбка зашуршала, когда она, в который уже раз, заерзала в кресле. Этот шелест, вызывая каждый раз мучительное напряжение в его паху, превратился в сущую пытку Господи, ну почему она так ерзает и вздыхает? Он понимал, что от скуки, но эти звуки ассоциировались у него с совершенно другими вещами.

Ее платье приводило его еще в большее смущение. Для созерцания верхней части особого воображения не требовалось, зато то, что было ниже талии, представляло собой просторное поле для его деятельности. Черт бы побрал эту французскую моду! Такое впечатление, что здешние портные сговорились с юными парижанками свести с ума и истребить всех мужчин этого города. Почему французские мужчины терпят такие издевательства?

Владелец лавки назвал этот цвет цветом cannelte. Корица Макс уже отчаянно жалел, что выбрал это платье. И не только потому, что оно оставляло открытыми прелести Мари и удивительно шло к ее волосам, но и потому, что одно это слово – корица – вызвало в нем целый ворох воспоминаний, главным из которых был сладковатый, пряный запах, который он узнал в борделях. Запах греха.

Грех... грех... грех.

Это слово стучало у него в голове, он почти слышал его. Шепот дьявола, сулившего ему блаженство.

Почему он не выбрал для нее что-нибудь поскромнее?

Потому что должен был убедить ее в том, что он ее любящий муж. Исключительно поэтому. А еще потому, что не ожидал, что Мари Николь ле Бон так хороша собой.

Хороша?

Да, черт возьми, хороша. Так хороша, что у него захватывает дух. Она волнует, возбуждает. Ни одна из женщин не приводила его в такое состояние.

Он спрашивал себя, догадывается ли она, сколь сильно он желает ее. Каких трудов ему стоит удержаться от того, чтобы не вырвать ее из кресла и не использовать этот стол для нужд, диктуемых отнюдь не логикой и не здравым смыслом. О том, какие мысли лезут ему в голову при виде ее груди, которую так легко можно высвободить из этих кружевных оборок. Как хочется ему взять в ладони ее обнаженные груди, ощутить их мягкую полноту, почувствовать, как твердеют под пальцами соски...

У него запотели очки.

Он замолчал, снял очки, откашлялся, вынул из кармана платок и как можно более непринужденно протер стекла.

– М-м-м... Ну что ж, думаю, с этим вопросом мы разобрались. Пойдем дальше. – Снова надев очки, он сделал глубокий вдох и отодвинул книгу. – Давай-ка поговорим об опытах Мариотти, – бодро предложил он. – Чудный парень – и всегда такой неожиданный. Мари, ты слушаешь?

Она отрешенно смотрела в окно.

– Турнифор был ботаником. Это Мариотти экспериментировал со сжатыми газами, – ровным голосом проговорила она.

Макс задохнулся от изумления.

– Что? Что ты сказала?

Она ошеломленно посмотрела на него:

– Извини. Прости, Макс. Я... не слушала тебя. Ты что-то сказал?

– Я упомянул Мариотти, и ты сказала: Турнифор был ботаником. Это Мариотти экспериментировал со сжатыми газами К чему ты это сказала? Откуда ты знаешь об этом?

Она удивленно приподняла бровь.

– Я так сказала?

– Да. Только что. Послушай, Мари. – Ему хотелось броситься к ней и хорошенько тряхнуть ее, но он сдержал себя. – К тебе возвращается память.

– Но я... – Пытаясь сосредоточиться, она закрыла глаза. – Нет, я не помню, чтобы я говорила такое. Не знаю, откуда это взялось.

– Но ты сказала! Только что. Я ведь ни словом не обмолвился ни о Турнифоре, ни о ботанике. А ты вдруг вспомнила его. Ну, давай же, Мари, вспоминай. Что еще ты знаешь о Мариотти?

– Я... не знаю. Я ничего не могу вспомнить. Она терла ладонью лоб.

– Мари! Это очень важно! Попытайся. Попытайся вспомнить!

– Я не могу! – почти прокричала она, с силой потирая виски. – Макс, это ужасно. Я ненавижу это чувство, когда в голове крутятся обрывки каких-то знаний, ощущений. Они вдруг всплывают откуда-то, я пытаюсь ухватиться за них, но они ускользают. Как будто кто-то зажигает свечу, и я иду на ее свет, а она вдруг гаснет. И я снова оказываюсь в темноте. Это все равно что пытаться поймать тень. Я не могу.

Сморщившись словно от боли, она сжала зубы и с шумом втянула в себя воздух.

Он вскочил и, уже не отдавая себе отчета в своих действиях, обошел стол.

– Что с тобой?

– Голова болит. – Ее голос задрожал. Она снова терла лоб, как будто пыталась унять боль. – Она раскалывается, и такое ощущение, будто я оказалась в черной пустоте, и если не найду выхода из нее, то боль никогда не стихнет.

– Мари, все будет хорошо, это пройдет. – Он стоял у ее кресла и сжимал кулаки, сопротивляясь желанию погладить ее по плечу. – Расслабься. Мы слишком много работали. Ты просто устала.

– Это не усталость! – Она открыла глаза и сердито посмотрела на него. – Ты не понимаешь, Макс! Это потерянность. Я не могу найти себя. Я не помню, что значит быть самой собой. Не помню, что значит жить! У меня ничего не осталось. Такое ощущение, что на самом деле я умерла, и это не я, а кто-то другой сидит сейчас здесь. Уж лучше бы я и вправду...

– Нет! – выкрикнул Макс. Вцепившись в подлокотники кресла, он навис над ней, заглядывая ей в лицо. – Не говори так. Нельзя сдаваться, Мари. Как бы плохо тебе ни было, но об этом думать не смей!

И тут же, испугавшись своей страстной тирады, разжал руки и выпрямился.

На обивке подлокотников остались отметины от его пальцев. Мари молча и удивленно смотрела на него.

Он отвернулся.

– Почему ты не сказала мне, что у тебя разболелась голова? – строго спросил он.

– Она все время болит, – ответила она. Ее голос прозвучал тихо и устало.

Он вернулся на место, злясь на себя, что поддался минутному порыву и подошел к ней так близко.

– Ты никогда не говорила мне. Эти головные боли, вероятно, стали мучить тебя после аварии.

– Да. Доктор... в лечебнице... сказал, что это обычное явление при повреждениях головы. Сказал, что когда-нибудь они должны пройти.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не позволял себе думать о ее боли.

– Ладно, на сегодня, я думаю, хватит. Мы неплохо поработали. Сейчас пора обедать. Пойди, попроси у мадам Перель какое-нибудь лекарство. А после тебе лучше вздремнуть.

Она облегченно вздохнула.

– Мы больше не будем сегодня работать?

– Не будем. Отдохни немного.

Она вскочила и ринулась к двери, словно опасаясь, что он передумает. Ее резкие, порывистые движения вовсе не отличались грациозностью и привели бы в ужас любого гувернера – как француза, так и англичанина. Она хлопнула дверью, но секундой позже приоткрыла ее и, просунув голову, проговорила скороговоркой:

– Спасибо, Макс. Ты очень добрый муж.

Он слышал, как прошуршало по коридору шелковое платье цвета корицы.

Прошуршало и стихло, оставив его растерянным, сконфуженным, очарованным.

Нет, все-таки в ней удивительным образом сочетаются качества, казалось бы, несовместимые друг с другом. Сегодня впервые он увидел, как холодно блеснули ее наивные и беззащитные глаза. Как отточенное стальное лезвие. Да, она чувствует себя потерянной, одинокой, но она не раздавлена Она стремится утвердить себя, она спорит с ним. Смелость и независимость в женщине вызывают у него восхищение. Хотя сейчас это совсем некстати.

Впрочем, этого можно было ожидать, размышлял он, убирая со стола книги и журналы. Если женщина занимается наукой, то ей волей-неволей приходится быть независимой. Все смотрят на нее как на белую ворону. Занятия химией не самый подходящий способ времяпрепровождения для молодой особы.

Ее нетерпение и скука тоже вполне объяснимы: пытливый ум не выносит безделья.

Уж это он знает по себе.

Его все больше и больше занимал вопрос, почему Мари посвятила себя химии. А еще он спрашивал себя, что в этой женщине сохранилось от прежней, настоящей Мари и что она потеряет, когда к ней вернется память.

Он не позволил себе размышлять над этим. Какое это имеет значение? Ему нужно получить от нее сведения, и больше ничего. И не стоит забывать о том, кто она. Враг. Бессердечная торговка, выставившая на продажу свои знания.

Может быть она и не несет прямой ответственности за гибель судна Джулиана, но это она дала им в руки оружие. Она знала, что делает, и сделала это ради денег.

Поставив последнюю книгу на полку, он закрыл стеклянные дверцы шкафа и посмотрел на свое отражение. Ты должен делать свое дело, д'Авенант. Хватит размышлять, надо действовать.

Он снял очки и сунул их в карман жилета. Через четырнадцать дней у бретонского берега их будет ждать корабль. Нет, уже не четырнадцать. Двенадцать. Через двенадцать дней и...

Без всяких и, оборвал он себя. В его распоряжении всего двенадцать дней.

Врач, натаскивавший его перед отъездом из Лондона, придерживался мнения, что амнезия Мари вызвана не только травмой мозга, но и причинами эмоционального характера: ей было бы тяжко осознать, что ее сестра погибла, и поэтому она невольно, сама того не желая, забыла об этом. Как и все остальное, что вызвало несчастье.

Она потеряла сестру... и даже не знает об этом.

Макс почувствовал, как в нем снова шевельнулась жалость.

Она сама виновата. И ее сестра одна из многих, чья гибель на ее совести. Неудивительно, что ей удобнее просто забыть о своем проклятом изобретении.

Но он заставит ее вспомнить.

Как бы ей это ни было больно.

Вечером он испробует совершенно новый подход.

Глава 7

– Вам уже лучше, мадам ле Бон?

Тихий голос и мягкое прикосновение разбудили Мари, она открыла глаза. В комнате было темно. Мадам Перель – она просила называть ее Нанеттой – склонилась над ней со свечой и участливым выражением прозрачно-голубых глаз.

Шторы были опущены, у ее кровати на столике лежали салфетки для горячих и холодных компрессов, и Нанетта сейчас попеременно прикладывала их ко лбу Мари. Результат оказался чудесным. Мари оценила его, когда последняя салфетка была отброшена в сторону и она потрогала виски. Удивительно, но боль прошла.

– Да, – ответила она запоздало. – Да, я чувствую себя хорошо. Спасибо, Нанетта.

– Месье ле Бон желал бы видеть вас к ужину, если вам полегчает.

Мари села на кровати. Ее шелковое платье помялось.

– Нанетта, мне очень неловко, но вы говорите слишком быстро и я опять не понимаю вас.

– О мадам, простите меня! Я забыла. Я говорю, месье ле Бон желает, чтобы вы поужинали с ним.

Она произнесла это очень медленно, но было в ее голосе что-то, что не давало Мари в полной мере уяснить смысл сказанного. Может быть потому, что он был тихим и робким, как и ее повадки. Несмотря на дородность, при одном взгляде на Нанетту возникало впечатление, что достаточно дуновения ветерка, чтобы она исчезла.

– Поужинать? Вы сказали «поужинать»? – Мари посмотрела на зашторенное окно. – Неужели я так долго спала?

– Да, мадам. Сейчас почти восемь. – Нанетта зажгла лампу на столе и две на каминной полке, задула свою свечу – Месье велел не тревожить вас. Он сказал, чтобы вы отдыхали столько, сколько пожелаете. Ведь вы... как же он выразился? – Она потерла свой пухлый подбородок. – А! Вы выздоравливаете! Но он просил передать, что будет счастлив, если вы согласитесь составить ему компанию. Он ожидает внизу.

– Понятно, – улыбнулась Мари. На нее накатила теплая волна. Она была благодарна умелым рукам Нанетты, заботливому отношению Макса. Он позволил ей проспать целый День, и она готова сделать для него все, что угодно.

И как изящно он просит ее! Будет счастлив, если она согласится составить ему компанию. Это совсем не похоже на приказ.

Если уж на то пошло, ей просто не терпится снова увидеть его, она с радостью проведет с ним вечер. Странно, но чем более нудными кажутся ей его ученые рассуждения, тем более... волнующим находит она его общество.

Быть может, это первый признак того, что к ней возвращается память? Если несколько часов, проведенные с мужем, доставляют ей такое удовольствие, значит, она начинает вспоминать главное. Свои чувства. Остальное она наверстает позже.

Охваченная надеждой – впервые за все это время, – она просияла и легко соскочила с кровати.

– Пожалуйста, передайте месье, что я поужинаю с ним.

– Хорошо, мадам, – прошелестела в ответ Нанетта. – Но позвольте я помогу вам одеться.

– Одеться? Да ведь я одета.

Нанетта показала на платье, висевшее на спинке кровати. Мари прежде не видела его в своем гардеробе.

– Месье пожелал, чтобы вы надели это платье, – пояснила женщина.

Мари озадаченно глядела на платье. Довольно простое, сшитое из голубого полотна, с длинными рукавами и без выреза, оно закроет все тело. Мари недоумевала, зачем, когда ее шкаф полон прекрасных нарядов, понадобилось присылать ей еще один?

Наверное, Нанетта была права, утверждая, что мужьям хочется, чтобы их жены всегда были скромны и серьезны.

Но если так, почему Макс ни разу не сказал ни слова против тех платьев, которые она надевала эти два дня? Она-то считала, что именно такие платья носила она два года своего замужества.

Мари вздохнула. Нанетту об этом спрашивать бесполезно, она, похоже, не склонна задумываться о причудах мужчин.

– Хорошо, Нанетта.

Мари повернулась спиной, предоставив женщине расшнуровать ей платье.

– Мадам, и вот еще что. Месье спрашивает, может быть, вы пожелаете сегодня вечером походить босиком?

– Босиком? – Мари решила, что ослышалась. – Вы сказали «босиком»?

– Да, мадам.

Нанетту, видимо, ничуть не удивляло это предложение. Может быть, это какая-то традиция, которую Мари позабыла и с которой пока не сталкивалась? Ведь забыла же она, что на ложку с горячим супом следует сначала подуть. Может, так и положено являться к ужину?

Господи, как это утомительно! Приходится постигать самые обыденные вещи, и она чувствует себя при этом то круглой идиоткой, то несмышленым ребенком.

– Понятно, – произнесла наконец Мари. Но она ничегошеньки не понимала.

Что он опять задумал?

Спускаясь следом за Нанеттой по лестнице, Мари уже радовалась, что освободилась от неудобных туфель и от фижм, которые два дня носила под юбкой. Платье не только закрывало ее от шеи до пят, но, самое главное, его юбка была достаточно узкой, и как Нанетта ни пыталась втиснуть под нее это хитрое изобретение человеческого разума, у нее ничего не вышло.

Невзрачная голубая ткань на ощупь оказалось такой приятной, что Мари тут же подумала, чтобы обойтись сегодня без корсета, но едва она заикнулась об этом, как Нанетта пришла в ужас. Бедняжка, казалось, вот-вот лишится чувств, и Мари уступила.

Шерстяной коврик у подножия лестницы приятно щекотал голые ступни, мраморный пол был прохладным и гладким. Но, шагая по коридору к столовой, Мари почувствовала легкое беспокойство. Она видела, что в столовой темно. Люстра не была зажжена. Да и Макса нигде не было видно.

– Не понимаю, – проговорила она, остановившись в дверях столовой. – Вы же говорили, что муж ждет меня.

– Следуйте за мной, мадам, – важно ответила Нанетта, выходя в холл.

Мари послушно проследовала за своей упитанной проводницей в коридор, который вел в заднюю часть дома.

– Мы будем ужинать на кухне?

– Месье сам все объяснит вам, мадам. Что объяснит? Мари терялась в догадках.

Ответ она нашла довольно скоро. Нанетта, миновав коридор, вместо того чтобы повернуть вправо, на кухню, взялась за ручку двери, выходившей на задний двор.

У Мари замерло сердце. Она помнила, как неумолим был Макс, когда она упрашивала его пойти погулять.

Но тут в темноте внутреннего дворика она увидела его.

Он сидел под одним из тех чудесных фруктовых деревьев, что окаймляли двор, на расстеленном на траве одеяле, на котором были разложены яства. Она вышла во двор, и теплая, почти летняя ночь окутала ее благоуханием цветущих деревьев. Стол, если можно так выразиться, был сервирован на двоих. Дрожащее пламя свечей отражалось в фарфоровых тарелках, хрустальной вазе, в которой стояли пять белых роз. Рядом с Максом она увидела месье Переля с бутылкой вина в руках.

Блаженная истома разлилась по ее телу.

Макс, улыбаясь, поднялся и направился к ней.

Счастливая, она бросила взгляд на Нанетту, и та смущенно улыбнулась в ответ.

– Мадам, надеюсь, вы простите меня за таинственность. Ваш супруг очень хотел устроить вам сюрприз. Они такие романтичные, нынешние молодые мужчины. Вы, должно быть, поженились недавно?

– Мы женаты два года.

– Но по-прежнему чувствуем себя молодоженами, – подхватил Макс, не сводя глаз с Мари. – Как ты себя чувствуешь, дорогая?

– Чудесно. – Опершись на его руку, она сошла со ступеней на вымощенную камнем дорожку. Макс был одет в те же темно-серые бриджи и жилет, но без сюртука, а рукава его рубахи были высоко закатаны. – Макс, как тебе пришло в голову устроить ужин на воздухе? Идея просто великолепная.

– Я хотел загладить свою вину. Я был слишком суров с тобой, столько времени продержав тебя в духоте. Я подумал, раз уж мы не можем выходить в город, то почему бы нам не посидеть во дворе? – Он кивнул на одеяло, заставленное яствами. – У англичан это называется «пикник». Забавный обычай, правда? Английская знать любит такие развлечения.

– Очень милый обычай.

Она просияла в ответ на его сдержанную улыбку. Его внимательность вызвала в ее душе смущенный трепет. Впрочем, не только внимательность, но еще и улыбка, делавшая его невыразимо привлекательным.

– В таком случае, мадам, не согласитесь ли вы присоединиться ко мне? – спросил он, церемонно поклонившись и подставив локоть.

Бросив прощальный взгляд на Нанетту, Мари подошла к «пикнику» и, улыбаясь, опустилась на подушку, предложенную ей месье Перелем. Оглядев блюда со всевозможными кушаньями, она подумала, что с таким количеством еды им никогда не управиться. Запеченные цыплята, нарезанная ломтиками жареная говядина, разнообразные сыры, полная корзина хрустящих хлебцев, тушеные фасоль и спаржа, форель залитая судя по запаху чесночным соусом, торт с шоколадной глазурью, целый поднос пирожных и даже... Она потянулась к серебряному кувшину, стоявшему напротив нее, и приоткрыв крышечку, понюхала. Шоколад. Ее любимый шоколад.

У нее перехватило дыхание. Она подняла глаза на Макса, который с улыбкой следил за ней. Как же он добр, как внимателен, а она всего несколько часов назад осуждала его за бесчувственность.

Она чувствовала себя виноватой.

– Перель, налейте даме вино, – сказал Макс, расслабленно откинувшись назад и прислонясь спиной к стволу дерева.

Дворецкий взял хрустальный бокал, стоявший у ее тарелки, и наполнил его вином.

– Что-нибудь еще, месье? – спросил он, протягивая ей вино. Он закупорил бутылку и поставил ее в маленькое серебряное ведерко.

– Нет, спасибо, – сказал Макс, не отрывая глаз от Мари. – Больше вы нам не понадобитесь. Приятного вечера вам и вашей жене.

– Спасибо, месье. До свидания. Всего доброго, мадам. Он учтиво поклонился и направился к дому.

Мари едва смогла сдержать смех.

– Они с Нанеттой, наверное, считают нас чудаками.

– Мы и есть чудаки. Пара чудаков. – Макс поднял свой бокал и чокнулся с ней. – Салют. Пью за тебя, дорогая.

– А я за тебя. Макс, ты так внимателен. Ты не забыл даже про шоколад.

Он молча потягивал вино, а потом сказал:

– А... ты помнишь, что любила шоколад? Она пожала плечами.

– Я понимаю, это покажется странным, но я отлично помню, какую еду я любила. Я не помню, где или когда я ела то или иное блюдо, но помню вкус каждого. – Она вновь оглядела «стол». – Я думаю, что самые сильные ощущения или чувства сохраняются в памяти навсегда.

– Может быть... Да, наверное, ты права, – задумчиво проговорил он, а потом тихо, почти неслышно, добавил: – Я тоже больше всего на свете люблю шоколад.

– Так это с тобой я пила шоколад? – воскликнула она. – Перед камином? Я помню дымящуюся чашку с шоколадом и огонь в камине.

Секунду он молчал, как будто вдруг растерявшись.

– Да. Да, со мной.

– Макс, я помню! Помню, как мы сидели у камина!

– Мари, нам придется говорить потише. – Он грустно улыбнулся и зашептал: – А не то мы поднимем на ноги всех соседей. Не забывай – мы скрываемся.

Мари понизила голос:

– Конечно. Я как-то не подумала.

– Хотя сегодня они, похоже, тоже развлекаются. – Держа в руке бокал, он показал на выстроившиеся вдоль улицы особняки. Почти все окна были темными, лишь в двух-трех дрожали огоньки свечей. – Скорее всего, на балу в Пале-Рояле или в салонах на Елисейских полях. Раньше полу ночи они не вернутся.

Мари кивнула. Ее взгляд скользнул по темным особнякам и вновь остановился на профиле Макса. Совсем недавно она мечтала о прогулке по Парижу, но сейчас ей казалось, что на свете не может быть ничего лучше, чем этот уютный дворик.

Они сидели в золотистом круге света, а вокруг была темнота. Свечи, тепло, исходившее от них, и тихий разговор создавали иллюзию, что в этом мире есть только он да она. Она молчала. Он посмотрел на нее, их глаза встретились.

Сейчас, когда он был без очков и сюртука, и ночная мгла обнимала его плечи, в нем снова появилось что-то от разбойника. Застегнутый на все пуговицы жилет стягивал крепкие мышцы его груди и усиливал это впечатление. Всем своим видом – небрежно прислонившийся спиной к дереву, согнувший ногу в колене и с бокалом, уверенно разместившимся в широкой ладони – он как будто воплощал расслабленную мужскую мощь.

Холодок дрожи пробежал по ее телу. Но это не было страхом. Она уже не боялась, она доверяла ему. Но вместе с доверием пришло что-то иное, и оно давало знать о себе всякий раз, когда она оказывалась рядом с ним. И особенно сильно сейчас, когда они здесь совсем одни, под черным бархатом неба, среди пряных ароматов теплой ночи, в сиянии серебряного света звезд.

И почувствовав его, вдруг подумала, что, быть может, и он испытывает нечто похожее. Взгляд его был теплым и нежным, в нем не осталось и следа той холодной отчужденности, с которой он смотрел на нее эти два дня.

Это длилось всего мгновение. Он отвел глаза и оглядел стол.

– Раз уж мы не можем выбраться в город, то сюда принесли все самое лучшее, что есть в Париже. – Он обвел рукой, в которой был хрустальный бокал, выставленные яства. – Рокфор доставлен из Венсенского леса. Фрукты из садов Тюильри. А шоколад я, конечно же, заказал в кондитерской Прокопе. Лучшего шоколада я не знаю. Сегодня, Мари, я хочу предложить тебе совсем другую пищу. Вот, взгляни. – Он взял блюдо с ветчиной. – Ты улавливаешь, как отличается это от того, чем я пичкал тебя два дня? Или вот. – Он снял крышку с супницы. – Совсем другое дело. – Затем сорвал салфетку с корзины с хлебцами. – Не правда ли, это выглядит поаппетитнее?

– Да, это куда аппетитнее, чем твои ученые книжки, – засмеялась Мари.

Он усмехнулся и бросил ей салфетку.

– Точно. Хватит работать, Мари. Хватит терзать твою память. Давай просто посидим, отдохнем. – Он поднес бокал к губам и сделал глоток. – Вино из Турени, старого сбора. Я подумал, оно должно напомнить тебе о доме.

– Макс, – нежно выговорила она, глаза ее светились благодарностью. – Как тебе удалось устроить все это?

– Я отпустил Переля с Нанеттой не просто так. Они заслужили отдых. Почти все, что ты видишь здесь, доставили они. Кроме вина. Мне хотелось, чтобы у нас было именно это вино, и я искал его сам. Прекрасное вино. – Он сделал глоток и кивнул на ее бокал. – Попробуй.

Она пригубила.

– Макс, я очень благодарна, но тебе не стоило так рисковать просто для того, чтобы порадовать меня. Ведь это опасно.

Он пожал плечами.

– Я был осторожен.

– Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Эти слова вырвались из нее невольно.

Улыбка сбежала с его лица. Он пристально и молча смотрел на нее, а потом снова улыбнулся:

– Конечно, дорогая. Твое беспокойство понятно. Случись что со мной, ты останешься совсем одна.

Она секунду помолчала, обдумывая услышанное.

– Мне кажется, я беспокоюсь не об этом, – призналась она.

В его взгляде мелькнуло удивление – и что-то еще, но он снова отвел глаза. Откашлявшись, он сказал:

– Ну что ж, давай поужинаем? А то горячее остынет, а холодное согреется. – Взяв ее тарелку, он начал накладывать ей закуску. – Ты проголодалась?

– Ужасно. Голодна, как черт. Он усмехнулся.

– Ну, еды у нас достаточно, чтобы накормить целую дюжину чертей. Кстати, как тебе понравилось новое платье? – небрежно спросил он.

– М-м-м... очень милое. Спасибо. Он виновато посмотрел на нее:

– Я понимаю, оно не такое изысканное, но я боялся, что ты можешь озябнуть. Да и не хотелось, чтобы ты помяла свои шелка или испортила туфли.

Мари удивилась, как можно зябнуть в столь теплую погоду, но ее тронула его забота. Он не забывает даже о таких мелочах.

Макс подал ей тарелку и наполнил свою. Она намазала мягкий рокфор на хлебец.

– Макс, здесь очень много еды. Нам столько не съесть. Давай отдадим остатки бедным.

– Бедным? – удивленно приподняв бровь, переспросил он.

– Ну да. Знаешь... – Она застыла с поднесенным ко рту хлебцем. – Мне вдруг пришло в голову, что, наверное, есть люди, которые терпят нужду, и мы должны помогать им. Разве не так?

– Да, во Франции многие испытывают лишения. Летом это не так страшно, а вот зимой в деревнях умирают от голода.

Она откусила хлебец и задумчиво жевала его. Но воспоминание, едва вспыхнув, тут же потухло.

– Нет... не могу... Не могу вспомнить. – Она тряхнула головой. Бесполезно гоняться за тенью. От этого одни головные боли. – Ну, пусть летом и не так много голодных, но ведь они есть, и мы можем помочь им. У нас здесь столько всего.

– Я... прослежу, чтобы Перель не выбросил остатки. – Он смотрел на нее с каким-то странным удивленно-недоверчивым выражением. – Ты очень добра, Мари. Не забываешь о тех, кому повезло меньше, чем тебе.

– А раньше? Разве раньше я не думала о них?

– Нет... Ну, по крайней мере, я не припоминаю такого. Она нахмурилась:

– Чем больше ты рассказываешь мне о прежней Мари, тем меньше она нравится мне.

И снова его вид стал озадаченным.

– Наверное, это... происшествие дает тебе шанс... измениться.

– Да. – Ей понравилась эта мысль. Если она не может вспомнить себя прежнюю, свою прежнюю жизнь, значит можно начать все сначала.

Стать лучше.

Макс внимательно глядел на нее и молчал. Его пристальный, оценивающий взгляд смутил ее, она покраснела и отхлебнула вина.

– С вином ты не ошибся, Макс. Оно гораздо лучше тех, что нам подавали на ужин. Оно послаще.

– Да. Прекрасное вино. Я рад, что ты оценила. – Он снова откашлялся и отпил из бокала. – Я знал, что оно понравится тебе. Но у меня есть для тебя кое-что еще. – С этими словами он потянулся к корзинке и, сняв с нее салфетку, вытащил две маленькие коробочки, завернутые в голубую бумагу и перевязанные золотистыми лентами.

Поставив бокал с вином, она взяла протянутую ей коробочку.

– О Макс, какая прелесть! Я поставлю их на туалетный столик вместе с остальными. Они будут чудесно смотреться там.

Он рассмеялся:

– Нет, Мари, ты не поняла. Я дарю тебе не коробочки. Нужно развязать ленту и посмотреть, что внутри.

– А-а. – Она сконфуженно закусила губу.

– Извини, Мари. Мне не следовало смеяться, – тут же сказал он. – И ты права, коробочки действительно славные. Но содержимое их еще лучше. Разверни.

Пожалев про себя, что приходится разрушать такую красоту, Мари медленно развернула обертку. Внутри оказалась бархатная шкатулка. Она открыла ее и увидела золотое кольцо, в котором сверкали крошечные белые камушки.

– Да, – улыбнулась она. – Оно тоже очень милое. Он не засмеялся, но не сдержал усмешку.

– Я обещал купить тебе новое обручальное кольцо. – Убрав в сторону несколько блюд, он придвинулся к ней, вынул из шкатулки кольцо и надел его ей на левую руку. – Теперь ты знаешь, Мари, что ты не одна, – прошептал он. – Я всегда буду рядом. Не бойся меня. Не бойся ничего. Я с тобой, и я буду беречь тебя. Ты больше никогда не будешь чувствовать себя одинокой.

Слезы заблестели в ее глазах. Но не подарок тронул ее, а его слова: в них не было ничего особенного, но они заполнили и осветили ту черную пустоту, которая и притягивала, и страшила, и угнетала ее с того дня, когда, очнувшись, она попала в чужой и непонятный ей мир.

Он протянул ей вторую коробочку.

– А это... м-м-м... я даже не знаю, зачем я купил это. Она поморгала, прогоняя слезы, и не в силах ничего ответить, развернула второй сверток.

Она мгновенно узнала эту вещицу в искусно гравированной оправе из серебра. Круглое стеклышко на ручке, к которой была прикреплена длинная серебряная цепочка, похожее на зеркальце, только прозрачное. Она помнит это. Это...

– Лупа!

– Наверное, она задумана для чтения, но знаешь... я так живо представил тебя с ней, что не удержался и купил.

Но она уже не слышала его. Она завороженно смотрела в стеклышко, поднося его то к тарелке с ветчиной, то к хрустальной вазе, то к бокалу с вином. Предметы, увеличиваясь в размерах, становились выпуклыми, изменяли свои очертания, искажаясь до неузнаваемости.

– Удивительно! – прошептала она. – Макс, посмотри!

– Мари, ты сегодня говорила мне, что не помнишь, не ощущаешь себя. Так вот, Мари, я хочу, чтобы ты знала: я понимаю тебя. Понимаю и хочу помочь.

Она выпрямилась. На глаза снова навернулись слезы:

– Макс...

– Не надо. Не надо ничего говорить. И прошу тебя, не плачь. – Он протянул руку и провел ладонью по ее щеке, смахнув выкатившуюся из глаза слезу. – Я твой муж, Мари. Я люблю тебя, а за это не благодарят.

Чувства, теплые как воздух этой ночи, нахлынули на нее, но она не могла облечь их в слова. Он взял у нее лупу и перекинул ей через голову цепочку.

Она ощутила прохладу металла, почувствовала, как коснулись ее шеи его горячие пальцы – и вздрогнула.

Пальцы его замерли, всего на мгновение, словно он почувствовал ее дрожь. Его лицо, освещенное пламенем свечей и светом луны, было совсем рядом. Она видела его глаза. Они казались серебристыми и очень...

Теплыми. Никогда прежде она не замечала, чтобы его взгляд светился такой теплотой.

Стоит им чуть придвинуться друг к другу...

Он отодвинулся, и она не успела завершить эту мысль.

– Ну и хорош же я, нечего сказать. Ты только начала есть, а я отвлек тебя, – сказал он с улыбкой. Отбросив в сторону смятую оберточную бумагу, он протянул ей бокал. – Выпей, дорогая. Ты почти не дотронулась до вина.

Глава 8

Прошел час, а вино все еще не подействовало.

Макс полулежал, прислонясь к стволу дерева, лениво подливая в свой бокал густой темно-красный напиток. Он выжидал. Не надо торопить события. Он все предусмотрел – сейчас она очарована атмосферой лунной ночи, она всецело доверяет ему. Она пьет вино – уже целый бокал, – и даже предположить не может, какова же истинная цель этого столь романтического ужина. Еще немного терпения.

– Мари, не желаешь ли партию в вист? – небрежно спросил он.

Она раскованно лежала на одеяле лицом вверх, подложив под голову его свернутый жилет. Он был галантен – когда ей захотелось прилечь, он без колебаний скинул его и предложил даме.

– Не-а. – Она расслабленно зевнула. – Станет с меня и трех проигранных партий.

И рассмеялась.

Ее смех проникал ему в самую душу, заставлял трепетать сердце и доводил до исступления. Весь вечер он пытался не обращать на это внимания, сосредоточиться на вещах более практических.

К сожалению, одну серьезную ошибку сегодня он все-таки допустил. Платье. Он всерьез полагал, что скромное платье поможет ему не замечать ее прелестей.

Он выбрал самое простое, цвет его совсем не подходил ни к ее волосам, ни к глазам, и такого покроя, чтобы оно прикрывало ее с шеи до пят, из грубой безмолвной хлопчатобумажной материи.

Но ее лицо, ее фигура сделали этот наряд таким же очаровательным, как любой другой из ее гардероба.

И мало того, под этой юбкой экономный портной не предусмотрел фижм, поддерживающих ткань и иллюзию светских приличий. И грубая хлопчатка отлично подчеркивает естественную округлость ее бедер. Плавность их линий, их мягкость, о которой можно только догадываться, скрытые под бледно-голубой тканью, тревожат его воображение. Он не может отделаться от желания протянуть руку, погладить их...

– Знаешь, Макс, мне решительно не нравится это имя.

– Какое? – Он отогнал фривольные мысли. – Мое?

– Нет, не твое. – Она повернулась на бок и, разнеженно улыбаясь, смотрела на него. – Мне не нравится мое имя. Мари.

Сдерживая участившееся дыхание, он улыбнулся ей в ответ:

– Имя есть имя. Его не изменишь.

– Но это имя той, прежней Мари. Оно такое... простое. – Она зевнула. – И невыразительное.

– И скучное.

– Ну да. – Она сонно поморгала. – Я так рада, что ты понимаешь меня. Может быть, меня называли как-нибудь еще? Вот Нанетта называет своего мужа мой патиссончик. Она говорит, что это... прозвище.

– Вообще-то, патиссон это маленький кабачок. Но она зовет так мужа от избытка нежности.

– Хм. Я бы, пожалуй, не стала откликаться на какое-нибудь овощное прозвище. – Она задумалась, чуть нахмурившись и теребя в пальцах цепочку. – Хотя, например, Морковка звучит не так уж скверно. По крайней мере, более колоритно, чем Мари.

– Я могу называть тебя Спаржей, – с серьезной миной на лице сказал он. – Или Петрушкой.

Она посмотрела на него, и ее губы дрогнули в усмешке.

– А можно Зеленые бобы в чесночном соусе.

– Звучит не только колоритно, но и ароматно.

– Да. Как и Рокфор Он сдержал улыбку.

– Но не так ароматно, как Свиной паштет с сардинами.

– Можно короче. Просто Паштет.

– Или Сардина.

– А как тебе нравится Телячье бедрышко с трюфелями? Макс, не выдержав, тряхнул головой и рассмеялся. Мари тоже было захохотала, но тут же зажала рукой рот, словно вспомнив, что даме не подобает смеяться слишком откровенно.

– Ну, и какие еще прозвища ты придумаешь для меня? – спросила она, хихикая в ладонь.

Он на секунду задумался.

– Честно говоря. Мари, я оставил бы все как есть. В том числе и твое имя.

Ее продолжал разбирать смех, но неожиданно для себя она вдруг икнула.

– О Боже... Похоже, я выпила слишком много вина.

– Вот и хорошо. Крепче будешь спать, а утром и не вспомнишь об этих дурацких прозвищах.

Упоминание о вине вернуло его к действительности. Улыбка слетела с его лица.

Мари тем временем перевернулась на спину, направила лупу на круглый лик луны и, не обнаружив там ничего, вызывающего тревогу, удовлетворенно вздохнула.

– Мари, – медленно начал он. – Как ты себя чувствуешь? Сыта ли ты?

– Да. Больше в меня уже ничего не влезет, – утомленно ответила она и уронила на грудь руку, продолжавшую сжимать серебряную ручку стекла. – Почему-то ужасно хочется спать. Не понимаю почему... Я ведь проспала весь день.

– Ничего удивительного. Обильная еда и теплый вечер навевают сон.

– Угу, – согласилась она, принимая это объяснение с такой же готовностью, с какой часом раньше приняла из его рук бокал с вином.

Через секунду ее веки смежились.

Но он продолжал сидеть, не двигаясь, чтобы она немного отдохнула, а снотворное подействовало. Прежде чем начать допрос, он должен убедиться, что она целиком находится во власти наркотика.

Его взгляд задержался на хрустальном бокале, одиноко лежащем на покрывале. Рядом с вазой, в которой стояли белые розы, его мерцающие серебристые грани казались такими же холодными и бесчувственными, как лик луны в небесах.

Это оказалось совсем несложно.

Пистоли, ножи, взрывчатка – не единственное оружие, которым снабдили его Вульф и Флеминг. Наркотик не причинит ей вреда, он окажет только растормаживающее действие. Еще несколько минут – и он начнет спрашивать, и все ее мысли откроются ему.

Правда, этот препарат еще не применялся при полной потере памяти, и поэтому нужно действовать крайне осмотрительно, хотя Вульф с Флемингом и уверяли ею, что попробовать стоит. Они говорили, что потребуется час, прежде чем препарат начнет действовать, и заверили, что это эффективная противолживая сыворотка. Правда, эффективность ее зависит от сопротивляемости объекта. Опытным, сильным агентам удавалось устоять против нее.

А Мари не обладает ни опытом, ни силой. Она не сможет сопротивляться. Теперь, когда она доверяет ему, у нее даже не возникнет такой мысли. Его маленькая уловка сработала абсолютно точно.

Только одного он не может понять. Почему так гадко на душе? Почему он чувствует себя виноватым?

Опять двадцать пять.

Он смотрел на Мари и нервно перебирал пальцами хрупкую ножку бокала. Да нет же, черт побери, нет никаких причин для того, чтобы вновь и вновь испытывать это предательское чувство вины! Он выполняет именно то, ради чего его и прислали сюда. Он спасает Англию. Нужно радоваться, что пока все идет как по маслу и ему с такой легкостью удалось одурачить ее.

Он хорошо все продумал. Прежде чем вино вынесли с кухни во двор, он, наполнив свой бокал, разбавил в нем вино наполовину водой и соком, для того чтобы не захмелеть. После этого прямо в бутылку, в оставшееся вино, капнул несколько капель наркотика и добавил немного сахара, чтобы вино пришлось ей по вкусу. Два дня, завтракая, обедая и ужиная с ней, он изучал ее пристрастия и заметил, что она сладкоежка.

И только подготовившись такими образом, он вынес бутылку, вручил ее Перелю, а сам расположился под деревом. И стал ждать. Как паук, тщательно сплетавший свою паутину, выжидает по окончании трудов прилета какой-нибудь бестолковой бабочки.

Он живо представил себе Вульфа и Флеминга, они похвалили бы его, они сказали бы ему: Неплохо, старина.

А вот он почему-то не испытывает должного самодовольства от своей ловкости. Он старался вызвать его, он представлял, какими словами рассказал бы об этом, но перед глазами вновь и вновь возникала улыбка, которой улыбалась Мари в тот момент, когда дворецкий подавал ей бокал.

Блеск ее глаз, когда она принимала от него цветы, кольцо, увеличительное стекло. Ведь она думала, что это знаки любви и внимания. Он смог добиться своего: она поверила, что все эти хлопоты вызваны заботой о ней.

Господи, она даже принялась благодарить его!

От ее благодарности на душе у него стало скверно, как никогда. И он никак не мог избавиться от этого чувства гадливости по отношению к себе.

Она и сейчас улыбается, сонно и благостно, и нежный, трогательный изгиб губ делает ее невыразимо привлекательной.

Он запрокинул голову, оперся затылком о ствол дерева и заглянул в звездное небо. Ну отчего? Отчего он чувствует себя виноватым?

Впрочем, он знает причину. Причина заключается в том, что он был застигнут врасплох, все в ней явилось для него неожиданностью. И дело не только в ее обаянии, но между ними оказалось так много общего1 Взять хотя бы любовь к шоколаду.

Перейдя к десерту, они быстро опустошили графин, весело поспорив по поводу последней чашки – оба настойчиво уступали ее один другому. В конце концов она сдалась, и ее вид, это нескрываемое наслаждение, с которым она пила последнюю порцию, вдруг переполнило его сердце неизъяснимым восторгом.

А ведь это не все, что привлекает его в ней. Есть еще очень многое. Вот хотя бы ее забота о голодных. И ведь она беспокоится за него! Ее слова запали ему в душу. Я не хочу чтобы с тобой что-то случилось. Как прикажете это понимать?

А ведь была еще и ее странная реакция на подарки. Она пришла в восторг от золотистой ленточки и оберточной бумаги стоимостью в несколько су и явно осталась равнодушной к кольцу с бриллиантами, за которое он заплатил сто восемьдесят ливров. Точно так же она отреагировала на шкаф, увешанный роскошными платьями, и на изображенный на картине замок, внушительные размеры которого впечатлили бы любого, но только не ее. Все эти традиционные составляющие благополучия, похоже, ничего не значили для нее.

Сегодня, в этом незатейливом платье из хлопка, она выглядела гораздо более счастливой, нежели в шелках. И он заметил, что ей доставляет истинное наслаждение ходить босиком.

Выходило так, что ни одна черточка той Мари Николь ле Бон, с которой ему довелось познакомиться так близко – ни одна, – не хотела вписываться в образ бессердечной, расчетливой, жадной торговки, сложившийся у него в голове задолго до встречи с ней.

Если бы не портрет, полученный от Вульфа с Флемингом, и не исписанный обрывками химических уравнений лист бумаги, который он запер в своем столе, то он, пожалуй, заподозрил бы, что ошибся и похитил из лечебницы не ту женщину.

Он снова посмотрел на нее и стиснул бокал так, что его хрустальные грани больно врезались в ладонь. Почему ты оказалась другой? Где тот лед и бессердечие, которым питалась моя ненависть?

Почему так трудно тебя ненавидеть?

Остается понимать так, что то, что он видел в ней только результат мозговой травмы и амнезии. Что эта добрая, нежная, умная женщина, так не похожая на других, не настоящая Мари.

Она не может быть настоящей.

Потому что эта Мари просто очаровательна.

Он отвел от нее взгляд, поставил бокал, ощущая напряжение во всем теле. Нет, он не должен думать об этом. Ни каких чувств по отношению к ней он испытывать не может. Ни влечения. Ни жалости. Не говоря уж о... о нежных чувствах.

Он понимал это. Рассудком, логикой – понимал.

И может быть, именно поэтому одна странная деталь, одна мелочь не давала ему покоя. А именно: увидев в ювелирной лавке увеличительное стекло, он мгновенно, не раздумывая ни секунды, купил его. И тут же удивился этому легкомысленному, бессмысленному, незапланированному поступку. Это было совсем не похоже на него.

Он попытался сказать себе, что эта вещица поможет ей вспомнить что-нибудь, но понимал, что это довольно слабое объяснение. На самом деле, увидев его, он подумал, что она должна обрадоваться, и – купил. И в этом не было никакой логики.

И незачем искать здесь какие-то резоны.

Он обернулся к ней. Нужно действовать, а не предаваться умственной жвачке. Все эти рассуждения ничем не помогают его миссии шпиона, пусть даже это интеллектуальный шпионаж. Все просто и складывается очень удачно – он сплел искусную, тонкую паутину лжи, и она попалась в нее.

И пришла пора браться за дело.

Он придвинулся к ней и вытянулся рядом, оперевшись головой о ладонь. Он постарался придать своему лицу такое же выражение благостной расслабленности, какое было на ее лице. Он сделал вид, что вместе с ней наслаждается пикником.

Хотя весь этот романтический вечер начинал походить на пытку.

– Мари, – тихо окликнул он ее. – Как ты себя чувствуешь?

– М-м... кажется, я слишком много выпила сегодня, – она с трудом приоткрыла глаза, речь ее была затруднена. – Наверное, я не... не часто пила вино. Да?

Видимо, не часто, сказал он про себя. Скорее всего, она отказывалась от вина – как это обычно делал он, – помня, что алкоголь – враг рассудка.

Они и в этом похожи друг на друга.

– Нет, ты всегда любила вино, – сказал он как ни в чем не бывало. – Но это старое туреньское оказалось довольно крепким.

– Да, оно было, довольно крепким, – повторила она. Судя но всему, надо выждать еще некоторое время взгляд и голос женщины остаются еще достаточно ясными А Вульф с Флемингом учили его, что субъект допроса может считаться готовым к допросу, когда взгляд у него становится несфокусированным, а речь несвязной.

Но этот субъект смотрел на него прямо и нежно улыбался, его глаза мерцали, а на подбородке, прямо в ямочке, блестела застывшая капелька шоколада.

Желание, сильное и безрассудное, пронзило его Ему нестерпимо захотелось склонить голову, припасть губами к этой ямочке, провести языком но ее коже, испить эту шоколадную сладость...

– Может быть, мне... пойти в постель? – вздохнув, сказала она.

Его сердце бешено заколотилось. В постель. Да! Нет...

Неуверенность в ее голосе подсказала ему, что убедить ее в обратном не составит большого труда.

– Нет, – мягко попросил он. – Прошу тебя, побудь со мной еще немного.

– Хорошо, – прошептала она. – Побуду.

Она согласилась с готовностью, ее взгляд из-под полуопущенных ресниц, полный томной неги, вновь разбудил его желания.

Весь вечер он понуждал себя сосредоточиться на деле и на тех вопросах, которые он должен ей задать, а воспоминание о единственном их поцелуе неотступно следовало за ним. Он изо всех сил старался не обращать внимания, как все в нем переворачивается от близости этой женщины, а страсть, загнанная глубоко внутрь и сжатая, как пружина оказывается, только ждала удобного случая. Достаточно было только подсесть поближе, заглянуть в эти чудные глаза, услышать хрипловатое хорошо, побуду, и он потерял голов) Пусть только на мгновение. Пусть это была одна вспышка, но она пронзила его.

Он не позволил дрогнуть ни одному мускулу на своем лице. Он подавил это побуждение, проклиная себя за то, что возжелал того, чего не должен был желать.

– Мари. – снова заговорил он, боясь пошевелиться и стараясь ничем не выдать своего волнения. – Я подумал, не хочешь ли ты спросить меня... о чем-нибудь? О каких-нибудь важных для тебя вещах? О семье? О детстве?

Спроси хоть что-нибудь, молил он. Пока он объезжал город в наемной карете в поисках вина и кольца, он успел составить мозаику ее прошлого, выдумывая разные детали и собирая их воедино.

Л от рассказа о ее прошлом он хотел незаметно перейти к своим вопросам – прощупать каждый уголок ее научной памяти, – но уже тогда, когда подействует наркотик.

– Да, – пробормотала она. Ее веки опустились. – Было бы хорошо...

Он ждал, но она молчала, и он испугался, что она уснула. Но тут она снова открыла глаза.

– Расскажи мне про свое детство, – прошептала она Он уже было открыл рот, чтобы рассказать ей расцвеченную яркими красками сказку о ее жизни, как до него вдруг дошел смысл сказанного. Он замер и несколько секунд так и сидел с открытым ртом.

– Мое детство? Ты имела в виду свое детство?

– Нет – Она сонно поморгала. – Я не хочу думать о своей жизни... сейчас. Мне так хорошо... Если я начну думать о прошлом, у меня опять заболит голова – Ее темные глаза изучающе оглядывали его лицо. – Я хочу больше знать о тебе.

– Разумеется, дорогая.

Он лихорадочно обдумывал ситуацию. Черт возьми! Она постоянно преподносит сюрпризы! Он потратил уйму времени, чтобы завоевать ее доверие, и не должен сейчас так просто все растерять. Если он не найдется, что ответить, она может заподозрить что-нибудь. Но он не ожидал такой просьбы и не выдумал фальшивого прошлого для себя. Он не видел в этом никакой необходимости. А если начнет сочинять сейчас, на ходу, то может запутаться. Самым безопасным будет рассказать правду.

Часть правды.

Сотую часть.

– Что бы ты хотела узнать?

Она продолжала смотреть на него, изучая его лицо с таким напряженным любопытством и восхищением во взгляде, как дикарь изучал бы неведомое, но прекрасное существо.

– Каким ты был, когда был маленьким?

Он смотрел поверх нее, устремив взгляд в темноту.

– Наверное, таким же, как любой другой мальчишка, – пожав плечами, сказал он. – Любил гулять, ходил на рыбалку с братьями, играл с нашими собаками Но большей частью сидел, уткнувшись в книгу.

– У тебя есть братья?

– Трое. И все старшие.

Не только но возрасту но и по положению. Но об этом он ей не скажет. Так же, как не назовет их имен; ведь это английские имена. Но она, слава Богу, и не спрашивает.

– А как... как получилось, что ты стал ученым?

Он проглотил ком в горле, досадуя, что она задала тот самый вопрос, который он сам хотел задать ей.

– Я... м-м... я заболел. Не мог гулять, бегать, единственное, что мне оставалось, было чтение.

– О Макс, – прошептала она. – Чем ты болел?

Он отвернулся от нее и лег на спину, упершись локтями в землю.

– У меня была редкая форма астмы. Я...

– Я не помню, что такое «астма».

– Болезнь легких, – глядя в темноту, прошептал он. – У меня она протекала довольно необычно. Я заболел в шестнадцать лет. И сколько доктора ни бились, им ничего не удавалось сделать. Они лечили меня то одними, то другими лекарствами, но все было бесполезно.

Его передернуло при воспоминании о том, какими страданиями для него оборачивались их благие намерения. Шприцы. Припарки. Перебинтовывание грудной клетки. Микстуры, от которых ему становилось еще хуже.

– Мне было... трудно дышать.

Трудно. Это слово не передает и сотой части тех стараний, которыми оказалась наполнена его жизнь. Именно та он научился не обращать никакого внимания на то, что происходит в его сердце, на то, что вытворяет его тело, и сосредоточиваться на вещах и событиях внешних, на тех, что были вокруг него.

Только так он мог бороться с болью.

Мари уже давно не задавала никаких вопросов, но он почему-то не мог остановиться, как будто кто-то другой за него решил рассказать печальную историю своей жизни.

– Целыми днями я лежал в постели, – медленно и печально повествовал он. – Так продолжалось почти десять лет. А потом, в одно прекрасное лето случилось чудо, я выздоровел. Вероятно, доктора подобрали наконец нужное лекарство.

Это была наполовину ложь. Та, которую он и его родные повторяли так часто, что она уже стала похожей на правду. В действительности же, д' Авенанты, прекрасно зная причину его болезни, предоставили остальным право думать, что «чудесным» исцелением он обязан докторам. Светскому обществу совсем незачем было знать, что много лет тому назад распутный отец семейства открыл двери дома древнему проклятию хинди. Сначала оно убило самого Брендона д'Авенанта, а потом поразило его младшего сына.

Макс знал, что и его сейчас не было бы в живых, если бы не мужество брата Саксона, который два года назад, рискуя жизнью, отправился в Индию, чтобы снять оковы этого проклятия.

Он так обязан семье, братьям.

Погруженный в свои мысли, он не сразу понял, что Мари что-то говорит ему. Она тронула его за плечо.

– И ты не озлобился. Он посмотрел на нее.

– Что?

– Я говорю, что несмотря на страдания, ты ничуть не озлобился, – сказала она. В ее голосе сквозило удивление. – Наверное, Бог бы простил тебя, если бы за время такой долгой, такой ужасной болезни ты зачерствел душой, стал бессердечным, но ты совсем не похож на черствого человека.

Восхищение, слышавшееся в этих словах, поразило его, и он не нашелся, что ответить.

– Я представляю, как это было ужасно, – зашептала она. – Столько лет ты не видел от жизни ничего доброго. Ты был лишен всего того, что составляет радость детства. Прогулок, рыбалки. Наверное, тебе было очень тяжело. Братья жили нормальной жизнью, а ты лежал, прикованный к постели, и не мог даже выйти из дома.

В этом замечании было столько глубины и сочувствия, что у него сдавило в горле.

– Как-то выжил, – сказал он, снова пожимая плечами.

– Теперь я понимаю, почему ты так любишь читать и что для тебя значат книги. – Ее глаза наполнились слезами. – Они помогали тебе забыть о боли. Но ты боролся и победил. Про это ты и мне говорил сегодня – как бы плохо тебе ни было, ни в коем случае нельзя сдаваться. Ты, наверное, говорил себе: да, прошлого не вернуть, но придет день, и я поправлюсь. Я снова стану... счастливым.

На последнем слове она запнулась, она еле смогла выговорить его – сдавленно и надтреснуто.

– Мари...

У него тоже вдруг сел голос. Отчаянно борясь с наворачивающимися на глаза слезами, он придвинулся к ней, не находя слов. Боль, сквозившая в ее словах, в ее глазах, глубина ее понимания и сочувствия потрясли его до глубины души.

Эта женщина, прошедшая через океаны страданий, потерянная и одинокая, блуждающая во мраке беспамятства, терзаемая нескончаемой головной болью, еще в состоянии так остро воспринимать чужую боль.

Его боль. Его страдания.

Она поняла их так, словно сама пережила их, так, как не понимал до нее никто.

Он закрыл глаза, проклиная себя за излишнюю откровенность. Впредь нужно быть осмотрительнее и не терять контроля над разговором. Остается только надеяться, что сейчас, когда в жилах у нее течет наркотик, она мало что запомнит.

А вдруг запомнит? Хотя, какое это имеет значение? Эта ночь словно сон. Она лишь краткий миг в суетливой череде дней. Через двенадцать дней их «брак» оборвется так же внезапно, как начался. Он сделает свое дело, передаст ее Вульфу и Флемингу и никогда больше не увидит ее.

И как ни в чем не бывало будет жить дальше. Жить так, как жил всегда.

Он забудет ее.

– Теперь я понимаю, – зашептала она, продолжая держать его руку в своей, – почему я вижу двух разных Максов. Макс ночью и Макс днем... Разбойник и ангел. Тебе пришлось стать жестким, чтобы победить боль, но... на самом деле ты очень мягкий и добрый.

Каждое нежное, ласковое слово, исходившее из ее уст, было как острый клинок, всаживаемый в его усталое сердце.

Она поднесла руку к его лицу и погладила колючую щеку.

– И оба этих Макса и есть... мужмакс.

Он не мог вымолвить ни слова. Не мог отодвинуться от нее, как подсказывал ему инстинкт. Он открыл глаза.

Она лежала совсем близко; локоны выбились из ее тщательно заколотой прически, ее темные глаза были полны...

Господи, неужели... Нет, этого не может быть!

Они были до краев наполнены желанием. Как будто она хотела, чтобы он припал губами к ее губам, так же сильно, как самому ему хотелось впивать их негу, их вкус, их сладость.

И в этот слепящий, обжигающий миг он уже не был интеллектуалом, врагом, британским агентом. Он был просто мужчиной.

Мужчиной, сотканным из плоти и крови. Из чувств и желаний. Из сильнейшего влечения, первобытного мужского голода, удовлетворить который может только мягкое, послушное женское тело. Ее тело.

На этот раз он не раздумывал.

Его губы накрыли ее рот прежде, чем он успел осмыслить, что он делает. И в ту же секунду страсть поглотила его, и ничто больше уже не имело для него значения. Он обнял ее и притянул к себе, целуя ее рот – жадно, глубоко, словно в горячечной лихорадке. Жаркое, пламенное слияние губ и дыханий, силы и податливости, мужского и женского – только это имело значение сейчас.

Она ответила на поцелуй сначала робко, потом с просыпающейся страстью. Она затрепетала – и фейерверк забытых ощущений, разбрызгивая ослепительно-яркие крошечные искры, разгорелся в нем. Он стиснул ее плечи, его руки скользнули по ее шее, пальцы запутались в волосах. Он жадно проглотил ее вздох и ответил стоном, мучительно желая...

Желая ее. Он желал ее так сильно, так вожделенно, как еще никогда не желал женщину. Ему хотелось вобрать в себя каждый изгиб ее тела, каждый ее вздох, вкус ее кожи. Всю ее без остатка. Его губы двигались, повторяя и запоминая форму ее губ. Тела их слились, и она оказалась под ним.

Неистовая, бешеная страсть овладела им. Она терзала его и рвала на части. И это было не просто внове – он еще не знал себя таким. Сердце его билось, как птица в кулаке, поцелуй стал глубже, а чувство более мучительным. Он уже не мог бороться с собой. Даже не пытался. Он смирился, видимо, это чувство, доселе неведомое ему, всегда жило где-то во мраке его сердца и только сейчас вырвалось наружу.

Его язык проник между ее губ, нетерпеливо и требовательно, и она ответила ему. Она впустила его. Доверчиво и невинно она приоткрыла рот. Там было сладко. Он почувствовал вкус шоколада. И еще какой-то пряный, теплый вкус, волнующий и возбуждающий; никакое, даже самое изысканное яство, не могло иметь такого вкуса. Но он уже не мог довольствоваться этим. Поцелуй ничуть не удовлетворил его. Желание обладать ею стало еще сильнее.

Дрожа всем телом, он оторвался от ее губ. Двинулся ниже: провел языком по ямочке на подбородке, слизывая шоколадную капельку, по шее.

Она тихо ахнула и, выгнувшись всем телом, прижалась к нему. Он не торопился. Он терся губами о ее горячую кожу, провел языком по маленькой впадинке, где сквозь нежную кожу просвечивала сонная артерия. Его губы почувствовали бешеное биение ее пульса. Зубами он захватывал ее кожу, осторожно и нежно покусывая. Она задышала прерывисто и часто, она выдохнула его имя. Прошептала его, как мольбу.

Он снова нашел ее губы, чувствуя, как растворяются его разум и тело в этом новом, таком трепетном и зыбком чувстве, которое уже выплеснулось за пределы обычного мужского вожделения. На этот раз ее губы мгновенно разомкнулись, впуская его. Его язык вошел внутрь и медленно закружил, исследуя чудную структуру ее рта. Его глубину. Влажную бархатистость. Горячую шелковистость.

Где-то еще звучал предостерегающий голос рассудка, такой чужой, такой неуместный сейчас, и он не внял ему. Он весь без остатка растворился в чудном кружении того сладостного и мучительного чувства, которое дарило ее тело, прижимавшееся к нему все плотнее и плотнее. Он ласкал языком ее рот, он слышал только ее невнятные, едва различимые стоны. Узнавал и ощущал только их.

А еще набухающую тяжесть в паху. Настойчивую и требовательную. Уже не существовало преград, разделявших их, они растаяли, как дым, и желание, подымавшееся в нем, рвалось вперед, как четверка резвых лошадей.

Его ладонь нашла округлость ее груди. Она сдавленно вскрикнула, от удивления и робости, когда его рука повторила эту нежную форму. Он исследовал шнуровку жесткого корсета и пределы его у подножия прелестных всхолмий, и от пальцев его не смогла стыдливая ткань платья скрыть их тепло и мягкость.

Подушечка безымянного пальца встретилась с ее соском, и он едва не обезумел, почувствовав, как набухает этот живой цветок от его прикосновения. Он вновь прильнул к ее губам, но даже жадный поцелуй не мог заглушить ее сдавленного возгласа, в котором были открытие и изумление.

И наслаждение.

Желание, острое и жгучее, пронзило его, взрывая, казалось, последние бастионы самоконтроля.

Она лежала под ним, и он, всем телом обнимая ее, вдруг вновь явственно услышал свой голос. Ты не посмеешь этого никогда, Ни сейчас. Ни потом. Она все поймет. Как ты скроешь от нее, что это с ней впервые? Тебе придется признаться, что ваш двухлетний брак – ложь. И она поймет, что ты лжешь ей во всем.

Если только ты не придумаешь какого-нибудь правдоподобного объяснения.

Да. Да, он обязательно что-нибудь придумает. Он снова ей солжет. И она снова поверит ему. Ведь она ничего не помнит. Не помнит и о том, как они любили друг друга. Она поверит любому объяснению, придуманному им. Она опьянена наркотиком, она не почувствует боли, а если даже почувствует, то наутро не вспомнит о ней.

Он поднял голову. Ужас пронзил его распаленное, затуманенное сознание.

Как он мог позволить себе такие мысли?

Он с трудом оторвался от нее и, тяжело дыша, оперся на локти. Мари не могла двигаться. Вся дрожа и дыша так же тяжело, как он, она безвольно лежала под ним, и взгляд ее был туманным – то ли от наркотика, то ли от поцелуев, то ли от того и другого вместе.

– М-м-акс? – прошептала она.

Он ошеломленно смотрел на нее. Черт возьми, что с ним происходит?

Ведь он был уверен, что это несложное поручение, которое никак не сможет всерьез тронуть его и уж, по крайней мере, не заставит изменить себе. Однако он изменился.

И изменился не к лучшему.

– Нет, – процедил он. – Нет. Я не хочу причинять тебе боль.

Ее щеки залились румянцем.

– Но ты... и не...

– Ты не понимаешь, – жестко ответил он и, отодвинувшись от нее, лег на спину.

Он лежал, прикрывая рукой глаза, задыхаясь, проклиная себя и не в силах осознать до конца, во что же он ввязался.

Никогда. Никогда больше он не позволит своим ночным фантазиям взять верх над разумом. Никогда не пойдет на самообман, пытаясь найти оправдание тому, что толкает его в ее постель.

А ведь он всегда считал себя человеком порядочным и честным. Но обманом принуждать Мари к тому, чтобы она вверила ему свою невинность – разве это не последняя степень низости? Кроме того, это нанесло бы ущерб делу.

А он всегда считал бы себя подонком.

И все это в угоду минутному порыву чувств.

Взбешенный собственной опрометчивостью, он сел, понимая, что нужно как-то объясниться с ней.

– Дорогая, послушай меня. Помнишь, я говорил тебе, что не стану... Мари!

Она лежала, не открывая глаз, и молчала.

– Мари!

Его пронзил страх. Не слишком ли много наркотика он дал ей?

– М-м-м, – промычала она, с трудом открывая глаза. – К-кажется, я засыпаю...

Ее невнятная речь и остекленевший взгляд подсказали ему, что время пришло.

Слава Господу, он наконец может приступить к допросу.

Он спасен. Ему не придется объясняться перед ней, почему они не могут заняться любовью. Спасибо Вульфу и Флемингу за это волшебное зелье. Одна капля микстуры спасла его от того, чтобы не расплескать полстакана лжи.

В отчаянии он посмотрел в небо.

– Вот и хорошо, Мари, – ровным голосом произнес он, стараясь не обращать внимания на напряжение, до сих пор сковывавшее его, и на гаденькое чувство в душе. – Я... м-м... я просто хочу спросить тебя кое-о-чем. Можно?

– Спросить... мож... мож-ж-но... – эхом отозвалась она. – М-м-м...

– Н-да. Ну что ж, тогда, что такое... нет... что ты можешь...

Легкая улыбка скользнула по ее припухшим, покрасневшим губам. Он смотрел на нее, и слова застревали у него в горле.

Он нервно взлохматил волосы. Ну давай же, д'Авенант. Хватит рассуждать и прикидывать, пора браться за дело. У тебя все получится.

Он стиснул кулаки и ледяной решимостью погасил бушевавший внутри огонь. Чем скорее он выполнит задание и положит конец этому «браку», тем лучше для всех. Он вернется в Англию. В прежнюю жизнь. Он забудет о ней.

Забудет, Просто нужно забыть ее – и как можно скорее.

– Что ты помнишь о соединении? – прошептал он, склоняясь над ней, – Скажи мне, Мари. Расскажи все, что знаешь.

Глава 9

Свою зловещую славу Бастилия завоевала много лет тому назад. Случайная прихоть короля или какого-нибудь его министра – и любая, даже самая аристократическая персона могла оказаться в этих мрачных стенах и сгинуть навсегда. Сейчас, если верить злорадным словам караульного, в этой древней темнице томилось несколько впавших в немилость приближенных короля, парочка бедолаг, имевших несчастье оказаться мужьями королевских фавориток, десяток-другой сочинителей и книгопродавцов, обвиненных в распространении бунтарских настроений, ну и, само собой, фальшивомонетчики, шпионы, убийцы и отравители.

И вместе с ними Арман ле Бон.

Он и сам не знал, к какой категории отнести себя. Мерзавец, растратчик, шарлатан, мошенник, уныло перебирал он! в уме. Любое из этих определений вполне годилось для него.

В темных подземельях Бастилии день ничем не отличался от ночи, и Арман уже не задавался вопросом, настало ли сейчас утро или пришла ночь.

Он начинал думать, что ему вряд ли когда-нибудь доведется снова увидеть восход солнца.

Сердце его беспокойно колотилось. Изящная гофрированная сорочка и парчовый камзол намокли от пота, ослабленный галстук болтался на шее. Он сидел неподвижно, впечатавшись в кресло и сжимая его ручку, только правая рука его нервно барабанила пальцами по атласно-гладкой поверхности орехового стола.

Дьявол! Разве не знал он с самого начала, что рано или поздно это произойдет? Ведь знал же, знал, но тем не менее сердце его сжалось от страха, когда час назад его разбудил караульный.

– Новость с улицы Капуцинов, месье. У вас будут посетители, – склонившись над ним, пробормотал маленький горбун с испещренной оспинами физиономией. Его дыхание было таким же смердящим, как и грязное тело.

Арман не стал спрашивать, что это за посетители и чего они хотят от него. Интуиция игрока, отточенная в шальных картежных салонах Версаля, подсказала ему, что на этот раз фортуна отвернулась от него.

Слишком долго сопутствовала ему удача. Только везением можно было объяснить тот факт, что он до сих пор жив. Ведь с того трагического дня прошел целый месяц.

Пальцы замедлили дробь, остановились. Арман закрыл глаза. Удача. Она всегда была с ним, потому-то он и уцелел в ту страшную ночь, когда его перевернувшаяся коляска с грохотом катилась под гору. Он отделался несколькими синяками и царапинами да кратковременной потерей сознания.

Хотя по всем правилам игры должен был погибнуть.

Он прислонил голову к склизлой каменной стене. Чувства во сто крат сильнее страха снова настигли его. То были угрызения совести. И скорбь. Ее свинцовую тяжесть он ощущал и днем и ночью, во сне и наяву.

Вероника. Он помнил улыбку, озарявшую ее лицо всякий раз, когда она хвасталась своими кавалерами, насмешливый блеск ее глаз, когда она принималась поддразнивать его или Мари. Помнил ее немой восторг при виде очередной дешевенькой безделушки, которые он привозил ей из Версаля.

С юным, несокрушимым оптимизмом смотрела она в будущее, веря, что оно несет им всем счастье.

И вот ее нет. Ушла. Навсегда.

И в этом виноват он.

Боль пронзила его сердце. Он сжал кулаки, превозмогая ее. Он бы отдал все, чтобы вернуть тот день, когда впервые встретился в Версале с Шабо. Вернуть и все изменить. И начал бы он с себя: с собственной жадности.

Глупой, бессмысленной жадности.

Рывком поднявшись с кресла, он прошел к двери. Дверь была заперта. Господи! Сумма, которую предложил ему тогда Шабо, так ошеломила его, что он даже не поинтересовался у него, кто он таков и для чего ему удобрение. Отдав образец удобрения и получив свои деньги, он тут же направился к лучшему портному Версаля.

Думая, как обычно, только о себе.

Он тщеславно тешил себя надеждой, что именно он, Арман ле Бон, восстановит былое могущество рода ле Бонов, меж тем как позаботиться следовало бы о восстановлении репутации семьи.

Он прошел на место и, глядя на дверь, медленно опустился в кресло, как вдруг ощутил, что в его душе пробуждается какое-то новое, неведомое чувство, какая-то холодная решимость, почти что... бесстрашие.

Если Шабо потерял терпение и теперь намерен лишить его жизни за то, что Арман целый месяц водил их за нос, что ж, значит, так тому и быть. У него осталась только одна сестра, и он обязан уберечь ее.

Пусть даже ценой собственной жизни.

Арман сделал глубокий вдох, пытаясь унять учащенно бьющееся сердце. Он достойно встретит уготованную ему смерть.

Когда он впервые очнулся и обнаружил, что находится под стражей, эти люди показались ему необыкновенно сердечными. Они беспрестанно извинялись, со скорбью на лицах сообщили ему, что Вероника погибла, а Мари получила серьезные повреждения головы и потеряла память. Они уверяли, что поместили ее в лучшую лечебницу Парижа.

Шабо был так любезен, что пожелал лично, вместе со своим лейтенантом Гайаном, сопроводить Армана в Бастилию – разумеется, ради его же «безопасности», где его ждут прекрасно укомплектованная химическая лаборатория и несколько ассистентов из университета. Они очень сожалеют, но его дом сгорел, и поэтому не будет ли он так добр воспроизвести свое удобрение в их лаборатории. И по возможности быстрее. У них, к сожалению, не осталось ни крошки из того образца, который он дал им... Но ведь ему не составит труда создать его заново, не так ли?

Арман бормотал в ответ что-то невразумительное. Тогда они принялись взывать к его патриотизму. Упомянули как бы невзначай о полученной им сумме, сказали, что его величество щедро вознаградит «труды молодого гения».

Ни у кого из них даже не возникло подозрения, что тот, которого они считают гением, ни черта не смыслит в химии.

Он отказался от сотрудничества, и не прошло и дня, как их любезности перешли в угрозы. Если он не сделает этого, то поплатится жизнью, сказали они. Не только своей, но и жизнью сестры.

Последний аргумент явился решающим. Рисковать жизнью второй своей сестры он не имел права. Пока они не заподозрили, что удобрение создала она, она была в безопасности. Может быть, ей удалось бы даже сбежать из лечебницы. Он хорошо знал сестру: любое посягательство на ее свободу вызывало в ней протест. Неважно, помнит она что-нибудь или нет, но она сделает все, чтобы вырваться на волю.

Он приступил к работе, предупредив, что контузия повлияла на его мыслительные процессы, и без записей работать ему будет непросто, так что рассчитывать на скорый результат нельзя, им придется набраться терпения. С помощью ассистентов и тех скудных представлений о химии, которые он вынес, наблюдая сначала работу деда, а потом Мари, ему даже удалось ввести их в, заблуждение.

До поры до времени.

Арман развалился в кресле, так чтобы со стороны казалось, что он просто отдыхает. Они, конечно, уже поняли, что он не в состоянии дать им ничего мало-мальски стоящего, сообразили, что автором удобрения является кто-то другой, И решили, вероятно, что пора кончать тянуть волынку.

Странное, необъяснимое удовольствие доставила ему мысль о том, что они сделают с ним, когда он откажется назвать им имя настоящего автора. Вспоминая пустые голубые глаза Шабо, от которых веяло ледяным холодом, он не сомневался, какова будет его реакция.

Пытки.

Арман набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Жуткий свистящий звук эхом отдавался в каменных стенах и потолке. Он назовет им какое-нибудь вымышленное имя. Нужно держать их подальше от Мари. Дать ей шанс сбежать из лечебницы. Но назовет он его не сразу – пусть потрудятся, пусть выбьют его из него. Так будет правдоподобнее.

Арман провел ладонью по шелковому подлокотнику и усмехнулся. Это элегантное кресло выглядело здесь какой-то насмешкой, словно сама судьба смеялась над ним. Разве не мечтал он обставить свой дом роскошной мебелью? Разве не грезил о том, как сильные мира сего станут добиваться его благосклонности?

Что говорит нам пословица? От добра добра не ищут.

Всю свою жизнь он мечтал о том, чтобы им восхищались, однако... не сделал ничего, чтобы заслужить чье-то восхищение.

Но еще не поздно.

Хотя об этом уже никто не узнает. Он не успеет никому рассказать, потому что жить ему осталось недолго.

Судьба сыграла с ним злую шутку.

Далеко в коридоре застучали сапоги. Звук нарастал и оборвался у двери его камеры. В старом проржавевшем замке заскрежетал ключ, дверь открылась. Арман, весь подобравшись, выпрямился.

В камеру вошел Шабо. За спиной у него маячил Гайан.

Оба были в превосходных париках, в безупречных сине-белых форменных сюртуках и с кислыми физиономиями. Арман тут же отметил, что молодой лейтенант стремится походить на своего наставника не только в делах, но также в одежде и манерах.

Вслед за ними вошел темноволосый мужчина, которого Арман прежде ни разу не видел здесь. Простая, немного помятая одежда коричневых тонов делала его похожим на обычного буржуа, но недюжинный рост, мощное телосложение и неподвижный прямой взгляд придавали его появлению особый, зловещий, смыл.

Арману не составило труда понять, какую роль в его жизни сыграет этот незнакомец. Сердце на миг замерло – и снова возобновило свой ритм. Что бы они ни сделали с ним, но ошибки, которая принесла несчастье их семье, он не повторит.

Он устремил взгляд на военных.

– А, Шабо, Гайан! – растянув губы в дружелюбной улыбке, приветствовал он их. – Спешу порадовать вас: я, кажется, близок к цели. Я стою на краю важного открытия, но если меня и дальше будут поднимать с постели...

– Оставьте ваши увертки, ле Бон, – оборвал его Шабо. Арман сохранил улыбку на лице. Если он желает уберечь Мари, то должен сохранять спокойствие.

– Увертки? Почему увертки?

– Мы хотим поговорить с вами о вашей сестре. Суровый тон Гайана был под стать жесткости его наставника. Дьявол! У него оборвалось сердце. Неужели они прознали?

– Вы принесли мне новости о Мари? Вы очень любезны, друзья мои, что не забываете информировать меня. Ну, как ее состояние?

Морские офицеры молча придвинули кресла и уселись с двух сторон от Армана, а незнакомец продолжал стоять у двери, с такой зловещей улыбкой глядя на него, что Арман поежился.

– Ее состояние изменилось, если можно так выразиться, – насмешливо ответил Шабо. – Она похищена.

Арман, вздрогнув, всем телом подался вперед.

– Она – что?

– Да вы, мой друг, оказывается, туги на ухо. Она похищена, – сказал вдруг темноволосый незнакомец. – Похищена три дня назад. Англичанами.

У Армана поплыло перед глазами. Мари! Он смотрел на незнакомца и вдруг сообразил, что тот говорит с легким акцентом.

Ну конечно! Как он не догадался сразу? В его манере одеваться нет стиля, а манеру держаться не назовешь ни изящной, ни даже легкой. Зато высокомерия в избытке. Типичный англичанин.

Только работает на французов. Предатель, значит.

Ну и ну! Ему стоило огромных усилий не выдать своего волнения.

– Весьма приятно познакомиться с вами, месье...

– Холкрофт, – подсказал тот.

– А скажите, любезнейший месье Холкрофт, зачем же это англичанам, понадобилось похищать мою сестру?

– Наверное, затем, что именно она является автором вашего соединения, – процедил Шабо.

– А вы, – подхватил Гайан, – лгун и мошенник. Арман медленно перевел взгляд с одного офицера на другого.

– Друзья мои, мне весьма обидно слышать такое от вас. Откуда взялось это нелепое предположение? Мари... она.. она женщина. И она не в состоянии...

– Ле Бон, прекратите. Мы теряем время, – раздраженно прервал его Шабо. – Нам известно, что это новое химическое соединение придумано вашей сестрой. Нам также известно, что ее похитили англичане. Мы даже знаем имя похитителя.

Арман расхохотался.

– Шабо, ды вы никак прибегли к помощи хрустального шара? Или вам нагадала это какая-нибудь красавица-цыганка, а?

– Мне незачем смотреть в хрустальный шар. Я располагаю гораздо более надежным источником информации. Не так ли, Холкрофт?

Англичанин с надменным видом подошел к ним.

– Совершенно верно. Мы получаем информацию из источника, надежнее которого быть не может. – Его улыбка стала шире. – С нами сотрудничает один из высших чинов британского секретного ведомства.

Улыбка сбежала с лица Армана. Он молча смотрел на Холкрофта.

Мари вырвалась из лечебницы, из рук Шабо – и оказалась в такой опасности, какую трудно себе вообразить.

Арману казалось, что сырые стены, проплывающие у него перед глазами, вот-вот сомкнутся и раздавят его.

– Этот человек не смог предупредить нас заблаговременно, – пояснил Шабо. – Он был вынужден соблюдать известную осторожность. А к тому времени, когда мы получили его сообщение, британский агент – это молодой мужчина по фамилии д'Авенант – уже забрал вашу сестру из лечебницы.

– Мы немедленно отправились по тому адресу, где он должен был укрыться с вашей сестрой, – вступил Гайан, – но их там не оказалось. Сейчас их разыскивает вся парижская жандармерия.

Гости выжидательно смотрели на Армана и молчали, а он не мог вымолвить ни слова, чувствуя, как волны дрожи, одна за другой, пробегают у него по спине. Мари здесь, в Париже. И на нее охотятся две противоборствующие державы. Одному Богу известно, что делает с ней сейчас этот негодяй-англичанин.

И что будет с ним…

– Зачем вы рассказываете мне об этом? – наконец спросил он, сбросив с себя маску веселости и дружелюбия. – И почему я до сих пор жив, если вы знаете, что проку от меня не будет?

– Отчего же, вы еще можете быть полезны нам, – возразил Шабо. – Видите ли, мы намерены вернуть мадемуазель Мари ле Бон. На тот случай, если нашим людям не удастся найти этого д'Авенанта в Париже, у нас припасен другой вариант.

– Нам известно, какими дорогами он отправится на побережье, – сказал Гайан. – Мы подкараулим его. Вот тут-то вы и можете пригодиться нам.

– Думаю, вы понимаете, что мы предпочли бы обойтись без стрельбы, – продолжал Шабо. – Ради безопасности вашей же сестры. Вы должны как-то убедить ее отправиться с нами.

– Возможно, она увидит вас и что-нибудь вспомнит. А потом, когда она будет в надежном месте...

– Мы уберем д'Авенанта. – Ровный, безучастный голос Холкрофта прозвучал зловеще. – И вернемся в Париж – с вами и вашей сестрой.

Всенепременно, скептически подумал Арман. И заживем одной большой дружной семьей. У него не было ни малейших сомнений в том, что «случайная» пуля найдет его в ту же секунду, как он, сделав свое дело, окажется им больше не нужен.

И в другом был он уверен: лапы этих людей, особенно Холкрофта, будут не лучше, чем лапы некоего д'Авенанта.

– Итак, ле Бон? Надеюсь, вы согласны помочь нам? Он смотрел на Шабо. А если нет? Что тогда? Что вы сделаете со мной? Но он не стал спрашивать об этом. Собственные похороны – дело, конечно, немаловажное, но их лучше продумать не спеша и в спокойной обстановке.

Если он выберется из этих стен, то у него будет шанс спасти Мари.

– Да, – ответил он. – Конечно, господа. Я помогу вам. Но это не значит, подумал он, что я согласен играть по вашим правилам.

Глава 10

Макс проснулся оттого, что солнце нагрело его спину и книгу, на которой лежала его щека. Приподняв голову и оглядевшись, он понял, что заснул вчера прямо за столом в кабинете.

Он протер глаза. Странно, но очки он все-таки снял; они лежали, аккуратно сложенные, рядом на столе. Водрузив их на нос, он посмотрел в книгу, над которой размышлял этой ночью. В ней описывались случаи амнезии и способы ее лечения.

Макс удрученно вздохнул. Придется искать другие способы расшевелить память Мари: зелье, которым снабдили его Вульф и Флеминг, оказалось никуда не годным.

Целый час он просидел над спящей Мари, спрашивая ее о химических соединениях, древесной золе, порохе, флоте, оружии и взрывчатых веществах. Но ничто не всколыхнуло ее памяти. Он не заметил ни единого проблеска воспоминания. Ему пришлось признать, что ее ответы были правдивы: учитывая, что она находилась под воздействием наркотика, каждое ее нет означало, что она действительно не помнит об этом.

Он, страшно раздосадовавшись тогда, решил изменить стратегию допроса.

– А есть что-нибудь, что ты помнишь? – спросил он.

– М-м-м... да-а, – протянула она. У нее заплетался язык, и голос был медленным и тягучим.

– Хорошо. – Он воодушевился. – Отлично. И что же ты помнишь? Скажи мне, Мари. Расскажи мне все, что помнишь.

– Горение.

Он блаженно улыбнулся.

– Прекрасно. Расскажи о горении. Что ты помнишь о горении?

– Оно... внутри... во мне.

– Что? – Он был озадачен. – Почему в тебе?

– Потому что... Макс... целовал меня.

Это было так неожиданно, что он на секунду лишился дара речи.

– Э-э... ну что ж, хорошо. А еще, что еще ты помнишь о горении?

– Хочу... чтобы Макс снова... целовал меня.

О, черт? Это была совсем не та правда, которой он добивался от нее. Он уже начинал жалеть, что использовал наркотик. Вместо того чтобы оживить воспоминания прошлого, он растормозил ее настоящие помыслы. Причем такие, знать о которых он не желал.

Потрудившись над ней еще с полчаса, он в конце концов сдался и отнес ее в постель. Она, скорее всего, не вспомнит о том, что он задавал ей вопросы, а если даже и вспомнит, он скажет, что это был сон, вызванный опьянением. Он набросил на нее одеяло и быстро удалился к себе, пока тлевший в нем огонь и звучавший у него в голове ее бессвязный шепот, не заставили его совершить то, о чем потом пришлось бы сожалеть.

Хочу... чтобы Макс снова... целовал меня.

Щурясь от яркого утреннего света, он поерзал в кресле, разминая затекшее тело. Вот он, результат ночных трудов, кисло подумал Макс: правда, неожиданная и пугающая, боль в шее... да еще это ноющее напряжение в паху, которое, видимо, он теперь обречен испытывать постоянно.

Он снял очки, опустил их в карман жилета и поднялся. От долгого сидения ломило спину, болели ноги. Хмуро захлопнув книгу, он отправил ее на полку. Ничего нового в ней он не нашел, все то же самое, о чем говорил ему доктор в Лондоне: у некоторых страдающих амнезией больных память восстанавливается при виде знакомых предметов или людей. Другие реагируют на умственную стимуляцию, подобную той, которую он практиковал три последние дня. Третьи вспоминают спонтанно, без всякой видимой причины.

Но есть и неизлечимые.

Мрачный, он направился к двери. Все сроки истекают, а формулы от нее он так и не добился. Им уже пора выезжать. Это произойдет завтра. Ну в крайнем случае послезавтра. В запасе у него всего день или два, и за это время он обязан узнать формулу. В пути ему будет не до того: придется сосредоточиться на мерах предосторожности. Размышляя обо всем этом, он шагал по коридору.

– Доброе утро, месье, – окликнула его Нанетта, когда он проходил мимо столовой.

– Доброе утро, – бросил он угрюмо. Горничная вышла из столовой и засеменила рядом.

– Вы позавтракаете сейчас, месье?

– Позже, – ответил он и ступил на лестницу.

– Как вам угодно, месье. – Она остановилась у подножия лестницы. – Мадам ле Бон спустилась к завтраку час тому назад. Она была необычайно весела, месье. Наверное, ваш вчерашний пикник удался. Она сказала...

– Хорошо, Нанетта, я понял вас. Я переоденусь и зайду к ней.

Он поднялся к себе, напряженно размышляя о сложившейся ситуации. Итак, Мари весела и счастлива. Это хорошо. Значит, она не помнит о учиненном ей допросе. Ему остается только порадоваться, что кто-то в этом мире чувствует себя счастливым. Про него этого не скажешь.

Он должен заставить ее вспомнить формулу, прежде чем они доберутся до побережья. Если ему не удастся, Вульф и Флеминг не станут церемониться с ней.

И как ни убеждал он себя в том, что ему безразлична ее судьба, мысль эта продолжала терзать его.

Он вошел в свою спальню и тут же понял, что есть еще одно тревожащее его обстоятельство. В пути у них не будет возможности разойтись на ночь по своим комнатам, ведь им придется ночевать в деревнях на постоялых дворах.

Да и опасно это. Здесь он все-таки контролирует ситуацию, но там, на дорогах, он не рискнул бы оставлять ее на ночь одну.

Он снял жилет, положил его на полку и задумчиво застыл, держась за дверцу шкафа.

Им придется спать в одной постели.

Этого не избежать.

Он посмотрел на стену, разделявшую их спальни. Они уедут отсюда, лишатся этой крепкой, надежной преграды...

Смутная тревога шевельнулась в нем. В голове вдруг прозвучали слова Нанетты.

Мадам ле Бон спустилась к завтраку час назад.

Как она могла спуститься, если двери в ее комнату...

Проклятье! Ночью он так торопился покинуть ее спальню, что позабыл запереть за собой дверь!

Внутри у него все оборвалось. Развернувшись, он выскочил из комнаты. Страх перерос в уверенность.

– Нанетта! – остановившись на лестнице, прокричал он вниз. – Нанетта! Где мадам ле Бон?

Горничная прибежала в холл.

– Месье, я хотела сказать вам, – обиженно начала она. – Мадам ле Бон ушла. Она просила передать вам...

– Ушла? – Макс едва не задохнулся. – Как ушла? И вы отпустили ее? Одну?

– Она не захотела, чтобы я сопровождала ее, месье. Она сказала, что хочет прогуляться...

– Куда? – Он сбежал по лестнице. – Куда она пошла, Нанетта?

– В п-парк, месье. Так она сказала. Мне очень жаль, месье! Извините меня. Я знаю, она еще не поправилась, но она была так весела и выглядела совсем здоровой. Я сказала ей, что следовало бы спросить разрешения у вас, но ей не хотелось будить вас.

От отчаяния Макс застонал. Сердце его бешено колотилось, ум лихорадочно работал. За ней охотятся все жандармы Парижа, а она, видите ли, отправляется прогуляться по парку! Он повернулся и направился наверх, шагая через две ступеньки.

– Ладно, Нанетта. Вашей вины здесь нет. Я сам виноват. Если с ней что-то случится...

Оборвав эту мысль, он побежал в комнату за пистолью.

Мари тешила себя надеждой, что Макс не станет слишком сердиться на то, что она решила прогуляться по парку.

Пробираясь сквозь поток прохожих по улице Сент-Оноре, разглядывая вывески лавочек и магазинов, которых здесь было в изобилии, она вдыхала полной грудью свежий весенний воздух и радовалась солнышку, ласкавшему ее плечи.

Ах, до чего же хорошо! Чувство свободы – разве может что-либо сравниться с ним! Оно даже всколыхнуло в ней воспоминания. Увидев множество прогуливающихся по парку дам, нарядно одетых и с зонтиками, в ее памяти вдруг отчетливо прозвучало: Ароматы Парижа.

Сама не зная отчего, но она была уверена, что так называется магазин. Видимо, она когда-то бывала в нем. Может быть, там узнают ее. Или она встретит там кого-нибудь, кто напомнит ей о прошлом.

Остановив проходившую мимо пожилую даму, она спросила ее, как ей добраться до магазина Ароматы Парижа. Ей было нелегко ухватывать смысл, но дама оказалась очень любезна и повторила все еще раз, помедленнее. Она же помогла ей нанять одну из карет, которые стояли у входа в парк, назвав кучеру адрес. Денег у Мари не было, но кучер охотно согласился принять в качестве платы ее жемчужное ожерелье и даже дал ей за него несколько монет.

Сейчас, шагая по оживленной улице, она чувствовала себя немного виноватой, что ушла так далеко от дома. Но это получилось случайно, она не собиралась забираться так далеко. Со слов той дамы ей показалось, что магазин совсем рядом, однако поездка в карете оказалась довольно продолжительной.

Но теперь уже ничего не поделаешь, сожалеть поздно. Макс не рассердится, утешала себя Мари.

Кроме того, она проявила осторожность, ведь Макс не устает напоминать ей, что ее разыскивают. Она закуталась в плащ и надела одну из тех огромных шляп, которые долго лежали нетронутыми в ее шкафу. Ее лицо надежно скрыто под широкими полями, особенно если опустить голову и смотреть вниз.

Но сделать это было непросто. Впечатления и звуки, нахлынувшие на нее, ошеломили ее. В них было столько новизны, столько очарования.

Так вот он какой, Париж!

Чего стоят одни витрины... Будь ее воля, она часами любовалась бы ими. Столько чудесных вещей предлагали они прохожим: ковры, часы, платья, игрушки, фарфор и еще множество других непонятных, диковинных предметов, назначения которых она не знала. А звуки... Стук копыт, побрякивание сбруи, шелест колес экипажей, разъезжавших по огромной авеню, разноязычный людской гомон, зазывные крики торговцев, расхваливавших свой товар с одинаковым воодушевлением, будь то лекарства, корзины, газеты или цветы. Она не успевала постигнуть эти стремительные, беспорядочные звуки, окружавшие ее, но после многих дней, проведенных взаперти, оживленная атмосфера парижской улицы показалась ей захватывающе-прекрасной.

На каждом углу разыгрывалось какое-нибудь представление, и оно собирало толпу людей. Вот музыкант, играющий на флейте, а вот маленький, смешной человечек читает что-то вслух из книжки, чуть подальше стоял человек...

Как же называются эти деревянные куклы, которых заставляют танцевать, дергая за ниточки? Нет, не помнит. Впрочем, какая разница. Ей и так хорошо.

Теплый весенний воздух был напоен чудными запахами. Она чувствовала нежное благоухание духов, вдыхала запах свежевыпеченного, еще дымившегося хлеба, лежавшего на лотке у булочника, аромат горячего кофе, который готовили в многочисленных кофейнях. Но справедливости ради следовало отметить и другие, менее приятные, запахи. То здесь, то там из окна верхнего этажа высовывалась женская голова и прокричав что-то вроде Поберегись, а то окачу!, вдруг выплескивала из ведра грязную и дурно пахнущую воду, заставляя прохожих испуганно шарахаться в сторону.

А люди! Попадались мужчины в начесанных белых париках и широких черных платьях. Хотя большинство мужчин было одето в одинаковую сине-белую форму. Были и другие, облаченные в странные, нелепые одеяния зеленых, желтых или фиолетовых тонов, с белыми напудренными лицами и черными, в форме звезды, повязками на глазу. Некоторые из них шагали так чудно, мелкими шажками, словно пританцовывая, постукивая при этом золочеными тростями.

Но еще более странное впечатление производили дамы. На них было столько кружев, складок, оборок и перьев, что разглядеть под ними саму женщину было непросто. Мари полагала, что ее шляпа весьма громоздкая, но она оказалась просто крошечной в сравнении со шляпами встречавшихся ей дам. Высота отдельных головных уборов была вполне сравнима с высотой их владелиц.

Жаль, что с нею нет Макса, – она бы расспросила его обо всем. При мысли о нем она улыбнулась и нащупала в кармане плаща сверток, В небольшой коробочке, обернутой в хрустящую цветную бумагу и перевязанной лентой, лежал купленный для него подарок.

Она собиралась пригласить его на прогулку, но у него был такой изможденный вид, когда она вошла к нему в кабинет и застала его спящим прямо за столом. Голова его лежала на книге, а очки сползли к самому кончику носа. Не желая будить его, она осторожно сняла с него очки и положила их рядом на стол, а потом, не удержавшись, провела пальцем по красной отметине на переносице, оставленной металлической дужкой.

Он так внимателен к ней. Думает о ней даже по ночам, пытается найти способ помочь ей. Вот – читал об амнезии.

И он перестал запирать ее. Он необыкновенно добр.

Задержавшись у витрины кондитерской и восхищенно разглядывая выставленные в ней торты, Мари в который уже раз пожалела, что мало помнит о вчерашнем вечере. Ей снилось, будто Макс снова поцеловал ее Во всяком случае это походило на сон. Она помнит пикник, помнит, как они сыграли несколько партий в вист, как смеялись, выдумывая всякие прозвища для нее. Помнит боль, от которой сжималось сердце, когда он рассказывал ей о своей болезни. А потом...

Что было потом, она не помнит.

Нахмурившись, она оторвалась от витрины и зашагала дальше, обещая себе, что никогда больше не прикоснется к вину. Уж следующих поцелуев мужа она не забудет.

Улица Сент-Оноре заканчивалась парком, а на углу она заметила нужную вывеску Ароматы Парижа. Восторженно и нетерпеливо она толкнула дверь.

Благоуханное облако окутало ее, когда она ступила внутрь. Драпированные шелком прилавки и многочисленные шкафчики были заполнены множеством хрустальных флаконов всевозможных форм и размеров, пудреницами, румянами и корзинами с душистым мылом.

И ничто из этого изобилия ни о чем не напоминало ей.

Разочарование вторглось в светлую безмятежность весеннего утра.

– Чем могу служить, мадемуазель? – раздался женский голос.

Мари повернулась на него и приподняла край шляпы, чтобы видеть его обладательницу. Женщина в нежно-розовом платье, стоявшая рядом и смотревшая на нее, была так же прекрасна, как эти хрупкие флакончики. Ее лицо было удивительно красиво, но густой налет пудры и яркие румяна как будто портили его. Она смотрела на Мари словно свысока, хотя они были одного роста.

– Чем могу служить?

– Простите... простите меня, но... не могли бы вы говорить чуть медленнее? Мне трудно понять вас.

Хозяйка приподняла свои превосходно изогнутые брови: – Вы хотите что-то купить? – спросила она, выделяй каждое слово и оглядывая Мари с ног до головы. – Наверное, для подруги?

– Н-нет, – ответила Мари, почувствовав вдруг неловкость и сама не понимая, что заставляет ее так робеть перед этой дамой. – Видите ли... м-м-м... наверное, это прозвучит странно, но... скажите, я заходила сюда когда-нибудь?

Женщина, усмехнувшись, сняла с Мари шляпу, отступила назад, откинула голову и принялась изучать ее лицо.

– Не думаю, мадемуазель, – наконец сказала она. – Нет, я уверена, мы вас не видели. Мы помним каждого покупателя, тем более что наши покупатели – изящные, изысканные дамы. А вы... Мне очень жаль, мадемуазель, но вы не похожи на тех дам, что посещают наш магазин.

Мари не знала, что сказать.

– А... на кого я, по-вашему, похожа?

– О, милая девушка. – Женщина подошла поближе и приподняв пальчиком подбородок Мари, снова оглядела ее лицо – Даже наши пудра и румяна вряд ли помогут тут, – произнесла она, удрученно качая головой. – Вы правильно сделали, выбрав эту шляпу. Чем шире поля, тем лучше. Я могу назвать вам хорошего шляпника на улице Марес. Может быть, он сможет помочь вам. Его вуали и сеточки способны преобразить любую...

– Но мне не нужна шляпа. Я просто подумала... Скажите, вы действительно не знаете меня?

– Да нет же, мадемуазель. – Женщина вручила ей шляпу и отступила от нее. – Как, вы говорите, ваше имя?

– Мари Николь ле Бон.

Хозяйка вздохнула и задумчиво потерла подбородок.

– Мари Николь ле Бон, – повторила она. – Нет, это имя мне незнакомо. У нас есть покупательница по имени Вероника ле Бон. Но она уже давно не заходила к нам. Может быть, это ваша родственница? Хотя вряд ли, – сказала она, еще раз скользнув взглядом по Мари. – Вряд ли. Мадемуазель Вероника чудесная, обворожительная особа...

Мари не слышала ее. Вероника.

Она не помнила этого имени, но словно всполох огня озарил ее сознание.

Кто такая Вероника?

Мари вдруг почувствовала себя разбитой. От запахов, пропитавших магазин, к горлу подступила тошнота, голова кружилась, в ушах звенело. Ей не хватало воздуха. В душу вкрался страх. Она не знала, чем он вызван, и страх тут же перерос в ужас.

Мрак надвигался на нее. Он подступал со всех сторон, сжимаясь плотным кольцом и грозя поглотить ее. Холодный, черный, душный мрак.

Бежать, лихорадочно думала она. Нужно бежать отсюда, – от этой женщины, ее духов, ее слов. Сердце бешено колотилось в груди. Мари пятилась к двери. Острая боль пронзила вдруг голову – такой боли она еще не знала, – и Мари вскрикнула. Она наткнулась на прилавок. Шляпа выскользнула из ее пальцев.

– Мадемуазель! – Голос хозяйки прозвучал где-то очень далеко от Мари. – Мадемуазель ле Бон, вы хорошо себя чувствуете?

Мари, пошатываясь и спотыкаясь, шла к выходу. Страшная темная пустота окружала ее. Мысли стали ватными, ноги не слушались. Ее охватила паника. Скорее. Нужно уйти отсюда.

– Нет, – закричала она. – Нет, нет. Нет!

Не видя ничего вокруг, она отчаянно искала дверь и, наткнувшись на нее, что есть силы толкнула и выскочила на улицу. Вокруг сновали люди, она натыкалась на них, не зная, куда ей идти, и топчась на месте. В отчаянии она схватилась за голову и сдавила ладонями виски, пытаясь унять боль. Глухое рыдание вырвалось из нее:

– Макс... помоги.

Потерянная и одинокая, она бросилась бежать.

Глава 11

– Вы уверены, что ваш муж будет искать вас здесь, мадам? – Мари отвела взгляд от окна. Пальцы дрожали, и фарфоровая чашка со звоном встала на блюдце. Мари робко улыбнулась рыжеволосой официантке кондитерской Прокопе, время с времени подходившей к ней. Она просидела здесь уже два часа.

– Д-да, Эмилин, – еле слышно ответила она. – Я надеюсь.

– Может быть, помочь вам нанять экипаж? – мягко предложила девушка.

– Нет, я... я... – Мари боялась сказать что-нибудь лишнее, но следить за своими словами ей было трудно. Голова раскалывалась. С того момента когда она выскочила из магазина на улицу Сент-Оноре, боль нисколько не стихла. С людского гомона и смеха, наполнявших кафе, стучало в висках. – Спасибо, я уже пыталась сделать это.

– Ну надо же! Вы впервые в Париже, а муж отпускает вас за покупками одну. – Девушка стояла, изящно подбоченившись, держа на бедре свой серебряный поднос. – Даже я могу заблудиться на этих улицах, а ведь минуло уже три года, как я уехала из своего Прованса. По мне, так муж должен быть внимательнее к своей жене.

– Я... думаю, он разыскивает меня.

– Когда найдет, отчитайте его хорошенько, мадам. – Кондитерская была переполнена посетителями, и они нетерпеливо сигналили Эмилин. – Я скоро вернусь, мадам.

Официантка засновала между посетителями. Эти мужчины и женщины, богато одетые, проводили полдень за сплетнями, выпивая и закусывая. Большинство из них сидели за стоявшими вдоль стен мраморными столиками, некоторые бродили по залу, переходя от одной группы к другой, – и стремительный поток слов гулко отдавался в голове Мари.

Если кого-то и следует отчитать, отвернувшись к окну, подумала она, так это прежде всего ее. Она будет счастлива выслушать любые упреки...

Только бы добраться до дома.

Приподняв тюлевую занавеску, она посмотрела в окно. Сердце стучало так сильно, что казалось, она слышит его биение. На ярком послеполуденном солнце оживленные тротуар и мостовая были прочерчены тенями, которые напоминали длинные черные пальцы. В них было что-то угрожающее, и Мари повела плечами. Ей было зябко, несмотря на плащ, окутывавший ее, – словно кто-то водил по ее коже кусочком льда.

Утром, в панике, она бежала, не разбирая дороги, а оказавищсь вне улицы Сент-Оноре, растерялась и заплуталась в лабиринте каких-то улочек и переулков. Она искала карету, чтобы доехать до дома, но как назло не видела ни одной, а когда наконец нашла экипаж, не смогла назвать кучеру адрес. Она знала только, что их особняк стоит в ряду таких же особняков с внутренними двориками. А рядом есть парк. Но как называлась улица, она не знала.

Уходя из дома поутру, она была так счастлива, так опьянена свободой, что ей даже не пришло в голову поинтересоваться, как называется их улица. Она была уверена, что вернется домой через час.

Кучер возил ее от одного парка к другому, но ни один из них она не узнала, и тогда, оцепеневшая от страха, она попросила отвезти ее в кондитерскую Прокопе, славившуюся своим шоколадом, надеясь, что Макс догадается заглянуть сюда.

Просто ничего другого ей не оставалось.

Опустив занавеску, она опять поежилась и закуталась поплотнее в плащ. Как было бы хорошо снова оказаться в объятиях Макса, ощутить тепло и покой его рук. Безнадежное отчаяние захлестнуло ее, она задрожала. Больше всего на свете ей хочется снова быть дома, быть с ним.

Но как найти его?

Она потерялась. Оказалась одна-одинешенька среди чужих людей.

Ее взгляд беспокойно блуждал по залу, по оживленным, смеющимся напудренным и нарумяненным лицам, не задерживаясь ни на одном. Она потеряла шляпу, ее лицо теперь открыто и ее могут узнать. Два часа назад, войдя в кафе и увидев здесь толпу людей, она чуть было не повернула обратно, охваченная желанием найти какой-нибудь темный угол и забиться в него. Но в таком случае Макс вряд ли найдет ее.

А если он не ищет? Если не может?..

Ее нижняя губа дрогнула. Она быстро заморгала, прогоняя навернувшиеся слезы. Что ей делать, если Макс не придет сюда?

–Мадам? – услышала она мягкий голос Эмелин. – Выпьете еще чашечку шоколада?

– Мне... У меня нет денег, – прошептала Мари. Все монеты, которые были у нее, она отдала кучеру. – Я... даже не знаю, как мне расплатиться за эту чашку. – Она смотрела на гладкую мраморную поверхность стола, избегая глядеть на свою чашку, которая была наполовину пуста.

Эмилин ловко убрала чашку, а на ее место поставила чистую.

–Мы сделаем для вас скидку, мадам, – ласково сказала она, наливая из серебряного кувшина горячий шоколад. – Заблудившимся дамам шоколад подается бесплатно. А это к нему в придачу. – И она поставила перед Мари тарелку с пирожными. – Только прошу вас, не говорите хозяину. – Она бросила беспокойный взгляд на низенького толстяка, восседавшего за стойкой в дальнем конце зала.

Боясь расплакаться, Мари лишь молча кивнула в ответ. Эмилин поставила кувшин на стол.

–Если хотите, я посижу с вами, мадам.

Мари чуть было не сказала да. Ей не хотелось оставаться одной – и больше не захочется никогда. Только сегодня она поняла, насколько она уязвима. Самые простые, обыденные вещи, которые кажутся всем чем-то само собой разумеющимся – например, сходить в магазин и вернуться домой, – для нее могут стать страшным испытанием.

Она чувствовала себя беспомощной. И чувство это казалось каким-то чужим, не свойственным ей, оно страшило ее, и она не знала, как побороть его.

Она была бы рада компании Эмилин, но ей не хотелось идти на поводу своего эгоизма и навлекать на девушку приятности.

– Нет, Эмилин, спасибо. – Она поднесла чашку ко рту, заранее зная, что горячий напиток не согреет ее, не растопит ледяного страха, сковавшего ее, не снимет боли, пульсировавшей в висках. – Вы и так были очень добры. Мне жаль, что я отвлекаю вас от работы.

– Пустяки, мадам, – улыбнулась девушка. – Это и есть моя работа – сделать все, чтобы посетителям было у хорошо. И потом, мне было бы приятно посидеть с вами. Знаете, мадам, такие приятные посетительницы у нас редкость. – Она посмотрела в дальний конец зала, где толстяк за стойкой делал ей знаки, подзывая к себе. – О-ля-ля, мой патрон опять что-то хочет от меня, – пробормотала она. Извините, мадам, я покину вас.

Снова одна, Мари пила шоколад, не замечая его сладости, снова смотрела в окно, снова ждала Макса. Фонарщик своим длинным шестом зажигал фонари. Спускались сумерки. Скоро улицы окутает мрак.

Мрак.

Она обняла ладонью чашку, чтобы унять дрожь в руке. Но ничто не могло унять дрожи внутри нее – ни тепло фарфора, ни нагретый воздух переполненного людьми зала.

Господи, зачем, ну зачем затеяла она эту прогулку? И как ей теперь быть с этим именем, которое терзает больную голову? Вероника ле Бон.

Кто такая Вероника ле Бон? Родственница Макса? Кто-то, кого она любила? Или, может, ненавидела?

Какая-то часть ее жаждала ответа, но другая боялась его.

Свербящая боль в голове, душное ощущение черной пустоты – да разве можно вынести такие муки?

Только бы Макс нашел ее! Она представляла, как открывается дверь и входит он... Она заклинала, чтобы это произошло, молилась, чтобы с ним ничего не случилось.

От этой мысли внутри все сжималось, ныл желудок. Сделав несколько глотков, она отставила шоколад в сторону. Вдруг его схватили? Что если он уже в Бастилии? Или ранен? Или...

Заставив себя не думать об этом, она сунула руку в карман плаща и вытащила коробочку, в которой лежал подарок для него.

С ним не может случиться беды. Он умеет позаботиться о себе. У него есть пистоль. Он умный, сильный, осторожный...

Если только, обнаружив ее исчезновение, он не забыл о предосторожностях. Вдруг он...

– Мадам? – Эмилин, положив руку ей на плечо, так напугала ее, что Мари, резко развернувшись, едва не столкнула со стола чашку.

– Д-да, Эмилин?

– Мадам, тут какой-то господин ищет свою даму. Вы подходите под его описание. Вон, взгляните, тот мужчина, что разговаривает с хозяином, это не ваш муж?

Мари, затрепетав от надежды и страха, неуверенно поднялась, вглядываясь в полумрак зала.

Она смотрела на мужчину, на которого ей указывала Эмилин, – в черном плаще и треуголке, он ничем не отличался от остальных мужчин, сидевших здесь, ну разве что превосходил их ростом. Он обернулся как раз в тот момент, когда она поднялась.

Паническое отчаяние охватило ее.

Как вдруг она увидела знакомый мерцающий взгляд.

Она не успела ступить и шага, не успела даже вздохнуть от облегчения, как Макс стремительно направился к ней. Под распахнутым плащом она увидела серый жилет, тот же, что был на нем вчера, только теперь испачканный грязью. Макс был небрит и казался осунувшимся. А выражение его лица...

Оно изменилось мгновенно. Облегчение уступило место злости, как только его взгляд, скользнув по ней, по чашке с шоколадом, но серебряному графину, остановился на тарелке с пирожными.

Он остановился рядом с ней, и глаза его были ледяными.

– Спасибо, мадемуазель, – сухо сказал он Эмилин и бросил на стол несколько монет. – Больше ничего не нужно.

– Но, месье, она же еще не...

– Я сказал – не нужно.

– Да, месье, – испуганно проговорила Эмилин и, бросив сочувственный взгляд на Мари, удалилась.

– Макс... – Ей хотелось броситься к нему, уткнуться ему в плечо, но его глаза... Она никогда раньше не видела их такими. От них веяло холодом, и Мари остановилась как замороженная, не в силах пошевельнуться.

Только сердце ее неистово колотилось.

Он не сказал ни слова. Схватив ее за локоть, он потащил ее к выходу, едва не сметая с ног посетителей. Сейчас его рука была не просто теплой, она пылала.

–Макс! – возмущенно выдохнула она. – Позволь мне объя...

–Помолчите, мадам, – тихо приказал он. Его голос был острым, как лезвие. – Ни слова.

На улице было темно. Макс остановился, чтобы надеть ей капюшон, и, не медля больше ни секунды, повел ее сквозь людской поток к карете, стоявшей в конце квартала. Открыв дверцу, он сказал кучеру:

–Адрес вам известен, месье. Поехали, и побыстрее.

Кучер кивнул и взмахнул хлыстом. Карета тронулась в тот же миг, как только он впихнул Мари внутрь. Заскочив на ходу в карету, он сел напротив нее и с такой силой хлопнул дверцей, что задрожали стены.

Подпрыгивая на подушках, Мари сняла капюшон и посмотрела на Макса. Она и сама не смогла бы сказать, что чувствовала в эту минуту – то ли облегчение, оттого что все наконец разрешилось, то ли негодование, оттого как он обошелся с ней. Боль в голове, неумолимая, безжалостная, путала мысли и чувства, сплетая их в один клубок, и она не могла вымолвить ни слова.

– Мадам, – тихим, зловещим тоном заговорил он, поняв, видимо, что первой она не заговорит. – Может быть, вы все-таки объясните мне, чем была вызвана эта прогулка?

– Макс, я виновата...

– Ну что вы, это я чувствую себя виноватым. Ведь я помешал вам перекусить. Вы так приятно проводили время...

– Я... я не хотела...

– Что? Что ты не хотела? Уходить из дома? Но ты ушла, хотя я сотни раз предупреждал тебя, что это опасно. – Он сорвал с головы треуголку и бросил ее на сиденье. – У меня простонеукладывается в голове, как можно было поступить так! Уйти, не сказав мненислова!

– Макс, ты говоришь очень...

– Ты прекрасно знала, что я неотпустилбытебя, но ты решила броситьмневызов и шаталасьпогороду весьдень. Одна. При дневном свете. Не подумавдажеотом, что подвергаешьсебя страшной опасности!

Его голос, набирая обороты, становился резче и громче, и на последнем слове, которое вырвалось из него как крик, Мари вздрогнула.

–Ты не прав, Макс! Я не собиралась уходить надолго. – Слезы навернулись ей на глаза. Его слова сливались в одну гневную тираду, она напряженно пыталась отделить их друг от друга, но от этого только сильнее разболелась голова.

Ей так хотелось, чтобы он понял ее, так хотелось прижаться к нему. – Я хотела предупредить тебя, но...

– Теперь это уже не имеет никакого значения. Ты не сделала этого. И благодаря твоей выходке мы потеряли целый день, хотя могли бы работать. Где, черт побери, тышаталасьвсеэтовремя!

– Макс, прошу тебя, говори медленнее. И позволь мне наконец объяснить. Сначала я гуляла по парку, а потом поехала в магазин на улице Сент-Оноре...

– Сент-Оноре? – словно не веря своим ушам, повторил он. – Господи! Ну знаешь... Уж забралась бы тогда на крышу Лувра, что ли, и помахала бы оттуда красным флагом. Тебя же видело пол Парижа. Тебя разыскивают – ты понимаешь это? – а ты как не в чем ни бывало ходишь по кондитерским.

И как, интересно, тебе удалось добрести туда?

– Я... не брела. Я взяла карету.

– Карету. Скажите, пожалуйста. – Он говорил уже медленнее, выплевывая одну колкость за другой. – Она взяла карету. И теперь в Париже есть кучер, который знает тебя в лицо и знает, где ты живешь. Превосходно, Мари. Может быть, похвастаешься еще какими-нибудь достижениями?

– Может, ты заглянула по пути в жандармерию и представилась им? Здравствуйте, меня зовут Мари Николь ле Бон. Я тут проезжала мимо и решила...

– Прекрати! – потеряв терпение, закричала Мари. – Не смей издеваться надо мной! Я знаю, что вела себя глупо, но не нужно постоянно напоминать мне об этом. Я сделала это нечаянно, вовсе не желая навредить нам.

– Приятно слышать, – парировал он. – Даже страшно подумать, что могло бы произойти, если бы ты ушла из дома с дурными намерениями. Ну что ж, Мари, мне остается только надеяться, что эта небольшая прогулка по городу доставила тебе удовольствие. Потому что другой такой возможности тебе больше не представится. Мы уезжаем. Завтра утром.

– Уезжаем? – выдохнула она. – Ты хочешь сказать, нам безопаснее будет жить в Турени?

– Нет, там не будет безопаснее, и мы едем не туда. Но и здесь нам теперь оставаться нельзя. Мы уедем не только из Парижа, мы уедем из Франции.

Она задрожала.

– А... куда мы поедем?

– Откровенно говоря, я бы предпочел, чтобы ты не знала об этом. Стоит назвать тебе страну, и ты тут же задумаешься над тем, как бы осмотреть ее достопримечательности. – Он скрестил руки на груди. – Я попросил бы тебя начать укладываться сразу же, как мы доберемся до дома.

– Макс, но это нечестно...

– В данный момент, мадам, мне решительно все равно, честно я поступаю или нет, – холодно сказал он. – Я ваш муж, и я вправе требовать от вас послушания.

Она смотрела на него во все глаза. Чувства, доселе незнакомые, захлестнули ее. Возмущение, злость, обида. Он не понимает ее. Даже не хочет выслушать ее. Она чувствует себя потерянной, а ему до этого и дела нет. Его ничуть не волнует, что больше всего на свете ей хочется домой. Ее не отпускает холодный мрак одиночества, но ему на это плевать. Он не...

Он равнодушен к ней.

Отвернувшись, она стала смотреть на занавеску, закрывавшую окно. Остаток пути они проделали в тягостном молчании.

Когда карета остановилась у особняка, Макс вышел первым и подал ей руку, но она не приняла его помощи. Посмотрев на протянутую ей руку, она пошарила в кармане плаща и, еще раз холодно взглянув на него, вложила ему в ладонь маленькую коробочку.

Затем выпрыгнула из кареты и, не проронив ни слова, прошла в дом.

Часы в спальне Макса пробили полночь, когда он во второй раз наполнил свой бокал коньяком.

В черном шелковом халате, с еще влажными после купания волосами, он громко поставил графин на ночной столик, взял бокал и опустошил его наполовину.

Горячая влага обожгла горло. Ему хотелось забыться. Перестать думать. Заглушить эти чертовы мысли, звучавшие в голове.

Он бросил взгляд на зеркальную дверцу шкафа, из которой на него смотрело его отражение. Он не узнавал себя. На него смотрел точно такой же, но при этом совершенно другой человек.

Никогда в жизни он не выходил из себя. Он не припомнит, чтобы он когда-либо так сердился. Но сегодня он был так зол, что едва не кричал на нее.

Отвернувшись от зеркала, он медленно пересек комнату. Весь день он метался по городу и когда наконец нашел ее, испуганную и дрожащую, ему хотелось броситься к ней, заключить ее в объятия и расцеловать. Однако тот факт, что он нашел ее в кондитерской, за столиком с пирожными и шоколадом – словно все это было в порядке вещей, – привел его в такое негодование, что желание поцеловать ее мгновенно улетучилось.

Он напрочь потерял контроль над собой. Отдавшись на волю праведному гневу, совсем позабыл о предписанной ему роли. Забыл о своих обязанностях. Вел себя как взбешенный муж.

Но он и чувствовал себя им. Мужем, взбесившимся от беспокойства.

Никогда прежде не испытывал он таких душевных терзаний, какие испытал сегодня, когда искал ее. Не испытывал даже во время болезни. Это было какое-то новое, не знакомое ему состояние, оно шло от мысли, что с ней случится беда. Что он больше не увидит ее. И оно никак не было связано с делом. Абсолютно никак. Оно настигло его, потому что он...

Потому что...

Неравнодушен к ней. И похоже, это не просто физическое желание или дружеское расположение, а куда более глубокое чувство.

Опустошив бокал, он прошел к столику и снова наполнил его. Он должен вытравить из сознания это свое наблюдение. Впервые в жизни ему хотелось затуманить свой разум.

Потому что сейчас разум не только не помогал ему, но предавал его.

Сжимая в руке бокал, он обернулся и бросил взгляд на ее подарок, лежавший на письменном столе среди вороха смятой бумаги.

Рыболовный крючок. Она купила ему рыболовный крючок.

Пустяк. Безделица. Символ всего того, чего он был лишен во время болезни, тех радостей, которые стали недоступны ему. Прошлой ночью он открыл ей свое прошлое, и она запомнила. Она хотела дать ему знать, что понимает его. Что он не один.

От этой мысли у него свело нутро. Сколь типичен для нее этот жест – скромный, но полный сочувствия и понимания.

Если А равно В, а В равно С, значит С равно А.

Одно из основополагающих законов логики гласит: если различные данные ведут к одному и тому же заключению, значит оно верно.

И в соответствии с этим законом логики, следует признать, что между прежней и новой Мари существенной разницы нет, как бы ни хотелось ему думать иначе. Доказательство лежит перед ним.

Ее знание немецкого и английского – неоспоримая часть прежней Мари. Как и ее знание химии. А также ум, независимость, порывистость – качества, необходимые ученому. А еще ее равнодушие к нарядам, и вообще полное отсутствие дамского самолюбования. Все это есть, не заметить этого невозможно.

И все это составляющие прежней, истинной Мари.

А ее забота о ближних? О бедных и голодных? Забота о нем? Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Слезы, стоявшие в ее глазах, когда он рассказывал ей о своем прошлом? Наконец этот рыболовный крючок, что лежит перед ним?

Ведь это проявление заботы, сочувствия. Доброты, в конце концов.

Если он принимает факт, что отмеченные им качества – это составляющие истинной Мари, то почему бы не принять за таковые и эти?

Нет, это невозможно. Если ее доброта истинна, значит он ошибался в ней.

Женщина с таким добрым сердцем не может создать оружие, несущее людям смерть.

Если А равно В, а В равно С, значит С равно А.

Погруженный в размышления, он отхлебнул коньяк, задержал в горле теплую влагу и медленно проглотил ее, ощущая, как тепло разливается по его телу. Оружие создала Мари. Это неоспоримо. Но для чего? Невозможно поверить, чтобы она сделала это в угоду алчности. Деньги значат для нее еще меньше, чем наряды. Так зачем состряпала она такую страшную...

Мысль, внезапная и яркая, как молния, пронзила его. Господи, как же он не догадался раньше? Дрожащей рукой он поставил бокал, едва не промахнувшись мимо столика.

Что если ее вынудили?

Ведь это же ее брат кутил в Версале. Как сообщали британские агенты, он сорил деньгами направо и налево, тратя их на роскошные отели, наряды, экипажи, женщин.

А Мари с сестрой, если верить словам служанки, допрошенной после пожара в их доме, жили чуть ли ни в нищете. Они распродали почти всю мебель.

Тогда он интерпретировал это как лишнее подтверждение ее корысти: эта женщина, мол, ради денег готова на все. Но сейчас факты приобретали другое звучание.

Это Арман ле Бон совершил сделку с военным флотом Франции. И он же, видимо, каким-то образом – уговорами или угрозами – заставил Мари подчиниться. Он использовал ее как счастливый билет, открывающий ему дорогу к благополучию и процветанию, при этом ничуть не заботясь о благополучии своих сестер.

Это ле Бон человек без чести и совести, это он погубил жизни сотен людей, в то время как Мари... Только невинная жертва.

У Макса сдавило в груди. Господи! Боже милостивый! Если она невинна, тогда все, что он делает...

Он медленно повернулся и посмотрел на кожаный саквояж, забитый оружием. Он вспомнил о наркотике, подмешанном прошлой ночью в ее вино, подумал о том, что должен передать ее в руки ее врагов, которые не остановятся ни перед чем, чтобы выпытать из нее формулу. Думал о сплетенной им паутине хитрости и лжи. О том, что предает ее. Какое слово пришло ему на ум вчера ночью?

Подонок.

Изрыгнув проклятие, он закрыл глаза и стиснул кулаки. Как ни отвратительны его обязанности, но он должен исполнить их. Пусть даже Мари невинна – а доказательств этому у него нет – изменить что-либо уже невозможно. Она по-прежнему остается француженкой. Врагом, пленницей, ценной добычей.

Утром они тронутся в путь. Он обязан доставить ее в Англию.

Когда на карту поставлено благополучие отечества, его чувства и ее невиновность в расчет не идут.

Спустя некоторое время он, вздрогнув, открыл глаза, огляделся и понял, что заснул не раздеваясь – в халате, прямо поверх покрывала. Он не знал, ни как долго он проспал, ни что разбудило его. Единственной мыслью была мысль о том, что спиртное тоже подвело его. Ничто – ни логические рассуждения, ни алкоголь – не помогали ему.

Шум, донесшийся из спальни Мари, разбудил его окончательно. Он сел, прислушиваясь. Раздался глухой звук, а потом послышался звон разбитого стекла.

В голове промелькнули две мысли: либо она пытается удрать. Либо кто-то, видевший ее сегодня, пробрался в дом. Он скатился с кровати и, вытащив из тайника ключ, бросился к ее двери.

Чертыхаясь и проклиная все на свете, он отпер дверь и замер. Мари была на месте, в своей постели, но она сидела. Свет масляной лампы, которую она всегда держала зажженной по ночам, подрагивал на ее бледном, искаженном лице. Зажимая рот обеими руками, как будто сдерживая вопль, она с ужасом смотрела в темноту.

Он быстро оглядел комнату – окно, дверь, – обшарил взглядом каждый угол, выискивая угрозу. Не обнаружив ничего подозрительного, он повернулся к ней.

–Мари?

Она, казалось, не слышала его, продолжая сидеть неподвижно, и застывшими от ужаса глазами смотрела вперед.

–Мари, что случилось?

Подойдя к ее кровати, он почувствовал, что его босые ноги ступают по воде, и посмотрел вниз. На полу лежали осколки упавшего с ночного столика графина.

Она не пыталась бежать. И ей ничто не угрожало. Ночные кошмары мучают ее.

Снова взглянув на нее и заметив, как просвечивает на свету ее ночная сорочка, он сказал себе, что должен немедленно уйти.

Но что-то не позволяло ему оставить Мари одну, в полумраке, с искаженным от ужаса лицом.

– Мари, это был дурной сон, – успокаивающе заговорил он, с трудом удерживая себя на месте. – С тобой все в порядке.

– Нет, – сдавленно прошептала она. – Нет, нет, нет!

– Т-с-с. Это был всего-навсего сон.

Ему хотелось броситься к ней, прижать ее к себе, но вместо этого он присел на корточки и начал собирать осколки.

– Я видела... видела, что начался пожар.

– Но пожара нет. Ты уронила графин. Вот если бы ты опрокинула лампу...

– Я видела огонь. Еще слышала выстрелы. И крик. Я слышала его!

Он замер. У него перехватило дыхание. Боже милостивый! Да ведь она не бредит – она вспоминает!

–К-крик! – повторяла она. Ее хрупкое тело раскачивалось, как ветка на штормовом ветру. – Какие-то люди гнались за мной, и я никак не могла оторваться от них, а потом... потом я...

–Мари, – выдохнул он, сам не зная, хочется ли ему, чтобы она вспоминала дальше.

Она повернулась к нему и заморгала, словно только сейчас заметила его.

– Все, – прошептала она, вся дрожа. – Все... Дальше темнота... Меня нет. Кругом темнота.

– Нет. – Он бросился к ней, не успев остановить себя. – Нет, Мари, ты есть. – Он притянул ее к себе. – Ты здесь, со мной, и тебе ничто не угрожает.

Она тряхнула головой, ее взгляд немного прояснился.

–Макс? – Подавшись к нему, она прижалась к его груди. – О Макс, я была одна, а кругом мрак. И я постоянно слышала это имя.

Какое имя?

– Вероника. Вероника ле Бон. Его назвала мне женщина в том магазине на улице Сент-Оноре, и с тех пор я... я так боюсь! – Она заплакала. – Макс, кто такая Вероника ле Бон?

О черт! Она вспоминает о сестре! Которой уже нет. И он не может рассказать ей о ней.

Вероника... Так звали мою мать, – выдавил он, проклиная себя за эту ложь. – Вы с ней были очень близки, особенно после смерти твоей матери. Она погибла несколько месяцев тому назад.

– Во время пожара? Да? А выстрелы и... крик?

– Это был сон. – Его рука успокаивающе гладила ее спину. – Ты всегда боялась огня и оружия. И твои страхи всплыли в ночном кошмаре. Ты, наверное, сегодня переволновалась, напугана, вот тебе и приснился дурной сон. Но ничего этого не было, Мари. Не было.

– Но это было так... реально. Кругом темнота, и я совсем одна. – Она рыдала, и ее слезы обжигали его обнаженную грудь.

– Т-с-с. Успокойся. – Оперевшись коленом о край кровати, он все крепче прижимал ее к себе, чувствуя, что начинает задыхаться от этой близости. – Ты не одна. Я с тобой.

Он зарылся лицом в ее волосы, уже отдавая себе отчет в том, что больше не играет. В эту секунду он не разыгрывал из себя мужа, он опять ощущал себя им.

–Макс, пожалуйста, – прорыдала она, – побудь со мной. Я не хочу оставаться одна. Я боюсь. Ты можешь... просто... побыть со мной, подержать меня?

Нет, сказал ему внутренний голос. Нет, нет и еще раз нет.

– Да.

Глава 12

Тени прошлого и ледяной страх, не отпускавшие Мари целый день, наконец ушли. Ее сердце забилось ровнее. Теперь она знала, откуда возник тот ужас, знала, кто такая Вероника. Ее сегодняшние страхи оказались вполне объяснимы.

С закрытыми глазами она лежала на боку, уткнувшись Максу в грудь. Ее голова покоилась на его правой руке, и она чувствовала щекой шелковую гладкость его рукава.

Спустя несколько минут она перестала дрожать. Его прикосновения и его присутствие, такое большое и надежное, наполнили ее чувством покоя и безопасности. И теплом, какое не могли обеспечить даже одеяла, которыми он укрыл ее.

Однако, обретя душевный покой, она неожиданно ощутила какое-то напряжение, исходившее от него. Казалось, каждый мускул его руки под шелковым рукавом халата одеревенел.

Она открыла глаза и удивленно взглянула на него:

– Макс.

– Постарайся заснуть, Мари, – не открывая глаз, сказал он. Его голос тоже показался ей напряженным.

Эти отрывистые слова напомнили ей о том, каким тоном он разговаривал с ней, пока они ехали в карете до дома, и она догадалась о причинах его скованности.

– Ты все еще сердишься на меня, да? – прошептала она.

– Нет. Спи.

– Но я хочу объяснить. Я хотела объяснить тебе сразу, но... ты был так зол и не слушал меня.

– Мари. – Он по-прежнему лежал с закрытыми глазами, а его голос опять прозвучал как-то странно. – Сейчас это уже не имеет никакого значения.

– Нет, имеет. К тому времени, когда мы доехали до дома, я... я уже так расстроилась, что мне было все равно, узнаешь ты правду или нет. Я не собиралась ничего тебе объяснять. Но... Макс, мне кажется, у нас не должно быть секретов друг от друга. Я не хочу, чтобы нас что-то разделяло.

Он открыл глаза. Взгляд этих мерцающих глаз поразил ее. В них была скорее боль, но никак не злость. Но быть может, это только игра света?

– Хорошо, – хрипло произнес он. – Что ты хочешь объяснить?

– Я хочу сказать, что я пыталась добраться до дома. Но я потерялась и никак не могла найти карету. А когда наконец нашла, то не смогла вспомнить названия улицы. И у меня опять ужасно разболелась голова... – Она вздрогнула, вспомнив ужас, охвативший ее сегодня, хотя теперь, когда она была дома, с ним, ее несчастья уже не казались такими страшными. – я отправилась в эту кондитерскую только в надежде, что ты вспомнишь о ней. Я молила Бога, чтобы ты вспомнил. Но когда ты появился, ты... ты...

–Вел себя как идиот, – подсказал он. Он лежал неподвижно. При низком свете лампы черты его лица казались угловатыми и острыми, но взгляд был мягким и теплым. – Прости меня, Мари. Я не понял. Я ужасно беспокоился о тебе. Если бы с тобой что-то случилось, я...

Он не договорил.

Секунду или две они лежали не двигаясь, молча глядя друг другу в глаза.

Его рука скользнула по ее спине и погладила ее висок.

–Голова еще болит?

Она ответила не сразу. Легкое прикосновение его пальцев – словно перышко, щекотавшее висок – мешало сосредоточиться.

–Нет. Компрессы Нанетты необыкновенно хороши...Макс, ты... все еще сердишься?

Его взгляд и прикосновение были полны нежности, но она по-прежнему чувствовала, что он скован. Ну почему так трудно иногда понять его настроение?

–Я не сержусь. А если и сержусь, то не на тебя.

И прежде чем она успела спросить, что он имеет в виду, он перевел разговор на другое.

– Я забыл поблагодарить тебя за подарок.

– Ты открыл его?

–Да. – Его пальцы, скользнув ниже, погладили ее щеку. – Ты очень внимательна, Мари, – тихо добавил он.

Улыбаясь, она чуть повернула голову и потерлась щекой о его ладонь. Она сделала это почти неосознанно, ей просто хотелось почувствовать его, ощутить его тепло.

–Я рада, что он тебе понравился. Знаешь, продавец уговаривал меня купить что-нибудь посерьезнее, но все было так дорого, а... денег у меня было мало.

– А откуда вообще взялись у тебя деньги?

Я отдала кучеру, который довез меня до магазина, жемчужное ожерелье, и он взамен дал мне несколько монет.

–Ты отдала жемчужное ожерелье... за несколько монет? – Его губы дрогнули – то ли от удивления, то ли от огорчения. – Да ты и в самом деле нисколько не думаешь о своем благополучии.

Почувствовав себя вдруг неразумной девчонкой, она опустила глаза.

– Я сделала что-то не то? Да, Макс?

– Нет. – Он мягко взял в ладонь подбородок и поднял ей голову, заглядывая в глаза. – Мне это очень нравится, милая.

Его голос, прозвучавший глухо и хрипло, заставил ее задрожать, но это была совсем не та дрожь, которую она испытывала несколько минут назад. Эта поднималась изнутри, распространяясь по всему телу горячими волнами.

И в тот же миг она поняла, как близко от нее его тело, как темно и тихо в комнате. Они были совсем одни в золотистом свете лампы – как тогда, на пикнике... но сейчас все было немного иначе.

Он был иным. Хоть и не могла она понять, что именно изменилось в нем, но чувствовала, что он другой. В его глазах, смотревших на нее, было нечто, чего она не видела в них раньше. Серые, они казались совсем темными, как будто закопченными, как эта лампа, за стеклянными стенками которой горит огонь. Он провел большим пальцем по ямочке на ее подбородке.

– Макс, – прошептала она, чувствуя, как участилось ее сердце, – ты так смущаешь меня. Временами мне начинает казаться, что я никогда не смогу понять тебя, а иногда... мне кажется, что я...

Она не знала, какими словами обозначить чувства, всколыхнувшиеся в ее душе. Она перебирала их в уме, но ни одно из них не вмещало в себя эту нежность, это желание и чувство бесконечного счастья, что переполняли ее. Не передавали они ни той боли, которую вызвала в ней их сегодняшняя ссора, ни того чувства покоя и безопасности, которое давала ей его близость. Они не объясняли ничего, даже того простого факта, что все ее мысли были заняты им.

–Мне кажется... если с тобой что-то случится, – тихо заговорила она, – какая-то часть меня умрет.

Издав тихий отрывистый стон, он уронил руку на простыню.

–Мари, ты... – Скулы выступили у него на лице. – Мы...

Она потянулась к нему, провела пальцами по его щеке, желая смягчить эти линии напряжения.

Он вздрогнул.

О Боже!

– Иногда на меня накатывает страх, что все это сон, – шептала она, зачарованно глядя на него. Ее палец скользнул по твердому выступу его подбородка, по высоким скулам, по золотистым прядям волос, спадавшим на его лоб. – Я боюсь проснуться и обнаружить, что я в лечебнице и ты только снился мне.

– Увы, я более чем реален, – сказал он. Голос его прозвучал надтреснуто.

– Макс, скажи, почему ты женился на мне? Ты ведь красивый, а я... – Она не могла подобрать слова. – Ты же мог жениться на какой-нибудь хорошенькой девушке.

Он открыл глаза. В его взгляде сквозила мука.

–Мари, ты не представляешь себе, как ты хороша. Ты так хороша, что я вряд ли смогу описать это словами.

Она почувствовала, как кровь хлынула к ее щекам.

–Не надо, Макс. Я знаю, это неправда. – Она опустила голову и убрала руку с его лица. – Сегодня продавщица в магазине посоветовала мне надевать шляпу с широкими полями. Я не сразу поняла, что она хотела этим сказать, но когда мы приехали домой, я... села за туалетный столик и... хорошенько рассмотрела себя в зеркало. – Она облизнула пересохшие губы. – И я поняла, что отличаюсь от нее. Отличаюсь от тех дам, которых видела сегодня в парке, от официантки, которая поила меня шоколадом. Я такая... гадкая.

Какое-то время он молчал.

–Мари.

Он произнес ее имя мягко, но в его голосе она уловила требовательные нотки. Она подняла голову и увидела его пронзительный взгляд.

–Хочешь, я расскажу, что я вижу, когда смотрю на тебя?

Она не смогла ответить, завороженная этим мерцающим взглядом.

–Я вижу свет, исходящий от тебя, – прошептал он. – Я вижу женщину умную, добрую, непредсказуемую. Женщину, которая обладает гораздо большим, нежели миловидная внешность. – Он лежал неподвижно, но она почти физически ощущала, как его слова и глаза ласкают ее лицо. -В твоих чертах есть сила и хрупкость, которые и составляют истинную женственность, Мари. Твоя кожа, прозрачна и нежна, как лепесток белой розы, а эта ямочка на подбородке говорит об упорстве. Твои глаза удивительны, Мари, они манят и притягивают. А твои губы...

Он вдруг замолчал.

А когда заговорил снова, его голос был совсем охрипшим:

–Они такие сладкие, что...

Мари лежала не дыша, обмирая от каждого его слова.

–Макс... – Она заморгала, прогоняя слезы, и улыбнулась. – А говорил, что не сможешь найти слов...

–Ради тебя стоит потрудиться, – ответил он.

Одна непослушная слеза выкатилась из ее глаза.

– Макс, с тобой я чувствую себя... какой-то особенной... и красивой.

– Ты и есть особенная и красивая. – Возможно, это опять был свет лампы, игравший в его глазах, но ей почудилось, что они увлажнились. – Когда я впервые обнял тебя, впервые заглянул в твои глаза, я понял, что женщины, равной тебе, в моей жизни уже не будет.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, в сумрачной мерцающей глубине которого таилось нечто такое, названия чему она пока не знала, а потом вдруг отодвинулся от нее Мари поймала его руку.

–Нет, – тихо взмолилась она, переплетая свои пальцы с его. – Макс, я хочу... – Нет, она решительно не находила слов, чтобы рассказать ему о своем желании. Оно было незнакомым и непонятным, но необычайно сильным.

– Мари, – закрыв глаза, проговорил он. – Прошу тебя, засыпай.

– Я не могу спать. Я... хочу... тебя. Хочу, чтобы ты трогал меня. Мне нравится, когда ты трогаешь меня, я хочу снова почувствовать это. Хочу быть с тобой. Сегодня и всегда. – Найдя наконец верные слова, она тихо вздохнула и повторила их снова. – Я хочу, чтобы ты трогал меня, Макс.

И в тот же миг почувствовала, как он задрожал. Он открыл глаза и, заглянув в них, она увидела огонь.

–Мари, если я буду трогать тебя так, как хочу я, то я причиню тебе боль.

Ее бросило в жар. Как будто огонь, пылавший в его взгляде, перекинулся на нее и, стремительно расползаясь по ее телу, лизнул своим жарким языком какое-то тайное, еще не открытое ею местечко, которое в ответ затрепетало, затем словно стало набухать, а потом нестерпимо заныло. Она не знала, что он имеет в виду, но инстинктивно поняла. Почувствовала, что это как-то связано с жарким и все усиливающимся ощущением внутри нее. С этим неведомым желанием, заставляющим ее столь сильно дрожать.

–Нет, – тихо и убежденно сказала она, – ты не сделаешь мне больно.

Он резко выдохнул:

– Ты просто не знаешь.

– Но я верю тебе, Макс. Ты не можешь сделать мне больно. Даже когда ты сегодня сердился на меня, ты не причинил мне боли. Я верю тебе.

Он не ответил, не шелохнулся, только его грудь тяжело вздымалась.

Не выпуская его руки из своей, другой рукой она потянулась к треугольному вырезу его халата и положила ладонь на его обнаженную грудь.

–Макс, – прошептала она, – разве тебе больно, когда я трогаю тебя?

В ответ она услышала мучительный стон.

Робко и осторожно, словно желая найти ответ на свой вопрос, она провела пальцами по его груди – и восторг заполонил ее. Она ощутила его плоскую широкую грудь, гладкую, туго натянутую на упругих мышцах кожу, жесткие, чуть колючие волоски. Он совсем другой, не такой, как она. Как странно это и как чудесно!

– Разве я делаю тебе больно? – снова спросила она и не узнала свой охрипший вдруг голос.

– Нет!

Его отчаянное нет привело ее в некоторое замешательство. Непонятно, к чему оно относилось: то ли к ее вопросу, то ли к чему-то иному. Но очарованная теплом его тела, биением его сердца, ощущением крепкой, мускулистой мужской груди, она скользнула по ней ниже, следуя по постепенно сужающейся тропинке темно-золотистых волос.

Казалось, он перестал дышать, и вдруг... весь задрожал.

Это наполнило ее благоговейным страхом. Она заставила его дрожать! И в тот же миг она поняла, что не злость была причиной его скованности, а она – Мари. Ей никогда не приходило в голову, что ее прикосновение может вызвать в нем ту же реакцию, какой всякий раз отвечала она сама, когда он дотрагивался до нее. Она даже не догадывалась, как может замирать его дыхание в ответ на нее – точно так же, как замирало ее в ответ на него.

Он, такой большой, сильный, твердый., дрожит от ее прикосновения.

Это маленькое открытие наполнило ее радостным восхищением и любопытством. Интересно, как далеко распространяется ее власть над ним? Вопрос требовал ответа, он толкал ее на эксперимент.

Она скользнула рукой под шелк его халата, пробежала пальцами по его ребрам, однако не успела исследовать до конца этот чудный, восхитительный мир мужских реакций, потому что Макс крепко сжал ее запястье.

– Мари.

Это было предостережение. Почти угроза. Он предупреждал ее о какой-то опасности или о чем-то таком, о чем ей знать не следовало.

Но она уже не думала об опасности. Да и ни за что не согласилась бы с тем, что между ними могут существовать какие-то запреты. Она знала только одно: каждая частица ее существа охвачена огнем и нежностью, неистребимым желанием, имя которому..

– Макс, – прошептала она, чувствуя, как замирает ее сердце. – Ну, пожалуйста, скажи да.

Он сжимал ее руку, и она не могла шевельнуть ею, но пальцами она гладила его горячую кожу.

Звук, вырвавшийся из его груди, заставил ее обмереть. Он отпустил ее руку и перекатился.

Не от нее, а к ней.

Это да было последним, что успела она произнести, прежде чем его тело накрыло ее, и вся она была охвачена пламенем.

Навалившись на нее, он впечатал ее в простыни, и она ощутила каждый дюйм его тела – горячего, твердого, напряженного мужского тела. Запустив руку в ее волосы, он мял пальцами ее шею, а другая его рука, проскользнув ей за спину, настойчиво подтягивала ее. Его уста накрыли ее рот и поглотили их горячо и жадно.

Сейчас его поцелуй не был ни медленным, ни нежным, а внезапным и глубоким, и она с удивлением обнаружила, что ответила на него без колебаний, – открыла губы и запуталась пальцами в его волосах. Его тяжесть, ощущение его сильного, мускулистого тела, прижимавшегося к ней, удовлетворив то неведомое, тайное желание, что билось внутри нее, одновременно разожгло мучительный, невыносимый огонь – словно кровь, бегущая по ее сосудам, запульсировала ярким пламенем.

Таи вот чего она хочет. Она по-прежнему не могла найти этому слов, но теперь она поняла точно, поняла сердцем и кожей. Она хочет этого.

Хочет ощущать на себе его тяжесть, чувствовать, как сжимают ее эти руки, как его дыхание, вкус его рта сливаются с ее дыханием, становятся частью ее – ее чувств, ее души. Обнимать его и быть в его объятиях. Быть рядом с ним, совсем близко и еще ближе, слиться с этим мужчиной, который оберегает ее и раздражает, заботится о ней и смеется над ней, с этим ангелом, с этим разбойником, с мужем, который сделал ее необыкновенной, красивой, желанной.

Слиться с ним. С Максом, который перестал быть ей чужим. Его широкая грудь вдавливала ее хрупкое тело в перину, и она почувствовала, как наливается ее грудь под ночной сорочкой, о которую терся тонкий шелк его халата, как от ритмичных движений его тела твердеют ее соски, а откуда-то из глубины, из самого низа живота, поднимается мелкая дрожь, наполняя ее странным, удивительным возбуждением и... предчувствием.

Его объятия и поцелуи вдруг показались ей недостаточными. Желание поразительной, ошеломляющей глубины вспыхнуло в ней. Ей хотелось большего.

Всего его. Оно нарастало, дрожа и пульсируя. Нетерпеливое и беспокойное. И Мари тихо заскулила, не зная, чего хочет, но точно зная, что большего и поскорее. Когда его губы требовательно обхватили ее рот, она тут же -открыла его и почувствовала, как Макс задрожал.

Его язык вошел в ее рот, она ощутила его горячие шелковистые ласки, его гладкое ритмичное скольжение, когда он снова и снова входил в нее. Это сладостное вторжение усилило странное, дикое возбуждение в низу живота – казалось, там занялся пожар.

Его поцелуи были точь-в-точь такими же, какие снились ей прошлой ночью – и она поняла, что то был не сон. Она вспомнила их. Вспомнила это слияние уст, вкус его рта, вспомнила вкус вина, которое они с такой изощренностью делили друг с другом, хотя вкус, который она чувствовала сейчас, был другим, более крепким, ароматным и горько-сладким, и это был его вкус.

Его рука обвивала ее спину все крепче и крепче, словно навек связывая их друг с другом. Ее ощущения, просыпаясь одно за другим и обостряясь, тонули в необузданной мужской силе, атакующей ее. Она чувствовала каждый выступ этого чуть худощавого впечатавшегося в нее тела, чувствовала его запах, запах мыла и мускуса, движения языка, вторгающегося в ее рот, каждый толчок которого доводил ее до исступления, заставляя желать чего-то... большего.

Он оторвался от ее уст, и его поцелуи сместились ниже. Он целовал ее подбородок, шею, водил по ним языком, прихватывал губами кожу, легонько покусывая ее, – и огненный дождь осыпал ее тело. Он накрыл ладонью ее грудь – и Мари едва не задохнулась от наслаждения. Глотая ртом воздух, она задышала громко и часто, чувствуя, как расплющилась под его ладонью вершинка ее груди. Он перекатывал пальцем этот чувствительный комок плоти, и все ее тело нестерпимо заныло в ответ на эту ласку.

И тут он спустил с ее плеч сорочку.

Она предстала обнаженной под его взглядом, его руками... его ртом.

Откинув голову, она вскрикнула от изумления и восторга, когда он положил ладонь на ее обнаженную грудь и, чуть приподняв ее, припал губами к набухшему кончику. Он играл с ним, дразнил его то языком, то пальцем, и Мари обезумела. Она металась, изгибалась под ним, пытаясь поймать его плечи, притянуть его к себе, но сорочка связывала ей руки.

А потом он поцеловал ее медленным влажным поцелуем. Судорога прошла по ее телу, и в тот же миг огненный шар в самом низу живота расплавился, и горячая влага потекла у нее между ног.

Его поцелуй стал глубже. Ее грудь чувствовала теплую, бархатистую поверхность его губ, его языка, и волна наслаждения прошла по ее телу. Она чувствовала медленное скольжение его колена, осторожно раздвигавшего ее ноги, и вздох наслаждения вырвался из груди стоном, заключавшим в себя три единственных слова, что звучали сейчас в ее сознании. Да... еще... скорее.

Он словно услышал их. Его бедра прижались к ее животу, и она вдруг ощутила твердый, пульсирующий стержень, эту таинственную мужскую плоть, что скрывалась под шелком его халата. Его рука скользнула вниз, по ее ноге, взяла край ее сорочки и потянула его кверху.

В мгновение ока он снял с ее сорочку. Больше на ней ничего не было.

Обнаженная, она лежала на простынях, вся дрожа от желания. Ничто не защищало ее от его глаз, его поцелуев, его рук. Она не чувствовала ни стыда, ни смущения; огонь, горевший в его глазах, сказал ей, что она красива и желанна, и мысль о том, чтобы чем-то прикрыться, едва возникнув, тут же исчезла.

Ей не хотелось ни прикрываться, ни защищаться от него. Ничто больше не должно разделять их. Ни одежды, ни слова, ни двери, ни расстояния.

Он лег на нее. Шелковая ткань его халата, жесткие волосы на его груди и ногах вызвали ошеломляющие ощущения в ее коже. Только одно слово, одна мысль, одно желание звучали в затуманенном страстью сознании, в бешеном биении сердца, и шепот слетел с ее губ:

– Макс.

Он ответил ласками, – такими же сладостными и мучительными, как трение его щеки по нежной коже ее груди. Тем же горячим, влажным поцелуем он покрыл ее другую грудь. Он теребил ее кончик пока два дыхания, биение двух сердец, вздохи и стоны их не слились воедино, и она уже не знала, где кончается она и начинается он.

Они, такие разные, стали одним целым. Там, где у нее мягко, твердо у него; там, где у нее плавно, у него угловато, а там, где у нее гладко, у него шершаво. Он ее светоч, единственный светоч в окутавшем ее мраке.

Он, Макс, с его серебристыми мерцающими глазами и золотистой копной волос. Он развеял все ее страхи, прогнал все тени, оградив ее своей мощью, осветив холодный мрак ночи жаром своего сердца, которое горит ярче любого пламени.

Она обвила его руками, окунаясь в сладостное тепло его тела. Его колено скользнуло меж ее ног, поднимаясь выше, халат распахнулся...

И ее кожи коснулась обнаженная мужская плоть, горячая и длинная.

Он накрыл ее губы своими, и возглас изумления и открытия, вырвавшийся из нее, потонул у него во рту. Напряженный и весь дрожа, он медленно двинулся выше, и его пульсирующая, шелковистая твердость окунулась в мягкую черную ложбинку меж ее ног. Комок в низу ее живота начал сжиматься, он сжимался все туже и туже... и она закричала – громко, во все горло, не в силах дольше терпеть желание, что раздирало ей нутро.

Его плоть терлась о ее живот, и каждое ее скольжение оставляло на нем след – горячий и влажный. И вдруг она почувствовала нечто новое в себе – какую-то гудящую пустоту внутри, которую нужно было немедленно заполнить.

И только ей подумалось, что дольше выдержать она не в силах, как вдруг почувствовала, что его пальцы там, между ее ног, ласкают ее.

Изогнувшись всем телом, она прижалась к нему, отдаваясь этой новой ласке. Ощущения, таинственные и чудные, переполняли ее. Они возникали так быстро, одно за другим, и она не успевала разобраться в них. Они нарастали, смешивались и вливались в поток мучительного наслаждения. Он ласкал языком ее язык, а его палец в это время нащупал крошечную почку, спрятанную в волосах, – и она закричала прямо ему в рот. Чувство жара, давления и наслаждения переплелись в один тугой узел. Ноющий, томящийся, требующий.

Его рука двинулась чуть ниже, он осторожно раздвинул ее плоть и... палец вошел в нее.

Это было так неожиданно, чудесно, захватывающе. Невыразимое наслаждение овладело ею. Его ладонь сдавливала ее черную ложбинку, палец тер набухшую почку, а другой медленно проникал глубже...

И тугой ком наслаждения взорвался внутри нее.

Взорвался с ошеломляющей силой, выстрелив разноцветьем дрожащих искр, которые, разлетевшись на тысячи крошечных иголочек, пронзили ее тело, каждый его дюйм, и она, воспарив, окунулась в этот искрящийся, слепящий каскад, и протяжный глухой стон, стон блаженства, удивления, избавления, вылился из ее горла, и он выпил его.

Наверное, она потеряла сознание, потому что, придя в себя, почти удивилась, обнаружив, что Макс, зарывшись лицом в ее волосы и тяжело дыша, неподвижно лежит на ней.

Выгнувшись, она прижалась к нему бедрами, желая поймать последние искорки блаженства, все еще дрожавшие в ней.

– Мари, – сдавленно проговорил он, – не...

Страшные спазмы вдруг прошли по его телу. Застонав протяжно и глухо, он весь задрожал, и горячая влага пролилась на ее живот.

Ее пальцы почувствовали, как мускулы на его спине, прежде тугие и напряженные, как-то враз обмякли.

– ...двигайся, – хрипло закончил он.

Чувство блаженного покоя охватило ее, когда она вновь ощутила тяжесть и тепло этого тела. Она удовлетворенно вздохнула, обняла его и закрыла глаза. Бедра налились тяжестью, и приятный туман обволакивал ее сознание, растворяя в себе мысли и слова. Никогда не представляла она, сколь сладкими могут быть поцелуи, никогда не догадывалась о том, что происходит между мужем и женой, какая тайна связывает их друг с другом.

И что может быть прекраснее, удивительнее этой тайны?

Она потерлась носом о его плечо и поцеловала его.

–О Мари, прошу тебя, – простонал он в подушку. – Ты убьешь меня. Клянусь Богом, я не выживу.

Она сонно улыбнулась и легонько укусила единственное место, доступное ей сейчас, – мочку уха.

Он вздрогнул и скатился с нее. Она что-то протестующе пробормотала, но он натянул на нее одеяло, обвил рукой ее талию и притянул к себе.

– Умоляю, Мари, – прошептал он. – Засыпай. Ослабевшая и сонная, она улыбнулась, послушно свернулась калачиком и уткнулась ему в плечо.

Рассвет уже вползал в комнату сквозь щель между шторами и потолком, а Макс все еще лежал рядом с нею, обнимая ее хрупкое тело. Несчастный, раздавленный, он презирал, упрекал себя.

И благодарил случай.

Казалось, жизнь его подчиняется теперь извращенному, порочному закону: из безвыходных ситуаций ему помогает выпутываться то же обстоятельство, благодаря которому он попадает в них.

Прошлой ночью во время пикника одна ложь спасла его от другой, а сегодня потеря самоконтроля вдруг обернулась благом для него. Для них.

Невинные поглаживания и мольбы Мари довели его до черты, за которой начиналось безумие, но он перешагнул ее. Будь он более опытным любовником и продлись это еще секунд тридцать, он лишил бы ее девственности и излил бы в нее свое семя.

Этого не случилось только благодаря его неумению контролировать себя. Только поэтому. Он забыл обо всем – о своей Миссии, о своих обязанностях, и пошел на поводу чувств.

Отрицать их далее невозможно. Пора перестать лгать себе.

Ведь он в ту секунду забыл обо всем, зная только одно: муж с женой должны быть вместе и должны дарить другу любовь.

Этот факт не давал ему покоя. Его чувства к ней, его дикая, необузданная страсть заставили его позабыть о том, что он ей не муж. Черта, отделявшая игру от реальности, вдруг оказалась размытой. И это уже опасно.

Нельзя допустить, чтобы это повторилось. Он обязан убедить себя, что она для него ничто и не может быть ничем, кроме как пленницей. Он должен сделать свое дело.

И сделав его, забыть о ней.

Но лежа рядом с ней, прислушиваясь к ее ровному дыханию, чувствуя тепло ее тела, прижавшегося к нему, каждый его изгиб, он понимал, что пути назад у него нет.

Он не сможет забыть ее.

В груди теснило, сердце билось часто и неспокойно. Совсем недавно – всего две недели назад – он считал, что у него есть все для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Здоровье, семья, друзья, наука. Когда Вульф с Флемингом спрашивали его, во что он оценивает возлагаемую на него миссию, он не знал, чего еще может он желать для себя.

Но сейчас знает.

Повернув голову, он поцеловал темную прядь волос, ласкавшую его шею. Мари не принадлежит ему и никогда не станет его. Их страны воюют. Тайна, похороненная в ее памяти, и его ложь перечеркивают собой все, что могло бы соединить их. У них нет будущего; только несколько кратких, страстных мгновений разделили они друг с другом, да и те отравлены ложью. Он мог обманывать себя час, ночь...

Но рассвет должен развеять иллюзии. Утром они выезжают.

Глава 13

Мари сидела в карете, стоявшей у особняка, и крутила поблескивавшее на пальце золотое колечко. Она понятия не имела, куда они отправляются, знала только, что они должны уехать отсюда, потому что люди, разыскивающие их, могли напасть на след.

И все это из-за ее дурацкой поездки на улицу Сент-Оноре.

Сердце ее билось часто и тревожно. Но не предстоящий отъезд был причиной ее волнения. Она ждала Макса. Она не видела его с тех пор...

С тех пор как в ее спальне свершилось потрясающее открытие.

Откинувшись на спинку сиденья, она попыталась унять волнение, но нервная дрожь не оставляла ее. Проснувшись сегодня утром, Мари обнаружила, что лежит в постели одна, а там, где ночью лежал он, было пусто и холодно. Ее разбудил стук в дверь: Нанетта принесла ей завтрак, объяснив, что Макс распорядился, чтобы она позавтракала у себя, поскольку он отправился нанимать карету, которая увезла бы их из Парижа.

До чего же он добр, подумала тогда Мари. Взял на себя предотъездные хлопоты, не желая тревожить ее.

Однако, неужели он настолько занят, что даже не нашел времени по возвращении заглянуть к ней? Нанетта помогла ей облачиться в шелковое платье, сочного зеленого цвета и того же цвета плащ, назвав этот наряд очень модным и сказав, что для долгой поездки лучшего не придумаешь. Мари занималась своим туалетом дольше обычного, сама удивляясь тому, почему нанесение пудры на лицо и шею, смачивание духами за мочками ушей и доведение волос до глянцевого блеска сегодня представляется ей ритуалом необыкновенно важным и исполненным глубочайшего смысла, тогда как прежде она не придавала значения подобным пустякам. И вот она ждет его.

Она поправила уложенные в прическу волосы, повертела висевшую на серебряной цепочке лупу, беспокойно поерзала и, не зная, чем еще занять себя, раздвинула занавески. Увидев спешившую к карете Нанетту, Мари высунулась из окна, чтобы попрощаться с ней.

– Спасибо вам за все, Нанетта.

– Ну что вы, не за что, мадам. – Горничная вручила последние узлы с ее вещами кучеру, а потом, щурясь на ярком утреннем солнышке, повернулась к Мари. – Будьте спокойны, мадам, оставшиеся вещи, картину и книги мы отправим в Турень, как велел месье.

– Вы очень добры.

– Мне очень жаль, мадам, что вы так скоро уезжаете.

– Да. – Мари не знала, как объяснить Нанетте их внезапный отъезд. Ей не хотелось лгать, и она решила держаться по возможности ближе к правде. – Месье считает, что нам лучше пожить в деревне. Нанетта кивнула.

– Свежий воздух пойдет вам на пользу. Там вы быстро поправитесь. – Она улыбнулась. – Хотя, должна заметить, мадам, ваши щечки уже порозовели. Я как только увидела вас утром, сразу же отметила это.

Мари почувствовала, что краснеет. Неужели это так заметно? Наверное, ее выдают глаза. Они, вероятно, подсказали этой умудренной опытом даме, что Мари наконец-таки познала чудную тайну будуара, о которой та намекала ей.

– Д-да, – наконец вымолвила Мари. – Я чувствую себя... гораздо лучше.

Это лучше не описывало и сотой доли тех чувств, которые разбудили в ней руки и губы ее мужа. Вспомнив их, Мари окончательно смутилась.

Нанетта присела в реверансе.

– Я рада слышать это, мадам. Желаю вам приятной поездки и счастливого отдыха в деревне.

– Да, думаю, это будет настоящим наслаждением... то есть... удовольствием. – Она сконфуженно замолчала и поднесла руку ко рту, испугавшись, что наговорит лишнего. Господи, что с ней происходит? Одна ночь в постели с мужем, и она уже не может унять свое воображение и болтает невесть что.

Макс появился вовремя. Он вышел из парадных дверей, держа под мышкой большой кожаный саквояж, в сопровождении месье Переля, который нес его дорожный мешок. На нем опять был черный плащ, на голове треуголка, и эта одежда словно подчеркивала его рост, широкие плечи и внезапность его появления. Мари почувствовала, как что-то дрогнуло в ней.

Остановившись в нескольких шагах от Мари, он протянул дворецкому кошелек, пожал ему руку и, перекинув через плечо мешок, направился к экипажу.

Мари, замирая от страха, улыбнулась Нанетте и втянула голову в карету.

– Прощайте, Нанетта.

– Счастливого путешествия, мадам. – Горничная присела в реверансе перед Максом. – Счастливого путешествия, месье.

– Спасибо, Нанетта, – кивнул ей Макс и, сделав знак кучеру, запрыгнул в карету.

Он захлопнул дверцу и сел напротив нее.

Карета тихо тронулась. Мари, высунувшись в окно и глядя на удаляющийся особняк, на Нанетту и Переля, послала им свое последнее прости.

Грусть и неуверенность овладели ею. Хоть и недолго, но это был ее дом.

Другого она не помнит. Особняк исчез из виду. Макс подался вперед и задернул занавеску.

– Извини, Мари, но пока мы не выедем из Парижа, окна придется держать зашторенными.

– Да, конечно. Я понимаю. – Она робко улыбнулась, снова сказав себе, что куда бы они ни направлялись, какая бы опасность ни угрожала им, с ней ничего не случится, потому что рядом он.

Она молчала, ожидая, что он расскажет ей, куда они едут.

Или заговорит об этой ночи.

О том, что он чувствовал.

Но он молчал. Отодвинув краешек занавески, он смотрел на улицу. Другая его рука покоилась на саквояже.

Мари чувствовала себя неловко, не зная, что сказать. Ей казалось, что эта ночь изменила все. Во всяком случае, она уже стала другой, – пусть и не могла объяснить, что же такое изменилось в ней, но что-то изменилось, она это чувствовала. Однако он, похоже, не склонен придавать этому большого значения или считает, что это не подлежит обсуждению.

Конечно, напомнила она себе, его мысли сейчас заняты другим. Да и не в первый раз, наверное, он испытывал это наслаждение. Оно для него не внове.

Но ведь для нее-то это целое открытие.

Его рот и руки притягивали ее, она не могла отвести от них взгляда, помня о тех ласках, невероятных и ошеломляющих, которыми ночью одаривали они ее. Одно только воспоминание о них вызвало волну тепла, которая мгновенно распространилась по всему ее телу. Она ощущала ее горячую пульсацию в тех местах, которых касались его пальцы... его язык. Корсет и фижмы показались ей вдруг тесными, они врезались в томящееся желанием тело, а кружева и сорочки натирали набухшие кончики грудей.

Она смотрела на руку, лежавшую на гладкой коже саквояжа, вспоминая нежность и силу, которые таились в этих длинных пальцах, удивляясь, откуда знают они так хорошо ее тело.

Макс, словно прочтя ее мысли или почувствовав на себе взгляд, обернулся – ровно в ту секунду, когда взгляд ее переместился на его лицо. Их глаза встретились.

Ее сердце затрепетало. В его глазах снова был тот мерцающий сумрак, который она впервые заметила этой ночью.

Они молча смотрели друг на друга.

– Ты хорошо позавтракала? – спросил он так тихо, что она едва расслышала его.

Она боялась дышать:

– Да.

Его взгляд, еще мгновение задержавшись на ее глазах, медленно скользнул по ней – по ее губам, по глубокому вырезу платья, спустившись до кончиков туфель. На секунду ей подумалось, показалось – нет, она знала это! – что он сейчас потянется к ней, и ничтожное расстояние, разделяющее их, исчезнет совсем, и она вновь будет в его объятиях.

Но этого не произошло.

Он отвернулся к окну.

– К югу от Парижа есть небольшой городок. Мы остановимся там ненадолго, возьмем лошадь и поедем дальше верхом.

У Мари было чувство, что на нее вылили ушат холодной воды.

Но может, она опять чего-то не понимает? Может быть, именно так оно и бывает между мужем и женой? Может, это неприлично обсуждать днем их ночную жизнь?

Но обида не оставляла ее.

– Понятно.

– Мари, ты не должна отходить от меня ни на шаг. Никаких прогулок по окрестностям. Договорились?

– Да.

Он по-прежнему смотрел в окно.

Страшная догадка осенила вдруг ее. Мари похолодела. Быть может, он недоволен тем, как она вела себя ночью? Она молила его, чтобы он трогал ее и с радостью отдавала ему свое тело.

Ведь он же предупредил ее, что не будет настаивать на своих супружеских правах до тех пор, пока она не поправится. Да и Нанетта толковала про то, что мужчины любят, когда их жены ведут себя скромно и достойно.

А ее поведение в постели скромностью не отличалось.

Хотя непонятно, как ей было изображать из себя скромницу, когда охватившие ее чувства были так сильны, что рвались наружу? Даже если бы она захотела, она не сумела бы удержать их при себе, она должна была как-то выразить их и выразила тем единственным способом, который одновременно и естественен и прекрасен.

Однако как ни убеждала она себя в своей правоте, страх, что она повела себя не так, как ждал от нее Макс, не покидал ее. Как же наивна была она, полагая, что познала все тайны постели. Как скуден ее любовный опыт!

Она знает наверняка только одно – эта ночь сблизила ее с Максом.

Но насколько он разделяет это ее чувство? Ах, как ей хотелось, чтобы он думал так же!

Карета неутомимо катила вперед, унося их все дальше от дома, что служил им временным пристанищем; мерный стук колес и копыт по булыжной мостовой затихал в ее плюшевом интерьере, и Мари испугалась, что молчание, повисшее между ними, вот-вот перерастет в глухую стену отчуждения.

Она беспокойно поерзала. Так о многом хотелось ей поговорить с ним, о многом спросить, многое рассказать... Она боролась со словами, бурлившими внутри и рвавшимися наружу, она хочет быть ему хорошей женой, поступать так, как того ждет от нее он, но это трудно, ужасно трудно. И чего он ждет от нее? Что чувствует в эту секунду?

Вопрос казался ей простым и вполне справедливым.

Он требовал ответа.

Хотя, признаться, она немного страшилась услышать его, потому что уже точно знала, что держаться скромно и достойно, как учила ее Нанетта, она не сумеет.

Мари посмотрела на свою левую кисть, нервно теребившую зеленый шелк юбки, увидела золотой блеск обручального кольца и решилась.

– Макс, – тихо позвала она, – знаешь... я сейчас думаю о том, какое удовольствие ты доставил бы мне, если бы позавтракал со мной.

– Извини, Мари, не получилось. Я поднялся рано. Мне не хотелось будить тебя.

Он произнес это спокойно и ровно, но что-то в его голосе встревожило ее. Что именно, она не знала, но он определенно звучал иначе, не так, как этой ночью.

– Макс?

– Да?

– Ты думаешь, память вернется ко мне?

– Да, Мари. Мы просто должны дать ей... – Он выдержал длинную паузу. – Время.

– Но меня это нисколько не тревожит. – Она подняла глаза. – Ну, то есть мне все равно, вспомню я или нет.

Макс, оторвавшись наконец от окна, удивленно посмотрел на нее.

– Почему?

Она сделала глубокий вдох.

– Потому что... каждая минута, проведенная с тобой, каждый... твой поцелуй... каждое твое прикосновение дарят мне такое... наслаждение, словно это происходит со мной впервые. Они дают мне шанс... – Растеряв почти всю свою решимость, она закончила еле слышным шепотом: – ...полюбить тебя заново.

Он ничего не ответил, но прохладная безмятежность исчезла из его глаз, сменившись целым букетом чувств – изумлением, желанием, смущением, – всем тем, что испытывала сейчас она.

– Пусть я ничего не помню, – тихо продолжала она, – но ведь я вспомнила главное, Макс. Я вспомнила, что значит любить тебя.

Он открыл рот, но молчал, как будто не в силах говорить. Надежда шевельнулась в ее душе, и Мари робко взглянула на него.

Может быть, он не так уж и недоволен ею. Может, эта ночь оставила в нем такой же глубокий след, какой оставила в ней, просто он не показывает этого.

Сомнения оставили ее, и она добавила:

– И я теперь почти боюсь вспоминать.

Он напрягся, и ей опять показалось, что он готов броситься к ней.

И опять она ошиблась.

Он будто бы сдерживал себя, вцепившись в свой саквояж.

– Почему, милая? – выговорил он. – Почему?

– Я боюсь... – Она помолчала. – Боюсь, что, вспомнив прошлое, то, что было со мной до несчастья, я тут же позабуду все, что случилось после. Если вернется прежняя Мари, что... станет со мной, новой Мари?

– Нынешняя Мари, – ответил он, – не так уж сильно отличается от прежней.

– Ты хочешь сказать, мои нынешние чувства не изменятся? Они останутся со мной? Да, Макс?

Оторвавшись от саквояжа, он переместился к ней, молча обнял ее и поцеловал ее волосы. Мари обвила его руками и прижалась щекой к его груди.

– Да. – Его голос прозвучал глухо и надтреснуто, он был точно таким, каким она помнила его этой ночью. – Они всегда будут с нами... пока ты мне жена, а я тебе муж.

Эти простые слова наполнили ее несказанной радостью.

Мрак сомнении развеялся, и солнце надежды озарило даль будущего.

Услышав биение его сердца, Мари уже не спросила, куда он везет ее.

Впереди у них жизнь. Неважно, где они проживут ее, главное, что они всегда будут вместе.

Арману ле Бону никогда не доводилось бывать в Луирете. Этот городишко к югу от Парижа с его грязными, -плохо вымощенными улицами и сонной, затхлой атмосферой не относился к числу дорогих его сердцу мест. День постепенно переходил в вечер, и базарная площадь пустела: крестьяне катили свои тележки с зеленью, молоденькие служанки и степенные буржуазки с корзинами, из которых выглядывали длинные булки, кувшины с вином и сырные головы, тянулись к своим домам. Пастух пригнал с лугов городское стадо, и эта разношерстная блеющая, мычащая и мекающая компания на полчаса запрудила узкие улицы Луирета.

Хлопая ставнями, закрывались лавки; торговцы и ремесленники, один за другим минуя базарную площадь, скрывались за тяжелой дверью местной гостиницы, что сияла своими недавно вымытыми стеклами и белой штукатуркой. Из трубы подымался дым, тая в багряном золоте вечернего неба. Сотня ярдов отделяла Армана от этой двери, но каждый раз, когда она открывалась, ему казалось, что он слышит запах жарящегося барашка и только что испеченного хлеба.

И каждый раз его желудок откликался на запах. Арман сидел в толпе мужчин – их было человек тридцать, – собравшейся на каменных ступенях городского источника. Широкие ступени образовывали некое подобие террасы, уходившей вверх к источнику, представлявшему собой фонтан, блестящие брызги которого омывали подножие статуи Людовика IX. Как и в большинстве провинциальных городов, луиретский фонтан служил традиционным местом посиделок и мелкой торговли. Вот и сегодня среди собравшихся здесь толкалось с десяток странствующих торговцев и путешественников, а среди них четверо, которые были совсем не теми, за кого себя выдавали.

Арман и трое его сопровождающих довольно вяло участвовали в разгоравшемся споре о том, сколько же, в самом деле, луиретских юношей следует отправить в ополчение. Они главным образом следили за выходившими на площадь дорогами.

Да, подумал Арман, снова обратив взгляд на крытое соломой здание гостиницы, этот Луирет являет собой прямо-таки буколическую картинку гармонии и счастья. Подобные картинки можно увидеть в книжицах для хороших детей.

Не самое подходящее место, чтобы встретить свою смерть.

У него перехватило дыхание. Отогнав досадную мысль, он проследил взглядом за каретой, въехавшей на площадь. За эти два дня через нее проехала по меньшей мере дюжина всевозможных экипажей, но ни в одном из них не было его сестры. Он уже подумывал о том, не ошибся ли Холкрофт относительно пути, которым должен был следовать д'Авенант. Что если та достоверная информация, которой снабжает их англичанин-предатель, не деле окажется не столь уж достоверной?

Господи! Ведь вполне может быть, что Мари в эти минуты пересекает Ла-Манш и до нее уже не добраться. Страшно подумать, какие страдания, должно быть, переживает она сейчас.

А он сидит здесь и не может помочь ей.

Карета свернула к гостинице, остановилась. Кучер спрыгнул с козел и открыл дверцу, выпуская своих пассажиров. Из кареты вышла дама в элегантном зеленом плаще. Ее профиль был скрыт капюшоном.

Арман почувствовал, как его толкают в бок.

– Она? – Рядом сидел Шабо. Арман покачал головой.

– Вряд ли.

Лица женщины он не видел, но ее шелковое одеяние и та грация, с которой она, опершись на руку кучера и выставив ножку в изящном башмачке, ступила на землю, совсем не вязались с образом Мари.

– Посмотрите хорошенько. – Шабо незаметно передал ему оправленную в желтую медь крошечную подзорную трубу, похожую на те, которыми пользуются моряки.

Арман ссутулился и надвинул на глаза треуголку. Сжимая в ладони трубу, он направил ее на карету. Сбоку от него молча стоял Гайан, сзади Холкрофт.

Он покрутил линзу, пытаясь поймать лицо женщины. В ожидании своего спутника дама отвернулась от кареты – и Арман увидел ее лицо.

Мари!

Он вздрогнул. От удивления, от радости. Мари! Жива! Она здесь!

И с ней английский шпион.

Высокий мужчина в черном плаще и треуголке, выпрыгнув из кареты, остановился рядом с ней.

– Она? – снова прошептал Шабо.

– Не знаю, – соврал Арман. – Этот капюшон... Я не вижу ее лица.

– Хотите сказать, что не можете узнать свою родную сестру? – прошипел Гайан.

– Я хочу сказать, что не могу как следует рассмотреть ее, – ответил Арман. Он снова покрутил линзу. – Подождите немного. Может быть, она.

Точно она. Он должен спасти ее. От англичанина, от Шабо с его подручными.

Сердце больно колотилось в груди. Стиснув в ладони трубу, Арман рассматривал похитителя. Он совсем иначе представлял себе д'Авенанта. Воображение рисовало ему то громилу со смуглой разбойничьей рожей, то какого-нибудь негодяя, вроде Холкрофта, с пустым, холодным взглядом.

Но этот парень имел вполне мирную наружность. Пока д'Авенант расплачивался с кучером, Арман успел разглядеть его красивые тонкие, вполне аристократические черты. С элегантным кожаным саквояжем в руке и в дорожном одеянии он всем своим видом являл превосходный образец путешествующего дворянина. Англичанин окинул площадь острым, внимательным взглядом, лишь на доли секунды задержав его на толпе, собравшейся у фонтана, а затем взял Мари под руку. Этот фамильярный жест привел пустой желудок Армана в полное негодование.

– А он выглядит точно так, как мне его описывали, – вкрадчиво сообщил Холкрофт, разглядывая д'Авенанта в свою подзорную трубу.

– Ле Бон, – прозвучал требовательный голос Шабо, – так мы нашли то, что искали? А?

Арман пожал плечами.

– Эти двое скорее похожи на молодоженов, справляющих свой медовый месяц, – пробормотал он.

Сказанное вдруг потрясло его.

А ведь Мари не пытается бежать! Она не протестует против его фамильярного обращения. Она даже улыбается д'Авенанту, с полным доверием подает ему руку.

Единственное, что мог сейчас сделать Арман, это подавить рвущиеся из него возгласы изумленного негодования. Проклятье! Что за игру ведет этот мерзавец с его сестрой?

И как удалось ему превратить пылкую, независимую Мари в это кроткое создание с нежным взглядом и очаровательной улыбкой? Черт! Страдает она беспамятством или нет, он пока не знает, но зато видит, что его разумная, упрямая сестра, всю жизнь просидевшая в деревне и корпевшая над пробирками, превратилась в удивительную, потрясающую женщину.

Арман боялся даже предположить, каким образом произошла в ней эта чудесная перемена. Ведь она так наивна. Она совсем не знает мужчин и легко может стать жертвой проходимца. Он стиснул зубы, чувствуя непреодолимое желание немедленно пристрелить негодяя.

Увы, Шабо не позволил ему взять оружие.

Но он тут же напомнил себе, что должен действовать очень и очень осторожно. Один неверный шаг – и он погубит и себя и ее.

– Кем бы они ни были, – заметил Холкрофт, – но они вошли в гостиницу.

– Прекрасно, – сказал Шабо. – Ле Бон, я предлагаю вам прогуляться туда и посмотреть на эту женщину вблизи. Если это ваша сестра, поговорите с ней, убедите поехать с вами. Я даю вам двадцать минут. – Он сделал знак своим людям. – Если через двадцать минут вы не выйдете оттуда, то войдем мы.

Десяток одетых в гражданскую одежду солдат, под плащами и шинелями которых были спрятаны мушкеты, один за другим незаметно переместились со своих позиций на площади и у фонтана к зданию гостиницы.

– Шабо, – сказал Арман, стараясь говорить как можно спокойнее. – Мне помнится, вы говорили, что стрельбы не будет. Я полагал, вы берете с собой этих людей только в качестве последнего средства.

– Так оно и есть.

– Мы вовсе не желаем, чтобы дама пострадала, – заверил его Гайан.

Холкрофт проверил свою пистоль:

– Однако ее спутник – это совсем другая статья.

В его словах слышалось холодное нетерпение. Этот негодяй не моргнув глазом пристрелит любого, кто встанет на его пути, подумал Арман. За последние два дня Арман в полной мере осознал всю низость его мотивов: этот прирожденный убийца, чьим любимым развлечением была охота, единственной достойной своих талантов добычей считал человеческую жизнь.

Выдавив из себя улыбку, Арман вернул Шабо подзорную трубу.

– Надеюсь, хоть в спину-то вы стрелять не станете?

– Что вы хотите этим сказать?

– Да нет, ничего.

Арман поднялся. Холодная, липкая дрожь предчувствия пробежала по его телу. Пуля, на которой начертано его имя, уже заготовлена.

– Ле Бон, не забудьте. – Шабо украдкой вытащил свое оружие. – Двадцать минут.

Глава 14

Напряженный, натянутый как струна, Макс быстрым взглядом оглядел заполненный людьми трактир. Одной рукой он держал локоть Мари, другой сжимал ручку кожаного саквояжа, набитого оружием.

Их встретили дым дешевого табака, смешанный с запахом жареного барашка, взрывы хохота и звонкие возгласы!

В этот час большинство столов были заняты: путешественники, лавочники, ремесленники и подмастерья распивали вино и эль, судача о местных новостях.

Огромная каменная печь занимала стену напротив входа. Двое мужчин, поднявшись из-за стола у дальнего ее конца, высыпали на стол мелочь. Туда-то Макс и повел Мари: вокруг изогнутой U-образной стойки, за которой на высоких табуретах сидели посетители и которая делила обширное помещение трактира на две половины.

Из женщин Мари здесь была чуть ли не единственной. Он понимал, что она неминуемо будет привлекать к себе внимание. Но в комнату уже вползали сумерки, а убогие свечные огарки были единственным источником света, так как печь в это время года уже не топилась. Освободившийся стол располагался в самом темном углу. Если даже кто-то и вспомнит, что они были здесь, он не сможет описать ее внешность.

– Присаживайся, дорогая. – Он выдвинул для нее стул. – Подожди, я посмотрю, чем нас тут могут угостить. Пожалуйста, ни в коем случае не снимай капюшон, по крайней мере, пока я не вернусь. – С этими словами он поставил свой саквояж на соседний стул.

Она кивнула и села.

– Мы останемся здесь на ночь?

– Нет, только перекусим и возьмем лошадей. Мне думается, будет лучше, если мы устроимся на ночлег где-нибудь подальше от Парижа.

– Хорошо, – она сонно вздохнула, удовлетворившись этим объяснением и не спрашивая больше ни о чем.

Доверяя ему.

Он почувствовал, как теплая волна нежности всколыхнулась у него в груди, но он подавил ее. Отсюда они поедут на восток, на Алькон, и через девять дней будут на бретонском побережье.

Через девять дней.

Сколько бы ни напоминал он себе об этом, но из головы не выходили слова, которые она недавно прошептала ему. Я вспомнила, что значит любить тебя. Комок подкатил к горлу. Он наклонился и, взяв в ладонь ее подбородок, нежно провел пальцем по ямочке. Этим утром, покидая ее постель, он твердо решил для себя, что никогда больше не даст выхода своим чувствам, – запрет их как запер бы в сейф самые дорогие ценности. Чтобы не причинить ей боли. Они будут двигаться на восток – час за часом, день за днем, он доведет себя и ее до изнеможения, так что помышлять по ночам о чем-либо другом, кроме как о сне, у них просто не останется сил.

Но сейчас, глядя в ее оттененные густыми ресницами глаза, он уже понимал, что усталость вряд ли будет помехой для них. Ничто не сможет удержать их: они будут стремиться друг к другу, как серебристый свет молодого месяца стремится во мраке ночи найти теплую, нагретую солнцем землю. Весь день, трясясь в карете, он отчаянно боролся с собой, едва превозмогая желание повалить ее на бархатный диван и снова любить.

Вот и сейчас, увидев милую, смущенную улыбку, дрожавшую у нее на губах, нежный румянец щек, он думал, чувствовал, он знал, что оба они в эту секунду думают об одном и том же: о постели, которая ждет их в конце дня.

Боже, как сияют ее глаза! Как она прекрасна! Он смотрел на нее, стремясь запечатлеть в памяти и в сердце каждую черточку этого лица. Не выдержав, он наклонился и запечатлел нежный поцелуй на ее устах. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от ее губ.

Пусть даже она любит его, но ее любовь обернется ненавистью в тот же миг, как только она узнает, кто он такой и что он совершил.

И произойдет это через девять дней.

У него пересохло в горле.

– Я ненадолго, – сказал он.

Принудив себя заняться вопросами более практического плана, направился к стойке, где запыхавшийся трактирщик едва поспевал наполнять вином и элем кружки нетерпеливых посетителей, покрикивая при этом на своих работниц.

Макс облокотился о стойку и, щелкнув пальцами – жест повелительный и типично французский, – подозвал мужчину к себе.

– Да, месье? – Хозяин, не выпуская из левой руки три пустые кружки, правой рукой раскупоривал бутылку бордо. Макс положил на стойку золотой луидор – и в ту же секунду мужчина был всецело в его распоряжении. – Рад, что вы заглянули к нам, месье. Добро пожаловать. Что прикажете?

– Мы с женой, – он кивнул на сидящую в дальнем углу Мари, – не прочь хорошенько подкрепиться Может быть, даже отведать того ягненка, что жарится у вас на кухне Пару булочек и рокфор, если можно. Еще... Хотя... – Макс оглядел зал трактира, отметив про себя, что отдельные посетители балуются кофейком. – Шоколада у вас, наверное, нет?

– Только для особых посетителей, месье. Макс положил на стойку еще один луидор.

– Для таких, как вы, месье.

Хозяин опустил монеты в карман, после чего отправил на кухню одну из девушек, перечислив ей все, что заказал Макс.

Макс придвинулся к нему чуть ближе.

– Насколько мне известно, Луирет славится своими лошадьми, – непринужденно заговорил он. – Я слышал, они считаются самыми быстрыми во всей округе. Здесь проходит почтовый тракт, если не ошибаюсь. Не подскажете, где я могу справиться о лошадях? Я бы хотел нанять парочку.

– Сожалею, месье, но думаю, сегодня уже не осталось ни одной. Вчера проезжали почтовики, а сегодня через городок проехало довольно много путешественников. Вы не представляете, месье, сколько народа едет в Париж! Хотя, можете спросить в конюшне. – Он указал на дверь у другого конца стойки. – Конюх обычно оставляет одну-две лошади на случай...

– Особых посетителей, – с усмешкой подсказал Макс. Он чувствовал, как легчает с каждой минутой его мошна.

– Да, месье, – ухмыльнулся мужчина. – Можете сказать, что вас послал Марсель.

– Ну что ж, Марсель, благодарю вас.

Бросив взгляд через плечо, он увидел, что Мари разговаривает со служанкой, уже притащившей нагруженный пищей поднос.

Девушка налила в кружку шоколад, и Макс улыбнулся, заметив, как просияло лицо жены – лицо Мари. Даже такой пустяк, как дымящаяся кружка с шоколадом, мог доставить ей истинное наслаждение.

Ему не хотелось оставлять ее одну, но он знал, что она устала и проголодалась. Он и сам чувствовал усталость и голод. Он решил не тревожить ее и дать ей насладиться едой С ней ничего не случится – пусть поест и поболтает со служанкой, а он тем временем справится о лошадях.

Обойдя стойку, он вышел в указанную ему дверь.

Арман затаил дыхание, когда д'Авенант проходил мимо него. Он прошел совсем рядом. Всего в нескольких дюймах от него. Англичанин чуть не задел его плечом. Стараясь не смотреть на него, Арман сжал только что налитую кружку холодного эля.

Он едва подавил в себе желание наброситься на д'Авенанта с кулаками.

Негодование, вскипевшее в нем, когда он наблюдал доверительную сценку на улице, мгновенно переросло в ярость, когда, войдя в трактир, Арман увидел, что этот мерзавец целует Мари.

Отхлебнув эля, он скосил глаза вправо, наблюдая за англичанином. Куда он собрался? Арман нащупал в кармане часы и, вытащив их, бросил взгляд на циферблат. Скоро сюда вломятся Шабо, Холкрофт и все остальные. У него остается пятнадцать минут. Первые пять он уже потерял, когда, ослепленный яростью, не мог сосредоточиться на деле.

И он начал думать. Думал напряженно и лихорадочно, не сводя взгляда с высокой фигуры в черном плаще, пробирающейся мимо столиков. Под плащом у него, разумеется, спрятано оружие. И скорее всего не одно. Было бы весьма кстати, если б д'Авенант и солдаты, что окружают дом, занялись сейчас друг другом.

Арман пытался придумать, как бы натравить их друг на друга, как вдруг англичанин вышел в дверь, видневшуюся в дальнем конце зала.

На секунду Арман пришел в замешательство и моргая смотрел на дверь, не в силах поверить в такую удачу. Да англичанин-то, оказывается, сам направляется под дула мушкетов, наведенных на дом стрелками Шабо.

Мари осталась одна.

Господи!

Но он решил отложить восхваления Господу, подарившему ему небывалый шанс, и, оставив кружку на стойке, ринулся к сестре.

Она наливала себе из кувшина шоколад и не замечала его.

– Мари.

Вздрогнув, она испуганно повернула голову, и медный кувшин с клацаньем опустился на стол.

В ее глазах не было и тени узнавания. Только страх.

– Это я, – сбивчиво заговорил он. – Я, Арман. Твой брат. Ты узнаешь меня?

Побледнев, она поднялась со стула и, вся дрожа, попятилась от него.

– Мари, – беспомощно зашептал он.

Черт! Ведь он надеялся, что стоит только ей увидеть его, и она вспомнит.

– Не бойся меня. Я не сделаю тебе ничего плохого. Я твой брат. Мари, нам нужно бежать отсюда. Немедленно.

Обезумевшая от страха, она вжалась в стену, дико ози раясь вокруг. Бежать ей было некуда. Кричать тоже было бесполезно – в переполненном людьми трактире царила шумная суматоха, да и к тому же д'Авенант выбрал самый темный угол, так что вряд ли кто обратит на них внимание.

Приблизившись к ней вплотную, он схватил ее за руку.

– Мари, послушай меня. У тебя амнезия. Ты ушибла голову, когда наша карета перевернулась. Но ты должна поверить мне. Я твой брат, Арман ле Бон. Я пришел, чтобы спасти тебя.

– Я н-не понимаю вас. – она пыталась выдернуть рук все больше вжимаясь в стену. – Сейчас вернется мой муж..

– Он тебе не муж, – прошипел Арман. – Он английский шпион. Лорд Максимилиан д'Авенант. Он похитил тебя и сейчас везет в Англию. Что бы он ни наговорил тебе, Мари, все это ложь. Нам нужно уходить отсюда.

– Нет. Нет!

– Мари, у меня нет времени объяснять. Пойдем. – Он крепко сжал ее запястье.

Она открыла рот, словно собираясь закричать, и вдруг застыла, глядя ему через плечо.

И не успел Арман обернуться, как почувствовал, что что-то холодное и твердое вжимается ему в спину. Глубокий низкий голос прозвучал над его ухом.

– Немедленно отпустите мою жену.

Мари не могла вымолвить ни слова. Не могла даже дышать. Казалось, время остановилось. Втроем стояли они безмолвно и неподвижно, а вокруг, поднимаясь к потолку, дребезжал людской гомон и смех. Сердце ее бешено стучало, в голове нарастал глухой гул, и Мари казалось, что она вот-вот упадет в обморок. Что происходит? Ее испуганный взгляд перебегал с незнакомца на Макса и снова устремлялся на незнакомца.

– Я сказал, отпустите ее, – тихо прорычал Макс. – Живо.

Незнакомец не шелохнулся и продолжал сжимать ее руку. А она по-прежнему не могла разобрать, что он такое говорит.

Его речь была слишком быстрой.

– Все кончено д'Авенант. Двадцать вооруженных солдат окружают гостиницу.

– Девятнадцать. Один уже валяется бездыханным вон за той дверью. Уберите руки от моей жены.

Мужчина лишь крепче сжал ее запястье.

– Она тебе не жена, подлый лгун. Она моя сестра. Проклиная все на свете, Макс перевел взгляд на Мари. Мари смотрела прямо на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове стучало – так же быстро и болезненно, как билось ее сердце. Она не поняла и половины из того, что наговорил этот чужак, но кажется, он утверждал, что он ее брат!

Как это может быть? Почему брат? Она не помнит его!

Но у него такие же темно-каштановые волосы, как у нее. И глаза такие же карие. Есть даже ямочка на подбородке. Если бы она не провела вчера час перед зеркалом, изучая свое лицо, она вряд ли заметила бы сходство, но...

Нет! Не может быть! Она неправильно поняла его. Она сейчас слишком напугана. Если сказанное им правда, значит, все, что говорил ей Макс, каждое его слово, каждый миг их близости, каждый его поцелуй – ложь.

Ложь. Все ложь.

– Весьма любопытно, – процедил Макс. – Но у моей жены нет и никогда не было братьев. Так что мне непонятно, кто вы, и кто такой этот д'Авенант. А кроме того, мое терпение иссякло. Я знаю только одно: у меня имеется пистоль и огромное желание разрядить ее. Поэтому я еще раз прошу вас убрать руки от моей жены.

– Ты можешь убить меня, но это не поможет тебе. Сейчас сюда войдут люди. У тебя осталось тридцать секунд.

– А у тебя пять.

– Значит, и они войдут сюда через пять. Прибегут на выстрел.

– Не беспокойся, все произойдет тихо. Хотя и весьма эффективно.

Мужчина вздрогнул и тихо ойкнул. И тут же разжал руку.

– Положи руки на стол. – Макс быстро обшарил карманы его пальто.

– Если бы у меня было оружие, – злобно прошипел незнакомец, – ты бы уже был мертв.

Мари стояла, прилипнув к стене. Этот человек назвал свое имя. Как же он назвал себя? Арман ле Бон.

Арман ле Бон?

Она беспокойно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Макс ле Бон. Арман ле Бон. Кто-то из них говорит правду. А другой лжет.

Арман. Арман. Арман. Она не помнила этого имени. И оно не вызывало того ощущения удушливого мрака, какое испытала она недавно при имени Вероники ле Бон.

Он лжет!

– Мари. – Голос Макса прозвучал требовательно и повелительно. – Я прошу тебя...

– Мари, не верь ему, он тебе не муж, – быстро заговорил незнакомец. – Он использует тебя. Ему нужно от тебя...

Но Макс не дал ему договорить. Мужчина неожиданно поперхнулся и замолчал, глотая ртом воздух.

– Мари, у нас есть несколько секунд. Слушай внимательно, – приказал Макс. – Видишь ту дверь? За ней лестница. Поднимайся наверх. Найди свободную комнату и жди меня там. Ни в коем случае не спускайся сюда. Что бы ты ни услышала, сиди в комнате.

Мари, вся дрожа, не могла сдвинуться с места. Взгляд ее был прикован к незнакомцу, мозг лихорадочно работал. Одна фраза, сказанная им, прозвучала вполне отчетливо.

Он тебе не муж.

– Мари! – отчаянно прошептал Макс.

Она оторвала взгляд от мужчины, так походившего на нее, и увидела красивое лицо, которое уже стало ей родным, серебристое мерцание знакомых глаз...

– Макс...

– Милая, если ты любишь меня, сделай, как я сказал.

Огонь, пылавший в его глазах, и его твердый голос победили одолевшие ее сомнения и страхи. И она сделала свой выбор.

Она выбрала его, которого любила.

– Нет! Постой. Мари!

Не обращая внимания на слова незнакомца, она проскользнула мимо него и быстро прошла к двери.

Мари послушалась его. Макс перевел дух. Сердце неистово колотилось в груди. Рубашка, намокшая от пота, прилипла к телу. Впервые за все это время он порадовался тому обстоятельству, что амнезия Мари была столь глубокой.

Она не вспомнила даже своего брата.

– Гаденыш, – прорычал юноша. – Они пристрелят тебя. Ты и шагу сделать не успеешь. Я прошу Господа только об одном: чтобы смерть твоя была долгой и мучительной.

– И я рад познакомиться с вами, ле Бон, – ответил Макс, продолжая держать свой нож под ребрами Армана. Ярость душила его. Вот человек, благодаря которому страдает Джулиан. Это он заставил Мари создать соединение. Он затеял сделку с военными, желая сорвать на этом куш.

– Для тебя, д'Авенант, все кончено. Так позволь же спасти хоть ее.

– Ну да, как же. Ведь вы так мило заботились о ней все это время. – Раздираемый между желанием хорошенько врезать этому негодяю и необходимостью уберечь Мари, он свободной рукой нащупал саквояж, стоявший рядом на стуле. В запасе у него оставались считанные минуты. Или секунды.

– Черт! Да подумай же ты! Ведь ты погубишь ее!

– Только не пытайся убеждать меня, что тобой движет забота о сестре. – Не сводя глаз с ле Бона и ножа, он порылся в саквояже и, вытащив оттуда черную цилиндрическую штуку размером с пивную кружку, поставил ее на стол. – От кого вы узнали, что мы остановимся здесь?

– От того же, от кого знаю, Что жить тебе осталось недолго и Англии не видать как своих ушей.

Макс достал второй цилиндр.

– Отвечай.

– Догадайся сам.

Вторую гладкую черную штуковину Макс пустил по полу, и она покатилась к стойке.

– Рад был встретиться с вами, ле Бон. – Он вынул пистоль. – Но к сожалению, эту чудную беседу придется отложить до лучших времен.

Он прицелился и – выстрелил.

Но не в ле Бона, а в ту штуковину, что катилась по полу.

И в дребезжащем гомоне переполненного людьми зала раздался глухой взрыв. Пуля разорвала черный цилиндр, и он выплюнул облако черного удушливого дыма. Трактир потонул в криках и визге, а Макс развернулся и прострелил второй. Люди вскакивали из-за столов, стаканы и тарелки летели на пол.

Сунув разряженную пистоль в карман, он отшвырнул ле Бона в сторону и схватил свой саквояж. Вздымающееся облако дыма обволакивало зал, погружая его в мрак и хаос. Прошло лишь несколько секунд, но уже ничего не было видно, и невозможно было дышать.

Задыхаясь и кашляя, Макс вытащил из-за пазухи вторую пистоль и направился к двери. – Нет! Погоди!

Ле Бон, слепо шаря руками в темноте, схватил Макса за плечо. Но Макс выдвинул локоть, всадив его юноше в живот.

Ле Бон, давясь и задыхаясь, ухватился за его пистоль.

Макс сражался, пытаясь высвободить пистоль. На выстрелы уже бежали вооруженные солдаты. Он слышал их сердитые крики: толпа, рвавшаяся наружу, заблокировала дверь, не давая им войти.

Арман сжимал ствол пистоли. Макс резко развернулся и, сделав выпад коленом, снова ударил юношу в живот, и тот, вскрикнув от боли и изумления, разжал руку. Пистоль выпала и выстрелила. Юноша отлетел к стене.

Макс слышал, как он рухнул на пол. Не видя ничего вокруг, Макс шарил руками по полу, пытаясь найти свой саквояж, и едва не споткнулся об него. Схватив его, он побежал, с трудом пробираясь сквозь толпу обезумевших людей, которые метались по залу в поисках дверей и окон.

Ему показалось, что прошла вечность, пока он, ничего не видя и держась за край стойки, продвигался вдоль нее. Обогнув ее наконец, он оказался в единственном свободном от людей пространстве и бросился к двери, за которой была лестница.

Дым должен был скоро рассеяться. Здесь, в этой части зала, уже начинало проясняться.

Перескакивая через две ступеньки, он помчался наверх. Он почти миновал пролет, когда в царящем хаосе прозвучал выстрел. Стреляли совсем рядом. Инстинктивно он бросился на пол, и неудачно – край ступени вонзился ему в живот, и на секунду Макс задохнулся.

А задохнувшись, разжал руку. Саквояж, громыхая, покатился вниз.

Где Макс? Что с ним?

Охваченная паникой, Мари стояла в коридоре и дрожала, вцепившись рукой в дверной косяк, чтобы не броситься вниз, туда, где был сейчас он. Она слышала крики. И выстрелы.

Стреляли из пистоли. Эти резкие, разрывающиеся звуки больно отдавались в животе. Все ее нутро сжималось от них. Беспросветный мрак снова обступал ее. Она помнила эти звуки. Она не знала, где и когда слышала их, но знала, что слышала.

Сердце колотилось у самого горла. Боль в голове мешала думать. Постояльцы, занимавшие соседние комнаты, убежали несколько минут назад при первых струйках дыма, которые, расползаясь по коридору, превращались в длинные черные павлиньи хвосты.

Мари закашлялась и потерла воспаленные глаза. Где Макс? Нет, больше ждать невозможно. Она побежала к лестнице.

И чуть не налетела на него.

– Макс! – вскрикнула она.

Он, не останавливаясь, схватил ее за локоть, увлекая за собой в первую попавшуюся пустую комнату. Его лицо и рубашка были черными от копоти. Он поспешил к окну, распахнул его и, бросив взгляд на Мари, проговорил:

– Придется прыгать.

– Нет! Макс, ведь есть же черная лестница. Все спустились по ней.

– И по ней же сейчас поднимаются другие.

Обвив рукой ее талию, он поднял ее и поставил на подоконник, а потом вскочил на подоконник сам.

– Но тут высоко!

Казалось, до земли лететь целую милю.

Она успела только охнуть и закрыть глаза. Притянув ее к себе, он прыгнул вниз.

С чавкающим звуком они приземлились в грязь. Основной удар пришелся на Макса: не выпуская ее, он упал и перекатился на бок. Она была ошеломлена, онемела от страха, но Макс мгновенно вскочил и поставил ее на ноги.

Они побежали за угол дома. Там он остановился и обернулся.

– Похоже, на улице никого нет. Все внутри.

Он не дал ей возможности даже отдышаться, бросившись к низкому вытянутому строению, расположенному рядом с гостиницей, у двери которого какой-то мужчина как раз слез с серого коня.

– Извини, приятель. – Макс отобрал у оторопевшего путешественника вожжи. Мари почувствовала, как сильные руки подхватили ее и усадили в седло.

– Д'Авенант!

Макс резко обернулся.

Высокий немолодой мужчина в белом парике, стоя в задней двери гостиницы, целился в него.

– Отойди от девушки!

Мари закричала. Макс стоял словно замороженный.

А затем вдруг бросился на землю и достал из сапога небольшую пистоль – это произошло так быстро, что Мари не видела этого, – но в тот же момент мужчина выстрелил.

Оружие в руке Макса мгновенно ответило шумной и яркой вспышкой огня. Мужчина пошатнулся, выпустил мушкет и, прижимая руки к груди – там, где расползалось красное пятно, – повалился на землю.

Мари, разинув рот, с ужасом смотрела на упавшего. Макс прыгнул на лошадь и натянул вожжи. Мужчина лежал неподвижно.

Макс убил его.

Обхватив ее за талию, он развернул коня, и тот помчал их навстречу ночи.

Глава 15

Макс чувствовал, как дрожит хрупкое тело Мари, но запретил себе думать о ее страхах. Старался не думать и о своих, задвинув все чувства и ощущения в дальний угол сознания. Размытыми дорогами, вдоль лесов, мимо полей мчались они прочь от Луирета. Вечер перешел в ночь, в небе повисла луна, но конь мчал их все дальше и дальше. И только когда город остался далеко позади, Макс чуть умерил бег коня.

С вершины каждого встречавшегося на их пути холма Макс оглядывал окрестности, проверяя, нет ли погони. Но никто не преследовал их. По-видимому, приятели ле Бона слишком поздно осознали случившееся; Макс вместе с главной хранительницей сведений исчез раньше, чем они успели организовать погоню.

Он крепко прижимал ее к себе. Молча, ничего не объясняя, он просто гнал коня – сначала на восток, потом на юг, и снова на запад. Множество обстоятельств, и притом весьма неприятных, одно за другими проскакивали у него в голове.

Ле Бон назвал его настоящее имя.

Человек, которого он застрелил, тоже успел произнести его.

Французы знали, что их путь будет лежать через Луирет, и поджидали их.

Значит, тот предатель был не единственным в стане британцев.

Внутри у него все оборвалось. Только троим был известен их маршрут: ему, Вульфу и Флемингу.

Кто-то из них – либо Вульф, либо Флеминг – сотрудничает с французами.

Или оба.

Хотя, нет. Кто-то один. Иначе зачем было возлагать подобную миссию на Макса?

Один из них верен королю, а другой... другой предал его.

Но кто?

Измученный конь начал спотыкаться. Макс, выйдя из напряженного раздумья, пожалел бедное животное, пустил его шагом и оглянулся вокруг в поисках места, где они с Мари могли бы устроиться на ночлег.

Вокруг простирались только поля и не было видно ни единой деревушки. И вдобавок ко всему начался дождь. Мелкая морось вскоре обернулась проливным дождем; потоки воды, низвергаясь на землю, размывали дороги и грозили вымочить его и Мири до костей. Макс стянул с себя плащ и набросил его на плечи Мари.

– Нет, – запротестовала она. – А как же ты?

– Не спорь.

Она замолчала. И больше не произнесла ни слова. Тягостные предчувствия одолевали его: казалось, этот ливень служит провозвестником непогоды другого рода. Тот факт, что Mapи предпочла его ле Бону мог, конечно, служить некоторым утешением. Он вспоминал, каким растерянным, испуганным взглядом смотрела она на своего брата; тот говорил слишком быстро, и она вряд ли поняла его.

Однако он чувствовал, что у нее есть вопросы к нему, и поэтому не знал, как относиться к ее молчанию. Возможно, она просто устала. Он был так рад, что они вырвались из Луирета, что не стал утруждать себя раздумьями на этот счет. Другие, более неотложные заботы, занимали его.

Пока ему удается обставлять французов, но что будет дальше?

Он должен добраться до Бретани и сесть там на судно, которое доставит их в Англию. Но отправиться на бретонское побережье сейчас, когда он знает о предательстве, равносильно самоубийству. Однако он должен как-то выбраться из Франции. И поскорее. Друзья ле Бона, вооруженные до зубов, будут патрулировать все дороги.

В то время как он лишился своего саквояжа, набитого оружием и разнообразными хитрыми штуками. Когда тот покатился по ступенькам, у него не было времени спуститься за ним. Он просто вынужден был оставить его.

Все, что он имеет на данный момент, это небольшая дуэльная пистоль и двуствольный мушкет. Ни в том, ни в другом нет ни единой пули. Есть еще стальные ножи, зачехленные и спрятанные за голенищем сапога. А также маленький пакетик с порохом и еще кое-какая амуниция, рассованная по карманам плаща.

Как, скажите на милость, имея столь скудные запасы оружия, сможет он миновать французские патрули и пересечь пролив?

Здравый смысл подсказывал ему, что всех задач разом не решить, и будет лучше, если он займется какой-то одной. В настоящий момент они находятся в глуши и им пока требуются только крыша, еда и отдых.

К великой его радости – словно Бог решил, что на сегодня Макс д'Авенант натерпелся сполна – одна из этих трех потребностей материализовалась на склоне ближайшего холма. Крошечный домишко, размерами походивший скорее на хижину лесника, с ветхой соломенной крышей выступил вдруг из темноты.

Остановив коня, он несколько секунд обдумывал возможности. Огней в доме не было, печь не топилась. Он не заметил никаких признаков жизни. Вид у хибары не самый приветливый, но ничего другого им пока не светит. Их конь едва держится на ногах.

И Мари вся дрожит от холода.

Макс пришпорил коня и направил его по заросшей тропинке, которая вела к дому.

Остановившись в нескольких ярдах от дома, он спешился. Мари спрыгнула на землю, не дожидаясь его помощи.

Он убрал со лба мокрые волосы, закрывавшие глаза.

– Жди здесь.

Подойдя к дому, он тихо постучал. Старая деревянная Дверь, болтавшаяся на проржавевших петлях, со скрипом качнулась и открылась. Макс осторожно ступил внутрь. Луна спряталась за тучами, и кругом стоял беспросветный мрак. Он на ощупь двинулся вперед. Ему удалось выяснить только, что в доме одна, совершенно голая комната с грязными полами и осклизлыми, заплесневевшими стенами.

А еще он понял, что крыша совсем прохудилась: на полу была скорее слякоть, чем грязь. Так что в доме такая же сырость, как снаружи.

К тому же он не обнаружил никаких запасов продовольствия. Видно, обитатели этого убогого жилища покинули его в одну из голодных зим, в надежде на лучшую долю перебравшись в город.

Выйдя из хибары, Макс прошел во двор, желая проверить сарай для скота. К счастью, тот оказался куда в лучшем состоянии: площадью примерно в десять квадратов, с довольно крепкими деревянными стенами и новой крышей, видимо, перестланной в не самом далеком прошлом. На полу лежали груды соломы – чистой и сухой.

Похоже, жившие здесь крестьяне заботились о своем скоте лучше, чем о себе.

Застланный соломой сарай для скота был, конечно, не самым элегантным местом для ночлега, но он предлагал им крышу над головой и обещал несколько часов отдыха. Да и коню здесь должно было быть неплохо. Его можно привязать во дворе, пусть щиплет траву. А о пище для них Макс позаботится утром.

Он повернулся и пошел за Мари. Насквозь промокший, он вдруг ощутил такую усталость и ломоту в теле, что едва смог улыбнуться ей.

– Давай отдохнем здесь. В доме сыро и грязно, но сарай сухой.

Да, видно, он здорово устал, если не обратил внимания, что она промолчала в ответ, если не заметил даже, как крепко сжимает она вожжи.

Он понял это, только когда протянул руку за ними, а Мари вдруг отдернула их и... попятилась.

– Мари?

Холодная оторопь овладела им. Даже при скудном свете луны, едва пробивавшемся из-за туч, он разглядел выражение ее глаз. Он уже видел его однажды. Там, в лечебнице, когда впервые предстал пред ней.

Оно было недоверчивым, даже подозрительным.

Казалось, она готова вскочить на коня и умчаться.

Вместе с его плащом, со всем его оружием и деньгами.

Он отчаянно боролся с охватившим его волнением. Как же он не понял раньше, что у нее на уме? Ведь она молчала вовсе не оттого, что была ошеломлена случившимся, и не от усталости. И дрожала вовсе не от холода. Она боялась.

Боялась его. Она раздумывала, как ей быть.

Далеко она, конечно, не ускачет. Конь не протянет и трех миль.

Но он все равно должен остановить ее. Уговорами ли, силой ли – но не дать ей сбежать.

Господи, неужели придется применять силу? Господи, не допусти этого!

– Мари, – как можно спокойнее заговорил он, – день был долгим и трудным. Мы оба устали. Давай укроемся от дождя.

Не выпуская из рук поводьев и беспокойно глядя ему в глаза, она снова попятилась.

– Макс. Я, конечно, не все поняла, что сказал тот мужчина, но... кое-что поняла. Он сказал, что ты мне не муж. Зачем ему понадобилось выдумывать такое?

На мгновение – на одно мгновение беспомощного, безысходного отчаяния, овладевшего им, обессилевшим и вымокшим до нитки – в голове промелькнула мысль о том, чтобы признаться. Сказать ей, кто он такой и зачем он здесь. Покончить со всей ложью. Разом, прямо здесь и сейчас.

Но, узнав правду, она разъярится. Она возненавидит его.

И сбежит.

Пусть порученное ему дело вызывает в нем одно только отвращение, но он должен завершить его. Исполнить этот проклятый долг перед королем и страной. Должен доставить ее – вместе с ее секретами – в Англию.

– Мари, но зачем же мокнуть под дождем? – процедил он, боясь шевельнуться. – Пойдем под крышу. Там и поговорим.

Она не шелохнулась.

– Он говорил, что он мой брат.

– Он лгал. Все сказанное им – ложь. Эти военные не гнушаются ничем, лишь бы прибрать нас к рукам. Они способны на самый подлый обман.

– Но он похож на меня.

– Ну разумеется, похож, – ответил он, лихорадочно соображая. – Они три недели держали тебя в лечебнице и досконально изучили твою внешность. И чтобы их ложь выглядела правдоподобнее, нашли человека, похожего на тебя.

Это не так уж сложно. Они рассчитывали, захватив тебя, заставить меня пойти на уступки. – Его голос дрогнул. – Ну подумай сама, Мари. Разве ты знаешь того человека? Он хоть кого-то напомнил тебе?

– Нет.

– Значит, ты не помнишь его?

– Нет, – повторила она, но взгляд ее оставался недоверчивым.

– Тогда почему же ты считаешь, что он говорил правду? Воцарилась тишина, слышалось только шуршание дождя.

– Но ведь тебя я тоже не помню, – тихо проговорила она.

Он стиснул зубы. Ну что можно возразить на это? Она права.

– Мари, они хотели одурачить тебя. И похоже, им это удалось. Ты уже не доверяешь тому, кому должна была бы доверять больше остальных. Я твой муж. Ну скажи, что мне сделать, чтобы ты поверила?

– Я не знаю, Макс. – Она покачала головой и заморгала, словно борясь со слезами. – Не знаю. Сегодня утром мне еще казалось, что я знаю тебя, Мне казалось, я...

Люблю тебя.

Эти слова явственно прозвучали у него в голове, хотя она и не произнесла их.

Она потупила взгляд. С прилипшими к щекам мокрыми темными прядями, в испачканном, разодрандом плаще, выглядывавшем из-под его черного плаща, она выглядела такой жалкой и несчастной, что ему нестерпимо захотелось притянуть ее к себе, обнять ее, осыпать ее лицо поцелуями. Но он не осмеливался приблизиться к ней ни на шаг, опасаясь, что она воспримет это как угрозу.

И все это время он непрестанно думал об одном. Ты, права. Чутье не обманывает тебя. Я лгу тебе. Он твой брат. Или был им.

Ведь я, возможно, убил его.

Свинцовая тяжесть наполнила его сердце. Не то чтобы он жалеет об этом. Но видит Бог, ненависть окажется слишком слабым понятием, чтобы описать ее чувства к нему, когда она узнает о брате.

– Макс, – тихо проговорила она, накручивая поводья на руку, – ведь ты откликнулся на то имя.

– Какое имя? – хрипло спросил он. Он уже едва сдерживал себя, раздираемый желанием выложить ей правду, не в силах ни секунды дольше терпеть эту муку. Зачем откладывать неизбежное?

– Д'Авенант. Тот человек, которого ты убил, назвал тебя д'Авенантом. И ты откликнулся на него.

– Я обернулся не на имя, а на голос. Она не отводила взгляда от его лица.

– Но ты сразу же выстрелил в него. У меня такое впечатление, что тебе ничего не стоит убить человека.

– Но ведь он целился в меня, я был вынужден защищаться. В конце концов, я защищал не только себя, но и тебя.

– Да, знаю... Но у меня никак не выходит из головы... Я не ожидала... – Она снова покачала головой. – Ведь мне казалось, что я знаю тебя. Я видела в тебе человека мягкого, доброго, образованного, но сегодня... ты был совсем другим.

Вспышка молнии вдруг озарила небо, словно подчеркивая и подтверждая последние ее слова. Ты был совсем другим. Как ему объяснить ей, если он не в состоянии объяснить это себе?

Он стоял и смотрел на нее сквозь потоки дождя, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. В прошлой жизни – Боже, как давно это было! – невозможно было даже представить такое. Но сегодня он, не испытывая не малейших сомнений, нажал на курок. Потому что видел перед собой не человека, а врага, противника, в намерения которого входило отобрать у него Мари.

И движимый решимостью не допустить этого, он убил его. Убил, чтобы сохранить Мари.

Он не испытал никакого раскаяния, даже сожаления. Наоборот – в тот момент он почувствовал огромное удовлетворение. Дрожь восторга пробежала по его членам. То был дикий, примитивный восторг победителя.

Гром прогремел прямо над их головами. Мари ждала ответа.

Но ответа у него не было.

Сегодня ты был совсем другим.

– Я неплохо стреляю из пистоли, потому что во время болезни много упражнялся в стрельбе. – Он сказал правду, не отдавая себе отчета в этом, а потом уже просто не мог остановиться. Он устал от лжи, хитростей и недомолвок. – Из всех спортивных забав это была единственная, на которую у меня доставало сил. Я не мог выезжать на охоту или скакать на лошади. Мои братья выезжали на охоту, выходили в море, но мне эти развлечения были недоступны. Только когда в руке у меня была пистоль и я нажимал на курок, я начинал чувствовать, что я тоже мужчина, такой же, как остальные, а не просто кусок обессилевшей плоти. Сегодня впервые в жизни я стрелял в человека, и, поверь мне, Мари, это не вызывает у меня гордости. Но если кто-нибудь еще раз попытается отнять тебя у меня, и мне снова придется стрелять, – пылко заявил он, – я сделаю это, не раздумывая.

Эта страстная речь явно ошеломила ее.

Но еще больше она удивила его самого. Он чувствовал, что весь дрожит, – и это был не гнев, не обида, а гораздо более сильное чувство.

Он убил человека, боясь потерять ее. И если придется, то сделает это опять. Не ради короля, не ради Англии, а по велению своего сердца.

И этот резон перевесит все остальные – такие как, долг, честь и даже добро и зло. Ради нее он готов на все. Абсолютно на все.

Это открытие так поразило его, что он пошатнулся. Правда, открывшаяся ему в эту секунду, огромная и пугающая, была подобна раскатам грома, сотрясающим ночное небо. Сегодняшнее происшествие, которое было и нежданым, и нежеланным, вдруг представилось ему своего рода чудом, несущим избавление. Он почувствовал не просто облегчение, а радость.

Они не поднимутся на корабль, который ждет их у бретонского берега. Он не отдаст ее никому.

Дамоклов меч, висевший над его головой, преломившись, упал к его ногам.

Он не отдаст ее. Она принадлежит ему.

И никому больше.

– Мари, я не обманываю тебя, – сказал он, чувствуя, как перехватило у него горло. – Неужели ты думаешь, что все, что было между нами, ложь?

– Я уже не знаю, что мне думать!

Ее глаза сказали ему о том же; он видел в них борьбу разума и сердца. Сомнения боролись с желаниями, логика с чувствами. Та же борьба шла в нем самом, и он почти явственно ощущал, как ее сердце бьется в унисон с его.

Он чувствовал, как, должно быть, чувствовала и она, что доводы разума терпят крах. Наверное, исход борьбы был предрешен. Желания и чувства умирают последними.

Слишком мучительна, невыносима для них обоих мысль о разлуке.

Сейчас он был уверен – она переставит его. Не сможет. Как не сможет предать ее он.

Мари смотрела на него, вся дрожа, судорожно глотая прорезанный дождевыми потоками воздух, и он уже не мог удерживать себя. Отдавшись на волю чувств, которые так долго старался заглушить в себе, не осмеливаясь даже обозначить их словами, он двинулся к ней. Она не отшатнулась, стоя неподвижно под проливным дождем.

Их разделяло всего несколько дюймов. Он остановился, посмотрел на нее – на эту чудесную, независимую, умную и отважную женщину, казавшуюся сейчас такой беззащитной и маленькой в этом мокром черном плаще, – и что-то вдруг разорвалось в его душе. Теплое и необъятное, оно затопило его сердце, не оставляя в нем места вопросам, сомнениям, страхам. С пронзительной ясностью понял он вдруг, почему эта женщина была самой красивой, особенной, не похожей ни на одну из тех, что были или будут в его жизни.

– Я люблю тебя. Мари, – прошептал он.

Ее губы приоткрылись, но она осталась безмолвной. Еще одна вспышка света прорезала горизонт.

Он протянул к ней руку и коснулся ее щеки, ощутив холодные капли на ее теплой коже.

– Ты можешь не верить всему остальному, – тихо и твердо заговорил он, – но в это поверь.

– Я хочу поверить тебе, – страдающе закрыв глаза, дрожащим голосом проговорила она. Ее рука все еще сжимала поводья. – Очень хочу поверить тебе. Но тогда я не могу верить себе.

– Мари. Посмотри на меня.

Она подняла на него глаза, и он увидел слезы, дрожавшие в них.

– Милая, не противься себе, своему чувству. Мои чувства к тебе искренни. И то, что было между нами, тоже правда. – Он взял в ладони ее лицо. – Тот человек, в гостинице, который называл себя твоим братом, – ты что-нибудь чувствовала к нему?

– Нет.

– А что ты чувствуешь ко мне?

Ее нижняя губа задрожала, слезы покатились из глаз, смешиваясь на побледневших щеках с дождем.

Она прильнула к нему, положив руку ему на плечо. У него защипало в глазах. Он закрыл глаза и обнял ее.

– Ведь это есть, – хрипло проговорил он. – То, что мы испытываем друг к другу, все это правда.

Уткнувшись лицом в его грудь, она всхлипнула.

– Я никогда не смогу разлюбить тебя, Макс. Даже если... Даже если ты... Я все равно буду любить тебя.

– Люби, милая. Люби меня, – прошептал он. – Сейчас и всегда.

Она выпустила поводья, и они, дрожащие и безмолвные, прильнув друг к другу, тихо стояли под низвергающимися с небес потоками воды – пока она не подняла голову, и тогда его губы нашли ее, и их уста соединились в поцелуе. Два дыхания, две любви, два стремления слились воедино, заставляя их забыть о дожде, ветре, усталости. Его руки сжали ее тело – и словно одна из озаривших небо молний вдруг пронзила его. Чувства, так долго томившиеся взаперти, вырвались наружу и заполонили его.

О, как хотелось ему, чтобы она всегда была рядом, как нуждался он в ней, как жаждал заботиться о ней, оберегать ее! Их поцелуй стал горячим и влажным: ее губы открылись, его язык, ласкающий и требовательный, проникал в ее рот. Стремление переросло в желание, когда она ответила на это вторжение сладостным, полным страсти стоном, и теплая влага ее уст соединилась с его влагой.

Дождь топил их в своих потоках, а они тонули друг в друге, два неистово бьющихся сердца, два охваченных пожаром тела. Захватывая пальцами его мокрую рубашку на спине, она, казалось, готова была разорвать ее, а он, всем телом вжимаясь в нее, целовал ее рот. И поцелуй этот устранял все вопросы, все сомнения. Пути назад уже не было. Только эта правда имела значение сейчас. Конец страхам, конец сомнениям, ничто больше не сможет разделить их. Два существа, он и она, стали одним, и эта связь была так ощутима, так крепка, что ничто не смогло бы разорвать ее.

Не переставая думать об этом, он подхватил ее на руки и понес сквозь потоки дождя, не замечая, не видя, не ощущая ничего, кроме нее. Он внес ее в сарай. Густой влажный воздух теплого убежища дохнул им в лицо, плотная мгла обступила их, отделив от мира. Оба дрожали, тела их покрылись испариной. Тяжело дыша, он поставил ее, просунул руки под плечи плаща, и тот упал на пол.

Они целовали друг друга снова и снова, быстро и жадно, словно каждый поцелуй был первым и последним. Дождь стучал о крышу сарая, рвался в их убежище, наполняя ночь запахами земли, мокрого дерева, ветра.

Его пальцы нетерпеливо сражались с крючками у нее на спине. Наконец платье было расстегнуто, и он сдернул его с ее плеч. Мокрый шелк упал ей на живот, и она громко задохнулась, когда его руки освободили ее из корсета. Он опустился на колени, увлекая ее за собой на мягкую солому.

Он не видел ее. Да ему и не нужно было видеть. Разве могла красота ее тела сравниться с ощущениями, которые дарило оно ему? Он жаждал завоевывать его и растворяться в нем. Уложив ее на спину, он склонился над ней и ощутил ее вкус. Его язык коснулся ее затвердевшего соска, и он застонал, ощущая мучительное, пульсирующее тепло в паху. Она вскрикнула, ее пальцы вцепились в его мокрые волосы, когда он начал покусывать тугой, упругий кончик ее холма. Каждое прикосновение губ, зубов к этому сладкому телу вызывало в нем обжигающую волну тепла. Ее руки скользили по его шее, плечам.

Когда он оторвался от ее соска и утопил ее уста в горячем, проникающем поцелуе, лихорадочная дрожь охватила их и ее пальцы вонзились в напряженные мускулы его спины.

Ощущая жар ее кожи, его ладони скользнули по ее спине и остановились на талии. Она сдирала с него рубашку, он стягивал ворох шелка и кружев, скрывавший ее бедра. Тихо простонав, она выгнулась под ним и пошевелила бедрами, помогая высвободить себя из остатков одежды.

Он перевел дыхание, не желая совсем потерять контроль над собой. Он не хотел быть грубым. Он очень боялся причинить ей боль. Господи, как мало знает он о девственницах и о любви!

Лежа на ней, он оттягивал неизбежное: медленно расстегивал рубашку, потом бриджи, изнемогая от ощущения ее мягкого нагого тела. Сняв с себя одежду, он лег рядом с ней, запутав пальцы в ее мягких, мокрых волосах. Она жалобно простонала, шевельнула бедрами, и теплый воздух наполнился пряным ароматом ее тела. Протяжный стон вырвался из него, когда она прижалась бедром к его копью.

Никогда прежде он не испытывал столь сильного желания, как сейчас. Сгорая от любви, он лег на нее. Поласкал пальцами треугольник жестких, шелковистых волос внизу ее живота, а потом вошел пальцем в нее, глубоко и властно. Она вскрикнула, задрожала и еще теснее прижалась к нему. Ее страстный ответ заставил его тоже задрожать. Его палец задвигался, медленно и осторожно проникая в самые тайные ее женские глубины, и остановился, вдруг почувствовав нежную пленочку. Эта преграда, тонкая и хрупкая, таила в себе мощный запрет.

Не спеши… Сколь сильным и нетерпеливым ни было бы его желание, он знал, что спешить нельзя. Она принадлежит ему. Ему и никому другому. Сегодня, завтра и на всю жизнь она его.

Он убрал руку. Она протестующе застонала, но мгновенно смолкла, как только его губы завладели ее ртом, а его мощное копье вошло в ее мягкие нетронутые глубины.

И вновь она удивила его.

Он не услышал ни жалобных протестующих восклицаний, ни испуганных всхлипываний. Она просто закричала – громко, во все горло.

И крик этот был напоен изумлением и восторгом.

Глава 16

Мари не смогла сдержать громкого, протяжного крика, когда Макс разом зажег в ней тысячи разноцветных огней. Его палец ласкал ту крошечную, невероятно чувствительную почку, спрятанную в глубине темных волос меж ее бедер, а его длинная, твердая мужская плоть медленно продвигалась вперед... раздвигала ее мягкие складки... проникая внутрь нее.

Вцепившись ему в плечи, она то дрожала, то замирала, застигнутая новыми, неведомыми ощущениями. Мысль о том, что их тела сейчас сольются, потрясла ее, наполнила ее неописуемым восторгом. Она не знала... она даже не представляла себе...

Ну конечно, конечно! Ведь это так естественно, так правильно. Сжимая ладонями его спину, она жадно отвечала на его поцелуи, изливая ему в рот тихие, протяжные стоны. Ночная мгла окутывала их. Ее мягкие женские глубины, открываясь, принимали в себя его крепкий, как сталь, мужской орган, и обхватывая его, замыкались.

Она не видела его; только слова, полные нежности и любви, шелестели во влажном воздухе, пробиваясь сквозь дождь, что стучал о крышу их убежища. Но она чувствовала его – каждый его поцелуй, каждое прикосновение... Чувствовала, как он становится частью ее. Ощущение своей открытости, своей доступности наполнило ее сердце радостью. Это Макс. Ее Макс. Ее ангел, ее разбойник, его ласки так изощренны, так нежны, а сам он меж тем дрожит от напряжения и желания. Он лелеет ее тело с той же нежностью, с которой шептал ей слова любви, когда они стояли под дождем.

Муж поцеловал ее глубоким, проникающим поцелуем, его язык скользил вдоль ее языка, он выходил и снова входил в ее уста. А потом, оторвавшись от ее рта, он жадно и лихорадочно целовал ее ухо, подбородок, шею. Застонав, он снова накрыл ее рот – и она ощутила еще один медленный и осторожный толчок его обжигающей плоти, все глубже проникающей в нее. Ее дыхание участилось, стало прерывистым, она ловила ртом каждый его выдох; сознание, сердце и душа были охвачены пожаром.

Его пальцы трогали ее набухшую почку, они ласкали, дразнили, играли с ней, вызывая тягучую, мучительную, но невыразимо сладостную боль, которая истекала из самых тайных глубин ее тела и, разливаясь, спускалась ниже, на встречу пульсирующей мужской плоти, что продвигалась вверх. Огонь пробежал по ее членам, и снова она почувствовала странную пустоту в самом низу живота, ноющую и зудящую, ту самую, которая так удивила ее прошлой ночью, когда она впервые делила с ним свою постель и свою страсть. Но сейчас она поняла, откуда в ней это ощущение пустоты. Теперь она знала, что желает именно этого. Чтобы он вошел в нее. Пронзил, заполнил и... завершил ее.

Рыдание вырвалось из ее груди. Как могла она забыть такое? Этот чудесный способ соединения двоих, растворения себя в другом, этот восхитительный способ любви потерян вместе с остальным ее прошлым.

Но тело ее помнит о нем. Оно дрожит, оно рвется вперед, навстречу ему, стремясь приблизить тот миг, когда он целиком овладеет им, сделает ее своей, так же, как он овладел ее сердцем.

Еще крепче обхватив его руками, она ответила на его поцелуй, вложив в него всю свою страсть, и всем телом вжалась в него, ощущая, как с каждым его осторожным толчком и продвижением вглубь раскрываются один за другим ее теплые, мягкие лепестки. Но он вдруг замер.

Недоумевая, она пробормотала ему в губы нечто невразумительное. Ее пальцы почувствовали, как судорожная дрожь прошла по напряженным мускулам его спины и плеч. Он оторвался от ее уст, его резкое дыхание было таким же частым, как стук дождя. Грудь его вздымалась. Чуть приподнявшись и оперевшись одной рукой о землю, он принялся целовать ее подбородок и шею.

Откинув голову, она тихо заскулила, а он, захватывая губами кожу на ее шее легонько покусывал ее. Вихри огня проносились по ее телу, сжимая свои кольца вокруг той пустоты, которую он до сих пор не заполнил собой. Теперь, зная, что ей нужно, чего желает, она уже не смогла бы жить с этой пустотой.

Он склонил голову, провел языком по ее грудям, захватил губами кончик одной и осторожно потянул его. Она едва не задохнулась от муки.

– Макс, – выдохнула она. Ее голова металась по мягкой куче сена, служившей ей подушкой. – Прошу тебя!

Он ответил глухим стоном, и снова не дал ей того, чего она просила.

Но он начал двигаться.

Ритмично и медленно. Он выходил из ее глубин и снова входил в них, проникал в нее и снова бежал из нее; его тело скользило по ее телу, твердое по мягкому; его кожа терлась о ее кожу, его пот смешивался с ее потом. Губы его ласкали ее груди, целуя и посасывая их, пальцы кружили по ее животу, спускаясь все ниже и ниже. Но каждый раз, когда ей казалось, что наступает миг слияния, он поднимал бедра.

Она закусила нижнюю губу, чтобы сдержать дикие звуки, клокотавшие в горле, и только вскрикнула, не в силах дольше выносить это пульсирующее напряжение, все туже и туже стягивавшее каждый мускул ее тела. Обезумев от желания, она выбросила вверх бедра, чтобы принять в себя как можно больше его, удержать его в себе, – но он вернул их на место. Вздрогнув, она издала слабый звук, недовольная тем, как легко он утихомирил ее.

Однако тот факт, что она сейчас целиком в его власти, что отдана на волю его желаний, наполнил ее восторгом. Никому еще она так не вверяла себя, и это доверие шло из самых заветных уголков ее сердца и души.

Желание, любовь, мольба изливались в криках, слетавших с ее губ, когда он, не давая ей шевельнуться, задвигался быстрее, и каждый его толчок отзывался в ее теле ощущением ливня. Мучительное напряжение внутри нарастало, но она уже не осознавала ни себя, ни своих ощущений. Только одно ощущение существовало сейчас для нее – ощущение его, проникающего внутрь нее...

И вдруг так долго близившийся шторм грянул ошеломительным взрывом наслаждения.

Ее тело выгнулось, прижимаясь к его телу, и крик, пронзительный и исполненный нежности, прозвенел в воздухе. Словно тысячи ледяных, раскаленных капель обрушились на нее с неведомых высот ночного неба, словно сотни ослепительных молний пронзили ее. Горячее, обжигающее тепло бежало по ее жилам, размягчая все ее мускулы.

А он уже был там – там, где она жаждала его. Полностью в ней, он стал ее частью, пока она была во власти этого мощного, ослепительного урагана.

И это было удивительно, прекрасно. Такое сладкое, шелковистое, горячее. Вот оно – наслаждение.

Он обвил ее руками, притягивая к себе, его движения стали быстрыми и резкими. Да, да. Она не сдерживала своих слез. Это были слезы радости. Они бежали по щекам, стекая в ее мокрые волосы. Ее бедра двигались в ритм его, и вновь, не успев спуститься с головокружительных высот, она воспарила.

Выкрикнув ее имя, он сделал резкий толчок и вошел в нее целиком, заполнив собой ее пустоту и вместе с ней застигнутый штормом наслаждения.

Прошло немало времени, прежде чем она спустилась с небес на землю. Целуя, лаская, они молча смотрели друг на друга в прорезавших темноту вспышках молний. И не отпускали друг друга, уставшие, обессилевшие, соединенные навек.

Его глаза светились любовью, и эта любовь изливалась на нее с каждой его лаской, она чувствовала ее в том, как он дрожал в ответ на каждое ее прикосновение, – и чувства, затопившие ее сердце, сказали ей, что она не ошиблась, поверив ему, доверив себя, отдав ему свою любовь. Последние ее сомнения и вопросы погасли, как гаснут далекие звезды вместе с первыми лучами рассвета.

Где-то глубоко внутри, там, где не было места словам и вопросам, она чувствовала свою связь с Максом, и эта связь была глубже, прочнее, чем слияние их тел. Ничто и никто уже не сможет нарушить ее. Ни мрак беспамятства, ни гневные слова, ни тот мужчина, что хватал ее за руку и пытался обмануть. Ничто.

Ее веки опустились, улыбка тронула губы. Сегодня она видела, что ее муж может быть опасным, что ему ничего не стоит применить оружие, но она знает, что ей он никогда не причинил бы зла. Напротив, он применил силу, чтобы защитить, уберечь ее, оградить своей любовью и светом оградить ее от грозных теней.

Впервые с того дня, как она очнулась и обнаружила себя странницей в неведомом ей мире, она почувствовала, что не боится ничего. Ни себя, ни Макса, ни грядущего.

Даже своего прошлого.

Последние сгустки мрака, остававшиеся в ее душе, развеялись. Пусть у нее нет прошлого, но у нее есть прекрасное настоящее и чудесное, светлое, полное любви будущее. Если даже память никогда не вернется к ней, она не будет сожалеть об этом.

Отныне ее жизнь связана с его жизнью. У нее будут новые воспоминания.

И если даже этому ее вздоху, этой напоенной дождем ночи, этому воспоминанию суждено стать последними в ее жизни, то, что ж, она с радостью уплатит назначенную судьбой цену.

Макс пролежал с час, а то и больше, обнимая ее, не желая расставаться с ней, даже со спящей. Сердце щемило от любви и чувства обладания ею; все остальные чувства меркли рядом с этими.

Он провел по изящному, прелестному изгибу ее позвоночника, прислушался к мерному стуку дождя и к себе и понял, что не жалеет о случившемся.

Страсть его была утолена, рассудок возвратился к нему, но он не испытывал ни капли сожаления.

И пусть это было абсолютно нелогично, пусть это было даже нелепо, учитывая все те трудности, с которыми он уже столкнулся, и те, что ждут их впереди, – но он вдруг почувствовал надежду.

Неохотно, превозмогая себя, он убрал руку с ее спины и стараясь не потревожить ее, отодвинулся. Она не шевельнулась. Нащупав разбросанную на соломе одежду, он натянул бриджи, а потом оторвал лоскут от одной из ее нижних юбок. Поднявшись, он пробрался в темноте к двери, бесшумно отворил ее и вытянул руку, подставляя под дождь белый лоскут. Небо было затянуто тучами, и свет луны едва пробивался сквозь них.

– А у тебя, оказывается, есть секреты.

Он замер.

От этих слов, произнесенных шепотом, в груди у него больно сдавило. В ее голосе слышалась нежность, а не злость, но все равно, это были те самые слова, которых он с ужасом ждал от нее несколько дней.

Сдерживая участившееся дыхание, он вернулся в их соломенную постель.

– Извини, я не хотел будить тебя. – Легким, теплым поцелуем он коснулся ее губ и постарался придать легкость и своему голосу. – Какие такие секреты?

Она прижалась к нему и, уткнувшись в его плечо, сладко вздохнула.

– Ну, насчет «супружеских прав».

Он выдохнул. Он должен был бы сейчас испытать облегчение. Она имела в виду физическую близость между супругами, не более того. Она ни в чем не обвиняла, только поддразнивала его.

Но ее наивность и доверчивость лишь усилила его страдания. Он опять почувствовал себя подлецом.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – прошептал он, нежно проведя влажной салфеткой по ее щеке, шее, плечам. Он помнил, что должен сделать это осторожно и очень тщательно, и непременно до рассвета, пока темнота скрывает от нее то, что видеть ей совсем ни к чему.

– Да, – ответила она тихо, но без всякого смущения. – Да. Очень.

Он водил салфеткой по ее рукам, грудям, животу, подавляя желание, мгновенно вспыхнувшее в нем. Большого любовного опыта не требовалось, для того чтобы понять, что если он возьмет ее еще раз, то она назавтра будет чувствовать себя усталой и разбитой.

А если он будет брать ее каждый раз, когда ему хочется этого, они вообще будут не в состоянии покинуть это ненадежное пристанище.

Заманчивая перспектива, подумал он с сожалением.

Заманчивая и невозможная.

– Я рад, что тебе хорошо, – прошептал он, скользя салфеткой по ее гладкому, прелестному животу. – Мы давно уже... не были вместе. Поскольку ты не помнишь этого, я опасался, что ты... испугаешься или... – Он откашлялся. Ее блаженные стоны мешали ему сосредоточиться на том, о чем он хотел поговорить с ней. – Видишь ли, Мари, иногда, если женщину что-то тревожит или она давно не знала мужчину, то это может... причинить боль.

– О Господи! – Она охнула и, приподнявшись, прильнула к нему. – О Макс! Я сделала тебе больно? Да?

Она лишила его дара речи. Эта нелепое предположение развеселило бы его, если бы не искренняя тревога, прозвучавшая в ее голосе. Она тревожилась за него.

– Нет, не мне. – сказал он. – Я имел в виду тебя. Женщине бывает больно. Иногда. Если мужчина действует недостаточно осторожно.

Это была не вся правда. Он просто забыл добавить – в первый раз. Или, в худшем случае, это была еще одна маленькая ложь.

Крошечная в сравнении со всей остальной. Я совсем не почувствовала боли, – торопливо заговорила она, спеша успокоить его. Ее рука ласкала в темноте его щеку. – Ты все делал очень осторожно, Макс. Ты был... это было... чудесно. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что мы так поздно заново познали друг друга. Сколько ночей мы потеряли. – Она благоговейно ощупывала его лицо. – Почему ты так долго ждал?

– Не знаю, – с болью ответил он. – Боялся, наверное. Пожалуй, это было первое искреннее признание, которое она услышала от него. Нет, не первое. Второе.

Его рука скользнула по ее бедру... и осторожно прижала влажную салфетку к ее теплой женской сердцевине. Легкий, едва различимый звук слетел с ее губ при этом интимном прикосновении, и Макс почувствовал комок в горле. В шелесте ее губ звучали уже не удивление, не восторг, а удовлетворение и согласие. Она говорила ему, что он имеет право трогать ее там, что каждый, даже самый сокровенный уголок ее тела принадлежит ему.

Она не просто верила ему – она отдавала ему себя. Слезы навернулись ему на глаза, и он поклялся себе, что никогда не предаст ее любви и доверия. Надежда, пробудившаяся в его душе, переросла в твердую решимость: он найдет способ защитить, сберечь ее.

Они будут вместе.

– Ты боялся... причинить мне боль? – прошептала она.

– Да. – Мысленно благодаря ночь, окутывавшую их своим мраком, он промокнул ложбинку меж ее ног, устраняя все видимые признаки потерянной девственности.

– Ты думал, я не помню, что такое любить тебя? Боялся, что я буду нервничать и мне будет больно?

– Да.

– Хотя сам хотел меня. – Ее голос задрожал от слез. – О, Макс, ты так нежен со мной.

Он не смог ответить ей. В горле у него пересохло.

– Макс, мне не было больно, – убежденно сказала она. – Пожалуйста, не беспокойся больше об этом. Ты не причинишь мне боли. Не сможешь.

Господи, помоги! Сделай так, чтобы это стало правдой.

Он молча убрал салфетку, покончив с тем, что сделать было необходимо. Сейчас он говорил себе, что нужно встать и уйти: он должен спрятать салфетку. Пора собираться в путь. Нужно отыскать коня. Раздобыть еду, привести в порядок одежду. Почистить и перезарядить оружие.

Но когда она, запустив пальцы в его волосы, увлекла его вниз, он не смог противиться ей: лишь на секунду задержав руки на ее талии, он обвил ее стройный стан и прижался к ней.

– Люблю тебя.

В этих отрывистых словах, вырвавшихся из самых глубин его сердца, было больше правды, чем во всех тех признаниях, которые он сделал ей раньше.

И губами он поймал ее ответ.

– И я люблю тебя, мужмакс.

И снова они целовали друг друга, долго и нежно. Он лежал на спине, закрыв рукой глаза, а она, свернувшись калачиком, прижималась к нему.

– Макс, – сонно позвала она. – Я хочу попросить тебя. И обещай, что сделаешь это.

Да. Все что угодно.

– О чем?

– Больше никаких секретов между нами, ладно?

Острая боль пронзила его. Нестерпимое желание открыться ей, сказать ей правду овладело им. Но если он выложит все сейчас, если она убежит от него – навстречу опасности, стерегущей ее повсюду...

Он проглотил комок в горле и заставил себя вымолвить ют единственный ответ, которого она ждала от него. – Обещаю, – тихо скачал он. – Никаких секретов.

Слабый утренний свет освещал сельский пейзаж. Дождь прекратился. Макс, одетый только в бриджи и сапоги, стоял у сарая, прислонясь к отсыревшей деревянной стене и, скрестив руки на груди, смотрел, как медленно сереет горизонт.

Отыскать коня было несложно: измученный жеребец пасся неподалеку. Он привязал его за сараем, чтобы его не увидели с дороги, и тот сейчас пощипывал сочную летнюю травку. И пистоли уже лежали вычищенными и заряженными.

Приводя в порядок, он вспомнил недавнюю потасовку в гостинице, и от этих воспоминаний у него задрожали руки.

Все произошло неожиданно, разворачивалось слишком стремительно, и времени на раздумья тогда не было. Он действовал инстинктивно. Впервые в жизни его сила брала верх над разумом, случайность – над законом.

Но сейчас, оглядываясь назад, он ясно понимал, что он совершил. Ударил брата Мари. Убил человека.

На его совести людская жизнь. Если не две.

Нет, отрицать это дальше бессмысленно, оцепенело думал он, глядя, как солнце золотыми всполохами расцвечивает белесый горизонт. Он изменился. Изменился так, что почти не узнает себя.

Он задавался тем же вопросом, каким терзала себя Мари: когда все это завершится, станет ли он «прежним» Максом?

Или отныне в его обличье будет жить «новый» Макс?

И так ли уж различаются между собой эти два Макса, как хотелось бы ему думать?

Золотое сияние слепило глаза, он закрыл их, жалея, что невозможно с такой же легкостью устранить мучительные вопросы.

Зачем, во имя чего действует он сейчас?

Слушаться ли ему голоса разума... или сердца?

Никогда прежде – ни разу – не приходилось ему задаваться подобными вопросами. Там, в Англии, все казалось простым и ясным. Все делилось на белое и черное. Он знал, что идет на это во имя короля и страны. Или в отместку за Джулиана. Знал, что нужно перехитрить врага и спасти людям жизни. Все выглядело весьма достойно, даже благородно. И уж конечно, логично и умно.

Но сейчас, когда он видит перед собой Мари, он уже не чувствует себя ни умным, ни даже здравомыслящим. Его цель и планы стали такими же расплывчато-туманными, как утреннее небо над головой.

Кто он – ее похититель или ее защитник? Враг он ей или единственный друг? Подлый проходимец или любящий муж?

Она потеряла память и вместе с ней свое прошлое, а он потерял себя.

Он обернулся и заглянул в открытую дверь сарая. Свет, прокравшись и туда, накрывал своим мутным серым покрывалом прелестную женщину, свернувшуюся калачиком и сладко спавшую под его плащом.

Когда-то – и это было не так уж давно – он благодарил судьбу просто за то, что он жив и здоров; тогда ему казалось, что он никогда не посмеет пожелать для себя чего-то еще.

Но сейчас ему хотелось большего.

Он не поедет в Бретань и не отдаст Мари в руки британской разведки. Он не может сделать этого, зная, что либо Вульф, либо Флеминг – предатель. Неважно, который из этих его наставников хранит верность королю, кого из них хватит удар, когда Макс не явится на назначенную встречу, – ему можно только посочувствовать.

А вот как им с Мари выбраться из Франции...

Наверное, придется устроить небольшой маскарад: обменять этого жеребца на какую-нибудь клячу, а им с Мари выдавать себя за крестьян. Смотри, подражай и стань одним из многих. Уроки Вульфа и Флеминга не прошли даром.

А чтобы окончательно озадачить своих преследователей, он направится на юг, в нейтральную Испанию. Они с Мари будут ехать ночами и в стороне от больших дорог так что может быть, им удастся обойти патрули. А добравшись до Испании, найдут там какое-нибудь торговое судно, отплывающее в Англию.

И сейчас он молил Бога только об одном: о том, чтобы Он, ниспослав ему такую судьбу, нацелил бы его достаточной изобретательностью и силой, чтобы провести врага и добраться до британской земли.

Да, Вульф с Флемингом многому научили его. Так же, как и Мари. Он отвезет ее к себе. Домой.

Глава 13

Джейк помчался к фасаду дома, Тори поспешила за ним и остолбенела, увидев представшее их глазам зрелище. Перед ними верхом на коне, наставив свой пистолет на трех взволнованных работников ранчо, красовался лучший друг Джейка, Блейк Монтгомери. Рядом с ним его очаровательная жена Мегэн, повернув свою лошадь боком к вооруженным ковбоям, прикрывала ребенка, лежавшего в люльке, подвешенной по-индейски к седлу. Пистолет Мегэн тоже был направлен на людей, угрожавших ей и ее ребенку.

Завидев Джейка, Блейк раздраженно воскликнул:

– Значит, так у тебя говорят «добро пожаловать», Бэннер? Бьюсь об заклад, бродяг-то они отпугнут, но и всех других тоже. У тебя вообще остались еще друзья?

Джейк рассмеялся и махнул своим людям, чтоб отошли.

– Все в порядке, парни. Это Блейк Монтгомери, один из лучших людей на свете и самый быстрый пистолет во всей Аризоне. Во всяком случае теперь, когда я ушел с ее территории.

– Скромен, как всегда, – сухо заметил Блейк, спешиваясь и бросая поводья одному из работников. Затем, помогая слезть с лошади Мегэн, спросил: – Что за чертовщина здесь происходит?

– Да у нас тут последнее время возникли кое-какие неприятности. Пришлось принять некоторые дополнительные меры предосторожности.

Джейк почти сразу после того, как они с Тори поженились, послал телеграмму Блейку и Мегэн. В ней он рассказал о пожаре, о смерти Роя и ожогах Кармен. Поэтому в ответ на его слова Блейк поднял брови и поинтересовался:

– Ты хочешь сказать, что было еще что-то кроме пожара?

– Да, но мы обсудим это попозже. А сейчас познакомьтесь, пожалуйста, с моей молодой женой, Викторией Бэннер, или Тори, как мы ее зовем.

Мегэн улыбнулась Тори широкой открытой улыбкой и, шагнув вперед, тепло обняла ее.

– Рада снова повидаться с тобой, Тори. Когда мы виделись последний раз, ты была сестрой Эсперансо. Мне тогда было так жаль Джейка. Он был таким одиноким.

– Когда мы виделись последний раз, вас было только двое, – мягко проговорила Тори, с жадным нетерпением глядя на ребенка в руках Блейка.

Блейк рассмеялся и передал ей малышку.

– Приглядывай за ней, Тори, – предостерегающе ухмыльнулся он. – У нее вошло в привычку писать на всех и каждого.

Мегэн заулыбалась:

– Тебе повезет, если этим все и ограничится. У нее сейчас режутся зубки, и она очень раздражительна. Да еще и злится на нас, что мы запихнули ее в колыбель на лошади.

– О, Тори хорошо умеет обращаться с детьми, – успокоил их Джейк, глядя, как Тори наклонила голову и потерлась щекой о нежную щечку ребенка.

– Это хорошо, – сказала Мэген, а Блейк согласно кивнул, – особенно потому, что ты крестный отец Алиты. Если, не дай Бог, что-то случится со мной и Блейком, вам придется воспитывать за нас эту милую малышку. Хочу сразу предупредить вас, что Алита всегда умеет настоять на своем.

– Что мать, что дочь, – поддразнил ее Блейк и тут же заработал локтем по ребрам.

– Что же, – сказал Джейк, – пойдемте в дом. Там и расскажете нам, что привело вас сюда. Завтрак на столе.

При этих словах Мегэн даже застонала от восторга и благодарности.

– Звучит чудесно! Блейк так заторопил меня утром, что я почти не позавтракала у тети Хосефы. И, клянусь Богом, учуяла запах оладий и сосисок еще от реки!

– Не обращайте внимания на мою жену, ребята. Она всегда была немножко нахальной и всегда божится. Я стараюсь отучить ее от этой привычки, но... – Он увернулся, так что жена, попытавшаяся его шутливо стукнуть, промахнулась. – Ай-ай-ай, Мегэн, – не унимался он. – Сковородки явно не по твоей части. Целишься ты лучше, чем дерешься.

Тори показалось, хотя она не была уверена, что Мегэн пробормотала:

– Кому же еще знать, как не тебе, дорогой!

За завтраком Монтгомери рассказал Джейку и Тори, что пробудет в Санта-Фе несколько недель. Хосефа, тетка Блейка, с рождения Алиты жила с ними на их ранчо около Таксона. Но только теперь они наконец смогли совершить поездку в Санта-Фе, чтобы забрать другие вещи Хосефы.

– Она решила продать свой домик здесь и насовсем поселиться с нами, – рассказывал Блейк. – Вместе со своим зверинцем.

Мегэн кивнула.

– Она милая старушка, немного, правда, сумасбродная и страшно забывчивая. Но Алиту она любит, а ребенок ее просто обожает. Однако я без особой радости собираюсь разбираться в скопившихся за шестьдесят лет разных бумагах, рецептах и книжках. Эта женщина просто запасливый хомяк! Нам с Блейком понадобилась неделя, чтобы найти в бумагах свидетельство о браке его родителей. А запаковать ее вещи, очистить и закрыть дом, боюсь, займет еще больше времени.

– Может быть, я смогу помочь, – предложила Тори.

Ее великодушное предложение вызвало мрачную гримасу Джейка.

– В чем дело, Бэннер? – поддразнил его Блейк. – Не хочешь, чтобы молодая жена отлучалась с твоих глаз?

– Дело не совсем в этом, – проговорил Джейк, а Тори постаралась сдержать румянец. – Учитывая все наши последние неприятности, я просто не хочу, чтобы она сейчас уезжала с ранчо. – И он коротко обрисовал друзьям, что произошло здесь в последние недели.

Тори со вздохом добавила:

– Теперь Джекоб боится отпускать меня. Он даже не позволяет мне заниматься с детьми в сиротском приюте, пока все не утрясется.

Мегэн удивила всех, согласившись с Джейком.

– Наверное, он прав, Тори. Ты не должна ни ездить, ни ходить без защиты. Но все-таки раз мы с Блейком будем с тобой, это, пожалуй, тебя обезопасит. – И, подняв бровь, Мегэн обратилась к мужчинам: – Как вы думаете?

Блейк пожал плечами.

– Я согласен, если Джейк не будет возражать.

Отказать – значило бросить тень на способности лучшего друга, тем более что Джейк когда-то собственноручно обучал Блейка обращаться с пистолетом. Он знал, что Монтгомери так же сможет защитить Тори, как и он сам.

– Надо подумать, – заколебался он. – Что-нибудь да и сообразим. Я знаю, что Тори тошно сидеть день за днем на ранчо, как в тюрьме. – Надежда, осветившая лицо Тори, затрудняла ему отказ, хотя у него были серьезные сомнения в мудрости такого варианта. – Попробуем и посмотрим, как все будет складываться.

Не успел он договорить, как Тори вскочила со стула и обвила его шею руками.

– Ох, Джекоб! Спасибо! Ты не пожалеешь! Увидишь, все будет хорошо.

– Надеюсь, – насупившись пробормотал он. – Господи, как же я надеюсь.

В конце концов было решено, что Монтгомери останутся жить на «Ленивом Би» и будут ездить в город в те дни, когда понадобится помочь тете Хосефе. Домик Хосефы был слишком мал, чтобы им поместиться там с ребенком, а так они смогут сопровождать Тори в Санта-Фе. Блейк же еще пригодится, если повторится нападение на ранчо. Он был желанным и очень ценным добавлением к маленькой армии защитников «Ленивого Би».

Тори от счастья летала по воздуху. Как говорится, удача к удаче липнет. У нее были и Джекоб, и вся ее жизнь на ранчо, но кроме того она теперь могла видеться в городе с друзьями и два утра в неделю учить сирот. Теперь бы только узнать, кто стоит за всеми их неприятностями, и посадить злодеев в тюрьму, где они больше никому не причинят вреда.

А пока Тори была вполне довольна тем, как все получилось, и своей вновь обретенной свободой. Оставаясь наедине с Джекобом, она старалась доказать, как ценит его и его любовь. Хотя они меньше времени проводили вместе, но время это не тратилось зря, и между ними не было ни одной ссоры.

В Мегэн Тори нашла новую любимую подругу. Она никогда раньше не встречала никого похожего на эту живую и прямодушную рыжеволосую молодую женщину. Мегэн всегда и всем резала правду-матку в глаза, не думая о последствиях, и вообще была полной противоположностью робким тихим монахиням, с которыми Тори привыкла общаться. Она была хорошей матерью и любящей женой, но при этом оставалась хозяйкой себе, твердо знающей, кто она и чего хочет. Если ей хотелось ездить в седле по-мужски, она так и делала, и дьявол забери тех, кому это не нравится. Если она хотела носить ребенка на спине, как индейцы, попробовал бы кто-нибудь осудить ее за это. А еще у нее было свое оружие, и она умела им пользоваться.

– Я слишком много пережила, чтобы рисковать потерей своих любимых, – рассказывала Мегэн глядящей на нее во все глаза Тори. – Если когда-нибудь дойдет до этого, я убью всякого, кто попробует причинить вред моей семье.

– Это твой муж научил тебя стрелять? – спросила Тори и рассказала, как и Рой, и Джекоб пытались ее учить и какой бестолочью она себя при этом проявляла.

Посмеявшись над постигшими ее испытаниями, Мегэн сказала:

– Блейк не то чтобы учил меня. Скорее у меня к этому природный дар. Однако он показал мне, что надо делать, и хотя выхватываю я пистолет не слишком быстро, но обычно попадаю, куда целюсь.

– А я вот ни у кого не смогу отнять жизнь, несмотря ни на что, – доверительно сказала Тори. – Ненавижу оружие и насилие. Я говорю это не для того, чтобы выглядеть лучше других или что-то в этом роде, но разве тебя не ужасает мысль о том, как это ты прольешь кровь другого человека?

– Тори, дорогая! – хохотнула Мегэн. – Я же не стреляю в людей направо-налево. Просто хочу суметь, если понадобится, защитить тех, кого люблю.

Подумав какое-то время, Тори неохотно согласилась.

– Может, мне все-таки научиться пользоваться пистолетом? Маловероятно, что придется пристрелить что-то более серьезное, чем змею, зато Джекоб будет меньше за меня волноваться.

Вздрогнув, Мегэн сказала:

– Я попробую научить тебя, если захочешь. Но обещай мне больше никогда не упоминать о змеях. Я их ненавижу! Они пугают меня до одури! Блейка как-то укусила одна, и я думала, он умрет прямо у меня на глазах.

– А меня пугают пистолеты, застенчиво призналась Тори. – И ты считаешь, что все-таки сможешь меня научить?

Мегэн пожала плечами.

– Попытка не пытка. Ведь так? Но я гарантирую, что буду терпеливей мужчин. Может, твоя беда именно в этом. Я начинаю подозревать, что все мужчины нетерпеливы и, взрослея, становятся только хуже. Помоги мне, Господи, если в этот раз у меня будет сын! Этого чертенка Алиты хватает с избытком!

Глаза Тори удивленно расширились.

– Ты ждешь еще ребенка? – возбужденно спросила она.

Мегэн кивнула и похлопала свой плоский животик.

– Он или она появится в феврале, по моим расчетам. К тому времени Алите будет два года, и, надо надеяться, с ее пеленками будет покончено.

– Но ты не выглядишь... ну... ты выглядишь обычно.

– Я все забываю, насколько ты еще наивна, – с улыбкой сказала Мегэн. – Еще слишком рано, чтобы было видно, но пройдет пара месяцев, и я стану похожа на бегемота.

– А тебе не надо лежать или побольше отдыхать? – полюбопытствовала Тори. – Ведь наверняка вредно так мотаться.

– Тори, я беременна, а не смертельно больна, – фыркнула Мегэн, качая головой. – Я себя превосходно чувствую, так что не вздумай нянчиться со мной. Мне этого хватает, как только Блейк появляется рядом.

– А разве у тебя ничего не болит? Тебя не тошнит или еще что-то? – настаивала Тори, вспоминая все, что слышала от подруг и знакомых.

Сжалившись, Мегэн решила рассказать Тори все, что она хочет знать, что ей нужно будет знать, когда она обнаружит, что ждет ребенка.

– Когда я встаю утром, меня мутит, а от запаха кофе, который я в обычное время обожаю, просто начинает тошнить. Но потом я себя прекрасно чувствую весь день. Стараюсь хорошо есть, пить побольше молока, которое терпеть не могу, а сухарики помогают моему желудку успокоиться. По крайней мере на этот раз у меня хоть нет неожиданных головокружений, как было с Алитой.

Что же касается того, больно или не больно, то у меня сейчас груди более чувствительны и слегка увеличены, но болеть не болят. Ожидание ребенка – не испытание, Тори. Это радость. Самая великая радость, какую может пережить женщина. Единственная настоящая боль – это когда рождается ребенок, но и эта боль забудется, когда возьмешь в первый же раз в руки своего ребенка. Я не могу даже описать, какой это замечательный миг! Могу только надеяться, что ты сама это однажды узнаешь.

– Я тоже надеюсь на это, – мягко прошептала Тори, глаза ее светились. – Я люблю детей. И хочу, чтобы у меня их была целая куча и я бы о них заботилась.

– Куча? – фыркнула Мегэн. – А сколько это, «куча»?

– О, по меньшей мере пять или шесть, – доверительно поделилась Тори.

– Тогда я искренне надеюсь, что Джейк любит детей так же, как ты, – поддразнила ее Мегэн, ухмыльнувшись. – Делу поможет, если ты сумеешь дать ему одного или парочку сыновей, это смягчит напряжение.

Поглощенная своими мечтами о собственных детях, Тори туманно проговорила:

– О, Джекоб очень хорошо умеет обращаться с детьми, он ведь, знаешь, практически воспитал меня.

Джейк почувствовал громадное облегчение от присутствия Блейка. Хотя он доверял всем работникам ранчо, только горстка их была предана «Ленивому Би» так, как он сам. Они помогут ему защитить ранчо, но только у него оно и дом, и наследство, и ответственность.

Блейк Монтгомери понимал это и, более того, был не только владельцем ранчо, хорошо знакомым с трудностями управления таким огромным пространством, но и бывшим стрелком, одни из тех немногих известных Джейку, которые сумели успешно отойти от опасной своей профессии и вернуться, что называется, к «нормальной жизни». Блейк знал, как это трудно: длительное предубеждение, постоянная тревога, что твоя прежняя жизнь тебя нагонит и принесет беду твоей семье и новообретенному миру.

– Хорошее у тебя здесь местечко, – заметил Блейк. Они с Джейком выехали осмотреть ранчо, и Джейк показал другу отравленный водоем и новый отводной канал, над которым они трудились.

Джейк кивнул.

– Оно будет гораздо приятней, если я смогу поймать негодяя, который здесь шкодит.

– Есть какие-то соображения?

– Ничего существенного. Может быть кто угодно. Я сначала думал, что это кто-то из местных, что, может, кто-то положил глаза на эту землю или что-то имел против отца. Я ведь даже не думал ехать домой, пока Джилл не телеграфировал мне о пожаре.

Джейк получил эту телеграмму, будучи на ранчо Блейка в Аризоне. Он помогал Блейку и Мегэн наладить там дела после того, как удалось вырвать ранчо из цепких вороватых рук двоюродного брата Блейка. Теперь получилось, что тот мог отплатить добром за добро, помогая Джейку решить его проблемы.

– Вроде резонно, – согласился Блейк.

– Да, так я и думал, пока не съездил на днях в город и не услышал, что молодой стрелок Рино спрашивает обо мне. Он появился в городе спустя неделю или две после того, как стреляли в Тори и меня, когда мы возвращались с гор. Так что теперь меня берут сомнения, не мог ли это быть он или кто-то вроде него.

– Хм. Вряд ли. Из того, что я слышал о Рино, непохоже на его стиль.

– Это и смущает! – проворчал Джейк. – Может, он и стрелял в нас тогда, но вряд ли отравлял водопой и устроил пожар.

– А ты не думал, что у тебя могут быть две разные проблемы одновременно? Ведь Рино еще недавно видели на границе. Я слышал, что он устроил целое представление в прошлом месяце, пристрелив одного парня в Томбстауне. Может, это просто совпадение, что он приехал в Санта-Фе именно сейчас, когда ты уже по уши в других неприятностях.

– Не знаю, что и думать, Блейк. Я только хочу поймать хитрого мерзавца, убившего моего отца, и положить конец тревогам. Кармен поправляется, и не помешало бы мне съездить с молодой женой в свадебное путешествие, пока мы не слишком постарели, чтобы получить от этого удовольствие! Проклятье!

Тори никогда не встречала тетю Блейка Монтгомери, Хосефу.

– Ну, ты получишь удовольствие, – усмехаясь, предсказывала Мегэн.

Однако, даже будучи предупрежденной, Тори оказалась не готовой к этому. Хосефа была добродушной пожилой дамой, именно такой рассеянной, как рассказывала Мегэн. В доме, простоявшем полтора года закрытым, царил затхлый сырой запах. По углам висела, как кружева, паутина, а прикрытая чехлами мебель напоминала согбенные привидения. И весь дом до стропил был забит кипами старых бумаг, безделушками, одеждой и всякой всячиной, ни для кого, кроме Хосефы, не представлявшей никакого интереса.

Оглядевшись вокруг, Тори в изумлении покачала головой. Даже слегка разгрести все это займет недели, а уж навести порядок... Пока они бродили по заваленным комнатам, Блейк и пара нанятых им помощников занялись мелким ремонтом снаружи. Надо было расчистить заросший сорняками газон и побелить дом перед продажей.

На долю Блейка выпала и ликвидация небольшого семейного гнезда гремучих змей, устроившихся за время отсутствия Хосефы под домом. Этой работы он боялся и приступил к ней с крайней осторожностью, так как его уже раз змея сильно кусала, и ему не хотелось повторения. А Мегэн так прямо трясло, пока он не покончил благополучно со змеями. Для Тори, которая уже научилась восхищаться своей новой подругой, странно было видеть, как Мегэн, такая храбрая в других ситуациях, просто белеет при одном упоминании змей.

К радости Тори, Блейк два-три утра в неделю провожал ее в сиротскую школу и потом возвращался, забирая ее в дом Хосефы. Иногда с ним приходила Мегэн, беря с собой маленькую Алиту.

– Ей надо привыкать к другим детям, – объясняла Мегэн. – Плохо быть единственным ребенком, она совершенно не умеет делиться. Раз у нее будет братик или сестричка, ей надо научиться играть с детьми без драк. Она чересчур избалована.

– Зато такая прелесть! – говорила Тори, прижимая к себе сладко пахнущую малышку.

– Прелесть-то прелесть, но, когда что-то не по ней, учиняет сущий кошмар...

– Все равно для меня она просто совершенство, – настаивала Тори.

Мегэн наморщила носик.

– Ты просто влюбленная крестная, – укорила она подругу, улыбаясь углом рта. – Ты еще больше балуешь ее. К счастью, это не страшно, потому что мы с Блейком через несколько недель уедем, и тебе не придется терпеть ее капризы. Но подожди, пока у тебя будет свой ребенок! Тогда тебе не покажется милым, если такая чудная лапочка решит вытворять Бог знает что.

Глаза Тори засверкали.

– Я едва могу дождаться, – доверительно сообщила она. – Я так хочу своего собственного ребенка, что у меня иногда просто ноет все внутри, – и, слегка покраснев, робко добавила: – И Джекоб делает все от него зависящее, чтобы помочь мне в этом.

Мегэн весело засмеялась.

– А для чего еще нужны мужья? – сострила она, подмигивая. – Кроме того, стараться в этом деле так увлекательно и приятно!

Глава 17

Англия

Городок Чатэм, расположенный чуть севернее Саутгемптона, служил тем заветным местом, где торговцы, моряки чиновники и почтенные фермеры могли остановиться и отдохнуть во время поездок в город, в деревню или на побережье.

Именно здесь молодые супруги, только что прибывшие в Англию и изрядно потрепанные после двухнедельных скитаний, могли смешаться с шумной людской толпой и остаться незамеченными.

Макс остановил свой выбор на самой большой гостинице города. Это вытянутое, непомерно длинное здание вмещало в себя сорок номеров, конюшни на пятьдесят две лошади огромный холл, таверну кофейный чал., и множество кабинетов для тех, кто желал насладиться игрой, а также прочими забавами вдали от любопытных глаз толпы.

А эта встреча, подумал он, входя в один из таких кабинетов, определенно требует приватности. Взгляды посторонних ему сейчас ни к чему. Особенно взгляд карих глаз, принадлежащих одной леди, которая сладко спит в его запертом номере наверху.

Леди, которую он любит. Из-за нее он и пришел сюда – один, чтобы встретиться с единственным человеком во всей Англии, который сможет и, главное, захочет помочь ему.

С человеком, которому он может доверять.

Яркие огни люстры освещали развешанные по стенам полотна с изображениями породистых лошадей и чистокровных спаниелей, чьи темные, смышленые глаза, казалось, следили за ним, пока он расхаживал по кабинету – к двери и обратно. Ни теплый воздух летней ночи, ни пламя, бьющееся за решеткой в камине, не могли унять дрожи, пробегавшей по его спине. Бесконечно родные приметы окружали его, пробуждая в нем знакомые ощущения, – скрип дубового паркета под ногами, выстроившиеся но обе стороны стола виндзорские кресла, воздух, пропитанный ароматами чеширского табака и английского эля, – но он не чувствовал ни радости, ни облегчения.

Напротив, он чувствовал себя гораздо хуже, нежели во время перехода через Пиренеи или мучительного вояжа на захудалом торговом суденышке, который подобрал их в Сан-Себастьяне. Вместо уверенности в нем с каждым часом росло ощущение, что после столь продолжительного везения он попал в ловушку, которая вот-вот захлопнется. И из этой ловушки им с Мари не выбраться. Вместе – не выбраться. А если не вместе, то остается только умереть.

Подойдя к окну, он осторожно раздвинул тяжелые шторы и посмотрел на улицу. Он ждал. Кареты, лошади, ливрейные лакеи, путешественники – в этот час большей частью джентльмены в сопровождении дам легкого поведения – запрудили мощенный булыжником подъезд к гостинице.

Вчера утром, сразу же но прибытии в Портсмут, он написал домой. От Чатэма до Лондона десять часов езды в карете, но хороший наездник на хорошем скакуне должен был бы добраться скорее.

Пора бы уже Саксону быть здесь.

В записке он приглашал брата провести с ним вечер в Чатеме, просил его одеться подобающим образом и явиться сюда без сопровожатых к десяти часам – и ни в коем случае уведомлять остальных членов семьи о возвращении Макса. Хотя он и надеялся, что преследователи ищут их с Мари пока на континенте, но нельзя было исключать возможности, что за особняком д'Авенантов на Гросвенор-Сквер установлена слежка. Если это так, то ему совсем не с руки объявлять о своем прибытии и обнаруживать свое местонахождение.

Он молился об одном: чтобы опоздание Саксона было связано лишь с небрежно-непринужденным тоном его послания.

Макс решил, что все подробности он изложит брагу лично, при встрече. Видимо, подобная предосторожность служит еще одним свидетельством того, как сильно он изменился, мрачно отметил про себя Макс. Раньше он не задумываясь доверил бы английской почте любые свои секреты. Впрочем, какие секреты были у него раньше?

Костяшками пальцев он потер воспаленные глаза. Он провел в пути так много времени, постоянно настороженный, подозрительный, что сейчас ему казалось, что его жизнь была такой всегда. Другой он себе уже не представлял. Сон стал делом случая, он исчислялся минутами, а не часами. И ел он теперь быстро и жадно, и только то, что вмещалось в дорожный мешок. Краюха хлеба, баранья ножка и фляга с вином – вот и вся его пища. Днем он прятался, а ночами скакал на лошади.

И он столько раз, оборачиваясь через левое плечо, сжимал правой рукой пистоль, что сейчас, без оружия, эта рука казалась почти невесомой и чужой.

Он опустил глаза и осмотрел свое темное одеяние: теперь он чувствует себя уютнее в темноте, чем при свете дня. Если следовать определению Мари, в нем стало больше от разбойника, нежели от ангела.

Он превратился в настоящего шпиона.

Часы на каминной полке пробили половину первого, когда он приметил наконец знакомую фигуру. Но она была не верхом, а выходила из кареты.

Этот способ передвижения удивил и даже насторожил Макса, но, присмотревшись как следует, он вздохнул с облегчением: он не ошибся, это был брат. Даже при тусклом свете уличных фонарей, одетый, как и многие другие мужчины, в черный плащ и черную треуголку, Саксон д'Авенант выделялся из толпы. И не только рост и могучее телосложение выделяли его, в нем чувствовалось нечто властное, авторитетное, что притягивало к нему взоры, даже когда на нем не было форменного сюртука капитана Ост-Индской компании. Один из гостиничных лакеев уже спешил ему навстречу, кланяясь и предлагая свои услуги.

Но Саксон, махнув рукой, отослал его обратно и повернулся к карете, помогая еще кому-то выбраться из нее.

Макс, замерев, сжал в руке край портьеры. Брат приехал не один.

И вдруг он узнал знакомый элегантный вечерний костюм, щеголевато сдвинутую набок шляпу...

И повязку на глазах.

Джулиан! Браг Джулиан! Изумление на его лице сменилось широкой, радостной улыбкой. Когда Макс покидал Англию, Джулиан был прикован к постели, страдал от ран, полученных во время взрыва, потопившего его судно. Доктора высказывали опасения, что он вообще не сможет ходить.

Но он был здесь и был самим собой – даже несмотря на то, что правая рука его была подвязана, а глаза забинтованы. Парочка симпатичных ночных дамочек прошла мимо него, и он с улыбкой обернулся им вслед, уловив, видимо запах духов или голоса. Казалось, он был не прочь последовать за ними, но Саксон взял его за локоть и повел к дверям гостиницы.

Макс задвинул портьеру и, задумчиво теребя ее край, постоял у окна. Слава Богу. Впервые с того момента, когда он ступил на родную землю, Макс почувствовал, что он дома.

И до чего же приятным было это чувство!

Пусть оно уже не было таким безмятежным, как прежде но оно было несомненно приятно.

Меж тем в дверь постучали В записке он велел Саксону осведомиться у хозяина гостиницы о «господине ле Боне».

Открыв дверь, он увидел Саксона, могучее плечо которого подпирало левый косяк. Джулиан в той же позе стоял справа.

– Привет, братишка, – с ухмылкой протянул Саксон. – Рискну предположить: ты решил заняться сочинительством. Иначе к чему этот пот de plumel[3].

– Нет, – возразил Джулиан. – Я думаю, он наконец-таки решил поддержать скандальную репутацию семьи. Его путешествие наверняка было отмечено пьянством и развратом, и теперь ему не остается ничего другого, как сменить фамилию. – Его губы дрогнули в смешке, и он протянул Максу неповрежденную правую руку. – С возвращением, старина. Скажи сразу, когда нам ожидать гондолу, полную рыдающих синьорин из Венеции и Рима?

Макс стиснул его руку и энергично тряхнул ее. Впервые за это время он мог смеяться.

– Господи, Джул, ты не представляешь, как я рад видеть тебя здесь и в здравии.

– Да, я здоров, и даже выбрался на свидание с тобой. И не только с тобой, – многозначительно добавил он. – Но, смотри, не проболтайся об этом моим докторам.

– Ну, в этом-то ты можешь положиться на меня, – заверил ею Макс, пожимая руку Саксону. Братья с их длинными, заплетенными в косы светлыми волосами и тонкими, чертами лица были так похожи, что вполне могли бы сойти за близнецов, если бы не горбинка на носу у Саксона, появившаяся несколько лет назад после боксерского поединка в Калькутте.

– Я подумал, ты не станешь возражать против еще одного гостя, – бросил Саксон, входя в комнату и поддерживая за локоть Джулиана. – Не пойму, зачем было вызывать меня сюда, Макс? Единственное, что мне приходит на ум, что ты остановился здесь на денек-другой, прежде чем продолжить свое путешествие.

– Хм. Можно сказать и так. Хотя мне многое нужно рассказать вам. – Макс закрыл дверь и жестом пригласил братьев садиться. – Как ты себя чувствуешь, Джул?

Джулиан медленно прошел к столу, нащупал кресло и, опустившись в него, вынул из перевязи поврежденную руку.

– Лучше, чем предрекали мне доктора. – Он покрутил рукой. – Ты не поверишь, братец, но женщины, оказывается, обожают раненых героев. Мы даже вынуждены выслушивать жалобы соседей – их экипажи порой с трудом пробираются по Гросвенор-Сквер. И знаешь почему? Потому что к нашему дому и обратно идут толпы дам.

– Неужели-таки толпы? – недоверчиво приподняв бровь, уточнил Макс.

– Толпы, – сокрушенно подтвердил Саксон, бросая свой плащ и треуголку на соседнее кресло. – Сам посуди, сотня-другая поклонниц Джулиана, да еще приятельницы матери, которые наведываются одна за другой, чтобы поприветствовать Ашиану и крошку Шахиру... В общем, дом наш, наполнившись женской трескотней и хихиханьем, шуршанием юбок, ворохом кружев и всевозможными ароматами, стал напоминать...

– Рай, – подсказал Джулиан и счастливо вздохнул.

– Или гарем, – проворчал Саксон.

Макс ухмыльнулся и опустился в кресло рядом с Джулианом. Саксон сел по другую сторону от Джулиана.

– А как поживает моя племянница?

– О, она красавица, – расплылся в улыбке Саксон. Его вид олицетворял горделивое счастье новоиспеченного отца. – Она так же прекрасна, как ее мать.

Макс покачал головой, немало удивленный той нежностью, которой светились сейчас глаза брата. Саксон уже много лет тому назад заработал репутацию человека грубого, даже жестокого, который не щадит врагов и не обременяет себя пленными. Но женитьба и отцовство неожиданно выявили в Саксоне такие чувства, которые родные считали недоступными ему.

– Раз уж ты в Англии, Макс, то почему бы тебе не задержаться на несколько дней? – Джулиан снял треуголку и бросил ее на стол. Шляпа легла на край стола, покачнулась и полетела вниз, но Саксон успел поймать ее и бесшумно вернул на место. – Побудь хотя бы до конца этой недели. Врачи согласились наконец снять с меня эти чертовы бинты, так что я снова увижу тебя.

Макс, потрясенный, повернулся к нему.

– Значит, ты сможешь... – Макс осекся. – Они уверены...

– Не они, а я, – перебил его Джулиан. – Поначалу мои глаза страшно болели, но сейчас чувствуют себя прекрасно. Я бы уже давно мог смотреть и видеть, если бы не эта шайка оксфордских мужей. Ужасные трусы, не в обиду будь им сказано. Они все твердят, что нужно подождать. Ну да ладно, Бог с ними. – Металлические нотки, прозвеневшие в его голосе исчезли так же быстро, как появились, и добродушная ухмылка снова заиграла на его лице. – Единственное, что мне угрожает, это черная повязка на глазу. Но эго даже забавно. Приобрету пиратский вид. Женщинам должно понравиться.

– Синяя Борода с Гросвенор-Сквер, – изрек Саксон.

– Сердцеед и повеса, перед которым ни устоит ни одна женщина мира, – добавил Макс.

– Гип-гип-ура! – энергично воскликнул Джулиан.

Все трое расхохотались, и Макс с удовлетворением отметил, что Джулиан не утратил свойственного ему чувства юмора.

Однако он заметил тревогу, мелькнувшую во взгляде Саксона. Саксон и Джулиан только год провели в разлуке. Из всех четырех братьев д'Авенантов эти двое всегда были неразлучными. И Макс видел, что Саксона что-то тревожит.

Он и сам только сейчас почувствовал, что в веселом настрое Джулиана, столь обычном для него, есть что-то настораживающее. Возможно, именно эта обыденность и насторожила его – игривый брат, казалось, ничуть не переживал страшную гибель любимой «Утренней звезды» и своей команды.

Макс спросил себя, обсуждали ли Джулиан с Саксоном тот ужасный взрыв, который лишил его зрения. Месяц назад, когда Макс покидал Англию, Джулиан не обмолвился ни словом о том, что пришлось ему пережить. Ни с кем.

– Сейчас главное – убедить компанию дать мне новое судно, – продолжал Джулиан. В его голос снова вкралось раздражение. – Ты не поверишь, Макс, но ведь я уже обращался к ним с просьбой выдать мне одно из тех новеньких судов, что стоят на верфях в Дентфорде, и знаешь, что они ответили мне? Они сказали, что рассмотрят мою просьбу, когда, цитирую, «будет решен вопрос о дальнейшей моей службе». Они собираются списать меня! Один из управляющих даже упомянул о пенсии! Саксон поморщился:

– Старику повезло, что Джулиан в то время еще не мог выходить из дома...

– А него он остался бы без зубов, – грустно констатировал Макс.

– Это уж точно. – Джулиан хлопнул по столу здоровой рукой. – Двадцать раз я выходил в море! За двенадцать лет службы я принес им по меньшей мере миллион прибыли – а они хотят отправить меня на пенсию? Это в тридцать два-то года? Ха! Дудки! Вот увидите, зимой, когда у мыса Доброй Надежды задуют западные ветры, я буду стоять на палубе.

– Разумеется, – твердо сказал Макс.

– Можешь считать «Леди Валиант» своей, – предложил Саксон. – Если, конечно, захочешь ее, и если правлению компании вздумается тянуть волынку.

– Ничего, все будет хорошо. – На лице Джулиана снова заиграла самоуверенная улыбка. – Им ничего не остается делать, как решить вопрос положительно. Они просто не могут списать меня. Я – их лучший капитан.

– После меня, – поддразнил его Саксон.

– Нет, самый лучший. – Джулиан одарил брата язвительной усмешкой.

– С чего ты это взял?

– Потому что я Синяя Борода с Гросвенор-Сквер.

Все трое опять рассмеялись, но Макс встревоженно взглянул на Саксона и поймал его озабоченный взгляд. Макс уже понимал настроение Джулиана.

У испанцев это называется bravado.

Джулиан всегда отличался безудержным оптимизмом, но сейчас он, похоже, использовал его как щит, не желая глядеть в лицо возможным пугающим перспективам. Если – Господи, не допусти этого! – если зрение не вернется к нему, другое судно ему уже не понадобится. Ост-Индской компании не нужны слепые капитаны. Блистательную карьеру Джулиана можно будет считать оконченной.

Он больше не выйдет в море. Никогда.

Макс не хотел даже думать о том, что означает это для Джулиана. Д'Авенанты служили Ост-Индской Компании полтора века – с момента ее основания. Сам Макс упустил те юношеские годы, в которые мужчины их семьи обычно начинали выходить в море, и по правде говоря, ничуть не жалел об этом, так как смог развить в себе другие интересы.

Но Джулиан, так же как и Саксон, являл собой образец д'Авенанта, о которых лондонцы говорили, что в жилах у них течет не кровь, а морская вода. Море было его жизнью, соленый ветер – дыханием.

Но беспокойство Макса было вызвано не только этим обстоятельством. Само появление Джулиана напоминало ему о возложенных на него обязанностях, о том, что он не может ради любви к Мари забыть о своей миссии. Он обязан не допустить повторения того, что случилось с «Утренней звездой» Джулиана.

Откинувшись в кресле, Джулиан закинул ноги на стол.

– Ну ладно, юноша, хватит обо мне. Мы проделали этот путь в надежде, что ты порадуешь нас рассказом о своем путешествии по Европе.

– Джулиан, – вмешался Саксон, – думаю, пора перестать называть его юношей. – Он тоже откинулся на спинку кресла и рассматривал Макса критическим взглядом опытного начальника, привыкшего давать оценки людям. – Тот ученый парень, который уехал от нас несколько недель назад, похоже, прислал домой кого-то другого вместо себя. Мужчина, сидящий передо мной, имеет острый взгляд, твердый подбородок и даже несколько морщин на лбу. И он как будто стал еще выше. В его глазах угадывается сила и...

– Просто ты редко видел меня в черном, – пожимая плечами, возразил Макс. Он думал, он надеялся, что изменения, которые он чувствовал в себе, относятся к разряду духовных, внутренних перемен. Но Саксон уловил их за считанные минуты. Значит, они изменили и его облик.

– Не думаю, что дело в одежде, Макс, – снисходительно улыбнувшись, сказал Саксон.

Джулиан приподнял бровь и повернулся в сторону Макса.

– Ну тогда я просто жажду услышать твой рассказ. Во всех подробностях.

Унылая усмешка на лице Макса сменилась хмурой озабоченностью. Во всех подробностях. Он поерзал в кресле. По правде говоря, он с большим удовольствием обсуждал бы сейчас проблемы Джулиана, чем собственные. Однако он понимал, что пора уже изложить причины, побудившие его вызвать сюда Саксона.

– Это длинная история. – Он кивнул на дверь. – Может, сначала перекусим...

– Нет, благодарю, – поспешно проговорил Джулиан. – Мы пообедали, перед тем как выехать.

Макс собирался было возразить, что с тех пор прошло по меньшей мере часов десять, но увидев, как Саксон делает ему знаки руками, понял, о чем не сказал Джулиан: процесс еды и питья может стать делом трудным, даже стеснительным, когда ты не видишь ни тарелок, ни приборов, ни самой пищи.

– Очень мило с твоей стороны, что ты потратился на отдельный кабинет, – продолжал Джулиан, не догадываясь о знаках, которыми обменялись его братья, – но мы могли бы посидеть и в твоем номере. Если, конечно, – он хитро улыбнулся, – там сейчас никого нет.

– Честно говоря, есть.

Джулиан разинул рот, а Саксон изумленно вытаращил глаза.

– Но... м-м... мне не хотелось бы знакомить вас. Не то чтобы я прячу ее, – поспешно добавил Макс, – скорее, не хочу, чтобы она увидела вас.

Казалось, его братья потеряли дар речи.

– Из-за нее-то, Саксон, я и пригласил тебя. – Он резко поднялся, не в силах усидеть на месте. – Как я уже говорил, мне придется многое объяснить вам. Очень многое. – Пройдя к стоявшему в углу кабинета столику, он взял один из хрустальных бокалов. – Прежде всего должен сказать, что... я вовсе не путешествовал по Европе. Я был во Франции.

Братья ошеломленно молчали.

– Не верю, – пробормотал Саксон, продолжая изумленно глядеть на него.

– Чему? Тому, что он был во Франции? – спросил Джулиан, оборачиваясь на звук звякнувшего стекла.

– Тому, что он начал пить. Макс взял бутыль с портвейном.

– Кто-нибудь составит мне компанию?

– Нет, спасибо, – не слишком живо отказался Джулиан.

– А я, пожалуй, выпью. – В голосе Саксона по-прежнему слышалось удивление. Он, словно не веря своим глазам, смотрел, как Макс, опустошив свой бокал, снова наполнил его, а потом налил портвейн в другой бокал. – Мне почему-то думается, что это сейчас не помешает. И что же ты делал во Франции, братишка?

Макс вернулся и, поставив бокал для Саксона на гладкую поверхность орехового стола, опустился в кресло.

– Наверное, лучше начать с самого начала. – Тяжело вздохнув, он посмотрел на Джулиана. – Все это закрутилось через две недели после взрыва, потопившего твою «Утреннюю звезду», Джул. Как-то раз вечером я получил письмо. Письмо, скрепленное королевской печатью...

Ему понадобился час только на то, чтобы изложить факты. По крайней мере, он старался излагать одни факты. И ничего, кроме них. Он умолчал о своих чувствах к Мари, об интимных деталях их взаимоотношений, желая иметь дело только с холодной, жестокой действительностью, стремясь подходить к ней как можно более рассудительно, когда как любое упоминание о Мари могло мгновенно лишить его спокойствия.

Он поведал братьям о встрече с Вульфом и Флемингом, об изобретенном французами химическом соединении, об опасности, угрожающей британскому флоту и Британской империи. Он объяснил, что британские власти хотят заполучить эту женщину вместе с ее научными знаниями, чтобы иметь в своем распоряжении изобретенное ею оружие. Рассказал о том, как похитил Мари из лечебницы и прятал ее в Париже, о неудавшихся попытках заставить ее вспомнить формулу соединения.

Перечислив последние свои приключения – столкновение с французами в Луирете, бегство в Испанию, вчерашнее прибытие в Англию, – он почувствовал, что иссяк. У него пересохло в горле. Ему казалось, что он не сможет больше произнести ни слова.

Однако у братьев возникло множество вопросов, и они набросились на него в ту же секунду, когда он встал, чтобы еще раз наполнить свой бокал.

– Но почему, Макс? – ошарашенно спросил Джулиан. – Почему ты?

– Как тебе удалось уговорить ее поехать в Англию?

– Почему они выбрали тебя? Настойчивый вопрос Джулиана требовал ответа.

– Им был нужен человек, обладающий научными познаниями, чтобы разобраться в ее тайнах, человек, умеющий обращаться с пистолью и свободно говорящий по-французски. – Макс отпил темный портвейн, чувствуя, как его тепло согревает саднящее горло. – Я был не единственным, кто был у них на примете, но другие кандидаты по разным причинам отклонили их предложение.

Он ожидал услышать следующий, вполне логичный, вопрос: почему же он принял его? Но посмотрев на братьев, увидел, что они все поняли.

– А ты согласился, – сказал Саксон, – потому...

– Согласился из-за меня, – договорил за брата Джулиан. – О черт! Макс! Ты подвергнул себя смертельной опасности из-за меня?

– Ну, тогда... мне казалось... – Макс горько усмехнулся, вспомнив, сколь наивен он был тогда. – Казалось, что это станет приключением – дерзким и благородным. Я хотел спасти людям жизни, спасти Англию. Хотел...

Он замолчал, опустил глаза, разглядывая свои изношенные сапоги, и наконец признался – скорее самому себе, нежели братьям.

– Хотел убедиться, что наделен теми же чертами, которыми всегда отличались мои старшие братья и которыми я восхищался, – тихо сказал он и, подняв глаза, поочередно посмотрел на братьев. – Такими, как мужество, сила, отвага.

– Черт возьми, Макс, – прошептал Саксон. В его глазах была боль. – Как ты мог сомневаться в своей силе или мужестве, после того как десять лет боролся с болезнью?

– И притом ум – гораздо более ценное качество, чем отвага, – сказал Джулиан. – А все эти рискованные приключения на самом деле не так уж интересны, как принято думать.

– Да, знаю, – сокрушенно произнес Макс. – Знаю!

И снова они рассмеялись. Смех снял напряжение, охватившее их, только на этот раз он звучал иначе – тише и сокровеннее.

Когда смех затих, Макс продолжал:

– Вы спрашивали, как мне удалось уговорить ее поехать в Англию. Я убедил ее, что за нами охотятся французские военные. А поскольку Франция воюет с Англией, то Англия будет для нас самым безопасным местом. Сказал, что здесь они до нас не доберутся. Сказал, что в Англии у меня есть давние друзья, которые помогут нам. – Он призывно поднял свой бокал. – Так что, друзья мои, принимайте гостя.

– Но если она увидит хотя бы одного из нас, она непременно заметит сходство, – сказал Джулиан.

– Конечно.

– Итак, насколько я понял, из людей, которые мечтали I бы всадить в тебя пулю, можно составить роту стрелков. – Саксон, как всегда, ухватился за главное. – Во-первых, – он принялся загибать пальцы на руке, – французские вояки. Потом тот предатель-англичанин. Еще – один из двух чиновников секретного ведомства. И наконец брат мадемуазель ле Бон.

– Да меня хотят все. Я стал страшно популярен. Наверное, моя красота и обаяние тому виной.

– Гм – изрек Джулиан. Если позволишь, шутить здесь буду я – Извини – Макс отнес бутыль с портвейном на место и вернулся за стол. – Саксон, поверь, мне страшно не хочется впутывать тебя в это дело. Видит Бог, ты уже потратил уйму времени на меня..

Я помогу тебе, Макс. Что бы тебе ни понадобилось, можешь рассчитывать на меня. Тебе даже не нужно просить меня о помощи.

– И на меня рассчитывай, – твердо сказал Джулиан. – Если я могу сделать хоть что-то, чтобы помешать повторению трагедии «Утренней звезды», то я готов отправиться в ад и вернуться обратно! Только бы это не повторилось!

Макс бросил встревоженный взгляд на Саксона и понял, что и он обеспокоен неожиданной горячностью, с которой Джулиан произнес эти слова. Но прежде чем они успели обдумать, что скрывается за ней, к Джулиану вернулось его обычное веселое самообладание.

– Французы и эти два предателя-англичанина, знают, кто ты, – сказал Джулиан, – но они не знают, где ты. Это дает нам некоторое преимущество.

– Я в этом не уверен, – сказал Макс. – Возможно, сейчас они ищут меня на континенте, но рано или поздно они поймут, что я вернулся в Англию. Так что объявиться дома я не могу.

– Да, – нахмурившись, задумчиво проговорил Саксон. – Пусть даже они пока и не сидят в засаде на Гросвенор-Сквер, но это не за горами. Нельзя допустить, чтобы они умали о нашей встрече. Честно говоря, – неуверенно произнес он, – я предпочел бы не говорить о ней и нашим женщинам.

– Согласен, – поддержал его Джулиан. – Пусть мать с Ашианой думают, что Макс наслаждается путешествием. А не то, если мы расскажем им, они чего доброго захотят помочь, не считаясь с опасностью.

Макс кивнул.

– Думаю, что пока я не объявлюсь дома, им ничто не угрожает. Даже если французы и нападут на мои след, они буду действовать тихо, не привлекая к себе внимания. Да и секретное ведомство короля желает сохранить в тайне факт своего существования. Они не станут писать об этом в газетах, объявлять розыск и тем более не станут угрожать семье герцога. – Он стиснул бокал. – Но все они хотят заполучить Марь.

– А ты не хочешь отдавать ее. Никому.

Это замечание Саксона, высказанное тихим уверенным голосом, застигло Макса врасплох. Он резко обернулся. Неужели все его мысли и чувства написаны у него на лице?

– Я этого не говорил. Мы не..

– Любишь ее? – мягко спросил Саксон. – Макс, не отпирайся. Твой голос выдает тебя всякий раз, когда ты произносишь ее имя.

Джулиан вздрогнул:

– Черт побери, Сакс! Я слышал каждое слово, сказанное им, но ничего подобного не почувствовал.

Саксон ничего не ответил. Он смотрел на Макса.

В его глазах было сочувствие, даже жалость.

Макс почувствовал жжение в горле. Оно не было вызвано портвейном. Он отвел глаза и посмотрел на свою руку, стиснувшую хрустальную ножку бокала.

Он попал в ловушку, обманывая себя и поверив в свой обман: в то, что он и Мари всегда будут вместе, что он сумеет оградить ее от опасности.

Любовь лишила его чувства реальности.

Но сейчас, вновь обретя его, он понимал, что ловушка, в которую он загнал себя, слишком хитра и ему из нее никогда не выбраться. Воздвигнутая пирамида лжи неминуемо рухнет и раздавит его. Память вернется к Мари, а вместе с ней она освободится и от иллюзий. Рано или поздно, но это произойдет.

И еще одно обстоятельство не давало ему покоя. Вспоминая, сколько дневных часов они с Мари провели в укрытии, а главное, как они провели их, он тревожился, что она носит его ребенка.

Вот еще одна причина для того, чтобы сердце ее наполнилось ненавистью и презрением к нему, если – или, вернее, когда – она поправится.

– Мне представляется, ты просишь нас о помощи вовсе не потому, что опасаешься за свою жизнь, – спокойно заметил Саксон, – а потому, что боишься потерять эту ученую даму.

– Вот дьявол! – воскликнул Джулиан. – Макс, ты что, влюбился в женщину, которая виновна в гибели моей шхуны?

– Она совсем не то, что ты о ней думаешь, – горячо возразил Макс. – Я убежден, ее вынудили создать эту смертоносную штуку. Она не виновата в том, что случилось с тобой, Джул. Это ее брат пошел на сговор с военными. А Мари – лишь жертва. Он просто использовал ее.

– Дело не в том, виновна она или нет, – жестко сказал Джулиан. – Дело в ее знаниях. Неважно, кто она – жертва или убийца, – но только она знает формулу соединения. Ты обязан передать ее властям, Макс.

– Но какой смысл передавать ее властям! Она не помнит этой формулы. – Макс вскочил с кресла и зашагал по комнате. Остановившись у карточного стола рядом с камином, он сгреб горсть фишек и с силой швырнул их на стол. Гладкие фишки из слоновой кости, рассыпавшись, покатились по столу и упали на пол. – Вот! Вот на что похожа ее память! Это осколки. Их уже не соединишь в целое. Из них можно составить фрагмент или два, но не более.

– И в глубине души ты надеешься, что память к ней не вернется, – сказал Саксон.

Макс замер, потом, стиснув кулаки, кивнул.

– Да. Надеюсь. Так было бы лучше. Лучше для всех, – твердо сказал он. – Я постоянно думал – если французы обладают хоть каким-то запасом этого соединения, то почему они с такой настойчивостью добиваются Мари? И я пришел к выводу, что v них его не осталось. То есть, у Франции этого оружия нет. И у Англии его нет. А с этим уже можно жить. Множество людей будут жить только благодаря тому, что этого оружия больше не существует. – Почувствовав, что говорит слишком громко, он понизил голос: – Так ней лучше ли ей оставаться в неведении?

– Да, ты прав! – с жаром подтвердил, Джулиан.

– Лучше для кого? Для мира или для тебя? – тихо поинтересовался Саксон.

Это был тог вопрос, который Макс задавал себе постоянно.

– Для всех.

Саксон внимательно смотрел на него.

– А где гарантия, что ты не ошибся? Да, ты говорил – на нес не подействовал ни один из твоих методов, даже наркотик, но значит ли это, что она никогда не вспомнит формулу?

Нервным жестом Макс откинул волосы со лба и отвернулся. В этом он боялся признаваться даже себе.

– Не знаю. Я не уверен.

Братья, почувствовав, что это не вся правда, молча ждали от него объяснений.

Он медленно прошел к камину, оперся о решетку и уныло опустил голову.

Слова застревали у него в горле, он вытягивал их одно за другим.

– Она... обнаруживает... некоторые признаки... улучшения. – Одна из фишек, валявшихся на полу, хрустнула под его каблуком. Он оторвал ногу от пола – хрупкая костяшка была раздавлена. Он закрыл глаза. – Проблем с пониманием речи, которые она испытывала поначалу на сегодняшний день нет, – признался он. – Я заметил это даже раньше нее, когда мы были в Л упрете. Она понимала, что говорят люди, хотя говорили они достаточно быстро. И потом... когда мы плыли в Англию... она тоже понимала звучавшую вокруг речь Даже английскую.

– Она говорит по-английски? – спросил Джулиан.

– Да. И по-немецки. Она... – Макс не смог сдержать улыбки; нежность, горечь и восхищение сквозили в ней. – Она очень образованна. Она добрая, мягкая великодушная.. – Он оборвал себя, вспомнив о вопросе Саксона. – Ее мучили головные боли, ужасные боли, но с тех пор как мы уехали из Парижа, они ни разу не возвращались к ней Не знаю стоит ли придавать большое значение всему этому но я начинаю думать что, что.. – Он не мог заставить себя произнести эти слова.

– Рано или поздно она вспомнит, – закончил за нею Саксон.

Макс молча кивнул.

– Джентльмены, – медленно проговорил Джулиан, – меня посетила одна неприятная мысль, и я думаю, она заслуживает обсуждения. Не знаю, насколько глубока амнезия, которой страдает французская барышня, но одно я знаю наверняка: власти так просто не отступятся от Макса, если он утаит от них эту ценную добычу.

Взгляд Макса был прикован к раздавленной фишке. Напряженное молчание повисло в комнате. Саксон первым произнес то, о чем подумали все трое.

– Измена, – глухо сказал он. – Макс, они обвинят тебя в измене родине. Секретное ведомство обнаруживать себя, конечно, не станет, но они проделают это руками военных.

– Я знаю.

Джулиан резко повернулся к нему:

– Черт! И ты с таким спокойствием говоришь об этом? Ты хоть понимаешь, что на твою шею уже наброшена петля? Неужели эта девица стоит твоей жизни?

Макс, вздрогнув, подался было к брату, но Саксон остановил его, пока гневные слова не вырвались из него.

– Спокойно, братишка. Мы вовсе не утверждаем, что она ничего не значит для тебя.

– Мы предлагаем лишь все хорошенько взвесить. – сказал Джулиан. – Знаешь, когда ты молод и не слишком искушен в женщинах, то первая попавшаяся может вскружить...

– Замолчи, – зло оборвал его Макс.

Саксон, покряхтывая, выбрался из кресла и встал между ними.

– Прекратите! Оба! – приказал он начальственным тоном, которым обычно отдавал распоряжения своим подчиненным. – Макс, мы не сомневаемся, ты продумал все от и до. Но поскольку есть шанс, что эта дама вскорости все вспомнит, мы должны обсудить, что мы можем предпринять.

– Я думаю, на этот счет двух мнений быть не может, – бесстрастно проронил Джулиан. – Нужно обдумать, как передать эту барышню властям и оставить при этом в живых Макса. – Он поднялся с кресла и начал осторожно пробираться в дальний угол кабинета, где стоял столик с портвейном.

Макс видел, как напрягся Саксон, едва удерживаясь от того, чтобы не помочь брату, но оба оставаясь на местах, предоставив Джулиану возможность проявить самостоятельность.

– Я не могу отдать ее, – упрямо сказал Макс. На щеках у него заиграли желваки. – Один из тех двоих – патриот, другой – предатель, и я не могу рисковать, не зная кто есть кто.

– Но мы узнаем это, – возразил Саксон. – И тут я вынужден согласиться с Джулианом: тебе придется отдать ее Макс, издав тихое проклятие, отвернулся от братьев.

– Ну подумай сам. Что тебе остается делать? – продолжал увещевать его Саксон. – Ты что, всю свою жизнь собираешься провести в бегах? Ты хочешь, чтобы тебя всю жизнь преследовали военные двух воюющих стран? Собираешься жить с обвинением в измене? Но это не жизнь, Макс Это станет адом – и для тебя, и для нее.

– Знаю, – устало произнес Макс – Я и сам понимаю, Мари заслуживает лучшей жизни. А я не могу дать ей ее.

– Мне думается, – произнес Джулиан, осторожно наполняя свой бока! – сегодня мы вряд ли придем к какому-нибудь решению. Сакс, как ты считаешь, может, нам запихнуть нашею «друга» в какое-нибудь укромное и надежное местечко? Пусть он посидит там пока, а мы вернемся в Лондон и попытаемся что-нибудь разузнать. Встретимся с приятелями, которых давненько не видели.

– Да, пожалуй. – Саксон кивнул. – Ты прав, Джулиан. Им не составит труда выяснить, кто такие Вульф и Флеминг и я, кажется, знаю, куда нам спрятать этого шпиона и его драгоценную леди. – Он посмотрел на Макса. – В Суссексе я строю коттедж для Ашианы. Об этом пока никто не знает Эго будет ей рождественским сюрпризом. Он еще не достроен, но, думаю, жить там уже можно.

– Мы отправим туда наших людей, – сказал Джулиан, потягивая портвейн. – Они будут охранять вас. Отдохни, отоспись, Макс, а мы с Саксоном пока займемся интригами.

– Спасибо вам. – Слабая улыбка тронула губы Макса, но на сердце у нею было тяжело. – Спасибо за все.

– Не за что, старина. – Саксон, шагнув к нему, ободряюще хлопнул его но плечу. – Благодаря тебе у меня появился повод убрать со шхуны любимца Ашианы. Я думал, мне придется терпеть его еще несколько недель, но теперь-то я наконец с чистой совестью могу перевезти его в Суссекс.

Макс испуганно заморгал.

– Никобара? – поежившись, спросил он.

– Воспринимая ею как еще одного охранника, – улыбнулся Саксон. – Думаю, в Англии пока не найдется человека, жилище которого охранял бы бенгальский тигр.

Глава 18

Холкрофт. Он столько лет прожил с этим именем что сейчас трудно поверить, что когда-то он откликался на другое. Но он не жалеет ни о чем ни о прежней жизни, ни о семье, которую два года назад оставил прозябать в лачуге в Ист-Энде Уж кто-кто, а он не склонен жалеть о прошлом, подумал он, вытягиваясь в мягком кресле, что стояло у камина в роскошно убранной спальне лондонского особняка его хозяина. На тонких губах его играла улыбка.

Шторы на окнах он опустил дабы в комнату не проникал лунный свет, лампы оставил незажженными. Он вошел сюда незамеченным слуги не догадываются что в доме кто-то есть, – и пусть гак оно и будет Ему не впервой сидеть в темноте.

Разве не под ее покровом он приводил в исполнение лучшие свои замыслы»

Он достал из лакированного ящичка, стоявшего рядом на столике, превосходную дорогую сигару, зажег ее и прислушайся к звукам, проникавшим в окна с Кавендиш-Сквер -громыханию экипажей цокоту копыт громкому смеху молодой знати.

Вот они, лучшие сыны Англии беззаботно наслаждающиеся привилегиями которые дает им их происхождение сказал он себе, задумчиво стряхивая пепел на прекрасный ковер Денег у них много а вот мозгов им явно недостает.

Просто удивительно как Англии удалось продержаться столько веков. Интересно, как повели бы себя эти юные отпрыски благородных семейств, если бы знали, какая опасность нависла над ними. Если б догадывались, сколь близок конец Британии.

А он так же близок, как эта темная комната над их головами.

Забавно, подумал он, закидывая ноги в грязных сапогах на шелковую оттоманку, забавно, что именно он поспособствует ее концу. Забавно и приятно.

Работа научила его терпению» и оно сейчас пригодилось ему – было почти два часа ночи, когда дверь наконец открылась и в комнату вошел хозяин.

– Добрый вечер, милорд, – тихо произнес Холкрофт Он услышал испуганный вздох и молчание – короткое и полное страха. Такие мгновения доставляли ему истинное удовольствие. Чужой страх, особенно страх перед ним, бодрил его как глоток хорошего вина.

Вошедший стремительно – но бесшумно – затворил дверь.

– Вы с ума сошли! – прошипел он. – Что вы делаете в моем доме? Какого черта вы вообще притащились в Англию?

– Хотелось навестить вас. – Холкрофт лениво выпустил кольцо дыма в темноту.

– Удачное время вы выбрали для визита. Я целых две недели не имел от вас никаких сообщений. Я уже смирился с тем, что наши... курьеры постоянно подводят меня, но чтобы вы... – Сокрушенно покачав головой, он бросил в кресло свой плащ и треуголку и, не зажигая света, прошел к Холкрофту. – Поскольку д'Авенант не явился к назначенному сроку в Бретань, нам остается предположить, что он попал под опеку Шабо. Так? – Он усмехнулся. – Мой компаньон предполагает, что этот несмышленыш погиб, запоров порученное ему дело. Мы собираемся выразить соболезнование его семье...

– С этим можете повременить. – Холкрофт с наслаждением втянул в себя ароматный дым. – Не стоит так уж доверять собственным предположениям.

И вновь наступил драгоценный миг панической тишины.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что засада в Луирете провалилась и Шабо убит. Д'Авенант пристрелил его и сбежал вместе с девчонкой. – Холкрофт повертел сигару. – Эти две недели мы проверяли все суда, отплывавшие из Кале, Гавра и Ла-Рошеля. Мы прочесали все побережье до Байонны – но они словно в воду канули. Так что этот несмышленыш оказался смышленее, чем вы ожидали.

Тихие, сдавленные ругательства вырвались из уст хозяина. А ругается-то он на французском. Странно, почему самые искренние слова всегда произносятся на родном языке?

– Скажу вам больше, милорд. После той неувязки в Луирете исчез и Арман ле Бон, и мы понятия не имеем, где он сейчас. Лейтенант Гайан получил повышение по службе и назначен на место Шабо, что еще более укрепляет меня во мнении, что французы навсегда останутся нацией безмозглых, разряженных в кружева хлыщей, готовых пойти за любым, мало-мальски франтоватым, гусем. Сейчас, когда не стало Шабо. or Гайана столько же пользы, сколько от треснувшего ночного горшка.

– То есть, вы хотите сказать, что если кто-то и сможет найти д'Авенанта с девчонкой, то это будем мы с вами.

– Не совсем так, милорд. – Холкрофт помолчал, стряхивая пепел на ковер. – Скорее всего, это будете вы. Я больше не вижу для себя резона участвовать в этом деле. Само мое появление в Англии – это уже огромный риск, который вряд ли будет оценен должным образом. Так что я решил внять голосу разума. Завтра – хотя нет, уже сегодня, – сегодня вечером я уезжаю.

Он с улыбкой смотрел на хозяина. По правде говоря, он вовсе не собирается оставлять эту увлекательную охоту только потому, что жертва шмыгнула в кусты.

Нечасто встретишь такого умного, хитрого зверя, как д'Авенант.

Но и он, Холкрофт, неплохо знает свое дело. И он знает себе цену. Он не упустит возможности выбить из своего скряжистого хозяина еще несколько шиллингов.

– Есть люди, которые в отличие от вас думают не о собственной выгоде, – презрительно бросил хозяин.

– Pardonez-moi, милорд, – равнодушно проговорил Холкрофт. – Я задел ваши патриотические чувства? Прошу извинить меня. Я знаю, как вы преданы своей стране.

– И хотите сыграть на этом. Вы прекрасно знаете, что я готов заплатить любую цену, лишь бы вы не вышли из игры. Черт подери! Тридцать лет я ждал этого часа. Я готовился к нему и не намерен так просто сдаваться. Эта девица со своей взрывчаткой дает Франции шанс одержать победу над Англией. Другого такого шанса ждать не приходится.

– Единственная проблема в том, что интересующая особа растаяла, как дым. И кроме того, она ни черта не помнит.

– Вспомнит. Клянусь Богом, она вспомнит все, когда я доберусь до нее. А если нет... – Он перешел на шепот. – Я убью ее, лишь бы быть уверенным, что ею не смогут воспользоваться англичане.

– Только сначала придется найти ее. И снова повисла пауза.

– Ладно, Холкрофт. Я удваиваю ваше жалованье. Холкрофт улыбнулся и отложил недокуренную сигару.

– Чудесно, милорд. Однако... как нам вычислить д'Авенанта? Им занимался целый легион ваших людей, но они потерпели неудачу. Скорее всего, он двинулся в глубь Франции, а сейчас, вероятно, находится где-нибудь в Европе.

– О-о, нет. Он вернулся домой. В Англию. Он уже понял, что его подставили, и прячется где-то здесь.

Холкрофт понимающе кивнул.

– В таком случае нужно установить слежку за его родными, друзьями. Он должен обратиться за помощью к ним.

– Или будет держаться от них как можно дальше. – Глубокий голос хозяина звучал медленно и задумчиво. – Сейчас главное – вспугнуть дичь. Д'Авенант занервничет. Станет подозрительным. Будет сомневаться во всем и во всех. И мы сыграем на этом. Его страхи обернутся против него.

– И как же это вы намерены вспугнуть дичь, не зная, каких кустах она прячется? – язвительно поинтересовался Холкрофт. – При помощи охотничьих собак?

– Нет, существует более цивилизованный способ охоты. – Тихий, зловещий смешок прошелестел в темноте. – Я сделаю ему предложение, отказаться от которого он не сможет.

Глава 19

Даже райские кущи не смогли бы подарить такого блаженства, какое испытывала в эту минуту Мари. Положив голову на грудь Макса, она с закрытыми глазами слушала биение его сердца, вдыхала экзотические благоухания, пропитавшие влажный воздух огромного помещения. Столовая в доме его друга была не достроена, и потому полуденную трапезу они разделили на полу в огромной стеклянной комнате, которую Макс назвал оранжереей.

Они закончили есть уже с час назад, но благость и сонливость охватили ее, и ей не хотелось уходить отсюда. Да и Макс, казалось, не желал покидать это райское место. Наверное, все дело в привычке, подумала Мари, Находясь в пути, они посвящали ночные часы дороге, а днем отдыхали, и сейчас им было нелегко вернуться к нормальному распорядку жизни. Да она и не слишком спешила возвращаться к нему.

Собственно говоря, ей не хотелось пока браться вообще ни за какие дела. После двух недель скачки, пеших переходов и морской качки она радовалась просто тому, что не нужно никуда идти. Тому, что ничто не угрожает им. Радовалась покою. Когда они тремя днями раньше прибыли сюда, Макс объяснил ей, что его друг великодушно пригласил их погостить в своем коттедже столько, сколько они пожелают. Этот друг – которого звали Саксон – даже прислал сюда десяток охранников, и сейчас эти молодые мужчины, вооруженные, патрулировали вокруг дома.

Опасности, преследовавшие их с Максом, остались во Франции, и Мари была счастлива. Она не испытывала никакой ностальгии по родине. То, что она пережила там, то, что она помнила, – было связано только с лишениями и страхом. Макс сказал, что не знает, когда они смогут вернуться домой, и она заверила его, что для нее это не имеет никакого значения.

Франция была частью ее прошлого, безвозвратно потерянной и не вызывающей сожаления. Зато Англия показалась ей чудесным уголком, зеленым и плодородным, в котором обитают дружелюбные, сердечные люди. По крайней мере, те, кто уже встретился ей здесь, были такими. Охранники были любезны и милы с ней. И друг Макса, должно быть, тоже добрый человек, раз предоставил им свой коттедж.

Видимо, вражда, в которой пребывают два государства, никак не коснулась их граждан.

А раз так, то Англия станет для нее тем местом, где она начнет новую жизнь. И новые воспоминания.

Зеленые лиственные своды распространяли сладкий, немного приторный аромат, от которого приятно кружилась голова. Она вдохнула его и посмотрела на Макса.

– Макс, напомни мне названия цветов. Красный...жам...

– Красный жасмин, – прошептал он. – А еще белый жасмин, «Королева ночи», английские розы.

– М-м-м. – Она сонно вздохнула. Сейчас, как и всякий раз, оставаясь вдвоем, они говорили по-французски. – Скажи, в Англии во всех коттеджах есть оранжереи?

– Нет Такой грандиозный дом скорее исключение нежели правило.

Да, именно, грандиозный, подумала Мари. Дом был одноэтажным, без мебели и еще не достроен, но те части, которые были завершены, впечатляли своим великолепием. Холл с мраморными колоннами, задрапированными в красную материю, которая нежными волнами спадала на пол; стены, инкрустированные слоновой костью, лазуритом и перламутром, составлявшими огромное переливчатое мозаичное панно; мраморная терраса, примыкавшая к задней части дома с изящным фонтаном в центре.

Ну и конечно, эта оранжерея. Огромная, целиком выполненная из стекла, она занимала все восточное крыло дома Утопающая в зелени кустарников, деревьев, лиан, наводненная густым, влажным благоуханием тропических лесов, она была столь огромна, что Мари не видела ее конца, хотя они с Максом расположились в самом ее центре.

– Знаешь, этот коттедж... Как же это по-английски?. Он... потрясающий.

– Да, здесь неплохо, – отрешенно проговорил Макс накручивая на палец прядь ее волос. – Мой друг постарался Он готовит подарок жене к Рождеству. Она не любит шума и суеты Лондона, так что время от времени они смогут сбегать сюда. Мы с тобой сейчас находимся всего в часе езды от города.

Мари вновь закрыла глаза, прислушиваясь к таинственным, баюкающим звукам миниатюрных джунглей: к щебету птиц, прячущихся в ветвях над их головами, журчанию ручья, далеким, пронзительным крикам диковинной, переливчатой псицы, которую она мельком видела вчера. «Павлин» – так назвал ее Макс.

– И как это ему пришла в голову идея столь экзотического дома? – пробормотала Мари.

Макс не ответил. Она не была уверена, слышал ли он ее: весь день он пребывал в каком-то странном настроении, был вдумчив и рассеян, как будто какая-то забота занимала его.

Собственно, это настроение охватило его с того самого дня, когда они прибыли сюда. Вместо того чтобы расслабиться и наслаждаться покоем, он, казалось, был чем-то смущен, напряжен, и это напряжение нарастало с каждым днем. Быть может, он не любит Англию?

Но что еще беспокоило Мари, так это то, что он все меньше разговаривал с ней, впадая внезапно в отрешенное молчание. Кроме того, он плохо ел. И хотя они постоянно были вместе, он все время был...

Она затруднялась даже подобрать слово, которое обозначило бы его настроение.

Ну, разве что... печаль.

– Макс?

– Индия. Этот дом воспроизводит жилище его жены в Индии. Она выросла во дворце. Она принцесса.

Мари, опершись на локоть, приподнялась. Заинтригованная, она боялась, что Макс снова погрузится в свои мысли.

– А как получилось, что англичанин женился на индийской принцессе?

Слабая улыбка коснулась его губ, как будто он разгадал истинный смысл ее вопроса. Продолжая играть с ее локоном, он сказал:

– Это длинная история, Мари.

– Ничего. У меня есть время, – тихо откликнулась она. Ее глаза говорили о большем – о готовности разделить с ним все, что беспокоит его.

Серые глаза, мягкие, как туман, что каждое утро окутывал английскую провинцию, скользнули по ее лицу. На мгновение ей показалось, что он наконец объяснит ей свою печаль.

Но он ответил на ее вопрос:

– Мой друг служит капитаном в Ост-Индской компании. Эта компания осуществляет торговлю с Востоком. Но не торговля свела его с принцессой... – грустная усмешка скривила его губы, – а драгоценный камень, принадлежавший ее народу. Этим священным сапфиром однажды завладел отец... Саксона и тем самым навлек на себя и свою семью древнее проклятие хинди. – Его вид и голос стали крайне серьезными. – В наше время почти никто не верит в подобного рода вещи, но Саксону пришлось поверить. Проклятие погубило его отца, потом... поразило и его брата. Оно висело над его семьей, пока...

– Пока принцесса не сняла его? И вновь он грустно усмехнулся:

– Ну, можно сказать и так. Хотя, для того чтобы вернуть сапфир своему народу, она должна была убить Саксона.

Мари ахнула.

– Он женился на женщине, которая должна была убить его?

– Да. Но они преодолели разногласия, существовавшие между ними.

Мари, изумленно качая головой, смотрела на причудливые стеклянные перекрытия, как будто парящие высоко в воздухе.

– И сейчас они так любят друг друга, что он выстроил для нее этот чудесный дом. Макс, мне хотелось бы познакомиться с этими людьми.

И снова последовало долгое молчание, а потом он ответил:

– Познакомишься. Как-нибудь.

Тихое фырканье, раздавшееся в кустах слева от них, насторожило Мари. Она села.

– Кажется, наш приятель вернулся, – прошептала она боязливо и вместе с тем восторженно. – Ой, хоть бы он показался нам!

Макс, приподнявшись, сея рядом.

– Только не делай резких движений, Мари. А то Никобар подумает, что ты играешь.

– Но ведь ты говорил, что он ручной.

– Ну да, почти ручной. Вообще-то он довольно дружелюбен. Однако, если ты сделаешь резкое движение, он воспримет это как игру и прыгнет на тебя. Беда в том, что он не понимает своей силы. Он все еще чувствует себя котиком.

Мари, затаив дыхание, смотрела в зеленые заросли, за которыми медленно двигалось нечто большое и яркое – оранжевые всполохи сопровождались тихим кошачьим ворчанием, которое не было ни мурлыканьем, ни рычанием.

В изящном лиственном орнаменте огромного папортника вспыхнули два янтарных глаза, смотревшие прямо на них. Мари слышала, как кошка принюхивается.

Мгновение – и она бесшумно выпрыгнула из зарослей.

– О Макс! – восхищенно прошептала Мари. – Он красавец!

Никобар, чуть отойдя от них, растянулся на полу как домашний кот и, приветливо погладывая на них, задвигал хвостом. Огромный, с блестящей полосатой шерстью и золотым воротничком вокруг шеи, он был истинным царем этих джунглей. Секундой позже он перекатился на бок, потянулся и зевнул.

Вид его изогнутых клыков заставил Мари замереть.

– Я сказала «красавец»? – испуганно проговорила она. – Кажется, я погорячилась.

Макс тихо засмеялся и, обняв ее за плечи, притянул к себе.

– Не бойтесь, милая девушка. Я с вами. Я разгоню всех чудовищ, всех драконов... – Он посмотрел на нее, их взгляды встретились, и его голос зазвучал серьезнее и глубже: – Я не дам тебя в обиду никому.

– Я знаю, – прошептала она.

Он проглотил ком в горле. И снова печаль промелькнула в его взгляде.

– Ты хоть знаешь, Мари, как сильно я люблю тебя? Она прильнула к нему и потерлась щекой о его щеку.

– Если твоя любовь составляет хотя бы десятую долю моей, – нежно ответила Мари, – то она должна быть грандиозна.

Они помолчали. Только пение птиц и журчание ручья наполняли тишину. Никобар, лежа на спине и вытянув переднюю лапу, лениво трепал красный цветок, качавшийся на ветке над его головой.

– Макс, ты должен знать, мои чувства к тебе неизменны, – прошептала она. – Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.

Другая его рука легла ей на плечо, он привлек ее к себе и ничего не ответил, но она почувствовала, как часто забилось его сердце.

Она положила голову ему на грудь. О, как много хотела она сказать ему, сколь о многом спросить! Но она не желала принуждать его. Какая бы забота ни тревожила его, он явно страдает. Придет время, и он поделится с ней свой печалью.

И запечатлев нежнейший поцелуй на его шее, над воротом рубашки, она примирилась с его молчанием. Она не станет торопить его.

Им уже некуда спешить. Они вместе, они в безопасности. Это главное.

Было что-то зловещее в тишине, окутавшей этой ночью дом. Макс быстро миновал длинный коридор, ведущий в гостевую спальню в западном крыле, которую занимали они с Мари. Почти час провел он во дворе, разговаривая с охранниками.

Обсуждал изменения в планах.

Притворив за собой дверь, он увидел, что Мари уже спит. Он разулся у двери и, бесшумно ступая по мраморному полу, прошел к постели, которая представляла собой огромный круглый матрац, расстеленный на возвышении за газовой занавесью и заваленный множеством мягких подушек. Свет масляной лампы с низкого столика у ложа нежно золотил кожу и волосы Мари.

Остановившись у постели, он смотрел на нее сверху сквозь разделявшую их прозрачную занавесь. Нежность и страсть завязались в нем. Мари была как сама мечта, сладкая и невозможная, окутанная туманом мечта. Она лежала на боку, ее рука покоилась на его подушке, простыни и сорочка ее были смяты, словно она долго ворочалась в ожидании его.»

Жена.

Нет. Она ему не принадлежит.

Его взгляд упал на золотое колечко, поблескивавшее на ее пальце. Лживый символ лживых обещаний. Он бы отдал все, чтобы иметь возможность забрать его, а затем снова подарить ей, но только сделав его таким же искренним, какими искренними были чувства, переполнявшие его сердце.

Будет ли у него когда-нибудь такая возможность?

Он поморгал, прогоняя выступившие слезы, и задержался еще на мгновение, стремясь запечатлеть в памяти каждую черточку этого лица, каждый тончайший изгиб этого тела. За минувшие три дня он несколько раз был на грани того, чтобы открыть ей правду – правду о себе и о своей миссии. Какая-то часть его страстно желала этого, но...

Но другая его часть отчаянно цеплялась за каждый час совместного их бытия, за каждую секунду даримой ею любви. Быть может, ничего другого у него не будет, – только воспоминания об этих так быстро пролетевших днях.

А сейчас в запасе у него не было даже часа, чтобы побыть с ней.

О, как хотелось ему скользнуть к ней на это ложе, разбудить ее поцелуями и, разбудив, любить ее, быть может, в последний раз. Но он не мог позволить себе этого. Он выполнит еще одно, назначенное самому себе задание, а затем уйдет. Пусть спит. Лучше избегнуть боли расставания.

Он повернулся и пошел к двери. Подхватив свои сапоги, он выскользнул в темный коридор и направился в глубь восточного крыла, в библиотеку.

До нынешнего дня он рассчитывал, что они проведут здесь пapy-другую недель. Но сегодня утром, когда вышли первые лондонские газеты, все его планы рухнули.

Первоначально они с Саксоном и Джулианом условились, что он и Мари побудут здесь, пока братья попытаются разузнать, кто из чиновников секретного ведомства состоит в сговоре с французами. Д'Авенанты располагали сетью надежных информаторов, работавших в весьма своеобычных и небесполезных районах города, и время от времени, когда требовалось получить важные сведения политического или коммерческого характера, прибегали к их услугам. Саксон был уверен, что эти люди быстро вычислят предателя.

Они договорились, что он даст знать Максу, и тот привезет Мари в Лондон. Макс настойчиво твердил, что должен постоянно находиться рядом с Мари, дабы защищать ее, и они с братьями сошлись на том, что он сообщит о ней властям, но не откажется от нее.

Ему даже удалось убедить себя, что она, может быть, поймет его и в конце концов простит.

Однако объявление, напечатанное во всех утренних газетах, просмотренных им, изменило все их первоначальные планы.

Это было приглашение. То самое, которое он уже получал однажды и понять которое могли только он и еще двое.

Приглашение, заставившее его сердце замереть.

Он вошел в библиотеку – или, скорее, в комнату, отведенную под библиотеку. Сейчас здесь стоял лишь письменный стол Саксона, древний и бесконечно любимый им, кожаное кресло, да несколько ящиков с книгами. Он зажег лампу и, нащупывая в кармане жилета очки, взял одну из брошенных на столе газет.

Опустившись в кресло, он развернул газету и надел очки. Среди военных сводок и сообщений о несчастных случаях, мелким шрифтом были набраны те самые слова, которые однажды, с месяц назад, принес ему на серебряном подносе лакей.

Слова, приведшие его на тайную встречу в район Южных доков.

Сударь, если Вы не желаете допустить повторения того, что случилось с Вашим братом и его судном, приходите в таверну «Ястреба и воробья» на Бишопгейт-стрит в назначенные ранее день и час.

Только на этот раз ниже было написано:

Девушку оставьте в безопасном месте. Если не доверяете мне, можете взять с собой товарищей, но обязательно приходите.

И на этот раз внизу стояла подпись. Всего одна буква.

В.

Вульф.

Макс свернул газету и сунул ее в кипу старых газет на столе.

Ловушка. Так подсказывал ему инстинкт, обострившийся за эти недели.

Однако чертовски странная ловушка.

Девушку оставьте в безопасном месте. Если это так и Вульф работает на французов, то почему он не требует привести туда Мари? Ведь сам по себе Макс им ни к чему.

Они, конечно, могут убить его, но какой им с этого прок?

С другой стороны, если Вульф не предатель, то почему он вызывает его столь открыто, через газету, когда его коллега Флеминг легко поймет смысл этого приглашения?

Единственное объяснение, которое смог найти этому Макс, выглядело довольно мрачно: Вульф решился прибегнуть к помощи газеты только потому, что опасность слишком велика. И у него нет выбора. Нет иного способа предупредить Макса. Он не знает, по какому адресу можно было бы отправить более приватное приглашение.

Сняв очки, Макс потер усталые глаза и откинул голову на мягкую кожаную спинку.

Если не доверяете мне, можете взять с собой товарищей, но обязательно приходите.

Либо это дьявольская уловка, либо отчаянная попытка спасти ему жизнь.

Так что же это? Макс терялся в догадках. Времени на раздумья не оставалось. Прошлое их свидание произошло во вторник в два ночи.

Сейчас пока понедельник.

Почти одиннадцать ночи.

Но он уже решил, что пойдет.

Он выпрямился в кресле, надел очки и, выдвинув ящик стола, пошарил в нем рукой. Весь день он размышлял о том, следует ли ему обратиться за помощью к братьям. И в конце концов решил, что не может рисковать их жизнями. Эту опасность он должен принять, на себя. В конце концов, это он несколько недель назад ввязался в эту игру.

И он же так или иначе покончит с ней. Сегодня же.

Об этом-то он и говорил с охранниками. Двоих он возьмет с собой, остальные же, самые меткие стрелки, останутся здесь и будут охранять Мари.

При мысли о ней у него запершило в горле. Он вспомнил ее, доверчиво к безмятежно спавшую в его постели.

Невинная душа, попавшаяся в сети интриганов.

Он вынул из ящика стопку бумаги, перо с чернильницей, воск. Это последнее, что он обязан сделать перед уходом. Потому что может так случиться, что он никогда больше не увидит ее.

А если увидит, то в сопровождении людей из британской разведки, и тогда должен будет объяснить ей наконец, кто он такой, что он сделал и почему.

Каким бы ни был исход, у него уже не будет возможности сказать ей о том, что случившееся между ними было правдой, что чувства, о которых он ей говорил, это вовсе не ложь и не коварный замысел, что они искренни в глубоки.

Нужно, чтобы она знала это. Он должен сказать ей, к сказать так, чтобы она поверила. Пусть он пока не откроет ей своего истинного лица – ведь она может прочесть письмо до его возвращения, – но зато он расскажет ей о своих чувствах.

Несколько мгновений, которые показались ему мгновениями предсмертной агонии, он смотрел на чистый лист, а затем начал писать.

Мари! Милая, любимая моя!

Он остановился. Немного подумала, зачеркнул их, скомкал лист и взял другой.

И опять смотрел он на чистый лист, белевший перед ним на столе.

Проклятье! Писать любовные письма оказывалось делом многотрудным.

После нескольких неудавшихся попыток он сказал себе, что пора перестать думать, а только чувствовать. Нужно просто прочувствовать, что значит она для него, что внесла она в его жизнь.

И слова пришли сами собой.

Дорогая моя, – начал он, – я знаю, что ты должна чувствовать в эту минуту, но прошу тебя, – не откладывай это письмо в сторону, дочитай его до конца. Любовь моя, мне так многое нужно тебе сказать, а выдастся ли мне еще когда-нибудь такая возможность, Бог весть...

Он писал его час. Собрав листы, сложил их в конверт я дрожащими руками поднес серебряное блюдце с воском ж пламени. Взбудораженный только что пережитыми чувствами, нахлынувшими воспоминаниями, он не слышал, как отворилась дверь, не замечал чужого присутствия, пока рука не легла ему на плечо.

Он вздрогнул и замер.

– Я знала, что найду тебя здесь, – сказала Мари, обойдя кресло и остановившись сбоку.

Секунду он сидел в оцепенении, а затем завершил начатое: поставил блюдце с воском на стол, обмакнул в него железную печать с фамильным гербом д'Авенантов и скрепил ею конверт.

– И как же ты догадалась, что я здесь? – как можно более непринужденно спросил он.

– Книги, – с улыбкой проговорила она. Облаченная только в ночную сорочку, она присела на край стола.

– Где есть книги, там будешь ты, – пояснила она. – Кому ты пишешь?

У него пересохло во рту. Он не ожидал снова увидеть ее. И не было времени на объяснения, не было ни секунды. Он должен был идти.

Убрав письменные принадлежности и оставшуюся бумагу в ящик, он изобразил на лице безмятежную улыбку.

– Тебе.

Он протянул ей запечатанный конверт.

– Мари, я хочу, чтобы это письмо всегда было при тебе. Не распечатывай его, пока не... пока... – Он не сумел продолжить. – В общем, ты сама поймешь, когда его распечатать. А пока пусть оно просто будет с тобой.

Она взяла конверт, секунду смотрела на него, потом подняла глаза на Макса. Ее улыбка потухла.

– Я не понимаю. Он взял ее за руку, переплетя свои пальцы с ее, – отчасти потому, что хотел успокоить ее, а отчасти из-за тоге, что просто не смог удержаться.

– Я люблю тебя, милая, – хрипло выговорил он. – И хочу, чтобы ты знала об этом. Поэтому и написал тебе.

Ее улыбка вернулась.

– Но я это знаю. Макс. – Положив конверт на стол, она нежно коснулась пальцами его щеки. – Тебе нет нужды писать мне о своей любви, ты даришь ее мне ежедневно. Зачем ты... – Она смолкла и расширившимися глазами посмотрела на него. – Зачем ты... написал его? Разве... мы... расстаемся?

– Мари...

– Теперь я понимаю, почему ты весь день был в таком странном расположении духа. Поэтому, да? Ты куда-то уезжаешь? – Она дышала прерывисто и часто. – Тебя что-то гнетет, но ты не говоришь мне об этом.

– Тс-с, Мари, успокойся. Все хорошо...

– Но, Макс, твое молчание пугает меня!

Он поднялся и, оторвав ее от стола, привлек к себе. Вся дрожа, она прильнула к нему.

– Мари, прости, если я заставил тебя волноваться, – тихо сказал он, поглаживая рукой ее спину и ненавидя себя за то, что вынужден опять лгать ей. – Да, я уезжаю. В Лондон. Я должен встретиться с одним моим другом. Я рассчитывал вернуться до того, как ты проснешься, и мне не хотелось говорить тебе, ведь я знал, что ты будешь беспокоиться. – Он поставил ее и, чуть отстранившись, мягко взял в ладони ее лицо. – И не ошибся, ты уже обеспокоена.

Ее дыхание немного выровнялось. Темные, бездонные глаза смотрели ему в лицо.

– Но почему бы мне...

– Нет, ты не можешь поехать со мной. Я хочу, чтобы ты осталась здесь. Ночные лондонские улицы не самое подходящее место для дамы.

Однако это объяснение, казалось, не удовлетворило ее: она положительно догадывалась, что что-то здесь не так.

– Мари, чем скорее я уеду, тем скорее вернусь, – Он чмокнул ее в нос и отстранился. – Итак, милая супруга, отправляйтесь-ка лучше в постель, а мне позвольте заняться делами.

Она промолчала, однако изрядно удивила его, В который уже раз.

Приблизив к нему лицо, она поцеловала его в губы.

Мягко и медленно, и поцелуй этот был столь же непреодолим, сколь теплы были ее губы.

Он не успел остановить себя: схватив ее за плечи, он с силой притянул ее к себе и ответил на ее поцелуй своим – жадным, внезапным и проникающим, от которого она затрепетала.

Он зная, что у него нет времени даже на поцелуй, но не мог отпустить ее. Ее руки скользили по его спине, захватывая, сминая ему рубашку. Он говорил себе, что пора идти, он должен идти...

Но огонь, вспыхнувший в нем, отрезал путь к отступлению. Он желая ее, он нуждался в ней, так отчаянно и страстно, что сгорал в огне желания, У него не было времени, чтобы отнести ее в спальню, на их ложе. Не отрывая своих губ от ее, он отступил на шаг и, увлекая ее за собой, опустился в кресло.

Она издала тихий звук, в котором слышалось удивление и робость, но он, приподняв ее ночную сорочку, усадил ее верхом на себя и торопливо расстегнул бриджи. Придерживая ее за поясницу, он устроил ее поудобнее, так, чтобы ее колени, обхватив его бедра, упирались в спинку кресла. Жар ее нагой плоти, дрожь возбуждения в ее теле, запах ее вожделения были столь сладостны, что из горла его вырвался глубокий, первобытный стон. Он двинул бедрами.

В приглушенном свете лампы их взгляды встретились.

Он с силой опустил ее.

Она выгнулась, голова ее откинулась, губы раскрылись в беззвучном крике, когда он вошел в нее стремительно и глубоко. Сердце его бешено колотилось» руки сжимали ее тело, толчками он двигался в ней и стонал, ощущая, как ее тесные ножны обхватывают его меч. Она, наполняя темноту тихими невнятными звуками, сжимая его плечи, начала двигать бедрами, поднимаясь к опускаясь, встречая его страсть своею, и он познал самые пределы ее восхитительных шелковистых, глубин.

Припав лицом к ее грудам, он целовал каждую открытым ртом, покусывал их кончики сквозь шелк ее сорочки, пока они не проступили на влажной материи, словно жажда» тепла и влаги его уст.

Они отдались друг другу целиком, без остатка, вознесясь в никуда, и настигшая их буря освобождения была стремительной и неистовой, и оба закричали, тотчас и вместе.

А потом она упала ему на грудь, обмякшая и дрожащая, и он обнял ее.

– Я люблю тебя, Макс, – выдохнула она. – Люблю.

Он шептал ее имя, снова и снова, отчаянно обнимая ее.

И благодарил темноту, скрывавшую его слезы.

Глава 20

Темза беззвучно катила свои воды, молодая луна тускло светила в ночи. Из мрачных заведений, выстроившихся по Бишопгейт-стрит, не слышалось ни бесшабашного смеха, ни непристойных песен. Карета громыхала по булыжной мостовой, разбрызгивая грязные лужи. Макс вдыхал соленый, воздух, напоенный запахом моря и английского дуба. В запахнутом плаще, надвинутой на глаза треуголке, скрывавшей его лицо он приподнял уголок занавески и осмотрел улицу.

Французы называют это deja vu[4].

Эта ночь, каждый ее штрих, каждый дюйм этого угрюмого, безлюдного квартала Южных доков казались абсолютно такими же, какими он видел их много недель тому назад, когда впервые посетил это место.

Даже хилый свет уличных фонарей так же, как и в прошлый раз, желтил лужи и освещал кованую вывеску, поддерживаемую чугунными кронштейнами, – незабываемую и живописно исполненную, на которой крошечная птаха гибнет в когтях хищного врага.

«Ястреб и воробей».

Макс вытащил руку из кармана и постучал в потолок кареты. Все, решительно все, оставалось прежним. Все да не все; с холодной усмешкой подумал Макс. Кое-что все-таки изменилось.

Он стал другим.

В прошлый раз он приехала сюда тревожным, потеющим, неуверенным в себе; сегодня же он был преисполнен холодной решимости. И вовсе не пистоли и не кинжалы делали его бесстрашным, а ясность его цели. Хотя сам он почти удивлялся своему спокойствию.

Возможно, причина подобного спокойствия кроется в очевиднейшем, но самом существенном изменении, свершившемся в нем. Теперь он знает, кто он такой. И что ему нужно. И он сделает все, чтобы добиться своего.

Он отстоит то, что принадлежит ему.

Он вынул из кармана пистоль. Эту двуствольную дуэльную пистоль он брал с собой в прошлый раз. И ею же он убил человека в Луирете.

Он медленно взвел курок.

Если у него есть хоть какое-то преимущество над противником, то оно, несомненно, заключается в этом тончайшем элементе неожиданности: при внешней своей неизменности он уже не тот, кого они ожидают увидеть.

Да и люди, которых он взял с собой, одетые под кучера и лакея, были совсем не тем, чем казались.

Мужчина, правивший лошадьми, направил карету в дальний конец улицы, как его ранее инструктировал Макс, и она повернула за угол, потом, свернув еще раз, въехала в переулок, спрятавшийся позади домов, среди которых была таверна «Ястреб и воробей», и остановилась.

«Лакей» отворил дверцу кареты, и Макс, засунув пистоль под плащ, поднялся. Он вышел в темноту, посмотрел налево, направо. Из окон заведений сочился тусклый свет, узкий тротуар был безлюден.

Многочисленные пивные и таверны, примыкавшие одна к другой, не оставляли никаких проходов между собой – ни единой щелки, в которой его мог бы поджидать противник.

– Десять минут, – тихо бросил Макс.

Мужчина кивнул, закрыл дверцу и занял свое место на запятках. «Кучер» дернул поводья, и экипаж отъехал в конец переулка. Оттуда ему будет удобнее выехать на смежную улицу.

Макс сжал пистоль. Они будут ждать его десять минут. Если за это время он не вернется – либо спасаясь, либо для того, чтобы сообщить, что все в порядке, – они придут в таверну. Со своим оружием.

Этот ход Макс позаимствовал у противников, с которыми столкнулся в Луирете. Будет недурственно, подумал, пересекая узкую улочку, Макс, когда против них применят их же собственную тактику.

Если, конечно, вызвавший его сюда Вульф окажется предателем.

А нет, так ничего страшного, если он немного попотеет, обнаружив, что в него целятся два искусных английских стрелка. Это продлится недолго – всего секунду или две. Макс, прижимаясь спиной к стене дома, медленно двигался к «Ястребу и воробью». Таверна находилась точно посредине квартала.

Добравшись, он осторожно придвинулся к окну, примыкавшему к задней двери, и, избегая хилого света свечи, чудом проникавшего сквозь мутное грязное стекло, заглянул внутрь.

Сегодня посетителей было побольше, чем в прошлый раз; no-меньшей мере с десяток матросов поглощали пунш, лапая между делом местных потаскух. Он не увидел никого, кто хотя бы отдаленно походил на Вульфа. Однако дальние углы почти совсем не освещались.

Он бросил быстрый взгляд в соседнее окно, но и оно не позволяло увидеть большего. Приходилось идти на риск.

Он скользнул к двери и взялся за ручку. И в ту же секунду с другой стороны переулка раздался приглушенный голос:

– Д'Авенант, постойте!

Макс отскочил к стене и направил пистоль в темноту, готовый нажать на курок.

Высокая фигура отделилась от дерева, приблизилась к нему, и в тусклом свете Макс разглядел знакомые черты лица.

Флеминг.

– Еще один шаг, и он станет для вас последним, – яростным шепотом предупредил его Макс.

Флеминг поднял руки.

– Черт возьми! Я при шел сюда не для того, чтобы убить вас, – прошипел он. – Вульф устроил вам ловушку. За этой дверью сидят его люди, готовые прострелить вам голову' Вульф – изменник. Он француз и с самого начала работает на французов.

Макс не шелохнулся. Его палец остался на курке. Сердце больно колотилось в груди.

– Не глупите, – настаивал Флеминг. – Если вы откроете дверь, то мы оба мертвы.

– А если предатель не Вульф, а вы? В таком случае мертв буду я.

– Если бы я хотел убить вас, то я уже сделал бы это. Нас ждет моя карета...

– А в ней, возможно, ваши люди, готовые прострелить мне голову.

– Болван! Я хочу спасти вам жизнь. Вам и девушке.

Вульф думает, что убил меня. Поэтому-то отважился поспать вам это приглашение через газеты. Он пытался убить меня, потом исчез... Осторожно! Сзади!

Макс услышал шаги за спиной, но слишком поздно. Развернувшись, он увидел направленную па него пистоль.

И прежде чем он успел направить свою, за спиной у него прогремел выстрел. Он слышал, как свистнула пуля. Противник вскрикнул и скорчился в дверном проеме соседнего дома, где прятался всего в нескольких ярдах от Макса.

Подбежал Флеминг с дымящейся пистолью в руке и с проклятиями на устах.

В тот же миг дверь таверны распахнулась. Свет хлынул в темный переулок, а вместе с ним – выстрелы и трое вооруженных мужчин.

Макс, кружась на месте, стрелял почти не целясь. Он быстро опустошил правое дуло пистоли и бросился на землю. Переключив пистоль на левое, он мгновенно расстрелял и его. Двое его противников упали.

Третий стрелял во Флеминга. Тот уже расстрелял все свои пули н сейчас пытался вытащить из голенища сапога другую пистоль. Пуля настигла его, он закричал и скорчился от боли, выронив из рук пустое оружие.

Макс выхватил из своего сапога дуэльную пистоль и одним выстрелом сразил третьего противника. По переулку к ним бежали его охранники.

– Пора убираться отсюда, – зажимая раненую руку, проговорил припавший к стене Флеминг. – Добром это не кончится.

Макс колебался секунду. Вульфа не было видно, лишь пьяные матросы и перепуганные девицы толпились в дверях. Но он не намерен был ждать, когда еще кто-нибудь таившийся в засаде, обнаружит себя.

Схватив Флеминга за правую руку он махнул своим охранникам, отсылая их к карете.

– Пойдемте.

Флеминг чертыхнулся.

– Я же сказал, нас ждет мой экипаж.

– Мы поедем в моем.

– Господи, до чего же вы недоверчивы, – смерив его сердитым взглядом, промолвил Флеминг. – А я, между прочим, только что спас вам жизнь!

Именно поэтому я оказываю вам эту услугу.

Вчетвером они бросились в дальний конец переулка, где ждала карета Макса. Флеминг дышал часто и тяжело.

– Староват я уже для подобной дребедени, – выдохнул он когда Макс дернул дверцу.

Они запрыгнули в карету. Кучер взобрался на козлы, в горой охранник занял свое место на запятках. Кучер гикнул, взмахнул кнутом, и лошади понеслись во весь опор.

Захлопнув дверцу, Макс сел напротив Флеминга и зажег один из настенных светильников. Флеминг, воспользовавшись своим шейным платком, перевязывал рану.

Макс засунул пустую пистоль в карман плаща, после чего вытащил из кармана жилета другую, поменьше.

– Да-а, рана серьезная.

Рукав Флеминга был пропитан кровью, багровые капли стекали на ладонь.

– Черт! Болит, собака! – Сморщившись, он затянул на руке платок. – Ну да ладно, бывало и похуже. Сейчас главное, что... – Он смолк, уставившись на пистоль в руке Макса. – Боже милостивый! Я только что спас вам жизнь, а вы по-прежнему не верите мне?

– Я же ваш ученик, – спокойно ответил Макс. – Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Вас трое, я один, – сухо заметил Флеминг. – Я совершенно уверен, что ваши кучер и лакей и дня не прослужите в качестве таковых.

Макс не убрал пистоли.

– Для чего Вульфу убивать меня? Это не даст ему то, что он хотел бы получить. Ему нужна мадемуазель ле Бон.

– Да. И нам бы лучше поскорее отправиться к ней. Потому что, пока мы с вами беседуем, он намерен получить то, что ему нужно.

Макс почувствовал, как сердце кольнуло от страха.

– Он не знает, где она.

– Мне бы вашу уверенность, – жестко возразил Флеминг. – На Вульфа работает тот перебежчик, Холкрофт, о котором мы говорили вам. Так вот, он – лучший охотник из тех, кого я когда-либо знал. Я, как вы понимаете, имею в виду охоту не на лис. Вульф лично обучал его. Холкрофт выследил вас сразу же, как только вы вернулись в Англию, и до сих пор следит за вами. А Вульф... Вульфу было нужно, чтобы девушка осталась без присмотра.

Макс старался справиться со страхом, сжимавшим ему сердце.

– Но вы-то как узнали обо всем этом? – упрямо допытывался он.

– Как я узнал?

Флеминг расстегнул ворот сорочки. Под ней, на шее, оказалась марлевая повязка. Он молча снял бинт, и Макс содрогнулся, увидев багровый след от веревки.

– Вот как. – Флеминг вздернул головой. – Это сделали люди Вульфа. Гаротта[5]. Чисто французский способ убийства. Вульф хотел не просто убить меня, он желал сделать это с издевкой. Однако просчитался: гаротта, конечно, выглядит весьма эффектно, но не всегда приводит к желаемому результату. Да и люди его были хороши. Они оказались страшно болтливы, и прежде чем потерять сознание, я услышал кое-что из их разговора.

Он помолчал, заматывая бинт на шее, а затем продолжил:

– Теперь вы понимаете, почему Вульф осмелился вызвать вас через газеты? Он ведь знал, что это приглашение будет понятно только двоим – вам и мне, но меня-то он считал мертвым.

Макс молчал, переваривая услышанное. Ледяной страх сковывал его душу.

– Если вы говорите правду, то выходит... Вульф с Холкрофтом уже...

– Уже добрались до вашего укрытия, – нетерпеливо и раздраженно закончил Флеминг. – Мы с вами точим лясы, а они, возможно, уже сцапали мадемуазель ле Бон. Д'Авенант, мне плевать, верите вы мне или нет, но мы должны опередить их. Вульф предал двадцать лет моей дружбы, моего доверия, и я не хочу, чтобы этот негодяй выиграл сейчас.

Макс больше не колебался ни секунды. Открыв люк в крыше кареты, он встал во весь рост и прокричал кучеру.

– Поворачивай домой! Можешь загнать лошадей, но – ради Бога! – мы должны быть там!

– Слушаюсь, сэр!

Макс захлопнул люк и опустился на место. Внутри у него была пустота.

Однако его пистоль была по-прежнему направлена на Флеминга.

Тот покачал головой.

– Видит Бог, я хорошо подготовил вас. – Он хмурился, но в голосе его слышалось одобрение. – Мне даже нет нужды спрашивать, как вам удалось выбраться из Франции, д'Авенант. Теперь я и сам вижу. Хотя, признаюсь, я думал, что вы погибли, и уже собирался было выразить соболезнование вашим родным. Лишь от подосланных ко мне убийц я узнал, что вы живы.

– Ваша похвала вдохновляет меня.

Флеминг рассмеялся, по тут же сморщился от боли и замолчан, поглаживая горло, затем откинулся на спинку дивана и вытер пот со лба.

– Похоже, я недооценивал вас. Черт, нам с вами сейчас предоставляется исключительная возможность! Кстати, как наша девица? Она что-нибудь вспомнила?

– Нет. И я хотел бы обсудить с вами кое-что, Флеминг Я могу передать ее вам только на определенных условиях.

Голубые глаза Флеминга округлились, затем сузились.

– О чем это вы толкуете? Какие такие условия? Вы обязаны передать ее мне немедленно. Нам нужна ее формула.

– Она не помнит ее. И я не хочу чтобы она пострадала от тех жестоких приемов, с помощью которых вы попытаетесь извлечь из нее формулу.

Флеминг смотрел на него с изумлением.

Затем догадка мелькнула в его глазах.

– А-а Да вы похоже питаете нежные чувства к малышке – Его глаза гневно сверкнули. – И это после того, что она совершила? Но она же враг! Неужели вы можете.

– Она не то что вы думаете, Флеминг И что касается содеянного ею, то это вопрос спорный.

– Единственное о чем можно спорить сейчас, так это о том, намерены ли вы передать ее немедленно или же желаете столкнуться с последствиями. А они будут весьма серьезны. И вам не поможет ни ваше влиятельное семейство, ни брат-герцог. Пусть только попробуют вмешаться, и вам будет предъявлено обвинение в измене.

– Я готов к этому, Флеминг. Помнится, как-то раз вы спрашивали меня, во что я оцениваю эту миссию. Так вот – мне нужна мадемуазель ле Бон. Живая и невредимая. И я буду находиться при ней постоянно, нравится вам это или нет.

Флеминг стиснул зубы.

– Я не склонен торговаться с вами. Я отвечаю перед королем.

– Я тоже. И я исполню свой долг перед королем и Англией. Но куда бы ни отправилась мадемуазель ле Бон, я отправлюсь с ней. Воспринимайте нас как супругов.

Флеминг помассировал раненую руку, безжизненно висевшую вдоль тела.

– Я подумаю, что тут можно сделать. Но ничего не обещаю.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. А потом Флеминг улыбнулся, медленно и язвительно.

– Должен признаться, д'Авенант, я уже давно не испытывал такого изумления. Я допускал все, что угодно, но только не это. Вот что значит досылать на дело дилетанта.

– Вы послали не дилетанта, – так же медленно и язвительно улыбнулся Макс. – А д'Авенанта.

Флеминг только кивнул в ответ и, явно страдая от боли, откинулся на плюшевые подушки. Остаток пути они проделали в молчании. Карета, выехав из Лондона, стремительно катилась на юг, к Суссексу.

Меньше чем через час она замедлила ход, и Макс, приподняв занавеску на окне, увидел знакомый дом. На первый взгляд все выглядело неизменным. Охранники были на своих постах.

Он облегченно вздохнул. Карета остановилась.

– Сначала вы Флеминг. – Макс махнул пистолью. – Выходите.

Старший мужчина хмуро повиновался.

– Недоверчивый, черт!

Охранник, поспешивший к карете, открыл дверцу, и Флеминг вышел первым.

– Однако, – медленно проговорил он, ступив на землю, – всего не учтешь!

Он резко обернулся. В левой руке его блеснула пистоль. На один ужасный миг ослепительная, смертельная вспышка запечатлелась в мозгу Макса.

А затем выстрел прогремел в ночи – и боль, жгучая как огонь, вспыхнула в груди и повалила его наземь.

Мари вздрогнула и проснулась. Сердце бешено колотилось в груди.

Сидя в постели, она смотрела сквозь газовую занавесь на окна, не понимая, что же разбудило ее. Кажется, она слышала какой-то шум. Или то был сон?

Вот оно. Стреляют! И на этот раз не один, а шквал выстрелов прогремели в тишине.

Французы нашли их. Она вскочила, желая броситься к окну, но запуталась в занавесях. Тонкие и прозрачные, они липли к телу, не отпуская ее. Где Макс? Почему она одна? И тут она вспомнила. Библиотека... Там они любили друг друга, потом он принес ее сюда, гладил ей спину, шептал слова любви... Потом... потом она, наверное, уснула.

А он поехал в Лондон на свидание с другом. Он еще не вернулся. Он в безопасности.

Как? Как удалось французам обнаружить их? Выпутавшись наконец из занавесей, она сошла с возвышения, на котором раскинулось их ложе. Босая, в ночной сорочке, она озиралась вокруг, не зная, куда ей броситься.

Почему, почему так уверена была она, что все опасности миновали?

И что ей теперь делать? Спрятаться? Сидеть здесь? Бежать?

Снаружи продолжали стрелять. Она услышала крики. Паника сдавила ей горло. Она кинулась было к двери, но вдруг остановилась. Дрожь ужаса прошла по ее телу.

Ночь, стрельба... Нужно бежать... Крики. Пожар.

Она застыла. На один страшный миг комната вдруг потеряла свои очертания, и она увидела себя на заросшем травой холме, потом... где-то еще, и все вокруг было таким... знакомым, родным... И зарево пожара в ночном небе...

Она пошатнулась и, чувствуя, что теряет сознание, ухватилась за ручку двери. Холодный металл обжег ладонь и вернул ее к действительности. Однако перед глазами по-прежнему стояло зарево пожара. И еще один образ, живой и зримый, проступил в ее памяти. Она увидела лицо. Это было лицо молодой женщины – милой, хорошенькой блондинки.

Страшное напряжение сковало ее шею и плечи, в ушах звенело, внутри все сжалось. Господи, что происходит с ней?

Она пыталась справиться со страхом. Пыталась думать. Нужно бежать. Нельзя позволить врагам схватить ее. Макс говорил, что они могут использовать ее как заложницу, чтобы получить его. Эти убийцы не остановятся ни перед чем, лишь бы получить то, что им нужно, – ее мужа.

Она дернула дверь и выскочила в темный коридор.

Но куда ей бежать? Где спрятаться? Дом не достроен пока это только скопление огромных пустых комнат.

Хотя, есть одно место, где она сможет укрыться.

Она свернула направо. Побежала в глубь дома, темного и пустого. Сердце колотилось так же сильно и часто, как ступали по мраморному полу ее босые пятки.

Западное крыло осталось позади. Она выскочила в холл.

Бросилась к железной двери, что вела в восточное крыло дома. В оранжерею. В темноте шарила рукой по двери, пытаясь найти щеколду. И никак не могла найти ее. Наконец, нащупав, дернула ее, но та не сдвинулась ни на дюйм. В панике она дергала ее снова и снова и наконец открыла.

Она налегла плечом на тяжелую металлическую панель. Втиснувшись в приоткрывшуюся щель, плечом закрыла за собой дверь и, задыхаясь, прислонилась к ней спиной.

Ночь была безлунной. Лишь холодный свет звезд проникал сквозь стеклянные своды над головой. Преломляясь в стеклянных гранях, он рассыпался серебристым дождем; крошечные осколки света испещряли обступивший ее безмолвный и жуткий лес.

Вся дрожа, она отошла от двери. Как запереть ее, она не знала.

Растительность была такой густой и высокой, что она не видела, что происходит снаружи. Но выстрелы прекратились. Она не знала, как это истолковать. Значит ли это, что их охранники прогнали непрошеных гостей, или...

Она слышала, как хлопнула наружная дверь.

Кто-то вошел в холл. Прокричал что-то.

По-французски.

Она обмерла. Они здесь, в доме. И больше здесь, возможно, нет никого. Некому защитить ее. Дрожа от страха и превозмогая себя, она быстро двинулась вперед, по одной из трех дорожек, проложенных на влажной почве джунглей.

Сколько времени понадобится ее преследователям, чтобы понять, что в пустых комнатах дома спрятаться невозможно?

Она стремительно продвигалась в глубь оранжереи. Считая секунды. Минуты. Слыша свое дыхание и неистовый стук сердца. Лишь мгновения спустя она осознала, что были и другие звуки: встревоженный щебет птиц, журчание ручья.

Однако, где тигр? Почему его не слышно?

– Никобар, – прошептала она.

Ей оставалось только молиться, чтобы он не прыгнул на нее; остановиться она уже не могла. Она продолжала идти вперед.

И тут она услышала, как проскрежетала стальная дверь.

Она застыла. Прислушалась. Больше – ни звука.

Дверь оставалась открытой.

Зато она услышала шага – осторожные, почти бесшумные.

Человек шел за ней. Она закусила губу, чтобы не закричать, и бросилась в заросли кустов. Притаившись там, она напряженно вслушивалась в тишину. Пыталась разобрать, какой дорожкой он пошел. Но не поняла.

Он шел слишком тихо.

Она опустила глаза и оцепенела от ужаса. Сорочка! Шелк, белый как снег, отчетливо выделялся на фоне темной листвы, поблескивая и искрясь при свете звезд.

Она присела. Сжалась в комочек. Пыталась прикрыться листвой. Действуя лихорадочно и бесшумно.

И тут она вновь услышала шаги – всего в нескольких шагах от себя.

Ее сердце остановилось. Безысходная тоска овладела ею. Она едва не заскулила. Никогда она не чувствовала себя такой одинокой, никогда не испытывала такого страха.

Макс. Ну почему он уехал?

Нет. Хорошо, что его нет здесь. Хорошо, что он в Лондоне. Там он в безопасности.

Ветка хрустнула под сапогом. Человек остановился. Она различала его дыхание.

Сердце больно колотилось в груди.

– Мадемуазель ле Бон, я знаю, вы здесь, – глубоким и ровным голосом тихо произнес он по-французски.

Она зажала рукой рот, из которого рвался наружу вопль. Человек был совсем рядом.

Но почему он назвал ее мадемуазель ле Бон?

– Охота была захватывающей, мадемуазель, но она окончена. Предлагаю вам выйти немедленно, пока сюда не пришел мой хозяин. Он сегодня не в лучшем расположении духа.

Она не дышала. Мозг ее лихорадочно работал, сердце болезненно пульсировало. Она не сможет бороться с ними. Она проиграла. Стоит только ему сделать еще один шаг. Пронзительно и хрипло закричал попугай. Мужчина шарахнулся. Громко хрустнул куст.

И прежде чем Мари успела сорваться с места и побежать, она услышала хруст ветвей и шуршание листвы. Совсем близко от себя. Как будто кто-то несся прямо на нее сквозь буйные заросли. Вскрикнув, она бросилась на землю.

Она услышала тихое рычание, ощутила волну теплого воздуха. Никобар, прыжком перемахнув через нее, выскочил на дорожку.

Человек испуганно вскрикнул. Блеснула пистоль, прогремел выстрел, вспышка озарила темноту – и игривое рычание Никобара переросло в рев, полный боли и ярости.

Вопль ужаса раздался в ночи. Мари слышала, как человек убегал, и знала, что шансов спастись у него нет. Ревущий от боли Никобар преследовал его.

Джунгли и темнота давали тигру преимущество перед человеком.

Она поднялась, начала продираться сквозь колючие кусты, цеплявшие ее сорочку и царапавшие ей кожу, к тропинке. Охваченная страхом и надеждой, побежала к выходу. Нужно добраться до конюшен. Взять лошадь. Ускакать отсюда.

Металлическая дверь, широко распахнутая, маячила в темноте. Она считала шаги. Десять. Пять.

Она выскользнула в холл.

И оказалась лицом к лицу с другим человеком.

Он схватил ее за руку и, прежде чем она успела вскрикнуть от боли, сдавил ей горло. Он рывком притянул ее к себе. Правая его рука была в крови.

– Enchants[6] мадемуазель, – проговорил он. Его глаза хищно блеснули, губы скривились в усмешке. – Наконец-то мне представилась возможность познакомиться с прославленной своей соотечественницей.

Глава 21

Мари закричала, но мужчина так вдавил ее в стену, что она едва не задохнулась.

– Кричать бесполезно, мадемуазель ле Бон. Вас никто не услышит, мы здесь одни. – Он налег на нее всей тяжестью своего тела. Из оранжереи доносился страшный рев Никобара. – О Боже! Ну и местечко. Зверинец какой-то. Ужасная участь постигла моего приятеля.

Он протянул руку и закрыл дверь.

Мари попыталась высвободиться, кулаками упираясь ему в грудь и отталкивая его от себя.

– Пустите! – кричала она, стараясь на поддаваться панике, овладевавшей ею. – Мой муж...

– Он мертв. – Засунув пистоль за пояс, он поймал ее руки. – Впрочем, он никогда и не был вам мужем.

– Нет. Нет! – Мари не сдавалась, твердо решив не верить его лживым словам. – Он жив. Он скоро вернется...

– Да он уже здесь. Только лежит в карете – с пулей в сердце, – невозмутимо ответил мужчина, связывая ей руки веревкой, которую вытащил из кармана.

– Нет! – Мари боролась, изворачиваясь, отталкивая его. – Вы лжете! Вы не убьете Макса. Он нужен вам живым вместе с его изобретением!

– Мадемуазель, вы испытываете мое терпение. – Он схватил ее за горло. – Ведь это вы, голубушка, изобрели соединение. А человек, представившийся вам Максом ле Боном, был на самом деле Максимилианом д'Авенантом, английским лордом, работавшим на британские власти. Его послали во Францию, чтобы похитить вас и под видом любящего мужа доставить вас в Англию.

Нет! Она ловила ртом воздух и не могла поймать его. Это неправда! Он сумасшедший. Она задыхалась. Перед глазами поплыл туман.

– Мне нужны вы, – сообщил мужчина. – Чтобы добраться до вас, мне пришлось сегодня пожертвовать моими отличными помощниками. Жаль, конечно, что я так дорого заплатил за вас, но меня утешает одно – я принес эту жертву во имя будущего Франции. – Он опустил руку в карман. – Мадемуазель, я не желаю испытывать судьбу, дожидаясь, когда вы ускользнете из моих рук, и поэтому намерен получить от вас информацию немедленно.

С ужасом она смотрела ему в глаза.

Он вытащил из кармана какую-то металлическую штуку.

Но то было не оружие, а сверкающий золотой диск, прикрепленный к концу короткой цепочки.

– Мне нужна формула соединения, и я получу ее. Прямо сейчас. – Он поднес диск к ее глазам. – Скажите, мадемуазель ле Бон, вас посещают хоть какие-то воспоминания?

Испуганная, дрожащая, она смотрела на него и молчала, решив, что не будет отвечать, какие бы вопросы он ни задавал ей.

Она ожидала, что он рассвирепеет, но он вдруг улыбнулся.

– Ваше молчание обнадеживает меня. Видимо, кое-что вы все-таки помните. Со дня аварии минуло больше месяца, и я склонен думать, что с головой у вас уже все в порядке.

Требуется только время. Или же, – его улыбка стала шире, – один легкий толчок.

Он покрутил в пальцах цепочку, и золотой диск начал вращаться перед ее глазами. От слепящего блеска золота у нее закружилась голова. Мари закрыла глаза.

– Смотрите на диск, – приказал мужчина.

Его пальцы сдавили ей горло, вынуждая ее подчиниться Она ловила ртом воздух, кашляла, но только когда она открыла глаза, он ослабил свою хватку. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы она не задохнулась.

– Так-то лучше, – удовлетворенно проговорил он. – А теперь, – его голос стал тихим и монотонным, – смотрите на диск... Смотрим на диск... смотрим прямо перед собой... на диск...

Его рука сжимала ей горло, она чувствовала себя беспомощной, не в силах отвести взгляда, отвернуть голову. Ни единого звука не доносилось из оранжереи. Да и во всем доме стояла мертвая тишина. Мари ошеломленно смотрела на вращающийся перед глазами блестящий круг.

У нее кружилась голова, перед глазами все плыло. Она заморгала. Казалось, вращается вся комната – быстрее, быстрее, быстрее.

Прошло несколько минут, и она почувствовала, что все ее тело наполняется тяжестью.

– Хорошо, – проговорил он тем же низким, размеренным голосом. – Ваши веки тяжелеют... наливаются тяжестью... они опускаются... опускаются...

Она старалась не слушать его. То, что он говорил, и то, что он делал, приводило ее в полнейшее замешательство. Она вдруг с удивлением поняла, что ее веки... действительно начинают тяжелеть.

– Хорошо... очень хорошо. Веки тяжелые... вам хочется опустить их... вы опускаете их...

Она уже ничего не различала вокруг – только кружащиеся золотые круги, стремительно разрастаясь, мелькали перед ее глазами. Странное ощущение возникло в голове – как будто ватный туман наполнил ее, неумолимо смеживая ее веки.

Мужской голос звучал где-то далеко.

– Не сопротивляйтесь, мадемуазель. Спешить некуда... здесь никого нет... только вы и я...

Она уже не сопротивлялась тяжести, тянувшей ее вниз, на пол. Она еще ощущала ход времени, только каждая последующая минута тянулась дольше предыдущей. Но вскоре она перестала чувствовать и его.

Ей показалось, что она очень долго спала, когда снова услышала этот голос.

– А сейчас, мадемуазель, вы будете вспоминать... Вспоминать... Нужно вспоминать...

Голос звучал на задворках сознания, ей казалось, что она опять проваливается в сон. Нет, не в сон. В царство теней.

– Вы будете вспоминать... вспоминать...

Мрак небытия окутал ее – тяжелый, пугающий, абсолютный мрак. Тени обступали ее, она не могла вырваться из их кольца. Не могла вернуться. Не могла бороться с ними У нее не было сил. Тело ее безжизненно обмякло.

– Вспоминайте...

Она проваливалась глубже... глубже... глубже. Бесконечно одинокая в этом царстве теней.

– Вспоминайте.

И вдруг вспышка света прорезала мглу.

Как будто солнце взорвалось в ночи.

Задыхаясь от ужаса, она открыла глаза, когда внезапно увидела все, разом. Поток образов затопил ее сознание. Словно черная повязка упала с ее глаз, и вся ее жизнь промелькнула перед ней.

Она содрогнулась, как от смертельного удара. Судорога прошла по ее телу. И Мари, вжавшись в стену, закричала от ужаса.

Она вспомнила все. Абсолютно все.

Детство. Мать. Усадьбу. Деда. Армана. Она видела все – до последнего мгновения, до мельчайшей подробности. Свою лабораторию. Эксперименты.

Вероника!

... она стоит у окна.

Погоня. Выстрелы. Пожар.

Сестра лежит на земле...

...раздавленная колесами экипажа.

Ополоумев от стиснувшей ее боли, Мари завопила.

Макс парил на грани забытья, мучимый сокрушающими волнами боли, пока крик, прозвучавший в тишине, не привел его в сознание.

Это был женский вопль, полный ужаса и страдания, – он как зазубренный нож распарывал сердце.

Так в предсмертной агонии кричит человеческая душа. Так кричала Мари.

Опаляющая боль и черная ярость застлали его сознание. Он пытался подняться, но у него не было сил даже поднять голову. Он едва сумел открыть глаза.

Он лежал на спине, распростертый на полу. Потолок кареты кружился, угрожающе нависая над ним. Боль терзала его грудь, волнами прокатывалась по всему телу. Он ранен. Флеминг стрелял в него. Макс вспомнил тот миг, когда пуля обожгла ему грудь.

Но он жив. Как могло случиться, что он до сих пор жив? Он чувствовал, как кровь пропитывает его одежду. Слышал ее запах – острый, с металлическим привкусом. Пуля попала в цель. Она должна была убить его.

Через секунду он понял, что спасло его. Причина эта была до нелепости смешной.

Маленькая хитрость, которой сами же Вульф и Флеминг научили его, спасла ему жизнь: стальные ножи, вшитые в подкладку жилета. Одно из этих лезвий по-видимому и изменило траекторию полета пули. Изменило чуть-чуть, но этого оказалось достаточно.

А может и нет.

Кровь, и вместе с ней жизнь, убегала из его тела. Стремительно, неумолимо. Он уже так ослаб, что не мог двигаться. Пытался подняться – и снова падая, стеная от боли.

И вновь он услышал крик.

Мари.

Внезапно он нашел в себе силу и волю; видно, были в нем некие скрытые резервы, о которых он не догадывался. Превозмогая боль, цепляясь за диваны, видя перед собой только распахнутую дверцу кареты, он поднялся. Сошел на землю.

Видимо, движение оказалось слишком резким, потому что земля под ногами и небо над головой завертелись в ошеломляющем кружении. Он ухватился за дверцу, чтобы не упасть. Сейчас главное было не упасть. Не потерять сознание.

В темноте на траве чернели тела его людей. Флеминг. Будь он проклят! Все это было хитрой ловушкой. Он мастерски разыграл сцену спасения Макса у дверей таверны. Люди, стрелявшие в них, были его наемниками.

Этот подонок велел одному из них ранить его в руку. А потом позволил им всем умереть. Для вящей убедительности.

Зато другие его сподручные, скрываясь в темноте, преследовали карету Макса. Выждав удобный момент, они с безопасного расстояния перестреляли одного за другим всех его охранников.

Макс сам привел их сюда.

Привел их прямо к Мари.

В доме стояла тишина, никаких криков он больше не слышал. Сердце его билось неравномерно, к горлу подкатывала тошнота. Если Флеминг что-то сделал с ней...

Ярость нахлынула на Макса. Он оторвался от дверцы кареты. Туман застилал его взор, боль обжигала грудь, левая рука онемела, и он не чувствовал ее. Но он сконцентрировался, пошарил рукой в карете.

Нащупал пистоль, которую выронил, когда его сразила пуля.

И, подчинив воле каждый мускул своего тела, направился к дому, не задержавшись даже для того, чтобы промокнуть рану.

– Со счастливым возвращением из прошлого, мадемуазель ле Бон, – с вкрадчивым ехидством проговорил мужчина. – Или, вернее сказать, в прошлое?

Мари сползала по стенке на пол. От воплей и рыданий саднило горло. Он больше не держал ее, позволив ей упасть на колени.

Связанными руками она закрыла лицо. Ей казалось, что она разрывается меж двух миров, двух жизней, двух разных Мари. Одни мучительные воспоминания переплетались с другими; она помнила себя, давнюю, ту, которой была она до аварии, и эти воспоминания наталкивались на другие, недавние.

Это-то и было самым ужасным – она помнила все. Не только далекое прошлое, но и все то, что случилось с ней после того, как она очнулась в парижской лечебнице.

– Зачем? – прорыдала она. – Зачем? Зачем?

Вот и все, что она могла вымолвить в эту секунду, – дрожащая, потрясенная ужасом предательства.

Человек – она не помнит его, она видит его впервые – склонился и рывком поставил ее на ноги.

– Мне нет дела до ваших вопросов, мадемуазель. Вопросы буду задавать я, а вы будете отвечать на них. И отвечать быстро, если хоть немного дорожите своей жизнью. Сейчас вы скажете мне формулу вашего соединения.

Она с ужасом смотрела на него. Его требование повергло ее в оцепенение – казалось, стремительно раскручивающаяся спираль воспоминаний остановилась, дойдя до своего предела.

Формула. Удобрение. То, которое Арман продал военным. Они использовали его как оружие. Это они ворвались в усадьбу, надеясь найти там его запасы.

Так вот что им нужно! Ее изобретение!

И как только они получат его, они сразу же убьют ее.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – солгала она. – Кто вы такой? Что вам...

– Я – Флеминг, а нужна мне формула.

Он вытащил пистоль и приставил дуло к ее виску.

Оно еще не остыло от выстрелов.

Мари застыла.

Затем внезапно вздернула коленом, выбросив его вперед быстро и резко, как давным-давно научил ее дед.

Но Флеминг успел уклониться, а затем, навалившись на нее всем телом, прижал ее к стене. Мари вскрикнула от боли.

– Не шути со мной, детка, – глухо прорычал он и приставил пистоль к ее плечу. – Ты, конечно, понимаешь – убить я тебя не убью, слишком ценная ты добыча. Но покалечить могу. А ну-ка, живо говори формулу.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – в отчаянии повторила она, чувствуя, как сердце пульсирует в горле. – Я не помню никаких...

Он взвел курок, готовый выстрелить в нее.

– Хорошо! – закричала она. – Я скажу.

– И не пытайтесь одурачить меня, барышня, – пригрозил он. – Я разбираюсь в химии лучше, чем вы думаете.

Она не знала, верить этому или нет. Но времени на раздумья не было.

– Одна часть фосфора, – дрожащим голосом произнесла она. – Одна часть аммиака. Две части разложившихся морских водорослей. Три части воды.

– Отлично. – Он улыбнулся. – Вы оказали неоценимую услугу своей стране. А теперь пойдемте, мадемуазель. Я уверен, вы жаждете вернуться на родину.

Он чуть отодвинулся от нее, и Мари наконец смогла вздохнуть. Но мужчина не успел отступить от нее и на шаг, как в холле вдруг прогремел выстрел.

Флеминг вскрикнул и упал навзничь; пистоль, выпав у него из рук, отлетела в сторону и клацнула на мраморном полу. Мари, закричав, прижалась к стене, полными страха глазами глядя в полумрак холла, туда, где была входная дверь и откуда раздался выстрел.

– Макс!

Он едва стоял на ногах, держась за косяк. В ту секунду, когда она выкрикнула его имя, он начал медленно сползать на пол. Из его разжавшихся пальцев выпала дымящаяся пистоль.

Он был в крови.

Она бросилась к нему, но тихое ругательство Флеминга заставило ее остановиться. Похолодев, она на секунду оцепенела, затем резко повернулась к нему.

Макс не убил его. Флеминг, держась за раненую ногу, пытался подняться. Меж пальцев у него текла кровь.

Его остекленевший взгляд бы устремлен на пистоль.

Мари действовала не раздумывая. Стремглав бросилась обратно, чтобы перехватить оружие. Трясущимися руками она схватила пистоль.

Затем встала между мужчинами и направила оружие на Флеминга.

Он, тяжело дыша и прищурившись, смотрел на нее.

– Ну-ка, попробуй, пальни, – поддразнил он ее. – Ты ведь даже не умеешь держать ее.

Мари колотило от страха. Однако она нашла в себе силы ответить.

– Совсем необязательно быть стрелком, – дрожащим голосом сказала она, – чтобы с такого расстояния продырявить вам башку.

Его взгляд скользнул с ее лица на оружие в ее руках и вернулся обратно.

И тут он сделал то, чего она ожидала меньше всего.

Он развернулся и бросился бежать. Прихрамывая, волоча ногу, он ринулся к застекленной двери, что выходила на террасу.

Страшная нерешительность овладела Мари: она не знала, стрелять в него или позволить ему уйти. Никогда в жизни она не покушалась на человеческую жизнь.

Прошло несколько секунд – и проблема выбора отпала. Флеминг исчез.

Сжимая связанными руками пистоль, она повернулась к Максу. Грудь ее тяжело вздымалась; она чуть не падала, не в силах противостоять лавине чувств, разнообразных и противоречивых, обуревавших ее.

Макс лежал в дверях. Он был без сознания.

А она смотрела на него и не могла двинуться с места. Рассудок ее был бессилен перед этой бурлящей лавиной. Она не понимала, что ей делать. Не знала, куда бежать.

Казалось, она не понимала даже, где находится.

В Англии. Она в Англии. В пустынном доме в глуши. А он...

Максимилиан д'Авенант.

Английский лорд, работавший на британские власти.

Гнев и ярость заглушили внезапно все другие чувства. Он похитил ее. Притворился ее мужем. Обманом вторгся в ее жизнь, в ее постель.

Овладел ее сердцем.

Пистоль выскользнула у нее из пальцев. Глухое рыдание заклокотало в горле.

Нужно идти. После всего того, что он сделал с ней, она должна бросить его и бежать. Немедленно. Пока не поздно. Флеминг может вернуться в любой момент. А человек, которому она некогда верила, который некогда был ей мужем, похоже...

Она пересекла холл и опустилась на колени рядом с Максом, не отдавая себе отчета в своих действиях.

Провела пальцами по его сильной шее, нащупала слабое биение пульса. Еще жив. Сколько раз она трогала это тело, как ласкала его... Она старалась не думать об этом, беспощадно загоняя воспоминания за глухую стену ярости.

Но она не могла бросить умирающего человека – кем бы он ни был, пусть даже негодяем, – если в ее силах было спасти ему жизнь.

Его лицо было мертвенно-бледным, светлее его волос, казавшихся при свете звезд серебристо-белыми, одежда была пропитана кровью. Вцепившись зубами в веревку, связывавшую ее руки, она ослабила ее и наконец освободила руки. Они тряслись. Она распахнула на нем плащ, расстегнула сюртук, затем жилет, пытаясь найти след от пули.

И нашла его. Прямо у него на груди.

Он умрет – если она не поможет ему.

Без врача не обойтись. Но прежде всего нужно остановить кровотечение. Надорвав нижний край ночной сорочки, она оторвала от нее лоскут и, сложив его вчетверо, прижала к ране.

Он застонал, его веки дрогнули.

Серые глаза, словно остекленевшие, блеснули в полумраке.

– Мари... – слабо выговорил он.

– Не разговаривай, – велела она, стараясь не смотреть на него, боясь встретиться с ним глазами.

– Флеминг...

– Его здесь нет. Ты ранил его, а потом он сбежал. Выдохнув из себя проклятие, Макс с трудом приподнял голову.

– Уходи... оставь меня... Беги отсюда!

Он попытался оттолкнуть ее руку, но, обессилев, с мучительным стоном уронил голову.

От этого стона – о Боже! – внутри у нее все перевернулось, и слезы неожиданно навернулись на глаза.

– Я не оставлю вас умирать. Память вернулась ко мне, месье д'Авенант. Я знаю, кто я, и знаю, что вы мне не муж. Вы лжец, негодяй, и я... – Она ничего не видела сквозь пелену слез. – Я ненавижу вас. Но я не оставлю вас умирать!

– Беги... – повторил он, сжимая ее запястье. – Лондон... Гросвенор-Сквер... братья... спрячут тебя.

Он потерял сознание. Продолжая сжимать ее руку.

Глава 22

Слабый утренний свет вползал сквозь высокие створчатые окна за диваном, отливая неподвижную прямую тень Мари на восточном ковре, застилавшем паркет, на столе красного дерева, расположенном в дальнем конце роскошно убранного кабинета.

Рассвет. Как странно, что сегодня взошло солнце. Оно как всегда ознаменовало наступление нового дня, словно день этот ничем не отличается от других.

Мари сидела неподвижно: не щурилась от света, не дышала.

Хотя, нет, конечно дышала. Должна была дышать. Иначе бы умерла.

А она не умерла. Она жива. Жива? Да. Да, жива.

Она оправится. Все будет хорошо. Все будет чудесно. Непременно будет.

Застывшим взглядом она смотрела прямо перед собой, на золотистый свет, заполнявший и согревавший комнату Только ее не согревали эти ласковые лучи.

Ничто не могло бы согреть ее сейчас.

Зябкая дрожь пробегала по ее застывшим членам, и даже пальто, в которое кто-то укутал ее, не могло унять этой дрожи. Она не помнила, кто и когда набросил его ей на плечи. Это произошло несколько часов назад, в сумятице, вызванной ее появлением, когда она, остановив карету посредине Гросвенор-Сквер, спрыгнула с козел и вошла в дом. Потом лакей препроводил ее сюда, в эту комнату. Она тогда уже была в пальто.

Оно до сих пор на ней. Тяжелое мужское пальто темно-синего цвета.

Удивительно, но часть ее сознания и сейчас способна подмечать подобные мелочи.

Она моргнула, всего раз, когда яркий свет, заливший комнату, обнаружил все детали ее убранства.

Лакея, все еще стоявшего у двери, – безмолвного и будто окаменевшего.

Портрет над камином. Поразительной красоты женщина с распущенными черными волосами и голубыми, как сапфиры, глазами смотрела с него.

Диковинное оружие, развешанное на стене над письменным столом. Какие-то изогнутые мечи, грозные ножи, кинжалы с искривленными лезвиям, разнообразные мачете и боевые топоры.

На этажерке в углу деревянный макет корабля с полной оснасткой, парусами и флагом на корме – прославленным флагом британской Ост-Индской компании.

Она снова моргнула.

Как она оказалась в этом доме?

В его доме.

Память ее была кристально ясной; Мари помнила все – кроме событий трех последних часов. Помнила только неистовую, сумасшедшую скачку, во время которой единственная мысль лихорадочно кружилась в ее голове. Спасти его. Успеть. Добраться. Она поехала сюда, на Гросвенор-Сквер, потому что больше ей ехать было некуда.

И вот она сидит здесь, и ощущение у нее такое, словно в самый разгар представления она вышла на театральную сцену. Ее окружают люди, предметы, осязаемые, реальные, но чувство ирреальности происходящего все больше и больше овладевает ею.

И как это похоже на то, что испытывала она в последнее время!

Ее взгляд упал на левую руку. На обручальное кольцо, поблескивавшее в лучах утреннего солнца.

Золотое, с крохотными бриллиантами, подаренное ей в лунную ночь во время романтического ужина под звездным небом, когда он шептал ей слова любви.

Каким реальным все казалось тогда.

Ее кисть, покоившаяся на колене, задрожала. Она лишь сейчас осознала, что на ней не только это кольцо, но и ночная сорочка, разодранная и испачканная кровью. Та самая сорочка белого шелка, в которой она несколько часов назад – всего несколько часов назад – вошла в библиотеку. Эта сорочка была на ней, когда он...

Когда они... там... в кресле...

Она резко двинулась – впервые за все то время, что просидела здесь – и убрала руку с колена. Поднесла ее к лицу. Потянула кольцо.

Оно не слезало с пальца.

Она крутила, дергала его. Но разбухший сустав не пропускал золотой обруч. К горлу подкатило рыдание. Сердце болезненно колотилось. Она дергала его снова и снова, не чувствуя боли в распухшем, покрасневшем пальце, и не могла снять его.

Необъяснимая паника овладела ею. Она должна снять это кольцо! Должна освободиться от него! Освободиться от него! Освободиться от лжи! Должна...

Она медленно опустила руки и вцепилась в мягкую обивку дивана, заставляя себя успокоиться.

Она никогда не была подвержена эмоциям. Она сумеет справиться с ними. Как бы она ни вела себя в последний месяц или сейчас – подобные реакции несвойственны ей.

Она не изменилась. Ничуть не изменилась. Ясная голова, холодный рассудок – вот что всегда отличало ее.

Она просто обязана владеть собой. Слишком много чувств скопилось в ней, терзая ей душу и грозя вырваться наружу. Чувства страшные и острые, как те отточенные ножи, что висят на стене напротив. Ярость, обида и...

Скорбь. А еще вина.

Арман. Вероника.

Господи! Вероника!

Она проглотила подкативший к горлу комок, не позволяя себе окунуться в эти чувства. Слишком сильной, мощной была эта лавина, вскипавшая в ней. Она должна была бы сокрушить ее. Раздавить. Превратить в жалкое, ничтожное создание.

Только логика и самообладание помогут ей преодолеть их. Она должна обдумать...

За дверью послышались звуки. Голоса. Разговаривали мужчина и женщина. Лакей открыл дверь.

Она задышала. Сделала вдох, потом выдох, судорожно глотая и выпуская воздух.

– Благодарю, Тауншенд. – Этот низкий, глубокий голос принадлежал мужчине. – Вы можете быть свободны.

– Слушаюсь, милорд.

Лакей вышел, затворив за собой дверь.

Она повернула голову к двери и заморгала, пытаясь сосредоточить взгляд на вошедшем человеке. Пытаясь дышать. Думать. Мужчина ступил в комнату. Он был один – высокий, могучий блондин.

Она не знала, кто он. Громадный, как скала, с усталым взглядом, он, похоже, все это время ухаживал за Максом.

Его рубашка и бриджи были запачканы кровью. Это он внес Макса в дом. Она даже, кажется, помнит, что он же набросил ей на плечи пальто.

Он молча смотрел на нее, и эта пауза показалась ей нескончаемой.

– Вы не возражаете, если наша беседа будет протекать на английском, мадемуазель ле Бон? – несколько напыщенно и витиевато обратился он к ней на французском. – Я недостаточно хорошо говорю по-французски.

И, не дожидаясь ее ответа, прошел к массивному письменному столу.

Это его кабинет, поняла Мари. Оружие. Корабль. Он здесь так же органичен, как Никобар в тех...

И факты, разрозненные, как частицы цветной мозаики, вдруг встали на свои места и связались друг с другом.

«Друг» Макса, предоставивший им свой дом, не кто иной, как его брат.

И он служит капитаном в Ост-Индской компании. И он женат на принцессе.

Если, конечно, все это правда.

Ее взгляд скользнул по портрету над камином.

– Вы... должно быть... господин Саксон? – оцепенело глядя на него, выговорила она.

– Лорд Саксон, – поправил мужчина, усаживаясь в кресло за столом. Тон его был сжатым и отрывистым. – Лорд Саксон д'Авенант. Брат Макса. Извините, что не представился раньше, мадемуазель. Мне было не до того.

Не тратясь больше на любезности, он перешел к делу:

– Сейчас с ним доктор. Макс пока без сознания. Он потерял много крови, однако врач говорит, что пуля не задела жизненно важных центров. Она прошла всего в двух дюймах от сердца, и можно надеяться, что он выживет.

Чувство заполонило сердце Мари.

Нежданое и нежеланное.

Облегчение.

И оно было столь сильным, что Мари не могла вымолвить ни слова.

– Вы спасли ему жизнь, – продолжал лорд Саксон. – И за это примите мою благодарность. Вы совершили настоящий подвиг, доставив его сюда.

Он смотрел на нее странным взглядом, в котором была не только благодарность, но нечто похожее на... восхищение.

– Н-нет, – заикаясь, проговорила Мари. – Я вовсе не... Она замолчала, не зная, что именно она хотела объяснить. И кому.

А он не оставил ей времени разобраться в этом.

– Полдюжины моих людей охраняло вас. И все они прекрасно стреляют. Объясните же мне, что произошло?

То ли его манера сразу брать быка за рога, то ли его начальственный тон, но было в нем что-то такое, что заставило ее ответить:

– Я... не знаю. Макс уехал в Лондон. Сказал, что у него свидание с другом...

– Я не назначал ему свидания. Он должен был сидеть там и не показывать носа.

– Но он уехал, – отрешенно сказала она. – Это все, что я знаю. А когда вернулся, с ним были люди. Они...

– Люди? Что за люди? Сколько их было?

– Двое, а может и больше. По-видимому, французы. Я услышала стрельбу и спряталась в оранжерее, а один из них вошел туда за мной, но... тигр...

Ее снова охватила дрожь, дыхание стало частым. Она попыталась взять себя в руки.

– Думаю, что этот человек уже мертв. Лорд Саксон пробормотал что-то сквозь зубы.

– А другой? Что с ним?

– Второго зовут Флеминг. По-крайней мере, так он представился. Я наткнулась на него, пытаясь бежать. Он схватил меня, сказал, что Макс убит... И он сделал что-то такое, отчего ко мне вернулась память. – Ей уже не удавалось справиться с дрожью, ее трясло, как в лихорадке. Она запахнула пальто и закрыла глаза. – Я не знаю, как именно он сделал это, но я припоминаю, что когда-то слышала об экспериментах в Австрии. Они погружали людей в гипнотическое состояние. Этот человек... хотел узнать...

– Формулу химического соединения. Соединение.

Мари открыла глаза. Это слово подобно яркой вспышке прорезало туман неразберихи, обволакивавший ее сознание. События и факты сделались вдруг выпуклыми, ясными и понятными, как будто она рассматривала их под микроскопом.

Она глядела на сидящего напротив сероглазого мужчину так, словно только сейчас очнулась. Господи! Неужели она так долго пребывала в трансе?

– Да, – медленно произнесла она, – именно это он и хотел узнать.

Она выдержала его долгий испытующий взгляд. Все вы хотите от меня одного. И ты, и твой брат-шпион, и ваш король, и наши военные.

Говорить больше бы не о чем. Она сказала все.

Только сейчас – но, увы, слишком поздно – осознала она, что, явившись сюда, выручив Макса, подвергла себя страшной опасности. Эти люди хотят выпытать у нее секретную формулу. Они пойдут на все, чтобы узнать ее.

Почему она не подумала о себе?

Она встала с дивана, ноги подкашивались, сердце билось тревожно и часто.

– Возможно, милорд, вам покажется странным то, что я скажу. Даже после всего того, что сделал мне ваш брат, я не желаю ему смерти. – Она старалась говорить спокойно и уверенно, старалась не выдать своего страха. – Я доставила его к вам, я рассказала вам все, что мне известно, и сейчас...

– Все, да не все. Вы не сказали, что случилось с Флемингом.

Ей захотелось послать его к черту.

Но она не умела делать этого по-английски. А кроме того, подобная несговорчивость могла вызвать ненужные осложнения. Бросив взгляд на дверь, она прикинула расстояние, отделявшее ее от выхода.

– Он вытянул из меня формулу и сбежал. Макс стрелял в него, попал в ногу, но ему удалось скрыться. А теперь мне пора...

– Флеминг обидел вас? Причинил вам боль?

Этот вопрос и тон, которым он был задан, на секунду привел ее в замешательство. Она молчала.

Ярость вскипела в ней. Похоже, Макс не единственный актер в этом семействе. Видно, все д'Авенанты умеют изображать заботу.

– Нет.

Глухой звук вырвался у нее из горла: то ли смех, то ли рыдание.

– Нет. Ничего серьезного. А сейчас, милорд, мне действительно пора покинуть вас. Прощайте.

Она повернулась и направилась к двери, сама не зная, куда она пойдет, зная лишь, что должна уйти отсюда. Немедленно.

– Мадемуазель, прошу вас, сядьте, – тихо велел лорд Саксон.

Мари остановилась. Мурашки пробежали у нее по спине. Она медленно обернулась.

Он не предпринял ничего, чтобы задержать ее: он не только не бросился за ней, он сидел, лениво откинувшись на спинку кресла.

Но подбородок его был упрямо выдвинут вперед, а в глазах мерцала холодная решимость.

Этот взгляд показался ей до странности знакомым.

Тем же глубоким, бесстрастным тоном он продолжил:

– Вы не можете сейчас уйти отсюда. Это слишком опасно. Мы не знаем о местонахождении Флеминга. Он сейчас либо разыскивает вас, либо поспешил во Францию, чтобы передать французам вашу формулу.

– О втором можно было бы беспокоиться, если б я назвала ее.

Это замечание явно ошарашило его.

– Но вы сказали, он вытянул ее из вас.

– Пытался. И думает, что преуспел.

И снова в его взгляде блеснуло восхищение:

– Не всякая леди в подобных обстоятельствах проявила бы такую отвагу.

– Я не раскрыла ему формулу. И не раскрою ее никому, – с вызовом сказала она. – А определение «леди» вряд ли подходит ко мне.

К ее удивлению, он никак не отреагировал на эти слова.

– Мадемуазель, мне кажется, вы не вполне понимаете Серьезность вашего положения.

– – Поверьте, милорд, я прекрасно понимаю свое положение И опасность, угрожающую мне. Я всю ночь слушала выстрелы.

– Но вы, возможно, не отдаете себе отчета в том, что вас сейчас разыскивают не только французы, но также и англичане.

– Почему же «разыскивают»? Правильнее будет сказать, что англичане уже нашли меня.

Он помолчал, обдумывая услышанное. Потом медленно покачал головой.

– Вы попали не к врагам. Я понимаю, вам сейчас трудно в это поверить, но никто в нашей семье не причинит вам вреда. Наоборот, мы пытаемся уберечь вас.

– Говорите, трудно поверить, милорд? – Она, сжав кулаки, повернулась к двери. – Да в это невозможно поверить! Спокойный, негромкий оклик остановил ее:

– Мадемуазель. За этой дверью вы не пройдете и двух шагов. Она стремительно развернулась к нему. Гнев и ярость обуяли ее, они не просто вырвались сквозь воздвигнутую ею стену самоконтроля – они сожгли эту стену дотла.

– Вы что, намерены держать меня здесь против моей воли?

– Примите мои извинения, мадемуазель, но именно это я намерен сделать.

Мари была так разъярена, что на мгновение позабыла чужие слова и разразилась выразительными проклятиями на родном языке.

Лорд Саксон лишь слегка приподнял бровь, но остался невозмутим. Безобразно, нахально невозмутим.

– Сейчас вам безопаснее остаться здесь. У нас. Подумайте о себе и подумайте о Максе. Не знаю, много ли он рассказал вам о себе, но могу сказать, что я потратил десять лет на то, чтобы вернуть его к жизни, и сейчас не допущу, чтобы его шея оказалась в петле.

Его слова ударили ей прямо в сердце, вызвав в нем трепет. Что еще сильнее разозлило ее.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что сейчас только вы можете помочь ему. Он обязан был передать вас властям, но не сделал этого. Потому что любит вас...

– Милорд, – поспешно перебила она его, – прошу вас, не лгите. Я устала от лжи.

– Потому что любит вас, – упрямо повторил лорд Саксон. – И пытался уберечь. Он думал прежде всего о вас, а не о возложенной на него миссии, и за это ему грозит обвинение в измене. Если бы он был бессердечным мерзавцем, каким вы его себе представляете, он передал бы вас секретным службам в ту же секунду, как только его нога ступила на британский берег.

Она мотала головой. В ушах стоял звон.

– Я не верю. Не верю ни одному вашему слову!

– Как вам угодно, мадемуазель. Можете верить или не верить, но вы останетесь здесь, будете нашей гостьей. – Его голос чуть смягчился. – Макс никогда не простит мне, если с вами что-то случится.

Опять ложь!

– Вы не смеете удерживать меня! – в отчаянии закричала она. – Я убегу! Я...

– И куда вы пойдете?

Она уже открыла рот, чтобы возразить ему.

Но ответа у нее не было.

Этот бесхитростный вопрос охладил ее пыл. Она опустила глаза. Рассудок ее прояснился.

Она находится в центре Лондона. У нее ни единого су, ни единого фартинга. На ней только разодранная ночная сорочка и пальто лорда Саксона.

К\да она может пойти?

Домой. Да, у нее была смутная мысль о том, чтобы отправиться домой.

Но только сейчас она поняла, что у нее нет дома. Ей некуда возвращаться. Усадьба сгорела. Пусть даже ей удастся как-то добраться до Франции – но к кому она обратится17 К кому кинется за помощью? У нее никого нет.

Дед умер. Ушла Вероника.

Арман... Что произошло с Арманом, она не знает Друзей у нее нет. Все свое время она проводила в лаборатории, только там ей было хорошо и спокойно.

Никого-то у нее нет.

И некому помочь ей.

Ее взгляд затуманился. Почувствовав жжение в глазах, она заморгала, подняла голову и увидела, что лорд Саксон, бесшумно поднявшись с кресла, уже вышел из-за стола и стоит перед ней.

Странно, но этот громадный мужчины сейчас не казался ей опасным. Наоборот, он как будто...

Нет, не может быть, чтобы он искренне сочувствовал ей. Участливое выражение на его лице – всего лишь очередная уловка. Ему нужно одно – задержать ее.

– Я могла бы убежать, – дрожащим голосом напомнила она ему. – Но я не сделала этого, я привезла вам Макса. Вы же сами сказали – я спасла ему жизнь.

– Да, – тихо подтвердил он, – это так.

Его глаза сказали больше. Они сказали, что он глубоко благодарен ей за этот поступок.

– Разве вам недостаточно этого? – прошептала она. – Неужели вы не отпустите меня?

– Боюсь, что нет, мадемуазель. – Он мягко взял ее за талию и направился с нею к двери. – Когда Макс придет в сознание, мы обсудим наши дальнейшие шаги. А пока вы побудете здесь.

ГЛАВА 18

До рассвета оставался еще час, когда Джейка и Тори пробудил от сна яростный стук в дверь.

– Что за черт? – бормотал Джейк, пытаясь отыскать брюки, которые накануне вечером Тори бросила куда-то на пол.

– Кто это может быть в такую рань? – зевнула Тори, откидывая волосы со лба и протирая сонные глаза.

– Кто бы ни был, пусть готовит хорошее объяснение! – Джейк рывком натянул штаны и заорал, перекрывая непрекращающийся стук: – Иду! Иду! Не так яростно, а то брюки свалятся!

Как ни была Тори озадачена, она не могла не рассмеяться, глядя, как Джейк путается в пуговицах брюк.

– Судя по всему, это тебе надо придержать штаны!

Сгорая от любопытства, она вылезла из постели и стала искать халат, пока Джейк с грохотом спускался по лестнице к входной двери. Ее интерес усилился, когда она услышала взволнованный голос Сьюзен:

– Джейк! Слава Богу, ты здесь! – Затем она разразилась истерическими рыданиями и закричала: – Ты должен туда пойти! О Джейк, ты должен отговорить его от этого идиотизма! Он хочет дать себя убить! Я знаю, знаю!

Забыв о туфлях, Тори сбежала вниз как раз, чтобы услышать, как Джейк спрашивает:

– Сьюзен, о чем, ради всего святого, ты говоришь? Пожалуйста, перестань плакать и расскажи мне, что случилось?

Обернувшись к Тори, Джейк растерянно поглядел на нее, и Тори, поспешив на помощь, подвела белую как мел подругу к стулу.

– Сьюзен, милая, успокойся. Мы не можем понять, что ты пытаешься нам сказать. Это имеет отношение к Марку?

Сьюзен кивнула, глотая рыдания и смахивая набегавшие слезы.

– Он... он собирается драться на дуэли! Вы должны мне помочь! Помогите ему! О Боже, я так боюсь! Он едва умеет стрелять, но стоит на своем!

– Марк? Дуэль? – недоверчиво переспросил Джейк, а Тори лишь изумленно открыла глаза. – Где? Когда? С кем?

Сьюзен затравленно смотрела на него и, силясь успокоиться, судорожно сжимала кулаки.

– С этим, с которым играл в карты у Драммондов, – проговорила она, испустив прерывистый вздох. – Они должны встречаться сегодня утром под Дуэльными Дубами.

– С Ревено? – спросил Джейк.

– Да, по-моему, его так зовут. О Джейк, ты должен его остановить! Марк не слушает ни одного моего слова! Сейчас он пытается одолжить у кого-нибудь дуэльные пистолеты! Отправил одного из слуг поспрашивать по соседям, а меня послал сюда – узнать, сможешь ли ты быть его секундантом.

Брови Джейка задумчиво сдвинулись.

– Я должен стать его секундантом?

– Если согласишься, – ответила Сьюзен. – Но, Джейк, ты должен его отговорить! Куда ему стреляться! Ты же знаешь, какой он плохой стрелок!

– Раз Марк выбирает оружие, я так понимаю, что на дуэль вызвал он?

– Да. Видишь ли, вчера мы обедали в ресторане и наткнулись там случайно на этого Ревено. Я с самого начала знала, что это добром не кончится, и пыталась увести Марка, но, прежде чем мы успели уйти, этот ужасный человек снова заявил Марку, что он жульничал тогда в картах. Естественно, Марк отрицал, слово за слово, и не успела я опомниться, как дело было сделано: то ли Ревено вызвал Марка на дуэль, то ли наоборот. Я толком не помню. Все случилось так быстро. Во всяком случае Марк дал согласие. Так легко, как будто он только и делает каждый день, что стреляется! Боже мой, я до сих пор не могу поверить, что он дал себя в это втянуть! – Сьюзен снова разразилась слезами, и Тори стала ее успокаивать. Джейк взялся за дело.

– Я все улажу, Сьюзен. Скажи, где я должен встретиться с Марком?

– У нас дома. О Джейк, видел бы ты его! – рыдала Сьюзен. – Он всю ночь места себе не находил, метался взад и вперед по комнате! Выглядит ужасно! Он... он даже написал завещание, и один из слуг его засвидетельствовал, на случай... – голос Сьюзен прервался, она не могла говорить.

Джейк уже бежал вверх по лестнице.

– Я только оденусь. Тори, ты останешься здесь со Сьюзен. Дай ей немножко бренди или чего-нибудь такого и заставь ее прилечь.

Тори разрывалась между желанием утешить Сьюзен, у которой был такой вид, словно она в любую минуту может упасть в обморок, и стремлением пойти за Джейком, чтобы спросить его, как он собирается выручать Марка. В этот момент Сьюзен грохнулась на пол, не оставив Тори никакого выбора.

Пока она перетащила обмякшую Сьюзен на диван и расстегнула ей ворот, Джейк уже спешил вниз по лестнице и дальше к входной двери, застегивая на ходу пояс с пистолетом.

– Джекоб! Подожди! – окликнула она его.

– Не могу! – отозвался он. – Нет времени! Я беру экипаж Сьюзен. Постарайся успокоить ее до нашего возвращения. – Напоследок до нее донеслось, как он пробормотал: – По крайней мере у этого идиота хватило ума выбрать пистолеты, а не шпаги!

Злой и растерянной Тори оставалось только ругнуться теми словами, которые Джейк говорил лишь в крайней ярости.

Добравшись до дома Армстронга, Джейк без стука ворвался внутрь и, захлопнув за собой дверь, заорал:

– Армстронг! Ты где?

Своего друга он обнаружил в гостиной, бледного как смерть, разглядывающего пару дуэльных пистолетов в выложенном бархатом ящичке.

– Я... я даже не знаю, надо ли заряжать эти штуки заранее или уже когда приедем на место, – проговорил Марк тихим голосом и поднял на Джейка глаза, полные тревоги. Тот ответил ему яростным взглядом и прорычал:

– Нечего забивать себе голову, тебе все равно не придется ими пользоваться.

– Я должен. – Марк с трудом глотнул и болезненно улыбнулся Джейку. – Я не могу отступить. Ты же знаешь, Джейк. Я должен пройти через это до конца.

– О, ты и пройдешь, – успокоил его Джейк. – Но не так, как собирался. Во-первых, расскажи мне: выбор оружия был за тобой – и ты выбрал пистолеты? – и, когда Марк кивнул, продолжил: – А вы с Ревено договорились о каком-то конкретном типе пистолетов?

– Нет, но обычно пользуются вот такими, – Марк подтолкнул к Джейку ящичек.

Джейк отодвинул дуэльные пистолеты обратно к нему.

– Тебе крупно повезло, сукин ты сын. Ты знаешь это, Армстронг? Лучше бы Ревено подождал с вызовом, пока я не уеду из города.

Марк растерянно наморщил лоб.

– А какая разница? С ним же стреляюсь я. Ты будешь там как мой секундант, твое дело следить, чтобы дуэль проходила по всем правилам. Конечно, я чертовски рад, что ты будешь рядом, хотя бы доставишь потом домой мое кровавое тело и позаботишься о Сьюзен.

– Да, но ведь если с тобой что-то случится, из-за чего ты не сможешь драться, я должен предстать перед Ревено вместо тебя. Так ведь?

– Да, конечно. Но, как видишь, я на ногах и вполне в форме, если только не сконфужу себя расстройством желудка, когда мы приедем на место.

– Не беспокойся, дружище, положись на меня, – заверил его Джейк, качая головой. – При любых других обстоятельствах я бы не решился на такие меры, но ты меня потом поблагодаришь. А сейчас не будем терять время. – Без дальнейших объяснений Джейк сжал свою руку в кулак и изо всех сил двинул Марка в челюсть. Тот упал, как подрубленное дерево. Став около него на колени, Джейк взялся за правую руку Марка и, сморщив лицо в гримасе, резко вывернул ее. От громкого хруста ломающейся кости Джейка передернуло.

– Мне ужасно неприятно, – тихо прошептал он себе и лежащему без чувств человеку. – Но это для твоего же блага.

Марк застонал, когда Джейк поднял его с пола и понес в ожидающий экипаж. К тому времени, как Марк пришел в себя, они уже давно катили к месту назначения.

– О Господи! – простонал он, хватаясь за предплечье. – Что случилось? Какого черта ты это со мной сделал?

Небрежно облокотившись на край поручень, Джейк спокойно посоветовал:

– Ты особенно не шевелись. У тебя сломана рука, и у нас нет времени ее перевязать и правильно установить кости. Может быть, врач на месте дуэли что-то сделает. Ты ведь, надеюсь, нанял врача?

– Ты, вшивый ублюдок! – Марк уставился на него остекленевшими от боли глазами. – Я же этой рукой пишу!

– Спасибо за комплимент, – бросил ему Джейк с надменной усмешкой. – Извини, не посоветовался заранее, не ломать же тебе сейчас еще и другую руку.

– Что ты за друг, в конце концов? – взвыл Марк, стискивая зубы от боли. – Как мне в таком состоянии драться на дуэли?

Джейк ухмыльнулся уголками рта.

– Вот теперь ты начинаешь соображать. И, поскольку мне пришлось обойтись с тобой очень грубо, я с тебя не возьму обычной платы за свои услуги. Но ближе к делу. Раз я буду заменять тебя перед Ревено, мне надо знать, что ты предпочтешь – чтобы он был убит или только ранен? В любом случае могу тебя уверять, что он больше никого – ни тебя, ни кого другого – вызывать на дуэль не будет.

Не успел он получить ответ, как экипаж с резким толчком остановился, и Марк, ударившись о стенку, застонал от боли.

– Мы прибыли, – крикнул им возница.

– Ну так что? – протянул Джейк, насмешливо глядя на друга.

– Полагаю, лучше его просто ранить, – проскрипел Марк. – Не хочу иметь тебя на своей совести, еще сгниешь из-за меня в тюрьме. Тори меня никогда не простит, и, боюсь, Сьюзен не станет со мной после этого даже разговаривать.

Возница с Джейком помогли Марку выбраться из экипажа. Шарль Ревено, его секундант и еще один мужчина с черным саквояжем, очевидно, врач, уже ожидали их.

– В чем дело? – подозрительно спросил Ревено, глядя, как Марк поддерживает сломанную руку другой рукой.

Джейк ухмыльнулся.

– Простите, что заставили вас ждать, но мой друг так торопился, что зацепился за ковер, упал и сломал себе руку. Очень жаль, такие вещи случаются.

– Я считаю, что это уловка, чтобы отложить дуэль, – воинственно заявил Ревено.

Наглая манера креола взбесила Джейка, но он ответил спокойным тоном:

– Пусть решает врач, но могу вас заверить, что рука у него действительно сломана.

Врач выступил вперед и после осмотра подтвердил слова Джейка.

– Значит, я зря потерял целое утро! – Ревено презрительно сплюнул.

– Ну-ну, не топорщи перышки, французик, – протянул Джейк. – Как секундант Марка, я готов занять его место. Ты получишь свою желанную дуэль, – и его золотые глаза сверкнули вызовом, сразу взбесившим Ревено.

– Вы? – с издевкой произнес он, надменно оглядывая Джейка с ног до головы. Глаза его на мгновение задержались на пистолете, пристегнутом к бедру, и втором, парном, заткнутом за пояс. Окинув Джейка высокомерным взглядом, Ревено легкомысленно рассмеялся:

– Что может знать... как это вы говорите... коровий погонщик вроде вас о дуэлях?

– Это называется «коровий пастух», или «ковбой», – дружелюбно поправил его Джейк, – и, если вы хотите, чтобы дуэль состоялась, вам придется смириться с таким противником. Или же, – лениво предложил он, – если вы боитесь стреляться со мной, у вас есть возможность извиниться перед моим другом – и мы уедем восвояси. Мне надо поспеть на поезд через три часа, поэтому предлагаю не терять времени и действовать.

– Я имею право отложить дуэль до выздоровления мистера Армстронга, чтобы он сам ответил на мой вызов, – заявил Ревено.

При этих словах Марк побледнел еще больше, но Джейк только ехидно улыбнулся:

– Я понимаю дело иначе. Если оба противника явились на место дуэли, она происходит на тех же условиях, есди секундант готов занять место участника. Разве не так говорят правила, док? Врач кивнул.

– Тогда давайте кончать с этим делом раз и навсегда. Нечего юлить, Ревено. Либо мы деремся, либо вы приносите извинения. Ну как?

Ревено, высокомерно вскинувшись, свирепо уставился на Джейка ледяными черными глазами.

– Мы деремся Где оружие? Я так поняла, что дуэль будет на пистолетах.

– Да-а, – лениво протянул Джейк. Он вытащил из-за пояса пистолет и подал его креолу. – Вот вам ваш. Если хотите, проверьте заряд до начала. Надеюсь, вы умеете обращаться с кольтом, у меня видите ли, нет этих вычурных дуэльных пистолетов, да и у Марка тоже.

– Вы, разумеется, шутите, месье, – ответил француз с нервным смехом, глядя на оружие, которое Джейк совал ему в руку.

– О, если речь идет об убийстве, я никогда не шучу, – ответил Джейк, и лицо его стало суровым. – Не волнуйтесь. Этот кольт-45 смертельно меткая штука, он справится с работой более чем отлично. Если хотите, можете сделать вначале пару пробных выстрелов, – великодушно предложил он. – Просто чтобы почувствовать оружие.

Ревено прикинул на руке вес пистолета и с минуту изучал его. Затем ловким движением, которое говорило о том, что он знаком с подобным оружием, проверил, заряжено ли оно полностью. После этого он прицелился в лист на расстоянии нескольких ярдов и выстрелил. Злорадная улыбка искривила его губы, когда лисок слетел с ветки. Он попробовал еще раз с тем же результатом. Повернувшись к Джейку, он надменно объявил:

– Я удовлетворен оружием, месье. Начнем пожалуй.

– Подождите минутку, – проговорил Джейк, вытягивая из кобуры собственное оружие. К всеобщему удивлению, он извлек из него два патрона. – Нечестно будет с моей стороны иметь в запасе больше выстрелов, чем вы. Не так ли?

Когда они шли к травянистой лужайке, где должна была состояться дуэль, Джейк произнес:

– Насколько увлекательнее пользоваться таким вот оружием, а не этими бабскими однострельными пистолетами! Милое дело: если промахнетесь с первого раза, можно попытать счастье снова.

– Я никогда не промахиваюсь, месье, – похвастался француз с ледяной улыбкой.

– Это хорошо, – ответил ему Джейк с таким же холодным взглядом. – Терпеть не могу иметь дело с новичком.

Доктор был объявлен распорядителем дуэли. Голосом человека, смирившегося с происходящим, он повторил обоим противникам правила, из чего Джейк понял, что участвовать в таких встречах ему доводится довольно часто.

– Вы станете спина к спине и по моему сигналу «начали» отойдете на пятнадцать шагов от своего противника – с пистолетами, поднятыми вверх и прижатыми к плечу. На последний счет поворачиваетесь и стреляете. Если кто-либо из вас захочет прекратить дуэль до этого момента, он может выстрелить в воздух, тем самым принося другому свои извинения. Если это произойдет и противоположная сторона примет извинение, она покажет это тем, что не будет стрелять в противника. Понятны ли и принимаются ли эти правила вами обоими?

Оба участника были согласны, как и их друзья, наблюдавшие за дуэлью. С усталым вздохом врач скомандовал:

– Пожалуйста, займите свои места.

Оживив Сьюзен хорошей порцией бренди, Тори оставила рыдающую женщину лежать на диване и решила одеться поприличнее до того, как вернутся Джейк с Марком. Она не знала, каким образом собирается Джейк отговорить своего друга от этой глупости, но у него был такой решительный вид, когда он уходил из дома, что она не сомневалась в удаче. Она надеялась на это хотя бы ради Сьюзен. Поскольку Тори сама пережила нечто подобное, сердце ее было полно сочувствия. Даже если ей доведется дожить до ста лет, никогда она не забудет тот ужасный день, когда Рино вызвал Джейка померяться меткостью.

Руки Тори дрожали так сильно, что она еле смогла застегнуть пуговицы на платье и грустно рассмеялась над своей неуклюжестью. Она волновалась так же, как и бедная Сьюзен. Невольно она возблагодарила небо за то, что не Джекоб сейчас рискует своей жизнью, и, поймав себя на этом, почувствовала угрызения совести. И как только ей пришла такая мысль в голову? Ведь жизнь Марка в опасности! Хотя они лишь недавно познакомились, но он, как и Сьюзен, стал ей дорогим другом. Радоваться тому, что не Джекобу, а Марку предстоит участвовать в дуэли! Смиренно пробормотала она жаркую молитву, умоляя Бога простить ей подобные мысли и пощадить жизнь Марка.

Тори едва успела надеть туфли, как услыхала хлопанье входной двери. Подумав, что это вернулись мужчины, она кинулась к лестнице, торопясь удостовериться, что все кончилось благополучно. Но, влетев в гостиную, остановилась и нахмурилась. Там никого не было. Влажная повязка, которую она положила н лоб Сьюзен, валялась на полу, а сама Сьюзен исчезла.

– О Боже, – прошептала она; до нее наконец дошло. Круто повернувшись, она побежала к двери: – Сьюзен?!

Тори сразу заметила ее у соседнего дома. Сьюзен отчаянно махала руками, останавливая кэб. Подхватив обеими руками свои юбки, Тори помчалась по улице к ней.

– Сьюзен! Подожди!

Она успела впрыгнуть на сиденье рядом со Сьюзен как раз в ту минуту, как возница ударил лошадей кнутом. Хватая воздух ртом, она тряслась в несущемся по ухабам экипаже, изо всех сил стараясь удержаться на сиденье.

– Сьюзен! Это же нелепо! Джекоб, наверное, уже едет с Марком обратно. Он велел нам оставаться на месте, и мы должны были послушаться его.

– Ты не понимаешь! – расплакалась в голос Сьюзен. – Может быть, в этот самый момент мой муж истекает кровью! Я должна быть с ним! Я не могу просто сидеть и ждать, пока мне скажут, жив он или умер!

– Я понимаю! – заявила Тори, и глаза ее яростно впились в глаза Сьюзен. – Ты же наверняка знаешь, чем зарабатывал Джейк себе на жизнь до того, как вернулся на ранчо. Он профессиональный стрелок, Сьюзен. Годами день за днем он рисковал жизнью. Даже сейчас его враги выискивают его. Сразу после того, как мы поженились, его разыскал в Санта-Фе один стрелок. Никогда не забуду, как ужасно была напугана в тот день, когда этот человек вызвал Джейка на перестрелку. При одном только воспоминании я ощущаю вкус страха у себя на языке! Я сама прошла через это в тот страшный день и молю Бога, чтобы никогда больше не видеть подобного.

– Прости, но мне надо знать, как там! – жалобно ответила Сьюзен. – Я еду к Дуэльным Дубам. Если хочешь сойти, я велю вознице остановиться и поеду дальше одна, но меня ничто не остановит.

Откинув голову на подголовник сиденья, Тори поймала себя на том, что ей хочется завизжать. На месте Сьюзен она, конечно, поступила бы так же. Хочет она того или нет, но ей придется увидеть кровопролитие еще раз.

– Ты не можешь ехать одна, – вздохнула она. Казалось, прошла целая жизнь, пока их экипаж с грохотом остановился бок о бок с тем, в котором ранее приехали Джейк с Марком. И в тот же момент Тори задохнулась от увиденного зрелища. Согласно обычаю, двое дуэлянтов стояли спина к спине с поднятыми вверх пистолетами, но вместо Марка Армстронга она увидела Джекоба. Окаменев от ужаса, широко открыв глаза, смотрела Тори на эту жуткую картину. Она даже не услышала резкий вскрик облегчения, вырвавшийся у Сьюзен, и второй, который та издала, когда увидела, что муж держится за раненое плечо. Точно так же Тори не сознавала, что их вознице пришлось схватить Сьюзен, когда та выпрыгнула из экипажа и кинулась к Марку.

Но вот противники стали расходиться, и она наконец очнулась. Все чувства внезапно обострились до боли. Хотя глаза ее были прикованы к дуэлянтам, она расслышала, как возница говорил Сьюзен, что ей надо обождать здесь, что ни в коем случае их сейчас нельзя отвлекать. Озноб страха пробежал по телу Тори, она отчаянно задрожала, но не могла оторвать глаз от жуткой сцены, когда Джекоб и его противник неожиданно повернулись и прицелились друг в друга.

На какое-то мгновенье внимание Джекоба отвлеклось: он услышал звук подъехавшего второго экипажа и испуганный вскрик Сьюзен. Если Сьюзен здесь, то должна быть и Тори. «Проклятье», – ругнулся он про себя, зная, как это ее потрясет. Меньше всего ему хотелось, чтобы она оказалась свидетельницей еще одной перестрелки! Один лишь шок от этого зрелища мог вызвать у нее потерю ребенка, даже если его не ранят.

Многолетний опыт владения собой пришел ему на помощь, и Джейк решительно заставил свое внимание переключиться снова на поединок. Нечеловеческим усилием он сосредоточился только на голосе врача, отсчитывающего шаги: «Четыре, пять, шесть...»

На счете «пятнадцать» Джейк вихрем обернулся, его кольт уже нацелился на Ревено, а палец спускал курок. В мгновенье ока он увидел, как резко дернулся Ревено, и услышал его вскрик, когда пуля разорвала ему правое плечо. Предплечье его неловко дернулось, и выстрел пошел в сторону. С изумлением, недоверием и восхищением смотрел Джейк, как Ревено, не обращая внимания на боль, сделал усилие, чтобы поднять пистолет для второго выстрела. Но, прежде чем Ревено смог снова прицелиться, Джейк выстрелил второй раз, выбив пистолет у Ревено из руки. Оружие француза вылетело из пальцев, он взвыл от боли и, схватившись другой рукой за запястье, упал на колени в траву.

Джейку не надо было ничего выяснять, он и так прекрасно знал, какое увечье нанес. Ему не нужен был приговор врача, и без того было ясно, что больше никогда не сможет Ревено воспользоваться своей правой рукой... ни для чего. Разве что научится стрелять левой, хотя сомнительно, что когда-нибудь сумеет приобрести сноровку, достаточную, чтобы стреляться с кем-либо, его дуэльные дни кончились. Никогда больше этот нахальный креол не будет угрозой кому бы то ни было под раскидистыми ветвями печально знаменитых дубов, бывших свидетелями стольких кровопролитий.

После того как долг перед другом был исполнен, первой заботой Джекоба стала Тори. Когда он повернулся в сторону экипажа, его жена уже спрыгивала с подножки. Даже на таком расстоянии Джейк видел, как она потрясена, какая она бледная и дрожащая. Он двинулся к ней, увидел, как она споткнулась, но сумела удержаться на ногах. Затем она с развевающимися юбками помчалась к нему. Он встретил ее на полдороге, схватил в объятия, крепко прижал ее трепещущее тело к своему, под защиту своих больших рук. На какое-то мгновенье она положила голову ему на грудь, услышала бешеный стук его сердца и подняла к нему лицо. Их губы встретились в страстном трепетном поцелуе, в котором слились страх, облегчение и безграничная любовь.

Наконец, потрясенная и задыхающаяся, она слегка отстранилась от него, чтобы заглянуть в любимое лицо. Светлые слезы блестели у нее на глазах, лицо пылало от пережитого страха. Волнение перехватило ей горло, и он смогла лишь прошептать:

– Джекоб, клянусь, если такое будет часто повторяться, я буду больше времени проводить за молитвой, чем если бы осталась в монастыре! Я думала, у меня сердце разорвется от ужаса!

Ее слова поразили его. Где были суровые упреки, гнев, ругань, которых он ждал? Он всматривался в ее лицо и видел слезы, но это были слезы радости, слезы облегчения. Могло ли случиться, что она смирилась с опасностями его судьбы? Неужели она начала хоть немного понимать и принимать эту сторону его жизни и характера? Неужели любовь ее оказалась так велика, что смогла устоять даже перед этим ужасом, неужели она сумеет любить его, несмотря на его недостатки и ошибки, несмотря на то, что презирает всяческое насилие? Неужели Бог так добр к нему, что послал ему подругу жизни с такой всепрощающей душой?

Сердце подскочило у него в груди. Нет на свете другого такого счастливого и везучего человека, как он! Вера Тори в ее молитвы и в Бога внесли смирение в его душу. Слезы жгли глаза, и он крепче прижал ее к себе. Небольшая, почти незаметная выпуклость ее живота, прижимавшегося к его телу, напомнила ему о ребенке, которого она носила, их ребенке, чья жизнь, возможно, поставлена под угрозу пережитым ею страхом.

– С тобой все в порядке? – мягко спросил он, вглядываясь в нее.

Она вымученно улыбнулась ему, и губы ее задрожали от этого усилия.

– Если перестану наконец дрожать, то будет совсем хорошо. Но, как бы там ни было, прошу тебя, не попадай больше в такие ужасные ситуации. – Как ребенок? – ласково осведомился он, и рука его, скользнув между ними, легко легла ей на живот.

Глава 23

Мари стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, теребя портьеру, и застывшим взглядом смотрела на залитый полуденным солнцем сад.

Солнце разбрызгивало свой сияющий дождь над буйно разросшимися кустами роз, над лилиями и ирисами, и в этих дрожащих всполохах красного, фиолетового и оранжевого двор, казалось, был охвачен огнем. Сад д'Авенантов совсем не походил на те упорядоченные, подстриженные сады и парки, которые она ожидала увидеть у англичан.

Да и сам дом с его обитателями был под стать этому непринужденному и полному жизни саду. Веселая непринужденность чувствовалась во всем – даже в ослепительной желтизне платья, которое сегодня утром принесли в ее комнату. В плаче младенца, время от времени разносившемуся по дому. Даже в погоде. День выдался на редкость солнечным и теплым.

Хотя настроению ее больше соответствовало бы ненастье: стучащий в окно дождь и сотрясающие небеса раскаты грома.

Но природа, будто насмехаясь над ней, подарила чудный, по-настоящему летний полдень.

Внизу ходил караульный; она видела верхушку его треуголки, мерно, с неусыпной бдительностью движущуюся то вправо, то влево.

Других караульных она пока не заметила. Не было их и у дверей ее комнаты. Двери оставались незапертыми. Ее настойчиво заверяли, что она может свободно перемещаться по дому.

Однако она предпочла остаться в спальне. Провела здесь все утро, потребовав, чтобы ее оставили одну.

Странно, но лорд Саксон уважил это требование, чего она решительно не ожидала от него. Она все время ждала, что вот-вот раскроется дверь, и ее либо подвергнут прямому допросу, либо хитростью и лживыми заверениями попытаются выпытать секретную формулу.

Но вместо этого ей предложили ванну, чистое белье и платье, пищу, прекрасную гостевую комнату, некоторую, хотя и ограниченную свободу, а также пригласили разделить с ними полуденную трапезу. От последнего она отказалась. И тогда одна из поварих, которую звали Падмини, молодая, болтливая и шумливая индианка в разноцветном, несколько попугайском шелковом наряде, который напомнил Мари картинки гарема, вошла к ней в спальню с подносом.

Итак, пока они обращаются с ней как с гостьей. Как и обещал лорд Саксон. Ведут себя так, словно ничего не хотят от нее. Словно действительно оберегают ее.

Но она ни за что не поверит, что лорд Саксон был правдив в своих обещаниях.

Как, впрочем, и во всем остальном.

Он просто пытается усыпить ее бдительность. Но она не позволит одурачить себя.

Она уже поддалась однажды обаянию одного из д'Авенантов. Больше этого не случится.

Закрыв глаза, она уперлась сжатыми кулаками в оконное стекло, будто желая таким образом подавить воспоминания о Максе.

Все утро она отчаянно пыталась взять себя в руки, памятуя о том, как не сумела совпадать с собой, находясь в кабинете лорда Саксона. Ни разу в жизни не испытывала она такой бесконтрольной, неистовой ярости. Видно, за последний месяц, проведенный с Максом, в ней развилась склонность к импульсивным, безотчетным реакциям, и это сильно тревожило ее.

Словно то была не она, а кто-то другой.

Но она желает чувствовать себя самой собой.

День медленно перекатывался в вечер, и Мари все больше ощущала тщетность своих усилий. Быть может, причина крылась в том, что она после бессонной ночи была на грани нервного истощения?

Или в том, что она более не ведала себя?

Она стала другой.

Он заставил ее стать такой.

Отпустив портьеру, она отвернулась от окна и в отчаянии оглядела комнату, жаждая найти хоть что-то, что отвлекло бы ее от этих мыслей.

Но она уже исследовала каждый дюйм обширного помещения, вышагивая от огромного камина к роскошной кровати под парчовым балдахином, оттуда к туалетному столику, затем к стоявшему у окна дивану.

Она остановила взгляд на древних часах, что стояли в углу. Служанка Юджин сказала, что это фамильная реликвия. Когда-то они принадлежали деду д'Авенантов.

Сейчас, глядя на них, Мари чувствовала, как последние остатки воли и самообладания покидают ее. Боль и гнев стиснули ей горло.

У него есть семья.

Есть фамильные реликвии.

Его жизнь, его мир остались неизменными.

Она поспешно отвернулась, задыхаясь от обиды. Сердце болезненно пульсировало. Бежать. Бежать отсюда.

Но куда? Где ей укрыться от мучительных воспоминаний?

Воспоминания о Максе, нежеланные и гонимые, снова захлестывали ее, и каждое острой болью пронзало ее сердце.

Бессовестный лгун! Как правдоподобно исполнил он свою роль! Просчитал все до мельчайших деталей, чтобы очаровать ее. Эта притворная страсть к чтению, к науке. Этот пикник в лунной ночи. Многозначительные подарки. Эта мнимая болезнь. Нежные улыбки. Беззаботный смех.

Даже очки – и те, скорее всего, были удачно разыгранным трюком.

Он будто знал, какие достоинства в мужчине могли бы вызвать у нее восхищение, и принял соответстующее обличье.

А она не ведала, кто он – то ли дьявол, то ли ангел.

Но теперь она знает. Он сущий дьявол. Волк, прикинувшийся овечкой.

Она схватила подушку с кровати и, не отдавая себе отчета в том, что делает, с силой швырнула ее в стену. Подушка, издав лишь глухое «пуфф», хлопнулась на пол.

Лорд Максимилиан д'Авенант. Бездушный, зачерствевший аристократ. Он хорошо знает свое дело. Как часто, интересно, поручали ему подобную работу? Сколько миссий на его счету?

Сколько невинных женских душ погубил он в угоду своему честолюбию?

Вся дрожа от злости, она обернулась к зеркалу и, подбоченясь, застыла перед своим отражением.

Особенная, красивая. Такими словами он определил ее.

Она судорожно вдохнула. И еще раз. Черт возьми, пусть даже она была и беспамятстве, но как могла она поверить в это? Разве можно было поверить, что столь красивый и обаятельный мужчина полюбит ее?

Она закрыла лицо ладонями и глухо зарыдала. Дура! Какал же она дура! Глупая, наивная провинциалка. Ее постигла та самая участь, о которой она всегда думала с содроганием: она повторила ошибку матери.

Поверила нежным улыбкам и обещаниям вечной любви, за которыми мерзавец скрывал свой коварный замысел. И не просто поверила, а отдалась ему. Отдалась добровольно.

Отдала свое сердце, тело, душу.

Человеку, который не любил ее.

Как он, должно быть, смеялся над ее доверчивостью!

Пошатываясь, она отступила в сторону, стараясь подавить рыдания, унять боль.

Но шаткая стена, которую воздвигла она вокруг своих чувств, рухнула, рассыпалась на кусочки, и она уже была не в силах собрать эти осколки воедино. Боль пуще прежней пронзила ее сердце.

Ноги подкашивались, дрожали плечи, руки.

Все эти годы она жила в страхе, что жертвой негодяя станет ее сестра. Романтическая, порывистая Вероника.

Вероника.

Не в силах дольше владеть собой, застигнутая обжигающей болью, она повалилась на пол и заплакала в голос. Тихо, протяжно, как плачет брошенный зверь, изливая свою неизбывную тоску.

Вероника.

Ей едва минуло восемнадцать. Полная радости бытия.

Полная надежд.

И все ушло в одночасье. Жизнь ее была подобна яркой вспышке.

Рыдания сотрясали тело Мари, скорбь затопила ей душу. Ушло. Все ушло. Никогда больше она не услышит смеха сестры, ее язвительных подтруниваний.

Клянусь всеми святыми, но ты, Мари Николь ле Бон, по-моему, вообще перестала выходить из этой комнаты.

Ее девических мечтаний.

У нас будут наряды, драгоценности, мы будем устраивать балы. У нас будет такое приданое, что твоей и моей руки будут просить все знатные мужчины севера Франции...

Ее веселых признаний.

Влю-бле-ш, влю-бле-на, влю-бле-на в ви-кон-та ла-Мар-те-на...

Как умела она мечтать.

Но мечтам ее не суждено было сбыться.

И в этом виновата она, Мари.

Мари зарылась лицом в пышные юбки платья.

Это ее изобретение погубило Веронику. Это она навлекло беду на их дом.

И вновь перед глазами у нее возникла сестра, лежащая под колесами экипажа, – ее искалеченное тело, забрызганные кровью волосы...

Слезы жгли лицо Мари, бурные, горячие слезы, и она уже не могла ни видеть, ни слышать.

Прости меня, Вероника. Прости!

Она сжалась в комок, чувствуя, как силы покидают ее.

Вероника мертва. Уже месяц как мертва. Макс знал и утаил от нее. Лгал.

Сжавшись в комок, она повалилась на роскошный ковер и зарыдала, изливая свою тоску и отчаяние, бесконечно одинокая в этом жестоком, беспощадном мире.

Темно.

Это первое, о чем подумала Мари, медленно приоткрывая веки. Комната была погружена в мрак. Лунный свет не проникал сквозь тяжелые портьеры. Лампы остались незажженными. Дрожь охватила ее при воспоминании о лечебнице. Она снова закрыла глаза. Измученная, опустошенная. Понимала, что нужно подняться, лечь в постель. Попытаться заснуть. Но не было сил двигаться.

Какая разница, где лежать?

Она осталась на полу, моля Бога о благословенном забвенье.

И тут раздался стук в дверь.

Она не понимала, кому понадобилось стучаться к ней в этот час. Она не ответила, даже не открыла глаз. Какая разница?

Стук повторился.

Оставьте меня. Оставьте меня в покое.

– Мадемуазель ле Бон?

Женский голос походил на голос Падмини.

Мари приподняла голову, желая крикнуть поварихе, чтобы та убиралась, но от рыданий саднило горло, и только беззвучный шепот слетел с ее губ.

Она села, убирая спутанные волосы с лица, чувствуя покалывание в левой руке – она лежала на ней, и рука почти онемела.

– Мадемуазель ле Бон, – снова послышался тихий голос. – Вы спите?

Мари с трудом поднялась на колени, потом встала, дрожа и негодуя на то, что ее заставили-таки вернуться к действительности. Заставили сознавать, чувствовать.

Она прошла к двери, приоткрыла ее.

– Падмини, я же...

Но это была не Падмини. Мари сощурилась от яркого света, хлынувшего из коридора.

За дверью стояла красивая черноволосая женщина с портрета, который Мари видела внизу. Принцесса. Одетая в голубой пеньюар, превосходно гармонировавший с ее сапфировыми глазами, – и с ребенком на руках. Белокурая головка младенца покоилась на ее правом плече.

Мари попыталась сказать что-нибудь, но саднящее горло подвело ее. Она не смогла вымолвить ни слова.

Принцесса робко улыбнулась.

– Я Ашиана, жена лорда Саксона, – заговорила она с тем же легким, певучим акцентом, какой Мари слышала у Падмини. – Я знаю, вы просили не беспокоить вас, но я кормила ребенка, и мне почудилось, что вы не спите.

Ее глаза лучились теплом, почти что симпатией.

Мари не знала, искренни ли они, эти глаза.

Но сейчас у нее не было сил задаваться вопросом, насколько можно доверять участливой заботе, которую проявляют к ней члены этого семейства. Вторжение этой женщины не вызвало в ней ни настороженности, ни злости; она даже не забеспокоилась, что та слышала ее рыдания.

Злость и негодование ушли вместе со слезами, не оставив в ней ничего.

Лишь тупую, унылую пустоту, которую она уже однажды познала.

– Я... я не... – хрипло заговорила Мари. – Не думаю, что...

– Я могу уйти, если я некстати. Но, знаете, иногда... бывает нужно выговориться, – мягко предложила принцесса. – И потом, есть некоторые факты, о которых мой муж вряд ли сказал вам. А мне кажется, вы имеете право знать их.

Факты ли, отрешенно подумала Мари. Может, очередная ложь?

Хоть и измучена была она, хоть и овладело ею безразличие, а быть может, именно благодаря ему – кто знает, – но разум ученого взял верх. Он подсказал ей, что нельзя делать выводы, не изучив всю совокупность данных.

Сейчас, проснувшись окончательно, она понимала, что вряд ли сможет заснуть. У нее был выбор – либо послушать, что скажет ей принцесса, либо остаться наедине с мучительными мыслями и вышедшими из-под контроля чувствами.

Она выбрала первое и распахнула дверь.

– Прошу вас, входите, леди Ашиана.

Принцесса, благодарно улыбнувшись, ступила с младенцем на руках в темную комнату.

– Вообще-то, не принято называть меня леди Ашиана...

– Извините, принцесса Ашиана.

Мари зажгла лампу на каминной полке и только после этого затворила дверь.

Ее гостья рассмеялась. Смех ее был милым и певучим:

– О-о нет. Так меня тоже не называют. Если официально, то ко мне обращаются как к леди Саксон. Знаете, у английской аристократии существует масса всевозможных условностей и правил на этот счет. Это, конечно, досаждает мне, но что поделаешь. Удивительно, но к женщине они обращаются по имени ее мужа, будто она является... прида... придачей...

– Придатком?

– Да, придатком мужа. Я еще не совсем правильно изъясняюсь по-английски. Он так отличается от хинди.

Она помогла Мари зажечь лампу на столике у кровати, держа стеклянный колпак, пока Мари зажигала фитиль.

– Но что касается моего титула, мадемуазель, то я вправе отменить любое правило, если оно кажется мне глупым. И должна заметить, таких правил предостаточно. Так что, прошу вас, называйте меня просто Ашианой.

Мари колебалась, стоит ли завязывать приятельские отношения с этой женщиной, ведь она как-никак член семьи д'Авенантов. Но она уже впустила принцессу в свою комнату и поэтому сочла, что упрямиться ни к чему.

– Хорошо, – сказала она, устало опускаясь в кресло. – Меня зовут Мари.

– Очень приятно, Мари. А это моя дочь Шахира. – Ашиана нежнейшим поцелуем коснулась золотистой головки младенца. – Измучив свою мамочку, она наконец-то решила поспать.

Глядя на ангельское личико ребенка, на его пухлый кулачок, сжимавший шелковистые волосы матери, Мари невольно улыбнулась. Возраст этого ангельского создания оставался для Мари загадкой, поскольку она имела весьма смутные представления о детях – как больших, так и маленьких.

Ашиана, несмотря на усталый вид, выглядела довольной, счастливой матерью. Мари находила странным, что знатная дама сама кормит ребенка, тем более ночью. Большая часть аристократок – как по эту, так и по другую сторону пролива – нанимает для этого кормилиц.

Но она уже поняла, что эта семья живет по своим собственным правилам.

Ашиана прошла к дивану у окна и мягко опустилась на него. Ребенок безмятежно посапывал у нее на плече.

– Надеюсь, вам понравилась комната? Лично я очень люблю эту спальню. Здесь я жила, когда в первый раз приехала в Лондон.

– Да... комната прекрасная. Благодарю вас.

Мари вдруг подумала о том, что Ашиана, должно быть, лучше вписывалась в роскошное убранство этих покоев, нежели она, Мари. Даже после долгого беспокойного дня, полного материнских хлопот, принцесса выглядела великолепно, и Мари рядом с ней все больше чувствовала себя заурядной простухой.

Строгие черты лица Ашианы были исполнены экзотической красоты, миндалевидные глаза поражали голубизной, а фигура совершенством. Кожа ее была безупречно белой, и eсли бы не акцент, звучавший в ее речи, то Мари скорее приняла бы ее за англичанку, нежели распознала бы в ней индианку.

Мари опустила глаза, с болью осознав, что именно такая женщина могла бы покорить сердце такого мужчины, как Макс д'Авенант.

Ашиана нежно поглаживала спинку младенца.

– А как вам понравилось платье? Я сомневалась, придется ли оно вам впору, но вижу, что сидит оно неплохо. Разве что немного длинновато. Но зато цвет вам к лицу.

Мари, удивленно взглянув на Ашиану, оправила юбку. Она даже не предполагала, что это желтое платье, предоставленное ей, принадлежит жене лорда Саксона.

– М-м... да... благодарю вас. Вы очень великодушны... Но ребенок помешал ей договорить. Малышка, засопев, вдруг громко срыгнула. Ашиана засмеялась.

– О Боже! Манеры Шахиры не назовешь утонченными. Видно, это у нее от мамы.

Она коснулась губами щеки дочери и пробормотала что-то ласковое на своем языке.

– Надеюсь, вы извините нас, Мари. Но вы, кажется, не договорили...

Мари не смогла сдержать улыбки.

– Да... я хотела сказать, что вы... проявили великодушие, одолжив мне свое платье.

И неожиданное великодушие, подумала она. Лорд Саксон дал ей это платье вряд ли из желания продемонстрировать свое расположение – ведь он не сказал, кому оно принадлежит.

Да и младенца вряд ли уместно было заподозрить в том, что он, состоя в тайном сговоре с д'Авенантами, стремится растрогать ее и выудить из нее ее секрет.

– Кой бат нахин, – ответила Ашиана и улыбнулась. – На моем языке это то же самое, что «не стоит благодарности». Там, откуда я родом, принято, чтобы хозяйка дома ублажала своих гостей. А поскольку Пейдж – это мать Саксона, герцогиня Сильвертонская – сейчас в отъезде, то я обязана сделать все, чтобы вам было у нас хорошо. И мне приятно это делать. Пейдж уехала навестить подругу, та тяжело больна, но должна вернуться в конце недели, чтобы застать, как выражается Джулиан, «момент его прозрения».

– А кто это – Джулиан?

– Брат Саксона. – Ашиана скинула домашние туфли и с ногами забралась на диван. – В семье всего четверо мужчин. Четыре брата. Их отец умер двенадцать лет тому назад, и старший его сын, Дальтон, унаследовал титул герцога Сильвертонского. Но он, видно, совсем отдалился от семьи, живет за границей, и мы не получаем от него никаких вестей. Мне кажется, он мало думает о своих обязанностях по отношению к родным – к братьям и даже к матери. Мне это непонятно. – Она огорченно покачала головой. – Но остальные три брата всегда были близки между собой. Они никогда не говорят об этом, но я знаю, они очень любят друг друга. Саксон на пять лет моложе герцога, Джулиан на год младше Саксона, а самый младший... – Она внимательно посмотрела на Мари. – Младший из братьев – Макс. Он на четыре года моложе Джулиана.

Мари молчала, глядя на свои босые ноги. Она вспомнила, как Макс рассказывал ей о своем детстве.

Он говорил, что у него есть три старших брата. Говорил, что любил гулять, ходить с ними на рыбалку. Ссылался на болезнь, помешавшую ему пойти по стопам братьев.

Одна мысль вдруг кольнула ее. Мысль досадная и назойливая. Мари пыталась прогнать ее, но мысль не отпускала ее.

Она думала о том, что в чем-то он все-таки был искренним с ней.

Но почему, почему был он правдив в одном и так лгал ей во всем остальном? Мог бы и здесь сочинить какую-нибудь небылицу.

– Мари, я уже сказала, что есть некоторые обстоятельства, о которых, как мне кажется, вы не знаете. Речь идет о Максе. А также о вашем изобретении и о том, как им воспользовались.

Мари подняла глаза:

– Я знаю, как им воспользовались. Если он говорил правду, то французские военные использовали его как оружие. С помощью моего соединения они взорвали...

Мари замолчала, вся похолодев. Она вдруг поняла, что хотела сообщить ей Ашиана.

– ...английский корабль, – шепотом закончила она. Сердце ее тревожно заколотилось. Она вспомнила, что рассказывал Макс о том взрыве: больше сотни убитых, горстка уцелевших, получивших страшные ожоги... Ослепший капитан.

– Да, корабль его брата, – подтвердила Ашиана. В ее голосе слышалось страдание. – Французы уничтожили шхуну Джулиана.

Мари стиснула подлокотники кресла. Корабль его брата. Все то время, что Макс был с ней, он думал о брате.

Когда он рассказал ей о несчастье, она содрогнулась при мысли, что он мог создать столь ужасное оружие. А ведь это было ее изобретение, вызвавшее ту немыслимую трагедию.

Она чуть не убила его брата.

Как же он должен ненавидеть ее!

Холодная дрожь проняла ее. Лишь в эту секунду она поняла, почему он лгал ей, зачем обольстил ее. Она думала, что за его нежными признаниями и сладкими поцелуями стоят любовь и страсть, в то время как ненависть двигала им.

Ненависть и жажда мщения.

Нет, не игрушкой была она в его руках. Он знал, что делает: своими страданиями, а может и самой жизнью, должна была она расплатиться за страдания его брата.

Мари едва не задыхалась. Невыразимая мука стиснула ее сердце. А ведь она полагала, что исчерпала всякие чувства.

– Мари, – мягко окликнула Ашиана. – Если вы не верите мне...

– Нет, – выговорила Мари. – Я верю. Верю.

– Значит, вы понимаете, почему Макс согласился отправиться во Францию? – Ашиана смотрела на нее с надеждой. – Он желал предотвратить другую трагедию. Он понимал, что это страшное оружие...

– Он хотел отомстить тому, кто создал его. Бог мой! А ведь он гораздо лучший актер, чем я думала, – выговорила Мари с отчаянием. – Как он мог делать вид, что любит, когда так ненавидел меня?

– Мари, нет! Это не так!

Мари качала головой, почти не слыша Ашиану.

– А я-то считала его просто бессовестным соблазнителем, обычным шпионом.

, – Соблазнителем? – озадаченно переспросила Ашиана. – Что вы говорите, Мари! И почему шпион? Макс не шпион. Он вовсе не...

Она замолчала, перекладывая на руках дочку, а потом продолжила.

– Послушайте, Мари. Я не могу сказать, что было у него на сердце, когда он впервые встретил вас, но я знаю, что он чувствует сейчас. Он любит вас.

– Неправда! – выпалила Мари. – Ну почему вы все время лжете мне? Он не мог...

Он не мог полюбить меня. Мужчины не влюбляются в таких, как я, едва не закричала она. Я некрасивая. Во мне нет ни обаяния, ни элегантности. Я не умею быть легкой, не умею быть остроумной. От меня не пахнет духами, а только серой да минеральными кислотами. Во мне нет ничего того, что может вскружить голову мужчине. Я не похожа на вас.

Не похожа на Веронику.

– Он не любит меня, – сказала она со слезами на глазах. Ашиана огорченно вздохнула, но глаза ее по-прежнему излучали симпатию.

– Наверное, на вашем месте я сказала бы то же самое. Хотя... – Она улыбнулась. – Не так давно я была в подобном положении и говорила те же слова, какие говорите сейчас вы. Да... От этих д' Авенантов порой не знаешь, чего ожидать. Временами даже возникает желание взять в руки дубинку и как следует отколотить их.

Мари усмехнулась, утирая слезы:

– Звучит заманчиво.

– О-о, я уже сожалею, что подбросила вам эту идею.

– Что толку в идеях? Лучше спрячьте дубинку, если она у вас есть.

Ашиана расхохоталась, а затем, посерьезнев, сказала:

– Вы, наверное, опять не поверите мне, Мари, но я, кажется, понимаю, почему Макс полюбил вас. Вы с ним очень похожи.

Мари напряглась.

– Не вижу ни малейшего сходства между мною и лордом Максимилианом д'Авенантом.

– Зато я вижу. Он человек... – Ашиана задумалась на секунду. – Не знаю, как это лучше сказать... У него нежная душа.

Комок подкатил к горлу Мари; она проглотила его и отвела глаза.

– Я этого не почувствовала. Его отношение ко мне вряд ли можно назвать нежным.

– Он все объяснит вам, – твердо сказала Ашиана. – Думаю, у него это получится лучше, чем получается у меня. Он хотел видеть вас.

Мари с удивлением посмотрела на принцессу:

– Лорд Саксон сказал, что он без сознания.

– Вечером он очнулся, совсем ненадолго. Он был очень слаб, но первое слово, произнесенное им, было «Мари». Он думает о вас...

– Ашиана, пожалуйста, не надо. Я не верю в это и не поверю никогда. Мне не о чем разговоривать с ним. Я не хочу его видеть. Не хочу.

– Но вы должны хотя бы выслушать его. – Ашиана, по-видимому, была так же упряма, как ее муж. – Он знал, что вы не захотите видеть его, поэтому упомянул о каком-то письме, спрашивал, прочли ли вы его.

Мари смотрела на нее не мигая, только сейчас вспомнив про письмо, которое Макс вручил ей перед своим отъездом.

– Я... нет... У меня его нет. Я оставила его...

Она замолчала, сообразив вдруг, что не может сказать принцессе о загородном доме, предназначенном ей в подарок. Она, конечно, зла на Макса, но незачем портить рождественский сюрприз лорда Саксона.

– Ну... там... где мы жили. Ашиана тряхнула головой.

– Да ладно, Мари, я все знаю. Саксон сегодня пытался изложить мне все события, не упоминая о коттедже, но у него не сходились концы с концами. Тем более в отношении Никобара. Сейчас нам не до рождественских сюрпризов, у нас есть дела поважнее. – Она улыбнулась. – Но все равно, спасибо, что подумали обо мне. Ведь на вас столько всего навалилось.

Мари пожала плечами, глядя в пол, не отвечая Ашиане. Она думала.

Думала о том, что эта семья оказалась совсем другой, не такой, какая рисовалась ей. Эти люди не были ни жестокими, ни коварными. Они готовят друг другу рождественские подарки, они встают по ночам к своему ребенку...

Они пытаются утешить постороннего человека, что плачет один в своей спальне.

'Нет, д'Авенанты решительно не укладывались в ее схему.

А один из основополагающих научных принципов гласил, что если теория не подтверждается фактами, то ее следует пересмотреть.

Или отвергнуть.

Но если д'Авенанты в самом деле так добры, так сердечны, то почему же Макс оказался таким подлецом?

Или он тот самый урод, который, как утверждают, найдется в любой, даже в самой добропорядочной семье?

Она подняла глаза, пытаясь вспомнить, о чем они говорили.

– Да... хорошо... Ах, письмо... Оно должно быть там, в доме. Я как-то не подумала захватить его. Тогда я думала только...

Она опять не договорила.

Думала о Максе. Она чуть было не произнесла это вслух. Но ей не было нужды договаривать. По лицу Ашианы было видно, что она и так все поняла.

– Письмо ничего не изменит, – твердо сказала Мари. – Что бы он ни написал, я все равно не поверю в искренность его чувств. Даже если все сказанное вами правда и у него были причины на то, чтобы похитить меня, он не должен был... он не смел...

Она покраснела и отвела глаза.

После долгого молчания Ашиана заговорила, мягко и осторожно.

– Он хочет видеть вас, Мари. Я думаю, вы должны выслушать его. Должны ради одной простой истины. Я тоже долго шла к ней и много страдала. – Она погладила головку дочери. – Но я поняла, что злость и ненависть бесплодны. Эти чувства ранят человека, который питает их, они коверкают душу. Если искать объект для своей ненависти, то всегда найдешь его. Ведь жизнь несовершенна, люди совершают ошибки...

Ее голос, набрав силу и уверенность, звучал воистину по-королевски.

– Лишь научившись прощать, искать в жизни хорошее, научившись любить, человек может обрести свое счастье.

Мари закрыла глаза. Счастье. Это слово обожгло ее. Разве будет она когда-нибудь счастлива? Она не заслуживает счастья.

И Вероника никогда больше не узнает его.

Она открыла глаза, собираясь сказать решительное «нет» но воспоминание о Веронике принесло с собой один вопрос, который она хотела бы задать Максу.

Только он мог ответить на него.

– Хорошо, – тихо сказала она, уже обмирая от предстоящей встречи. – Я зайду к нему утром.

Глава 24

Из всех мучительнейших дней, прожитых им в этой комнате, этот должен был стать самым страшным. И не из-за боли, которая пронзала его грудь всякий раз, когда он пытался пошевелиться.

Он умел справиться с болью. Уж в чем в чем, а в этом он накопил колоссальный опыт. За десять лет болезни, большая часть которой прошла здесь, на широкой кровати, в разглядывании хорошо знакомых стен, внизу обшитых панелями красного дерева, а наверху оклеенных зелеными обоями, он научился фокусировать внимание на чем угодно, но только не на собственных ощущениях. Этот старый навык пригодился ему сейчас; с его помощью он загнал боль в крошечный и тщательно контролируемый закуток сознания, не позволяя ей выплеснуться оттуда.

Но эта техника оказывалась непригодной, когда он пытался справиться с другой болью, той, что терзала его душу, – словно часть ее была вырвана и потеряна навсегда.

Мари. Это имя звучало у него в голове, даже когда он был без сознания. Мари, Мари, Мари... Будто его душа звала утерянную свою половинку.

Когда он пришел в себя, ему рассказали, что Мари спасла ему жизнь. Она не послушалась, не оставила его, а рискуя своей жизнью, привезла его домой. Он лелеял надежду, что это что-то да значит: возможно, она еще питает какие-то чувства к нему, если невзирая на страшную правду позаботилась о нем.

Однако сегодня утром Саксон, рассказав ему о своей беседе с Мари, развеял эту слабую надежду. И хотя Ашиана потом всячески пыталась обнадежить его, описывая свою ночную встречу с Мари, новости, принесенные ему супругами, в конечном итоге не слишком разнились.

Мари Николь ле Бон, блестящая, умнейшая женщина Франции и единственная в его жизни, ненавидит его.

А он ничего не может сделать. Он опять лежит в этой комнате, опять борется с болью, чувствуя себя слабым, зависимым существом. И это было невыносимо. Ощущение своей беспомощности сейчас выводило его из себя больше, чем когда-либо.

У него не хватало сил даже на то, чтобы приподнять голову. Час назад он попытался сесть – вопреки категорическим запретам врачей и братьев, – но это привело только к тому, что он снова потерял сознание.

Часы на каминной полке пробили половину одиннадцатого.

Черт, да где она, в самом деле? Ему же говорили, что она придет к нему в десять. Он сходил с ума, вынужденный ждать, вынужденный продумывать это свидание, словно они были чужими друг другу. Будь его воля, будь он в силах это сделать, он послал бы к чертям все условности, ворвался бы в ее комнату, заключил бы ее в свои объятия и сказал бы ей...

Сказал бы...

Боже милостивый, что может он сказать ей? Какими словами может объяснить все? Он прекрасно понимает, как выглядят его поступки.

Он похитил ее, твердо намереваясь передать в руки ее врагов. Наплел ей кучу небылиц. Солгал, когда она спрашивала о сестре. Прикинулся ее мужем. Говорил, что любит ее, еще не успев полюбить. Увлек ее в постель.

Лишил ее невинности.

А сейчас хочет, чтобы она поверила в искренность его чувств.

Да разве сможет она простить то, чему прощения нет?

Он лежал не шевелясь, экономя силы, и ждал. Искал слова.

Молил Бога, предлагая ему сделку.

В дверь постучали. Стук был таким тихим, что он едва уловил его.

Стиснув зубы, он обратил взгляд к двери, готовый встретить взгляд любимых карих глаз, в которых, он знал, увидит только отвращение.

– Войдите.

Он произнес это на французском.

Она вошла. Не глядя на него.

Он перестал дышать. Первым его чувством было облегчение – она здесь, Флеминг ничего не сделал с ней, – а затем... Затем он почувствовал знакомое головокружение, возникавшее всякий раз от одного только ее присутствия.

Она была невыразимо прекрасна. Блестящие каштановые волосы были просто заплетены в косу, не обремененное украшениями платье из шелка огненно-рыжего цвета, который Ашиана называла «тигровым», подчеркивало плавные линии ее теща. Его сердце забилось учащенно, стоило ему увидеть ее. Мари. Его Мари.

Но он не видел ее глаз.

Притворив за собой дверь, она осталась стоять, прислонившись к ней и держась за ручку, словно могла передумать и уйти, а когда наконец подняла голову, то, даже не взглянув на него, начала оглядывать комнату.

Он почти физически чувствовал, как подсчитывает и анализирует она в уме, по мере того как взгляд ее, медленно скользнув по книжным стеллажам, занимавшим две стены, чуть задержался на письменном столе, угол которого был завален пришедшими за время его отсутствия театральными программками и приглашениями, оттуда перебежал к внушительному глобусу, подаренному ему профессором истории в Оксфорде, и замер на стоявшем на подоконнике бронзовом бюсте Шекспира. Братья, поддразнивая его, говорили, что его комната больше походит на библиотеку, нежели на спальню.

Через мгновение взгляд ее осторожно переместился к кровати, к стопкам книг на толстом ковре – пухлые тома на английском, французском, итальянском, немецком и русском соседствовали с несколькими манускриптами на хинди, уроки которого давала ему Ашиана. И только на одном предмете задержались ее глаза – на стоявшем на полу и служившем подпоркой для книг микроскопе Эйскафа, – прежде чем остановиться на очках, что лежали на столике у кровати.

Одна линза треснула; он повредил ее во время падения и еще не успел попросить кого-нибудь порыскать на заваленном бумагами столе, где должны быть его вторые очки. Его голова была занята другим.

Наконец она подняла глаза и посмотрела на него.

И в него словно выстрелили.

Он вздрогнул. Нет, в них не было ни злости, ни отвращения. Напротив, эти глубокие карие глаза, пленившие его при первой же встрече, глаза, которые когда-то блестели любопытством, искрились смехом, горели негодованием и темнели от страсти, сейчас не выражали ничего.

Они были пусты.

В них не было ни ярости, ни возмущения, ни упрека. Ничего.

Они смотрели сквозь него. Как будто он был невидимкой. Призраком.

Слова раскаяния, приготовленные им, застряли у него горле, показавшись ему вдруг ничтожными и жалкими. В ее глазах нет света. Это он украл его. Разве можно наш этому оправдание?

Господи, ему было бы легче, если бы она ударила его, прокляла его. Он вынес бы любой ее взгляд, но не этот.

Инстинктивно он пытался подняться, желая подойти к ней, но ослабевшее тело не слушалось. Подавив стон, он откинулся на подушки.

– Мари, я хотел...

– Я бы предпочла говорить по-английски, милорд.

В ледяной монотонности и официальности ее тона таилась та же отчужденность, которая была в ее глазах.

Ее губы, нежный изгиб и щедрую полноту которых познали его губы, – этот розовый бутон, так сладко распускавшийся под его поцелуями, – сейчас были сжаты, превратившись в прямую, резко очерченную линию. – Мари, – хрипло проговорил он. – Дорогая... – Не смейте называть меня так. – Закрыв глаза, она сжала ручку двери. – Я вам не жена и не подруга. И никогда не была ни тем, ни другим.

С этим утверждением он мог бы поспорить, но, подумав, решил, что лучше будет не перечить, коли он желает, чтобы она выслушала его. Ее резкие слова вдохновили его: не Бог весть какая, но реакция. Значит, она все-таки что-то чувствует.

Пусть даже это чувство – ненависть.

– Я только хотел спросить, может быть, ты пройдешь и присядешь, чем стоять, прилипнув к двери?

– Не вижу в этом необходимости, милорд.

– Мари, ты что, боишься меня?

И тут в ее глазах что-то мелькнуло, но столь слабое, что он не смог разобрать, что же это было.

– Я не боюсь. Просто не считаю нужным садиться, так как не собираюсь здесь задерживаться. Я и не пришла бы вовсе, если бы не ваш брат. Он не позволяет мне покинуть ваш дом и при этом уверяет, что не собирается передавать меня английским властям...

– Да, верно. Тебя держат здесь потому, что я не могу подвергать опасности твою жизнь, – сказал Макс. – А Саксон поддерживает меня в этом. Мы пытались связаться с человеком, на которого я работал, но у нас ничего не вышло. Возможно, его уже нет в живых. И пока мы не решим, что делать дальше, ты будешь жить здесь. У нас надежная охрана и слуги, на них можно положиться. Это единственное место, где тебе ничто не угрожает.

Он добился от нее еще одной реакции. Не знай он ее так хорошо, он вряд ли заметил бы это тончайшее изменение в выражении ее лица.

Но он разглядел его. Она была оскорблена. И это здорово обрадовало его.

Однако с места она не сдвинулась, продолжая стоять у двери.

– Иначе говоря, – произнесла она с ледяным спокойствием, – вы при первой же возможности передадите меня вашему начальству.

– Нет, я не собираюсь передавать тебя никому. Раньше – да, собирался. Я забрал тебя из лечебницы именно с этим намерением, и даже потом... Черт возьми, Мари? Это длинная история, и мне трудно объясняться с тобой, когда ты стоишь у дверей!

– А не нужно ничего объяснять. Ашиана рассказала мне о том, как был уничтожен корабль вашего брата Джулиана. Я хорошо понимаю, что двигало вами, милорд. И я прошу не называть меня по имени.

– Хорошо, мадемуазель, – с горькой язвительностью ответил он. Намерение держаться спокойно и покладисто стремительно улетучивалось под натиском его темперамента. – Но раз уж вы пришли, и спешить нам с вами все равно некуда, то, может быть, вы найдете пять минут, чтобы выслушать меня? Если бы я хотел упрятать вас в тюрьму, то я сделал бы это в ту же секунду, как только мы оказались в Англии. Да и мои родные уже двадцать раз могли бы препроводить вас в Уайтхолл. Вы же умная женщина, мадемуазель, так что подумайте об этом.

Она молчала, очевидно последовав его совету.

Его сердце стучало так сильно, что он чувствовал легкое головокружение. Стремясь побороть охватившую его слабость, он снова попытался сесть, но ему удалось только подтянуть тело повыше, на подушки. Лишь один шанс, одно преимущество есть у него – и только сейчас он осознал его.

И шанс этот заключался в том, что она похожа на него. Сталкиваясь с проблемой, она взвешивает ее, исследует шаг за шагом, руководствуясь при этом логикой и здравым смыслом. Если предоставить ей достаточное количество фактов, причем фактов неопровержимых...

Тогда она поверит ему. Будет вынуждена поверить.

– Мари, я не шпион. Секретное ведомство обратилось ко мне из-за моих научных познаний и достижений в стрельбе. А также из-за Джулиана. Но я даже не был первым в списке кандидатов. Ничем подобным я прежде не занимался.

Она опять принялась осматривать комнату.

– Чудесно, – сказала она таким тоном, словно все это было ей безразлично.

Но надежда не оставляла его.

– Я пошел на это только из-за Джулиана. Я хотел спасти людей, хотел...

– Вы хотели отомстить.

Острая боль пронзила ему грудь, и спроси его, что вызвало эту боль – то ли его рана, то ли страдание, исказившее вдруг ее холодное лицо, – он навряд смог бы ответить.

Он закрыл глаза и признался:

– Да. Поначалу хотел. Единственное, что я знал о тебе, это то, что ты изобрела соединение и продала его французскому флоту. Я представлял тебя бессердечной, расчетливой торговкой, думающей только о наживе. Я считал тебя своим врагом. Думал, что буду ненавидеть тебя. И я пытался. Я изо всех сил старался вызвать в себе ненависть, но ты...

Его голос дрогнул. Он замолчал, не в силах говорить. Затем открыл глаза и, глядя на нее через комнату, продолжил:

– С самого начала я почувствовал в тебе что-то... нежное, мягкое, доброе. В душу мою закралось сомнение. Постепенно я начал понимать, что ты совсем не такая, какой мне описали тебя. И тогда я начал размышлять. И понял, что создать это оружие тебя вынудил брат...

– Что? Что ты говоришь? – Она изумленно смотрела на него.

– Я говорю, что по своей воле ты не стала бы работать над оружием, которое может унести тысячи людских жизней. Тебя принудил брат. Это он пошел на сделку с военными...

– Арман не принуждал меня! – гневно перебила она, отходя наконец от двери. – И я работала вовсе не над оружием. У меня и в мыслях не было этого. Я ни за что не стала бы работать над оружием. Ни за что. Даже под дулом пистоли. – Она резко остановилась, видимо, сообразив, что подошла к нему слишком близко. Их разделяло всего несколько шагов. – Похоже, милорд, вы не понимаете, что представляет из себя соединение, которое вы так жаждали получить. – Она помолчала, скрестив руки на груди. – Это удобрение.

– Что?

Он смотрел на нее, недоверчиво прищурившись.

– Удобрение! Я работала не над оружием, а над удобрением. Я хотела положить конец неурожаям в моей стране, покончить с голодом, спасти людей от смерти. Тысячи людей. Я не подозревала о разрушительных свойствах соединения до тех пор, пока оно не было испытано на полях. Результаты ужаснули меня. А что касается Армана, то он вовсе не искал встречи с военными. Он отправился в Версаль в надежде поправить финансовое положение нашей семьи. Когда они впервые обратились к нему, он даже не знал, кто они такие. Они, по всей видимости, прослышали о результатах полевых испытаний. Использовав образец удобрения, который он дал им, они потребовали еще. Они преследовали его, ворвались в наш дом. Мы пытались бежать, но...

Она задрожала, прикрыла рукой глаза, чтобы скрыть слезы.

Ей не было нужды продолжать. Остальное он знал. Их экипаж перевернулся. Она тяжело пострадала.

А сестра ее погибла.

Он никогда не испытывал таких мучений, какие испытал сейчас. Ему хотелось подойти к ней» обнять ее, прижать к себе» так чтобы она излила ему всю свою скорбь.

Но у не хватало сил даже на то, чтобы дотянуться до нее.

А она – она не заплакала. Через мгновение она вскинула голову.

Однако дрожь не отпускала ее. Она стояла перед ним холодная, неприступная и дрожала.

– Как видите, милорд, вы ошиблись. Вы не профессионал в этом деле. Впрочем, особого профессионализма здесь не требовалось. Ведь я была наивной дурочкой, и вам легко удалось...

– Мари, мне не было легко! Меня все время терзала совесть. Я старался заглушить ее голос, убеждал себя, что должен исполнить свой долг, выполнить почетную миссию...

– Почетную? – вскричала она. – Вы похитили меня, вы обманывали меня, вы пробрались в мою постель! И это вы называете почетной миссией?

– Да нет же, Мари! Нет! Черт возьми, именно это я и пытаюсь сказать! Я уже не знаю, что такое честь. Ты перевернула все мои представления, ты свела на нет мою логику. Ни одной женщине не удавалось сделать со мной того, что сделала ты. Я твердил себе, что выполню задание, вернусь домой и забуду тебя. Но это дело можно было считать безнадежным с того самого мгновения, когда я впервые держал тебя в своих руках...

– Однако ты не остановился! Ты продолжал свою игру. Продолжал лгать мне. Ты превосходно исполнил отведенную тебе роль! А я, глупая, подыгрывала тебе. Я отдала тебе все. Свою любовь, свое тело. Господи, да я практически уговорила тебя...

Она замолчала, задохнувшись от ужаса. По тому, как -гневно пылало ее лицо, Макс понял, что она имела в виду их первую совместную ночь в ее комнате в парижском особняке.

И другую – когда дождь стучал о крышу сарая.

И последнюю их краткую, страстную любовь в кожаном кресле. Это было всего два дня назад.

– Какой же дурой я была, – прошептала она. Ее глаза наполнились слезами. – Но когда тебе двадцать три года, и ты всю свою жизнь провела в деревне, когда ты не знаешь, что такое поцелуй мужчины... – Рыдание вырвалось у нее из груди. – Когда тебе, заурядной простушке, оказывает внимание такой мужчина... высокий, обаятельный красавец... который называет тебя самой красивой, неповторимой... ты веришь ему. – Ее голос упал до шепота. – Потому что хочешь верить.

Макс закрыл глаза. Почему та пуля не убила его? Лучше умереть, чем видеть, какие страдания он причинил ей.

– Мари, – с болью произнес он. – Все не так. Я не хотел соблазнять тебя. Вспомни, ведь я настаивал, чтобы мы спали раздельно. Я как мог старался не прикасаться к тебе...

– Да, вы позаботились о том, чтобы все выглядело правдоподобно и убедительно.

– Да не думал я ни о каком правдоподобии! Я боролся С собой, со своими чувствами...

– Но вас так влекло ко мне, что вы не устояли? – парировала она с горькой самоиронией. – Неужели вы думаете, что я поверю в это? Память вернулась ко мне, милорд. И я хорошо понимаю, кто я и что я.

Он стиснул зубы, вспомнив их первую ночь близости: она тогда не верила в то, что хороша собой, что желанна, как не верит в это и сейчас. Она не видит в себе той женщины, какую видит в ней он.

Но попытайся он сказать ей об этом, она разгневается, сочтя это ложью.

– Я не хотел, чтобы это произошло между нами, – тихо признался он. – Я пытался избежать этого. Боялся полюбить тебя, но полюбил. Я и сейчас люблю тебя. – Он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь внушить ей веру. – Я всегда буду любить тебя.

Она вздрогнула, словно его слова обожгли ее.

– Ну зачем, какой смысл обманывать меня дальше! – негодующе воскликнула она. Она явно рассердилась, казалось, готова была ударить его. – Сейчас-то какой вам в этом прок?

– Очевидно, никакого. Но это правда. Я люблю тебя.

– Как вы можете любить меня, когда не знаете меня? – Отвернувшись от него, она прошла к окну. – Да я и сама уже не знаю себя. А вас – тем более.

– Ты права, я не знаю тебя, по крайней мере ту, прежнюю Мари. Но зато я знаю сильную и прекрасную женщину, которая, рискуя собой, спасла мне жизнь, которая думает прежде всего о других, а не о себе, которая предпочтет ходить босиком, с неубранными волосами, нежели в шелках и драгоценностях, которая любит шоколад больше шампанского. – Он задыхался от волнения. – И себя я теперь тоже не знаю. Потому что такие слова, как «долг» или «честь», потеряли для меня всякое значение. Это произошло сразу же, с первой нашей встречи. Если бы ты прочла письмо, которое я дал тебе...

– Его нет. Оно потеряно. И я все равно не поверила бы ни единому вашему слову. – Она смотрела в окно, не желая глядеть на него. – Вы уже однажды говорили мне слова любви, но все они были лживы. Вы представили мне немало доказательств вашей любви, и они выглядели весьма убедительно. Портрет, изображавший нас двоих. Гребни, украшенные драгоценными камнями, которые, как вы сказали, были вашим свадебным подарком. Белью розы, как вы говорили, мои любимые. Черно-белая собачка по кличке Домино. Все это оказалось фикцией.

Тут он не мог возразить ей. Он был виновен – виновен по каждому пункту. И оправданий у него не было.

– А затем вы устроили пикник. – Ее голос дрогнул. – Я много думала о том вечере. – Она обернулась, испытующе глядя ему в глаза. – Скажите, ведь вы что-то подмешали в мое вино? Да? Вы думали, что я, опьянев, скажу вам формулу?

Он чувствовал, как рушится последняя его надежда.

– Мари, я страшно виноват перед тобой. Я понимаю, просить прощения бессмысленно, но все равно – прости меня. Я очень сожалею о том, что сделал.

– Вы сожалеете? – Слеза покатилась по ее щеке. – Может и сожалеете, но уж, наверное, не так, как я. – Она, резко отвернувшись от окна, направилась к двери. – Достаточно, милорд. Вы просили, и я выслушала вас. Но я согласилась прийти сюда, потому что хотела задать вам один вопрос.

Она стояла у двери, спиной к нему, взявшись за ручку.

– Скажите, там, в гостинице, – прерывисто начала она, – что произошло с Арманом?

Макс похолодел. Он надеялся, он молил Бога, чтобы она не спросила об этом.

Он ударил ее брата. Возможно, убил его. Единственного оставшегося у нее близкого человека.

Ее вопрос, сухой, как ветер пустыни, погубил чахлые ростки надежды в его душе.

Но он обязан был сказать правду.

Он ответил честно, последовательно выстраивая голые, жесткие факты, даже не пытаясь смягчить их.

– Я использовал дымовые шашки, чтобы мы с тобой могли скрыться. Поднялся переполох. Я отпустил твоего брата и пошел следом за тобой, но он бросился вдогонку и ухватился за мою пистоль. Она выпала у меня из рук и выстрелила. Сквозь дым я видел только, что он повалился на пол... Я не знаю, что с ним.

Какое-то время она стояла безмолвно, прямая и напряженная.

А потом как-то вся сникла и прижалась лбом к двери.

– Он убит, – еле слышно прошептала она. – Ты убил его.

– Это был несчастный случай...

– У тебя всему найдется объяснение, – прорыдала она. – Ты отнял у меня всё.

Он почувствовал жжение в глазах, у него сдавило горло; ее слезы жгли ему сердце, душу. Он знал, что это конец. Он знал, что это неминуемо произойдет, он с ужасом ждал этого.

Конец всему тому, что было между ними, тому, что могло бы быть. Она уйдет, уйдет не обернувшись, не бросив на него прощального взгляда.

Но она сделала нечто совершенно неожиданное.

Повернулась и подошла к нему. Подошла совсем близко. На секунду у него возникла мысль, что она наконец влепит ему пощечину. Он был готов принять ее.

Однако она не ударила его. Конечно, нет. Разве может она ударить кого-то – его милая, нежная Мари.

Остановившись у кровати, она протянула ему раскрытую ладонь.

В ней лежало обручальное кольцо.

– Только раз ты сказал мне правду, – слабо проговорила она. – Там, в сарае, во время дождя. Это женщина испытывает боль.

Затуманившимся взглядом он глядел на маленькое золотое колечко, не в силах взять его.

– Мари, – произнес он, – два дня назад ты говорила, что ничто не может разрушить твоей любви ко мне. Я не верю, чтобы в твоей душе ничего не осталось. Если бы я был тебе безразличен, ты бросила бы меня умирать, – у тебя была такая возможность.

– Я не могу бросить умирающего человека, кем бы он ни был.

– Но ты любишь меня, только не хочешь признаться в этом себе, – в отчаянии возразил он.

– Нет.

Он вскинул голову.

– Посмотри мне в глаза и повтори это.

Она подняла глаза, они были совсем темными сейчас и блестели от слез.

– Я не люблю тебя.

Он не смог ничего сказать. Она выпустила кольцо. Звякнув, оно упало на столик рядом с очками.

Она ушла.

В дальней комнате в конце холла дедовские часы пробили полночь, а Саксон вымерял шагами коридор. Он привык к ночным бдениям на корабле, но эта вахта не походила на морскую.

Он остановился и прислушался к маленькому комочку, который грел ему грудь. Крошка Шахира больше не хныкала; его кожа чувствовала ее дыхание, легкое и ровное. Она уснула.

Устало и удовлетворенно вздохнув, он на цыпочках направился в детскую.

Поцеловав крошечный носик, он осторожно, словно в руках у него была хрупкая бесценная фарфоровая вещица, положил дочь в колыбель. Подоткнул одеяльце и замер, с улыбкой глядя на нее. Приглушенный свет лампы золотил ее соломенные кудряшки, крошечные ручки, ресницы – такие же черные и длинные, как у ее матери.

Он нежно провел пальцем по детской щеке. Его загрубевшая, опаленная солнцем кисть казалась огромной рядом с прозрачным личиком дочери. Он до сих пор не переставал удивляться тому, что может испытывать столько любви, гордости и волнения по отношению к этой крохе.

Сзади прошелестел тихий шепот:

– Наверное, Шахира скучает по твоему кораблю.

Он выпрямился и с улыбкой обернулся к жене, стоявшей в дверях их смежной с детской спальни.

– Мери джан, ты почему не спишь? Сегодня моя очередь нести вахту.

Голубые глаза Ашианы засветились нежностью.

– Ей уже почти восемь месяцев. Она скоро научится засыпать без убаюкивающей качки «Леди Валнант», – смеясь, сказала Ашиана.

Он потушил лампу и на цыпочках пересек комнату.

– Д'Авенантам трудно приходится на суше. Особенно тому, кто родился в море.

Он обнял жену за талию, она положила голову ему на грудь. Некоторое время они стояли, в безмолвном удивлении любуясь ребенком.

– Знаешь, – прошептала Ашиана, – я иногда удивляюсь своему счастью. Боги провели тебя через полсвета, и мы нашли друг друга.

Он провел жену в спальню, бесшумно притворив дверь детской.

– Насчет богов я не уверен, – сказал он, целуя красновато-коричневую розу, вытатуированную на ее левом запястье, – А вот перед императором Аламгиром Вторым, который отдал мне тебя, я в неоплатном долгу.

Она, вздохнув, закрыла глаза.

– Я так счастлива, Саксон. Ничего большего для себя я не прошу у судьбы. Мне только хочется.

Она замолчала, но он знал, что тревожит ее. Он сам думая о том же. – Ты хочешь, чтобы Макс со своей избранницей познали такое же счастье.

Она кивнула.

– Я все думаю – ведь у них то же самое, что у нас с тобой. Они предназначены друг другу судьбой. Бога свели их, несмотря на все их различия, противоречия... Но, боюсь, Мари никогда не простит его.

– Моя вина перед тобой была гораздо более серьезной, однако ты простила меня.

Она улыбнулась.

– Мы простили друг друга – скажем так. Ее сапфировые глаза сияли любовью.

Он привлек ее к себе. Поцеловал. Потом подхватил ее на руки и отнес в кровать.

Она лежала, зарывшись в смятые простыни в ожидании его, но на ее лице было хорошо знакомое ему выражение напряженного раздумья.

– Если бы нам удалось найти то письмо... Он снял халат и бросил его в кресло.

– Мои люди осматривали дом, но никакого письма они не нашли.

– Женщины не хранят личные письма на виду. Мари должна была спрятать его где-то. Его может найти только женщина. – Перекатившись на спину, она задумчиво смотрела на шелковый балдахин над кроватью. – Думаю, мне удалось бы отыскать его.

Он забрался на кровать и, сев рядом с ней, взял ее за плечи.

– Ашиана, пока мы не узнаем, где Флеминг, я не подпущу к тому дому никого из нашей семьи, – сурово сказал он. – Не смей даже думать об этом. Ты не представляешь, насколько это опасно.

Она, взмахнув своими густыми ресницами, смотрела на него широко открытыми глазами.

– О чем ты говоришь? Когда это я не считалась с опасностью?

– В том-то и дело, что никогда, – удрученно ответил он.

– Ну, послушай, ведь я могу взять с собой охрану. И это не займет много времени. И потом, я хочу навестить Никобара.

– Никобар чувствует себя прекрасно. Я уже говорил тебе, рана не слишком серьезная, тамошний ветеринар уверен, что он быстро поправится.

– Но этот ветеринар привык иметь дело только с лошадьми да овцами. Что он знает о тиграх?

Он взял в ладонь ее подбородок.

– Ашиана, я сказал «нет». Я не позволю тебе поехать туда.

Она, сердито глядя на него, пробормотала нечто невразумительное.

Что-то насчет дубинок.

Он скользнул к ней под покрывало и вытянулся рядом.

– Мери джан, мне очень жаль, что приходится быть таким тираном. – Он притянул ее к себе и покрыл нежными поцелуями ее лицо, шею. – Там, где речь идет о безопасности моей семьи, я вынужден требовать беспрекословного повиновения.

– Повиновения? – возмутилась она, предпринимая отчаянные попытки вывернуться из его объятия. – Мне иногда кажется, что вы, упрямый англичанин, ничуть не изменились.

– А мне, любезная принцесса, почему-то кажется, что вы ничуть не возражаете против этого.

Он поймал ртом ее губы и поцеловал их. Его поцелуй, вначале мягкий и нежный, становился все глубже, в то время как его руки, спустив с ее плеч сорочку, обнажали ее груди, лаская, возбуждая их. Прижав ее к ложу, он осыпал поцелуями ее благоуханное стройное тело, обволакивал ее словами любви, отдавал ей тихие команды.

Стон, разлившийся у нее во рту, подсказал ему, что она больше не думает ни о тиграх, ни о письмах, ни о рискованных вылазках.

А только о блаженстве повиновения.

Глава 25

Мари ступила в гостиную и отшатнулась.

– Ашиана, почему ты не сказала, что он здесь? – еле слышно прошептала она, глядя на знакомою фигуру в дальнем кресле.

– Но это само собой разумелось. Мы все с нетерпением ждали этого дня.

Как ни подталкивала ее Ашиана вперед, но Мари оцепенело стояла у дверей этой обширной и со вкусом убранной комнаты. Гостиная была обставлена мебелью красного дерева, под потолком поблескивала хрустальная люстра, а на лаковых горках, расписанных в китайском стиле, голубели статуэтки из превосходного дельфтского фаянса, которые, по-видимому, должны были бы стоить не одну тысячу ливров.

Она находилась в этом доме уже третий день, и все это время почти не выходила из своей спальни, согласившись сегодня спуститься в гостиную только после настойчивых уговоров Ашианы, приглашавшей ее присоединиться к семейному событию. Лорду Джулиану сегодня должны были снять повязку, он должен был обрести зрение. И Мари решила, что обязана встретиться с ним хотя бы для того, чтобы сказать, что она искренне сожалеет о случившемся с ним и с его кораблем.

Лорд Джулиан был уже здесь – высокий и светловолосый, его можно было бы перепутать с братьями, если бы не повязка на его глазах. Рядом с ним сидел унылого вида мужчина, очевидно, их семейный доктор, а также лорд Саксон и сухонькая пожилая дама, одетая в элегантное пастельно-розовое платье. Мари поняла, что видит саму герцогиню.

И еще в гостиной сидел Макс.

Судя по ошеломленному выражению его бледного лица, ее появление было для него не меньшей неожиданностью, нежели для нее его присутствие.

– Я не думала, что он уже может вставать, – обиженно прошептала Мари.

– Его вдохновил на это Саксон, – пояснила Ашиана. Мари насупилась. Она больше не верила в коварный план д'Авенантов, направленный на то, чтобы выудить из нее формулу, однако начинала подозревать, что они вынашивают другой, не менее коварный замысел, желая соединить их с Максом.

Что так же бессмысленно, как пытаться соединить масло с водой.

Или порох с огнем.

Она не успела продумать пути отступления, так как была атакована одним из собравшихся здесь заговорщиков.

– Дитя мое, как я рада, что вы согласились присоединиться к нам!

Герцогиня, разбив неловковое молчание, шла к ней с вытянутыми руками и теплой улыбкой, которая удивительнейшим образом согревала ее холодноватые серебристо-серые глаза.

– Мне очень жаль, что мы с вами не познакомились раньше. Я мать Макса. Меня зовут Пейдж. – Обеими руками она пожала руку Мари. – Насколько я понимаю, это вас я должна благодарить за сына. Вы спасли ему жизнь. Я очень благодарна вам. Восхищаюсь вашим бесстрашием.

– Нет... что вы... – запротестовала Мари. Она никак не могла взять в толк, отчего все вокруг приписывают ей качества, которые никогда не были присущи ей. Ведь отнюдь не отвага двигала ею тогда; напротив, полнейшая паника обуяла ее.

– Пустяки, – пролепетала она. Лорд Джулиан засмеялся.

– Я бы так не сказал, мадемуазель. – Он прошел к двери размеренными шагами, словно по памяти находя дорогу. – Макс, конечно, бывает иногда невыносим в своей серьезности и учености, но он все-таки кое-что да значит для нас. Наверное, мы просто привыкли к нему.

– Ну спасибо, – проворчал Макс.

Лорд Джулиан, не удостоив вниманием эту реплику, с проказливой улыбкой на лице взял ее другую руку.

– Позвольте представиться. – Он галантно поклонился Мари. – Лорд Джулиан д'Авенант к вашим услугам. А вы та очаровательная, блестящая Мари Николь ле Бон, о которой мы так много слышали. Должен признаться, мне изрядно досаждает факт, что два моих братца не оставили мне никаких шансов, завладев сердцами восхитительнейших дам. – С этими словами он поцеловал ей руку.

Мари почувствовала, что краснеет. Ей не доводилось слышать столь лестных слов в свой адрес. Даже от Макса. Ашиана улыбнулась:

– Спасибо, Джулиан.

Оставив их, она направилась через комнату к мужу.

Характеристика, данная лордом Джулианом, показалась Мари довольно спорной – особенно тезис о ее очаровании. Он называет ее очаровательной, восхитительной, не видя ее? Но она не стала возражать. Были другие, гораздо более важные вещи, о которых ей хотелось сказать ему.

– Лорд Джулиан, я искренне сожалею о случившемся с вами. Если можете, простите меня...

– Вам не за что извиняться, – прервал он ее. – Я не имею к вам претензий. – Просунув ее руку под свой локоть, он провел ее в гостиную. – И прошу вас, называйте меня просто Джулианом.

Она изумленно смотрела на него. Как может быть он таким радушным, как вообще может выносить ее присутствие, когда ее дьявольское изобретение отняло у него все – зрение, корабль, команду?

Зато его брат помнит об этом.

– Мадемуазель ле Бон, – заговорила герцогиня, – Макс рассказал нам, что военные воспользовались вашим химическим соединением без вашего ведома. Поэтому мы ни в чем не виним вас. Вы сами пострадали из-за него. Мне печально думать о том, что вы лишились дома, потеряли сестру. Примите мои соболезнования.

Мари бросила быстрый взгляд на Макса, раздосадованная, что он так много рассказал о ней родным. Она не привыкла делиться с кем-либо своей болью. Подобные чувства она всегда предпочитала держать при себе.

Как, впрочем, любые свои чувства.

– Вы не несете ответственности за то, как французский флот распорядился вашим изобретением, – подхватил Джулиан. – Мадемуазель, мы оба – и я и вы – стали жертвами в этой игре. Жертвами обстоятельств, которые выше нас.

– Вы очень добры, – тихо ответила Мари, переводя взгляд с Джулиана на герцогиню. – Спасибо вам.

– Ну что вы, мадемуазель, – возразил Джулиан. – Дело не в доброте. Просто я не умею долго сожалеть о чем-либо, как и злиться на кого-либо.

Герцогиня заняла свое место на диване, а Джулиан продолжал стоять рядом с Мари, улыбаясь.

И она вдруг обнаружила, что улыбается тоже. Пусть похвала его явно преувеличенна – если бы он мог видеть ее, он вряд проявил бы такую обходительность, – но он, однако... весьма обаятелен.

Макс кашлянул:

– Джул, пора бы тебе уже оставить ее.

Джулиан язвительно хмыкнул.

– Вот, пожалуйста, разве не говорил я вам, что он бывает невыносим?

С этими словами он, осторожно ступая, провел ее к креслу, стоявшему в дальнем от Макса углу.

После чего прошел к своему, стоявшему посредине комнаты.

– Доктор Вебстер, пора приступать, – сказал он с нетерпеливым жестом. На его лице снова мелькнула проказливая усмешка. – Думаете, легко так долго не видеть женщин и корабли?

Саксон задернул шторы на окнах, Ашиана зажгла лампы. В комнате воцарилась тишина. Доктор вытащил из своего черного саквояжа ножницы, склонился над Джулианом и надрезал повязку.

Медленно и осторожно снимал он ее, сматывая в клубок узкую полоску белого льна, которой, казалось, не будет конца. Мари почувствовала, как внутри у нее все сжалось. И поняла, что испытывает то же чувство, которое испытывал каждый, кто находился сейчас здесь. Надежду.

Она ощущала себя частью их. И это было непостижимо.

Как непостижимой была и атмосфера любви, наполнявшая этот дом; она ощущала ее почти физически. Вот лорд Саксон и Ашиана, они стоят, прижавшись друг к другу, его рука обнимает ее плечо; герцогиня, ее лицо полно тревожного ожидания и боли, когда она смотрит на доктора, снимающего повязку с глаз ее сына; вот сам Джулиан – обаятельный, мужественный, не унывающий Джулиан.

Как добры они все, как заботливы друг к другу. Да ведь они замечательные люди.

Она украдкой взглянула на Макса. Он не заметил ее взгляда, неотрывно глядя на брата, его серые глаза потемнели – тревожное ожидание и надежда сквозили в них. А еще любовь.

Ей вдруг вспомнились слова, которые он сказал прошлым утром.

Я пошел на это из-за Джулиана.

Я хотел спасти людей.

Спасти людей. Об этом же думала она, работая над удобрением.

Она не могла понять, что так смущает ее – те ли закравшееся сомнение, что он не так уж много лгал ей, то ли то обстоятельство, что его мотивы так схожи с ее...

Или же ее смятение вызвано зародившимся в ней пониманием того, что все те качества, которыми она восхищалась в нем, вовсе не фикция? Его образованность, страсть к чтению, к науке, забота о ближних, воля – все это присутствует в нем.

Ашиана сказала, что у него «нежная душа».

Да, именно потому-то она и полюбила его.

Она поспешно отвела глаза, ругая себя за эти мысли. Он лгал ей. Использовал ее. Он утаил от нее правду даже когда, как утверждает, полюбил ее.

И он убил ее брата.

Она не может простить его. Не сможет больше доверять ему.

Как не может доверять себе. И суждение ее ошибочно; видно, она опять позволила эмоциям возобладать над разумом. Его присутствие само по себе способно перевернуть все ее представления.

Сказав себе решительное «нет», она снова сосредоточила внимание на Джулиане. Доктор, сняв наконец бинты, отступил в сторону.

Все ждали. Джулиан сидел неподвижно. В комнате установилась такая тишина, что Мари могла бы поклясться, что слышит, как дрожат на люстре подвески.

– Милорд? – тихо, с надеждой проговорил доктор. Джулиан заморгал – и улыбнулся.

Счастливое облегчение охватило Мари.

Оно длилось до той секунды, пока Джулиан не заговорил:

– Док, в чем дело? Почему остановились? Продолжайте. Все молчали. Казалось, все перестали дышать.

– Милорд... – Доктор смущенно откашлялся. – Бинты сняты.

Улыбка на лице Джулиана дрогнула и потухла.

Какое-то мгновение – страшное, мучительное мгновение – он оставался неподвижен. Его черты еще хранили остатки прежнего оптимизма, а затем недоверие появилось на его лице.

Он поднес руку к глазам. Моргнул раз и еще раз. Повернулся.

– Я... не вижу. – Он закрыл ладонями глаза. – Я ничего не вижу!

Доктор показал на шторы. Ашиана проворно раздвинула их.

– Вы видите свет, милорд? Может быть, какие-то очертания, тени?

– Нет. Ничего, – с отчаянием произнес Джулиан. Доктор склонился над ним с лупой, заглядывая ему в глаза.

– Анатомических нарушений я не нахожу. Вероятно, нам просто не следовало так спешить.

– Да, Джул. – Макс был первым, кто смог заговорить. – Через пару месяцев...

– Или недель, – поправил его Саксон.

– Или никогда, – сказал Джулиан.

Его голос прозвучал глухо. Это был голос человека, говорящего из темноты.

Мари сдавила ручки кресла. Она чувствовала его боль как свою. Кто-кто, но она знает, что это такое мрак одиночества, что такое не отпускающий душу страх и сознание собственного бессилия...

Она поняла, что смотрит на Макса, только когда их взгляды встретились.

Он тоже познал это. Они оба знают, что такое чувствовать себя беспомощным и зависимым.

В эту секунду она поняла, что он не лгал, рассказывая ей о своей болезни, как не солгал ни в чем, что касалось его прошлого. Они были в глубине его глаз – тени, некогда являвшиеся ему.

Смутившись от этой неожиданно возникшей близости. Мари отвела глаза.

Доктор достал из саквояжа свежие бинты и принялся разматывать их.

– Через несколько недель, милорд, мы попробуем снова. Джулиан, вздрогнув, отпрянул, когда доктор приложил бинт к его голове.

– Уберите это, док, – приказал он.

– Но, милорд, это всего-навсего повязка. Нужно беречь глаза.

– Зачем? – засмеялся Джулиан. Его смех, прозвучавший резко и сухо, был лишен всякого веселья. – Какой в этом смысл?

– Доктор Вебстер, благодарю вас, вы свободны. – Лорд Саксон подал ему саквояж. – Мы вызовем вас, если будут какие-то изменения. Тауншенд, проводите доктора.

Доктор Вебстер выглядел немного удрученным, однако вежливо раскланялся и удалился.

Лорд Саксон, закрыв за ним дверь, прошел к брату, неподвижно сидевшему в кресле.

– Джулиан, мужайся. Я уверен, ты выстоишь. Ты и сам знаешь это. – Он потрепал его по плечу. – Нужно просто немного потерпеть.

– Потерпеть, – как эхо повторил Джулиан. – Конечно, Сакс. Я потерплю. Похоже, времени у меня теперь предостаточно. – Его голос дрогнул. – Целая жизнь... И я проживу ее на суше. Компания, конечно же... назначит... щедрую пенсию.

Мари, прикрыв ладонью рот, закрыла глаза, полные слез. Какую страшную беду принесло ее изобретение! Неважно, винит он ее или нет, но она-то знает, что виновата во всем она.

Саксон расправил плечи.

– Они не посмеют дать тебе отставку. Я свяжусь с управляющим и...

– Нет. – Джулиан вдруг поднялся. – Я сам буду разговаривать с ним. Я все улажу сам. Завтра же. А сейчас я... хочу... – Он направился к двери, шагая неловко и неуверенно, словно его ноги одеревенели я не помнили дороги. – Мне нужно... побыть одному.

Судя по испугу, мелькнувшему в глазах его родных, подобные желания он высказывал не часто.

Как замороженные сидели они на своих местах, меж тем как Джулиан стесненно пробирался к двери. Мари знала, что все испытывают одно и то же желание – броситься ему на помощь, но никто не осмеливался сделать этого.

Он вышел один, и они слушали, как звучали его шаги в холле, слышали каждый шаг, медленный и отчетливый... пока лакей не притворил дверь.

В гостиной стояла гробовая тишина.

Никто не произнес ни слова. Мари подумала, что, наверное, ей следует извиниться и удалиться к себе, но сейчас она почему-то не хотела оставаться одна.

Все молчали. Герцогиня заплакала.

– Извините, – сказала она, вытаскивая отороченный кружевами носовой платочек. – Я ни на секунду не сомневалась, что мы сегодня будем праздновать его выздоровление! Господа, как же он теперь... как он сможет... – Она встала, не в силах справиться со слезами. – Извините, дети, я оставлю вас.

Она поспешно удалилась. Ашиана, обменявшись взглядом с мужем, вышла за ней.

И Мари осталась с лордом Саксоном... и Максом. Она вдруг почувствовала себя неловко и неуютно и поднялась, чтобы уйти.

– Мадемуазель, погодите, – решительно остановил ее Макс. – Я хочу поговорить с вами.

– Милорд, – устало произнесла она, впервые обращаясь к нему после того разговора в его комнате. – Я не думаю, что у нас есть что сказать друг другу.

– Есть несколько обстоятельств, которые требуют обсуждения, – с холодной официальностью возразил он. – И я прошу вас уделить мне несколько минут.

Мари не присела, оставаясь стоять у кресла.

Лорд Саксон подошел к брату и, наклонившись к нему, что-то сказал, – что именно, Мари не слышала, но похоже, он спрашивал о чем-то, поскольку Макс кивнул и ответил: «Да».

Старший брат, видно, остался недоволен ответом – нахмурившись, он бросил быстрый взгляд на Мари.

Однако спорить не стал.

– Прошу извинить меня, мадемуазель. – Он учтиво поклонился и вышел.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Этот щелчок она прочувствовала до кончиков пальцев на ногах.

Она стояла, глядя на подлокотник кресла. Ее палец, двигаясь по нему, повторял причудливый орнамент обивки. Она ждала.

А Макс между тем молчал. Она чувствовала на себе его взгляд, он скользил по ее лицу – от узла волос на голове до верхней кромки ее изумрудно-зеленого платья. Напряжение нарастало, пока ей не показалось, что сердце выскочит у нее из груди.

– Милорд, – не выдержав, промолвила она. – Вы сказали, что хотите обсудить что-то.

– Да. Три обстоятельства. – Его голос звучал по-прежнему холодно и отчужденно. – Но сначала я хочу задать вам один вопрос. Насколько я понял, вы желаете уехать отсюда. У вас есть какие-то планы на будущее? Что вы собираетесь делать, покинув наш дом?

– Даже будь у меня какие-то планы, милорд, обсуждать их с вами я бы не стала.

– Разумеется. Я лишь хочу знать, насколько хорошо вы представляете себе ситуацию, в которой оказались. Вас разыскивают как французские, так и британские власти. Слишком много людей, для которых вы, мадемуазель, представляете ценную добычу. И они не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить желаемое. Они будут преследовать вас до конца. Вы забудете, что такое покой.

Она смотрела на него исподлобья.

– Вы пытаетесь запугать меня, милорд, чтобы я осталась здесь?

– Я пытаюсь заставить вас осознать всю степень опасности, что угрожает вам.

Он поерзал в кресле. Несмотря на его холодный, размеренный тон, Мари заметила, что он явно страдает. Заметила – и тут же отругала себя.

– Между тем, – продолжал он, – я хотел бы предложить вам другой вариант, нежели провести остаток своих дней в бегах. Если, конечно, вы соизволите выслушать меня.

Помедлив секунду, она ответила:

– Хорошо.

– Итак, есть три обстоятельства, которые я хочу обсудить с вами. Первое. Наши осведомители сообщили, что человек, на которого я работал – его фамилия Вульф, – обнаружен мертвым. Он был значительной фигурой в секретном ведомстве. Вторым после него был известный вам Флеминг. Так вот, Вульфа убили наемники Флеминга. Убили с помощью garrotte. В тот же день Флеминг поместил в газетах приглашение, подготовив мне ловушку, в которую я и попался. – На щеках у Макса заиграли желваки. – Флеминг – предатель, он работает на французов. Где он сейчас, им неизвестно. Либо он все еще в Англии, либо, получив желанную формулу, отправился во Францию.

При упоминании о Флеминге Мари содрогнулась:

– Я не понимаю, какое...

– Какое отношение это имеет к вашим планам? Я объясню вам, мадемуазель. Британские секретные службы повергнуты в смятение, и это обстоятельство поможет нам выиграть время.

Она не успела возразить против «нам». Макс, даже не сделав паузы, продолжал говорить:

– Второе, что я хотел сказать вам, это то, что я по-прежнему люблю вас.

Он сообщил об этом таким спокойно-бесстрастным тоном, что Мари растерялась, не зная, как отреагировать на это заявление.

Оправившись, она шумно вдохнула и обратила на него гневный взгляд.

– Милорд, коль вы с такой настойчивостью повторяете мне это, то позвольте мне спросить вас, – ответила она, складывая руки на груди. – Когда, интересно знать, вы воспылали любовью ко мне?

– Этого я не могу сказать вам, мадемуазель. Это не одномоментное событие.

– Однако вы можете назвать хотя бы приблизительную дату?

Его лицо оставалось бесстрастным, изменились только глаза – словно огонь вспыхнул в них, серебристыми искрами осветив их серую прохладу.

– Это происходило постепенно, день за днем. И я как мог боролся с этим.

– Хорошо, тогда я спрошу иначе, – не сдавалась она. – Когда впервые в вашу голову пришла мысль, что вы любите меня? Я хочу знать, в какой момент слова «я люблю тебя, Мари» перестали быть уловкой.

– В Париже, – не задумываясь, ответил он. – В тот день, когда вы потерялись. Я испугался, что никогда больше не увижу вас. Я страшно злился. Злился, что вы ушли, а еще потому, что заставили меня испытывать такие мучения. Той ночью я пришел в вашу комнату, потому что не мог оставить вас одну. Потому что страшно беспокоился за вас. – В его голосе не осталось и следа от прежней холодной отчужденности. – И с того дня мое чувство к вам становилось все сильнее.

– Итак, – сказала она, – если все это правда, то вы, милорд, еще в Париже знали о ваших чувствах. – Она вздернула голову и устремила на него полный упрека взгляд. – Помнится, как-то раз вы сказали мне, что я недостаточно доверяю своим чувствам, но вы, милорд, грешите тем же. Если вы полюбили меня, как вы утверждаете, если так давно знали о своей любви, тогда почему продолжали лгать мне? Вы, питая чувства ко мне, обманывали меня. Почему вы не сказали правду, почему не открылись мне? Ведь такая возможность была у вас!

– Неужели вы полагаете, что я не думал об этом? Вы и вообразить себе не можете, сколько раз я был на грани того, чтобы рассказать вам всю правду. Но представьте, если бы я рассказал, что бы вы сделали? Да вы сбежали бы. Вы помчались бы навстречу опасности. Вы исполнились бы презрения ко мне, как презираете меня сейчас. Я знал, что могу потерять вас, и эта мысль была мне невыносима. Я все надеялся... – Он сдавленно засмеялся. – Надеялся, как дурачок, что мне каким-то образом удастся все объяснить вам позже. Что удастся вымолить у вас прощение.

– Нет, не поэтому вы молчали, – возразила Мари. – Вы думали о своем. Я нужна была вам для спасения Англии.

– Да, – выпалил он. – И поэтому тоже. А вы бы хотели, чтобы я забыл о деле? Черт возьми, Мари, скажи мне, ты могла бы полюбить мужчину, который из-за собственных интересов готов забыть об интересах родины?

– Не знаю, – тихо ответила она. – Я знаю одно: я не могу любить человека, у которого признания в любви перемежаются с ложью.

Макс закрыл глаза и шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Хорошо, пусть ты считаешь прежние мои признания неискренними, фальшивыми – как тебе угодно. Но зачем, по-твоему, я продолжаю твердить об этом сейчас? Сейчас-то какой мне в этом прок?

– Очевидно, у вас есть свои резоны. Если вы не доставите меня, куда должны доставить, вас обвинят в измене. Ваш брат Саксон весьма недвусмысленно дал мне это понять.

– Черт, Мари...

– Но мне безразлично, выдадите вы меня или нет! В любом случае вы не получите от меня ничего! Я никому не скажу формулу. Особенно теперь... – Она задрожала, подумав о мучениях, выпавших на долю Джулиана. – Никому. Ни вам, ни вашему начальству, ни французам – никому. Я готова вынести любые угрозы, даже пытки. Я буду молчать!

Несколько мгновений Макс смотрел на нее молча.

И вдруг сделал нечто совершенно неожиданное.

Он расплылся в улыбке.

– Да-а, – проговорил он, – теперь я вижу, как права ты была вчера. Только сейчас я понял, как ты была права, утверждая, что я не знаю тебя. – Его глаза мерцали тем же серебристым светом. – Я и вправду не знал тебя. Я видел в тебе добрую, сострадательную, умную женщину, но только сейчас понял, что ты к тому же страшно упрямая. Хоть и не думал я, что придется делать тебе такие признания, но скажу – такую Мари я люблю даже больше той, которую любил все это время.

Она отвернулась – безмолвная, трепещущая, боясь глядеть на него.

Боясь снова поверить ему.

– И последнее, что я хотел обсудить с тобой, – осторожно продолжил он: – Вполне может быть, Мари, что ты сейчас носишь моего ребенка.

Вздрогнув, она обернулась к нему и застыла в ужасе.

А затем, почувствовав вдруг страшную слабость в ногах, медленно опустилась в кресло.

Боже милостивый, почему же она сама не подумала о таком исходе?

Ребенок. Его ребенок.

Ее рука как-то сама собой легла на живот. Ее щеки пылали.

– Нет... я... я...

– Что, Мари? Что ты будешь делать? Как собираешься жить? Одна, в бегах... да еще с ребенком на руках.

Она мотала головой, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

– Я... я спрячусь. Они не найдут меня. Я изменю имя, внешность. Поселюсь вдали от всех, кто знает меня.

Она взглянула на Макса, вдруг ужаснувшись мысли, что может никогда не увидеть его.

Господи! Да что же такое происходит с ней, если даже после того, что он сделал, она продолжает любить его?

– Не получится, – сказал он просто.

– Почему?

– Потому что я отыщу тебя. От остальных ты, возможно, и спрячешься, но от меня никогда. Где бы ты ни скрывалась, я найду тебя. Ты сбежишь – я брошусь вдогонку, ты ускользнешь – я поймаю тебя. Я люблю тебя, Мари Николь ле Бон.

Она закрыла ладонью глаза. Ей стоило невероятных усилий сдержать слезы. У нее не оставалось сил, чтобы спорить с ним.

– Пуститься в бега это не выход, – сказал он. – У меня есть другой план, и он может сработать. Но для этого я попрошу тебя быть откровенной со мной. Скажи, остались ли где-то хоть какие-то крупицы того соединения?

Она покачала головой.

– У Армана был всего один крохотный пакетик, и он отдал его военным.

– А они испытали его на корабле Джулиана. Они оставят тебя в покое, только если получат от тебя такой же порошок.

– Все, что у меня было, сгорело вместе с лабораторией. Если только я снова приготовлю его...

– Отлично. Значит, мой план имеет шансы на успех. Уронив руку на колено, она недоверчиво посмотрела на него.

– Какой план?

Таинственная улыбка заиграла на его губах:

– Мы дадим им то, чего они так жаждут.

Глава 26

– Мы пришли к соглашению, милорд.

Макс поставил стакан, чувствуя, как по телу его разливается тепло оттого, что он коснулся ее плечом. Прикосновение было случайным, но она, разумеется, думала иначе.

– Прошу извинить меня, мадемуазель, – подчеркнуто-вежливо произнес он, возвращаясь на свою сторону стола.

Мари высыпала содержимое стакана в один из ящиков. Два десятка совершенно одинаковых ящиков для рассады, все надписанные и заполненные землей, из которой уже пробивались молодые побеги, были выстроены ровными рядами на огромном столе.

– Я согласилась сотрудничать с вами только из научного интереса, – напомнила она.

Макс решил не придавать большого значения той презрительной отчужденности, с которой она разговаривала с ним – как старался не обращать внимания на боль в груди, левом плече, в голове, – и потушил горелку.

– Конечно, мадемуазель. – В его тоне, однако, прозвучала злость. – Я отлично помню ваши слова. Наше сотрудничество обусловлено «исключительно интеллектуальным, научным, рациональным интересом».

Мари метнула на него быстрый взгляд поверх стаканов, воронок и штативов, загромождавших стол.

– Именно. Хотя я и не очень понимаю, для чего нам работать вместе. Я прекрасно справилась бы сама.

– Однако вы получили в свое распоряжение целую лабораторию только благодаря моему положению в университете, – напомнил он.

– Вы правы, – неохотно согласилась она и сосредоточилась на эксперименте.

Макс хмурился. Все шло совсем не так, как он предполагал.

Эту тихую лабораторию, размещавшуюся во втором этаже учебного здания и летом пустовавшую, одолжил ему приятель. Он также предоставил им все необходимое оборудование, не задавая при этом лишних вопросов. Но их попытки нейтрализовать неустойчивые аспекты ее соединения оказывались пока не слишком успешными.

К тому же Макс был принужден пойти на определенные уступки, иначе она ни в какую не желала сотрудничать с ним. Он не должен был предпринимать никаких попыток к сближению, прикасаться к ней, а также говорить, что любит ее.

И это уже начинало бесить его. Они работали бок о бок ежедневно, с раннего утра до позднего вечера, но она шарахалась при каждом его приближении; более того, она настояла, чтобы они возвращались домой в отдельных экипажах.

Он, в свою очередь, безопасности ради настоял на вооруженной охране и на разных маршрутах до дома.

Он надеялся, что совместная работа сблизит их, что она наконец-таки поверит в искренность его чувств. Но она держалась с ним еще более отчужденно, чем когда-либо. И понять, что же она на самом деле испытывает к нему, становилось все труднее.

Если, конечно, она вообще питает к нему какие-то чувства.

Мари склонилась над очередным ящиком:

– Должна признать, милорд, вы действительно неплохо разбираетесь в химии.

– О-о, вы бесконечно добры, мадемуазель, – с сардонической улыбкой ответил он и принялся вытирать свой стакан.

Факт состоял в том, что его знания были абсолютно комплиментарны ее умениям. Она была знатоком по части эксперимента, начиная с проектирования опыта и кончая анализом его результатов, а он был силен в теории, умея свести многочисленные результаты в один.

Не говоря уж о том, что он лучше ее разбирался во взрывчатых веществах и оружии.

– Я хотела бы еще раз подчеркнуть, – сказала она, не отрывая взгляда от ящика. – Как только наша работа – моя работа – над удобрением будет завершена, я немедленно покину ваш дом. Ведь таков был наш уговор, милорд?

Она испытующе посмотрела на него. За этим вопросом он угадал другой. Или вы опять обманываете меня, лорд Максимилиан д'Авенант?

– Вы вольны поступать как вам угодно, – заверил он ее. – Когда мы найдем способ усовершенствовать ваше удобрение, а следовательно, обеспечить вашу безопасность, вы уедете. Вам не придется больше терпеть мое общество.

Не ответив, она вернулась к работе.

На ее лице не было ни облегчения, ни сожаления.

Там не было ничего. Но ведь что-то же она должна испытывать при мысли о том, что никогда больше не увидит его? Ему хотелось потребовать от нее ответа, но вопросы, касающиеся их взаимоотношений – или отсутствия таковых, – обсуждению не подлежали.

Придвинув табурет, он тяжело опустился на него. Его силы иссякли. Все его старания не приводили ни к чему. Потирая ноющее плечо, он наблюдал за Мари.

После последнего их разговора, который состоялся четыре дня назад, он ни разу не заметил в ее взгляде ни злости, ни презрения. Однако следовало признать, что она вообще не так уж часто обращала на него свой взгляд. Они заключили перемирие, прекратили военные действия в интересах науки и в надежде спасти людей, живущих по обе стороны пролива.

Но он уже начинал жалеть об этом. Вынужденный мир оказывался хуже ада. Находиться постоянно рядом с ней, с той, которую он любит, и при этом не иметь возможности даже подойти к ней, – это было невыносимо.

Кроме того, он обнаружил, что ему весьма сложно сосредоточиться на работе; его мучили желания, воспоминания... даже фантазии. Воображение рисовало ему, как он заключает ее в объятия, осыпает ее поцелуями, и она отдается ему прямо здесь, в лаборатории, на полу. Мысль эта казалась чудовищной, дикой...

И нестерпимо соблазнительной.

Нет, это немыслимо.

Он положил руки на стол и, страдальчески вздохнув, опустил на них голову.

– Вы плохо чувствуете себя? – спросила она.

Чуть приподняв голову, он взглянул на нее сквозь упавшие на глаза пряди волос.

– Нет, я в порядке. Она покачала головой.

– Эти поездки по городу не идут вам на пользу, милорд. Вам вообще не следовало бы выходить из дома. Вы должны находиться в постели.

Он не ответил, только его глаза сообщали, что это в ее силах – уложить его в постель и продержать там столько, сколько ей захочется.

Увы, она не поняла этого сообщения.

– Вы уверены, милорд? У вас сейчас очень странный взгляд. Мне кажется, у вас жар. Вероятно, инфекция...

– Осторожно, мадемуазель, – усмехнулся он. – Одно лишнее слово, и у меня сложится впечатление, что я вам небезразличен.

Она мгновенно отвела глаза.

– Вовсе нет, – беспечно обронила она. – Просто я боюсь, что придется прервать нашу работу.

Он отметил, что на этот раз словечко «наша» не подверглось исправлению.

Положив щеку на локоть, он следил за ней. По правде говоря, она была не так уж далека от истины: проснувшись сегодня, он понял, что у него поднялась температура, и этот жар вместе с болью дурманили его сознание. Однако он счел, что есть дела поважнее, чем лежать в постели и принимать микстуры.

– Я повторяю, мадемуазель: дело в пропорции древесного угля, – произнес он. – Вы слишком много добавляете его. При таких условиях уголь выделяет избыток флогистона, что и обуславливает малую устойчивость соединения.

– Но нам известно, что решающее влияние оказывает вода. Я проверяла, уголь не реагирует на воду, он лишь размягчается. Меня больше беспокоит фосфор.

Однако она задумалась над его замечанием:

– А почему вы считаете, что дело в пропорции угля?

– Когда мне было одиннадцать лет, я нечаянно поджег потолок своей комнаты. Это я пытался воспроизвести эксперименты Штоля с флогистоном.

Она нахмурилась:

– Понятно. Видно, за вами не было никакого надзора, милорд?

Он ухмыльнулся.

– Не то чтобы никакого. Хотя я как-то даже свалился с крыши, пытаясь разглядеть кольца Сатурна. После того случая мать несколько месяцев не соглашалась купить мне новый телескоп.

Невольная улыбка тронула ее губы.

– Вряд ли последствия детских проделок могут служить подтверждением научных теорий.

– Как знать... Нужно, проверить.

Она помолчала, а потом, вздохнув, ответила:

– Хорошо. Только сначала закончим опыты с фосфором.

Макс улыбнулся. Им неплохо работалось вместе. Даже она не смогла бы отрицать этого.

Распределив по ящикам сегодняшнюю порцию удобрения, она опустилась на табурет и, уперевшись подбородком о стол, застыла в ожидании.

– Мне все-таки непонятно, почему вы думаете, что военные оставят меня в покое. Предположим, мы обнаружим и нейтрализуем неустойчивый элемент и добьемся того, чтобы соединение стало настоящим удобрением... Но они-то ждут от меня не удобрения, а...

– В том-то и фокус. Нужно, чтобы они подумали, что получили взрывчатку.

Она наморщила лоб.

– Но если мы усовершенствуем удобрение, то в качестве взрывчатки оно уже не сработает.

– Не сработает. И тот взрыв войдет в историю как необъяснимая удача, сопутствовавшая французскому флоту... а про вас, мадемуазель, скажут, что вы ни черта не смыслите в оружии.

Некоторое время она молчала, переваривая его слова, а потом сказала:

– У ваших министров, так же как и у французских, есть много своих ученых. Что если они попытаются модифицировать его? Ведь они могут найти способ превратить его снова в оружие уничтожения.

– Вот об этом-то нам и нужно позаботиться. Мы должны изменить его безвозвратно, добиться полной его безопасности.

Они замолчали размышляя.

Прошло несколько минут. Он встал, потянулся и начал расхаживать по комнате. Она продолжала сидеть. Потом придвинула чернильницу и взяла перо.

Подрагивая и скрипя, ее перо быстро побежало по листу, оставляя за собой неровные, нервные ряды знаков. Она писала, не замечая ничего вокруг.

Он подумал о том, что никогда прежде не замечал, чтобы ее черты были так выразительны, чтобы это удивительное, необъяснимое сочетание хрупкости и силы в них делало ее столь прекрасной, как в этот момент, когда она с такой страстью отдавала себя работе.

Разумеется, за исключением тех моментов, когда...

Он тут же одернул себя. Запретил себе вспоминать. Запретил желать ее. Ни к чему лишний раз терзать себя.

Пройдя к окну, он сел на диван, взял какой-то научный журнал и бесцельно полистал. Он чувствовал, что решение где-то рядом, но оно ускользало.

Отбросив журнал, он принялся снова глядеть на Мари.

– Почему вы стали заниматься наукой?

Она подняла голову. Он уже пожалел, что задал-таки вопрос, который долго мучил его, уверенный в том, что ему сейчас снова напомнят о не подлежащих обсуждению темах.

Но к немалому его удивлению, она ответила:

– Мой дед был химиком, довольно известным в свое время. Он состоял членом Академии наук. Он растил нас, когда умерла моя мать.

– Сколько вам было лет? – спросил он осторожно.

– Пять, – тихо ответила она. – Она умерла почти сразу после... – Ее голос дрогнул. – После рождения моей сестры.

Она замолчала и посмотрела на свои колени, где ее рука поглаживала полосатый бело-голубой шелк, из которого было сшито ее платье. Но вскоре она продолжила, словно не могла остановить поток воспоминаний:

– Моя мать, обладая весьма приятной наружностью, была особой своевольной и романтической – к сожалению. А отец... – с запинкой выговорила она. – Моим отцом был молодой, блестящий лейтенант из Версаля. Он соблазнил ее, а потом бросил с ребенком. Вернее, с двумя детьми. Мы с Арманом близнецы. Короче говоря, мы – незаконнорожденные.

Макс почувствовал холодок дрожи. Боже! Так вот почему она так гневается на него! В своем случае она усматривает кошмарное повторение судьбы матери.

– Но ты не похожа на свою мать, Мари, – робко заметил он. – А я не такой, каким был твой отец.

Ее пальцы сжимали ткань платья. До нее вряд ли дошел смысл его слов; казалось, она даже не слышала их.

– Мы родились и выросли в деревне, в имении деда, поскольку мать после случившегося с ней позора уже не могла появляться в обществе. Но она не переставала мечтать. Прошло несколько лет, и она имела несчастье влюбиться снова. На этот раз ее избранником был молодой красивый дворянин. Но ему нужна была не она, а ее деньги. Он склонял деда финансировать экспедиции в Полинезию. Он не только бросил мою мать с ребенком, он разорил нас. – Мари судорожно глотнула воздуха. – Мать умерла вскоре после рождения Вероники. Врач сказал, что причина смерти в послеродовых осложнениях, но мне кажется, она умерла... от несбывшейся любви. – Голос ее стал таким тихим, что Макс едва расслышал ее последние слова. – От несбывшихся надежд.

Макс закрыл глаза. Боль и вина терзали его. Что же наделал он! Какие страшные страдания причинил! Только сейчас он понял всю глубину ее мук.

Как последний идиот он убеждал ее, что она носит его ребенка.

Внезапная догадка осенила его. Он открыл глаза. Вот почему она держится так отчужденно. Вовсе не потому, что равнодушна к нему, а потому, что боится.

Боится положиться на него, решив во что бы то ни стало выжить, помня об участи, которую постигла ее мать.

А еще, возможно, она боится своих чувств к нему.

Надежда озарила его душу.

Если бы только он смог заставить ее увидеть истину, от которой она отворачивается.

– Значит, вас воспитывал дед? Она смахнула со щеки слезу.

– Да. Брат с сестрой не переставали мечтать о роскоши и блеске парижской жизни, а мне было хорошо в деревне. Окружающие видели во мне чудачку, но дед понимал меня. Мы с ним были очень похожи. – Она печально улыбнулась. – Только он не видел ничего странного в моем увлечении химией.

– Просвещенным человеком был ваш дед. Жаль, что я не знал его. Мы могли бы подружиться.

Она посмотрела на него с удивлением:

– Значит, вы тоже не считаете, что наука это не женское дело?

– Вы умны, талантливы. Какое значение имеет то, что вы – женщина?

– Вы говорите это искренне? – недоверчиво спросила она.

– Видите ли, Мари, меня вырастила мать. А она человек сильный и независимый. Она увлекается историей не меньше, чем вы – химией. Когда-то она даже читала лекции в университете, хотя многие и осуждали ее.

Мари была изумлена.

– Я даже не подозревала, что герцогиня так образованна.

– Да, она образованна, и кроме того она вырастила сыновей, которые умеют оценить образованную женщину Далеко не все мужчины хамы, Мари, – осторожно добавил он.

Она напряглась:

– Но и не все женщины так беспечно-мечтательны, как моя мать.

Она взяла перо, собираясь продолжить работу, но вдруг застыла, глядя перед собой.

– Вероника была мечтательницей, – прошептала она. – Она верила, что ее мечты осуществятся. Помню, как-то раз она притащила все зеркала, что были в доме, вниз, выстроила их по обе стороны холла и два часа репетировала свой блистательный выход в Зеркальную галерею Версаля – Мари улыбнулась. – У нее отлично получалось это.

Макс почувствовал комок в горле, но одновременно и радостное волнение оттого, что Мари в состоянии вспомнить счастливые мгновения, связанные с ее сестрой, а не только переживать боль утраты. Это был первый признак того, что ее скорбь немного улеглась.

– Мне кажется, – задумчиво продолжала она, – Вероника была во многом схожа с вашим братом Джулианом. Тот же неиссякаемый оптимизм. Та же вера в лучшее будущее. – Ее улыбка потухла. – Таких людей обязательно ждет беда. – Она взглянула на него и обмакнула перо в чернила. – Лучше быть человеком практическим.

– Угу. Как мы с вами, – фальшиво согласился Макс. Откинувшись на диванные подушки, он посмотрел в окно, стараясь вновь сосредоточиться на научной проблеме: сейчас, казалось, решить ее было проще, нежели пытаться распутать узел жизненных неприятностей.

За окном стоял ослепительно-яркий летний день. На улице было оживленно, люди неспешно прогуливались, радуясь теплу и солнцу, женщины закупали у уличных торговцев провизию к обеду. На крыше одного из домов трудились плотники; монотонный стук молотков и едкое визжание пилы действовали на нервы. Вокруг них в воздухе витало желтое облако...

– Опилки, – сказал он, выпрямившись.

– Опилки? – эхом откликнулась Мари.

Он смотрел на облако, лихорадочно соображая. Сердце затрепетало в радостном предчувствии.

– Ответ следует искать не в области химии, а в исторических этюдах.

– Я не понимаю вас, милорд.

Он вскочил и возбужденно прошагал к столу.

– История дает нам ответ. Тридцатилетняя война в Швеции. А именно, битва под Нордлингеном. Встречаются упоминания о том, что войска Фердинанда II столкнулись с одной проблемой. Порох, который внешне выглядел совершенно нормальным, не хотел загораться. Он забивал затворы, искрил, но не загорался. И никто не мог понять, в чем дело. – Он выковырнул из земли серую крупинку и растер ее на ладони. – Тогда они потребовали объяснений от поставщика, который снабдил их этим порохом, и тот был вынужден сознаться, что подмешал в него опилки. Порох-то продавался на вес, и он надеялся нагреть на этом руку. Он и думать не думал, что, подмешав опилки, сделает порох совершенно непригодным.

– То есть, вы хотите сказать, что если мы добавим в удобрение опилки...

– Да, совсем чуть-чуть. Опилки – это не более чем пыль, их никто не заметит.

– И это сделает соединение безопасным? – Она недоверчиво качнула головой. – Не может быть. Уж слишком все просто.

– Как знать. Нужно попробовать. – Повернувшись, он кинулся к двери.

– Куда вы?

– Видишь рабочих на той стороне? У них этого мудреного компонента в избытке.

Часом позже, когда они, охваченные волнением, молча трудились над новой порцией соединения, в дверь постучали.

Макс, досадуя, что приходится прерываться, пошел открывать дверь. Он был уверен, что к ним пожаловал хозяин лаборатории.

Но на пороге стоял Саксон. В руке у него была газета.

– У меня новости, – объявил он с ухмылкой. – Французы казнили Флеминга.

– Что? – Ошеломленный, он выхватил у брата газету.

– Занятная вышла история. – Саксон удовлетворенно хмыкнул. – Она попала во все утренние газеты. Флеминг объявился в Париже несколько дней назад и сразу же отправился во дворец, спеша сообщить королю формулу соединения, которое, по его словам, является самым грозным оружием века. Но это волшебное соединение, вместо того чтобы взорваться, начало вдруг плеваться фиолетовыми брызгами, испортив при этом платье короля. – Саксон расхохотался. – А у французов, как известно, с юмором туго. Не обижайтесь, мадемуазель. – Он виновато глянул на Мари. – А может быть, после стольких лет, проведенных им в Англии, они заподозрили его в измене? Так или иначе, но его повесили.

С мрачной ухмылкой на лице Макс прочел газетное сообщение. В смерти Флеминга была гримаса судьбы.

– Пребывающий на небесах джентльмен по фамилии Вульф сейчас, должно быть, торжествует.

– Без сомнения. – Саксон снова посмотрел на Мари, на этот раз с восхищением. – Вы проявили удивительную находчивость, мадемуазель, дав Флемингу столь чудную формулу.

Мари не смогла сдержать улыбки.

– Это благодаря одному из моих ранних, не увенчавшихся успехом экспериментов, которым сестра корила меня при каждом удобном случае. Ее руки несколько месяцев были покрыты багровыми пятнами.

Саксон посерьезнев, обернулся к Максу:

– Что касается того вопроса, о котором мы с тобой толковали четыре дня назад, то он решен.

– Как? Уже? – ошарашенно спросил Макс.

– Живое тому подтверждение находится в моей карете. Хочешь ли ты присутствовать при этом?

Макс глядел на Мари, чувствуя, как холодная тошнота подкатывает ему к горлу, а потом кивнул:

– Хочу.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Ну тогда тебе пришел конец, – пробормотал Саксон, направляясь к двери.

Мари недоуменно хмурилась.

– О чем это он?

– Он вернется, и вы поймете, – сказал Макс. У него пересохло в горле.

Но она поняла гораздо раньше, через несколько мгновений, когда в дальнем конце коридора загремел разъяренный мужской голос, выкрикивавший французские проклятия.

А ну, мерзавцы, уберите свои руки! Черт! Уж не знаю, с какой швалью вы привыкли якшаться, но со мной так обращаться не смейте!

Мари отступила от стола.

– Арман? – выдохнула она.

Спустя несколько секунд в дверях показался Саксон в сопровождении двух одетых в лакейские ливреи крепышей, которые с двух сторон держали за локти Армана.

Разъяренный француз скрежетал зубами, его глаза извергали пламя.

– Я не позволю. – Он смолк, увидев Мари.

– Арман! – закричала она. Изумление и восторг озарили ее лицо.

– Отпустите его, – хмуро приказал Саксон.

Ле Бон, отшвырнув своих стражников, бросился навстречу сестре. Она упала в его объятия.

– Мари! Бог мой! Мари! Неужели это ты? Мне говорили, что везут к тебе, но я не верил им!

Захлебываясь в рыданиях и смехе, она ощупывала его.

– Арман! Живой! Ты жив!

Он отстранил ее от себя и, держа за плечи, заглянул ей в лицо.

– А как ты? Ты поправилась?

– Со мной все в порядке. Ох, Арман! Так много всего произошло... Ты знаешь, что Вероника... что она...

Он снова обнял ее.

– Знаю, Мари, – сказал он с болью. – Знаю.

Они стояли, прижавшись друг к другу, одинокие в своем горе, и молчали.

– Мари, это все из-за меня, – осипшим голосом выговорил он. – Если бы не жадность, которая вдруг проснулась во мне при встрече с Шабо, ничего этого не случилось бы. Я взял деньги, даже не спросив...

– Не вини себя, – прервала его Мари. – Ты не виноват том, что они сделали. Ведь ты не знал их намерений. Все мы думали... – Ее взгляд вдруг устремился на Макса, молча стоявшего за спиной ле Бона. – Все мы думали, что поступаем правильно, но... обстоятельства были сильнее нас.

Макс непроизвольно и почти незаметно кивнул.

Ле Бон обернулся и, обнимая сестру за плечо, злобно уставился на Макса.

– А-а, вы здесь, месье! С каким удовольствием я всадил бы в вас пулю, да вот беда – ваш брат забрал у меня оружие.

– Сожалею, что пришлось лишить вас этого удовольствия, – откликнулся на ломаном французском Саксон. Он кивнул своим людям на дверь и снова перешел на английский. – Думаю, я здесь больше не нужен. Разбирайся сам, братишка.

– Спасибо тебе, – уныло сказал Макс. – Иди. Я разберусь.

Мари переводила смущенный взгляд с одного д'Авенанта на другого, а когда Саксон ушел, обратилась к брату:

– Арман, как они нашли тебя?

– Мы нашли друг друга, – ответил ле Бон, продолжая глядеть на Макса – Я знал, что тебя похитил английский шпион д' Авенант, так что из Луирета я прямиком направился в Лондон. У меня был план – залечь и ждать, когда он привезет тебя сюда. Люди они известные, поэтому выяснить, где находится их дом труда не составило. День и ночь я следил за домом, но не обнаружил никаких признаков вашего появления.

– Мы? – я приехала всего несколько дней назад ранним утром.

– Ха, а я к тому времени уже отчаялся дождаться тебя. Пытался придумать что-нибудь другое, как вдруг наткнулся на таинственное приглашение, напечатанное в газете и адресованное мне. Неизвестный требовал от меня денег, обещая взамен твое освобождение.

Мари обратила изумленный взгляд на Макса.

– Значит, это не было случайностью! Вы хотели найти Армана?

Макс кивнул.

– Я предположил, что если искусно составленное газетное объявление сработало на мне, то подобное объявление могло бы возыметь воздействие и на вашего брата. Я рассуждал так: если он жив, то должен искать вас в Англии. И я обратился за помощью к Саксону, – он покосился на Армана, – хотя, признаюсь, не ожидал, что он так скоро найдет его.

– Но... зачем... – пролепетала Мари – Зачем вы искали Армана?

Макс тяжело вздохнул:

– Думаю, вы и сами знаете, Мари. Мне запрещено говорить об этом.

Арман выпустил сестру и шагнул к Максу.

– Ваш брат рассказал мне, каким образом вы оказались замешаны в это дело.

Макс стиснул зубы, а потом произнес.

– Ле Бон, я должен извиниться перед вами за… Закончить он не уснет, гак как кулак Армана, тяжелый как кувалда, врезался ему в челюсть.

Оглушенный, ошеломленный. Макс рухнул на пол. В ушах звенело, пульсирующая боль в челюсти туманила сознание, в груди все горело.

– Арман! – завизжала Мари.

– Извинения приняты, – бросил ему сверху ле Бон. Макс ничего не мог поделать, кроме как чертыхаться от боли и злости, но тут Мари бросилась к нему.

– Как ты? В порядке? – Приподняв ему голову, она положила ее себе на колени и метнула гневный взгляд на брата.

– Арман, что ты наделал!

Ле Бон, потирая запястье, хмыкнул.

– Пусть радуется, что при мне нет пистоли. После всего того, что он сделал тебе, я не задумываясь…

– Замолчи! Ты ничего не знаешь. Ты едва не убил его – Она расстегнула Максу сюртук, проверяя, не вызвал ли удар кровотечения из раны. – Всего неделю назад он был ранен в грудь.

Макс подумал, не пора ли ему подняться.

Однако решил, что его положение не лишено определенной приятности.

Так что теперь, видимо, он задолжал ле Бону не только извинения, но также «спасибо».

И, закрыв паза, он застонал.

– Макс! – испуганно вскрикнула Мари.

Он приподнял веки.

– Как там? Много крови? – произнес он голосом умирающего.

– Не знаю. Сейчас посмотрю. Она расстегнула его рубашку, потрогала бинты.

Ее пальцы коснулись его груди, и сладостное чувство охватило его – ради него он готов был бы снести еще пару-другую ударов. Боже, как давно она не прикасалась к нему.

– Нет. Крови нет, – с облегченным вздохом сказала она и снова обернулась к брату. – Арман, прошу тебя, умерь свой пыл! Что бы он ни сделал, тебя это не касается. У него на то были свои причины. Он хотел обезопасить свою страну. Это страшное оружие едва не погубило его брата, и Макс пытался предотвратить повторение трагедии. Он вовсе…

Она вдруг умолкла, словно сообразив – одновременно с Максом, – что оправдывает его.

Будто только сейчас осознав, что держит его голову на своих коленях.

Она убрала руки с его груди.

– Вы в состоянии сесть, милорд? – очаровательно насупившись, спросила она.

Черт! Раскусила-таки его уловки.

Он не сумел сдержать ухмылку.

– Попробую.

Сесть он сумел, и довольно легко.

– Мари, – позвал Арман Нам нужно поговорить.

– Позже, – ответила она. В ее голосе была невозмутимость, сравнимая разве что с королевским спокойствием Ашианы. Поднявшись, она отряхнула платье. В настоящий момент месье д'Авенант и я проводим чрезвычайно важный эксперимент.

Арман хмуро глянул на Макса, но промолчал, зная по видимому, что спорить с сестрой когда она с головой ушла в свои химические штучки, бессмысленно. Он прошел к столу и, найдя клочок бумаги, что-то записал на нем.

– На, возьми. Я остановился в этой гостинице.

– Я приеду. При первой же возможности, – заверила она, сунув бумажный клочок в карман юбки, и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку. – Я ужасно рада видеть тебя, Арман.

– Да уж, – язвительно проговорил он.

– А теперь иди. Нам нужно работать.

Ле Бон водрузил на голову свою треуголку и, бросив напоследок угрожающий взгляд в сторону Макса, удалился.

Они снова были одни. Макс не отрываясь глядел на Мари. Комната вдруг показалась ему маленькой, а воздух – очень теплым.

– Я просил Саксона разыскать твоего брата, – тихо заговорил он, – потому что должен был найти его. Я не хотел, чтобы ты осталась одна, когда уедешь, если уедешь... Потому что люблю тебя.

Мари тяжело вздохнула и будто хотела что-то сказать. Но передумала. Отвернувшись, она прошла к столу.

– Нас ждет работа, милорд.

Глава 27

Мрак окутал лабораторию, но Мари продолжала трудиться. Университет, по-видимому, испытывал недостаток средств для поддержания освещения в вечернее время, так что приходилось довольствоваться лунным светом, струившимся в окна, да несколькими свечами, которые она поставила в центре стола и которые создавали островок золотистого свечения, приютивший ее и Макса.

Маленькие желтые огоньки подрагивали перед глазами, взгляд которых был устремлен на ящики с рассадой.

Десять часов. Уже десять часов соединение находилось в стоячей воде – и не загоралось. Все предыдущие его версии вспыхивали через час, или, в лучшем случае, через два.

Но эта версия, похоже, отличалась устойчивостью.

Не отрывая глаз от крохотных гранул, рассыпанных по почве, Мари поднялась с табурета; робкая улыбка дрожала на ее губах. Как боялась она верить случившемуся!

Движимая порывом – необоснованным, абсолютно иррациональным порывом, – она взяла стакан со смесью, высыпала в ладонь немного порошка и бросила его в язычок пламени, готовая отскочить от стола.

Но взрыва не последовало. Напротив – пламя потухло. Свеча оплыла и погасла.

Радость вспыхнула на ее лице. Она улыбалась. Получилось! Новая версия принесла успех. Соединение устойчиво не только к воде, а даже к огню!

Восторг, переполнявший ее, вытеснил осторожность – она проделала это еще раз. Вторая свеча угасла столь же мгновенно, как первая.

– Макс! Ты видел? – воскликнула она. Ответа не последовало.

Она перевела взгляд, впервые за несколько часов отрываясь от эксперимента.

– Макс? Он спал.

Заснул прямо за столом, уронив голову на книгу, которую штудировал все это время. В статье о процессе горения и окисления он пытался найти научное подтверждение своей теории опилок, да видно усталость одолела его.

Мари почувствовала, как знакомое чувство затопило ее сердце, и чувство это было столь могучим, что заглушило даже охвативший ее мгновение назад восторг. То была нежность. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она поставила стакан и обошла стол.

Ему давно следовало бы поехать домой; он еще не поправился, он слаб, его рана болит, но он не захотел оставлять ее одну. Какой он бледный и какой... юный. Каким трогательно беззащитным выглядит он сейчас... Взъерошенные волосы, упавшие на лоб, съехавшие с носа очки делают его похожим на гимназиста, заснувшего над книжкой...

Она приблизилась, не в силах подавить желание прикоснуться к нему. Воспоминания нахлынули на нее.

Однажды она уже видела его таким. Это было в том доме, в Париже. Было утро, она вошла к нему в кабинет...

Она удивилась, осознав вдруг, что мысль об их общем прошлом сейчас не вызывает в ней ни боли, ни гнева. Сколь же необъятной и могучей должна быть затопившая ее нежность.

Она осторожно сняла с него очки и положила их на стол. Они оставили след на его шершавой щеке. Мягко, едва касаясь, провела она пальцем по этой отметине, потом тронула его распухшую скулу, синяк на подбородке, легким движением убрала со лба волосы.

– Ангел Разбойник – прошептала она беззвучно.

Потом улыбнулась, ощутив прохладу его лба. Слава Богу, температуры нет. Она облегченно вздохнула. Инфекция могла бы оказаться пострашнее любой пули.

Господи, как она волновалась. Боялась, что он умрет, тогда как они только-только...

Вздрогнув, она убрала руку. Улыбка замерла на ее губах.

Что «только-только»? Уж не строит ли она планы на их совместное будущее? Неужели она втайне надеется?

Нет. Не может быть. У них нет будущего.

Хотя...

Он во многом был искренен с ней. То, что он рассказывал о своей семье, о своей болезни, – все это оказалось правдой.

Он даже нашел Армана, хотя должен был понимать, что тот станет настаивать на немедленном ее освобождении.

Но почему, почему так трудно поверить в его любовь?

Дрожащая, она стояла неподвижно, мучительно желая и не смея снова дотронуться до него.

Она боится. Боится верить ему. Однажды поверила, но призрачная мечта, не успев стать былью, растаяла, оставив после себя лишь горечь и обиду. Она уже не сможет быть ни сильной, ни безрассудной.

Да и может ли быть, чтобы он любил ее. Такую, какая она есть. Вернувшаяся из мрака беспамятства Мари Николь ле Бон не из тех женщин, в которых влюбляются мужчины.

Тем более такие, как он. Ее губа задрожала... Взгляд ее ласкал его прекрасное лицо.

Она не красива. Не обаятельна. В ней нет ничего примечательного.

Она не женщина, она ученый сухарь. Но именно потому, что она ученый, она и опирается на факты. У нее холодная голова. Она не подвластна чувствам.

Но почему она так дрожит?

Значит, есть в ней какая-то тайная, не поддающаяся логическому осмыслению, слабая, но удивительно настойчивая потребность, которая заставляет ее верить в несбыточное?

Она была в смятении – глядела на Макса и не могла ни прикоснуться к нему, ни отойти от него. Его веки дрогнули и поднялись.

– Мари... – Он смотрел на нее, сонно моргая и улыбаясь. – Мне снился чудесный сон.

– Вы... утомились, милорд, – тихо сказала она. – Вам лучше поехать домой.

– Нет, только когда закончим. – Он выпрямился, покрутил плечом, размял его, потом широко зевнул. – Который час? Как наша новая смесь?

– Превосходно. Все получилось. Мы закончили.

– Получилось? – ошеломленно переспросил он.

– Да. Вы оказались правы. – Обрадованная возможностью освободиться от мучительных мыслей, она вернулась на свое место и высыпала на свечу пригорошню порошка. Пламя задрожало и потухло. – Видите? Вы победили.

– Мы победили, – поправил он, расплываясь в улыбке.

Он окончательно проснулся. Вскочив, он обежал стол и выхватил у нее стакан с порошком, желая удостовериться самому.

– Ха, взгляните-ка! – Очередная свеча погасла. – Теперь посмотрим, каково им будет устраивать взрывы! Мадемуазель, вы совершили настоящее...

Он повернулся к ней, и улыбка сбежала с его лица.

– В чем дело? – испуганно спросила она. – Вам нехорошо?

Он стоял в дрожащем свете четырех оставшихся свечей и ошалело смотрел на нее.

– Боже! Мари, – прошептал он. – Ты рассердишься на меня, но... ты сейчас такая красивая.

Какое-то мгновение она только молча смотрела в его глаза, в расплавленном серебре которых подрагивали золотистые искорки. Мгновение это казалось удивительно знакомым... Замыкающий их золотистый ореол света, а за ним темнота...

– Вы сами не знаете, что говорите, – промолвила она тихо. – Это все... ваша фантазия. Вы переутомились.

– Нет, – сказал он просто.

Ну зачем он твердит ей все время о ее красоте? Ведь это же неправда. Повторяя, что она красива, он только заставляет ее задуматься о его мотивах.

Она кивнула на стакан в его руке.

– Вы получили то, что хотели. Вы можете передать это своим соотечественникам. Теперь вам не угрожает обвинение в измене. А когда вы отошлете образец во Францию, и они обнаружат, что смесь не принесет им никакой пользы, они забудут обо мне, и я смогу жить спокойно. – Ее голос задрожал. – Теперь я могу...

– Не надо.

– ... уехать. У нас был уговор, что я уеду сразу, как только мы закончим работу. Она закончена.

– Не уезжай. – Он со стуком поставил стакан. – Прошу тебя, останься. Вопреки уговору, логике, вопреки всему – останься. Останься со мной.

Она закрыла глаза, не в силах вынести того накала чувств, что был в его взгляде.

– Нет. Не могу.

– Но почему? Пусть наши страны воюют, но нам-то какое дело до этого? Англия и Франция воюют уже четыре столетия, но это не мешает людям, живущим по разные стороны пролива, любить друг друга.

– Не надо. Прошу вас, не надо. Я не могу остаться.

– Или потому, что я обманывал тебя? Но, Мари, я признал, что поступал дурно, просил у тебя прощения и опять прошу простить меня. Прости меня и останься со мной. Стань моей женой. Ведь наши чувства истинны. Я люблю тебя. Мы любим друг друга. Как же можно отбросить это?

Она покачала головой, утерла слезы.

– Мы с тобой живем в реальном мире, Макс. Мечты не для нас, они для таких, как Вероника и Джулиан. Но мы-то знаем, что сказка никогда не станет былью.

– Эта станет, – прошептал он отчаянно. Она тряхнула головой.

– Я не такая... какой ты рисуешь себе меня. И я не могу... не могу...

Измениться. Он двинулся к ней.

Чувствуя, что вот-вот разрыдается, она развернулась и бросилась к двери.

– Я уеду завтра же. С Арманом.

Ничего не видя, не разбирая дороги, побежала она по темному коридору.

Крик, протяжный и надрывный, перекатываясь под высокими сводами, настиг ее.

– Ма-а-ри-и!

Она не помнила, как выбралась из здания; очнулась только, когда увидела два экипажа, ожидающие у крыльца. Лакей помог ей сесть, лошади тронулись, и карета плавно покаталась по мостовой, – так же, как катилась каждый вечер, отвозя ее.

Домой.

Она едва не сказала – домой.

Забившись в угол кареты, закрыв лицо руками, Мари попыталась унять слезы. Почему она плачет? Почему в последнее время она так часто плачет? Ведь она отнюдь не эмоциональный человек. Она просто...

Просто устала! Вот и все! Работа вымотала ее. Утром все будет хорошо. Она снова станет сама собой.

Когда карета остановилась у особняка, она, не сказав ни слова высадившему ее лакею и открывшему дверь дворецкому, взбежала по лестнице и, заскочив в свою комнату, захлопнула дверь.

Спать. Нужно побыстрее уснуть. В окна светила луна. Дрожащими руками, путаясь в крючках, Мари расстегнула платье. Скользнула в ночную сорочку, легла в постель.

И лежала, дрожащая, вперив взгляд на балдахин над головой.

Она должна радоваться. Ее изобретение уже нельзя использовать как оружие. Она сможет начать жить заново.

Однако мысль об отъезде вызывала только чувство горести. Она потеряет Ашиану, ставшую ей подругой, – первой и настоящей. Никогда больше не увидит герцогиню, о которой знает так мало, но которая своей сердечностью очаровала ее. И Джулиана – ветреного, неунывающего Джулиана.

Не увидит Макса.

Как она оставит Макса? Как сможет завтра уехать, когда знает, что обрекает себя на муки?

Она повернулась на бок, вся дрожа от страха, свернулась в комочек, закрыла глаза.

Она несомненно любит его. Он умный, смелый, мягкий, самоотверженный...

Прости меня, сказал он.

Неужели возможно такое простое решение? Разве может она верить его словам? Разве можно поверить, что он действительно любит ее?

Поверив ему, не совершит ли она еще большую ошибку? Впервые в ее жизни логика оказывалась бессильной. Она не могла решить этот вопрос логически; ответ следовало искать там, куда она заглядывала очень редко. Не в области интеллекта или рассудка. Он был в ее сердце.

Дедовские часы, стоявшие в углу, пробили половину первого.

Она все еще лежала без сна, когда дверь, скрипнув, приоткрылась и в комнату из коридора вползла узкая полоска света. Мари, испугавшись того, что к ней входят без стука, подняла голову с подушки.

– Кто там? Но она уже сама поняла, кто это. Она узнала высокую широкоплечую мужскую фигуру, темневшую на пороге.

– Извини, не хотел будить тебя, – скупо сказал Макс. – Я пытался просунуть это под дверь, но не получилось.

В серебристом свете луны он прошел к камину и положил что-то на каминную полку.

– Мне хотелось, чтобы ты прочла это до отъезда, – сказал он. – Утром, когда будешь уезжать, меня здесь не будет. Прощай, Мари.

Он отвернулся и пошел к двери.

– Погоди, – прошептала она, затрепетав. – Макс... Он замер, держась за ручку двери.

– Что еще, Мари? Сегодня я убедился в том, что ты говорила мне правду. Ты не любишь меня. Я наконец поверил этому. Иных подтверждений не требуется. Еще секунда, и я опять начну умолять тебя стать моей женой, что только разозлит тебя и станет пыткой для меня. Так что мне лучше уйти.

Он открыл дверь.

– Макс!

Он снова замер, но стоял к ней спиной и молчал. Она выбралась из постели.

– Я не думала, что завтра не увижу тебя.

– Не увидишь. Я повезу наш образец в Уайтхолл. Хочу покончить с этим. – Он наконец обернулся к ней; в глазах его была ледяная решимость. – Покончить со всем и враз.

Его взгляд и его тон потрясли ее. Он страдает. До сего момента она не верила в это, но сейчас поняла – он страдает.

– А... что я должна прочесть? – испуганно спросила она.

Он кивнул на полку.

– То, что принесла мне Ашиана, когда я приехал домой. Ей стоило немалых трудов отыскать это, да и Саксон сейчас страшно зол на нее. Так что я счел себя обязанным хотя бы передать это по назначению. Впрочем, вряд ли это что-то изменит.

Мари посмотрела на каминную полку. Робкая надежда затеплилась в ее душе.

Она подошла. Взяла в руки небольшой пакет.

И задохнулась от изумления. Это было письмо, то самое, которое он вручил ей в доме Ашианы, – так и нераспечатанное. А еще лупа. Изящное стеклышко в серебряной оправе и на цепочке, подаренное им в Париже.

– Как же она отыскала их? – прошептала Мари, стоя спиной к Максу. – Ведь я... держала их у себя под подушкой.

– Не знаю. Она молола какую-ту чепуху. Про то, что нужно поставить себя на место влюбленной женщины. Я. право, не знаю, какое это имеет отношение к тебе, но... как видишь, они здесь. Можешь считать их моим прощальным подарком.

Его тон заставил ее вздрогнуть. Она повернулась к нему. С такой злой иронией он говорил с ней только раз.

И это было в Париже, в тот день, когда она заблудилась, а он не мог найти ее и думал, что потерял ее навсегда. В тот день, как он позже признался, он понял, что любит.

Да. Он любит ее.

Она сжала изящную хрупкую вещицу в ладони, будто желая передать ей свое тепло. Глаза ее были полны слез.

Он говорил правду. Он любит ее. Он видит в ней не чудачку, свихнувшуюся на почве науки, не наивную сельскую простушку, а красивую, неповторимую женщину.

Он любит.

– Странно, как тебе пришло в голову подарить мне лупу? – робко спросила она. – Как ты узнал, что я всегда имела ее при себе?

– Я и не знал. – Он смотрел в сторону. – Я купил ее, поддавшись порыву. Мне вдруг подумалось тогда, что она должна понравиться тебе. Это был первый случай в моей жизни, когда я действовал под влиянием порыва.

– А шоколад? Это тоже вышло спонтанно? Ведь это не было уловкой?

– Шоколад всегда был моим любимым напитком. Так уж получилось, что и в этом мы с тобой оказались схожи.

Она опустила глаза на конверт, поморгала, прогоняя туманившие взгляд слезы, увидела свое имя, четко выведенное черными чернилами.

– Можно... я прочту сейчас?

Он медлил, и ей показалось – увидеть это при лунном свете было невозможно, – что он дрожит.

– Как хочешь, – сказал он коротко.

– Ты останешься, пока я буду читать? – спросила она осторожно. Боясь, что он откажется, она воззвала к его рассудку – Ты устал. Присядь хотя бы.

Казалось, он готов был возразить ей, однако промолчал. Закрыв дверь, он прошел к окну и, напряженный, опустился на диван.

Часы возвестили из своего угла первый час нового дня.

Мари зажгла ночник, села на кровать, распечатала письмо.

И тут же поняла, что читать будет трудно, так как слезы снова подступили к глазам.

Дорогая моя, начиналось оно, я знаю, что ты должна чувствовать в эту минуту, но прошу тебя, – не откладывай это письмо в сторону, дочитай его до конца. Любовь моя, мне так много нужно тебе сказать, а выдастся ли мне еще когда-нибудь такая возможность, Бог весть.

– Макс, – прошептала она, поднимая глаза. – Ты написал его тогда, потому что... ты думал, что тебя убьют, да?

– Да.

Он по-прежнему смотрел в сторону.

Она закусила губу, сдерживая невольный спазм в горле, часто заморгала и, только справившись с подступавшими слезами, смогла вновь обратиться к письму.

Все слова, когда-либо придуманные поэтами, кажутся мне жалкими и бессмысленными сейчас, когда я наконец решился открыть тебе свое сердце. Еще никто в моей жизни не значил для меня столько, сколько значишь ты, Мари. И каждый новый день убеждает меня в этом все больше и больше, моя богиня, моя мудрая, моя добрая, моя непредсказуемая Мари. Ты – как дивный цветок, робко раскрывший лепестки навстречу мне, навстречу утренней заре. Днем – ты заполонила мое сердце пьянящим ароматом искренней любви, а к ночи – к ночи то был райский плод, дарованный самими небесами.

Видимо, Богу было угодно, чтобы до того дня, когда мы встретились с тобой, ты оставалась свободной. Мне же остается только изумляться и благодарить судьбу за то, что ты – совершенство во всех отношениях – до той поры не вышла замуж, что я нашел тебя первым. Такая теплота и загадочность исходят от тебя, такой нежный внутренний свет, какой бывает лишь у аметиста и яшмы, что мне, как скряге при виде драгоценностей, хочется застыть и впивать глазами эту роскошь. Раньше, до встречи с тобой, я полагал, что у меня есть все, чтобы чувствовать себя счастливым, и только когда я встретил тебя, я понял, насколько же я был слеп.

Милая, – наша любовь наполнила мою жизнь светом и смыслом. Не знаю, есть ли сила, способная разлучить нас – может, сегодняшняя ночь, Божья воля или злой рок, – одно я знаю твердо. Если это все-таки произойдет, я верно буду мертв, как последний безбожник, – в самой бездонной тьме и в кромешном запустении. И только в тот день, когда мы встретимся с тобой на Небесах, я вновь обрету свет.

Помни, друг мой, – где бы ни встретились мы с тобой, в этой жизни или в светлом царстве Божьем, душа моя принадлежит только тебе.

Всегда твой

Макс.

Когда она закончила читать письмо, ее щеки были мокрыми от слез. Она подняла на него глаза, но он смотрел в пол.

Дыхание ее замерло, сердце билось скоро и беспокойно.

– Макс, ведь это не было уловкой. Ты специально сказал, чтобы я не распечатывала его до твоего отъезда. – Задыхаясь, она говорила с трудом. – Ты ни на что не рассчитывал, когда писал это.

– Я хотел, чтобы ты знала правду.

– Но ты ни на что не рассчитывал...

– Напротив – на все, – возразил он сурово. – Твоя любовь для меня все. Без тебя мне не жить.

Он наконец взглянул на нее. Слезы блестели у него в глазах.

Уронив письмо на подушку, она встала и подошла к нему.

– Ты прав, Макс. Прав. Твоя жизнь кончена. И моя тоже закончена. – Она провела рукой по его щетинистому подбородку. – Зато наша жизнь только начинается.

Он глядел в ее глаза, словно пытаясь заглянуть ей в душу.

– Мари, – сдавленно сказал он, – не надо. Если это не всерьез, то не надо.

– Я говорю серьезно, Макс. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Я поняла, почему я не верила тебе. Ведь я боялась верить себе. Боялась быть сама собой. Поверить в мечту... Вероника, – она возвела глаза вверх, – все время говорила мне, что я должна измениться. Наверное, она была права. Я действительно изменилась, и это, наверное, не так уж страшно. Человек меняется, но то хорошее, что было в нем, не исчезает, оно остается с ним.

Его руки легли ей на талию. Он притянул ее себе, увлек на диван и, зарывшись лицом в ее волосах, зашептал:

– Боже, Мари! Моя Мари!

Глава 28

Пышный, инкрустированный золотом Уайтхолл производил впечатление гораздо более величественное, чем представлял себе Макс. Ему не приходилось бывать при дворе, он даже думать не мог о том, что ему доведется когда-нибудь шагать по этим коридорам, следуя за парой ливрейных лакеев, которые проведут его в самое сердце королевской резиденции – приемную короля.

Подавая прошение о приеме, он не предполагал, что король лично пожелает встретиться с ним; монарх в последнее время чувствовал себя нехорошо – впервые после семидесяти лет отменного здоровья – и все большее количество дел поручал своим министрам.

Но с этим делом, по-видимому, из ряда вон выходящим, он решил ознакомиться лично.

Король не заставил Макса ждать. Лакей открыл дверь, доложил о нем и, поклонившись, жестом пригласил его войти.

Странно, но Макс не испытывал никакого волнения. Напротив, им овладело холодное безразличие; он уже узнавал это чувство, посещавшее его всякий раз, когда ему могла угрожать опасность.

Он догадывался, что причиной тому служит отчасти Мари, ее присутствие – пусть незримое, но ощущаемое сердцем.

Пройдя несколько шагов, он остановился и склонился в поклоне.

– Ваше величество.

Глава Британской империи сидел в разукрашенном кресле рядом с растопленным камином. Тяжелая, расшитая золотом голубая мантия из бархата скрывала его одежды, оставляя видимым только кружевной платок, пенившийся у него на шее и составлявший странный контраст с его обрюзгшим лицом, одутловатыми щеками и выдающимся вперед носом.

– Вы поступили правильно, явившись сами, д'Авенант, – сказал монарх. В его речи отчетливо слышался немецкий акцент, отличавший представителей ганноверской династии. – Я уже собирался отправлять людей на ваши поиски. – Он махнул слугам, и они удалились, беззвучно притворив за собой двери.

Макс выпрямился.

– Ваше величество, я смею надеяться, что с достаточной убедительностью изложил причины своей задержки.

Король помолчал. Несмотря на преклонный возраст и болезни, глаза его, из-под старомодного завитого парика глядевшие на Макса, были остры и проницательны.

Макс знал, что короля Георга II отличают два качества: страсть к пышности и вспыльчивость.

Второе пока никак не проявлялось.

Через некоторое время монарх кивнул, и будто бы даже одобрительно.

– Да, вы не знали о местонахождении Флеминга и потому скрывались. Что ж, вы проявили благоразумие, д'Авенант. – Жестом он велел Максу приблизиться. – Так где оно, это соединение, за которое, как вы утверждаете, мы заплатили слишком высокую цену?

Макс достал из кармана сюртука холщовый мешочек, подошел к королю и с поклоном подал его.

– Боюсь, оно оказалось бесполезным, ваше величество. Мадемуазель ле Бон сделала все возможное, чтобы воспроизвести свои первые...

– Вы уверены?

– Да, сэр. Она крайне напугана тем, что военные круги двух стран будут охотиться за ней до конца ее жизни. Поэтому она согласилась помочь нам.

Он не так уж далеко отошел от правды. Объяснение страдало, конечно, некоторыми погрешностями, но лучшего он найти не смог.

Ему было противно, что он вынужден давать своей блистательной даме столь жалкую характеристику, он чувствовал досаду оттого, что не может открыто превознести ее таланты, которые заслуживают высочайших похвал. Но иначе уберечь ее он не мог.

И она согласилась с этим – не очень охотно, но согласилась, усмотрев злую иронию в том, что умаление ее достоинств, от которого она страдала всю жизнь, станет единственно возможным способом обеспечить ее безопасность.

Король подбросил мешочек на ладони, определяя его вес.

– Так вы говорите, она согласилась назвать вам формулу, потому что питает чувства к вам?

– Да, ваше величество. Я говорил вам в письме и повторю снова: у меня сложилось впечатление, что она создала эту смесь случайно, сама того не желая. Она вовсе не гений зла, которого рисовало мне воображение. Ее даже трудно назвать ученым. Она всего-навсего любознательная и трудолюбивая девушка, питавшая некоторый интерес к химии. Но ее труды были бесплодны. Заинтересовавшую нас смесь она создала по ошибке, развлекаясь с какими-то формулами, которые нашла в тетрадях своего деда. Он был известным ученым, членом французской Академии наук. Сама же мадемуазель думала создать отнюдь не оружие, – он усмехнулся, – а удобрение.

– Удобрение?

Макс кивнул.

– Да. Удобрение для своего сада. Для бобовых культур, как она утверждает. Записи деда, которыми она пользовалась, уничтожил пожар, а без них она не может воспроизвести смесь. – Он помолчал и добавил: – Теперь никто не может это сделать.

– То есть мы можем быть спокойны? Французы больше не применят это страшное оружие?

– Совершенно верно, сэр. У них его не осталось. И я сомневаюсь, чтобы они продолжали его поиски – слишком неудачными оказались их химические изыскания.

– Да, верно, – усмехнулся монарх. – Эти изыскания оставили неизгладимый след – и не только в душе. – Он бросил мешочек на игорный столик. – Кроме того, они потеряли Шабо, единственного образованного человека в их военном ведомстве. – Он удрученно вздохнул. – Похоже, мы возвращаемся к старой традиции прямого истребления своих противников.

Макс грустно улыбнулся.

– Боюсь, вы правы, ваше величество.

– Прискорбно сознавать, что мы ни за что потеряли Вульфа, – печально сказал король.

Макс помолчал, вспоминая этого человека, отдавшего жизнь за свою страну.

– Да, сэр.

– Теперь о вас, д'Авенант. Насколько я понимаю, вы еще не получили вознаграждения за свои труды.

– Я ничего не прошу для себя, сэр.

– Как же это можно? Вы рисковали жизнью, были ранены. Я, к сожалению, не могу пожаловать вам орден, поскольку мы должны держать в секрете подобного рода службу королю, но вы вправе требовать иной компенсации.

Макс помедлил.

– Ваше величество, есть одна просьба, с которой я хотел бы обратиться к вам, – нерешительно начал он. – Не передавайте эту смесь военным, лучше отдайте ее в министерство агрономии. Мне кажется, из нее выйдет неплохое удобрение.

Король удивленно приподнял бровь:

– Но это сущая безделица по сравнению с тем, что вы сделали. Разве вам больше не о чем просить меня?

Макс улыбнулся, вспомнив о кареглазой даме, дожидающейся его возвращения.

– Ваше величество, у меня есть все, что делает человека счастливым.

– Вам можно позавидовать, – буркнул король. – Ну что ж. Значит, с этим покончено.

Макс поклонился, ожидая, что его отпустят, но монарх, помолчав, продолжил:

– Есть еще одно дело, которое я хотел бы обсудить с вами, д'Авенант.

Макс выпрямился.

– Да, ваше величество?

– Я собираюсь провести коренную реорганизацию секретного ведомства. И мне нужен умный и верный человек, который к тому же сумел бы проявить решительность в рискованных ситуациях. Одним словом, я хочу предложить вам должность.

Макс изумленно моргал.

– Ваше величество, я... польщен. – Он тряхнул головой. – Но, к сожалению, я вынужден отказаться. В настоящее время другие заботы требуют моего внимания.

Он страшно удивился, вдруг осознав, что действительно испытывает сожаление.

– И эти заботы для вас важнее, чем король и страна, д'Авенант?

– Семейные обстоятельства, ваше величество.

Монарх медленно покачал головой.

– Понятно. – С достоинством поистине королевским он чуть склонил голову и проговорил: – Я благодарю вас, д'Авенант. Вы можете идти.

Макс, склонившись в поклоне, в соответствии с этикетом начал пятиться к выходу.

– Но не удивляйтесь, – сказал неожиданно монарх, – если однажды Корона вновь призовет вас на службу.

Макс поднял голову. Подобная перспектива только развеселила его, он улыбался.

– Я, право, не знаю, что может удивить меня теперь, сэр.

Старик вдруг хохотнул:

– А вы, молодой человек, не робкого десятка.

– Это семейное, ваше величество.

Он вышел под раскатистый хохот монарха.

Среди дюжины прекрасных кораблей, выстроившихся у причалов Ост-Индской компании, «Леди Валиант», с развевающимися парусами, поблескивающая на солнце темным корпусом, сверкающая стеклами своих галерей, приковывала к себе взоры всех присутствующих. Эта девятисоттонная трехмачтовая шхуна, обслуживаемая командой более чем в сто человек, была поистине королевой Ост-Индской флотилии.

Под ярким полуденным солнцем деловито сновали матросы: они расправляли паруса, загружали провизию, готовясь к скорому выходу в море.

Макс выпрыгнул из кареты, не дожидаясь ее остановки, вышел на причал и, помахав рукой собравшимся на шхуне родным, ступил на сходни. Но не прошел он и половины пути, как был едва не сбит с ног.

– Слава Богу! – Мари повисла у него на плече. – Господи, почему так долго?

Он, пытаясь удержаться на ногах, со смехом заключил ее в объятия.

– Осторожно, дорогая, а не то наша свадьба ознаменуется купанием в Темзе.

– Я уже подумала, что тебя взяли под стражу или... Ты и представить не можешь, какого страха я натерпелась.

– Нет, меня не арестовали, и ничего страшного не произошло. – Он поцеловал ее и, приобняв за плечо, повел наверх. – Мне пришлось дожидаться аудиенции короля. Он пожелал сам говорить со мной.

– И как прошла аудиенция? – спросил Саксон, подавая руку Мари.

– Лучше, чем можно было бы ожидать. Он даже предложил мне должность.

– Первого министра королевского горшка? – с ухмылкой уточнил Джулиан. Он стоял между матерью и Ашианой, расслабленно облокотясь о перила; оба его глаза закрывали щеголеватые черные повязки, придававшие ему несколько пиратский вид.

– Увы, эта должность оказалась занятой, – ответил Макс, радуясь, что к Джулиану вернулось его чувство юмора. – Мне было предложено войти в его новое секретное ведомство.

Саксон хлопнул его по плечу:

– Недурно, братишка. Тебе оказали честь. Мари побледнела:

– Но ты ведь...

– Нет-нет. В ближайшее время я не склонен подставлять себя под пули, – успокоил ее Макс, погладив по щеке.

– Смотри у меня, – строго промолвила она. Не удержавшись, он поцеловал ее еще раз.

– Прошу прощения, – постучал ему в спину Саксон. – Мне почему-то казалось, что медовый месяц наступает после свадьбы.

– Придется ускорить церемонию, капитан, – весело предложила Ашиана. – Тем более, что до отплытия остается всего час.

Саксон обернулся к жене и подхватил ее за талию.

– Не верю ушам своим. Неужели ты снизошла до меня? – сказал он с усмешкой. – Значит ли это, что заговору молчания пришел конец?

Она барабанила своим изящным пальчиком по его могучей груди.

– Только если пообещаешь больше не рычать на меня. Он шепнул ей что-то на ухо, чем, похоже, добился ее полного прощения.

Улыбнувшись им, Макс сжал плечо Мари.

– Милая, я что-то не вижу твоего брата. Видимо, он не принял нашего приглашения?

Мари кивнула.

– У Армана тяжелый характер. Он сказал, что сожалеет, но не придет, поскольку будет чувствовать себя неуютно среди такого количества вооруженных англичан. Те двое, что были вчера с Саксоном, произвели на него весьма сильное впечатление.

Макс нахмурился:

– А что он ответил на второе предложение? Она покачала головой:

– Он отказался взять деньги. Даже взаймы. Хочет начать с нуля, как бы трудно это ни было. Может быть, отправится в колонии.

– Ну что ж, это тоже вариант, – задумчиво произнес Макс. – Хотя нам с тобой нужно будет навестить его как-нибудь, посмотреть, как он устроится.

– Макс, – окликнула его мать. Вид у герцогини был совершенно несчастный. Она переводила жалобный взгляд с невестки на будущую невестку. – Так ли уж необходимо вам ехать куда-то?

– Боюсь, что да, мама. Мы с Саксоном уже все устроили. Образец соединения отправлен французам, они получат его через несколько дней вместе с письмом, в котором я изложил свои соображения на этот счет, – те же, которые высказал сегодня королю. Надеюсь, они поймут, что им не имеет смысла продолжать охоту на Мари, но все-таки я не вполне уверен в их реакции.

– Тем более если учесть, что они сделали с Флемингом, – вставил Саксон. – Ей-богу, мама, будет лучше, если Макс с Мари уберутся подальше и переждут возможную бурю.

Мари, отстранившись от Макса, взяла за руку свою будущую свекровь.

– Герцогиня, поверьте, мы вернемся, как только все уляжется. И это будет очень скоро. Мне не терпится познакомиться с вами поближе.

– Милое дитя, зовите меня Пейдж, – ответила герцогиня, сердечно обнимая Мари. – Я уверена, нам с вами есть о чем поговорить, и времени у нас будет предостаточно.

– Я уверена, вы полюбите друг друга, – сказала Ашиана, пожимая руку Мари. – Возвращайтесь скорее.

– Да. Вернемся, – улыбнулась Мари с полными слез глазами. – Обязательно вернемся.

Наблюдая за ними, Макс почувствовал такое счастье, какого не испытывал еще никогда. Женщины его семьи с готовностью и трогательной сердечностью принимают в семью его любимую.

Мари обретет не только дом, но и семью.

Его раздумья прервал первый помощник Саксона, седовласый Уисли Уодерфорд Ятт, явившийся с охапкой свернутых навигационных карт.

– Вот, капитан. Я принес.

– Спасибо, Ятт. – Саксон, развернув карты, положил их на кабестан.

– Ну что, Макс, куда?

– Может, в Европу, куда ты так стремился? – спросил Джулиан. – Венеция, Флоренция, Рим.

Макс задумчиво смотрел на карту. Саксон не поплывет с ними, он передает их в опытные, надежные руки своего помощника и экипажа. Однако маршрут он предоставил избрать Максу и его очаровательной невесте.

«Леди Валиант» доставит их туда, куда они пожелают, и будет ждать столько, сколько они захотят. Год, а то и два. Война закончится, и они вернутся.

– В Америку, – предложила герцогиня.

– Да, лучшего места, чем Карибское море, для медового месяца не найдешь, – подтвердила Ашиана.

– А может... – Саксон развернул другую карту – Вот, взгляни У побережья Малабара есть чудный необитаемый островок..

От Макса не ускользнул взгляд, которым обменялись Саксон и Ашиана. Остров. Это их остров.

Он посмотрел на Мари, и сладкая истома охватила его, когда он представил жаркий песок, южные закаты и тропические ночи, полные неги и страсти.

– Что скажешь, Мари?

– Я даже не представляю себе, где этот Малабар, – рассмеялась она. – Я всю жизнь прожила затворницей в деревне.

– А я всю жизнь прожил затворником в Лондоне.

– Главное, что мы вместе, а где – это не так уж важно. – Она с улыбкой глядела на него, в глазах ее подрагивали веселые искорки.

– Ну тогда, может быть, отправимся вокруг света? – неуверенно предложил он. – Наверстаем упущенное?

– Но начнем мы все-таки с этого острова. – Приподнявшись на цыпочки, она нежно коснулась губами его щеки.

– Значит, решено. Малабар. – Саксон свернул лишние карты.

– Но сначала, братец, – вмешался Джулиан, – нужно сыграть свадьбу.

– Да! – Макс обнял Мари. – Господи! Мне уже начинало казаться, что всем этим приключениям нет конца.

– Ты полагаешь, они позади? Ошибаешься, милый, – шепнула Мари. – Они только начинаются.

Примечания

1

Псевдонимы (франц.).

2

Картошка с рыбой (франц.).

3

Псевдоним (франц.).

4

уже виденное (франц.)

5

Способ убийства при помощи удавки

6

Очаровательна (франц.)

Content

Шелли Такер
Объятия незнакомца

Глава 1

ГЛАВА 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 13

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ГЛАВА 18

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания