Карло Шефер

Кельтский круг

Посвящается Дорит и Робби

В своем втором романе о старшем гаупткомиссаре Иоганнесе Тойере автор, пользуясь возможностью, выражает благодарность полиции Гейдельберга, директору полиции, прокуратуре. Все упомянутые в первом романе лица, которые могли бы почувствовать себя уязвленными, сумели отделить вымысел от действительности и отреагировали с благородством — то есть никак.

Тех же, кому несвойственна подобная сдержанность, автор хочет заверить, что в этих двух романах все живые существа, все имена, профессии, болезни и поступки — плоды авторского вымысла и что всякое сходство с реальными событиями или лицами (даже собаками) носит чисто случайный характер.

К. Ш., май 2003

Способностью к перевоплощению он был наделен в избытке. Он всегда старался отыскать в другом человеке свои черты, как бы влезал в его оболочку, смотрел его глазами, слышал его голос, словно свой собственный, родной и близкий. Как будто он сам говорил этим голосом.

Зато когда он что-то произносил, пытаясь оставаться самим собой, выходило не так удачно. Он чуть-чуть неточно передавал смысл, и это мучило его до судорог. Собственное слово, сказанное с тем, чтобы отгородиться от собеседника, наоборот, выдавало именно то, что он пытался скрыть, — во всяком случае, он всегда этого опасался.

Когда он кого-то ненавидел — а ненавидел он многих, — ему, как правило, не удавался дружеский тон и уже в его приветствии сквозило откровенное презрение. Если же он кому-то симпатизировал — такое тоже случалось, — его слова звучали сентиментально, слащаво, казались наивными и подобострастными.

Но вот если он входил в образ другого человека, ввинчивался в чужую оболочку, таких досадных неприятностей уже не происходило. Тогда его речь текла легко, точно расставлялись акценты, паузы обретали многозначительность, брошенные невзначай сентенции блистали остроумием. Короче, он бывал самим собой только тогда, когда им не был.

В общем, с другими людьми его соединяла ложь — это он знал наверняка. Ложь, что может сравниться с ложью? Фразу, стремящуюся быть правдивой, можно интерпретировать по-разному, перемалывать ее смысл, раскладывать на составляющие ее слова. Зато ложь всегда только сама ложь, больше ничего.

Насчет того, как относятся к правде другие, он мог и ошибаться, — но ничто не связывало его с миром крепче, чем ложь, и это факт.

Давным-давно, в доисторические времена, еще ребенком, он придумал мальчика по имени Лоран. Мальчика, которого он представлял себе всякий раз по-иному, в разных городах, в постоянно меняющихся ситуациях. Вымышленный образ держался лишь на имени, но этого оказалось достаточно, чтобы даже видеть Лорана во сне — маленького, плохо одетого, с дерзким взглядом зеленых глаз из-под копны всклокоченных волос.

В дверь позвонили. Вошла она.

— Это с вами мы говорили по телефону?

— Да. Здравствуйте. Я Лоран.

В ее рекламном объявлении сообщалось, что она готова удовлетворить любые фантазии клиента. Что означало — не стоит строить иллюзий. Крайняя сексуальная изощренность обычно сводилась к тому, чтобы затянуться в латекс и надеть карнавальную маску. Сам же он мог предложить другие, невиданно яркие сценарии. Но в данный момент он был не самим собой, а Лораном. Его вымышленный герой нервничал, стеснялся, ну, разумеется, потихоньку изнемогал от желания и украдкой поглядывал на пышную грудь путаны.

— Я Крис, привет.

Она протянула ему руку.

— Я никогда еще этим не занимался, — тихо сообщил он.

— Нет проблем, — она машинально улыбнулась. — Сейчас мы все обговорим. Выясним, чего хочешь ты и что предлагаю я. Тебе непременно понравится.

Он долго ее рассматривал. Она лежала перед ним обнаженная, полу отвернувшись. Ее рука ритмично двигалась вверх-вниз, вверх-вниз, словно рычаг какого-то механизма.

— Не надо так делать, я не хочу.

В свой голос он вложил затаенное отчаяние. И даже чуть было сам не растрогался. Иногда у него даже получалось с ходу заплакать.

— Тебе не нравится?

— Нет, дело не в том… Просто, по-моему, это возвращает меня назад. К тому, что я потерял, утратил навсегда… Но назад уже нет возврата. Я только измучаю тебя…

— Скажи спокойно, чего ты хочешь. Ведь я все равно не делаю ничего такого, что мне неприятно. Хочешь, мы все устроим иначе? Скажем, я станцую?

Он уже это заметил. Невооруженным глазом было видно, что она ощущала себя предназначенной для чего-то возвышенного, например для искусства. Нужно было изучить ее, вполне познать ее характер. Тогда его ждал успех — с ней, со следующей, с любой.

— Я хочу… — Он намеренно осекся. Любая баба, даже самая тупая корова, сообразит, о каком скромном и будничном счастье он мечтает. Его кажущееся горе позволяло людям вот так просто, без малейших усилий испытать прилив сентиментальности.

Сквозь пелену точно дозированных слез он увидел, как она, все еще голая, села, привалившись к стене, и подобрала ноги. По опыту он знал, что между женщинами, даже такими падшими, как эта, существует крошечная разница: одни одеваются сразу, другие нет.

— Раньше я был другим, — всхлипнув, наконец выговорил он. — Все потому, что я торчу в этой тюряге… Мне так жаль… Может, вы составите мне компанию, хоть ненадолго?… Мне даже не с кем поговорить.

Она встала и взяла свое белье, но не так, словно тут же собиралась уйти. Надела лишь маленькие трусики и бюстгальтер — лучшие модели довольно низкого пошиба, блестящие и грубые.

За окном танцевали снежинки.

— Тут темно, а там, на улице, холодно. Я всегда один.

Шикарная реплика для фильма категории «Б». Она подошла к нему и улыбнулась. Теперь, увидев ее вблизи, он уже не сомневался, что она старше, чем указала на своей домашней страничке. Значит, она солгала. Естественно, солгала.

— Ну, так что ты все-таки хочешь? По крайней мере тут у тебя не холодно.

Итак, начало положено, с пятой попытки.

Одну стошнило прямо возле него.

Вторая пыталась его мастурбировать — по-матерински. Трудно сказать, что было ему противней.

Номер три была слишком глупой и унылой. Она послушно раздвинула ноги и всем своим видом показывала, что охотно делает то, за что он платил. Та, что приходила пару недель назад, лишь расхохоталась и заявила, что он должен довольствоваться тем, что получает.

— Меня зовут не Лоран, — сообщил он, словно превозмогая невыносимую боль. — Лоран был маленьким мальчиком с черными волосами и дерзким взглядом зеленых глаз. Сегодня ему исполнилось бы шестнадцать. Он был моим соседом. Теперь он умер.

«Не слишком ли круто загнул? — промелькнуло у него в голове. — Нет, пожалуй, нормально».

— Расскажи обо всем по порядку. Может, тебе полегчает. — Она подвинула табурет и села напротив. Он уставился в пол, словно в замешательстве, и украдкой оценивал ее ноги. Вздутые вены, изуродованные артритом пальцы… Судя по всему, она как минимум на десяток лет старше, чем говорит. Он представил себе, как она после жутковатых услуг клиентам стоит в очереди в кассу супермаркета. С усталой промежностью. — Многие клиенты хотят просто поговорить.

Это не совсем соответствовало правде, пока что ему требовался не только разговор. Нет, не только.

Через неделю она опять была у него. Они долго беседовали. Он приготовил кофе. Она улыбалась, на этот раз сияющей улыбкой, держа в ладонях огромную французскую чашку. И теперь она много рассказывала. Как он и рассчитывал. Ее добродушное утверждение, что многим требуется лишь поговорить, подвигло его на действия в том же направлении. То, как она об этом сообщила, этот нюанс — смесь убежденности и желания — означали, что и с ней все обстояло точно так же. Они проговорили до глубокой ночи. Каждый час он выкладывал на стол новую купюру. Она взяла все, но на третьей засомневалась.

Рассказала она обычную бодягу. Биографии людей, особенно отверженных, таких, как она, порой вызывали у него аналогию со стробоскопом, с его предсказуемым стаккато.

Не-там-родилась-отец-рано-умер-безденежъе-бросила-школу-потом-заболела-матъ-безденежье-вечеринка-опьянение-удовольствие-от-секса-смертъ-матери-удоволъствие-от-секса-безденежье-вечеринка-секс-партнер-предложил-такую-подработку.

Такначался пятый час, и с нарочитой грустью он проговорил:

— Денег я тебе больше не дам. И не потому, что они у меня кончились (что было правдой — деньги у него иссякли), а потому, что ты не можешь считаться той, которая продает любовь за деньги.

Она осталась у него еще на два часа, просто так. Как подружка (сказала она). Вот так он ее приручил.

Потом началась дрессура. Искусство дрессировщика состоит в том, чтобы понять, какой трюк подойдет конкретному зверю. Хороший дрессировщик держит льва на тумбе, подальше от себя, а по манежу ходит в сопровождении собачек.

Плохой дрессировщик поступает как раз наоборот.

I. Плазма

1

Старший гаупткомиссар[1] Иоганнес Тойер устало шагал по дорожке, посыпанной гравием. Крупное парнокопытное, отделенное от него лишь колючей проволокой, топало рядом. Выгон располагался в двадцати метрах от старого фермерского дома, где Тойер и его приятельница Рената Хорнунг рассчитывали провести пару недель. Место, словно созданное для комиссара: дорожка, по которой он сейчас прогуливался, проходила по их участку. Восемьсот метров от ворот до дома не просматриваются с улицы. Побыть одному, совсем одному в огромном саду, являвшем собой смесь старого и нового, заброшенного и взлелеянного, — об этом сыщик из Гейдельберга мечтал всю жизнь (во всяком случае, большую часть сознательной жизни). Иногда в сад вторгался теленок и испуганно носился по обнесенному изгородью пространству. Пережив первый шок, комиссар усвоил нехитрую истину: испуганному теленку он, комиссар Тойер, представлялся огромным и опасным существом, от которого следовало поскорее спасаться бегством.

Зато быку он не казался опасным. Вот парнокопытное и бежало рядом, только по другую сторону ограды, большое, глупое и преданное.

Они подошли к группке деревьев; бык остановился. Был теплый вечер. Небо потемнело и приобрело бирюзовый оттенок. Уходя из дома, Тойер сказал своей подруге, что ему нужно размяться, но на самом деле он просто хотел побыть в одиночестве.

Чудесно тут было все, не только дом. Нормандия, о которой он до сих пор не имел ни малейшего представления, пришлась ему по душе — теплые дни, прохладные ночи, маленькие недорогие гостиницы, где ему все время казалось, что из туалета вот-вот выйдет Жан Габен собственной персоной. Только с личной жизнью у комиссара не ладилось.

Он и его подруга возлагали большие надежды на эту поездку. За год с небольшим они пережили серьезный кризис. За время следствия, едва не стоившего жизни пятидесятилетнему сыщику, мечтавшему худо-бедно дотянуть до пенсии, им вновь удалось сблизиться.

Впрочем, теперь ему все чаще казалось, что это произошло совершенно случайно. Что в этой короткой, безумной жизни их пути просто пересеклись.

И вот теперь все дни превратились в будни. Это удручало его вдвойне: во-первых, само по себе, а во-вторых, из-за крепнувшего сознания того, что даже смертельно опасная охота вырождается в будни, унылые и скучные.

Зрелый опыт прожитой половины века.

В прошлом году на Пасху они провели три чудесных дня в Пьемонте, и недели, оставшиеся до лета, да и сами летние месяцы, были озарены романтикой той поездки. Потом была осень — бурление и шум в мире, который снова потерял интерес для Тойера. Пришла зима, а с ней надежда на ее конец. Но зимние чувства остались и весной; впрочем, их смягчала отчаянная уверенность: если мы поедем куда-нибудь и побудем вдвоем, все снова наладится.

Вот и приехали. Жили они в уединении меж двух городков, Кормелля и Безевилля, среди буйной природы и одновременно где-то на последнем форпосте Галактики, в космическом холоде и мраке Плутона.

Они скоро начали ссориться. Хорнунг знала каждую травку, каждый цветок в округе и зачем-то постоянно совала их под нос комиссару. Тойер, дитя города, еще мог отличить плодовые деревья от хвойных, яблоню от сосны, но больше ничего не желал знать. Его подружка звала его осмотреть готические руины, а он предпочитал сидеть на скамейке, ощущая на лице ласковый ветерок и пропуская глоточек-другой. Когда среди ночи у него вдруг пробуждалось желание, Хорнунг уже спала, а когда близости хотела она, он не мог ей ответить.

Мало того, что жизнь протекала скучно и серо, так Тойера еще подводила и мужская природа. Двое на одного — несправедливо. Он, как мог, бодрился. И все же весной, когда набухали все почки, когда повсюду проклевывались свежие ростки, их отношения с Хорнунг постепенно увядали и съеживались. Того и гляди останется последнее сморщенное яблоко, готовое упасть с ветки и тихо сгнить на земле.

Все настраивало его на меланхолический лад: маленький мертвый крот, которого он увидел после дождя на третий день, ржавый детский велосипед хозяйской дочки, брошенный за ненадобностью. Когда вечерами он смотрел через спутник немецкие телепрограммы, его расстраивали даже сообщения о травмах в немецкой национальной сборной по футболу. Эх, ведь такие были шансы на выигрыш в Азии! Стоило ему лишь уехать в соседнюю страну, и вот пожалуйста!

Иоганнес Тойер подошел к воротам. Украдкой вынул из кармана куртки плоскую бутылочку арманьяка и прислонился к столбу. Напротив, по другую сторону от узкой полосы асфальта, простиралась пашня. За ней торчал силуэт силосной башни. Эту башню он видел и из Безевилля, с автостоянки у рынка. Значит, городок находился в той стороне. За шесть прожитых тут дней он уже научился сносно ориентироваться. Он вдруг рассердился — ведь он не желал ничего знать, ничему учиться и по возможности хотел перестать быть самим собой, тем самым проклятым Тойером.

За правым плечом возникла массивная тень. Он резко повернулся: там стояла корова и таращила на него карие глаза.

Он сунул бутылку в карман; как ни смешно, но ему стало стыдно перед коровой. И зашагал в обратную сторону.

Ему по-прежнему мучительно хотелось отдохнуть, но поскольку он не понимал точно, от чего — отлынивать от работы он обычно ухитрялся и без отпуска, — то не знал и как это сделать.

Комиссар снова прошел мимо рощицы. Почти стемнело, и идущую навстречу подругу он различил лишь по приближавшемуся огоньку сигареты. Вообще-то курила она редко, даже не каждый день, но за время отпуска он все чаще видел ее с сигаретой. Тут можно было бы найти аналогию с бессовестным употреблением анисовки средь бела дня, но до столь тонких умозаключений комиссар не дотягивал. Когда у него на душе царил мрак, он становился невнимательным к окружающим. Во всяком случае, он знал за собой такой грех, и это знание не прибавляло ему веселья, а еще больше понижало настроение. Оно падало по уходящей в бесконечность шкале Тойера, предназначенной для измерения отрицательных величин, для измерения пустоты.

— Иоганнес, зачем ты хитришь и обманываешь меня? Неужели не стыдно?

Голос Хорнунг звучал бодро и весело, но можно было догадаться, что веселье это мимолетное и следует ловить момент и ценить его. Что сыщик тут же и сделал. Как всегда, неуклюже:

— Ты опять куришь.

Хорнунг остановилась. В темноте он не мог видеть выражение ее лица, но интонация не оставляла места для сомнений.

— Точно тебе говорю, Тойер. Вот мы сидим с тобой, ужинаем. Я приготовила ужин. Возможно, не на ресторанном уровне, но все же… Потом я прошу тебя кое о чем — мне не хочется повторять свою просьбу, напомню лишь, что в тринадцать лет подростки краснеют, получая такое предложение. Но ты даже не слышишь меня, встаешь, идешь к своему саквояжу с туалетными принадлежностями, который, к моему удивлению, стоит на комоде у входной двери с самого нашего приезда… Копаешься в нем… Впрочем, своему партнеру, который к тому же постарше меня, я охотно прощаю старческие странности…

— Эй, ты что! — воскликнул Тойер. — Мне стукнуло лишь пятьдесят три! В марте.

— В феврале, ты даже не помнишь собственный день рождения. Поэтому я повторяю: твое поведение отдает старческим маразмом. И я могу обосновать свою оценку. Ты даже не замечаешь, что на стене висит зеркало. Так что я прекрасно вижу, как ты выуживаешь бутылочку шнапса. Потом что-то бормочешь про свежий воздух и выходишь из дома. Я слышу, как ты топаешь по ступенькам, а самое главное, слышу, как ты поешь песню про фонарь.

— Про какой еще фонарь? — искренне возмутился Тойер.

— Про такой: «Я иду с фонарем, и мой фонарь со мной…»

— Трам-там-там, там-там, там-там… — закончил пристыженный комиссар, как всегда сфальшивив. — Но у меня нет никакого фонаря…

— Это еще больше усложняет ситуацию… ах, гляди, Иоганнес! — Она прижалась к нему. — Какие потрясающие звезды!

Тойер поднял лицо и увидел темно-синее, почти черное небо с россыпью бесчисленных белых дырок.

— Сногсшибательно, — попробовал он подладиться под тон подруги. — А вон там еще видны последние лучи солнца…

— Это светится Гавр. Не хочешь же ты сказать, что за то время, которое мы здесь провели, тебе из всех сумасшедших по красоте закатов бросилось в глаза лишь это место на горизонте? Полежи со мной тут, в этой высокой, влажной от росы траве, словно мы влюбленные подростки! Потом мы выпьем твой шнапс, заработаем воспаление мочевого пузыря. Местный врач, не выпускающий из зубов сигареты, выпишет нам больничный, и мы останемся тут месяца на три…

Но ничего не получилось. Тойер застеснялся коровы.

2

Свидетелей дерзкого преступления нашлось немного, очень немного: накануне вечером выстрелом в лицо был убит мужчина. Это произошло вблизи вокзала, на популярной в городе Миттермейер-штрассе. Но ведь Гейдельберг не Берлин и не Франкфурт, и поздним вечером горожане сидят по домам. Вот очевидцев и оказалось удручающе мало.

— Они видели мужчину, то есть еще одного, помимо жертвы. Более точных показаний практически нет. Первый очевидец сообщил о вспышке от выстрела. И о том, что он заметил бегущего мужчину, одетого в черное. В показаниях свидетельницы тоже упоминается темная мужская фигура, но женщина не уверена, был ли выстрел. И третий свидетель видел мужчину: мол, стрелял именно он — «на тысячу процентов».

Подозрительный мужчина, по словам очевидцев, убежал в сторону моста Эрнста Вальца. Вот и все, что нам известно. Время преступления — четверг, 16 мая, около 23 часов. Предполагаемый преступник неряшливо одет, у него длинные волосы и борода. Волосы черного цвета, хотя ночью все кошки серы.

Обер-прокурор Вернц положил на стол тетрадь в дорогой обложке ручной работы и взглянул на подчиненных с таким видом, словно только что зачитал последний приказ из бункера фюрера.

Бахар Ильдирим, единственная в прокуратуре Гейдельберга сотрудница турецкого происхождения — разбуди ее хоть в три часа ночи, она бы пробормотала свое имя вместе с этим уточнением, — молчала. Как показывал опыт, это лучший способ поставить на место шефа, сбить с него ненужный пафос.

Впрочем, Вернц обращался не к ней одной. Рядом с Ильдирим сидел новый коллега, доктор Франк Момзен, ТОТ САМЫЙ новый коллега. Он появился в прокуратуре первого апреля, а к середине месяца все дела были расставлены в алфавитном порядке впервые после переезда в нынешнее здание. (Переезд состоялся в семидесятые годы, во время нефтяного кризиса.)

— Вообще-то не наше это дело, однако Момзен в пятницу…

В конце апреля гейдельбергские органы юстиции впервые после долгого перерыва отправились в совместную поездку. (Они посетили художественную галерею в Карлсруэ; Ильдирим, когда ей срочно понадобилось в туалет, по ошибке налетела на перспективное изображение длинного коридора.)

— Добрая воля-то имелась, но долгое время в нашем коллективе не находилось человека, который взял бы в свои руки организационные вопросы, вот как теперь коллега Момзен…

В газете «Рейн-Неккар-цайтунг» каждую неделю стали появляться статьи, рассказывающие о различных отделениях местного ландгерихта — земельного суда: «Семейный суд. Наша цель — правосудие без приговора», «Экономическое отделение. Черные овцы пожирают рабочие места», «Суд по делам молодежи. Убеждать, а не карать».

— С тех пор как Момзен отвечает за связи с общественностью, мы превратились прямо-таки в поп-звезд. И делает он это сверхурочно, в свое свободное время…

— Этот прохвост влезет без мыла в любую задницу проворней, чем Мик Джаггер в очередную групповуху. — Эта фраза прозвучала не в стенах Дворца правосудия, а на кухне. Ее пробормотала Ильдирим, когда сидела за столом и курила. После чего добавила: — С бешеной скоростью.

Потом она молча прислушивалась к писку и шуму в левом ухе; они вновь усилились после того, как новенький стал набивать себе цену…

— Фрау Ильдирим… — обратился к ней с улыбкой шеф. При свете настольной лампы поблескивал волосок, росший у него на носу. — Вообще-то это ваш случай, и вы, разумеется, можете приниматься за работу. Хотя коллега Момзен тоже проявляет к нему большой интерес. Ему не терпится поработать над настоящим, сложным делом…

— Я ничего не имею и против разборок между завсегдатаями злачных мест, — отозвался тот. — Там осечек не бывает, можно штамповать отличные обвинительные заключения… — Он от души рассмеялся. — Вот на прошлой неделе в Хандшуссгейме, в «Гильбертсе», один тип запер в клозете своего дружка, а потом отмолотил его. То-то он удивится, когда мы вкатим ему помимо злостного хулиганства еще и «незаконное лишение свободы».

Вернц с готовностью заблеял, вторя смеху Момзена.

— Отлично, да, незаконное лишение свободы, почему бы и нет, почему бы и нет, — он с шутливой многозначительностью поднял палец. — Похищение человека!

Уже за одну эту высокомерную интонацию Ильдирим с удовольствием надрала бы этому мальчишке задницу.

— Район называется «Хандшусгейм», с одним «с», а не с двумя. Не так воинственно, как вы думаете: от слова handschuh,[2] а не handschuss.[3] — Она как бы со стороны услышала свой голос и сочла его излишне нервным. — Сама я не стремлюсь изобретать всякие там оригинальные обвинения. Мне достаточно, если они уместны и соразмерны совершенному преступлению.

Момзен высоко поднял одну бровь. Он был просто образцовым экземпляром юриста, а это означало, что среди нормальных людей он выглядел будто восковая фигура из добрых старых времен. Серый костюм, белоснежная рубашка, галстук, выдержанный в серых тонах, над ним мальчишеская голова с хохолком навозного цвета и очки а-ля Франц Шуберт. Ростом он не вышел, и его черные туфли подозрительно напоминали Ильдирим сшитую на заказ обувь, которая в прежние годы рекламировалась на последней обложке журналов: «За две секунды выше на десять сантиметров».

— Еще шесть месяцев назад Гейдельберг был для меня всего лишь картинкой с почтовой открытки, которые продавались даже в берлинских книжных магазинах под вывеской «Красоты Германии». Тут я охотно уступаю первенство в знании города настоящей уроженке Курпфальца… — При этом молодой карьерист взглянул на нее словно на тайного эмиссара талибов. — Но в остальном, уважаемая коллега, полагаю, что я уже приобрел верный взгляд на ситуацию в городе. Если же в чем-то ошибусь, то вы, несомненно, поправите меня с высоты своего опыта.

Ильдирим улыбнулась так, словно была готова перекусить его пополам.

— Коль скоро вы сами упомянули про недостаток своего опыта в конкретных областях нашей профессии, то, на мой взгляд, получится нехорошо, если одним из первых ваших дел станет расследование убийства. Извините, господин Вернц, но я хочу оставить этот случай за собой.

Шеф был явно удивлен. Сказать по правде, в душе он полагал, что для женщины профессия и так большая честь, а то, что она при этом еще имеет право голоса, казалось ему просто неприличным.

— Ну тогда… — это было все, что он смог произнести. — Ну тогда, господин Момзен, позвольте нам с фрау Ильдирим поговорить наедине. А вы можете… — он взглянул на часы, — …использовать ваше легендарное сверхурочное время…

— Ах, у меня гора работы! — засмеялся Момзен. — Я займусь делами, с которыми мы рискуем не уложиться в срок. Между прочим, уважаемая фрау прокурор, там есть и пара ваших.

— Буду только признательна, — процедила Ильдирим, — я смогу спать спокойно, если нарушители правил парковки посидят два дня за решеткой.

Момзен пожал плечами и поднялся с кресла.

— Если человек не оплатит штрафную квитанцию, мир не станет от этого хуже. Но когда такое творят регулярно и без зазрения совести, а наша правовая традиция, требующая строгих мер, попадает в глазах общественности едва ли не в категорию уголовно наказуемых деяний, то, если не принимать адекватных мер, это нас ослабит. А при слабой правовой системе и мир становится хуже.

— Как ловко он формулирует, прямо хоть сразу в печать, — восхитился Вернц.

Ильдирим между тем с мрачным видом изучала план западной части города и улицы, что вели к реке и мосту. Ее интересовало то направление, в котором убегал мужчина в черном. Придется там побывать.

Когда они остались одни, язык тела Вернца кардинально изменился. Бедра помимо воли хозяина выдвинулись из недр мягкого кресла, дыхание участилось, и в нем появился легкий хрип. Бахар Ильдирим уже успела к этому привыкнуть.

— Вы конечно же помните, что одно из ваших первых дел касалось утопленника? Вам ведь доверили! — Вернц наклонил голову набок и лукаво взглянул на свою сотрудницу. Его непомерно крупная ушная раковина задела при этом ворот рубашки.

— Да, я помню, — ответила Ильдирим и слегка нахмурилась, изображая озабоченность, но не получилось. Было лишь заметно, что она очень устала. — Припоминаю также, что добилась тогда неплохих результатов. И я не уверена…

— Ну ладно, — кивнул Вернц, — Момзен и так достаточно загружен и очень многое делает правильно. Ничего, пускай подождет, когда в нашем славном Гейдельберге случится очередное убийство. Если ему повезет, то не придется ждать еще год…

— Повезет, — презрительно повторила Ильдирим, однако обер-прокурор не заметил ее сарказма.

Вернувшись в свой кабинет, на что ушло некоторое время, так как она сидела в здании семейного суда, Ильдирим с досадой плюхнулась в рабочее кресло. Она злилась на себя. Во-первых, когда-то она проявила великодушие и не стала перебираться в свой отдел, уступив место Момзену. Теперь же все больше убеждалась в том, что совершила ошибку. Во-вторых, у нее и без того достаточно дел. Зачем она взвалила на себя еще и это убийство? Естественно, из чистой вредности. И еще из упрямства, благодаря которому она стала тем, чем стала; оно постоянно толкало ее куда-то дальше. Вот только это самое «дальше» не имело никакой определенной цели. Она гневно встряхнула черной гривой: она вела себя как алчный миллионер, которому все кажется мало, разница лишь в их лицевом счете.

Времени на изучение уже имеющихся материалов по делу у нее сейчас не было; в качестве альтернативы она могла воспользоваться дружескими отношениями с Тойером и его нестандартной командой. После дела о поддельном Тернере[4] она иногда играла с его ребятами в «лифт» — разновидность ската, доступную даже комиссару Хафнеру. Она взялась за телефонную трубку.

— Значит, ты собрался домой. Прямо сегодня. — Хорнунг смотрела куда-то мимо него. Казалось, ее внимание приковано к прудику в ста метрах за спиной могучего сыщика. — Что ж, и на том спасибо, что поставил меня в известность, прежде чем завести мотор. Конечно, тебя не интересуют всякие мелочи, например то, что хозяева вернутся лишь через неделю.

Тойер пересчитывал метелки на стеблях травы.

— Я могу уехать поездом, тогда ты сможешь побыть тут еще пару дней — уже без меня, так что…

Хорнунг сняла очки, словно не желала больше его видеть, да и вообще что-либо видеть, даже прудик.

— Пару дней? Завтра только суббота, я проведу тут в одиночестве половину запланированного времени. — Она немного помолчала и тихо спросила: — Что же все-таки случилось, Иоганнес? Теперь мы опять теряем друг друга. Что мы за пара?

— Нормальная пара, — грустно возразил Тойер. — Мы то ближе друг к другу, то дальше… то есть когда мы удаляемся друг от друга, это означает, что мы снова начнем сближаться. По-моему, с точки зрения статистики это вполне возможно. Зельтманн сообщил мне по телефону, что вчера ночью кого-то застрелили непонятно за что. Это произошло в Берггейме, неподалеку от твоей… — Он испугался, но слова уже были произнесены.

— В Берггейме живет молодая, темпераментная Ильдирим из прокуратуры. — Голос Хорнунг звучал резко и пронзительно — хоть дырки сверли. — Стареющая и испытывающая фрустрацию преподавательница, которая любит определять растения и рассматривать соборы, живет в Доссенгейме. Для меня новость, что ты общался по телефону с Зельтманном. Неужели тебе так плохо здесь со мной, что ты позвонил своему лучшему врагу?

— У меня появилось нехорошее предчувствие, это инстинкт сыщика, — солгал Тойер. В действительности он схватился с утра пораньше за мобильник, вдруг решившись подыскать хоть какой-нибудь предлог, чтобы вернуться, даже если бы Зельтманн сообщил ему, что на фикус, стоящий в кабинете группы Тойера, напали вредители. А тут убийство, вполне серьезный повод.

— Нехорошее предчувствие? Странно слышать от тебя о каких-то чувствах. Ты все выдумываешь. — Она встала. — Ладно. Я позвоню хозяину фермы. После этого поедем в Гейдельберг. И я сегодня же напьюсь. В моей роскошной доссенгеймской гостиной. Над роскошными ночными улицами, где так мало машин… Да, точно, пожалуй, я начну пить. Тогда, может, ты перепутаешь меня с твоим здоровым и молодым коллегой Хафнером. И будешь уделять мне чуть больше внимания.

Ильдирим вздохнула. Шум теперь наполнял всю голову и пульсировал — сигнал Морзе бился между висков, между двух полушарий мозга, которые вели друг с другом затянувшуюся войну. Получить нужную информацию ей не удалось. Старый осел Тойер уехал в отпуск, да и его группа была не в полном составе. Штерн взял выходной, потому что отправился смотреть выставленный на продажу дом. Хафнер сказался больным, и это скорее всего означало, что он пьет, как русский сапожник. На службе находился только Лейдиг, да и тот где-то шлялся либо уже сидел дома — полировал вставную челюсть своей кошмарной мамаши. Неясно, как еще полиция ухитрилась собрать какие-то свидетельские показания по делу. На их месте она, Ильдирим, повесилась бы со стыда.

В 18 часов ей предстояло явиться на собеседование в Управление по делам молодежи. Оставался целый час, и она бегло просмотрела скудные материалы, имевшиеся по делу. Накануне вечером они были получены от дежурного коллеги. Почти каждый вечер в десять часов независимый журналист Эльмар Рейстер отправлялся на небольшую прогулку — по Миттермейерштрассе в сторону Неккара, по мосту Эрнста Вальца, потом по улицам Нойенгейма, квартала роскошных вилл.

Он всегда мечтал приобрести там дом, сообщила его вдова, сдержанно, без излишней печали переносившая утрату. Но для него это была недоступная роскошь: писал он лишь для рекламной газеты и не очень хорошо. Вот практически и все, что известно об убитом.

Свидетель, тот самый, что назвал преступником «на тысячу процентов» зловещего черного человека, имел право вообще не давать показаний. Если верить его домашнему врачу, от волнения у него могло остановиться сердце, вены грозили лопнуть как мыльные пузыри, а межпозвоночные диски сместиться. Тем не менее он решил исполнить свой гражданский долг. Свидетельница хоть и пребывала в полном здравии, но не могла сообщить ничего выдающегося, а мужчина, видевший вспышку от выстрела, вообще тяжелый случай — он моментально раздражался, злился и нервничал, так как рассказал «обо всем» уже «дважды».

Короче, дело зависло с самого начала. Эксперты-криминалисты и судебные медики еще не закончили свою часть работы и называли завтрашний день либо — поскольку впереди был праздник Троицы — вторник. Прокурор Бахар Ильдирим оставила в покое материалы и со стоном взглянула на часы. Потом предприняла еще одну попытку дозвониться в полицию. Теперь ей по крайней мере ответили. Трубку взял Лейдиг. Все-таки Ильдирим иногда везло.

После непременных незначащих фраз, в которые принято облекать служебный разговор — эта часть обычно не удавалась Ильдирим, и нынешний раз не стал исключением, — они перешли к деликту.

— Честно говоря, не уверен, что мы получим этот случай; в данный момент из нашей группы на службе нахожусь только я один. — По телефону голос Лейдига звучал несколько пронзительно и напряженно, словно ему предстояло покаяться в мелком грешке, между тем как его истинная беда заключалась как раз в отсутствии грехов. Ильдирим представила себе, как парень торчит в своем тесном костюмчике за рабочим столом — грустноватая пародия на небрежного профи. — То, что происходит в данный момент, — чистой воды рутина. Пока что идет предварительное следствие — сбор улик, их обработка… Дрессированные обезьяны и то справятся.

— Знаю, — суховато парировала Ильдирим, — я одна из таких дрессированных обезьян. Но что хуже всего, приходится читать эти материалы на коленке. Пока еще очень скудные. Ни у кого ничего не допросишься, все поворачиваются ко мне задом. Господин Лейдиг, вы ведь видели воспаленный зад шимпанзе? И это на государственной службе. Куда прикажете мне теперь обращаться, в какую другую группу? Ведь структура у вас все та же, что и год назад?

Ей показалось, что даже трубка, которую она держала в руке, покраснела от стыда. Лейдиг смущался с такой легкостью и быстротой, что прокурор не испытала удовлетворения от собственной язвительности. К тому же ответить на этот вопрос было не так просто. В начале прошлого года новый начальник отделения полиции «Гейдельберг-Центр» Ральф Зельтманн, смутно мечтая о создании эффективной, современной и квазиделовой структуры, разделил криминальную полицию Гейдельберга на следственные группы из четырех человек. Эти небольшие группы получались порой пикантными по составу. И вот теперь весь кредит доверия со стороны властей был исчерпан, полиция работала плохо, большинство групп не проявили себя, и складывалось впечатление, будто изворотливый шеф не прочь потихоньку, незаметно вернуться к прежним организационным формам, хотя прямо признаться в этом не хочет.

Однако Тойер и его группа, по характеру и привычкам способные ужиться не больше, чем удавы и кролики, посаженные в одну клетку, подружились вопреки всяким социологическим теориям. С другой стороны, глупость подобного административного деления была поистине безмерной, так что никто не знал, чего ожидать от начальства в дальнейшем, скорее всего осенью. Не новой ли катастрофы.

Внезапно связь оборвалась. Ильдирим недоверчиво тряхнула головой — с таким она сталкивалась разве что в фильмах. Она тут же приняла все на свой счет и представила, как какой-то умник, шуровавший в путанице проводов, с кривой ухмылкой перерезает кусачками один из них — мол, сейчас покажем этой турецкой бабе, почем фунт лиха. Впрочем, она знала, что все это чепуха. Над такими, как она, тут измывались более изощренно. Она попробовала позвонить Лейдигу снова — попусту.

Сколько еще у нее времени? Через три четверти часа ей назначена деловая встреча в Старом городе. От бюро до Бисмаркплац не больше десяти минут пешком, а своим размашистым шагом она доходит за полчаса до конца Нижней улицы. Еще попытка. Лейдиг отозвался снова, не без смущения:

— Тут ко мне зашел шеф, то есть Зельтманн, и я как-то инстинктивно положил трубку. Зачем, и сам не знаю… ведь разговор был служебный, ничего личного…

Ильдирим насмешливо тряхнула головой. Поступок как раз в духе мальчишки: таким, как он, постоянно мерещится, будто их застукали на месте преступления. Хуже, чем те, у кого рентген обнаружил в брюхе пять презервативов с героином.

— В общем, вот как у нас обстоят дела, — продолжал Лейдиг. — Хафнер сообщил, что уже выздоровел, и даже хотел явиться на службу прямо сейчас, хотя рабочий день практически закончился, но Зельтманн велел ему прийти завтра. Штерн тоже позвонил. С домом у него там что-то не вышло, к тому же он обещал впредь не отлучаться с работы по подобному поводу. Как будто его тянули за язык ляпать такие клятвы администрации… — Тут заявила о себе вторая, умудренная опытом половинка души Лейдига — но к ней он прибегал редко. — Наконец, даже Тойер возвращается из отпуска и успел позвонить Зельтманну. Кажется, он выходит на работу сразу после праздника, во вторник. Таким образом, дело закреплено за нами. Другие группы якобы все заняты либо тоже в отпусках… Сейчас мне придется хорошенько вникнуть в детали…

— Думаю, есть еще причина, по которой делом займется ваша великолепная четверка, — перебила его Ильдирим. — После истории с Тернером ваш идиотский Зельтманн явно держит вас за лихих парней и лучших сотрудников, поэтому и решил поручить такой вопиющий случай именно вашей команде.

— Для этого ему не обязательно быть идиотом, — запротестовал Лейдиг, но засмеялся, польщенный.

Потом она натянула джинсовую куртку и сбежала по лестнице. Выполняя этот опасный для жизни (из-за асимметричных каблуков) маневр, она ухитрилась еще и надеть рюкзак с лямками крест-накрест — при этом ее движения напоминали неумелого пловца. Если бежать быстро, с тобой реже заговаривают. Если мчаться сломя голову, некогда подумать даже о себе самой. Светило солнце, легкий ветерок играл ее черной гривой, когда она стремительно неслась по Курфюрстенанлаге в сторону Аденауэрплац. Мимо зданий, за каждое из которых архитектора следовало бы выпороть. Глаз отдыхал, лишь устремившись вперед, на первые дома Старого города. Сквозь толчею трамваев, автобусов и легковушек она пробилась налево, к Бисмаркплац, пронеслась мимо Дармштадтского Хофцентра, перегнала ленивого велосипедиста и, наконец, очутилась на набережной Неккара. Тут она сбавила темп. Выше по реке лежал залитый светом Старый мост. Нужно быть совсем уж тупым, чтобы при виде его всякий раз не испытывать радость — такой он роскошный, такой прекрасный, такой гейдельбергский.

Который час?

Каблучки стучали по асфальту. Справа тянулось оранжевое кирпичное здание гимназии курфюрста Фридриха. Бабетта, приемная дочка Ильдирим, вносила свой вклад в освоение немецкими детьми программы PISA.[5] Бабетта Шёнтелер, которую по самой ей неясным причинам она хотела официально удочерить в Управлении по делам молодежи. Сейчас она хотя бы не приносила жирные неуды, потому что по случаю Троицы ребят на несколько дней распустили по домам.

Тут она снова вспомнила про вчерашнее преступление. Возможно, оттого, что проходила мимо места, где весной прошлого года был обнаружен утопленник. Сегодня «дело Тернера», ее первое дело об убийстве, уже дважды всплывало в ее памяти. Ей стало стыдно. Тут был застрелен человек, просто так, в двух кварталах от ее дома. Бесчеловечная экзекуция, казнь, а она, прокурор, настолько погрязла в рутине, что почти забыла про этот ужас, и все потому, что впереди у нее выходные и кое-какие личные хлопоты. Старый мост постепенно приближался. Почему один человек стреляет в другого, порой без всякой причины? Она свернула направо, к церкви Святого Духа.

3

— Поймите, речь идет не о добре или зле. — Дама из Управления по делам молодежи с замечательной фамилией Краффт[6] в самом деле, казалось, пребывала по ту сторону обоих понятий — пышущая здоровьем матрона с гладко причесанными рыжими волосами, не похожая на кассиршу из супермаркета лишь благодаря «интеллектуальным» очкам без оправы да мягкой и просторной псевдоиндийской одежде. — Речь идет исключительно о благе ребенка.

Ильдирим покорно кивала, хотя сжала челюсти так, что едва не выдавила пломбу из коренного зуба. Чем она, собственно, руководствовалась, как не желанием добра? Собственным эгоизмом, невольно признала она и была уже готова увидеть в этом зло.

— Ребенку всегда важен контакт с настоящими родителями, насколько он возможен. Из многочисленных исследований мы знаем, что у детей в переходном возрасте возникают тяжелейшие проблемы с самоидентификацией, если они не видят рядом родителей. Ведь, глядя на них, ребенок думает: ага, эти люди произвели меня на свет, значит, я такой (или такая), как они. Понимаете? Представьте себе, что вы бы не знали, в какой стране родились.

Тут прокурор от досады едва не сломала и здоровые зубы.

— К счастью, я знаю, что родилась в Гейдельберге и что Германия, таким образом, моя родина. Страна, где я люблю гулять по берегу моря, купаться в Боденском озере, совершать восхождение на Цугшпитце и где меня проклинают в мечети за поведение, не подобающее мусульманке. Можем ли мы теперь поговорить о Бабетте, фрау Краффт?

Ее визави с недовольным видом поправляла свои бумаги. Ильдирим было ясно, что развернутое, по пунктам, возражение рискует спровоцировать противника на ответный удар, который пошлет ее в нокаут.

— Итак, фрау Ильдирим… Значит, вы хотите стать приемной матерью маленькой Бабетты Шёнтелер. Она живет в вашем доме либо, как в последние несколько месяцев, у вас. С позволения Управления по делам молодежи и матери. Фрау Шёнтелер находится на стационарном лечении по поводу тяжелой формы алкоголизма. Впрочем, она решительно против долговременной опеки. Мы еще не определились, надо ли лишать ее родительских прав…

— Видите ли, — Ильдирим пыталась говорить как можно вежливей, — у фрау Шёнтелер не просто проблемы с алкоголем. Она пьет по-черному, до беспамятства. О Бабетте никто не заботится, вообще никто. В трезвые минуты мать осыпает девчушку грубой бранью. Фрау Шёнтелер принимает мужчин за деньги. Доказательств у меня нет, но многое говорит за это. Трудно поверить, конечно, ведь она лишена всякой привлекательности, но некоторым мужчинам нравится падать так низко; вероятно, она потакает их самым грязным инстинктам. Мать обладает правами на девочку лишь потому, что родила ее, и только. Бабетта стала приходить ко мне все чаще и чаще. Ей хотелось кушать, хотелось поговорить со мной, хотелось, чтобы ее обняли и приласкали. Короче, хотелось того, что при нормальных родителях дети воспринимают как само собой разумеющееся. Я постепенно привыкла к ней, а потом и полюбила. Бабетта вовсе не маленькая принцесса, способная очаровать кого угодно. У нее прыщи. Она тупица. Пишет слово «математика» через «и», а на уроке географии путает Эквадор и экватор. К сожалению, в некоторых отношениях она слишком похожа на мать.

— Ребенку всегда важен контакт с настоящими родителями, насколько он возможен. Из многочисленных исследований мы знаем, что у детей в переходном возрасте возникают тяжелейшие проблемы с самоидентификацией, если они не видят рядом своих родителей. Ведь, глядя на них, ребенок думает: ага, эти люди произвели меня на свет, значит, я такой (или такая), как они. Понимаете? Представьте себе, что вы бы не знали, в какой стране родились.

Ильдирим показалось, что она попала в театр абсурда.

— Да вы уже говорили мне это!

Социальный педагог Краффт немного растерялась:

— Да, верно. Говорила. Видите ли, мы всегда так говорим. Теперь я вспомнила. Вы родились в Гейдельберге, то есть в Германии.

Ильдирим кивнула и посмотрела в окно. Оно, как и остальные окна Управления по делам молодежи, выходило на мощеный внутренний дворик. Сюда почти не доносился шум с бурлящей жизнью Нижней улицы, а то, что в тридцати метрах от нее проходит один из наиболее популярных в Европе туристских маршрутов, гейдельбергская Хаупт-штрассе, Главная улица, трудно было и заподозрить. Тут было просто очень тихо.

— Ну хорошо. — Фрау Краффт наконец собралась с мыслями. — Пожалуй, в самом деле для ребенка полезней всего, если в его жизни наступит стабильность. Вот только существуют некоторые формальные препятствия, законы, да, именно законы.

— Понимаю, — ответила Ильдирим, — я сама юрист.

— Вот-вот. — Краффт впилась глазами в неумелый детский рисунок, висевший на стене, словно видела его в первый раз. — Например, вы ходите на работу. Значит, ваши возможности заботиться о ребенке ограниченны.

— Это я могу уладить. Скажем, найду для Бабетты репетитора, когда наконец в наших делах появится ясность. Кроме того, — солгала она, — я подумываю о том, чтобы перейти на неполный рабочий день.

Краффт находилась сейчас там, где мечтают бывать как можно чаще все педагоги, — у длинного конца рычага. Поэтому она не торопилась с ответом.

Наконец она улыбнулась.

— С одной стороны, наши профессии похожи, мы обе обязаны знать множество параграфов, но с другой стороны, в семейном праве многое ориентируется на компромисс в пользу ребенка. А вы сильный вариант для Бабетты… — В раздумье чиновница уставилась в окно. Затем с неожиданным проворством вытащила из ящика письменного стола двух кукол — тряпичные мешочки в цветастых платьях, большой и маленький.

— Вообразим на минутку, что это красивая и просторная игровая комната для вас и Бабетты… — Краффт энергично смела с зеленой поверхности письменного стола штемпели, документы, диетический шоколад и все прочее. — Вот, допустим, вы садитесь на пол и играете вместе с девочкой. Покажите-ка на куклах, как вы это сделаете!

НАД ЭТИМ ГОРОДОМ КРУГЛИТСЯ НЕБО \ КОТОРОЕ МЕНЯЕТ ЦВЕТ \ НО ПО НОЧАМ ВСЕГДА ТЕМНОЕ \ МЕЖДУ ДОМАМИ ПРОЛЕГЛА РЕКА \ ОТ ДОЛГОГО ПУТИ СОВСЕМ ТВЕРДАЯ \ ХОЛМЫ ТУТ СПОРЯТ С РАВНИНАМИ \ ОНИ ПОКРЫТЫ ЛЕСОМ \ ТАМ \ ГДЕ ЭТО НЕ ТАК \ НЕ ТАК \ ТАМ РАСТУТ КУСТАРНИКИ \ КУСТАРНИКИ СМЕНЯЮТСЯ ТРАВАМИ НА ЛИШЕННЫХ ЛЕСА ПРОСТРАНСТВАХ \ В ОСТАЛЬНОМ ЖЕ ДОМА \ ЦЕРКВИ \ УНИВЕРСИТЕТЫ \ ЗАМОК \ ВСЯ ЭТА ДРЕБЕДЕНЬ \ В ДОМЕ НА ТОЙ СТОРОНЕ ЖИВЕТ СТРАННЫЙ ЧЕЛОВЕК \ ОН ЗАНИМАЕТСЯ СТРАННЫМИ ДЕЛАМИ \ В ЕГО ЖИЛИЩЕ СТОИТ СТАНОК ДЛЯ ЗАБОЯ СКОТА \ НО ПО НОЧАМ ЧЕЛОВЕК ПРИВОДИТ ДЕТЕЙ \ КОТОРЫЕ БЕГУТ ЗА ПИВОМ И СИГАРЕТАМИ ДЛЯ ОТЦОВ \ КАК БЕСКОНЕЧНО УЖАСЕН КОНЕЦ ТЕХ ДЕТЕЙ \ КОГДА ОНИ УМИРАЮТ НА СТРАШНОМ СТАНКЕ \ УБИЙЦА ВЫБРАСЫВАЕТ ИХ РАЗРУБЛЕННЫЕ ТЕЛА В РЕКУ \ НО РЕКА ТВЕРДАЯ \ ТВЕРДАЯ КАК КАМЕНЬ \ КУСКИ ТЕЛ СКОЛЬЗЯТ ПО ПОВЕРХНОСТИ \ НЕСКОНЧАЕМЫЙ ПОТОК НОЖЕК \ РУЧЕК \ ЗАСТЫВШИХ В КРИКЕ УЖАСА РОТИКОВ \ УБИЙЦУ ИЩУТ \ НО ЕГО НЕ НАХОДЯТ \ ПРИ ВИДЕ ЭТОГО УЖАСА ЖИТЕЛИ ГОРОДА УМНЕЮТ \ НА ВОКЗАЛЕ\ ОТ КОТОРОГО ПОСТОЯННО УХОДЯТ ПОЕЗДА В РАЗНЫЕ СТРАНЫ СВЕТА \ СТОЯТ ОНИ \ ЧУМАЗЫЕ МАЛЬЧИКИ \ ОНИ ВСЕГДА НОСЯТ ОДНУ И ТУ ЖЕ ОДЕЖДУ \ РОЗОВУЮ КУРТКУ НА БЕЛОМ ТЕЛЕ \ ЖЕЛТЫЕ ШАРОВАРЫ И ГОЛУБЫЕ САНДАЛИИ\ ЗИМОЙ И ЛЕТОМ \ С ПОСЛЕДНЕЙ ВОЙНЫ ОНИ ТАК ОДЕВАЮТСЯ\ ТАКОВО ПРЕДПИСАНИЕ \ КОТОРОЕ В ВИХРЕ БИТВ МОГЛО ИМЕТЬ НЕКОТОРЫЙ СМЫСЛ \ НО КОТОРОЕ ТЕПЕРЬ ПОЛНОСТЬЮ ЕГО ЛИШЕНО \ КОНЕЧНО НИКТО НЕ СОБИРАЕТСЯ \ РАДИ ЭТИХ МАЛЬЧИКОВ ИЗДАВАТЬ НОВЫЙ ПРИКАЗ \ ТАК ВСЕ И ОСТАЕТСЯ\ КОГДА ИХ ХОТЯТ \ ТО ИДУТ К ВОКЗАЛЬНОМУ КИОСКУ И ПОКУПАЮТ ФОНАРЬ \ ГАЗЕТУ \ ПЕРВЫЙ ЛИСТ КОТОРОЙ \ СВЕРНУТ В КОРАБЛИК \ СИГНАЛ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ \ ГАЗЕТА СОСТОИТ ТОЛЬКО ИЗ ЭТОГО ЛИСТАХ НА КОТОРОМ НАПЕЧАТАН ВСЕ ТОТ ЖЕ ЗАГОЛОВОК \ УБИЙЦА И ЧЕРЕЗ 1000 ЛЕТ ЕЩЕ НЕ ПОЙМАН \ АВТОР ЭТОЙ СТАТЬИ \ ТЕПЕРЬ КОНЕЧНО БЕЗРАБОТНЫЙ ЖУРНАЛИСТ \ ПРЕДАЕТСЯ БЕСПРОБУДНОМУ ПЬЯНСТВУ \ ЕГО НАХОДЯТ В ГОСТИНИЦЕ У ОСЛА \ У ЛОШАДИ \ ИЛИ В ГОСТИНИЦЕ У ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ \ ТАМ В МРАЧНОМ \ МНОГО СТОЛЕТИЙ НЕ УБИРАВШЕМСЯ ДОМЕ НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ РЯДАМИ ИДУТ КОМНАТЫ \ В НИХ МАЛЬЧИКИ ЗА 10 °CРЕБРЕНИКОВ ДАЮТ МУЖЧИНАМ ЧАС ОСВОБОЖДЕНИЯ И ПОКОЯ \ МАЛЬЧИКИ-ПРОСТИТУТКИ НЕЖНЫ И МОЛЧАЛИВЫХ ИМИ ГОРДИТСЯ ГОРОД \\\

А ВНИЗУ ЕДЯТ СЕРН И КОЗЛОВ \\\ ПЛАЗМА \ ГОРОДА В КОТОРЫХ МЫ БУДЕМ ЖИТЬ\ НЕ ЗНАЮТ БОЛЬШЕ НИ ДОРОГ НИ УЛИЦ \ ПЛАЗМА \

ЧТО МЫ ПРИ ЗАСТРОЙКЕ ЕЩЕ ДИФФЕРЕНЦИРУЕМ НА ОТДЕЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ \ ДОМА \ УЛИЦЫ \ ПЛОЩАДИ ПРЕВРАТИТСЯ В КУПОЛ И МЫ ПОТОМ ВЗОРВЕМ И ТОТ КУПОЛ\

ПЛАЗМА \

НЕ ЦВЕТОК \ КОТОРЫЙ РАСТЕТ ИЗ ПОЧКИ \ СЛИЗИСТЫЙ КОМОК \ МЫ БУДЕМ БЕССТЫДНО ГОЛЫЕ \ ПОСКОЛЬКУ ТОГДА МЫ ЕДИНЫХ ПЛАЦЕНТА ЭВОЛЮЦИИ \ НАКОНЕЦ

БЕЗ ПОРЯДКА \ СИСТЕМЫ \ А ЗНАЧИТ БЕЗ ПРЕСТУПЛЕНИЙ \ БЕЗ НАКАЗАНИЙ \ ПЛАЗМА И ЯЗЫКОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ \ STETS[7] ПИШЕТСЯ ОДИНАКОВО С НАЧАЛА И С КОНЦА \ ТОТ[8] ТОЖЕ \

Ильдирим в отчаянии манипулировала куклами. Вероятно, что-то она сделала правильно, поскольку Краффт теперь взирала на нее мягче. Или зрелище унижения взрослой женщины, которую заставили играть в куклы, придало глазам чиновницы выражение человечности? Во всяком случае, именно это заподозрила Ильдирим.

— Конечно, вы можете подыскать репетитора для девочки. И сократить свой рабочий день, ведь вы на государственной службе. Вот только, — тут на лице педагога появилась озабоченность, — мы обычно не… А что скажет по этому поводу ваш партнер? Я допускаю, что он у вас есть, поскольку, понимаете, иначе… Разделяет он ваши планы? Нам очень важно это знать!

Ильдирим похолодела. Обругала себя за глупость — ведь она даже не рассчитывала услышать такой вопрос. Кто бы мог догадаться, что привлекательная тридцатилетняя брюнетка из существ мужского рода общалась только с пылесосом?

— Ну да, — отчаянно солгала она, — он знает, разумеется, ведь его это тоже касается… конечно, он поддерживает меня. Так что с ним нет проблем. Он тоже привязался к девочке…

— Вы состоите в браке?

— Нет… — Перед чиновницей внезапно предстала девочка в великоватых джинсах, в слишком тяжелой куртке, с космами, как у ведьмы, обрамляющими хитрое лицо: я маленькая Бахар, мне пора домой, надо еще искупаться перед сном. — То есть мы собираемся, то есть он не может, сначала ему надо… но скоро…

— Мужчины все одинаковы, — авторитетно заявила Краффт. — Но мне требуется заполнить графу. Итак, как же зовут благородного рыцаря? — Демонстрируя полное понимание и все-таки с легкой примесью лукавства, Краффт взялась за шариковую ручку. — Чтобы мы могли побеседовать и с ним.

— Иоганнес Тойер, — сказала Ильдирим и услышала, как громко застучало ее сердце. — Старший гаупткомиссар криминальной полиции. Адрес…

— Ну, адрес-то у нас имеется, — кивнула чиновница. — Берггеймер-штрассе…

— Да. — Ильдирим готова была умереть на месте. — Верно, адрес у вас уже есть. Мой адрес. Логично.

Чуть позже, когда она шла назад по Нижней улице, ее шаг был уже не таким стремительным. Колени у нее дрожали.

Она солгала. Назвала своим женихом старого толстого полицейского; с тем же успехом она могла бы утверждать, что ее отец с матерью финны по национальности. Она невольно покосилась на кончик своего смуглого носа; окружающее расплылось. Что теперь скажет подруга Тойера? Это заботило ее не меньше, чем реакция самого Тойера, этого пожилого чудака, — предвидеть ее было практически невозможно. Хорнунг ей нравилась, она не из тех, кто цепляется за молодость, лишь бы мужчины лежали у ее ног.

В этот момент на булыжную мостовую прямо у острых носков ее сапожек с глухим стуком грохнулся какой-то мужик.

— Все нормально, — донесся снизу его голос, — ничего особенного. Ничего страшного, я просто споткнулся. Всего наилучшего. — Это был комиссар Хафнер. Он с трудом выпрямился, не забыв поднять выпавшую из кармана пачку «Ревал», а одну сигарету даже ухитрился молниеносно прикурить. — Ах, господи, Ильдирим! Как дела?

Если его и смутила их встреча, то он не показывал вида.

— Хорошо, — ответила Ильдирим. — А у самого-то как?

— Ах, ничего. — Пьяный комиссар с трудом выпрямился. — С утра что-то приболел и позвонил на службу, что не приду. Впрочем, все это сейчас абсолютно неважно. — Свою расплывчатую фразу он подкрепил жестом — обвел руками множество окрестных пивных, словно хотел объять необъятное.

— Неважно? — растерянно повторила Ильдирим.

— Законно, — поправился Хафнер. — Я хотел сказать — законно. Потому что я уже сообщил, что поправился, но сейчас кончается рабочий день. Вот мы и празднуем это дело. Потому что конец работы. — Его голос звучал все тише, словно он подозревал, что его объяснения выглядят несколько натянутыми.

— А это Ян! — тут же воскликнул он и схватил за рукав маленького, круглого как мячик блондина, которого Ильдирим до сих пор не замечала. Тот был тоже сильно пьян.

— Ян приехал из Фленсбурга и не знает тут ни хрена. Я показываю ему наш город.

— Клевый чувак, — сказал Ян. — Стремная телка. Сиськи как арбузы…

— Колобок сраный, — прошипела Ильдирим и двинулась дальше. Она еще успела услышать, как Хафнер набросился на своего приятеля — мол, тот только что испортил отношения с самым крутым прокурором в Курпфальце. Интересно, давно ли познакомились господа собутыльники? Больше часа или нет?

Она спешила домой, а по пути намеревалась купить что-нибудь из продуктов. Дома она приготовит Бабетте ужин и станет слушать ее рассказы обо всем, что происходило в школе, и делать вид, будто ей очень интересно и она верит, что ее подопечная сумеет доучиться до аттестата зрелости. Потом плюнет на астму и выкурит сигарету. И обязательно позвонит Тойеру.

4

— Да, плазма, дамы и господа, плазма! В центрах, которые будут образовываться, в образованных центрах, в образованных центрах, образованных для людей, плазматически образованных, заново образованных образованных людей, образуется новое гипернормальное сознание, плазматическое сознание, тогда покой станет иллюзией, покой будет представлять собой иллюзию, плазма — информационный поток — станет инфоплазмой, и событие измельчает до эпизода, мертвого эпизода, всегда мертвого. Мальчики уже стоят и ждут в своих шароварах…

Сумасшедшего знали все, и никто почти ничего не знал о нем. Плазма, как его прозвали, принадлежал к непременным атрибутам пешеходной зоны. Вот уже много лет он являлся сюда на несколько часов, бродил между Бисмаркплац и Карл-стор взад-вперед и, сыпя словами, галлюцинировал о городе, отдаленно похожем на Гейдельберг, и о грядущем глобальном спекании всего со всем. Ильдирим хотела поскорее проскользнуть мимо него. Она только что пересекла Университетскую площадь, торопилась, да к тому же не раз бывало, что его безумный глаз отсеивал из людской толпы кого-нибудь одного, и тогда Плазма долго тащился за ним и адресовал свои пророчества конкретно этому бедолаге.

В остальном же он считался безобидным и, казалось, даже в какой-то мере вменяемым. Чаще всего его видели в Старом городе, но время от времени он отправлялся с миссией в другие части города, даже возникал в Дармштадте и Франкфурте, а кто-то из коллег утверждал, что видел его во Фрейбурге. За спиной Ильдирим еще долго звучал его раскатистый бас: «Плазматические конкреции уже сейчас наблюдаются в плотных слоях атмосферы…»

Потом что-то переменилось, но что? Ильдирим остановилась. Ей тут же стало ясно: либо Плазма правильно предостерегал горожан все эти годы и первым из землян испарился и перешел в параллельный мир, либо он совершил нечто, пожалуй, столь же невероятное — замолчал. Поскольку такого за ним, с его последовательным безумием, поистине никогда не водилось.

Прокурор обернулась. Увидела мужчину, который когда-то, должно быть, отличался красотой. Теперь, когда лицо наконец было неподвижным, под всклокоченной бородой и спутанными космами угадывались правильные черты. Но глаза выкатились от ужаса, а тело вдруг стала бить крупная дрожь. И как деревья теряют на ветру листья, так, казалось, и он сейчас потеряет свои невесть где подобранные обноски, жалко болтавшиеся на тощем теле. Медленно достал он из кармана брюк сложенную записку и протянул крупной рыжеволосой женщине, которая тоже стояла и глядела на него. Казалось, никто, кроме Ильдирим, не замечал странную пару, торговцы и туристы обтекали три застывшие фигуры, как вода лежащий в реке валун.

Зажав послание в вытянутой руке, Плазма осторожно приближался к женщине, словно хотел покормить опасного хищника. Ильдирим старалась разглядеть лицо рыжей, но та стояла к ней боком, почти спиной, к тому же прокурор сообразила, что и так слишком беззастенчиво наблюдает за сценой.

Наконец Плазма разжал пальцы, выронил бумажку и помчался в сторону Бисмаркплац. Женщина торопливо подняла записку, выпрямилась и с достоинством свернула в узкий переулок Зандгассе, не ускоряя шага, как человек, выполнивший свой долг.

5

Рабочая неделя Тойера началась в субботу, после звонка Зельтманна. Шеф полиции позвонил ему в квартиру, расположенную в мансарде дома на Мёнххофплац в Нойенгейме:

— Вы нужны нам, господин Тойер, немедленно, hieet пипс[9] все в отпуске!

— Я тоже.

— Да, конечно. Ваша группа ждет вас. Дело горящее, вода нам уже по шейку, и одновременно мы сейчас почти оголены…

Это было типично до тошноты: если старший гаупткомиссар Иоганнес Тойер принимал решение вернуться из отпуска на неделю раньше положенного срока, то начальство устанавливало, что это будет неделя и два дня; а он как раз запланировал на воскресенье, приходившееся на Троицу, весенний холостяцкий ритуал — впрочем, не особенно твердо. Тяжко вздохнув, он поглядел на содержимое чемодана, словно взрывом разбросанное по полу в гостиной, и покинул свою квартиру, ощущая за лобной костью что-то вроде винтика. Пустую бутылку из-под дейдесгеймского рислинга он захватил с собой и выбросил в мусорный бак, испытав при этом желание оглядеться по сторонам, словно совершал какое-то предосудительное деяние.

На службу он поехал на автобусе, заменявшем на этом маршруте трамвай. В ходе городской кампании по благоустройству Гейдельберга, всегда казавшейся Тойеру непомерно раздутой, вся Брюккенштрассе была разобрана на части: трубы, рельсы — все теперь лежало на земле. Владельцы магазинчиков кипели от злости, зато Тойер, почти всегда возвращавшийся домой уже после окончания дневных работ, радовался наступившей тишине: ночной визг трамваев на время замолк, и сон комиссара заметно улучшился.

Правда, минувшей ночью он видел во сне Хорнунг — она шла вдоль северной дамбы, а сам он был морем. Он мог лишь лизать ее ноги и видел, как они размывались и таяли, будто сахарные. Сам же он в том сне казался себе огромным, неуязвимым, витальным, бессмертным, но абсолютно одиноким. Потом проснулся — обессиленный, уязвимый, смертный и действительно абсолютно одинокий, но по человеческим меркам все-таки огромный, хотя и не там, где нужно. К чему бы этот сон? Гаупткомиссар был на севере страны только один раз, в Киле, на курсах повышения квалификации; пытался во время обеденного перерыва найти там море и не нашел.

(Нормандию он без малейших сомнений причислял к абстрактному Западу.)

Замок, приветствовавший его из-за теплого Неккара — Тойер едва не поклонился ему с моста в знак почтения, — стоял в лесах, Старый мост тоже подновляли. Чиновники из мэрии прямо-таки помешались на ремонте. И почему его, Тойера, не включили ни в один план реставрации? Старший гаупткомиссар выстукивал на тонированном стекле автобуса ритм популярной песенки, пока его не остановил раздраженный вздох пожилой дамы, сидевшей напротив.

Постепенно становилось жарко, по-настоящему, по-гейдельбергски жарко. Скоро по ночам оглушительно застрекочут цикады, явственней повиснет в воздухе вонь нагревшейся за день осмолки, студенты улягутся на берегах Неккара с учебниками, резкий курпфальцский говор отступит на три месяца в переулки под натиском веселого и опасного сицилийского диалекта. Впрочем, нет, не отступит. Тойер утер пот носовым платком.

УБИЙЦА \ КОТОРЫЙ ВОТ УЖЕ МНОГО ЛЕТ ТАК УЖАСНО И УЖАСАЮЩЕ \ СЕЕТ УЖАС В ГОРОДЕ \ ОСОБЕННО ПРИВЕЛ ВСЕХ В УЖАС ТЕМ \ ЧТО ПОСТОЯННО ДЕЛАЛ ОДНО И ТО ЖЕ \ ДЕЛАЛ ОДНО И ТО ЖЕ ДЕЛО \ СБРАСЫВАЛ МЕРТВЫХ МАЛЬЧИКОВ ПО СТЕКЛЯННОЙ РЕКЕ \ ТЕПЕРЬ ОН СДЕЛАЛ НЕЧТО ДРУГОЕ \ УБИЙЦА ПРИКОНЧИЛ ОДНОГО ИЗ МУЖЧИН \ КОТОРЫЕ ЗА ЖАРЕНОЙ ОЛЕНИНОЙ БЕСЕДОВАЛИ О МЕРТВЫХ МАЛЬЧИКАХ ИЛИ ВТИХОМОЛКУ РАДОВАЛИСЬ СКРЫТНОСТИ МАЛЬЧИКОВ ЖИВЫХ \ И ВОТ \ ОН УБИЛ одного ИЗ ТЕХ МУЖЧИН \ НОЧНОГО СТОРОЖА \

ЭТО НАЧАЛО ПЛАЗМЕННОГО ВЕКА \

ЭТО НАЧАЛО ПЛАЗМЕННОГО ВЕКА \

ЭТО НАЧАЛО ПЛАЗМЕННОГО ВЕКА\

ГДЕ ПРАВДЫ МЕНЯЮТСЯ И СТАЛКИВАЮТСЯ ДРУГ С ДРУГОМ \ ПОКА НЕ НАСТУПИТ КОГДА-НИБУДЬ БОЛЬШАЯ ТОТАЛЬНАЯ ПРАВДА \ КОТОРАЯ ЗАТЕМ ПОРОДИТ ПЕРВЫЕ НОВЫЕ ПОЛУПРАВДЫ \ НАЧНЕТ ТЕРЯТЬ СМЫСЛ \ СТАНЕТ ВЫРАЖЕНИЕМ ПРОЦЕССА ПЕРЕМЕН И С НАЧАЛОМ ПЛАЗМЫ \ МОРЕ ПРАВДЫ \ ПО ПРАВДЕ \ СТАНЕТ СКОРЕЕ МЕРТВЫМ\ СКОРО \

Гаупткомиссара Иоганнеса Тойера ждал в его кабинете небольшой предпраздничный сюрприз. Там собралась вся его группа: Хафнер дымил как паровоз, Лейдиг в своем костюмчике словно для конфирмации выглядел как фальшивая монета в кошельке, а Штерн в майке с надписью «Ай-лав-Гейдельберг», заправленной в дешевые вулвортовские джинсы, поливал засыхающее растение.

— Шеф! — Хафнер мягко улыбнулся. Больше говорить было и не нужно. Мужчины торжественно молчали, наслаждаясь тем, что они в полном комплекте. Нарушил молчание Лейдиг, лишенный возможности наконец дозреть и стать мужчиной:

— Как провели отпуск?

— Лучше всех, — ядовито ответил Тойер, — потому-то и вернулся домой раньше времени. Кстати, с Троицей вас всех.

— И вас тоже, — чинно отозвался Штерн. Они посвятили шефа в подробности дела.

— Значит, лохматый, неряшливый мужчина, — вздохнул Тойер. — Тут у нас широкий выбор, от гитариста, играющего хеви-метал, до профессора-индолога. Могу я взглянуть на свидетельские показания?

— Мы пригласили свидетелей — подумали, что вы захотите с ними познакомиться. — Как всегда, когда Лейдиг сообщал, что они что-то сделали для шефа, он явно ждал похвалы. Поэтому Тойер благодушно кивнул. Правда, когда по вине Лейдига что-то срывалось, критика на него не действовала. Вспомнив об этом, Тойер вслед за кивком укоризненно покачал головой.

Среди людей Тойера повисло красноречивое молчание.

В такие минуты в возникшей пустоте вдруг явственно ощущается подстерегающее каждого из нас безумие: например, из-за незначительного нарушения функции нейронов он вдруг начнет беседовать с гидрантом или доверять американскому президенту. Хафнер поднес к уху запястье с часами.

— Вы тоже плохо слышите с похмелья?

Бабетта осторожно разбудила Ильдирим. Та заморгала затуманенными со сна глазами и увидела возле кровати странное существо с тыквой вместо головы. Потом картинка сфокусировалась, день просочился в сознание, как вода в губку. Девочка нахлобучила шутки ради на голову оранжевое ведерко. Голос ее звучал глухо.

— Ты велела помогать тебе по хозяйству, но как только я хочу взяться за дело, как со мной что-нибудь случается!

Засмеявшись, Ильдирим повалила свою приемную дочь на кровать.

— Но я все-таки приготовила завтрак. — Девочка быстрым движением сняла ведро с головы.

— Вот это новость! — Ильдирим крепко обняла ее, полагая, что после таких сенсационных заявлений матери должны ласкать детей, хотя ей нужно было срочно пописать, а еще она ощущала легкое никотиновое отравление — в последнее время злоупотребляла сигаретами.

— Ты можешь спокойно покурить, — сообщила Бабетта с уютной улыбкой, — но потом веди себя как образцовая мама. — Она умиленно смотрела на Ильдирим и поправляла волосы. — Ты всегда ложишься в постель в нижнем белье. Почему у тебя нет ночной рубашки?

Опекунша потянулась так, что по всему телу захрустели суставы.

— Когда у меня женские дела, я надеваю шерстяную пижаму с мишками, потому что так теплей. А в другие дни мне все равно, ведь никто не видит, как я сплю — голая или во что-нибудь одетая. Короче, — она ласково нажала на курносый носик Бабетты, — до сих пор мне это было безразлично.

На Бабетте была застиранная махровая пижамка отвратительного бурого цвета. Ильдирим стало не по себе. Она была вынуждена признать, что мамаша Шёнтелер, над которой она уже брала верх и почти вырвала девочку из ее хищных когтей, когда-то стояла у прилавка с детскими вещами, покупая для своей Бабетты пижаму. Опекунша почувствовала сострадание к родной матери девочки, а собственная роль показалась ей неприглядной и безнравственной.

— На следующей неделе я возьму парочку свободных дней, — услышала она собственный голос, — и тогда мы с тобой купим самые соблазнительные ночные сорочки.

— Боди тоже, — захихикала девчушка и звонко чмокнула Ильдирим. — Тебе надо сегодня на работу?

— Увы, надо. — Прокурор свесила ноги и уставилась на пальцы, словно их срочно требовалось пересчитать. Она прислушалась к ставшему уже привычным шуму в голове. Нет, сегодня ей было лучше, гораздо лучше — всего лишь общий негромкий гул без пронзительного металлического скрежета.

— Понимаешь, вчера был застрелен мужчина. У нас еще нет никакого следа, так что моя обязанность — следить, как идут дела.

Она зашлепала босиком в туалет.

— Ну ладно, потом ведь ты возьмешь отгулы, — услышала она сквозь журчание струи радостный голос своей подопечной.

Прокурор мрачно подумала, что тогда этот выскочка Момзен, вероятно, сцапает дело. Теперь ей часто приходилось оглядываться на него, и она относилась к такой новой обязанности без всякого восторга.

Уже во второй раз за утро она произнесла — вслух и мысленно — скучное слово «обязанность».

Это ее рассердило, и, нервничая, она скрутила из своей гривы толстую волосяную колбасу на правом плече.

Тут же ее охватил ужас: ведь она обязана сделать кое-что еще. Поговорить со старшим гаупткомиссаром.

— Итак… — Тойер прошелся взад-вперед по кабинету, почувствовал под пяткой что-то вроде камешка и подумал, можно ли ему снять обувь во время допроса свидетеля. Не слишком ли глупо это будет выглядеть? Не дырявые ли у него носки? И вообще, какие на нем носки? Кажется, запасных почти не осталось. Надо срочно купить новую партию. И только стопроцентный хлопок, иначе потеют ноги. Куда пойти за носками? Пожалуй, в «Кауфхоф», он работает до восьми вечера, а завтра и послезавтра закрыт. Хватит ли у него дома продуктов до вторника? Пожалуй, это удобный повод позвонить Хорнунг и сказать: у тебя ведь наверняка пусто в холодильнике, давай где-нибудь поедим! Ладно, с отпуском у нас вышло неудачно, но теперь мы должны, мы могли бы… может, нам стоило бы… я должен… ты можешь, если хочешь… только не надо торопиться, не бросай меня… Подскажи, где же мне купить носки?

— Разве при опросе свидетелей им не полагается задавать вопросы? — раздраженно спросил один из свидетелей.

— Дай шефу подумать, тоже мне, торопыга нашелся, — грубо зарычал Хафнер.

Тойера бросило в жар.

— Назовите себя.

— Рудольф Гебеле.

— Из Швабии? — сердечно поинтересовался сыщик и сел за свой стол, намереваясь незаметно стянуть с ноги ботинок…

— Нет, — ответил Гебеле.

— Ваша профессия?

— Студент.

— Тоже мне, студент нашелся, — довольно громко пробормотал Хафнер.

— Адрес?

— Карлсруэрштрассе, 20. Высокий полуподвал — это чтобы можно было требовать плату побольше, чем за подвал. И все по милости профсоюза домовладельцев.

— Родились?

— Да, — не без ехидства ответил студент.

— Мы ведь можем разговаривать и иначе! — проревел Тойер. Опрос свидетеля явно не задался — хоть плачь!

Потом дело пошло лучше. Гебеле было сорок три, и — несмотря на плату в 500 евро за каждые полгода обучения — он уже двадцать лет изучал политику и социологию. Да, он еще не терял надежду когда-нибудь доучиться, а пока держался на плаву благодаря сюжетам для Интернета.

— Что за дрянь ты распространяешь в Сети? — поинтересовался Хафнер. — Порно? Свинские сюжеты с малолетками? С животными? Зоофилия?

— Как это понимать? — взвился Гебеле. — Я все-таки не преступник, а свидетель, и вы, ищейки, еще пожалеете о своей грубости.

— Я тебе покажу «ищейки», — тут же зловеще парировал Хафнер. Но Штерн тихонько дернул его за рукав, и бравый комиссар угомонился.

Студент был с ног до головы облачен в кожу, но на его упитанном теле она сидела внатяжку, делая его похожим на толстую колбасу в узкой натуральной оболочке. Волосы он стриг коротко, а пушистые усы не могли скрыть его явное сходство с мопсом. На воротнике рокерской куртки поблескивала звездочка с Лениным.

— Скажите, вы ведь прежде состояли в студенческой партии анархистов, верно? — вмешался Лейдиг. — Я вас знаю, вы всегда раздавали листовки у входа в столовую. Сам я живу в Старом городе и спросил только поэтому.

Пожалуй, Лейдиг был единственным полицейским в Курпфальце, кто извинялся и оправдывался, задавая вопросы.

Гебеле кивнул.

— Мы приняли решение о самороспуске. У моего партнера от дури крыша поехала.

— А остальные члены партии?

— Их и не было. Партия состояла из двух человек.

— Вернемся к ночному преступлению, — профессионально вмешался Тойер. Он воспользовался этим отступлением и сумел извлечь камешек из обуви. После чего у него резко улучшилось настроение.

— Я был на вокзале, покупал табак… — Гебеле, казалось, испытывал облегчение, что наконец-то начался разговор о деле. — До этого просидел шестнадцать часов за компьютером, устал как собака, но на ногах еще кое-как держался. Решил расслабиться и выпить пива в баре, в том, что в Доме типографских машин. Сел за столик у стеклянной стены.

Тойер тут же подумал, что, пожалуй, он уговорит Хорнунг сходить в этот бар. Печатные станки вносили в стеклянное здание, разделенное внутри по вертикали огромными трубами, акцент мегаполиса. Соседство с вокзалом пробуждало желание поскорее поехать куда-нибудь в отпуск. Тойер иногда заглядывал туда, чтобы помечтать над парой кружек пива, как он сядет в поезд и отправится в далекие города.

Внезапно он обнаружил, что на него все смотрят. Неужели, погрузившись в свои мысли, он опять что-то выкинул?

— Что я такого сделал? — поинтересовался он с натянутой улыбкой. — Пел?

Штерн с ошалелым видом торопливо кивнул.

— Значит, пел, — тихо произнес Тойер. — Хорошо или так себе?

— Классно, — добродушно сообщил Гебеле. — «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Клевая вещица. Всегда мне нравилась. Уж этот мне бандит Синатра.

— Значит, вы анархист, — строго констатировал старший гаупткомиссар, продолжая плести свои приватные сети. — Так вы сидели в баре и наблюдали за происходящим сквозь стеклянную стенку.

— Да, точно. Потом увидел двух мужчин. Одного в темном и того, кто был застрелен. На том одежда была посветлей. Затем вспышка от выстрела.

Звука я не слышал, в баре ведь играла музыка. Тот, в темном, побежал прочь. Больше я ничего не знаю.

— В баре было много народу? Может, другие посетители тоже видели убийство? — спросил Лейдиг.

Гебеле покачал головой:

— Только две парочки — лизались и ничего вокруг себя не замечали. Больше никого. Воскресным вечером туда мало кто заходит.

— Мы уже проверили, — вмешался Штерн. — Ни четверо посетителей, ни бармен ничего не помнят. Между прочим, бармен неграмотный.

— Что с того? — спросил Тойер.

— Там все написано, — ответил Штерн и показал на толстую папку.

Внезапно Тойер почувствовал себя стариком. С трудом он продолжал:

— Господин Гебеле, вы пялились шестнадцать часов на экран монитора, потом, приняв порцию спиртного, наблюдали из освещенного бара сквозь тонированные стекла сцену убийства, совершенного в ночном мраке на расстоянии ста метров от вас. — Он замолчал и представил себе бар. Сосредоточившись на несколько мгновений, он тихо сказал: — Оттуда ведь нельзя увидеть Миттермейерштрассе и уж тем более ту ее сторону, где совершено убийство!

Гебеле опустил глаза.

— Да, вы правы, — промямлил он. — Выйдя из бара, я заметил, что неподалеку стоит полицейская машина и собрались прохожие. Из любопытства подошел ближе. Там как раз давала показания женщина. Я слышал ее слова, а потом тоже заявил, что кое-что видел. Сам не знаю, что на меня нашло.

— Идиот, — смачно обругал его гаупткомиссар. — Между прочим, за такие фокусы предусмотрено наказание, так и знай.

— Я думал, меня покажут по ящику. Мне так хочется попасть на экран. — Гебеле опустил голову. Кожаная куртка захрустела.

Тойер повернул голову к Хафнеру. Тот схватил лжесвидетеля за шиворот и молча поволок к двери.

— Отпусти болвана, — вздохнул Тойер, — сэкономим пару формуляров. Кстати, как получилось, что он так долго проходил свидетелем? Почему никто не зашел в бар и не поглядел из него на улицу?

— Аристотель написал, что у насекомых восемь ног. Лишь в XVIII столетии кто-то их все-таки пересчитал. — Лейдиг улыбнулся: как здорово, когда что-то знаешь.

— Только я все-таки скорее поверил бы Аристотелю, чем недоучке-студенту… — В такие минуты Тойер видеть не мог этого умника.

— Кто такой Аристотель? — спросил Хафнер. — Америкашка, что ли?

При следующем опросе, на сей раз свидетельницы, четверо полицейских вели себя по-другому, почти деликатно. Женщина шепелявила. Большая часть ее лица была скрыта под толстым слоем бинтов, глаз заклеен пластырем. Христиана Кильманн, домашняя хозяйка, проживающая в районе Гейдельберг-Рорбах по адресу Ам-Рорбах, 25. Разумеется, свою травму она объяснила тем, что упала с лестницы. Когда Штерн возмущенно напомнил ей, что она может рассказать начистоту, если травма получена каким-то иным образом, она лишь молча помотала головой.

Тойер решил сказать ей что-нибудь приятное и ткнул пальцем в непонятную бесформенную штуковину на кожаном ремешке, висевшую на шее свидетельницы.

— Какое интересное у вас украшение.

— Я ношу его на счастье, это символ силы.

— А-а, вот оно что… — Больше ему ничего не пришло в голову.

Наконец, он зачитал вслух ее показания, занесенные в протокол:

— «…я стояла на другой стороне улицы, поэтому видела случившееся лишь частично. Кажется, там был мужчина в черном. У меня такое ощущение, что я уже встречала его где-то в городе. Из двери дома вышел еще один мужчина, который впоследствии был застрелен. Я взглянула в его сторону лишь мельком и тут же опять отвернулась, потом услыхала выстрел. Я быстро обернулась. Мужчина в темной одежде уже убегал. Тогда я бросилась к автобусной остановке. Мной овладела паника. Но через несколько минут я пришла в себя и вернулась назад, на место преступления. Туда уже прибыла машина полиции, и я вызвалась быть свидетельницей».

— Все правильно записано? — спросил Тойер.

Кильманн кивнула.

— Что ж, ладно… — От разочарования гаупткомиссар даже зевнул. — Вы нам очень помогли.

Женщина ушла. Штерн вдруг спохватился, что никто даже не спросил, чем она занималась на улице в такой поздний час. Тойер пожал плечами:

— Я догадываюсь о паре причин, почему она не сидит дома.

Потом со вздохом пролистал материалы.

— У нас остается один свидетель, который на сто процентов, пардон, на тысячу процентов видел убийство. Где же он? Тут написано, что у него проблемы со здоровьем…

Лейдиг заглянул в свои записи:

— У него свой врач. Нет, не врач… адвокат.

— Они же все как один врут! — закричал Тойер. — И мы бессильны что-либо сделать! Мы самая беззубая группа от сотворения мира и…

Договорить он не успел. Дверь распахнулась. Те же и Зельтманн.

— Господин Тойер! Господин Тойер! Я неохотно вторгаюсь в работу следователей. Но тут, господа, я все-таки позволю себе некоторое… э-э-э… вторжение, так сказать, бумс!

Гаупткомиссар направлялся к телефону, но при появлении директора забыл о своем намерении. В нем вновь забурлила ненависть к теперь уже не очень новому начальнику.

— Добрый день, доктор Зельтманн, — буркнул он.

— Господин Гебеле! — воскликнул Зельтманн и воздел руки над головой.

— Он ушел, — вежливо сообщил Штерн.

— Да, разумеется… — Зельтманн переминался с ноги на ногу, и это выглядело поистине жалко. — Ушел. И явился ко мне. А сейчас, господин Хафнер, после полутора лет запрета на курение во всем здании, сейчас, господин Хафнер, немедленно погасите свою сигарету.

— Нет, — заявил Хафнер.

Изумленное молчание. Наконец, прокашлявшись, директор повторил свою попытку:

— Погасите сигарету, коллега. Немедленно. Это приказ по службе.

— Я этого не сделаю, господин директор. — Лишь сослуживцы, хорошо знавшие Хафнера, уловили в его голосе нотку страха.

— Ладно, — зловеще произнес Зельтманн. — Я покину это помещение, продолжу разговор и вообще пошевелюсь только после того, как вы потушите сигарету. — Он уселся на свободный стул, положил руки на колени и застыл. Хафнер молча потряс головой и в напряженной тишине докурил сигарету до конца. У Тойера возникло впечатление, что молодой комиссар никогда еще не курил так медленно, но возможно, оно было вызвано давящей атмосферой.

Неожиданно для себя директор чихнул.

— Вот вы и пошевелились, — вырвалось у Штерна, но он тут же испугался: — Извините.

Наконец Хафнер вдавил сигарету — крошечный окурок — в полную до краев пепельницу.

— Браво, коллега, — сказал Зельтманн. — Сегодня для вас начинается новая жизнь.

Хафнер беззлобно кивнул. Начальник полиции переменил позу.

— Уф-ф! Терпеть не могу подобные конфликты. Но порядок есть порядок, и надо его соблюдать. Я всегда говорю…

— Так что там с этим Гебеле? — грубовато перебил его Тойер.

— А, пустяки, — Зельтманн небрежно отмахнулся. — Ему показалось, что с ним разговаривали слишком жестко. Забудем об этом.

— Я тоже так считаю, — добродушно поддакнул Хафнер.

— За дверью ждет еще один свидетель, — понизив голос, сообщил директор. — Со своим адвокатом. Тяжеловатый тип, между нами говоря. Вроде бы прежде занимал высокую должность в университете. Не нужно его долго мариновать, не то у него лопнет терпение и он начнет жаловаться!

Тойер с готовностью кивнул.

— Нас самих немножко задержали. Вы.

— Ясно, все ясно… Желаю успеха, господа! Он еще не успел выйти в коридор, как Хафнер сунул в зубы новую сигарету «Ревал».

6

МЕРТВЫЙ \ ОМЕРТВЛЕНИЕ \ УМЕРЩВЛЕНИЕ \ ВОЗМОЖНЫЙ ПЕРЕХОД В СОСТОЯНИЕ ПЛАЗМЫ \ ИЛИ ЖЕ ВОЗМОЖНОСТЬ ВСЕГДА БЫТЬ МЕРТВЫМ ИНДИВИДУАЛЬНО \ ХРОНИЧЕСКИ \ ЧТОБЫ НЕ ПРИШЛОСЬ БЫТЬ ВНЕ ХРОНОСА И ВНЕ СЕБЯ \ ПРИХОДИТ СМЕРТЬ И ТЫ ОТХОДИШЬ \ ПРЕЖДЕ ТЫ НЕКТО А ПОСЛЕ СМЕРТИ ТЫ НИКТО \ ОДНАКО \ ВСЕ ЖЕ \ УБИЙЦА ОТНЫНЕ ЕСТЬ НЕ ТОЛЬКО У МАЛЬЧИКОВ \ КОТОРЫЕ СКОЛЬЗЯТ ВНИЗ ПО СТЕКЛЯННОЙ РЕКЕ \ ТЕПЕРЬ СМЕРТЬ ДЕЛАЕТ МЕРТВЫМИ МУЖЧИН \ ДЕЛАЕТ СВОЕ МЕРТВОЕ ДЕЛО \ ВДОЛЬ РЕКИ НА ВИДУ У ВСЕГО ГОРОДА \ В ПИВНЫХ НЕТ БОЛЬШЕ ВЕСЕЛЬЯ И ПЬЯНОК \ НО ТАМ \ ГДЕ ПОЕЗДА ИДУТ ВО ВСЕ СТРАНЫ СВЕТА \ БЫЛИ ДВОЕ \ УБИЙЦА И УМИРАЮЩИЙ \ ИНФОРМАЦИЯ О ПОДОБНОЙ СМЕРТИ ВСЕГДА ЛЕТИТ БЫСТРО \ ДАЛЬНЕЙШЕЕ БЕЗОБРАЗИЕ ЛИШАЕТ ОБРАЗ ЕГО ОБРАЗА \ ВСЕГДА \ ТАК ВОТ \ БЕЗОБРАЗИЕ\ КОГДА-НИБУДЬ ЛИШИТ ГОРОД ОБРАЗА \ БУДЕТ ВИЗГ И ПАДЕНИЕ И КОНЕЦ И НАКОНЕЦ ГИПЕРГУМАНОИД СТАНЕТ ЕДИН СО СВОЕЙ \ ПЛАЗМОЙ \

Вошел третий свидетель, каждым своим шаркающим шагом ясно заявляя: господа, как видите, я практически ничего не могу, но при соответствующем волевом усилии все же могу. А вы, господа, не обладаете такой волей. Лицо престарелого доктора Рампе было обезображено шрамами, глаз затянут сероватым бельмом. Одноокий очевидец.

— Погасите сигарету! — рявкнул он на Хафнера. Тот немедленно подчинился.

Следом за ним в кабинете появился худой сорокалетний мужчина с желчным выражением лица; его сильно поредевшая от возраста шевелюра придавала ему нечто романтическое и революционное, но такое впечатление тут же гасил слишком свободный фланелевый костюм, словно сшитый специально, чтобы к нему прикрепили высокую правительственную награду.

— Ципп, — представился лысеющий мужчина, — я адвокат доктора Рампе. Мой клиент попросил меня присутствовать при опросе, чтобы быть уверенным, что этот опрос пройдет в приемлемых рамках, поскольку у клиента серьезные проблемы со здоровьем.

Услышав ключевое слово «здоровье», Рампе встрепенулся и приосанился. Он явно гордился своим непокорным телом. Ципп умолк.

— Вообще-то я не уверен, что в подобных случаях допускается присутствие адвоката, — пробормотал Тойер. Он и в самом деле не знал, и это его даже несколько потрясло.

Рампе пригвоздил его строгим взглядом уцелевшего глаза.

— Я немедленно упаду в обморок, — вкрадчивым голосом пригрозил он. — У меня давление двести на сто двадцать. А сахар в крови такой, что хоть булочки посыпай, — так что будьте любезны…

— Я весь внимание, — испуганно пролепетал Тойер.

— Я видел следующее, — пролаял старик и, нащупав спинку стула, вцепился в нее. — Оборванный парень, такой, из самых низов общества, подобных парней много в этом городе. Так вот, он выстрелил. — Старик умолк и, казалось, впал в оцепенение.

— Вы могли бы немного конкретизировать свои слова? — осторожно попросил Тойер. — Когда это было? Где вы стояли?

— Ну, что касается времени преступления… — тут же отозвался очевидец. — Я живу в Нойенгейме. Над кафе «Кросс»; вероятно, вы слышали о таком?

Тойер кивнул. Это кафе всегда его озадачивало. В Гейдельберге, по-настоящему прекрасном городе, оно пользовалось неслыханной популярностью, особенно по выходным, хотя располагалось в цокольном этаже здания послевоенной постройки, на его внутреннюю отделку было больно смотреть, а кухня ничем не выделялась. Впрочем, гаупткомиссару и самому случалось туда заглядывать.

— Что же вы делали в такой поздний час у вокзала? С вашим-то слабым здоровьем? — Тойер изо всех сил пытался подыскивать нейтральные формулировки.

— У вас нет права задавать такие вопросы! — зарычал старик и повелительным кивком приказал своему адвокату встать, словно это могло что-то изменить.

С крайней осторожностью следователи выясняли личные данные старика и почти шепотом продолжали беседу. Вскоре забрезжил вывод: Рампе направлялся в секс-шоп, расположенный на Курфюрстенанлаге.

— Я вдовец! — воскликнул похотливый старикан. — Можете считать это моей слабостью, но я иногда бываю в местах, где процветают низменные инстинкты. Впрочем, старого солдата не колышет, что скажут про него всякие там слабаки!

Тойер подумал, что он тоже вдовец, и почувствовал себя виноватым — ведь уже некоторое время он не так часто вспоминал о том, что прежде, много лет подряд, не покидало его ни на один день. Он увидел свою жену, желтую машину на Черныбрюкке — вернее, то, что осталось от машины.

— Ну, теперь быстро подведем итоги, — сказал он, когда свидетели ушли. — Опрошенные не сообщили нам практически ничего. Возможно, Кильманн припомнит еще что-нибудь, но едва ли много. Мы должны начать поиски этого парня. Если он убежал в сторону Нойенгейма, возможно, его видели и другие люди. От судебных медиков поступили какие-нибудь данные?

Штерн порылся в материалах:

— Да, вальтер ППК, достать такой нетрудно. У каждого охотника найдется такой пистолет, чтобы пристреливать подраненную дичь. Некоторые наследники их просто продают, чтобы не держать дома…

Помолчав, он добавил:

— Надо же, выстрел был произведен в левый глаз мужчины.

У всех перед глазами возникло жуткое зрелище пустой глазницы.

— Судя по опаленной коже жертвы, примерно с метрового расстояния… — уточнил Штерн.

— Выстрел в лицо с метрового расстояния, — тихо произнес Тойер. — Это казнь, настоящая казнь.

Они распределили задачи. Хафнеру и Штерну предстояло, что называется, «чистить дверные ручки», то есть обойти ближайшие к месту происшествия дома и опросить их жителей. Лейдигу поручили проанализировать предыдущие результаты, если таковые имелись. Тойер же разберет свой чемодан (он пока не успел это сделать) и позвонит Ильдирим.

— Поздравляю всех с Троицей, — буркнул Хафнер. — С сегодняшнего дня начинается самая подходящая погода для биргартенов.[10]

Ильдирим вела себя как-то странно. Тойер предположил, что ее замучили хлопоты из-за приемной дочери (как там звать девчушку?).

— Значит, свидетели… — пробормотала она в трубку. — И что с того? Я бы из-за них не волновалась.

— Мы и не волнуемся, — удивленно возразил следователь. — Вот только мы практически ничего не знаем, кроме того, что произошло убийство. Впрочем, самооборону или несчастный случай на охоте можно исключить.

— Несчастный случай на охоте? — Ильдирим всерьез задумалась. — Да, ясно, он исключен. Ведь в городе не охотятся? Или в Гейдельберге имеется штатный охотник? Как, например, в аэропорту Франкфурта — у них в штате предусмотрены охотники, отстреливающие голубей.

— Насчет охоты я просто пошутил. — Комиссар пытался восстановить утраченный контакт с честолюбивой и точной до мелочей женщиной, которой он даже чуточку побаивался. Ведь прежде он ей симпатизировал. — Да и плох охотник, если он влепит пулю в лицо прохожего вместо голубя…

— Кстати о несчастных случаях, — сменив тон, продолжала Ильдирим. — Я наконец-то купила себе велосипед.

— Молодец, поздравляю.

— Может, встретимся? Сегодня я могу пораньше уйти с работы, а вы как?

— Пока что я занят, — ответил Тойер. — Мы плотно работаем над этим убийством. Прямо-таки не убийство, а казнь на городской улице. Поэтому сейчас я не могу так просто уйти со службы, как, впрочем, и вы. А в чем дело?

Прокурор набрала в грудь воздуха и с трудом выдавила из себя рассказ о собеседовании с чиновницей из Управления по делам молодежи. Договорила и закашлялась.

— Короче, если я правильно понял ситуацию, — простонал старший гаупткомиссар, — теперь я ваш партнер, любовник, потому что та баба, фрау Краффт из молодежного управления, на вас надавила.

— Да, и я могу себе представить вашу досаду, честное слово. Мне тоже не сладко — я уже зрелая женщина, а приходится выдумывать такие вещи и выкручиваться.

— Ну а почему вы не найдете себе мужчину? — Тойер попытался говорить отеческим тоном, но из-за нехватки опыта стал похож на старомодного учителя немецкого языка. — Ведь вы могли бы жить нормальной жизнью и родить детей.

Ильдирим застонала от досады:

— Потому что я не встретила в жизни подходящего мужчину, господин Тойер. А как ваша дружная семья поживает? На чем играет младшенький? На виолончели, на губах или на родительских нервах?

Ответ сыщика прозвучал не менее желчно:

— Вам ведь известно, что я вдовец? А заводить семью с моей нынешней партнершей не имеет смысла по биологическим причинам. — Заявив об этом, комиссар поймал себя на мысли, что это лишь удобная сторона правды.

— Что от меня требуется? — осведомился он затем уже более мягким тоном.

— Ах, просто не знаю. Честное слово, я очень сожалею, что все так получилось. Вероятно, собеседование в управлении — чистая формальность. Не думаю, что они проверяют всерьез такие данные, ведь я ничего не нарушила и не совершила никакого преступления.

Тойера развеселила мысль, что он устроит в Управлении по делам молодежи неплохое шоу. Поэтому он обещал свою поддержку.

Прокурор рассыпалась в чинных благодарностях, после чего они перешли к обсуждению деталей криминального происшествия. Итак, свидетели говорили про лохматого мужчину, бежавшего в сторону Неккара. Полиции также стало известно, что вдова Эльмара Рейстера не очень печалится о своей утрате, и причину этого, разумеется, еще предстояло выяснить. Хотя едва ли фрау Рейстер стала бы стрелять в нелюбимого мужа возле собственного дома.

Тойер намеревался поискать через СМИ других свидетелей, видевших кого-нибудь из этих двух мужчин. На осторожное предложение прокурора привлечь к расследованию других сотрудников полиции он не отозвался — думал о ночном Неккаре с его черными воронками. Как ему хотелось плыть по течению в надежной и сухой лодке!

7

В понедельник, на Троицу, старший гаупткомиссар проснулся с неприятной мыслью, что он самым постыдным образом не справился с несложной контрольной по математике. По пути на кухню он все еще бормотал:

— Плюс на минус — минус, минус на минус — плюс…

Обычное облегчение от того, что это был лишь сон и что на самом деле он не дрался с папой римским, на этот раз не наступало. Он сразу понял: его подсознание пыталось ночью переварить нелегкую задачу, намеченную на день. Сейчас, вернее, часом позже он поедет к Хорнунг — на завтрак, на беседу, на эшафот. Она звонила вчера, когда четверо полицейских наконец-то сошлись на том, что будут посменно собирать факты и улики, а во вторник, после того как жизнь вновь войдет в деловую колею и появится в продаже местная газета, они тщательно проанализируют все, что наберется к тому времени.

Свою смену он назначил на воскресный вечер, в канун Троицы, проявив великодушие по отношению к семейным коллегам. Лишь сидя у безмолвного телефона и ни о чем особенно не думая, он сообразил, что ни у кого из его ребят семьи в общем-то нет. Мать Лейдига — сущее чудовище, таких еще поискать. Фрау Штерн, судя по всему, слишком ограниченна и простовата, так что обе едва ли годятся в хранительницы семейного очага. А Хафнер? Трудно поверить, что он был рожден в муках земной женщиной, а не выведен в пробирке.

Как обычно, сколько-нибудь дельных звонков не было вовсе. Примерно в два часа ночи гаупткомиссар поручил горячую линию «Убийство у вокзала» заботам недовольных телефонистов и отправился домой.

Теперь он устало прихлебывал кофе и размышлял — пожалуй, чересчур напряженно, — сколько выпить чашек сейчас, если у Хорнунг тоже предстоит пить кофе. На более мудреные темы думать не хотелось.

Потом он кое-как собрался и поехал.

По пути из Гейдельберга в Доссенгейм он радовался пышному расцвету пробудившейся природы. Справа от него темно-зеленой полосой тянулись леса Оденвальда, слева простиралась равнина, испещренная заплатами полей, воздух над которыми вскоре снова задрожит от летнего зноя. Комиссар отметил, что сейчас он, как никогда прежде, глубоко воспринимал природу. Случись это чуть раньше, в Нормандии, отпуск наверняка прошел бы иначе, более удачно. Провинциальный осел! Тойер небрежно притормозил у обочины, одолел тротуар и криво, будто начинающий водитель, припарковался на площадке.

Нет, ему решительно не нравился этот новый жилой район. Хорнунг, посвятившая эстетике всю свою сознательную жизнь и грезившая об огромных старинных зданиях, поселилась на улице Фрауенпфад, когда большинство маленьких чудовищ, сейчас колесивших вокруг него на педальном транспорте, еще пребывали в состоянии идеи, ожидая потного акта зачатия.

Он позвонил в дверь подъезда, Хорнунг открыла не спрашивая. На лестнице Тойера посетило озарение: разве в таких случаях не положено приходить с подарком?

Его подружка стояла у двери в черном платье. Едва ли она выбрала его намеренно, но в нем было что-то символическое.

— А я еще подумала, не достать ли вазу, — небрежно проговорила она, увернувшись от объятий. — Но только подумала и оставила ее в шкафу.

— Понимаешь, у нас столько суеты… Убийство у вокзала, свидетели несут полную чушь…

— Ах, Тойер, перестань…

Они прошли в гостиную. За окном сияло яркое солнце, но в квартире было холодно. Пахло застарелым табачным дымом. Стол ломился от угощения: салаты всех видов, хлеб разных сортов, булочки, рогалики, соки, два термоса с горячими напитками. Яичница соблазнительно шипела на сковородке. Тойер насчитал двенадцать сортов колбасы. И все же стол почему-то выглядел мрачно. Сначала могучий гаупткомиссар не мог объяснить, откуда у него такое впечатление, и решил, что виновато его скверное настроение, но потом сообразил: стол накрыт с таким расчетом, чтобы они оказались как можно дальше друг от друга, а вся снедь расставлена так, что до нее можно дотянуться самому. Хорнунг не хотела за ним ухаживать.

Без долгих размышлений он шлепнулся на стул, хотя хозяйка дома еще не села.

— Бахар? — Бабетта стояла перед огромным зеркалом, висевшим в самом темном углу прихожей.

Ильдирим весело откликнулась из кухни, где намазывала нутеллой ломтики хлеба, превращая их во вкусные коричневые бруски. Она собиралась съездить с девочкой на велосипедах в открытый бассейн, а если он еще не работает, просто прокатиться по полям до Ладенбурга, выехать на большой луг у реки, откуда открывается потрясающий вид на Неккархаузен. На самом деле Ильдирим мечтала поехать со своей дочкой дальше, через табачные поля до Лойтерсхаузена, выпить там кампари в винной лавке на площади, свернуть налево, во весь дух домчаться до Мангейма, в Юнгбуше[11] выругаться по-турецки, ворваться в квадраты Старого города, описать три круга вокруг водонапорной башни, обогнать какого-нибудь сицилийца на Аугустанлаге, свернуть направо в Шветцингер, пригород со спокойными улицами, на которых еще лежат глубокие синие тени. Зайти в планетарий, в кино, потом дать Бабетте легкий наркотик и всласть потрахаться с неким идеальным мужчиной, который весьма кстати материализуется в этот самый миг. Такое беспричинное, весеннее ощущение счастья, когда ты хорошо выспалась, видела приятные сны и даже серьезные проблемы кажутся тебе преувеличенными.

— Ты вообще меня не слушаешь!

— Извини, я становлюсь похожей на Тойера, но сейчас…

Бабетта присела на кухонный столик.

— Ты ведь предъявляешь людям обвинения. Значит, хочешь, чтобы их осудили как можно строже, а те потом нанимают адвоката, и он все говорит по-другому, совсем наоборот, а судья… он…

— Или она… да и адвокатами, между прочим, женщины тоже бывают…

— Да. — Девочка округлила глаза. — Я вот что хочу сказать… Это ведь как игра, каждый играет свою роль… Неужели из этого получается справедливость?

Ильдирим ответила не сразу: сначала задумалась.

— Иногда случается и так, что я требую самого маленького наказания или вообще никакого не требую. Все зависит от обстоятельств. Но в целом ты права — это действительно спектакль, в котором роли распределены заранее…

— Сейчас я играю дочку, а ты маму…

— Тоже отчасти верно. — Утреннее настроение постепенно испарялось, но она отчаянно цеплялась за его остатки. — Но в чем-то и не так. Не всякая роль бывает неискренней, формальной.

— Я не понимаю этого.

— Я тоже не понимаю. — Ильдирим вздохнула и на мгновение закрыла уши ладонями. Шум вернулся.

Тойер жевал вторую булочку. Вообще-то он ел только для того, чтобы ничего не говорить. Ему вдруг вспомнился его ужасно толстый приятель Фабри, живущий в Шварцвальде. В прошлом году от него пришла почтовая открытка. Пожалуй, пора бы на нее ответить — пятнадцать месяцев спустя.

— Иоганнес, мне уже не очень хочется продолжать наш унылый роман.

Тойер изобразил на лице покорность судьбе и, не переставая жевать, кротко улыбнулся. Изо рта едва не посыпались крошки.

— Я делаю тебе еще одно предложение. Последнее. — Хорнунг нашарила сигареты, вытащила из пачки одну и закурила. — Ты делаешь что-нибудь, на твое усмотрение. Показываешь каким-то своим поступком, что я тебе не безразлична. Скажем, каждый день бреешься или начинаешь бегать по утрам. По-моему, ты мог бы стать активным членом церковной общины или взять в аренду садовый участок. Но лучше всего, конечно, если твое новое занятие будет иметь отношение ко мне. Впрочем, для начала мне достаточно и я даже сочту редкой удачей, если ты из немого камня превратишься в живого человека. Повторяю — в человека, и тогда я смогу понять, нравится мне этот человек или нет.

Тойер почувствовал, как внутри закипает злость. Это помогло.

— Какие еще будут пожелания? — желчно осведомился он. — Может, косметическая операция?

— Почему ты заговорил об этом? — Хорнунг встала и, сразу поникнув, подошла к окну. — Я тебе больше не нравлюсь? Да?

— Просто к слову пришлось. — Тойер занервничал, бросил салфетку на стол и нечаянно угодил прямо в кувшин с апельсиновым соком. Сок пролился на скатерть.

— Ах ты, негодяй! — воскликнула Хорнунг, метнувшись к столу. Гаупткомиссара ужаснула захлестнувшая его волна откровенной ненависти. Не успел он ее осмыслить — что у него чаще всего означало предать забвению, — как Хорнунг отвесила ему пару увесистых оплеух.

Он повернулся и схватил свой пиджак.

— Тут человеку все лицо превратили в кашу, а ты со своими бабьими капризами, — возмущенно фыркнул он. Остатки апельсинового сока, холодного и липкого, угодили ему в спину. На прощание. Потом он вел машину по запрещенным для автотранспорта дорогам Хандшусгеймского поля, в гневе забыв о правилах. Если его остановит дорожная полиция, он завтра натравит на них Хафнера. Амортизаторы его допотопного «опеля» стучали, словно поршни дизеля. Когда навстречу ему попались две велосипедистки, он невольно сбросил скорость и неожиданно растрогался. Это оказались Ильдирим и девчушка, Бабетта ее звать, теперь он вспомнил. Пожалуй, надо остановиться.

— Почему вы тут ездите? — недовольно спросила Ильдирим.

— Точно, — дерзко поддакнула ей Бабетта. — Здесь разрешается ездить только на велосипедах, господин комиссар.

— Правильно, детка! — буркнул пристыженный полицейский. — Правильно. — Он вышел из машины, поднял камешек и злобно швырнул его в сторону далекого Доссенгейма.

— У тебя вся спина мокрая, — продолжала Бабетта в том же духе. — И ты пахнешь фантой.

— Почему я должен это выслушивать? — зарычал комиссар, глядя на Ильдирим.

— Да-да, Бабетта, помолчи, пожалуйста. — Но говорить строго у нее не получалось. Ильдирим понизила голос и спросила: — Поссорились с подругой?

— Можно сказать, что так.

— Из-за меня? Я имею в виду, из-за истории с молодежной комиссией?

— Она об этом и не слышала. Эй, глядите-ка…

В сотне метров от них, ближе к берегу Неккара, проходила параллельная дорога. Сейчас на ней появилась фигура всклокоченного и неряшливо одетого мужчины. Он быстро куда-то шагал, покидая город.

— Плазма, — произнес Тойер и посмотрел ему вслед. — Никогда бы не подумал, что его тянет на природу. И что он, оказывается, умеет молчать…

— Забавно, — сказала Ильдирим, — когда я возвращалась в пятницу после разговора с фрау Краффт, я встретила его в пешеходной зоне. Тогда он тоже внезапно умолк.

— Вот так… На свете нет ничего постоянного. Кроме меня — я все тот же Тойер, — вздохнул комиссар. — Поеду-ка я домой. — Он повернулся к Бабетте: — Дальше я поеду по автомобильной трассе и стану соблюдать все правила дорожного движения!

Сообщения, поступавшие во вторник, по большей части ни на что не годились. Много полной чепухи. Не обошлось и без ясновидящей из Мангейма — она вызвалась отыскать злодея с помощью маятника. При условии солидной предоплаты.

Ранним летом в восемь часов и не догадаешься, что наступил вечер. Четверо сыщиков были еще полны сил. Преступление, которым они занимались, конечно, ужасное, но в то же время интересное.

Свидетель Рампе появлялся у них еще раз около полудня. Адвокат Ципп почти приволок его на себе.

Упрямо хвастаясь своей склеротической памятью, старикан добавил к своим прежним показаниям, что мужчина, убегавший с места преступления, — тот самый асоциальный тип, который разгуливает по городу и несет всякую чушь про плазму и убитых мальчиков, и что в субботу он забыл сообщить об этом только из-за того, что с ним грубо разговаривали. Что такого сумасшедшего, как этот помешавшийся на плазме болтун, надо упрятать за решетку. В противном случае произойдет еще одно убийство — его, доктора Рампе, ведь он выдвинул против безумца тяжкое обвинение. Что арестовать преступника надо немедленно, если полиция вообще еще на что-то годится и умеет ловить преступников, а не только пособничать левым мерзавцам из правительства в их темных махинациях. Да, он знает, что там сейчас Черные,[12] их-то он и имел в виду.

По правде говоря, от таких свидетельских показаний мало толку. Легко представить, что старый болван перенес свое желание убрать из города хоть одного бродягу на увиденное им происшествие. Однако часом позже некий житель Нойенгейма, проживающий на Поссельтштрассе, сообщил, что в упомянутое время встретил этого «певца плазмы» на Берлинерштрассе и что тот был необычайно возбужден.

— Я услыхал про убийство и подумал, что, может, эта информация окажется важной для следствия.

— Спасибо, ваше свидетельство, возможно, нам пригодится, — вежливо ответил Штерн и записал координаты звонившего, но потом раздраженно швырнул трубку, когда нойенгеймец поинтересовался, не полагается ли ему вознаграждение за такую сознательность.

Тойеру вновь и вновь вспоминалась жалкая фигура куда-то торопившегося Плазмы — короткий рекламный клип, призывавший к поискам истины. Теперь ему казалось странным и зловещим, что он так близко видел человека, которого подозревают в убийстве. Комиссар вовсе не жаждал острых ощущений. Да и вообще его впечатление от странной встречи не несло в себе никакого смысла, ведь полиция и без того искала этого человека по всему Гейдельбергу, так что Тойер как свидетель не мог сообщить ничего нового.

Штерн с Хафнером и уж тем более житель Старого города Лейдиг тоже знали безумца. Уже много лет горожане время от времени звонили в полицию и сообщали о нем, а полицейские постоянно всех заверяли, что он абсолютно неопасен. Теперь уже никто и не помнил, кто первым поручился за его безобидность.

— Итак, — проговорил старший гаупткомиссар, охотник на убийц Иоганнес Тойер, и почему-то подумал при этом о бутерброде с кружочками колбасы, — пункт первый: теперь мы должны подробно побеседовать с вдовой. Лейдиг, я прошу тебя заняться этим. Хафнер, ты еще раз обратишься к СМИ и как можно четче объяснишь ситуацию с Плазмой. До сих пор давались лишь самые общие сообщения об убийстве. Зайди на радиостанции, в «Рейн-Неккар-цайтунг». Сходи на Нойгассе, поскольку по нашей оплошности в Старом городе может возникнуть всеобщая паника. Теперь вообще надо действовать как можно быстрее. Проклятый праздник. Штерн, ты проверь, есть ли у нас что-нибудь по Плазме. Кажется, мы опять попали впросак — снова у нас по делу проходит безымянный. Хватит с меня прошлогоднего Вилли. Я попробую связаться с Ильдирим — расскажу ей о наших последних результатах. Ей наверняка уже досаждает пресса. Вообще-то мы с ней не далее как вчера видели этого сумасшедшего… Ну и после этого разойдемся по домам.

— Нам не нужно еще раз опросить Кильманн? — уже уходя, спросил Лейдиг.

— Она ведь сказала, что он, мол, показался ей знакомым. Некоторые горожане могут и не знать Плазму, так что подстраховаться не мешает… — Тойер позвонил коллегам в Рорбах и попросил поскорее переговорить со свидетельницей. Вскоре поступил ответный звонок: да, точно, тот самый Плазма.

ПЛАЗМА \ ПЛАЗМА В РУКАХ \ РУКИ ДЕРЖАТ СТЕРЖЕНЬ \ СТЕРЖЕНЬ КАСАЕТСЯ БУМАГИ \ БУМАГА ИЗМЕНЕНА ЛИНИЯМИ \ СТЕРЖЕНЬ РОЖДАЕТ ЛИНИИ \ ПЕРЕПЛЕТЕНИЕ ЛИНИЙ КОНСТАНТНО МЕНЯЕТСЯ \ ПЕРЕПЛЕТ \ ЯЗЫКОВОЕ СРЕДСТВО И ФРАЗА-ЗАКОН \ НАЧАЛО ФРАЗЫ \ СЕРЕДИНА ФРАЗЫ \ КОНЕЦ ФРАЗЫ \

КОНЕЦ ВСЕХ ФРАЗ И ЗАКОНОВ НАСТУПИТ \ КОГДА БУДЕТ ОБНАРУЖЕН УБИЙЦА \

БУДЕТ ОБНАРУЖЕН \ ТО ЕСТЬ \ ПОИСК ИЗВЛЕЧЕТ ЕГО НАРУЖУ \

ЛИКОВАНИЕ НАПОЛНИТ УЛОЧКИ \ КАК ЧТО-ТО НАПОЛНЯЕТ ЧТО-ТО \ ДОБРО НАПОЛНЯЕТ СУНДУК \ ПЛАЗМА НАПОЛНЯЕТ ГОРОД \ СМЕРТЬ ПРЕВРАЩАЕТ ДОБРО В ПУСТОТУ \ УБИЙСТВО ДЕЛАЕТ СТОЯЧЕГО ЛЕЖАЧИМ \ ТЕПЕРЬ НЕ ТОЛЬКО МАЛЬЧИКИ \ КОТОРЫЕ ЛЕЖАТ \ ОСТАЮТСЯ ЛЕЖАТЬ \ ТЕПЕРЬ МУЖЧИНЫ \ ЧЬИ ТЕЛА БЕСКОНЕЧНО ТВЕРДЫЙ ПОТОК ТРАНСПОРТИРУЕТ \ ТРАНСПОНИРУЕТ \ ТРАНСФОРМИРУЕТ \

О УЖАС И ТОРЖЕСТВО НАДВИГАЮЩЕЙСЯ ЭПОХИ ПЛАЗМЫ \

Тойер шел домой. Шел пешком, но если бы его потом стали уверять, что кто-то видел, как он плыл в тростниковой корзинке по волнам Неккара, ему было бы трудно возразить. Он шел задумчивый и, как всегда, разочарованный. Жизнь была самым большим разочарованием в его жизни.

Ильдирим подробно описала ему странное поведение подозреваемого, которое она наблюдала на Университетской площади. Сыщик представил себе ту сцену. Человек, одержимый безумием, вот уже много лет громогласно излагал горожанам свои фантасмагорические истории, полные насилия и безнадежности, настолько долго, что они успели превратиться в городской фольклор. Кто знал об ущербных мыслях этого юродивого? Что знал он? А что мы знаем о собственных мыслях?

Но вдруг он увидел какую-то женщину и протянул ей листок со своими безумными текстами. Скорее всего, тот листок был выброшен в ближайшую урну. Но если дама его и прочла, ничего не изменилось: мертвые мальчики на твердой как стекло реке, наступающая плазма. Что подразумевал под плазмой бедняга? Что такое вообще эта самая плазма?

Ладно, они арестуют безумца; не такой уж он ловкач; даже если заляжет на дно, долго не выдержит. В конце концов, Плазма одержим тем, что помешает ему исчезнуть: идеей Миссии. Идея заставит его пойти на риск. Комиссар даже позавидовал такой убежденности.

— Я вижу, что произошло, но словно в черно-белом фильме, — произнес он вслух.

— Вот чего я совсем не понимаю — откуда у него оружие? Ему негде его достать. — Хафнер яростно дергал себя за волосы.

— Он и сам не знает, я уверен в этом. Возможно, просто стащил его у другого бомжа… Может, нашел в лесу, украл у охотника из Курпфальца, когда тот нализался и заснул…

— Не исключено.

Внезапно гаупткомиссар почувствовал, что его прошиб пот.

— Хафнер, никак ты?

— Он самый!

— Ну и ну, господин Хафнер, я ведь шел домой в одиночестве.

Только теперь Тойер очнулся и огляделся по сторонам. Они стояли на Бисмаркплац, городском транспортном узле, на границе Старого города, среди по-весеннему одетых скейтеров, разочарованных переселенцев, неуклюжих студентов, синьорин-нелегалок. Стояли близко, почти вплотную.

— Иногда я немного брожу по городу, прежде чем идти домой, — весело сообщил молодой комиссар. — А сегодня мне так и так требовалось заглянуть на Нойгассе, как вы приказали. И я увидел, как вы переходили на красный свет возле «Вулворта». Вот я и подумал — немедленно поставь пивную кружку и еще раз пожелай шефу доброй ночи.

— Доброй ночи, — сказал Тойер.

К ним подошел молодой панк в сопровождении слюнявой дворняги.

— Эй, мужики, за пятьдесят евро я прокачу вас обоих.

— Я все никак не могу привыкнуть к евро, — уныло сообщил Хафнер и машинально протянул руку к морде адского пса, дабы попрактиковаться в любви к животным. Только тут ему открылся смысл предложения, ужаснувшего его сильнее, чем шквальный огонь. Усы у него задрожали, словно его сотрясало девятибалльным землетрясением. — Этот гад принял нас за голубых…

Тойер со страхом ожидал, что его подчиненный растеряет последние остатки самообладания, которые, как ни удивительно, у него еще сохранялись. Но реакция Хафнера — вероятно, по причине гуманного отношения к животным — была весьма профессиональной: он лишь поднял в вечернее небо свой служебный жетон. Тойер с недоверием наблюдал за псом, заглянул в его глаза и, как всегда, разглядел лишь откровенную кровожадность.

— Голубые легавые? Круто! Ну, скажем, за шестьдесят евро.

— Мы не голубые, — с ненавистью процедил Хафнер. — Я нормальный, а мой шеф…

— …вообще никакой, — закончил фразу Тойер. Пес тем временем обнюхивал его ширинку. — Пойдем, Хафнер, выпьем по маленькой.

Они сидели в «Медоке», в тридцати метрах от нелепого места их встречи. Стильные стулья из твердого дерева, со спинкой и подлокотниками: хорошо еще, что спереди можно с грехом пополам втиснуться на сиденье. Плавно изогнутое дерево стиснуло мощные бедра гаупткомиссара. Он допивал вторую большую кружку пива, почти не отставая от Хафнера. А ведь сейчас по всей округе развернулись поиски Плазмы. Полиция прочесывала лес. Заглядывала под все мосты. Согласно показаниям свидетеля Тойера, обшаривала поле между Нойенгеймом и Доссенгеймом. В парке у старинного замка карманные фонарики коллег Тойера вызвали не одну ejakulatiopraecox — преждевременное семяизвержение, а он, руководитель расследования, сидел на узком стуле и ничего не делал, лишь тянул пиво из кружки. Вот он, чертов век плазмы.

Хафнер был счастлив. Тойер знал, что молодой комиссар его обожает, но лишь высокому поэтическому штилю, слогу миннезингеров доступно выразить, что значила для него возможность выпить пару кружек со своим могучим шефом. Иоганнес Тойер не был знаком с творчеством миннезингеров и не интересовался средневековой поэзией, поэтому он молчал. Но в конце концов не выдержал блаженной ухмылки Хафнера вкупе с множеством мелких лихорадочных глотков и сигарет «Ревал».

— Ну? Завтра напечатают? Ты с ними все четко обговорил?

— С кем? Ах, с газетчиками? Там был только один парень из спортивного отдела, но он обещал все сделать. Будем надеяться, что он не поместит нашу информацию в хоккейной таблице. — Хафнер часто выражал глубокое недоверие к прессе. Тойер догадывался, что комиссар позаимствовал его из американских фильмов. Он поморщился.

— Простите, шеф, я так и думал, что вы спросите об этом… В общем, я сказал, мол, известный всему городу чокнутый тип по кличке Плазма подозревается в убийстве.

Тойер удержался от комментариев по поводу формулировки и поспешил отмахнуться от продолжения, которое могло оказаться еще хуже.

— Ладно, Хафнер. Понимаете, у меня такое ощущение, что это дело так и так скоро завершится…

Усталый тамилец предложил господам букетики роз на выбор.

— На хрена они нам? Разве я похож на голубого? Вали отсюда! Извините, шеф, я вас перебил…

— Да-да, по всему видать, что это Плазма. И теперь он почуял неладное и прячется. Завтра или чуть позже его разыщут, и он попадет за решетку. Я не люблю такие дела. До чего это скучно и мелко — загнать бедолагу, словно зайца, какое бы тяжкое преступление за ним ни числилось. Впрочем, это лишь мое подстрочное примечание ко всей истории. Нет, наш мир выбился из колеи.

— Иногда мне жалко, что вы все еще обращаетесь к нам то на «вы», то на «ты».

Хафнер, казалось, вот-вот разревется. Он радовался неформальному общению с шефом, боялся его рассердить. Что за страсти впустую кипели в его истерзанной душе, испаряясь в алкогольном угаре?

Ожил мобильный телефон Тойера.

— Что там?

— Штерн говорит, господин Тойер…

— Ах, любезный друг, приходите в «Медок» или ступайте домой к жене, ведь уже…

— Нет-нет, Лейдиг только что сообщил: жена Рейстера, вернее, бывшая жена, то есть вдова, рассказала ему, что у ее мужа было такое дурацкое кольцо для ключей, брелок в виде Большой бочки.[13]

Хафнер доверчиво приблизил ухо к задней стенке мобильника. Теперь двух полицейских и впрямь можно было принять за любовную парочку. Тойер, отнюдь не в восторге от такого положения дел, вновь перебил звонившего:

— Даже если он вытянул карлика Перкео[14] до нормального роста, я не вижу…

— Я пересмотрел материалы. У убитого не было при себе никакого ключа.

— Пускай сменят замок, завтра же, — вполголоса прорычал Хафнер.

— А сейчас прямо ко мне поступил звонок, так как остальные сотрудники криминальной полиции… ладно, это неважно… ночной бегун…

— Нагой бегун, — с горечью вздохнул Хафнер, — голым бегает, негодяй! Все с ума посходили в этой стране.

— …нашел ключ с брелоком в виде Большой бочки в лесу возле Тингштетте.

— И бегун из-за этого тут же позвонил в полицию? — удивился Тойер.

— Ключ-то весь в крови.

— Счет! — заорал Тойер. — И два эспрессо, двойных. Штерн, ты можешь забрать нас с Хафнером из «Медока»? Да, и сообщи обо всем Лейдигу, тот наверняка дома.

— Он уже в дороге, но я могу ему перезвонить и направить в другое место. Значит, вы в «Медоке»? А где этот «Медок»? Минутку, тут новый звонок… — Тойер слышал негромкий голос Штерна, но ничего не разобрал. Тем временем принесли кофе, гаупткомиссар выпил свою чашку залпом, обжегся, но с почти виртуозной ловкостью не дал Хафнеру сдобрить свой кофе граппой.

— Ни хрена себе! — Голос Штерна внезапно сделался пронзительным. — Кабинет глазного врача, доктора Танненбаха, на Рорбахерштрассе, 70. Его ассистентка что-то забыла и вернулась в кабинет, а там доктор убитый. Выстрелом в лицо.

Хафнер вопросительно глядел на него.

— Второе убийство по той же схеме, — тихо пробормотал Тойер. — Получается серия. Паршивое дело. Серия, понимаешь?

Он испугался.

8

Синие проблесковые маячки прорезали ночь. Тойер и его помощники торопливо взбегали по лестнице. План эвакуации дома, попавшийся гаупткомиссару на глаза, показался ему мучительно бессмысленным. Сыщик остановился, чтобы перевести дух и осмыслить абсурдность всей ситуации. Почему именно глазной врач стал очередной жертвой? Полная нелепость, к которой добавлялась еще и кромешная тьма. Хафнер с пьяным сопением протопал мимо него вверх по лестнице.

— Просто свинство! Куда это годится, чтобы врач жил на четвертом этаже? — буркнул он на ходу.

— Танненбах был окулистом, а не ортопедом, — желчно напомнил Лейдиг. — Кроме того, тут есть лифт.

В квартире уже работали эксперты по фиксации следов; в приемной женщина в полицейской форме пыталась успокоить рыдавшую ассистентку.

— Спросите у нее: как могло случиться, что пациент явился к врачу в ее отсутствие? — вполголоса сказал Тойер. — Так ведь не полагается…

— Она уже объяснила нам, — ответила сотрудница полиции и рассеянно погладила по голове плачущую. — По ее словам, врач был очень добрым человеком. Последних пациентов он часто принимал сам, так как она ухаживает за матерью.

— Да, да, он был добрым, — рыдала ассистентка. — И к своим пациентам всегда относился внимательно и уделял им достаточно времени, не гнался за количеством!

Тойер кивнул. Он верил, что на свете бывают добрые люди.

Штерну с Хафнером он велел отыскать какого-нибудь судебного медика, чтобы тот срочно исследовал найденный в лесу ключ и определил, чья на нем кровь. Распределение ролей сомнений не вызывало. Штерн найдет судмедэксперта, Хафнер заставит беднягу не только проверить кровь, но и землю перевернуть, если понадобится.

— Я ведь поговорил с вдовой первой жертвы, — тихо сообщил Лейдиг. — Рейстер был еще тот говнюк, если можно так выразиться.

— Можно! — прохрипел толстый криминалист, входя с большим чемоданом, полным специального оборудования. — И уйти с дороги тоже можно.

— Заткни пасть, свинья экспертная! — заорал Хафнер и, пошатываясь, вслед за грубым криминалистом углубился в квартиру.

— Он здесь еще и курит! — взревел обычно корректный Шерер, выглянув из-за двери. — Хафнер, если твой пепел подберут криминалисты, мы будем вынуждены отдать его на экспертизу. Тогда я повешу дело на тебя, кретина. Ты попадешь за решетку и будешь там по три часа вкалывать за каждую пачку «Ревала». А пить тебе вообще не дадут.

Хафнер вернулся назад и демонстративно стряхнул на порог столбик пепла. Штерн подхватил нетрезвого коллегу и поволок вниз.

— Нет, ты не подумай, я не сочувствую преступникам, — доносился удалявшийся голос Хафнера. — Но почасовая оплата в тюряге… что за зверство!

Тойер, стремясь по возможности избавить себя от осмотра трупа, подошел к ассистентке. Женщина уже затихла и теперь апатично взирала на снующих мимо криминалистов.

— Простите, фрау…

— Бёгер… — Она была не первой молодости и немного располнела, однако на своем рабочем месте, вероятно, излучала материнскую заботу вперемешку со строгостью, которые греют человеку душу, когда у него во время спортивной передачи мячи вдруг начинают двоиться перед глазами. Ее лицо опухло от слез и покрылось пятнами, однако теперь она уже владела собой.

— Пойдемте вниз, — дружеским тоном предложил гаупткомиссар, — и там поговорим.

Сыщик сидел с Бёгер на ступеньках черного хода. Над элитными виллами на западе висела луна. Мягкий ласковый ветерок почему-то вызвал у комиссара мучительную тоску.

— Я проработала у доктора Танненбаха двадцать лет. Это мое первое место, мне тут сразу понравилось. Знаете, доктор никогда не был женат и ни с кем не жил. Разве вы не должны спросить меня об этом?

Тойер согласился с ней.

— Вообще он был такой спокойный. Во время учебы я страшно всего боялась, постоянно робела.

А когда пришла к нему, это было как откровение. Тогда началось увлечение лазерами, ими обзавелись все врачи, прижигали сетчатку. Он выжидал. Говорил, что еще недостаточно знает о риске такого лечения. Потерял на этом кучу денег, но запросы у него были скромные. Пациентов он всегда принимал так, что никому не приходилось ждать. Иногда даже выгадывал полчаса между приемами. Тогда он говорил: «Бригитта, — то есть я, — Бригитта, теперь мы устроим русский перекур». Так он называл те минуты, когда мы вместе курили…

— Ну, значит, один порок у него все же имелся, — пробормотал Тойер, которому убитый врач уже начал казаться воплощением всех добродетелей. Сверхчеловеком.

— Десять лет назад мы вместе бросили курить, — мечтательно сообщила Бёгер. — Мне это далось тяжело, но доктор Танненбах мне помогал. — Она замолкла.

Что-то в ее рассказах все больше и больше раздражало гаупткомиссара. Возможно, просто мысль о том, что никто на свете никогда не отзовется с таким уважением о нем самом.

— Это звучит очень… как бы это выразиться… благородно, фрау Бёгер, — осторожно произнес он. — Но если у него было так мало пациентов, как ему удавалось оплачивать такую большую квартиру, где он их принимал, да и вообще зарабатывать себе на жизнь?

— Он получил богатое наследство. Его семья когда-то выращивала табак в Рейнской долине. Эти деньги он не любил и называл их «никотиновыми».

— Но все равно пользовался ими.

— Чтобы помогать другим! — с придыханием пояснила Бригитта Бёгер. — Ведь он был единственным наследником. Никого из близких. Как одинокая звезда на небе. И я надеюсь, что он теперь там.

Тойер хотел было съязвить: мол, что это за звезда на небе, которая теперь попала на небо… Но вместо этого спросил:

— Где он жил?

— Под крышей у него квартирка из трех комнат. Больше ему, по-моему, не требовалось.

— Вы так считаете?

— Я никогда не бывала в той квартире. Так близко мы не общались.

Тойер замолк. Если прежде ассистентка его раздражала, то теперь ему стало ее жалко. Он украдкой покосился на ее руки. Короткие пальцы, при лунном свете не видно обручального кольца.

— Вы никогда не были замужем?

— Как-то не получилось, — тихо сказала она. Сыщик мысленно сосчитал до десяти, проявив максимальный такт, на какой был способен, после чего переключился на другую тему:

— Что произошло сегодня?

Бёгер опять затрясло.

— Где-то около восьми вечера я обнаружила, что забыла на работе свои таблетки. У меня барахлят почки, и я вынуждена три раза в день принимать лекарство. Так что я попросила соседку присмотреть за мамой. Мы так иногда поступаем, если случается что-нибудь непредвиденное. Фрау Лейдиг такая отзывчивая…

— Где вы живете? — спросил гаупткомиссар, уже заранее угадав ответ.

— На Фридрих-Эберт-Анлаге, 516. — Бёгер кивнула, словно это само собой разумелось, а потом добавила: — Всю жизнь.

Тойер тут же извинился и быстро поднялся наверх. Лейдига он нашел стоящим в дверях, на руках защитные перчатки. Комиссар изучал старомодный журнал регистрации, который ему милостиво вынесли.

— Ты ведь знаком с этой женщиной! — переводя дух, воскликнул гаупткомиссар. — Почему мне ничего не сказал?

Лейдиг пожал плечами.

— Господин Лейдиг, отвечайте!

— Она подруга моей матери, — напыщенно сообщил хитрец. — А с ее подругами я не разговариваю. К счастью, она меня не видела.

Это прозвучало так непрофессионально, беспомощно, но притом так непривычно дерзко, что Тойер просто повернулся и шагнул к лестнице.

Но чтобы хоть как-то облегчить душу, по пути он заглянул в кабинет врача и проревел: когда же ему наконец позволят зайти? Коллега Мюллер — Тойер не без труда припомнил его фамилию — сыпал в тот момент на пол белый порошок. Он повернул к гаупткомиссару голову и тоже заорал:

— Мы делаем то, что позволяет таким ничтожествам, как вы, хотя бы изредка раскрывать преступления, вот что мы делаем. Или вы сами умеете это делать, а? Сидя за письменным столом!

— Разумеется, я все умею, — огрызнулся Тойер. — Каждый идиот сможет посолить яичницу за завтраком.

Мюллер выпрямился и уже мягче заметил, что им будет позволено взглянуть на место убийства примерно через час.

— А вам, к сожалению, после этого придется заглянуть еще и в квартиру Танненбаха. Она здесь же, под крышей.

— Еще одна квартира! — вздохнул эксперт. — Ну, теперь мне уж точно не удастся поиграть в скат.

Бёгер все еще сидела на ступеньках черного хода. Эта печальная картина почему-то напомнила Тойеру диснеевский фильм «Aristocats»,[15] ту сцену, где коты расселись на фоне освещенного луной домашнего разгрома. Не хватало только дерзкого кошачьего джаз-банда… Но нет, тут все было серьезным и подлинным. Он вздохнул полной грудью.

— На чем мы остановились? Продолжайте.

— Сначала я вообще его не заметила… — Она снова принялась всхлипывать. — Решила, что доктор просто забыл запереть за собой. Вот только дверь процедурной была распахнута, и я хотела ее закрыть. Даже тогда ничего не было видно, только какая-то тень. Я вгляделась. Он лежал там… — Женщина бурно зарыдала. — Повсюду кровь, все в крови…

Тойер не нашел слов утешения. Супругам, по крайней мере, допустимо напомнить о совместно прожитых годах, которых никто у них не отнимет, хотя это и неправильно. Ведь за годы, пусть даже прожитые в мире, время все равно утекло безвозвратно. Но что скажешь тут?

— Когда вы ушли домой? — спросил он вместо этого. — В смысле — раньше, после работы. Когда он еще был жив.

Она задумалась:

— Вероятно, часов в шесть. В тот день последний пациент был записан на половину восьмого…

Тойер услышал за спиной шаги. Это был Лейдиг.

— Добрый день, фрау Бёгер, — процедил сквозь зубы молодой сыщик. — Вот какие неприятности. Как поживаете? Как себя чувствует ваша мама? Дома все в порядке? Ну и погода, а? Все хуже и хуже, правда? Но надо все-таки, надо, надо…

В знак примирения Тойер похлопал своего подчиненного по коленке.

— Вероятно, вы еще не заметили, что у нас работает ваш сосед?

Бёгер холодно взглянула на Лейдига, неуверенно пристроившегося рядом с ними на ступеньке. Тойер оказался в середине, как разделительный барьер между двумя непримиримыми полюсами.

— Мне известно, что он пошел в полицию. Но здесь я его вижу в первый раз. Он доставляет своей мамочке много огорчений.

— Да, — раздраженно подтвердил Лейдиг. — Постоянно доставляю, потому что имею наглость жить на свете.

Посредник попробовал сменить тему:

— Скажите, фрау Бёгер, тот последний пациент мог рассчитывать, что застанет врача одного?

— Наши постоянные клиенты знали, что доктор иногда работает один, но этот пришел впервые. Господин Бенедикт Шерхард…

— Странное имя, — буркнул Тойер, — скорее всего, вымышленное. С другой стороны, судя по вашему описанию, доктор Танненбах с его добротой вполне мог принять еще одного пациента, если тот жаловался на острую боль…

— Как раз этого он никогда бы не сделал, — запротестовала Бёгер. — Ведь он всегда говорил: «Бёгерле (так он меня называл, когда мы были одни), Бёгерле, если я стану принимать всех желающих, то каждому в отдельности достанется меньше внимания!»

— А я думал, он называл вас по имени, — удивленно отозвался Тойер.

— Да, верно, по имени либо «Бёгерле». Как раз в последние годы… — Из глаз женщины опять потекли слезы.

— Потом мы это еще обсудим, — тихо сказал своему комиссару утомившийся начальник группы. — У покойного был своеобразный взгляд на свою профессию.

— Для острых случаев существует глазная клиника, — настаивала Бёгер. — Мы лишь лечили зрение и часто, как выражался доктор, сопровождали наших пациентов в путешествии в полную темноту.

— Минуточку… — Казалось, Лейдиг не слышал ее слов. — Как могло получиться, что больной записался к врачу не под своей фамилией? Ведь у всех пациентов есть страховая медицинская карточка с кодом!

— Достаточно украсть карточку у человека такого же пола и примерно твоего возраста. Или еще проще — заявить, что застрахован в частной компании. В таких случаях вообще не требуют удостоверение личности.

— Верно, — кивнул Лейдиг, — хотя вообще-то довольно странно, все-таки речь идет о деньгах… Впрочем, в регистрационном журнале отсутствует последняя страница. Вырвана.

Тойер задумался:

— Непонятно или, пожалуй, как раз понятно, ведь тогда…

Лейдиг мимикой дал понять своему начальнику, что тот в присутствии свидетельницы, если не возможной подозреваемой — лишь теперь мысль об этом пришла Тойеру в голову, — коснулся тайны следствия. Не так-то просто кого-то предостеречь с помощью глаз и бровей, тем более в темное время суток, однако Тойер, часто невероятно рассеянный и невнимательный, к собственному удивлению, заметил эти знаки и понял их смысл.

Теперь он вообще не знал, что делать со свидетельницей. Вернулись Штерн и Хафнер. Тойер вскочил:

— Да, фрау Бёгер, теперь ступайте, пожалуйста, с коллегой Штерном, он запишет ваши данные…

— Нет-нет, не стоит, я сам это сделаю, — вздохнул Лейдиг. — Ведь я почти все знаю. Лучше отвезу вас домой, все равно я тут больше не нужен…

— Завтра утром собираемся в шесть! — услышал Тойер собственный голос. Что это он? — Я переночую в управлении, у нас в кабинете, — солгал он, наслаждаясь безумной радостью, озарившей лица его последователей. — Я не успокоюсь и даже не разуюсь, пока мы не поймаем это чудовище.

— Боже мой! — тихо сказал Штерн.

— Вы совсем такой же, как мой шеф, — прощебетала старая дева Бёгер, потупилась и, расслабленно опираясь на руку Лейдига, позволила увести себя на улицу.

— Вы не забыли свое лекарство от почек? — преувеличенно громко крикнул ей вслед благородный гаупткомиссар.

Когда Лейдиг и Бёгер скрылись за дверью, Хафнер отключился.

— Он нашел шнапс у судебных медиков — те, видно, часто киряют, — устало пояснил Штерн. — Думаю, что сегодня они много выпили. Хафнер тоже. Бутылка была пустая.

Тойер взглянул на пьяного. Странное дело, он в первый раз ощутил сострадание.

— Почему он так старается себя угробить? — пробормотал он и осторожно выпрямил подчиненного, чтобы полицейским, все еще сновавшим в разные стороны, казалось, что легендарный коллега Хафнер устроил очередную легендарную табачную паузу, один из легендарных шестидесяти перекуров в день.

— Кровь на ключе принадлежит Рейстеру, а дальше они пока не продвинулись.

Тойер кивнул и как можно более внятно изложил Штерну, что им удалось выяснить. Вскоре подчиненный его перебил:

— История, на мой взгляд, запутанная. Пожалуй, я сегодня тоже останусь, вот только сообщу жене.

Шеф взглянул на него с некоторым отчаянием, но возражать не стал.

Усталый Шерер, пошатываясь, спустился к ним по лестнице.

— Можете устроиться в приемной окулиста, только аккуратней, не нагадьте по углам. В ближайшие дни там еще будут работать эксперты. Теперь мы осмотрим квартиру убитого. Если что-нибудь найдем, сообщим. Что с Хафнером? Наконец-то сдох?

Втроем они подняли спящего комиссара и положили на расстеленные на паркете газеты.

— Если у убийцы сыпалась сера из ушей, мы ее точно всю не собрали, так что особенно не шастайте по комнатам. И не хватайте никакие инструменты, ладно? Ну, привет.

Тойер заботливо накрыл непутевого подчиненного своим кожаным пиджаком.

Они сидели в затихшей квартире на стульях у двери процедурного кабинета, словно робеющие клиенты. Прежде здесь матери и сестры дожидались, пока маленькому Йонасу, Морицу, Леонардо, или как там зовут этих маленьких чудовищ, современных, разбирающихся в цифровой технике, наденут на косящий глаз свежую повязку веселенькой расцветки. Здесь болтали ногами дети, пока их матери подавляли первый приступ тошноты, поглядев сквозь процедурные очки со сменными стеклами. Тойеру взгрустнулось. Судя по всему, что он сегодня услышал, Танненбах, возможно, был темной лошадкой: наверняка не таким добродетельным, каким его описала безответно влюбленная в него старая дева, но, пожалуй, все же внимательным окулистом. Ему было тяжело сообщать пациентам дурные вести, пусть даже отслоение сетчатки могло в золотые для врачебного сословия годы вылиться в новую крышу для гаража.

Но для него не было ничего нового в новом убийстве, ведь известно, что мир — это бойня. Тогда откуда эта невыносимая тоска, разве он еще не ко всему привык?

Сейчас, в этот самый миг, где-то в мире, в каком-то из его уголков творилось что-нибудь еще более жуткое. Извращенные подонки, пересилив стеснение в груди, попирали остатки человечности. Перестать быть человеком значит перестать быть неудачником. А боль и страдания жертв свидетельствуют о том, что сами они теперь находятся по ту сторону боли. Убитый ребенок доказывает убийце, что сам-то он живет, живет дольше, чем его жертва, которая иначе могла бы его пережить.

Если так думать и говорить, впадаешь в банальность.

Все же сам Тойер никогда не понимал, что хорошего в том, чтобы переступать через страдание. На вечеринках, где он изредка бывал с Хорнунг, в ее академических кругах, он был диковинным зверем; все немного его побаивались, а может, даже восхищались его силой. Но коллеги Хорнунг отнюдь не из тех, кто, как в кукольном театре, охотится на крокодила.

— Мы не имеем права прекращать охоту на крокодилов, — прошептал он. — На этих бестий.

— Что? — удивленно спросил Штерн. — Каких бестий? О чем вы?

— Я про собак, — ответил Тойер и устыдился своих слов.

— Да, собак вы не любите, — засмеялся Штерн. — А ведь они лучшие друзья человека.

— Вот-вот, что за нелепое определение. Теперь ему удалось восстановить душевный покой, и он мог потихоньку грустить, как и прежде. Но вот с мыслительным процессом дело не ладилось. Мозг заклинило на одном: неправильно, неправильно вот так просто кого-то взять и устранить. Эта мысль обладала невыносимой очевидностью и вечной значимостью. И то, что очевиднейшие вещи звучат глупо, совершенно сбивало с толку могучего сыщика.

Без врача и пациентов медицинские приборы напоминали роботов. Тупые неодушевленные механизмы, которые всасывали пыль и мусор и опрокидывали мебель. Шум, доносившийся с Рорбахер-штрассе, заглушали желто-коричневые шторы.

Впрочем, Тойер не слышал никакого шума. Он обмяк, уронил голову на грудь и посапывал, бросив вызов безнадежности своего ремесла и всей людской тщете.

Томас Танненбах жил еще несколько мгновений, о чем свидетельствовали кровавые следы. Он доковылял до стены и сорвал с нее постер — вид Парижа с высоты птичьего полета. Чего мы только не делаем в последний миг, перед уходом из жизни.

— Знаете, почему я на самом деле не хочу иметь собственный дом?

Голос Штерна дошел до Тойера в искаженном виде и показался слишком громким, но гаупткомиссар обрадовался такой помехе.

— Вероятно, потому, что на покупке настаивает твой отец? Я угадал?

— Ох, не совсем. — Штерн не без горечи засмеялся. — Ведь я слишком многое делаю именно так, как еще лет тридцать назад задумал мой отец… Иногда я подозреваю, что Лейдиг не единственный маменькин сыночек в нашей суперкоманде… Хотя у него не мать, а… Она просто…

Тойер тоже не мог подыскать для матери Лейдига достойного определения. Вот, скажем, какого цвета бывает крик?

— Нет, я часто думаю, что никогда не буду старым, поэтому и свой дом мне не нужен. Забавно, правда?

— Я не вижу никакого смысла в таких умозаключениях, — упрямо буркнул сыщик, и это была дерзкая ложь после пяти десятилетий мрачного пессимизма. — Во всем виновата наша профессия, это она делает нас такими угрюмыми.

— Нет, — упрямо покачал головой Штерн, — я не такой, не такой нытик, как… — Тут он испуганно проглотил очевидное местоимение «вы», а его начальник оставил незавершенность фразы без внимания.

— Я живу нормально и считаю, что у меня все в порядке. Но еще подростком, когда другие говорили о взрослой жизни, я считал, что это меня не касается. Я ничего не боялся, просто меня это не интересовало.

Тойер посмотрел на своего молодого подчиненного: его крепкое тело футболиста не скрывало того, что он был кротким и, вероятно, даже жил в молчаливом страхе. Сыщику стало стыдно. Он снова забыл о том, что и за пределами его толстого черепа тоже существуют грусть, сомнения, горечь прощания, возможно, слишком раннего прощания с надеждами. Просто он — Тойер, и в этом все дело. Хорнунг возникла в нем из ничего и была большой и чужой. Скорее, чтобы отвлечься от собственного эгоцентризма, чем из истинного сочувствия, он спросил:

— Ты говорил об этом с женой?

Штерн удивленно вытаращил на него глаза.

— Ну, о таких вещах с женами не разговаривают!

— Правда? — Старший гаупткомиссар вяло кивнул. Потом они опять замолчали.

Вошел Шерер.

— Взгляните-ка, на это стоит посмотреть.

В квартире на верхнем этаже были низкие потолки. Вероятно, прежде здесь располагались кладовые и прочие нежилые помещения, и лишь одна комната выглядела изначально предназначавшейся для жилья. В целом дом, построенный сто лет назад, был красивым, с разноцветными витражами на лестничной клетке, с веселыми завитушками в стиле модерн на фронтоне из песчаника, — дорогое, со вкусом обустроенное, прекрасное, даже роскошное здание, в верхних комнатах которого гнездилось безумие.

Мебели в жилище Танненбаха почти не оказалось. Телевизор, кресло, стол, кровать. Все остальное пространство было заполнено пустыми бутылками и явно никогда не убиралось пылесосом.

— Мы нашли кассовый чек… — Нахальный толстяк, который еще недавно равнодушно взирал на убитого, теперь выглядел потрясенным. — Доктор недавно делал покупки в Дармштадте. Тридцать шесть бутылок шнапса…

— Он пил только чистый. — Шерер поскреб голову. — Все чеки в сохранности.

Из кухни вышла сотрудница полиции, та самая, что успокаивала Бёгер:

— Он питался готовыми замороженными блюдами и покупал их где угодно, только не в Гейдельберге. Употреблял и витамины в таблетках, а также хлорофилл в капсулах. Время от времени он явно выбрасывал мусор, квартира не очень грязная, хотя все свалено грудами. Господин доктор ел и выпивал, а все кассовые чеки, буквально все, берег, скреплял их в хронологическом порядке, самые старые теперь и прочесть невозможно, так они выцвели.

— Ясное дело, после шнапса перегар почти не чувствуется, да вдобавок еще средства, которые придают дыханию весеннюю свежесть… Вот так — поддавал и закусывал… — продолжила она свой монолог.

— Перестаньте! — оборвал ее Тойер. — Вы все-таки говорите об усопшем. По-моему, он достаточно искупил свою вину, не так ли? Разве мало выстрела в лицо?

Пристыженная женщина замолчала.

— Почему, собственно, нельзя быть хорошим глазным врачом, даже если жизнь сложилась нескладно или… — он огляделся по сторонам, — или вообще не сложилась? А то, что он не мог вкалывать как лошадь, мне представляется вполне понятным, как и то, что не хотел направлять лазерный луч на сетчатку. Понимаете? Будь он тем, за кого вы сейчас его принимаете, он бы напропалую орудовал лазером, выжигал людям глаза и выходил сухим из воды. Но его ассистентка, фрау Бёгер, сказала, что он этого не делал… Ах! — Тойер выглянул в окно. Вдалеке послышался пронзительный гудок поезда, снизу доносился шум автомобилей. Не обращая внимания на полицейских, веселая компания что-то праздновала на соседней крыше. Звучали тосты и смех. Возможно, это была сплоченная студенческая коммуна, где как раз завелись деньги — насколько Тойер мог разобрать, на столе даже стояло шампанское. Вероятно, Танненбах тоже мог наблюдать из своей квартиры подобные проявления жизни. Еще он видел эти проявления в признательности своих пациентов, в их поистине благодарных глазах.

Шерер пошел на кухню и вернулся с бутылкой шнапса.

— Сорта он все-таки менял — «Князь Бисмарк» и «Нордхойзер». Это вот «Нордхойзер», двойной крепости. — Он открыл бутылку и сделал глоток.

— Что уставился на меня, Тойер? Я веду себя не так, как должен по роли, которую играю в твоих расследованиях?

— Вообще-то ты не играешь никакой роли в моих расследованиях, — вырвалось у могучего сыщика.

— Значит, так? Ну, тогда тем более я могу себе это позволить. Господи, как мне иногда противна моя работа.

— А что со следами? — устало поинтересовался Штерн. — С ними-то что? Я думал, такими глупостями занимается только наша группа. Несет чушь и все такое.

— Никаких следов проникновения со взломом или чего-то подобного, — равнодушно ответил Шерер. — С преступлением квартира не связана. Если мы и обнаружим ДНК преступника в приемной и здесь, наверху, то уж определенно не на непочатой бутылке шнапса. Пустые мы охотно обработаем.

Тойер услышал, как кто-то вошел.

— Здесь вам нечего де… — заявил он, но это оказался Хафнер в его пиджаке, накинутом на плечи. Пошатываясь на нетвердых ногах, он встал в дверях и ошеломленно уставился на горы бутылок.

— Его покупки свидетельствуют о том, что водительские права у него были, иначе он даже не смог бы сдвинуть с места пакеты с бутылками и снедью. Вообще-то для нас, полиции, это не комплимент, — мирно заметил толстяк и добавил с ухмылкой: — Что, Хафнер, завидуешь?

Но на лице Хафнера читался откровенный ужас. Таким Тойер его еще не видел и лишь догадывался, что в такой ужас бравого комиссара могли привести разве только столики для некурящих в пивных Пфаффенгрунда.

— Какой был человек! — тихо и прочувствованно произнес Хафнер. — Да еще и умер не от этого. Вы только взгляните на это изобилие. Тем не менее он мертв. — С этими словами он круто повернулся и выбежал из квартиры. Пиджак Тойера упал на пол.

— Хафнер, ты куда? — закричал Штерн. — Стой!.. Хафнер!..

Но он скрылся из вида. Начальник группы с нарочитой небрежностью поднял пиджак.

— Многие удивляются, — заявил он странным фальцетом, — с какой стати Тойер носит кожу даже в теплую погоду. Отвечаю: вот я такой и не привык поступать иначе. Когда станет по-настоящему жарко, я сниму пиджак. Но пока еще не так жарко. И то же самое переносится на всю жизнь, я не хочу сказать — на многих людей, нет — на всех, вернее, наоборот, лишь на нашу жизнь. Для нас это… — постепенно ему снова удалось перейти на сносный баритон, — здесь и сегодня, которое, точнее, — он посмотрел на часы, — вообще-то еще сегодня, но останется им уже недолго, скоро превратится в завтра, означает не что иное… Короче, мы с Штерном сейчас уйдем и продолжим работу в конторе. Обобщим, сопоставим, оценим, взвесим, отсеем лишнее, посмотрим на результаты и разработаем их дистанцируясь, оперативно, дифференцированно, заинтересованно, дисциплинарно. А вы останетесь тут, поскольку вы — это вы. В конце концов это наше дело, а не ваше, иначе оно называлось бы вашим, а не делом Тойера.

— Я сразу так и подумал, — добродушно проворчал толстяк, — что Плазма совсем близко от нас.

— Как я их отбрил? — поинтересовался Тойер на лестнице.

— Да уж, — промямлил Штерн. — Чего вам только не придет в голову… Иногда мне кажется, что это даже чуточку чересчур…

— Так все-таки «чуточку» или «чересчур»? Ладно, не буду. Кстати, как зовут этого толстяка?

Штерн не ответил.

Они поехали в сторону центра, затем свернули налево на Курфюрстенанлаге. Тойер, сидевший рядом с водителем, постепенно осознавал, что дерзко придуманная ночная работа грозила превратиться в реальность, и остаток дороги предавался поучительным размышлениям о присутствии в жизни космического возмездия.

В кабинете их уже ждал Лейдиг. С необычной откровенностью он сообщил, что мать только что пыталась применить к нему телесное наказание, поскольку он забыл записать ее к парикмахеру. Потом отобрала у него ключ и сначала отказывалась его отдать. Затем заснула в кресле, старая перечница. Он забрал у нее ключ, положил нужные лекарства, позвонил парикмахеру на автоответчик и ушел.

— Сколько же лет твоей матери? — поинтересовался Тойер.

— Семьдесят пять. Я был поздним ребенком, родился недоношенным, однако мать, закаленная невзгодами уроженка Восточной Пруссии, все вынесла, преждевременные роды и меня. К счастью, она не с Кавказа.

— Кавказа? При чем тут Кавказ? — переспросил Штерн.

— Там все живут до ста тридцати.

Тут открылась дверь. Хафнер, во вполне сносной форме, спокойно и твердо вступил в кабинет.

— Доброе утро, господа. Кратко объясняю: такси в Пфаффенгрунд, без чаевых. Пять минут контрастного душа. Кофейник черного кофе. Три банана, две чашки быстрорастворимого бульона, подсолить. Пакетик виноградного сахара. Пачка петрушки глубокой заморозки — и в путь. Да, еще три таблетки аспирина «С», свежее белье и стаканчик одеколона на героическую грудь. Велосипед. Бутылка газированной минералки по дороге. И теперь остается только взять за яйца этого чокнутого Плазму.

Вопросов не последовало.

Старший гаупткомиссар уставился в свои записи. Искусственное освещение больше не требовалось, Господь Бог пособил, вращая Землю. Сыщики повторяли еще раз, что им удалось выяснить, и начали с Лейдига. Тойер прошелся по ключевым моментам:

— Итак, вдова Рейстера держится спокойно, даже более чем спокойно. Она не проявляет никаких признаков печали, хоть и знает, в каком свете из-за этого предстает перед людьми. Покойный часто колотил ее и двух сыновей. Она знала его еще со студенческих лет, тогда этот козел мечтал о стезе писателя и трудился над безразмерным романом, который так и не был закончен. Его талантов хватило лишь на должность внештатного сотрудника рекламной газетенки. Он был капризным, легко впадал в депрессию. Она хотела от него уйти, но квартира досталась им в наследство от ее родителей и принадлежала им обоим. Так что тут можно оборзеть… Но если ее рассматривать как преступницу, тогда все наши замечательные свидетели оказываются не у дел, верно? Лейдиг покачал головой:

— По-моему, это исключено. Когда Рейстер отправился на свою ночную прогулку, она тут же позвонила подруге, чтобы выплакаться. У них телефон фиксирует все звонки, она ему не доверяла и подозревала, что у него есть любовница или типа того, но никак не могла узнать наверняка. В эпоху мобильников это уже сложно. Рейстер каждый вечер отправлялся на прогулку в шикарный Нойенгейм, он всегда мечтал там жить, но куда ему. Я запросил данные в Телекоме, так что насчет времени разговора почти нет сомнений.

Тойер кивнул.

— Короче, бесконечное множество мотивов, и Плазма, который в них вообще не нуждается, поскольку он чокнутый. Лучше некуда!

— Его ищут повсюду, — вздохнул Штерн. — Но он как под землю провалился.

— О'кей, двинемся дальше. Второй убитый — доктор Томас Танненбах, окулист и — как мы теперь знаем — просто фантастический алкоголик. При вскрытии потребуются зажимы, чтобы приподнять его разъеденную циррозом печень. Ни близких, ни явных врагов благодаря такому образу жизни или как раз вопреки ему. Точно такой же modusoperandi, то есть почерк убийцы. В прессе ведь не упоминалось, как был застрелен Рейстер? Лейдиг отрицательно покачал головой.

— У обоих мужчин до их гибели общим было только одно: за приличным фасадом скрывалось нечто другое. Но дает ли нам это хоть какую-то зацепку? Боюсь, что подобное можно сказать едва ли не о каждом.

Хафнер, казалось, что-то обдумывал, потом покачал головой. Тойер оставил его жест без внимания.

— Плазма исчез, что, вероятно, бывало с ним и прежде. Все же он — наш единственный подозреваемый… Я вижу его, но не в цвете. К глазному врачу записался пациент. Ведь Танненбах принимал только по записи, и в его кабинет никто не врывался, двери не ломал.

— А если к Танненбаху явилась женщина и заявила, что ассистентка просто не расслышала ее фамилию? Я хочу сказать, что это могла быть и женщина, что дело тут в ревности и… — без всякой логики возразил Лейдиг.

— Тот гад назвался Бенедикт Шерхард, как могла фрау Бёгер ослышаться? — Тойер вздохнул. Он испытывал все большую усталость и уже не мог сосредоточиться ни на чем, кроме кончика собственного носа.

— Последняя страница в регистрационном журнале вырвана. — Штерн выглядел так, словно того и гляди с грохотом рухнет на пол, но в дискуссии принимал больше участия, чем прежде.

Тойер предавался неясным размышлениям на тему «этот-мог-бы-стать-моим-преемником», что мешало ему давать быстрые ответы. Вскоре он додумался до того, что его преемник будет новейшей моделью компьютера или генетически измененными шелковичными червями, которые станут ткать сложные контакты.

— Это сделал преступник, чтобы сбить нас с толку. Я еще раньше хотел сказать, Лейдиг. Ведь преступник должен был указать какой-то адрес, мы бы его проверили, а он оказался бы ложным. Это делается быстро. Теперь же нам придется сначала искать какого-то Бенедикта Шерхарда, причем неизвестно, что там в конце фамилии — «д», «т» или «дт». На это уйдет время, ведь мы должны проверить все варианты и точно выяснить, существует или нет некий господин Шерхард, совершивший одно или два убийства. Кроме того, Шерхард может быть, к примеру, туристом. Словом, убийца выгадывает много времени. Кстати, как мне показалось, у Танненбаха не было компьютера. Верно?

Лейдиг подтвердил.

— Между прочим, он принимал только частных и платежеспособных пациентов. Бёгер проговорилась об этом лишь в конце. Так что гуманизмом тут и не пахнет.

Это сообщение оставило в душе Тойера печальный шлейф разочарования.

— Неужели Плазма тоже из этой категории? — грубо вторгся в его печаль Хафнер. — Вот уж никогда не поверю. К тому же он не мог быть таким хитрым и придумать что-то сложное. И вообще я не понял, что вы там говорили про регистрационный журнал.

Тойер встал, прижимая ладонь ко лбу:

— Давайте все вкратце обобщим. Поскольку мы не знаем, существует этот Шерхард или нет, будем разрабатывать оба варианта: с Шерхардом и без Шерхарда… Да и что значит безумный? Известны ведь типы, которые заранее продумывали самые хитрые и жестокие убийства и в то же время играли в шахматы с архангелом Гавриилом. Плазма сумел прожить столько лет. И даже ухитрялся выглядеть одинаково неряшливо, с бородой одной и той же длины… возможно, это все грандиозный обман.

Он схватился за телефон и приказал нескольким выспавшимся сотрудникам искать по всей стране людей по фамилии Шерхард. Если же таковые отыщутся, заняться их разработкой.

— Было бы еще хитрее, назовись он Мюллером или Мейером, — заметил Лейдиг.

— Так тоже хлопот не оберешься, — буркнул Хафнер.

— Какое чудесное утро! Сразу вспоминается Гёте и хочется воскликнуть: «Как свежо и прелестно это утро!» Господа, как вы рано явились на службу, я готов был поспорить, что окажусь в числе первых, но иду и слышу голоса своих сотрудников…

— Вы определенно не первый, — дружелюбно ответил Тойер. — Но вы, вне всяких сомнений, господин Зельтманн.

Могучему сыщику удалось еще раз вкратце обрисовать ситуацию, но он уже едва держался на ногах от усталости.

— Словом, серия убийств… — угрюмо закончил он.

— Серия? Я вас умоляю, не поймите это как поучение, примите как информацию… Человек, кроме всего прочего, оснащен превосходной матрицей для обработки данных и порой способен соображать лучше всякого компьютера. Таким образом, Conditiohumanaблестяще самоутверждается и в эпоху цифровой техники. Я читал об этом в одной книге, автора… короче, краткое изложение книги… э-э-э… как там его… забыл автора. Я дочитал до половины…

— Вы что-то хотели сказать, доктор Зельтманн, — напомнил Тойер, преувеличенно четко выговаривая каждое слово. — Или уже не помните? Даже приблизительно?

— Тьфу!.. Господин Тойер, — Зельтманн в шутку приподнялся на цыпочки, — вы, дорогой мой… Да, конечно, я прекрасно все помню: вы говорили про серию убийств, а о серии мы говорим только после трех эпизодов, связанных между собой.

— Кто это — мы? — сухо поинтересовался Тойер.

— Мы — научно мыслимые, э-э-э… мыслящие, способные мыслить люди. Так называемое scientificcommunity, мировое сообщество ученых, тезисы, теория и ее фальсификация. — Директор с воодушевлением сбросил свой элегантный сакко — пиджак свободного покроя, словно собирался активно вмешаться, ворваться, изложить свои мысли, и все перед включенной телекамерой.

— Но вы ведь не ученый, — рассмеялся Хафнер, нещадно дымя, хотя Тойер в душе надеялся, что комиссар после прошлого раза сделал для себя выводы.

— Я очень даже, смею вас заверить, ученый! — с негодованием возразил Зельтманн. — У меня степень доктора юридических наук по специальности «криминалистика» и преддиплом еще по одной специальности.

— Ха-ха-ха, — хрипло гоготнул Хафнер. — Вероятно, по специальности «магазинные кражи»?

— Верно, — холодно подтвердил доктор. — Вы угадали. «Магазинные кражи и ущерб для экономики». Прекратите курение!

Хафнер, смеясь, покачал головой и продолжал курить. Зельтманн снова надел пиджак.

— Боюсь, — раздраженно заявил Тойер, — что долго ждать не придется. Скоро мы столкнемся с настоящей серией, по всем канонам криминалистики. Убийца ловкий, интервал между преступлениями короткий. Вот только, к сожалению, мы не можем создать целевую группу, а также предостеречь население, чтобы люди были осторожнее.

— Ну, в отношении Человека-плазмы предостеречь население можно и даже нужно, не так ли?

— Да, конечно, о нем можно сообщить, — послушно кивнул гаупткомиссар. — И разыскать его нужно.

— Что, забыли про него, да? — Зельтманн с доброй улыбкой склонился к Тойеру. — Вы тут всю ночь просидели? Все четверо? Всю ночь?

Тойер кивнул.

— Тогда по домам, господа! Отправляйтесь спать! Непременно!

— Ключ, — пробормотал Тойер и почувствовал, как его голова клонится на грудь, — тот ключ, который обнаружил бегун, о нем мы еще не поговорили…

— Ключ подождет! — воскликнул Зельтманн. — Созвонитесь с Ильдирим, потом все по домам — отдыхать! И до трех часов пополудни чтоб я вас тут не видел! Сегодня, в такой чудесный день, ничего не случится:

О, Гейдельберг, о древний

Наш град, ты… трам-та-там…

На Неккаре и Рейне… э-э-э…

— Как я вижу, вы не слишком переживаете, что у нас два трупа за пять дней, — пробормотал Тойер. У него постоянно менялось ощущение собственного тела. В данный момент его голова стала большим колоколом, который раскачивался все сильнее; скоро он громко зазвонит в черепе… или немедленно начнется сокрушительная мигрень, и могучий сыщик наблюет на начищенные до зеркального блеска ботинки шефа. Что носят сегодня? Вот такие новенькие черно-бело-коричневые ботинки, как для боулинга. Скоро все перейдут на майки с вертикальными черно-белыми полосами, под которыми непременно вырисовывается круглый пивной живот… Мигрень так и не началась, отступила, и ботинки Зельтманна остались чистыми.

— Господин Тойер, нам всем необходимо дистанцироваться, — он произнес это слово с французским прононсом, — от происходящего. Только так мы сохраним работоспособность и боевую хватку. Только так мы сможем в отношении того, что нас окружает, так сказать, говорить «Ха!» — Свой хрипловатый азиатский боевой клич директор сопроводил жестом, имитирующим бой с тенью. Тойер заметил, что Хафнер инстинктивно принял пружинистую боксерскую стойку, и сказал своим парням:

— Итак, всем спать, а я переговорю с Ильдирим. В три часа встретимся здесь и продолжим обсуждение. Надеюсь, Плазму скоро найдут.

— Да, несомненно! — воскликнул Зельтманн. — Поиски ведутся посменно, twenty-fourhoursaday — двадцать четыре часа в день!

— И ночь, — добавил Хафнер. — Штерн, не желаешь позавтракать светлым пивом? В пивоварне на Лейергассе? Брецели[16] там, правда, пекут не особенно хорошо, но ведь их можно и не брать…

Штерн помотал головой. Назвать общее настроение порывом к бегству было бы слишком смело. Скорее то была готовность скатиться по лестнице вниз и остаться там лежать. Исключение, конечно, составлял Зельтманн и — в который раз, собственно говоря? — воскресший, вопреки всем правилам токсикологии, Томас Хафнер. Последний закуривал уже третью сигарету «Ревал» подряд и для разнообразия нечаянно выбросил спичку прямо на отутюженные до жесткой складки брюки Зельтманна.

— Сорри! Виноват!

ПЛАЗМА \ ВКЛЮЧЕНИЕ \ ВЫЖИДАНИЕ ВЫЖИДАЕТ ЗАЛЕГАЕТ \ НАД ГОРОДОМ \ НА КОТОРЫЙ НЕИЗМЕННО НАДВИГАЕТСЯ ЧЕРНОТА ЧЕРНЯЩЕЙ ПЛАЗМАЧЕРНИ \ ВЗГЛЯД \ СОДРОГАНИЕ \ В ЛИСТВЕ \ НА УЛИЦАХ \ БЕЗЫМЯННЫЕ ВЕСТИ \ НОЧЬ \ ДВОЙНАЯ ТРАВМА ХРОНОПОТОКА \ ПЛАЗМА \ КОГДА МЫ СНОВА СТАНЕМ ПЛАЗМОЙ \ ПРОГРЕССИЯ ЕЩЕ БУДЕТ ПРОГРЕССИРОВАТЬ \ ЕСТЬ ТВЕРДЫЕ ПРАВИЛА И ТРАВМИРОВАННЫЕ ПРАВИЛА \ ТРАВМИРУЮЩИЕ ПРАВИЛА \ МЕСТА ГНЕЗДОВИЙ \ МЕСТА ВЫСИЖИВАНИЯ ВМЕСТО ПРЕДМЕСТЬЯ \ НОВЫЕ ЦЕНТРЫ И НОВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ \ ПОКОЙ \ ХРОНИЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ \ ВОЗМОЖНОСТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНОГО УСПОКОЕНИЯ \ САМОТРАНСФОРМАЦИЯ В ИНДИВИДУАЛЬНУЮ ПЛАЗМУ ОБЛАДАЕТ БОЛЕЕ СВЕТЛЫМ ТОНОМ \

ТОН?

ПОКОЙ?

ИЛЛЮЗИЯ?

О \ СЛУШАЙТЕ НАПЕВ НАДВИГАЮЩЕЙСЯ ЧЕРНОТЫ \

О\

Тойер открыл дверь подъезда и несколько раз заносил ногу на порог; его высмеял студент, ехавший мимо на велосипеде. Ильдирим взволнованно слушала рассказ сыщика, но вскоре перебила:

— Сейчас я должна кое-что уладить; извиняюсь, трудно придумать ситуацию нелепей, мне стыдно за себя.

— Что вы хотите сейчас уладить?

Поначалу он не вполне понимал, о чем она говорит, но постепенно из тонких линий в сознании Тойера соткался призрак, посягнувший на его свободную половину дня. Призрак трансформировался в существо с толстыми щеками, прыщиком на носу и с оценкой не выше «удовлетворительно» даже по такому легкому предмету, как история религий. Бабетта. Ее мать вернулась после принудительного лечения неделю назад, вроде бы трезвая как стеклышко, и теперь жила в социальной квартире на Герренмюле. Поэтому Управление по делам молодежи намеревалось срочно рассмотреть дело Бабетты, провести собеседование с Ильдирим и Тойером и принять новое решение о том, с кем будет жить девочка.

— Я не могла вас нигде найти, я сама узнала об этом лишь вчера после обеда, но вы ведь практически вообще не появлялись дома…

— Теоретически тоже…

— Поначалу чиновники даже потребовали присутствия Бабетты. Мне удалось отговориться, но я не хочу, чтобы она снова вернулась к Шёнтелер…

Тут Ильдирим зарыдала, и это окончательно сломило комиссара, и без того не очень способного к сопротивлению.

В одиннадцать они договорились встретиться с Ильдирим у церкви Святого Духа. Тойер стоял под струями воды и вспоминал Хафнера: пять минут под контрастным душем…

— Ради Бабетты я взяла отгул, чтобы купить ночную рубашку. Это значит, что дело переходит к Момзену. Ах, господин Тойер, мне действительно очень жаль.

— Момзен? Кто такой Момзен?

— Так, один поганец, карьерист, но вам его нечего опасаться.

— Момзен поганец?

— Да, я же вам сказала! Значит, вы живете у меня, если спросят, о'кей? Проклятье, как все нелепо.

— Я устал.

— Знаю, черт побери.

— Все плохо. Мне плохо. Как его звать? Мопс?

— Господи, вы ведь совсем разваливаетесь на части. Постарайтесь как-нибудь взять себя в руки, взбодриться. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Под звуки сильно недооцененной, по мнению Тойера, группы «Электрик-Лайт-Орхестра» он переоделся во все чистое. Чистое белье, чистые джинсы (старые отправились в корзину с грязным бельем), чистая джинсовая рубашка (грязная тоже угодила в корзину), вторая пара замшевых полуботинок (прежняя тоже полетела в корзину, но потом была со стыдом оттуда извлечена). Две кружки кофе — и порядок, сон — это роскошь.

Без четверти одиннадцать он свернул на Хаупт-штрассе, Главную улицу. Там уже вовсю бурлила жизнь. Смеющиеся парни с тонзурами, выбритыми в пышных шевелюрах, приветствовали друг друга при помощи замысловатой хореографии; один, не стесняясь, открыто курил косяк: полицейский просто прошел мимо. На Театральной площади неистовствовали два солиста из Петербурга, исполняя на тубе залихватскую версию «Катюши». На Университетской площади Тойер — у него оставалось немного времени — погрелся на солнышке, игнорируя окружающую действительность, из-за чего автобус двенадцатого маршрута на минуту отстал от графика; потом полицейский освободил проезжую часть, а яростная ругань шофера так и не достигла сознания гаупткомиссара.

Американский турист спросил у него, где находится замок (тот маячил, словно прилепленный к горе, за спиной у этого спортивного англосакса), Тойер по рассеянности ответил ему на плохом французском. Внезапно он узрел среди моря голов черные локоны и ускорил шаг, почти перешел на бег, но все равно лишь с трудом догнал Ильдирим.

— Слава Богу, вы тут, — произнесла она, запыхавшись. — Я вас видела, вы стояли прямо перед автобусом, закрыв глаза. Вся улица была запружена машинами. Водитель сигналил. Я уже прикидывала, как мне отбрехаться в управлении, если вы не явитесь.

Комиссар видел все как в тумане, из последних сил пытаясь сфокусировать зрение.

— Где сейчас малышка? — спросил он заплетающимся языком.

— Город разработал программу центров детского досуга, и Бабетта находится там каждый день с девяти до пяти. Благодаря этому мне и удалось убедить Краффт, ту тетку из молодежного управления. Мол, нельзя лишать ребенка такого удовольствия.

Тем временем они подошли к Управлению по делам молодежи. Веселые игровые уголки и жизнеутверждающие плакаты странно контрастировали с общей унылой и давящей атмосферой.

— Здесь решаются человеческие судьбы, — шепнула Ильдирим.

— Я никогда еще не задумывался над этим, ни на секунду, — сказал Тойер. — Итак, значит, я живу у вас?

— Я бы уточнила, что вы живете у меня большую часть времени, — ответила Ильдирим, когда они уже свернули за последний угол длинного коридора. — Добавьте, что у вас есть еще старое жилье. В конце концов фрау Краффт ведь умеет читать, и у нее есть телефонная книга.

— Тут легко заблудиться, — вполголоса заметил Тойер. — Вероятно, объединили несколько старых домов, да еще втиснули между ними пристройку.

— Это соответствует концепции нашей дамы, — сообщила Ильдирим. — Немножко терапии, чуточку социологии, капельку политики и много новых открытий из США. — Она замедлила шаг. Они пришли. — Как самочувствие? Прошла усталость?

Тойер кивнул. В самом деле, этот абсурдный поход взбодрил его, и голова немного прояснилась. На двери кабинета был наклеен большой подсолнух, нарисованный неумелой рукой.

— Она явно сама потрудилась, восковыми мелками, — пробормотала Ильдирим и постучала.

— Войдите! — мягко откликнулись из кабинета.

Краффт была одета в подобие индийского сари. В отличие от прошлого раза она окрасила в зеленый цвет пряди волос и восседала, всем довольная, за письменным столом. Очки тоже были новые, с красной оправой; бессмысленно закрученные завитками оглобли скрывались за большими ушными раковинами. Неужели она все пять дней в неделю изобретала что-то новое, наслаждаясь обилием аксессуаров?

— Добрый день, фрау Ильдирим. А это тот самый господин Тойер, как я догадываюсь. — Властным жестом Краффт указала обоим вошедшим на места в углу — на два школьных стула. Там же стоял низкий столик с рассыпанными на нем кубиками из конструктора Лего. Пара растерянно уселась на стулья.

— Я вам не завидую, — бесстрастно заявила Краффт, просматривая какие-то бумаги. — Два убийства, одно за другим. Бедные женщины…

— Убиты были двое мужчин, — кротко возразил Тойер.

— Я знаю, — холодно парировала чиновница, — но я сейчас имела в виду их бедных жен. Про них ведь всегда забывают. Преступник пойман, и все хорошо. Вполне традиционное мышление. А у меня спонтанный подход.

Лжепретендент на отцовство печально кивнул, и это была первая ошибка.

Тем временем дама встала и принялась молча расхаживать перед окном. Из-за ее солидной фигуры света в помещении заметно поубавилось.

Некоторое время Тойер прислушивался к ритму ее тяжелых шагов, борясь с искушением поиграть в Лего. Потом посмотрел на Ильдирим, и увиденное его ужаснуло. Прокурор сидела поникшая и беспомощная, на лице ее читался откровенный страх. Могучий сыщик, от наполнявшей его каменной усталости казавшийся еще более массивным, чем обычно, отлично понимал, в чем дело. В обычной ситуации можно бороться, и Ильдирим так и поступала, но тут, когда речь шла о любимом существе, приходилось ждать чужого решения, смиренно ждать. Управление по делам молодежи было островком абсолютизма посреди демократического хаоса.

Тойер решил хорошенько проучить социального педагога Краффт.

Он встал и подошел к властной чиновнице.

— Фрау Краффт, — пропел он масленым голосом. — Что вы видите, когда смотрите в окно?

Краффт озадаченно заморгала, между тем комиссар спиной ощущал растерянность Ильдирим. Но все происходящие было настолько в духе этого кабинета, что он не сомневался в правильности своих действий.

— Я вижу заднюю стену старого дома, — пробормотала она.

— Однако того, что происходит за стенами, — проговорил Тойер серьезным голосом, — вы не видите.

— Нет.

— Что происходит за стенами, — вещал мнимый партнер, патетически меряя шагами кабинет. — Что произойдет, когда вернувшаяся в Гейдельберг фрау Шёнтелер возьмет к себе Бабетту и погрузится в будни. Будни, уже не раз толкавшие ее к потреблению алкоголя. Нас, людей, окружает не одна стена, таких стен множество. Что творится за стеной боли и страха, внутри которой заключена девочка? Как часто, — тут ему стало стыдно, — я обнимаю Бабетту и чувствую, какой страх, какое сопротивление таится в ней. Может, она боится меня? Поначалу я часто задавал себе этот вопрос, даже замыкался в себе… — драматическая пауза. — Радовался, что у меня еще осталась моя холостяцкая квартира, от которой я вообще-то давно хотел отказаться. Но я чувствовал… — завравшемуся полицейскому удалось добавить в свой голос дрожь и слезу; Краффт приземлилась за письменным столом и, кивая, что-то записывала лиловыми чернилами на листке бумаги, — что ребенок боится не близости, что это страх потерять такую близость… — Тойер мучительно припоминал болтовню телевизионной дамы-психотерапевта, которая вещала субботним вечером по третьей программе. Временами, когда ему требовалось как следует встряхнуться, он смотрел на эту бесстыжую ведьму, и теперь это пришлось как нельзя кстати. Он подражал даже ее жестам, словно зачерпывающим воздух, только бедрами вилять не решился. — У Бабетты есть мать, это несомненно, — пел он — Однако…

Краффт перебила его:

— Для ребенка всегда важно сохранять контакт с настоящими родителями, насколько это возможно. Между тем из множества исследований нам известно, что дети в переходном возрасте испытывают острейшие проблемы с самоидентификацией, если не видят: ага, вот они произвели меня на свет, я получился из них. Я ведь в прошлый раз говорила вам об этом, правда? — обратилась она к Ильдирим.

Та кивнула.

— Несомненно, — кивнул Тойер. — Совершенно определенно. Предки сопровождают нас. Мы должны почитать старое, но в индийском… индейском матриархате у каждого ребенка был также свой ангел… — Как врать дальше? Вот так: — Ангел, у которого он сможет жить, если умрут родители или распадется семья. Такой ангел, как правило… молодая женщина, без детей и без мужчины, то есть с мужчиной, но не замужем… И согласно исследованиям американских психологов из университета штата Вайоминг, таким детям удается без труда налаживать социальные связи, и они даже на семь процентов менее склонны к противоправным поступкам, на двенадцать процентов успешней изучают естественные науки; индейцы племени шаолинь не знают, что такое депрессия, и очень широко практикуют принцип делегирования родительских обязанностей… Кровное родство — всего лишь один — хотя, несомненно, золотой — столп в доме жизни. Ах, пусть у этой девчушки появится возможность жить в своем доме.

Краффт взирала на него с полнейшей симпатией.

— Да-да, господин Тойер, — проскрипела она. — В самом деле, речь идет о том, где Бабетте будет лучше всего. И… нам, несомненно, следует еще многому учиться у NativeAmericans, у коренных жителей Америки, индейцев… Вот только, помимо прочего, существуют и законы. Вы оба знаете это не хуже моего. Вам я уже говорила об этом, фрау Ильдирим, говорила… Фрау Ильдирим, что-то я пока ничего не слышала от вас! Вы все молчите.

Прокурор снова кивнула:

— Понимаете, иногда даже сказать нечего, слов не находишь… ну… что вы хотите, чтобы я сказала?

Краффт улыбнулась:

— Давайте поговорим про поле. Поле взаимоотношений — это поле знания, даже если мы пока ничего не знаем, поле… — Она поднялась со стула, размашистым шагом подошла к объемистому шкафу и достала из него огромного медведя. — …Это Бабетта. Поле нас знает…

Медведь-Бабетта глупо сидел на полу в центре кабинета. Тойер и Ильдирим растерянно стояли у стены. Краффт снова уселась за стол и наслаждалась своей властью.

— Делайте что-нибудь, — нетерпеливо сказала она, — ведите себя так, как обычно.

С несчастным видом Ильдирим нерешительно шагнула к медведю, потом, заметно стесняясь, села рядом с игрушкой и обняла ее обеими руками. Тойер храбро подошел к ней, тяжело опустился на колени, правую руку положил на голову медведя, а левой погладил согбенную спину Ильдирим; при этом один крючок ее лифчика расстегнулся, но другой продолжал держать свой груз.

С молчаливой ненавистью к самим себе они изобразили еще парочку нежных поз. Один раз сыщик лег на спину и шаловливо подбросил медведя к потолку, что вызвало у Краффт растроганный возглас «Ну-ну!». Наконец, перейдя от точного расчета к гениальному наитию, Тойер посадил игрушку на подоконник, чтобы она смотрела на улицу, велел Ильдирим лечь на пол, сам улегся рядом и произнес:

— Бабетта, детка, мы когда-нибудь умрем, но ты будешь свободной. Ты будешь смотреть не только на стены, но и на небо, ты будешь свободной всем сердцем. Бабетта, смотри на жизнь смело, без горечи, и отбрось все, что заставляет тебя страдать!

— Так… — Чиновница от педагогики подписала последнюю бумагу. — Мы наделяем вас временным правом опекунства. Поскольку у вас, господин Тойер, пока еще имеется собственная жилплощадь, оно формально распространяется сейчас только на фрау Ильдирим. — Она сочувственно посмотрела на Тойера. Тот, с медведем на коленях, приязненно кивнул. — Мы будем отслеживать дальнейшее развитие ситуации, но главное внимание следует уделить стабильности. Итак, — с сияющей улыбкой она протянула обе руки через стол, и притворная парочка радостно их пожала, — желаю счастья Бабетте и всего наилучшего вам троим.

На этом все закончилось.

Тойер едва не прихватил с собой медведя, от усталости он уже плохо соображал. На Марктплац, издав гортанный клич победы, Ильдирим заявила, что теперь они должны выпить у нее дома кофе, и раскошелилась на такси.

Вскоре они оказались вдвоем на маленькой кухне Ильдирим. Во второй раз. В прошлом году, во время их первого совместного следствия, они тут здорово поскандалили. Тойер с ностальгией припомнил, как злобно шипела тогда прокурор.

Теперь их отношения стали чуть более доверительными. Сейчас Ильдирим нравилась ему — устало прислонившаяся к холодильнику, скромно одетая. Впрочем, черный пуловер, подчеркивавший ее развитые формы, выглядел новым и дорогим. А в остальном — серая юбка, колготки. Щеголеватой была лишь ее обувь — блестящие сапожки с острыми как игла носками.

— Что вы на меня смотрите? — Она выудила из пачки сигарету. — Сейчас я сяду к столу, и вы тогда сможете сосредоточиться на разговоре.

— На каком разговоре? — Тойер засмеялся, скрывая смущение. — Вы ведь ничего не говорите.

— Верно. — Ильдирим выдвинула стул из-за стола и села. Ноздри Тойера уловили волну приятных запахов. В кабинете у Краффт он думал, что где-то горят ароматические палочки, а оказалось, все эти запахи принадлежат Ильдирим. Впервые она показалась ему маленькой.

Маленькая женщина-прокурор сильно затянулась сигаретой и внезапно закашлялась. Кашель никак не проходил.

— Проклятье, — с трудом прохрипела она. — Достаньте… мне спрей… из сумочки… я…

Он испугался, вспомнил, что она периодически принимает противоастматическое средство. От волнения она наверняка забыла про лекарство. Затопал в прихожую. Там, возле входной двери, она оставила свою сумочку. Он панически пошарил в ней, перебросил через плечо скомканные колготки, едва не схватил баллончик с перечным газом, который мог ее убить, и наконец нашел маленький ингалятор. Вернувшись на кухню, он попытался дрожащей рукой поднести его ко рту Ильдирим, но она хрипло рявкнула на него, чтобы он просто отдал ей лекарство. Потом, когда она впрыскивала спрей, комиссар обнял ее за содрогавшиеся плечи. Почувствовал, как успокаивалось ее дыхание. Кто-то посторонний, тот, кто, помимо Тойера, удивительным образом управлял его огромной рукой, заставил эту руку крепче обнять хрупкие плечи. Рука нащупала выступы позвонков, длинные волосы. А сам Тойер почувствовал на своем затылке чью-то нежную ладонь. Если мыслить логически, то она должна была принадлежать этому гибкому телу, которое сейчас прижалось к нему. Но до конца он не был уверен. Лишь когда рука, играя, запустила пальцы в его волосы и тихонько поскребла кожу на голове, он сообразил, что так могут делать лишь длинные ногти Ильдирим. Он закрыл глаза, спрятал лицо в черных локонах и невольно признался себе, что уже думал о том, какие они на ощупь, эти блестящие, пышные, экзотические черные кудри. Они оказались мягче, чем он ожидал, да и сама женщина была намного мягче, легче, миниатюрней и уступчивей, чем он мог бы предположить, чем он вообще мог выдержать. Всхлипнув, будто от сильной боли, он обнял ее, и она позволила это сделать, обняла его, поддернула повыше узкую юбку и села к нему на колени. Ей хотелось быть с этим мужчиной, но не всерьез, лишь теперь, мимолетно. Она устала от борьбы, устала. Они дышали в одном ритме, и пока этого было достаточно. Его колола ее серьга, ее — его щетина. Серьга елозила по щеке, щетина ползла ей навстречу. Лица сделались расплывчатыми, Тойер видел очень близко глаза Ильдирим и отражался в них как в зеркале — искаженным и чуточку глупым, но разве это имело значение? Зеркало пропало, тончайшие линии на веках разветвлялись на еще более тонкие, и он их видел.

Она не хотела ни видеть, ни слышать ничего, не хотела ни о чем думать и даже не хотела, чтобы произошло что-то еще, — только бы подольше оставаться в объятиях сильных рук. Они сидели так, близко-преблизко. Ее губы легко касались его губ, пробуя их, нерешительно, на краткие мгновения. Словно кто-то стучался в дом — есть кто-нибудь? Это я, Ильдирим. Вообще-то я не очень опасная. Раздался тихий стон, она даже не заметила, что издала его.

Затем она, наконец, —

словно давно ждала,

сомневалась,

отказывалась от самой мысли об этом, тосковала, — все-таки решилась и поцеловала Тойера.

Самозабвенно, с чмоканьем, поцеловала, отпрянула и, сгорая от жажды, в отчаянии посмотрела на него. Тут настал его черед, и Ильдирим, оперируя остатками синтаксиса в своем затуманенном мозгу, невольно призналась себе, что Тойер целовался нежней, чем она. Так они целовали друг друга и смеялись. Потом она встала, надула непривычно раскрасневшиеся щеки. Проговорила, повернувшись к стене:

— У нас еще есть время. Я не сказала, когда вернусь на работу.

Не оборачиваясь, вышла из кухни, стягивая на ходу пуловер. Тойер, словно по рельсам, покатился вдогонку. Его мозг буравила мысль: «Мои проблемы от этого не уменьшатся», — совесть-комарик, слишком мелкий.

Опустив голову, он шел по ее следам: туфля, туфля, юбка, колготки. Напоследок, уже стоя у кровати, она сняла бюстгальтер. Больше на ней ничего не осталось. Тойер долго сражался со своей одеждой и казался себе апельсином, которому пришлось чистить самого себя. Потом стоял, раздевшись, в метре за ней и глядел через ее голову в окно, на внутренний двор. На чьем-то ржавом балконе висело белье. Зачем-то он стал пересчитывать это белье. Ильдирим шагнула назад, их тела соприкоснулись, чуть-чуть. Она наклонилась, сорвала покрывало со своей огромной кровати, взяла Тойера за руку.

— Иди сюда, — тихо сказала она. Ее голос звучал ниже обычного, но, поскольку Тойер молчал, говорить пришлось ей. Он забрался следом за ней под одеяло, она повернулась и обвила его руками и ногами, забарабанила пятками по его лодыжкам.

— Я тоже считаю, — прохрипел комиссар, — что нам пора перейти на «ты».

Нельзя сказать, что у них все получилось идеально. Сначала инициатива принадлежала ему, потом перешла к ней. В конце концов они лежали в постели обессилевшие, обняв друг друга, и то, что за стенами бушевало раннее лето, их не касалось. С таким же результатом на город могли бы наползать кучевые облака. Они еще составляли вместе некий отдельный мир, но первая же фраза его бы расколола. Тойер сонно размышлял — не для того ли люди женятся, чтобы фразы не раскалывали хрупкий общий мир мужчины и женщины. Вероятно, так оно и было, и плата за это оказывалась не слишком высокой.

— Мне симпатична твоя подруга, — с грустью проговорила Ильдирим. — Я не просто так говорю. Мне она в самом деле нравится.

— А мне нравишься ты, — услышал свой голос Тойер. — Не знаю, что будет с нами дальше, но ты мне нравишься.

Ильдирим улыбнулась ему, как девочка. Как тогда, когда они праздновали победу в деле Тернера.

— Ты мне тоже. Честно, ты мне тоже нравишься. Абсолютно. Я люблю тебя или типа того. Черт побери.

Она закрыла глаза, в демонстративном отчаянии покачала головой и что-то произнесла по-турецки.

— Что это значит? — поинтересовался комиссар, в глубине души опасаясь, что это имеет отношение к его животу.

— Что-то типа «проблемы», но гораздо некрасивей, — ответила она и решительным движением соскочила с кровати. — Вообще-то в переводе это значит «хлебать дерьмо». — Ей понадобилось в туалет.

Для нее не составило проблемы пройти голышом через комнату, но когда она увидела в зеркале свою грудь и обнаружила на ней след от засоса, ей стало стыдно. Еще ее рассердило то, что она стыдится. Рассердившись, она обрела свое нормальное состояние. Что приготовить для Бабетты? Нет, они сходят куда-нибудь в ресторан; в конце концов, должны же они отпраздновать победу. Ведь эта победа стала главным событием всего дня. Ильдирим пыталась убедить себя, что так оно и есть, и едва не забыла спустить воду в туалете.

Когда она вернулась в спальню, комиссар спал. Она взглянула на часы — только час дня, до трех еще оставалось время. Она поставила будильник на начало третьего, легла рядом с Тойером, завернулась в одеяло и закрыла глаза.

Обоим приснились медведи.

9

Иоганнесу Тойеру удалось задвинуть подальше свои смятенные чувства. Несмотря на краткий сон, он отдохнул и впервые выглядел, пожалуй, более свежим, чем его молодые сотрудники. Лейдиг, поспавший в кабинете и давно уже взявшийся за работу, показал на большой карте округа Рейн-Неккар, висевшей на стене, места, где поиски Плазмы уже завершились и где они еще велись. Звонки жителей и, не в последнюю очередь, наблюдения Тойера и Ильдирим заставляли предположить, что сумасшедший мог прятаться где-то в районе Нойенгеймского поля.

— Коллеги прочесывают там все садовые участки, но это не так просто. Часто приходится сначала выяснять, к какому городу они относятся. Домишки порой застрахованы не хуже, чем банки, а мы не можем объяснять людям все подробности операции.

Тойер кивнул.

— Между прочим, следует предостеречь владельцев участков. Сейчас многие пользуются прекрасной погодой и уходят куда-нибудь на природу, а ему, Плазме, терять нечего.

— Наши люди уже расклеивают плакаты. Помогает…

— Пора разобраться в истории с ключом, — размышлял вслух Тойер. — Как тот ключ оказался на горе Хейлигенберг?

— Я тоже себя спрашиваю… — Штерн нервно поигрывал карандашами. — Наш друг Зельтманн, вероятно, снова станет нас уверять, что это не имеет значения, но все же любопытно…

— В лесу тоже ведутся поиски? — спросил гаупткомиссар. Лейдиг заглянул в свои материалы:

— Полиция проехала по дорожкам, но масштабной операции там не проводится. Людей-то не так много.

— Хорошо, — сказал Тойер, — точней, плохо; когда они прочешут сады, пускай направляются в лес. Что там с Шерхардом?

Лейдиг взял другой листок:

— В Германии нет ни одного человека, чья фамилия писалась бы так. Сейчас проверяют Швейцарию и Австрию.

— Как там с ГДР? — спросил Хафнер, но тут же еле слышно добавил «сорри». Тойер не очень понял, шутил или нет отравленный алкоголем комиссар.

— Итак, подытожим, чем мы располагаем по Плазме. Только не надо говорить, что его знают все, но никто не знает его имени.

Штерн со смехом покачал головой и гордо продемонстрировал компьютерную распечатку:

— Его несколько раз забирали в полицию — за нарушение тишины, за нарушение неприкосновенности жилища, иногда он залезал в чужие сады. Но до приговора ни разу не доходило. Его зовут Вольдемар фон Гросройте, аристократ. Какое-то время он находился в психиатрической клинике в Вислохе, потом был выписан, вероятно, так и не вылечившись.

Тойер довольно кивнул.

— Это уже кое-что, — одобрил он. — Пожалуй, я прежде всего съезжу туда, чтобы узнать о нем побольше. Имя мне тоже кое-что говорит… Когда-то в университетской клинике была такая важная птица — профессор фон Гросройте, но в начале семидесятых он куда-то исчез… Все его просто обожали… Ну что ж, скоро мы узнаем подробности.

— Между прочим, про убийство Танненбаха сообщают по радио во всех новостях, начиная с десятичасовых, — сказал Хафнер. Он хотя и совсем не спал, но все же, казалось, оставался вменяемым (не считая загадочной реплики про ГДР). — Скоро наверняка начнутся звонки.

— Ну, тогда заберем «горячую линию» себе, — буркнул Тойер и со странной гордостью добавил: — Все-таки это наше дело.

Прошло еще полчаса, и из-за града звонков старшему гаупткомиссару пришлось отложить поездку в Вислох. «Горячую линию» снова отдали на попечение раздраженного коллеги Мецнеру. Какая-то женщина настойчиво требовала соединить ее со следователями, ведущими оба дела, уверяя, что это очень, очень важно. Настаивала на личном разговоре, в том числе и с начальником полиции.

Теперь они сидели в кабинете уже впятером и ждали. Как и было условлено, ровно в шестнадцать часов пятнадцать минут в дверь вошла Кирстен Людевиг. Тойер терялся в догадках, что такого особенного она могла им сообщить, но гордый вид фрау Людевиг заставил его присмотреться к ней пристальней. Люди, собиравшиеся сделать признание, обычно так не держались. Это была платиновая блондинка лет сорока, нордического типа, стройная, рослая и холеная, с безупречными волнистыми локонами, аристократического вида, но одетая довольно скромно. У нее был заостренный нос, губы чуть-чуть увеличены помадой холодного оттенка. Без модных косметических ухищрений она, пожалуй, выглядела бы не так эффектно, но сейчас казалась весьма привлекательной. Зельтманн тоже был заметно впечатлен.

Хотя в суровом мире криминальной полиции это и не принято, все полицейские по очереди представились. Людевиг благосклонно кивала.

— Свое имя я уже сообщила, когда позвонила сюда, — сказала она затем. — Я пришла к вам, поскольку я — и, вероятно, только я одна — могу дать подсказку по обоим убийствам. Оба погибших были моими любовниками. Полагаю, что они ничего не знали друг о друге. Есть еще третий человек, с которым я состою в сексуальной связи. Его зовут Вольфганг Брехт, и живет он по адресу Плек, 56. Не нужно так на меня смотреть, господин комиссар!

Тойер пропустил упрек мимо ушей: с одной стороны, на него вдруг вновь навалилась огромная усталость, а с другой — даже в эпоху номеров 0190[17] и в этот непостижимый день, когда он сам так пал, его все-таки удивляло, если секс служил простым развлечением.

— Фрау Людевиг, к сожалению, мне придется вас кое о чем спросить, пусть даже это будет вам неприятно. Заявить о чем-то подобном вполне может и человек, который по какой-то причине хочет ввести следствие в заблуждение. И разумеется, теоретически вы попадаете у нас под подозрение, так что нам нужно как можно скорее прояснить ситуацию.

— Я ожидала чего-то подобного. Вот мое удостоверение личности и листок, на котором я описала интимную анатомию жертв. Этого, конечно, не смог бы сделать тот, кто хочет просто набить себе цену. Кроме того, в момент совершения обоих преступлений я вела деловые переговоры, их я тоже зафиксировала, записав телефонные номера клиентов. — Она положила на стол сложенный лист бумаги. Тойер вполголоса попросил Хафнера, чтобы он передал его судебным медикам — для сверки описаний — и чтобы сразу проверил алиби. Хафнер кивнул, поднялся с места, но не ушел.

— Зачем же вам понадобились сразу трое? — поинтересовался он.

— Разве это вас касается?

— Нас все касается, драгоценная.

— Пожалуйста, господин Хафнер, — прорычал Зельтманн. — Я считаю неуместным разговаривать таким тоном с дамой, которая вызвалась нам помочь. А еще зайдите завтра в десять в мой кабинет, и мы поговорим о вашей проблеме с курением.

Хафнер удалился, оставляя позади себя спиралевидный шлейф дыма.

Беседе о борьбе с курением так и не суждено было состояться.

— Спасибо, господин директор, — поблагодарила Людевиг и скромно потупила взор. Тойеру стало немного не по себе.

— Ладно, забудем бесцеремонность коллеги Хафнера, — заговорил он снова. — Но вопрос, пусть даже он касается интимных вещей, все-таки справедлив. Сейчас мы не вправе проявлять разборчивость в отношении того, что мы имеем право знать, а что нет.

— Господин Тойер, сейчас я намерен проявить свою власть. И я говорю: нет! Мы не вправе вторгаться в интимную жизнь свидетельницы. Мы должны арестовать Плазму. Это несомненно. И мы должны выяснить, как он мог знать про… — сейчас я выражусь откровенно… — щекотливые, да, сокровенные, если не…

— Интимные, — устало подсказал Лейдиг.

— Совершенно верно, спасибо, господин Лейдиг, прекрасно, что хотя бы один человек тут думает вместе со мной. Как мог Плазма знать об интимных связях фрау Людевиг? Вот в чем вопрос.

Тойер взглянул шефу в лицо:

— Это расследование веду я, доктор Зельтманн. Вы даже не владеете всей информацией. И теперь я хотел бы продолжить беседу со свидетельницей наедине.

Зельтманн побледнел. Все, кроме Людевиг и Тойера, затаили дыхание. Начальник полиции встал со стула.

— Что ж, господин Тойер, тогда продолжайте. Милостивая государыня, — он галантно поклонился, — потом, если желаете, зайдите ко мне. Если почувствуете, что с вами обращались в какой-либо мере неадекватно, дайте мне знать.

— Верхний этаж, направо и до конца коридора, — спокойно договорил Тойер. Краешком глаза он уловил ухмылки на лицах своих парней. Зельтманн с преувеличенной небрежностью покинул кабинет.

— Я иначе представляла себе полицию, — чопорно заявила свидетельница.

Тойер, изучавший ее удостоверение личности, не поддержал такое направление разговора:

— Вы живете на склоне Шлирбаха.

— На самом верху. Последний дом. Дальше уже лес.

— Дорогое там место.

— Я риелтор, торгую недвижимостью. В последнее время стало хуже, но в целом все эти годы были благоприятными. Скажите, мы с вами прежде не встречались?

Она обращалась к Штерну. Тот недовольно кивнул:

— Как-то раз вы показывали нам дом в Зандхаузене. Стены были покрыты плесенью…

— Припоминаю. Ваш отец, кажется, заинтересовался…

— Вы одна там живете? — перебил ее старший гаупткомиссар.

— Нет, — ответила свидетельница, — в какой-то степени, впрочем, да, но вообще нет. Я живу там с мужем.

Тойер выпрямился, вновь забыв про усталость, и взглянул на коллег. Те тоже заметно насторожились.

— Я знаю, что вы подумали, — усмехнулась она.

Дверь распахнулась. Вошел Хафнер.

— Все верно. Дама так точно описала причиндалы господ покойников, что хоть фотороботы составляй. Я говорил по мобильнику с одним из медиков — тот лишь поддакивал: «абсолютно точно», «абсолютно точно». Мошонка, длина члена, все верно. Алиби тоже бесспорное, так что очень жаль. Где же наш дорогой шеф? Неужели бай-бай пошел?

В нескольких фразах Тойер сообщил своему дерзкому подчиненному новую информацию и хмуро добавил, что Людевиг обо всем расскажет наверху.

Хафнер и глазом не моргнул:

— Судя по всему, господин супруг вполне может оказаться тем, кто нас интересует. Надо сбросить листовки для этого идиота Плазмы — он может выползать из своего убежища.

— Если вы позволите мне продолжить, — насмешливо проговорила Людевиг, — у вас появится шанс узнать еще кое-что полезное.

— Продолжайте, пожалуйста, — вежливо разрешил Тойер, не сводя с нее глаз.

— Уже много лет, а точнее, шесть лет мы с мужем живем каждый своей жизнью. Наш брак распался в 1996 году. Муж ездил со своим классом в школьный лагерь, тогда он был учителем гимназии в Неккаргемюнде. Хотя такого трудно ожидать от педагога, но у него начались шуры-муры с девочкой из старшей группы. Ночью он отправился с ней на прогулку и, голый, прыгнул головой вниз с дерева в неглубокий пруд. Охваченный желанием понравиться, он, к сожалению, совсем не подумал о том, что так можно сломать шею. Как раз это и случилось. Причем высоко в горах. У него оказались слишком слабые руки, он вообще не умел за что-то держаться. Теперь он ездит в инвалидном кресле и почти всегда сидит дома. Даже если бы он очень захотел, все равно не смог бы отправить кого-то на тот свет.

Полицейские молчали. Наконец Тойер заговорил снова:

— Вы представляли себе полицию по-другому. А как? Мы обычные люди. Я тоже иначе представлял себе успешного риелтора с виллой в Шлирбахском лесу и мужем-инвалидом.

— Терпеливой и верной? — холодно уточнила Людевиг.

— Нет, не обязательно; но, вероятно, разведенной. Слушайте, — сказал он после недолгих размышлений. — Сейчас вы едете втроем в Плёк, встречаетесь с Брехтом и предупреждаете его, чтобы он по возможности не выходил из дома. На мой взгляд, он имеет право знать, что оказался в группе риска. Только не сообщайте ему, что объединяет его с двумя другими жертвами. Если он проболтается, его ждут большие неприятности. В любом случае он должен соблюдать осторожность, не открывать незнакомым людям и так далее. Потом мы снова соберемся здесь и обсудим результаты.

— Все трое? — спросил Лейдиг с легкой обидой.

Тойер кивнул.

— Ладно, пошли, — сказал Хафнер. — Шеф хочет заняться психологией, так что лучше оставить его одного.

— Итак, — продолжил Тойер, когда его комиссары отправились собирать информацию, — у вас трое любовников. Двое убиты. Вы утверждаете, что ваш муж вне подозрений, что он не мог совершить эти преступления. А заказчиком он мог стать? Я имею в виду, что у вас много денег…

— Много денег лишь у меня, — заявила Людевиг. — У него только пенсия по инвалидности и некоторые суммы, которые даю ему я. Киллера на них не наймешь, нет. Исключено. Если вы намекаете на это.

— Он ведь наверняка не в состоянии себя обслуживать. Кто к нему ходит?

Она пожала плечами:

— Утром и вечером два мальчика из альтернативной социальной службы. Питание он обычно получает из ресторана. Я распорядилась, чтобы у него установили всевозможные приспособления, облегчающие жизнь. Многое он уже научился делать сам. Так что в основном он один.

— Друзья у него есть?

— Нет.

Тойер попытался представить себе тягостную жизнь на вилле, но вместо этого у него вырвалось:

— Чем же он занимается?

— Это вы спросите у него. — Она с вызовом посмотрела на комиссара. — Я знаю, о чем вы думаете. Неужели жена может так холодно говорить о своем парализованном муже, верно? Хотя, смею утверждать, вас это и не касается, но кое-что я могу объяснить. Когда-то он был высоким и сильным здоровяком, а я — заурядной блондинкой, оставшейся тут ради него. Впрочем, мой родной город Селле тоже не пуп земли, так что я ничего не потеряла. Короче, как с тобой обращаются, такой ты и становишься. Если бы вы видели мои фотографии тех лет, вы бы меня не узнали. Многие из его тогдашних крутых друзей явно не понимали, что он во мне нашел. Тем не менее во мне он обрел энергичную и трудолюбивую спутницу жизни. Я привыкла всего добиваться сама, мне не приходилось рассчитывать на роскошь и комфорт. «Такого, как я, тебе никогда больше не заполучить», — заявлял он мне иногда и сам этому верил. — Людевиг замолкла и, казалось, не без удовольствия погрузилась в воспоминания. — Вы хотели разговорить меня, поскольку, разумеется, не исключаете, что это я сама по какой-то причине решилась на убийство своих любовников, верно?

Это было правдой, но лишь наполовину. На самом деле Тойер прежде всего пытался осознать, действительно ли у него появилась любовница или ему все привиделось, а если правда, то он хотел убедиться, что чем-то все-таки отличается от тех, кто на подобный вопрос с легким сердцем трижды отвечает «да». Нужных аргументов у него не нашлось, и он промолчал.

Фрау Людевиг вздохнула:

— Я училась в школе медсестер в Гейдельберге. И хотя закончила ее, но продолжать образование не собиралась. По своему воспитанию я не мыслила себя в университете. И тут я познакомилась с этим мужчиной — спортсменом и специалистом по античной филологии. Я боготворила его, была предана ему как собачонка. А он сумел так подавить мою личность, что я все ему прощала.

— Как-то вы мало похожи на кроткое создание.

— Уже не похожа. Теперь. Понимаете, мы жили тогда в Старом городе. Уже то, что мы нашли там в восьмидесятые годы большую квартиру и она была нам по карману, вернее, то, что он ее нашел, вызывало у меня восхищение. Вскоре он связался с левыми, постоянно сидел в кабаках, устраивал всякие фестивали и прочие мероприятия, блистал. Я же работала в Университетской клинике посменно, ухаживала за тяжелыми больными, уставала… Он вел светскую жизнь, нам требовались деньги, много денег. Мне хотелось иметь детей, но он все время откладывал, говорил, что пока не время. Потом все пошло наперекосяк, для нас настали трудные времена. Он стал работать в школе, родители жаловались на то, что он небрежно проверяет тетради, путано объясняет материал. Еще была какая-то история с учительницей из его школы — что именно, я так и не сумела доподлинно узнать. Он был вынужден сменить школу и работал сначала в Мангейме, потом в Неккаргемюнде.

У левых он постепенно утратил популярность, так как был болтуном. По его вине срывались договоренности, он не замечал орфографических ошибок в сочиненных им листовках; затевал масштабные альтернативные фестивали, чтобы смыться на недельку в Италию…

— Что за фестивали? — удивился Тойер. — Я родился и всю жизнь живу в Гейдельберге, но…

— Вы никогда не слышали об импресарио по имени Йене Людевиг. — Свидетельница улыбнулась. — Совершенно верно. Как правило, это были студенческие мероприятия в Булынен-Хаузе или Триплекс-Мензе; их посещали люди, причислявшие себя к авангарду долины Неккара. Да еще я, старавшаяся поддерживать свое восторженное отношение к нему. Но это становилось все труднее. В конце концов он присвоил общественные деньги, и все окончательно от него отвернулись. Постепенно его друзья разъехались в другие края — в Пфальц, Мангейм или дальше. Это было уже в начале девяностых. Тогда произошло еще одно важное событие — он получил наследство. Его родители были так любезны, что врезались на автомобиле в бетонный столб. Он вообразил, что сможет начать все сначала. Нанял крутого архитектора и выстроил нашу кубистскую виллу на краю леса.

— Простите, что спрашиваю, — вмешался Тойер. — Почему же он вас не бросил?

— Я была удобной женой. И его пожизненной служанкой. Во всяком случае, мы оба в это верили.

В остальном он себе ни в чем не отказывал, и в те годы я постоянно боялась, что он рано или поздно заразит меня СПИДом, почти не сомневалась в этом. Когда долгое время считаешь что-то нормальным, это становится нормой, хотя со стороны представляется полным безумием.

— Трое любовников — разве не полное безумие?

— И то правда. По-моему, чуточку маловато.

Тойер покачал головой и ничего не сказал.

— Мой муж находился в реабилитационном центре, а я сидела одна в этой гробнице класса люкс. И вдруг до меня дошло: теперь я могу делать все, что хочу, и мне не нужно никого спрашивать. Никого. Это было необычное, восхитительное чувство. Один из пациентов, у него в глазу была опухоль, предложил мне работу в его риелторской конторе — я согласилась. Он хотел затащить меня в постель — я согласилась. Мне понравилось. Сегодня фирма принадлежит мне. Люди легко покупаются, манипулировать людьми я научилась у моего мужа.

— И все же… — Тойер опустил глаза. — Вы могли бы развестись, найти себе кого-нибудь. Стать очень богатой замужней риелторшей…

— Причина этому есть, хотя вы наверняка мне не поверите… — Фрау Людевиг вынула из сумочки сигарету, узкую, изящную — сорт, незнакомый комиссару.

— Вы не можете бросить мужа. — Сыщику не хотелось так думать, но он знал — так уж человек устроен; в конце концов, он ведь и сам такой. — Вы ненавидите его, изменяете, но совсем убрать его из своей жизни, стереть память о нем не хотите. Да, я вам верю. Этого господина… — Он заглянул в свои записи. — Этого господина Брехта я не знаю. Танненбах был алкоголиком. Не очень типичным, но злостным и безнадежным. Он систематически травил себя. Рейстер же был никчемным бездельником, пожалуй, еще почище, чем ваш супруг… Оба умерли насильственной смертью.

Она молчала.

— Тем не менее те двое не могли представлять для вас опасности, — ответил он сам себе, не задавая вопроса. — Людишки они были дрянные, с темными животными инстинктами, но при этом слабые. Я догадываюсь, что господин Брехт мне тоже не понравится. Эти господа, разумеется, ничего не знали друг про друга?

— Я считаю, что это исключено.

— И также исключено, что ваш муж решил отомстить за свои рога…

— Как я сказала, ему действительно не по карману нанимать киллера, да и где бы он его взял? Кроме того, как он вообще мог узнать про моих мужчин? Он живет в цокольном этаже виллы, все окна выходят на Неккар, ни из одного не виден Шлирбахский лес. Наши апартаменты полностью изолированы, я перестроила их за свой счет. Да и потом, обычно я сама посещаю своих любовников.

Тойеру вспомнилась заваленная пустыми бутылками квартира Танненбаха. Людевиг угадала его мысли.

— Мы с Томасом встречались в его приемной. Я поняла, что он алкоголик, но на наши встречи это никак не влияло.

Любовные утехи во врачебном кресле… Сыщику постепенно становилось противно.

— Все это меня не убеждает, — едко возразил он. — Вы приходите сюда. Исповедуетесь без всякой нужды в своей интимной связи с двумя жертвами убийств. Но решительно отвергаете вполне логичное предположение, что ваш супруг — по-моему, с помощью каких-нибудь детективов, а потом и банальных подручных — сначала узнает про ваше распутное поведение, потом осуществляет месть. Или, по-вашему, это Господь Бог укокошил их обоих? И зачем вы мне рассказываете о своей дважды испоганенной жизни?

— Забавно, — холодно заметила Людевиг. — Мне показалось, что вы хотели побольше узнать обо мне. Вероятно, это не так, и я заблуждалась. Брехту может грозить серьезная опасность. Я тревожусь. Мне тоже не чужды человеческие чувства.

— Приятно слышать.

— Этот убийца, Плазма, — когда вы его наконец поймаете?

К вечеру усталость снова дала о себе знать; четверо сыщиков сидели за шатким столом для совещаний в кабинете у Зельтманна, как хилые послевоенные детишки. Была там и Ильдирим. Если бы старшему гаупткомиссару сделали ЭКГ и анонимно отдали в новостную редакцию радио, эфир сотрясли бы сигналы сейсмоопасности.

Главный полицейский Гейдельберга был настроен на суровый лад. Долго подыскивал слова, перебирал в чаше свои знаменитые «камешки хорошего настроения». Потом у доктора Ральфа Зельтманна вырвалась совершенно дикая фраза:

— Если бы у Плазмы сохранилось хоть малейшее представление о приличиях, он бы сам явился к нам.

— Какие там представления, он ведь чокнутый, — с необычной мягкостью возразил Хафнер.

— Знаете, что я считаю безумием? — зарычал директор и вскочил, будто боксер в криминальном фильме. — К вам явилась свидетельница и дала, возможно, решающие показания по серийному, пардон, двойному убийству. А вы с ней обошлись как с продажной девкой.

Хафнер невозмутимо прикурил свой «Ревал», задумчиво затянулся и погасил сигарету о директорские камешки.

— Это ваш кабинет. Не беспокойтесь. Я потерплю.

— Фрау Людевиг пожаловалась на всех вас!

— Теперь присядьте, пожалуйста. — Ильдирим говорила строго, но под столом дотронулась ногой до ноги Тойера. Наконец-то она снова надела свои яркие сапожки, в которых была, когда они познакомились. Тойер видел их сквозь стеклянную столешницу; значит, и все остальные могли видеть.

— Стол ведь стеклянный, — робко напомнил он. Ильдирим улыбнулась и отодвинула ногу на миллиметр.

— Что вы сказали? — переспросил Зельтманн. Внезапно он показался самым усталым из всех. — При чем тут стеклянный стол? Он имеет какое-то отношение к убийствам?

— Нет-нет, — ответил Тойер. — Никакого. Все так запутанно.

Директор тяжко вздохнул:

— Мы с вами в одной лодке. С фрау Людевиг я все улажу… Господин Тойер, пожалуйста, изложите все по порядку. Хафнер, если уж вы непременно хотите курить, ступайте к окну и откройте его.

Хафнер кивнул, молниеносно закурил «Ревал», но остался сидеть.

Тойер собрался с духом, вернее, собрал воедино расползавшиеся части своего «я» — он еще как-то ухитрялся держаться на поверхности океана, состоявшего из желания и усталости.

— По сути, в преступлении можно заподозрить целый ряд людей. Во-первых, вдова Рейстера — в момент убийства она разговаривала по телефону; не исключено, что мы разоблачим ее, если ее алиби не подтвердится. Мотив у нее имелся. То, что Плазма был на месте преступления, не вызывает сомнений. Так что он второй подозреваемый. В-третьих, Танненбах по вечерам принимал только по предварительной записи, и последним вчерашним посетителем был какой-то мужчина. Мы проверили все еще раз. Имя показалось нам вымышленным. В Гейдельберге и окрестностях нет никого с таким именем, даже если допустить разные варианты написания. В отелях тоже. Если же человек с таким именем все-таки обнаружится в стране или за границей, это тоже ничего не прояснит. С чего, скажите, убийца станет указывать свое настоящее имя? Это было бы глупо. Меня, однако, удивляет, что сумасшедший мог так четко все спланировать… Может, к примеру, Плазмой переоделся тот же Брехт, четвертый подозреваемый? Разумеется, под подозрение попадает и ассистентка Танненбаха. Убийцами могли также быть…

Лейдиг покачал головой:

— Ее алиби могут подтвердить две свидетельницы. — Горькая складка возле его рта подсказала имя одной из свидетельниц. — Танненбах был уже мертвым — и это подтвердят медики, — когда она вернулась за своим лекарством, а прежде, когда уходила с работы, у него еще сидел пациент…

— Ну и что? — воскликнул Тойер. — А кто этот пациент?

— Одиннадцатилетний мальчик, — добавил Штерн. — Диабетик, набожный ученик специальной школы. Так что он вне подозрений.

Зельтманн вздохнул, словно сожалея об этом. Тойер угадал его мысли: мальчик — этакий чертенок из ранних, насмотрелся по ящику криминальных фильмов. Громкая история, внимание всех СМИ, директор красуется перед репортерами и телекамерами… Из-за усталости гаупткомиссар почти забыл о своей ненависти к директору, а теперь вспомнил.

— Сегодня нам стало известно, какая связь может существовать между жертвами, — продолжил он. — Это фрау Людевиг, мстящая за свои былые унижения и душевные раны…

— Господин Тойер! — воскликнул Зельтманн. — Давайте без пустых догадок! Только факты.

— Мне казалось, что это тоже факт, — терпеливо возразил могучий сыщик. — В любом случае Брехт, третий и последний из ее любовников, как-то мог пронюхать про двух других и пойти на убийство. Впрочем, это практически исключено. Людевиг тоже так считает. Брехт не связан с криминалом, не имеет судимостей; по моим оценкам, это вполне безобидный пустозвон из Старого города. Между прочим, нам следует присмотреться к ее мужу. Даже если физически он не в состоянии совершить преступление, все равно нужно проверить его банковские счета и все такое. Наконец, остается сама фрау Людевиг — возможно, по каким-то темным причинам она сама грохнула своих хахалей. — По лицу Хафнера было видно, что ему необычайно понравился такой энергичный выбор слов. — Хотя эксцентричная мамзель там…

— Эй, что такое? При чем тут я? — рассеянно спросил Зельтман.

— Нет, — простонал Тойер, — я сказал не «Зельтманн», а «мамзель». В общем, фрау Людевиг следует исключить: чтобы она сама навела нас на свой след — это просто курам на смех. В общем, ситуация такова. Плазма, Брехт и господин Людевиг — или Великий некто. Вот основные подозреваемые.

— Вы не должны забывать одно, — лукаво напомнил директор. — Свидетель, которому мы обязаны информацией о Плазме, видел, как тот стрелял. А подозреваемый с тех пор исчез. По-моему, здесь все достаточно ясно.

Тойер кивнул.

— Завтра я съезжу в Вислох и наведу справки о Плазме. Вы втроем, — он повернулся к своим комиссарам, — последите посменно за Брехтом; потом доложите, что он из себя представляет. А теперь я устал. Те, кто не будет занят слежкой, встречаются завтра со мной в кабинете.

— С завтрашнего дня я ухожу в отпуск, — с сожалением сообщила Ильдирим. — Момзен, вероятно, свяжется с вами.

Хафнер печально вздохнул:

— Жалко. Наша команда теряет людей.

Тойер вернулся домой и тут же рухнул на постель. Когда он уже засыпал, зазвонил телефон. Хорнунг наговорила свое сообщение на автоответчик. Она хочет его видеть. Скучает без него. Ей очень стыдно за инцидент с апельсиновым соком. И она постарается все исправить.

Тойеру приснился волшебник, который его страшно ругал. Сыщик громко пробормотал не просыпаясь:

— Мы еще не говорили про ключ!

10

Небрежно, как всегда, старший гаупткомиссар Иоганнес Тойер совершил свой утренний туалет. И опять забыл побриться.

Хорнунг он звонить не стал — солгал себе, что она на работе, хотя знал, что она старается назначать занятия на вторую половину дня. Но нет, ему некогда, у него ведь много дел.

Дела всегда находятся, когда в них нет смысла. Говорят, один человек в ожидании смертной казни покрасил собственную камеру, чтобы уютнее было в ней сидеть.

Зато он позвонил в Вислох, в психиатрическую больницу, и договорился о встрече. Затем осторожно повел «опель» по задымленной автомобильными выхлопами кольцевой дороге Рейн-Неккар. Летняя жара только-только заявляла о себе, но сыщик уже обливался потом.

Наконец за окном машины замелькали корпуса клиники. Занятый вопросами, которые ему никак не удавалось четко сформулировать, комиссар почти не смотрел на них.

Вот и нужная дверь. Тойеру неожиданно пришла в голову мысль, что в случае чего он может тут и остаться. Это его успокоило.

Доктор Виланд устало смотрел на него. В руках он держал папку толщиной с телефонную книгу — Плазма явно не был жертвой временного помрачения рассудка.

— Сам я не знаю этого пациента, но его еще помнит доктор, которая работала в те годы. В первый раз Гросройте попал к нам в 1983 году. За год до этого он поступил в Гейдельбергский университет, на факультет германистики и философии. С самого начала считался немного странным. Закомплексованный поэт — но ведь таких молодых людей тысячи.

— Так ведь к вам не все и попадают, — возразил комиссар.

— Нет, конечно, не все. Но господин фон Гросройте стал шаг за шагом отрываться от реальности. Сочинение стихов помогает некоторым людям обрести опору в родном языке; во всяком случае, я так себе это представляю. Другие улетают в иное измерение. Постепенно. Подобно тому, как люди покрываются сыпью — сначала локти, потом сыпь ползет по руке, высыпает на лице, и вот ее уже видят все окружающие, начинаются пересуды. Так и с безумием.

Полицейский подумал о своем прошлогоднем срыве. В последний момент, действительно в последний, прямо как в голливудском фильме, он чудом избежал пули киллера, а потом несколько недель мир казался ему театром абсурда. Поэтому он с готовностью кивнул.

— Поначалу Гросройте еще кое-как справлялся с учебой, судя по истории болезни, — продолжал врач. — Во время поездки в Амстердам он начал писать свой большой опус — «Город».

Тойер попытался восстановить в памяти высказывания Плазмы, насколько он их помнил.

— Он задумал огромный, эпохальный роман — про вымышленный город, его историю, прошлое, настоящее и будущее. Возможно, его вдохновляли улочки и каналы Амстердама. Можно не сомневаться, что он активно потреблял типичный для этого города ассортимент товаров, и от этого у него окончательно съехала крыша. Из его амбициозного романа, насколько можно судить по записям лечащих врачей, получилась лишь параноидальная версия истории Гейдельберга… Ничего эпохального, скорее безумная мантра, которую он повторял парафразами.

— Некоторые я помню, — отозвался Тойер. — Там всегда речь идет об убийце, закалывающем мальчиков, и о плазматическом состоянии, в которое со временем впадет весь мир. Так было и раньше?

Виланд заглянул в историю болезни. Там лежали пожелтевшие распечатки, сделанные еще на матричном принтере. Тойер заново осознал, насколько давними были первые записи про Плазму, которого тут еще знали по имени. А теперь он кто? Плазма, персонаж комиксов, монстр из фильма категории «Б».

— Да, вероятно, почти ничего не изменилось, — кивнул Виланд. — О нем известно совсем немногое, уж откуда такая зацикленность на убийстве детей — не могу вам сказать. Возможно, когда-то он стал жертвой насилия, но в те годы, когда он был здешним пациентом, эта тема почему-то не всплывала, — а сегодня его мозг превратился в машину, вырабатывающую безумие, и из него уже ничего не извлечь. Кроме того, — врач поднял глаза, — ведь он отпрыск семейства фон Гросройте. В семидесятые и в начале восьмидесятых один из Гросройте был даже не полубогом в белых одеждах, а настоящим божеством. Он поднял кардиологию в Гейдельберге на новый уровень — международный. Никто из коллег и слова не мог сказать против Гросройте. Но что творилось в лоне этой семьи — никому не ведомо.

— Интересно, сейчас в Гейдельберге живет кто-нибудь из Гросройте? — спросил Тойер. — Я уже давным-давно не слышу этой фамилии.

— Sictransitgloriamundi,[18] — усмехнулся Виланд. Тойер, не понимавший по-латыни, подумал о транзитном сообщении и тут же, по ассоциации, о сексуальном общении с Ильдирим.

— Когда Гросройте в конце концов ушел на пенсию, он долго не протянул. Лишившись возможности работать по шестнадцать часов в день, он быстро стал сдавать и вскоре умер от сердечной недостаточности. Следом за ним и его жена. У них была дочь. Что с ней сталось, не знаю. В те годы я только что закончил учебу и уехал на пару лет за границу, поэтому был не в курсе медицинских сплетен.

— Но ведь после него должно было остаться наследство…

— Вы полицейский, не я.

Тойер прикинул — к собственному ужасу, очень реально, — не пнуть ли врача за такую мелкую дерзость.

— Могу вам только сказать, что у Вальдемара фон Гросройте процесс разрушения личности необратим. Я в состоянии поставить такой диагноз.

— Я сам его недавно видел. — Тойер не глядел на врача. У него перед глазами все расплылось, зато отчетливо вспомнилась торопливо шагавшая оборванная фигура. — Тогда он еще не был подозреваемым, но первое убийство уже произошло. Все против него… вот вы говорите — разрушение личности… Представляется все более вероятным, что он и есть преступник. Но я не вижу этого в цвете… В жизни он такой неуклюжий, а тут убивает напропалую, ловко и хитро. Первое убийство невероятно рискованное, второе точно спланировано…

Виланд с интересом посмотрел на него:

— Как вы его не видите? Как это — в цвете? Расскажите!

Тойер спрятался за профессиональной суровостью:

— Я хотел лишь сказать, что все это очень грустно, если учесть, что преступление с большой вероятностью совершил именно он.

Фраза вышла скорее бессмысленная, но спасла его от профессионального внимания невропатолога.

— Судя по записям, одним он никогда не грешил. — Виланд опять взял в руки историю болезни, словно подкрепляя свои слова. — Он никогда не прибегал к насилию. Поэтому моя предшественница в какой-то момент, когда состояние больного стабилизировалось, передала его на попечение семьи.

— Которая тогда еще существовала, — кивнул Тойер.

— Еще существовала, — повторил врач. — Родителям тогда было далеко за шестьдесят. Вероятно, до учебы он долго бездельничал и принадлежал к тем, кого так странно называют «поколением 54-го года».

— Хорошо, — сказал старший гаупткомиссар, хотя ничего хорошего он тут не видел. — То обстоятельство, что он бродяжничает более десятка лет, скорее всего означает, что его сестры уже нет в живых. — Ему хотелось что-то сопоставлять, обдумывать, он искал и не знал, на что опереться. — Вы сказали, что его прежний лечащий врач сразу вспомнила его. Могу я с ней поговорить?

Доктор Виланд с улыбкой посмотрел на него:

— Я попрошу вас этого не делать. Она по-прежнему находится у нас, но уже как пациентка. Пару лет назад погибла ее единственная дочь. Тогда какие-то идиоты бросали камни с автомобильной эстакады. Мать этого не перенесла. У нее бывают просветления, но чаще она витает в других галактиках… Едва ли вы услышите от нее что-либо полезное.

Назад Тойер ехал в мрачном настроении. На въезде в город, перед перекрестком Гейдельбергер-Кройц, завалилась набок фура. Она напоминала доисторическое морское существо, выброшенное на берег. Могучий сыщик был единственным, кто спокойно стоял в пробке среди нетерпеливых водителей.

Не волновался, не отвлекался, просто не сводил глаз с лежащего чудища.

Остаток дня проскользнул мимо его сознания. Между тем поступило много новой информации. Семья фон Гросройте владела виллой в Виблинге-не, на берегу Неккара. Вечером придется туда съездить. Затем на очереди был Брехт — его держали под колпаком. Тот что-то затевал. Купил дорогое вино, багеты и изысканные сорта сыра. Во время слежки за ним Хафнер получил в «Кауфхофе» предупреждение от двух итальянцев-охранников — за курение. К объекту слежки пришел гость, щегольски одетый молодой человек; его аккуратность никак не сочеталась с обликом Брехта, с его небрежным стилем «бретонского моряка». Прямо под занавес из дома Людевиг позвонил Лейдиг, сообщил, что у ее мужа свой счет в банке «Бадише Беамтенбанк». Ильдирим, словно отгородившаяся от Тойера стеклянной стеной, зашла к ним с Момзеном. Гаупткомиссар на автомате доложил о новых деталях расследования. Его сердце билось как бешеное. Даже когда Ильдирим ушла. Почему он не позвонил ей вчера? Потому что вчера все только произошло.

К вечеру они уладили все формальности для осмотра дома в Виблингене, но Зельтманн перенес поездку на следующий день, так как из Гайберга пришло сообщение, что там видели Плазму. С большой помпой двинулись туда. Тойер не поехал, сославшись на то, что в его присутствии нет необходимости, и сам себя назначил вести наблюдение за Брехтом. Слонялся по Плёку, выпил у индуса «манго ласси».[19] Потом тот молодой щеголь ушел, а комиссар между тем решил, что Брехт ведет себя не как убийца, утратил к нему интерес и передал наблюдение младшему составу. Пришло сообщение из Гайберга: полный облом. Человек, похожий на Плазму, оказался новым викарием евангелической церкви в Неккаргемюнде. Значит, ребята скоро вернутся, и внимание группы переключится на что-нибудь еще… Он позвонил Хорнунг — чудо произошло, плоскость выгнулась, сначала нелепо, в виде кубиков, но все-таки приподнялась, превратившись в купол.

— Хорнунг слушает.

— Это я.

— Ах, Иоганнес, как замечательно, что ты звонишь.

— Я… — сказал он. — Я…

— Давай поужинаем где-нибудь. — Хорнунг говорила с волнением. — Пускай даже и поздно, если ты все еще занят. Я о многом думала, Тойер. Вполне возможно, что я недооценивала твою работу. Не отдавала себе отчет, в каком напряжении ты все время находишься. Я хочу все исправить, изменить, это никогда не поздно. Аденауэр в нашем возрасте еще не был канцлером.

— Я… — сказал Тойер. — Ильдирим, — протянул он мечтательно. — Поужинать, почему бы и нет, — беспомощно добавил он. — Надо расставить все по местам. Аденауэра я не выношу.

В трубке стало тихо.

— Ты еще слушаешь? — спросил он.

После долгого молчания Хорнунг негромко ответила:

— Я точно не знаю. Вероятно, да. И возможно, я даже правильно поняла, что ты только что сказал, вернее, что ты опять не сказал. Пожалуйста, приходи. Не мучай меня, избавь от неопределенности, от бесконечного ожидания, а то все завтра да послезавтра. И я жду, терзаюсь сомнениями. Ты имеешь возможность высказать все в один присест. Тебе повезло, что убийства следуют одно за другим, как булки из печки.

— Я жду своих ребят, — с мольбой в голосе пояснил он. — Мы тут следим за одним типом… — Он услышал ее всхлипывания. — Да еще сегодня должны поехать в Виблинген.

— У меня сразу появились всякие предположения, идиот! Почему ты хотя бы не скажешь, что я неправильно тебя поняла? Скажи: «Ильдирим заболела», «Ильдирим — дура», что-нибудь такое, безобидное. Я хочу это услышать, дай же мне то, что я хочу…

— Да, — сказал Тойер, — я хочу, чтобы ты получила то, что ты хочешь, я хочу…

— И я хочу тебя, — закричала она так пронзительно, что он невольно отстранил трубку от уха, — тебя всего, тяжелый боевой конь. Хочу твои огромные руки, твои идиотские шутки, плохое пение, колючие щеки. У тебя что-то с этой Ильдирим?

— Да, — услышал он свой голос.

— Ты спал с ней?

— Да.

— Часто?

— Нет.

— Ты любишь ее?

— Не знаю.

— А меня ты любишь?

Тойер не ответил. Хорнунг вздохнула:

— Слушай, Иоганнес, я не вправе настаивать, чтобы ты приехал. Вероятно, мне не стоит и пытаться. Но я все равно это делаю, так что, пожалуйста, приезжай, когда сможешь.

— Приеду.

Он взял самый большой лист бумаги, какой попался ему под руку. Это была оборотная сторона плаката, извещавшего о розыске каких-то албанских недоумков, угонявших автомобили. Жирным фломастером крупно написал слово «МИГРЕНЬ» и нарисовал стрелку, которая, когда он положил бумагу в центр между расставленными овалом столами, указывала на его стул.

Он не задумывался, чем вызван столь странный поступок.

По пути в Доссенгейм он заблудился. Просто забыл свернуть влево и заметил это только в Шризгейме. Попытка вернуться назад загнала его высоко в виноградники. Машина подпрыгивала на запрещенных грунтовых тропах и в конце концов остановилась перед грозно наползавшим трактором. Тогда комиссар вылез и показал свой жетон.

— Господин полицейский, — добродушно сказал старый крестьянин, — справа и слева виноградники или изгороди. Если я подам трактор на пятьдесят метров назад, это выйдет дольше, чем если вы проедете задним ходом сто метров до ближайшей развилки.

Тойер, для которого, хотя он вновь обрел способность прилично водить машину, задний ход был немыслимым маневром, молча покачал головой. Тракторист залез в кабину и недовольно пробурчал:

— Чего удивляться, что Плазма обводит таких вот полицейских вокруг пальца.

В конце концов он все-таки добрался до Хорнунг. С пустым желудком и нечистой совестью. Цветы не принес и на этот раз. Позвонил в домофон, она тут же открыла. Дверь квартиры была лишь прикрыта. Тойер в отчаянии уставился на дверную ручку, словно надеялся с ее помощью завести механизм, который сделал бы его сытым, ни в чем не повинным и любезным.

Хорнунг стояла у окна и глядела на вечернее небо. Снизу доносились голоса играющих детей. Птицы своим пением возвещали о конце дня, в небе кружил маленький самолет. Может, искал маленький небоскреб?

— С меня довольно, Тойер, — сказала она тихо. — Я больше ничего не хочу.

Комиссар хотел подойти к ней, но она, даже не оборачиваясь, махнула рукой.

— Как ты теперь представляешь себе наши отношения? — спросил он, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно глупей.

Хорнунг повернулась. Конечно, глаза у нее были на мокром месте. Неужели он ожидал, что у них произойдет нечто вроде расторжения делового контракта? Для этого его надо было как минимум заключить.

— Я представляю себе это так… — Она подошла к стеклянному столику. Сыщик внезапно испугался, что сейчас полетят осколки, но она лишь достала сигарету, закурила и с подчеркнутой небрежностью присела на софу.

— Я представляю себе это так… Присядь… — Он подчинился. — Тебе шестой десяток, и вдруг ты захомутал молодую экзотку. Мне почти столько же, сколько тебе, и на меня уже не глядит ни один молодой экзот. Ты гордишься своей победой и снова помолодел. Я опозорена и постарела еще больше. Максимум через десять лет твоя турецкая зазноба будет сыта твоими заверениями, что, мол, твое сердце принадлежит ей, пусть только подождет… Тем не менее десять лет в нашем возрасте — это последние сладкие годочки перед старостью. Так что прими, Тойер, мои поздравления и передай их твоей милашке. Как же она ухитрилась прыгнуть к тебе на колени? Номер с рыданиями?

— У нее случился приступ астмы.

Хорнунг расхохоталась громко и фальшиво.

Тойер было испугался, что начнется истерика, но тут же увидел, что это вполне нормальная ненависть.

— Приступ астмы, проклятье! Что ж, недурно, в конце концов. Вот у меня нет никакой такой красивой и современной болезни. Разве что за все годы климакса так и не прекратилась мазня. Что же тогда делать старой перечнице? Терпеливо ждать, ведь все-таки у нее кто-то есть… да, все-таки иногда он бывает таким хорошим… да-да, вчера он даже был страстным… конечно, мы ведь уже не молоденькие… Все отлично. Но терпение кончается, рано или поздно все кончается, даже терпение стареющей бабы. — Она влепила Тойеру пару пощечин (он уже начал к ним привыкать) и зарыдала. Комиссар долго сидел. Почти стемнело. Потом встал и пошел, не говоря ни слова. На улице он споткнулся об одинокий трехколесный велосипед и мощным пинком отправил его в кусты.

— Эй, козел, — проревел кто-то за его спиной. Тойер обернулся. На балконе второго этажа стоял устрашающего вида папаша в пестром тренировочном костюме, придававшем ему сходство с попугаем, и грозно сжимал пивную бутылку.

— Лисапед моей дочки чем тебе помешал? В харю хошь? В харю?

— А ты выйди сюда, вонючка, — зарычал в ответ полицейский. — Иди, я тебе ребра пересчитаю.

— Ща поглядим, кто кому, — последовал суровый ответ, и мужик исчез. Тойер бросился к машине и дрожащей рукой завел мотор. В зеркале заднего вида показался его собеседник. Он делал непристойные жесты. Четверг, 23 мая 2002 года. Теперь Тойер был один.

Он бесцельно колесил по городу. Потом оставил машину возле Театральной площади и быстрым шагом двинулся по Главной улице. Если его увидят, он как-нибудь выкрутится, скажет, к примеру, что врач прописал ему прогулки как средство от мигрени или что-нибудь в этом роде, но его никто не окликнул и не заметил, вот и он — вполне справедливо — тоже никого не замечал…

Он шел и прикидывал, не напиться ли ему, — ведь теплый вечер, крах на любовном фронте. Вот только настоящей потребности в выпивке как-то не испытывал. Он был сыт по горло. Сыт всякой ерундой. Неудачи, случайная связь, потеря любовницы и все такое. Он замедлил шаг.

На Карлсплац он свернул налево, к замку, и не потому, что хотел действительно вскарабкаться наверх. Это было нечто вроде долга для каждого гейдельбержца, когда у него на душе скребли кошки. Да, это был его долг, ведь теперь он… ну… романтический герой, что ли?

Кряхтя и потея, он одолел подъем и двинулся дальше. Обычно его словно магнитом притягивали руины замка, но сегодня он искал нетронутые места в парке, в мире, во Вселенной.

Вот он оказался перед Элизабетентор, маленькой триумфальной аркой, построенной в 1615 году в честь возлюбленной Фридриха V. Говорят, за одну ночь. От кого он это знал? От той же Хорнунг — эта мысль пронзила его. Он отчаянно вцепился в другое свое воспоминание, снова вытащил его в центр сознания, как теленка на веревке, и это ему даже удалось: он глядел на многочисленные изображения рога изобилия и цветочных букетов, и перед ним возник призрак давно сгинувшего ренессансного сада. Вокруг скакали фавны и наяды, среди них Ильдирим, босая, в желтом платье. В душе сыщика расцвело лето.

Потом он все-таки решил «пропустить кружечку» и для претворения в жизнь этого в корне неверного решения разумно выбрал винный погребок «Виттер».

Хозяйка, старая, согбенная особа, открывала свое заведение далеко не каждый вечер. В каком музее не бывает выходных? В погребке все хозяйство велось так, как запомнилось Тойеру еще с детства. Скатерти, шторы, иногда даже звучали старые магнитофонные записи давно забытых радиопрограмм. В смысле кулинарии старая дама, мягко говоря, также отличалась изрядным консерватизмом. Меню включало горячие колбаски, бутерброды с сыром, соленые палочки с тмином, вина из Южной Германии, минералку, «Нескафе», а для самых ненормальных — бутылочное пиво. Тойер, потягивая его, размышлял, найдется ли на свете человек, который задумал бы причинить зло этой приветливой старушке, и пришел к печальному выводу: наверняка такой урод найдется, ведь зло присутствует всегда и везде. Пиво закончилось. Сыщик взялся за вино «Троллингер» и соленые палочки с тмином. Он сидел, привалившись тяжелым телом к деревянной обшивке. Жизнь уже казалась ему простой, рай был рядом, все налаживалось. А Земля, конечно же, не шар, а диск.

Он заплатил и двинулся назад, к Бисмаркплац, но не свернул на Нойенгейм, а упрямо потопал по Берггеймерштрассе, взяв курс на свою контору, и все-таки не туда — работа подождет. Наконец он остановился у подъезда, где жила Ильдирим, и позвонил. Лишь тут он посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Щелкнул замок.

По лестнице он почти взлетел. Очевидно, он вытащил Ильдирим из постели, но она все равно улыбалась. Он едва не заорал во всю глотку от переполнявшей его радости. Это чувство было таким непривычным, что в груди что-то заболело. Присмотревшись, он обнаружил, что на ней длинная майка, и больше ничего. Когда же она повернулась и пошла впереди него по прихожей, он разглядел еще голубые трусики. Почему-то это его успокоило, он едва не пробормотал бессмысленное «Ничего страшного!».

— Пойдем на кухню, — шепнула она. — Бабетта спит в моей комнате.

Он кивнул. Что ему, собственно, тут понадобилось? На кухне он ее поцеловал. Вот что, оказывается. Отчасти это.

— Ой! — воскликнула она. — Минутку. — Она достала из кладовки бутылку испанского бренди, сделала большой глоток и поцеловала Тойера ради эксперимента с открытыми глазами. Глотнула еще чуть-чуть, снова поцеловала и сказала: — Теперь нормально.

«От меня разит перегаром», — смущенно сообразил он, но она ласково потерлась носом о его нос.

— В гостиную я тоже не могу тебя пригласить. Представь себе, сегодня днем приехал в гости мой брат. Я не помню, когда мы с ним виделись в последний раз. У него дискотека во Фрейбурге…

— Твой брат? — Несмотря на охватившее его желание, Тойер испугался. Он побаивался турецких братьев, хотя и был полицейским.

Вероятно, испуг отразился на его лице, потому что Ильдирим засмеялась.

— Я пасаву маего бррата, он паккашет тэпе, так и знай! — Интересно, что у нее не получался турецкий акцент. — Тойер, у него хип-хоп ангар, он давно оглох от шума. Я могу тут трахаться с восьмью мужиками сразу, и он даже не проснется. — Тойер представил себе восьмерых голых германцев стандарта СС, оказывающих определенные услуги его… А кто она, собственно, ему? Но в любом случае картина ему не понравилась. Ильдирим потянула его вниз, чтобы он лег на пол, прямо между ее раздвинутых ног.

— Если он проснется, что ты скажешь?

— Доброе утро — вот что скажу. Да и поздно читать мне мораль, а при том, что этот крысеныш когда-то утащил мой дневник, и вовсе нелепо. Тойер, он дрыхнет без задних ног, дома у него ремонт, работают мастера, по ночам он торчит на своей дискотеке, а днем не может уснуть. Про родственные чувства к сестре он вспомнил от недосыпа.

— Кто же теперь занимается дискотекой? — вежливо поинтересовался подвыпивший сыщик, хотя ему было совершенно безразлично.

— Откуда я знаю? — ответила Ильдирим и стала расстегивать его рубашку. — Кто-нибудь из его помощников… не знаю… У тебя еще есть вопросы? Или займемся делом?

— Ну… ах да… Да, конечно. У меня нет с собой презерватива.

— Я не инфицирована СПИДом. Господин Тойер, я не боюсь заразиться, так как ни с кем не сплю. А ты?

— Я тоже не болен… — Хорнунг проверилась год назад, после своего грехопадения с приезжим искусствоведом, и Тойер по своей моногамии (в которой не стал признаваться) включил и себя в этот результат. Он только сказал: — Я точно знаю. — После чего они занялись любовью, довольно страстно.

В четыре утра комиссар пошел домой. Лишь теперь голод снова дал о себе знать. Тойер поискал в холодильнике хоть что-нибудь, оплаченное уже евро, а не марками, и утолил свой жестокий голод двумя пачками картофельных чипсов. Потом, не умываясь, рухнул на постель, сумев в последний момент поставить будильник. Его автомобиль так и остался возле Театральной площади, он заберет его перед работой. В остальном вчерашнюю диету предстояло продолжить по финансовым причинам.

11

На службу Тойер явился в начале девятого. Ввиду серьезности ситуации это время нельзя было назвать очень ранним. Так что он не удивился, увидев в кабинете всех своих ребят. Немалое время перед этим он потратил, чтобы уговорить коллегу из дорожной полиции не выписывать штрафную квитанцию. И теперь без восторга взирал на тщедушного Момзена, который, очевидно, вел совещание, заняв его стул.

— Ах, наш больной. До того тяжелый, что не отвечал на звонки по мобильнику и не брал трубку дома. Так-так.

— Доброе утро, господин прокурор.

— Наидобрейшее. Присаживайтесь. — Неловким при всей своей наглости жестом Момзен показал гаупткомиссару на единственный незанятый стул, обычно предназначавшийся для посетителей.

Демонстративно глядя мимо него, Тойер справился у Лейдига:

— Что там у вас нового?

— Вчера мы ездили на виллу. Много лет она пустует, так давно, что соседи уже не связывают ее с семьей Гросройте. Но там была его берлога.

— Значит, когда мы с Ильдирим его видели, он шел домой. Вероятно, переплыл Неккар… так что же, вы его поймали?

— Нет, — Хафнер сокрушенно и смиренно помотал головой, словно бывалый охотник, видавший всякое. — Мы обнаружили лишь кое-какие следы в подвале. К примеру, вот это. — Он бросил на стол стопку записных книжек. Тойер открыл наугад одну из них. Там оказались тексты, написанные печатными буквами. Гаупткомиссар подавил желание прочесть их от корки до корки.

— Судя по всему, сестры Плазмы тоже нет в живых.

— Уже пятнадцать лет, — подтвердил Хафнер. — Самоубийство — она повесилась в этом самом доме. С тех пор у Плазмы не зафиксировано конфликтов с полицией из-за ночевок в неположенных местах. Мы узнали все это так поздно, потому что берег Неккара в Виблингене стал элитным. Из местных там теперь днем с огнем никого не сыщешь, только всякий сброд — ученые, юристы и прочие.

Момзен нервно передернул плечами.

— Вероятно, Плазма там и жил. — Штерн казался усталым. — Жрал сырых кур. Ни мебели, ни электричества. Теперь вся местность, разумеется, под наблюдением. Думаю, скоро он будет у нас в руках, но пока где-то бродит. Да, кстати, мы поинтересовались перемещением банковских средств Людевига. Ничего особенного не обнаружили.

Тойер рассеянно кивнул и раскрыл записную книжку на последней странице, которая выглядела самой новой.

ВРЕМЯ ПЛАЗМЫ НАЧАЛОСЬ \ УБИЙСТВО ОЧЕВИДНОЕ СМЕЩЕНИЕ ОЧЕВИДНОСТИ \ ВМЕСТО РЕГУЛИРОВАНИЯ ТЕПЕРЬ МЕСТО ДЛЯ РЕГУЛИРОВЩИКА \ СМЕЩЕНИЕ МЕСТ РЕГУЛИРУЕТСЯ ОДНОВРЕМЕННО \ С ЧЕРЕДУЮЩЕЙСЯ ПООЧЕРЕДНОЙ ПЛАЗМАТИЧЕСКОЙ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬЮ \ ОБУСЛОВЛЕНА ОТМЕНА МЕСТ ОТМЕНЫ \ ОТМЕНА ТЕКСТА СТАНОВИТСЯ ТОГДА ПОДЛЕЖАЩИМ ОТМЕНЕ ПРАВИЛОМ\ УПЛОТНЕНИЕ ЛИНИЙ В ВЕРЕВКУ \ РЕЗКО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ВСЕ \ ЧТО НЕ ПЛАЗМА\

— Как я догадываюсь, никто из вас не потрудился прочесть записи? — спросил он, обращаясь к овалу из столов.

— Что вы хотите там прочесть? — с удивленной улыбкой поинтересовался Момзен. — Ведь это набор слов, ни с чем не связанный. Потом вы можете передать их в собрание Принцхорна, ведь вы, гейдельбержцы, так им гордитесь.

Тойер (в свое время энтузиастка Хорнунг так и не смогла затащить его в этот музей) теперь возмущенно возвысил голос:

— Собрание Принцхорна — примечательная коллекция творчества душевнобольных. В этих произведениях, возможно, в самом деле содержатся ответы на многие загадки человеческой психики, поэтому в нашем городе их хранят и изучают.

Хафнер восхищенно уставился на шефа. Тойеру стало неловко при мысли, что его ребята теперь станут считать его еще и знатоком культуры, но Момзен все же заткнулся.

Паузу следовало использовать, ведь люди редко молчат.

— Что, если мы попробуем рассмотреть структуру текста? Вот, например: «Время плазмы началось. Убийство очевидное смещение очевидности… вместо регулирования теперь место для регулировщика». Итак, тут он, на мой взгляд, пишет, что убийство теперь действует там, где прежде действовало регулирование, то есть правило. Я не могу сказать, что это такая уж безумная мысль. «Смещение мест регулируется одновременно с чередующейся поочередной плазматической обусловленностью» — черта, то есть точка. Он опасался, что это новое регулирование влияет на все, что взаимообусловлено. И вот он продолжает: «обусловлена отмена мест отмены». Это может означать: то, что теперь наступило (предполагаю, речь идет о втором убийстве), ведет к тому, что места, где он что-то хранит, то есть его берлогу, нужно отменить, устранить. — К удовлетворению, что удалось извлечь из безумных строчек какой-то смысл, примешивалась неловкость, в которой Тойеру не хотелось признаваться. — Он поменял укрытие. Мы опоздали. «Отмена текста становится тогда подлежащим отмене правилом». Правило, которое он установил в своей безумной голове, а именно хранить свои тексты, больше не действует. Эти тексты были его жизненной целью, его идентичностью, и он от нее отказался. «Уплотнение линий в веревку». Точка. Вероятно, он видит и ощущает какие-то признаки наступления времени плазмы, а для него это должно означать апокалипсис. Он считает, что линии уплотняются в веревку. А для него это означает уход… — Тойер умолк и представил себе ужас, которому Гросройте сопротивлялся десятки лет, в изнеможении цепляясь за ассоциации. — «Резко заканчивается все, что не плазма». Такова его последняя фраза. А перед этим слово «веревка», в уже известной нам манере сочетать параллельные смыслы. Я могу предположить, что он где-нибудь повесится, если уже не повесился. Вспомните его сестру.

— Если бы вы с самого начала, — процедил Момзен с вызывающей усмешкой (мальчишка в самом деле осмелился их поучать), — энергично искали этого сумасшедшего болтуна, до серийных убийств не дошло бы!

— О серийных убийствах говорят лишь после трех жертв, — с невинным видом возразил Хафнер. — Это международная практика.

Момзен полностью игнорировал его слова, лишь помахал перед собой рукой, прогоняя дым.

— Я много о вас слышал, но все еще хуже, чем я думал! Один из первых свидетелей, — мальчишка кивнул на следственные материалы, — прямо назвал Плазму лицом, совершившим преступление. После убийства сумасшедший скрылся. Он спрятался! Он так боялся за свою безумную жизнь, что жрал сырых кур!..

— Да, он боялся! — проревел Тойер. — Он всю жизнь испытывал страх, немыслимый страх, такой, какого вы не смогли бы выдержать. Вот вы шустрите, стараетесь не рассердить никого из тех, кто мог бы причинить вам вред! Смотрите не промахнитесь с нами! В нас вы тоже нуждаетесь, дорогой студент, ведь мир состоит не только из иерархов… Между прочим, подозреваемый тоже человек, со своим именем, со своей жизнью. И вы не имеете права лишать его последних крох достоинства. Он — господин фон Гросройте, а тому, кто с этого момента назовет его Плазмой, я влеплю оплеуху. И только попробуйте мне выбросить слово «фон»!

— Ах вот как! Значит, я шустрю? — Момзен вскочил и бросился к старшему гаупткомиссару. Хафнер небрежно поднялся и швырнул мальчишку на стул.

— Полный финиш, — пробормотал Лейдиг.

— Я шустрю, — пробормотал моложавый прокурор, словно во сне. — Мне и думать долго не нужно о том, кто мог вам это сказать. Обычно людей озаряет свет истины, а надо мной взошел полумесяц…

— Вы ведете себя как столичный тип, приехавший в деревню… — в отчаянии заявил Штерн.

— Этот разговор я продолжу только в присутствии обер-прокурора Вернца и господина Зельтманна. И если вы еще раз позволите себе рукоприкладство, я позвоню… — Момзен не закончил свою жалкую и бессмысленную фразу. Умолк. Теперь он в самом деле напоминал гимназиста.

— …в полицию, — презрительно договорил вместо него Тойер. — Разумеется. Номер простой, сто десять, даже ребенок запомнит.

Момзен — иного Тойер и не ожидал — в самом деле притащил обер-прокурора Вернца и доктора Зельтманна, но разумеется, лишь потому, что дело застряло в такой чрезвычайно тревожной фазе. Слизнякам требуется время, чтобы освоиться, и уж потом они начинают гадить. Прокурор лихо повторял «господин фон Гросройте» и изложил догадки Тойера по поводу безумных строк — разумеется, как продукт совместных усилий. Неожиданно он освоил слово «мы».

— Эй, что делать? Что нам теперь делать? — Лысина Вернца отбрасывала солнечный зайчик на желтые обои. По Зельтманну было видно, что у него крутился на языке любимый ответ на подобные вопросы: «Лучше пока не делать ничего».

— Будем искать дальше, — заметил Тойер. — Ясно, что наблюдение за домом в Виблингене снимать нельзя, но другая группа пускай прочешет местность, как полагается. Кроме того, теперь пора показать фотографию фон Гросройте по всему региону.

— У нас ее нет, — сухо напомнил Лейдиг.

— И то верно. — У шефа группы возникло нехорошее предчувствие, что сегодня в его черепе в самом деле угнездилась мигрень. Как нарочно. — Но ведь существует много снимков города. Возможно, где-нибудь мелькнет и его физиономия.

— Я проверю, — с поразительной готовностью заявил Хафнер. — У меня есть несколько фотоальбомов. Как у всякого гейдельбержца.

В самом деле, в последние годы вышли два объемистых фотоальбома с жителями Старого города; частично они были сняты за своими обыденными занятиями, некоторые намеренно позировали перед камерой — пили вино, немощные старцы тащились куда-то, истерично пытаясь собрать возле себя избалованных отпрысков. Кто-то был просто законченным оригиналом и гордо пялился в объектив — мол, знай наших. В целом затея оказалась необыкновенно успешной — еще бы, каждый неудачник, увидев собственный портрет, да еще отменного качества, постарался его купить, а также его жена, разочарованная до той поры теща и родственники.

Да еще Хафнер, который, гордясь своим культурным вкладом, со смаком закуривал очередную сигарету «Ревал».

— Во всяком случае, теперь точно ясно, — довольным тоном произнес Момзен, — что Гросройте убийца.

Пораженный Тойер повернул к нему голову:

— Что? Теперь ясно?

— Разумеется. Иначе откуда у него информация про оба убийства, которую мы сумели извлечь из его записок сумасшедшего? Ведь телевизора в его берлоге не было, а стоять перед вывешенной на улице «Рейн-Неккар-цайтунг» он, вероятно, не решался. Для безобидного психа, которому нечего скрывать, он слишком уж осведомлен.

Тойер задумался. Аргумент был действительно весомый. У сыщика закружилась голова.

— Сначала я бы поинтересовался на соседних виллах, не пропадали ли там в последнее время газеты, — вмешался Штерн. — Может, их стоит поискать и в доме, мы ведь там еще не все осмотрели, слишком много хлама. — Он с вызовом уставился на Момзена. — А то, что он прячется, совершенно естественно. Именно сумасшедший больше всего боится попасть в тюрьму или другое ограниченное пространство. К тому же, вероятно, он прекрасно понимает, что его доводам и оправданиям никто не поверит.

— Туше, — произнес прокурор с тонкой улыбкой. — Вот и отправляйтесь в Виблинген, господин Штерн.

У Тойера подскочило давление, зашумело в ушах. Внешне он сохранял спокойствие, но голос его дрожал:

— Вы хоть и прокурор, но у нас все же существует свой порядок. Тут я определяю, кто из моих людей чем занимается. И не принято…

— Принято! — с отчаянием воскликнул Зельтманн. — Сейчас нечего ссылаться на то, что принято, а что нет, господин Тойер. Не тот момент. Положение, так сказать, почти как на войне. Идет борьба против асоциального индивида, который вышел за рамки ценностных критериев нашего общества. По-моему, по причине болезни…

— Почему этого не может проверить наш сотрудник, который остался в Виблингене? — спросил Лейдиг, у которого лицо пошло красными пятнами. — Как это все понимать?

— Никто и не требует, чтобы комиссар Штерн рылся в грязи, — добродушно возразил Вернц. — Но ему все же следует решить этот вопрос на месте. Чтобы мы могли больше к нему не возвращаться, не так ли?

Зельтманн печально покачал головой:

— Ах, какое у вас сложится впечатление о нашей работе, господин Вернц? Что вообще творится у нас в управлении?

— Ах, бросьте, коллега Зельтманн, — Вернц покровительственно схватил полицейского за плечо. — Я знаю, как это бывает. Понятие долга, которым мы когда-то гордились, становится все более размытым. Вот и наша турчанка взяла отгул в разгар следствия, так как ухаживает за каким-то ребенком. Я дал добро. Какой мне прок от сотрудницы, которая не в курсе текущих дел? Но среди подрастающей смены найдутся и другие примеры. — Тут он влюбленно посмотрел на Момзена.

— Так что я не теряю надежды, — с глупым видом продолжал Вернц и невпопад добавил: — У моей дочери ветрянка, в четырнадцать-то лет! И вот поглядите… — Он засучил левый рукав пиджака. — Теперь у меня тоже появилась сыпь. Так что я заразный. Вы ведь все переболели ветрянкой?

После такой смены темы присутствующие добродушно закивали. Только Момзен (этого не заметил никто, кроме зоркого гаупткомиссара) побледнел и хотел что-то сказать, но передумал — для одного раза получилось бы слишком яркое проявление индивидуальности.

— Как же нам действовать теперь? — спросил Зельтманн у Момзена, бессовестно игнорируя своих подчиненных. Но молодого прокурора, казалось, все еще переполняли мрачные мысли. Благодаря этому Тойер смог взять слово и, пребывая в поразительно хорошем расположении духа, тут же в двух словах наметил четкий распорядок дня:

— Часть сотрудников сосредоточится на доме в Виблингене. Хафнер просматривает свои альбомы и связывается со СМИ, даже если фотографию фон Гросройте не удастся найти. Лейдиг изучает записные книжки, а Штерн занимается домом Людевигов, и прежде всего проверяет сведения о физической состоятельности хозяина дома, после чего он может поискать в Виблингене подтверждение или опровержение того, что у Гросройте имелась возможность получать информацию. Еще Лейдиг встретится с бегуном, нашедшим ключ. Меня интересует точное место, где была сделана находка. Хафнер, когда разделаешься с журналистами, мне нужно, чтобы ты сравнил следы, оставленные у Танненбаха и на этом ключе, а также посмотрел, не найдется ли что-либо похожее в доме Гросройте. Желательно получить результаты максимум завтра, но чем раньше, тем лучше. Я познакомлюсь с Брехтом. Сегодня вечером встретимся здесь и сравним все, что нам удастся накопать. Все ясно?

— Вот видите, — просиял Вернц, — как только за дело взялся наш Момзен, оно сразу сдвинулось с мертвой точки!

— Мы еще недавно спорили с вами, — с неуемной радостью воскликнул Тойер, — но теперь непременно хотим наладить добрые отношения.

Не успели все сообразить, что происходит, как могучий сыщик обнял за плечи Вернца и Момзена и поднял их со стульев.

— Мы должны сотрудничать! — с притворным пафосом воскликнул он. — Все ветви власти должны крепить связи! — Тут он резко сблизил их головы, грубо вдавив вялую старческую щеку Вернца в лицо Момзена. В этот момент он стоял спиной к Зельтманну и мог не прикидываться — в его глазах сверкала откровенная злость.

— Не-е-ет! Не надо! — завизжал молодой прокурор. — Я никогда не болел ветрянкой! — Но могучий гаупткомиссар, якобы в порыве сердечного расположения, не придавал значения какому-то там кожному контакту. Он бормотал лживые клятвы в вечной дружбе, которые после многократного повторения вылились в загадочную формулу «Вы вдвоем — мы втроем!».

Помятые юристы ошалело таращили глаза.

— Долой ложные преграды, — устало договорил Тойер, выходя из роли. Подчиненные поняли его игру и с трудом сохраняли серьезность.

— Господин Тойер, это поистине позитивный сдвиг! — растроганно воскликнул Зельтманн. — Позвольте мне тоже вас обнять!

Но дальнейшего обмена нежностями не произошло. Дверь распахнулась. В кабинет ворвался толстый сотрудник, чье имя Тойер безуспешно пытался узнать в приемной окулиста.

— А-а, Хафнер, где ты, там и свежий воздух. Какая теплая компашка! Лейдиг, что, твоя матушка уже завизировала своей подписью план следственных мероприятий? Ну, Штерн, дом в Виблингене пуст — что будем делать? — Заметив начальство, посетитель умерил свой обличительный пыл, но его голос все еще звучал дерзко. — Что, господа, читали уже статью? — Он бросил свежий номер газеты перед Тойером. — Вот, господин сыщик, прочтите, это всем интересно.

Тойер настроил глаза, будто театральный бинокль, — иначе строчки расплывались.

— «Вольфганг Брехт: Я боюсь. Неужели он станет очередной жертвой киллера по прозвищу Плазма?» Вот осел. Статья про него, с фотографиями, с адресом. Оказывается, вчера к нему наведался мальчишка из «Бильда».

Толстяк удалился.

— Как зовут этого коллегу? — спросил Зельтманн, не обращаясь ни к кому конкретно.

Менять предложенный гаупткомиссаром план действий у прокуратуры и Зельтманна не было никаких причин, но все равно Тойер поехал к новому подзащитному в слегка разогретом состоянии. Свой «опель» он злобно оставил на Театральной площади — пускай тот же самый полицейский в синей форме прилепит на лобовое стекло квитанцию, от которой он несколько часов назад с трудом отбрехался. Платить будет Брехт. Словно массивный буйвол, сыщик затопал к дому на улице Плёк, к тому, что напротив «Эссигхауза». Тойер иногда заглядывал туда, в одно из последних «буржуазных» кафе в Старом городе: теперь на уютных улочках легче съесть суши, чем шницель. За то, что он там, возможно, подкрепится под болтовню этого пустомели, тоже заплатит Брехт. Наверняка он был здесь завсегдатаем, причем любил порассуждать на разные темы. Едва ли он что-то готовил себе дома. Так что Брехт заплатит ему за все неприятности, которые достались Тойеру от всякой пьющей швали (за исключением Хафнера), торчащей за стойкой или беснующейся за длинным столом. Заплатит он и за то, что у него такая фамилия — Брехт. Тойер позвонил в домофон.

— Кто там? — Голос, этот голос человека, которому в скором времени грозит умолкнуть навек!

— Гаупткомиссар Иоганнес Тойер. Откройте немедленно.

Дверь отворилась.

— На самый верх! — донеслось до него.

— Балда! — крикнул Тойер, запрокинув голову. — А если я не комиссар? Что тогда? Киллер, когда придет к тебе, тоже придумает что-нибудь простое! Он не скажет, что, мол, я — киллер!

Он поднялся наверх. Брехт задумчиво застыл в дверях. Линялые джинсы, босые по-летнему ноги, темно-синий морской джемпер, надетый прямо на голое тело, и задорное мусульманское кепи над обветренным лицом.

— Но вы таки уже комиссар?

— Даже по-немецки толком не умеет говорить, — проворчал полицейский, показал свой жетон и втолкнул удивленного подзащитного в квартиру.

— Я оговорился. Вы что, станете меня за это пытать?

— Разумеется! — воскликнул Тойер. — Вы осел! Вам известно, насколько трудней защитить вас теперь, когда весь мир знает, кто вы, как выглядите и где живете?

— Мне требуется бабло, — сообщил Брехт. — Все очень просто.

— Будем надеяться, — буркнул Тойер, — что оно будет вам требоваться еще долго. В саване карманов нет.

Брехт, слегка озадаченный пламенным выступлением сыщика, не скупился на свои персональные данные. Год рождения 56-й, в город на берегу Неккара прибыл из Эйфеля поздновато и самые жаркие и интересные годы не застал, но политикой все же немного занимался. Начинал учиться по многим специальностям и бросал. Преподавал немецкий переселенцам, потом работал техником на ксероксе, недолго вел дела в кабачке на Марктплац, но без успеха. В общем, довольно неустроенная биография, но это для гейдельбергского «бомонда» скорее плюс, чем минус.

— Я занимался чем попало, — умиротворенно сообщил Брехт. Они сидели в его уютной, как, к своему неудовольствию, признал Тойер, кухне и пили жасминный чай. Такое угощение его озадачило, так как он не мог его связать ни с каким предрассудком.

— Потом в девяностые и в двухтысячном я сделал большие деньги на акциях. Вот только все они пролетели.

— Значит, пора начинать сначала, — ядовито возразил Тойер. — Гонорар от «Бильда» станет ступенькой для новой игры на бирже.

— Вы очень добры! Мне говорят, что я в опасности, что могу стать третьей жертвой этого ненормального, и даже не объясняют причины. А вот поступать так, как мне хочется, я не имею права, да?

— Вам ведь сказали, что вы должны вести себя тише воды ниже травы, разве не ясно? Как вы только ухитряетесь наживать врагов?

— Мне требуется публичность, — гордо заявил Брехт. — Я должен делиться с людьми.

— Вот-вот, вы и поделились, — ответил сыщик. — Со всем округом Рейн-Неккар. — Тойеру ужасно хотелось курить, что бывало с ним крайне редко. Обычно до осуществления таких желаний дело не доходило.

— Вы курите?

Брехт покачал головой:

— Я бросил.

Сыщик с минуту молчал, раздосадованный и побежденный. Потом заговорил:

— Существует нечто, связывающее вас с другими жертвами. Если мы пока не говорим вам, что именно, — на то есть причины. Но чтобы вы знали — еще не факт, что вы можете стать очередной жертвой. Вы можете оказаться тем самым преступником, который застрелил двух человек.

На этот раз настала очередь Брехта злиться:

— Вот этого вы на меня не вешайте. Если хотите знать, во время первого убийства я был в постели, и не один. Вам может подтвердить это Мышка, и ее точно видели соседи, когда она пришла ко мне.

Тойер передернул плечами:

— Это мы спросим у фрау Людевиг. — В ту же секунду он показался себе жалким идиотом. Что за промах! Непростительный даже для стажера!

— Откуда вам известно, как звать мою подружку? Черт побери! Снова мы живем в полицейском государстве?

Комиссар сжал кулаки, но сдержался. Если бы позволяли законы природы, он сейчас от души пнул бы ногой себя самого — в самое дорогое место.

— Если то, что я сейчас говорю, напечатает завтра «Бильд», я прихлопну вас на месте вот этой рукой, — прорычал он с предельно грозным видом. — Не исключено, что опасность грозит вам из-за того, что оба погибших были, как и вы, любовниками фрау Людевиг.

Физиономия Брехта перекосилась.

— Вот сука! — Больше он ничего не смог сказать.

— Кажется, для вас это новость, — холодно заключил Тойер. — Или вы ловко лжете. Это еще предстоит выяснить.

Брехт подошел к холодильнику и достал пиво:

— Присоединяйтесь!

Тойер отказался.

— Так, замечательно, господин Брехт. Теперь вы для нас стали еще важней. Вы последний из трех ее любовников, и на основании ваших показаний мы сможем выяснить, правду ли нам сказала фрау Людевиг. Если только оба вы, сладкая парочка, не лжете.

Брехт захмелел:

— Кирстен — невероятная баба. Вот уж три года, как мы знакомы. Заговорила со мной на улице. Просто так, знаете? Любой мужик, я думаю, мечтает о таком знакомстве.

— Я запрещаю вам даже думать о том, что я, мужик, тоже мечтаю об этом, — сердито прошипел сыщик, переходя в атаку.

— Ладно. С тех пор она иногда приходит ко мне. Звонит и приходит. Я и предположить не мог…

— Вы считали себя крутым жеребцом, который удовлетворяет стареющую маклершу. Раз в три недели — ей этого хватало, — с насмешкой проговорил комиссар. И едва не прикусил язык: ведь у него встречи с Хорнунг происходили примерно с такой же частотой.

Брехт злобно зыркнул на него:

— Я не считаю себя крутым. Я просто живу, поймите, просто живу. Понимаете?

— Нет, не понимаю, — честно признался Тойер. — Вы бывали на шлирбахской вилле?

— Бывал, но редко. Иногда Кирстен уставала и приглашала меня к себе, либо ей хотелось заниматься вещами, которые у меня невозможны. Скажем, купаться в пене и тому подобное, у меня ведь только душ…

— И что внизу живет ее муж-инвалид — вы тоже знали?

Брехт кивнул:

— Она мне об этом говорила, да. Поэтому, мол, у нее мало времени. А вообще, знаете, что классного в этой ситуации?

Тойер задумался с преувеличенным старанием. Что тут могло быть классного? Ему почему-то пришли в голову битлз, супы в пакетиках и Густав Хейнеманн.[20]

Брехт не стал дожидаться ответа:

— Если по какой-то причине убийства прекратятся, я останусь под подозрением. Оно будет действительно снято с меня лишь в том случае, если меня грохнут. Во как!

— Чем дальше, тем интересней, — едко возразил сыщик и, не совсем уверенный в своих словах, добавил: — Ну, не такие уж мы дураки… Минутку! Фрау Людевиг ничего не говорила о том, что была с вами во время первого убийства! Вы мне лжете! Лжете! — истерично закричал гаупткомиссар, вскочил и схватился за оружие.

Брехт, казалось, был искренне озадачен:

— Я ведь не говорил, что любился с Кирстен. Штеффи была со мной, Штеффи, моя маленькая Мышка.

Тойер снова сел и послушно записал данные второй возлюбленной Брехта. Ей недавно исполнилось восемнадцать. Иногда комиссар чисто физически ощущал в себе склонность к очень строгой, консервативной морали.

— В Шлирбах я всегда ездил на горном велосипеде, через замок и лес. Вполне приличное расстояние.

— Да-да, — кивнул комиссар. — В самом деле, очень приличное.

Он взялся за мобильник и вызвал патрульную машину — она будет стоять возле дома, демонстрируя присутствие полиции.

— Достаточно вам для защиты? — брезгливо спросил он струсившего любовника. — Или в доме еще есть пожарные лестницы или что-то подобное?

Брехт помотал головой.

— Ну, раз нет пожарной лестницы, тогда полицейской машины у подъезда вполне достаточно.

В управлении сыщики сопоставили свои результаты. Штеффи действительно существовала, и она клялась, что слова Брехта соответствуют истине. Тойер сообщил все, что узнал. Очередь была за Лейдигом.

— В общем, в виблингенских дневниках я не смог найти ничего, что однозначно характеризует Гросройте как убийцу, но и ничего такого, что доказывало бы обратное. — Лейдиг пожал плечами. — Вот один из последних текстов. Его можно истолковать как намек на убийство Рейстера. Почитайте-ка…

Тойер взял у него записную книжку.

— «Убийца, который уже много лет… — и так далее, — теперь совершил нечто другое. Одного из тех мужчин, которые за рагу по-охотничьи беседуют о мертвых мальчиках… Одного из тех мужчин он убил… Вот начало века плазмы… Еще многим суждено умереть». Наш общий друг Момзен воспримет эти слова как признание, и возможно, так оно и есть.

— Может, наш мальчуган заболеет ветрянкой, — хмыкнул Хафнер.

— Тем не менее возможно, что это признание. — Тойер подпер голову руками. — Что там у нас с другими направлениями? Что с бегуном?

— По обоим убийствам у него железное алиби — он официант в «Европейском дворе», и его видели сотни людей. Поэтому он и бегает по ночам, после работы. Место находки он мне показал. — Лейдиг взял в руки карту.

— Потом, — отмахнулся Тойер. — Хафнер?

— Никаких фотографий Плаз… господина фон Гросройте, зато есть Брехт. — Он с ухмылкой показал снимок: любовник фрау Людевиг стоял в небрежной позе перед «Круассаном», держа в пальцах бокал-тюльпан. Подпись под снимком гласила: «Вольфганг Брехт — любовник и игрок».

— Чудило мохнатое, — довольным тоном подытожил Хафнер. — В общем, завтра эта фотография будет напечатана во всех газетах от Дармштадта до Фрейбурга и показана по телеканалам «Гессишер Рундфунк», СВР-3, по частным телеканалам и даже в дневных новостях!

— В новостях? — удивленно повторил Тойер.

— Я упорный. — Комиссар просиял во всю ширь своих усов и извлек из кармана ветровки на сей раз не сигареты, а маленькую бутылочку «Фернет-Бранка» и с наслаждением глотнул из нее. — Ах, как хорошо… С желудком у меня иногда проблемы… Да, я хотел еще договориться с эльзасской телестудией, но тамошние идиоты не понимают по-немецки.

— А ты не знаешь французского, — зло добавил Лейдиг.

— Не-е, правда не знаю, — засмеялся Хафнер.

— Короче, да здравствует Пфаффенгрунд! — подытожил Тойер и повернулся к Штерну: — Ну, что там с виллой в Шлирбахе?

— Шик с отлетом, — прочувствованно сообщил Штерн. — Современная, с висячими мостами, круглыми окнами и стеклянными фронтонами… но это ладно. Я сообщил господину Людевигу, что в городе орудует опасный убийца и мы поэтому предостерегаем всех граждан с ограниченной способностью к передвижению. Прозвучало это, конечно, по-идиотски, но ведь я не хотел говорить про его жену…

Шеф группы кивнул.

— Ее там не было. Сам он не в состоянии даже банан очистить.

— Побывай у него еще раз в понедельник и проверь, кто его навещает из социальной службы. Придумай какое-нибудь убедительное объяснение насчет того, откуда ты знаешь его имя. Да, вот еще. Из его комнат видна дорога?

Штерн помотал головой:

— Ее можно увидеть, лишь высунувшись из бокового окна, а он не в состоянии этого сделать.

— Ладно. Значит, ничего не видно. Вообще ничего. В Виблинген ты тоже ездил?

Штерн утвердительно кивнул. Он в самом деле обнаружил в доме Гросройте свежие газеты, хотя…

— Сумасшедший подтирался ими, — добавил Хафнер. — А уж читал он их перед этим или нет — неизвестно.

— Как там со следами? — устало обратился гаупткомиссар к Лейдигу.

— На вилле в Виблингене есть кое-какие следы Плаз… господина фон Гросройте. Что не является большим преступлением, да это вообще не преступление, поскольку вилла принадлежит ему. Но в остальном… скудно. Практически он заходил туда ненадолго. Поиски еще ведутся. На ключе кровь Рейстера, и все. Что опять-таки ничего не значит.

Тойер закивал, слишком поспешно:

— Итак, ничего. Как говорится, пусто! Вообще ничего, ноль! Замечательно. Предлагаю отправиться по домам. Похоже, эти выходные пройдут спокойно. Хотя у нас все равно найдутся дела.

Молодежь ушла. Тойер с материнской заботой проветрил кабинет, немного походил из угла в угол, размышляя, не заглянуть ли к Ильдирим. Тут ожил телефон. Звонил один из сотрудников, дежуривших возле дома Брехта.

— Объект наблюдения не зажигал свет, и мы поднялись к нему. Брехт убит! Но мы ведь все время дежурили у дома, никуда не отлучались!

Тойер в бессилии опустил руку, державшую трубку. Потом просто положил трубку на место. Выглянул в коридор. В кабинете Шерера еще горел свет. Гаупткомиссар вошел без стука.

— Тойер, в чем дело? Мы уже уходим. Представь себе, нам пришлось иметь дело с идиотом, который в Хазенлейзере…

— Третий, этот Брехт, тоже убит. Мои парни уже ушли. Может, возьметесь? А я завтра приду пораньше, в начале шестого. Сейчас я просто с ног валюсь.

Обычно подобные просьбы вызывали язвительные насмешки коллег, но усталое, серое лицо Тойера подавило такое желание в зародыше.

— Ладно, мы займемся, — сухо ответил Шерер. — Ступай, выспись.

Сыщик поехал домой. Ему снова удалось избежать штрафной квитанции, просто повезло. Да и вообще сплошное везение — настоящая, по всем канонам серия убийств, громкое дело. К горлу подступила тошнота, но обошлось.

Ночью Иоганнесу Тойеру снились чужие галактики, которые он бороздил на своем звездолете.

12

НАБЛЮДЕНИЯ В ВЕК ПЛАЗМЫ \ НАРЯДУ С МАЛЬЧИКАМИ И ИХ НЕИЗМЕННО ДВОЙНОЙ ФУНКЦИЕЙ ДЛЯ ГОРОДА \ В ОКУЛЯР \ ЧЕРЕЗ КОТОРЫЙ ВЕДЕТСЯ НАБЛЮДЕНИЕ \ ЗАМЕТНО \ ЧТО СОСТОЯНИЕ КОНСТАНТНОЙ НЕКОНСИСТЕНЦИИ ПЛАЗМЫ УЖЕ ОПЯТЬ ИЗМЕНИЛОСЬ \ ВОЗМОЖНО ДЕВОЧКА УЗЛОВОЙ ПУНКТ ДЛЯ КОНТАКТА \

С ДЕТЬМИ МОЖНО ГОВОРИТЬ БЕЗ БОЛИ \ НО ПОСКОЛЬКУ ЛЮДИ ГОРОДА ДУМАЮТ УЖЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ \

ОН \ УБИЙЦА \

Я\

ДЕТИ ВСЕГДА УБЕГАЮТ ПРОЧЬ \ Я ДОЛЖЕН ЗАВОЕВАТЬ ДЕВОЧКУ \ ДОЛЖЕН ПОГОВОРИТЬ \ ЧТОБЫ ЗАВОЕВАТЬ \ ВЕРНУТЬ ВЗАИМНУЮ ОТМЕНУ \

ПЛАЗМА \

Шпиц и Шмель. Так звали несчастных. Одно дело, когда твое имя провоцирует окружающих на дурацкие шутки. Но совсем худо, когда ты сидишь в патрульной машине и охраняешь человека, а того тем временем убивают. Ганс Шпиц только разок заглянул в «Эссигхаус», да и то на минутку — по нужде. Шпиц в клозете — коллеги все-таки посмеялись над этим, несмотря на кровавые события, обрушившиеся на мирный Гейдельберг. А Бернд Шмель что делал в это время? Нет, Шмель не опылял цветки клевера. Он не сводил глаз с подъезда — во всяком случае, так он утверждал. Но нашли его окурки. Он курил восточные сигареты «Нил»; по словам Хафнера, они по вкусу напоминают верблюжий помет. Какой нормальный человек станет курить такую дрянь? Злые языки утверждали, что он курит «Нил», чтобы выпендриться — мол, вот он какой. Так вот, окурки нашли, по филигранной формулировке Момзена, «вниз по Плёку», возле индийской забегаловки.

Возникает вопрос: зачем понадобилось идти по следу незапятнанных коллег-полицейских, словно они и есть преступники? Однако, как метко выразились два служителя юстиции, Зельтманн и Вернц, на первой пресс-конференции гейдельбергских органов охраны правопорядка (кстати, она оказалась международной — на нее угодил какой-то заблудившийся голландец), «в данном случае речь идет не о ложном корпоративном духе, а о… — Зельтманн взглянул на Вернца, и тот закончил фразу: — …о жизни и смерти». Так было написано в приготовленном заранее тексте. Тойер, молча сидевший рядом с ними, видел это собственными глазами.

Получилось нехорошо — он лишь утром явился на место убийства. Ребята тоже не понимали, почему он не сразу сообщил им о происшествии. Впрочем, в душе он привык, что им вечно недовольны, — и ему было безразлично. А постепенно — и вот это его пугало — он привыкал к тому, что не испытывал ужаса, когда в очередной раз смотрел на изуродованное лицо. Хотя что значит — в очередной раз? Ведь чуть раньше он ухитрился избежать этого зрелища. Но тут увидел. Брехт не был застрелен, его ударили топором в лоб и нанесли множественные раны на шее, груди и затылке. Топор валялся тут же, на месте преступления. Преступник действовал в перчатках. Никаких следов ног, несмотря на лужи крови. Так везти может только психам.

Момзен красовался в газете.

Тойер пропадал на службе.

Закончились каникулы по случаю Троицы. Город наполнялся туристами, на улицах звонко щебетали дети. Как-то гаупткомиссар столкнулся с Бабеттой; девочка его не узнала, да и как могла узнать, ведь она видела его лишь пару раз, мельком. Дважды он заглядывал к Ильдирим поздно ночью. Они занимались любовью, все было прекрасно, но до странного беззвучно. Малышка рядом видела сны. Турецкий брат снова сгинул.

Как-то раз отчаявшийся руководитель группы все-таки попенял прокурору Ильдирим, что она его подвела, отказавшись от дела. А вчера не получилось встретиться, так как Бабетте захотелось сходить в кино и…

Он сидел за рабочим столом, колдовал над картой Гейдельберга, вернее, той части города, где находится гора Хейлигенберг. Был конец недели, стояла прекрасная погода. Ребята ушли, мог идти домой и он, но его удерживало какое-то чувство долга. Плазма был единственной ниточкой к разгадке преступления. Плазма исчез. Место, где был найден ключ, помеченное красным крестиком, находилось почти на краю леса, буквально в двух шагах от культовых построек Тингштетте. Вскоре он сам стал казаться себе комиссаром из криминальных романов, всегда нагонявших на него тоску.

— Я видел своих детей в последний раз, — проговорил он в пространство, имитируя прокуренную хрипотцу Богарта, — когда у них еще росли молочные зубы. Сегодня моя дочь выходит замуж, но меня не будет на свадьбе. Как не было и тогда, когда мой сын упал в котел…

Он резко оборвал фразу, так как открылась дверь. Вошел Лейдиг:

— Я слышал ваш голос. Вы разговаривали по телефону?

— Нет, — могучий сыщик зевнул. — Ничего серьезного, я просто немножко пофантазировал. Думал, вы уже разошлись по домам.

— Я уже заглянул домой… — Эти слова были самым исчерпывающим ответом. — Мне вот что пришло в голову… Кроме Брехта в доме живут на третьем этаже супруги Голлер, а на втором — какой-то студент, которого, по сообщениям, не было…

— Поскольку он в тот день был арестован в Люденшейде с пятью сотнями любителей экстази, — добавил Тойер.

— Китайская лавка в цокольном этаже в момент преступления была закрыта. Сорок семь свидетелей подтвердили, что ее владелец находился в…

— Да-да, он альт, поет в хоре. В церкви Святого Духа, — раздраженно кивнул Тойер.

— Вообще-то альт — женский голос… — Лейдиг выглянул в окно, словно снаружи находились ответы или по крайней мере хорошие вопросы.

— Да, — согласился Тойер, — вероятно, голос у него как у ангелочка, а может, он женщина, и ему насрать на весь мир. Впрочем, речь сейчас не об этом.

О чем же тогда речь? Что им вообще известно? В конце концов, не исключено, что здесь и кроется разгадка. Может, им нужно обратить пристальное внимание на этого китайца-транссексуала? Нет, едва ли.

— Я еще не сообщил вам вот что. — Лейдиг отошел от окна, сел за свой стол и задрал ноги на столешницу. С серым костюмом он носил коричневые носки, и Тойер этого не одобрил.

— Когда вы пару часов назад отлучились в туалет, позвонил Момзен и сказал, что в Виблингене нашли много инструментов, разбросанных по всему дому, но топора среди них не оказалось. Это уже что-то.

Тойер покачал головой:

— Плазма… не смотри на меня так, это я ради экономии времени, да и имя я постоянно забываю… Короче, наш фон-барон покидает свое на редкость надежное убежище, чтобы промаршировать с топором в руке по Старому городу. Ему сказочно везет: Шпиц ушел отлить, а Шмель курит за углом свой вонючий «Нил». При этом еще каким-то образом дверь дома осталась открытой, либо Брехт, только что предупрежденный об опасности, проявил безволие и открыл ее. Он поднимается наверх, Брехт впускает его в квартиру, поскольку он, старый десперадо из Старого города, разумеется, никогда не видел Плазму в глаза. Потом сумасшедший рубит его в котлету — между прочим, почему он не стрелял, как в оба предыдущих раза? — и спокойно покидает дом. Причем Шпиц и Шмель не видят ничего странного в том, что из дома, за которым они ведут наблюдение, выходит главный подозреваемый. Или, еще лучше, оба курят «Нил» и любуются с высоты Театерштрассе на Гейдельберг… Плазма снова шагает через город, и его опять никто не видит. Он снова залезает в свое укрытие. Мы прочесали весь лес до самого Вильгельмсфельда. Где же, черт побери, он прячется?

— Можно я вас немного помучаю? — вежливо спросил Лейдиг.

— Валяй.

— Ладно, допустим, укрытие — это фактор. Но не исключено, что в остальном разгадка настолько банальная, что нам даже в голову не приходит. Предположим, Гросройте изменил внешность. Побрился, может, даже обрил наголо голову, ведь мы не обнаружили на месте преступления ни волоска.

— Один нашли, — возразил Тойер. — Мой. У меня падают волосы. Возможно, скоро за ними последуют и зубы.

— Он переоделся в другую одежду… — Лейдиг игнорировал безумные речи шефа, и правильно делал. — Возможно, у него был выбор. Ведь он сумасшедший, а у них все возможно. Топор он принес в безобидном пакете — скажем, в синей сумке из «Икеи». Да и с наружкой все объяснимо: один отлучился в туалет, другой в самом деле отошел на пару шагов от машины — покурить. Так ведь бывает. А дверь старая и, по словам жильцов, не всегда хорошо запирается.

— Ну допустим, — кивнул Тойер. — Да я и сам мог не до конца ее закрыть.

— Он поднимается наверх. За всеми своими жертвами он какое-то время следил и знает, что и как. Он не спешит, выжидает. Потом стучит. Брехт лишь чуточку приоткрывает дверь, но этого достаточно. Плазма рывком распахивает ее и наносит удар. Брехт падает без сознания. Тогда он его добивает. После чего уходит. Шпиц и Шмель думают, что из дома просто вышел кто-то из жильцов, либо они снова отлучились покурить… Тем временем темнеет. Кстати, Плазма мог переждать час-другой и в квартире. И вот он уже идет по улицам — спокойно, не привлекая к себе внимания, ведь он прекрасно знает город и выбирает наименее людные места.

— А мотив? — капризно спросил Тойер. — Какой мог у него быть мотив? И почему выбраны именно эти трое мужиков? Ведь их объединяло лишь одно — связь с одной и той же бабой.

Лейдиг серьезно посмотрел на него:

— Кто сказал, что он остановится на этом? Либо он уже давно каким-то образом пронюхал про эти амурные дела и считает, что век плазмы, помимо прочего, отличается неразборчивостью в любовных связях. И он хочет спасти мир, помешав распространению блуда.

— Почему же в третий раз он не стал стрелять?

— Кончились патроны. Не смог купить новые.

Тойер оперся обеими руками на стол:

— Ты сам-то веришь тому, что сейчас тут наплел?

Лейдиг покачал головой:

— Не очень. Но Момзен непременно убедит себя, что так оно и было. И мало что изменится, если впоследствии окажется, что мы были правы и в городе произойдут новые убийства.

— Хорошо бы все на этом и закончилось, — вздохнул Тойер. — Ведь у Людевиг больше нет любовников, и убийца, кто бы он ни был, добился своего. Если Плазме снова повезет, мы никогда его не найдем. Но еще вероятней, что настоящий убийца прикончил его и спрятал труп. Что он опередил нас и первым отыскал бедного сумасшедшего. И немудрено, нас только ленивый не обскачет.

— Теперь возьмемся за супругов Голлер, — продолжал Лейдиг. — Они переселились на историческую родину из Казахстана, причем неплохо устроились. У Голлера надежная работа — он водитель автобуса на одном из городских транспортных предприятий. Некурящий, непьющий. Весь вечер оба провели у телевизора. Вообще ему под силу совершить такое преступление, но жена клянется, что он все время был возле нее. Да и зачем ему убивать соседа?

Они помолчали. Через некоторое время Лейдиг посмотрел на часы и сказал, что пойдет домой.

— Что, мамаша заснула? — бестактно спросил Тойер, но молодой комиссар уже скрылся за дверью. Иногда минуты летели быстро, иногда медленно. Вот только что для него лучше, могучий сыщик так и не понял за свои пятьдесят с лишним лет. Так и двигался по жизни рывками.

Он побрел домой. На мосту, соединявшем Старый город с Нойенгеймом, остановился и посмотрел на Гейдельбергский замок. Озаренный оранжевым светом, замок парил над лабиринтом улиц. Взгляд сыщика переместился вглубь, за величественное сооружение. Лес скорее угадывался, чем был виден. Там во мраке вьется улочка, и, когда по ней едешь, трудно избавиться от ощущения, что ты свернул не в ту сторону. Если проявить терпение и проследовать по всем изгибам, попадешь в Шлирбах, чьи огни горели дальше за рекой. Странный уголок города, просто скопление построек без четкого центра. Квартал крупной буржуазии, где живут богачи. Но вырос он все равно не на месте. Многие виллы месяцами находятся в тени, а некоторые вообще не видят солнца. Люди живут в лесу и все-таки под постоянный грохот железной дороги и монотонный гул трехполосного шоссе, ведущего в Неккаргемюнд. В этой части родного города Тойер всегда ощущал дискомфорт и подавленность и не мог представить себе ничего ужасней, чем оказаться в Шлирбахе парализованным, взаперти ждать собственного конца. Вилла примостилась на склоне; сам он еще ее не видел, но непременно туда съездит. Тут ему пришли на ум логические выкладки Лейдига. Что, если он прав?

В сознании гаупткомиссара еще витал темный лес за замком, но тут его потеснила необъятная фигура толстяка. Она принадлежала Фабри, другу детства, а впоследствии коллеге-полицейскому.

Он давно уже оставил службу и жил в Шварцвальде, приближая обжорством собственную кончину — когда-нибудь он просто лопнет по швам. Тойер никогда не был мастером по части общения, но теперь у него назрела потребность увидеться с другом, поговорить, в конце концов, излить свои собственные скромные соображения человеку, который соображал еще более причудливо, но зато ухитрялся успешно выбираться из путаницы. А вдруг он уже лопнул?

Комиссар вернулся домой. Лежа в постели, он внезапно осознал, что не позвонил Ильдирим, не съел ничего существенного и даже не принял вечернюю порцию алкоголя. Все три пункта были для него почти равноценными и в тот момент значили не очень много.

Во сне по грозовому небу мчались тучи. Стало необычайно светло, словно от яркой молнии, но когда Тойер открыл глаза, его окружала тьма. Внизу какой-то придурок выбрасывал в мусорный контейнер бутылки, в такую-то позднюю пору. Под их звон комиссар опять уплыл в сон. Хафнер там дико барабанил по гигантскому, пронзительному металлофону, а Хорнунг тихонько, как она всегда это делала, открывала дверь своим ключом.

Два подростка орали на улице песни. Тойер снова почти проснулся и размышлял, какой шум он принял за звук открывающейся двери.

Тут он услышал шаги.

Было поздно, безумно поздно. Ильдирим сидела у себя на кухне с Бабеттой и фрау Шёнтелер. Ей приходилось бороться с шумом в ушах и с другими не менее мучительными ощущениями. Мамаша Шёнтелер сбросила вес, прошла психологический тренинг на чувство собственного достоинства (интересно, надолго ли его хватит), ей сделали новую, кокетливую прическу. Ее правая бровь была постоянно приподнята. Глаза, прежде сонные и заплывшие, теперь алчно поблескивали и буквально сверлили хозяйку квартиры.

— Я хочу только самого лучшего для моего ребенка. И если моему ребенку у вас лучше, я скажу — ты можешь остаться, Бабетта. Но я говорю вам, фрау Ильдирим, что, как я сейчас вижу, это не так.

Бабетта сидела с несчастным видом между двумя женщинами. Разговор был неизбежен, и участие в нем ребенка тоже. Прокурор все сильней укреплялась в мысли, что девочку нужно воспитывать и считаться с ее мнением.

— Вы уже несколько раз повторили это, — устало возразила она. — Только вы пришли не в восемь, как было договорено, а в десять. Для вашей дочери это все равно поздно, хоть ей и не нужно идти завтра в школу. Но по-моему, вам это безразлично.

— Жизнь женщины, принимающей социальную помощь, отличается от обычной, благополучной. В моей новой квартире вдруг перестала течь вода, я вызвала сантехника. Он пришел лишь в половине девятого.

— По-моему, тут она в самом деле ничего не могла поделать, — с грустной улыбкой сказала Бабетта, обращаясь к Ильдирим.

— Верно, она не виновата, — согласилась Ильдирим. — Но позвонить-то она могла?

Она была разочарована и одновременно злилась на себя за это разочарование. Бабетта растерялась и была уже не такой преданной, как хотелось бы Ильдирим. Конечно, это естественно, ведь мать есть мать, никуда от этого не денешься, а тут мать неожиданно обрела более-менее человеческий облик. Разве это не собьет с толку кого угодно? Чего она, собственно, ожидала? По сути, два дня отпуска она взяла, мучительно борясь с собственным чувством долга, и сейчас они уже остались далеко в прошлом. Теперь она разбиралась в паре потасовок, случившихся в Эммертсгрунде, и обижалась на девчушку, хотя та была ни при чем. Купленные ночные рубашки обе они так и не надели. Они были не супермать и супердочь, а нервная и замученная одинокая женщина и стоящая на пороге половой зрелости девочка без каких-либо блестящих перспектив в будущем. Такова правда, но ложь красивее. Она подумала о могучем комиссаре и их ночных встречах, всегда в поздний час, когда Бабетта уже спала, всегда почти в полном безмолвии. И повторила сама для себя: «Одинокая. Одна».

Целый час Ильдирим расхаживала взад-вперед по гостиной. Шёнтелер захотела поговорить с Бабеттой наедине. Разумеется, отказать было нельзя. Для ребенка всегда важно… И вот они уже два часа сидели втроем и вяло переругивались. Впрочем, какую-то козырную карту мать еще приберегала напоследок. Критическим глазом Ильдирим глядела на новый пуловер посетительницы, дорогой, слишком дорогой для женщины, живущей на пособие. Пусть даже после своего возвращения она сдала огромное количество стеклянной посуды, накопившейся в доме.

— Знаете, когда я забирала вещи из этой квартиры, вас никогда не было дома, фрау Ильдимир. Я спрашивала себя: где находится моя дочь в такое время?

— Ильдирим меня зовут…

— Я часто бываю одна, это точно, — подтвердила Бабетта.

Опекунша молчала и жалела, что сидит не в темноте.

— А потом моя дочь сказала мне то, чего вы не знаете, фрау Ильдирим. Это наводит меня на нехорошие мысли, раз ребенок не решается говорить вам такие вещи, фрау Ильдирим.

— Не обязательно повторять мое имя каждую минуту, даже если вы его наконец выучили. Сама я уже давно знаю, как меня звать.

— Часто она такая агрессивная? — С подчеркнутым добродушием фрау Шёнтелер обратилась к девочке и положила ей руку на плечо.

Бабетта, казалось, съежилась. Она молча потрясла головой и наклонила голову.

— Я установила контакт с твоим отцом. — Вот он, ее козырной туз. Тонкая, торжествующая улыбка заиграла на ее обновленном, здоровом лице.

Бабетта встрепенулась. Ильдирим с трудом удержалась, чтобы не проделать то же самое.

— Ты ведь всегда говорила, что он мной не интересуется. — У девочки задрожала нижняя губа.

— На групповой терапии в клинике, — сложное предложение без грамматических ошибок — поистине, она сделала шаг вперед, — мы все учились заново обдумывать свою жизнь. Прежде я никогда не старалась убедить твоего отца, чтобы он занимался тобой. Тогда я это поняла и так разволновалась, что стул показался мне горячим.

«Надеюсь, ты обожгла себе задницу», — подумала хозяйка квартиры, все больше теряя терпение, но пока еще покорная судьбе. Стремясь выплеснуть накопившееся в ней зло, она пошла в кладовку и вернулась с бутылкой хереса. Но похоже, фрау Шёнтелер это не впечатлило.

— Вот так я наладила контакт…

— Что делает мой отец? — Голос Бабетты был еле слышен.

— Он живет в Мелле возле Оснабрюкка. У него строительная фирма. — Мать выглядела так, словно сама внезапно оказалась в большом бизнесе. — Он хочет познакомиться с тобой, дочка.

Глаза девочки наполнились слезами.

— Мне хочется жить у тебя, — сказала она Ильдирим. — Но я еще никогда не видела отца…

Прокурор устало кивнула. Разве можно сердиться на девочку? Да и вообще, с какой стати она отбирает у женщины ее дочь? Она набрала полную грудь воздуха:

— Так, фрау Шёнтелер. Бабетта все чаще и чаще приходила ко мне, потому что вы все меньше о ней заботились. Вы принимали у себя внизу мужчин, сейчас я могу уже сказать, как все было. Комиссия по делам молодежи поручила мне заботиться о Бабетте, и поручение действует до сих пор. Девочке пора спать, сейчас слишком поздно. Отец пускай позвонит мне, и мы договоримся о форме общения. На сегодня хватит.

— Уж он позвонит, — зловеще пообещала Шёнтелер, — это точно, как аминь в церкви. Он тоже считает, что дочь должна жить у матери.

Ильдирим встала:

— Я сказала, на сегодня хватит. В следующий раз позвоните, если будете опаздывать, иначе разговор не состоится.

— Дорогая моя, я с радостью осталась бы с тобой здесь или забрала тебя к себе. — Шёнтелер смотрела на сонную дочь с новым чувством. — Но сейчас ничего не получится, потому что тетя Ильдирим запрещает. Только, дочка, то, что ты мне сказала, это мы должны сказать фрау Ильдирим прямо сейчас. Она не станет тебя ругать, если я буду рядом.

— Скажи лучше ты, — торопливо прошептала Бабетта. Такой она когда-то пришла в эту квартиру, совсем тихой и робкой. Чувство нежности вернулось к Ильдирим, смешавшись с разочарованием.

— Дело в том, — торжествующе объявила мамаша, — что Бабетта видела убийцу, того самого, ненормального, который говорил про плазму.

Шум в правом ухе Ильдирим замер, описал безумный круг по ее телу и внезапно возник с другой, левой стороны.

Шаги? Иногда Тойер слышал, как в нижней квартире ходила соседка-пенсионерка, бывшая банковская служащая, но сейчас она в отъезде. Снова легкий шум, тихий, словно крадется тень, тихие шаги по ковровому покрытию. Дверь в гостиную была лишь прикрыта. Теперь сыщик окончательно проснулся. Если он сейчас резко встанет, тоже возникнет шум. Он выпрямился очень осторожно. При ночном освещении спальня показалась ему совсем маленькой. Он поглядел в щелку, насколько это ему удалось. От света, лившегося с Брюккенштрассе через окно, на стене гостиной плясало зеркальное отражение узора на занавесках. Нет, это невозможно. Точно невозможно. Почему именно он должен стать очередной жертвой убийцы? Но почему нет?

Между стенами и занавеской возникла тень. Черная.

«На мне дурацкие трусы, — подумал Тойер. Мысль проявилась четко, словно высеченная на камне. — Таким меня и найдут».

Чья-то рука показалась между косяком и дверью. С оглушительным воплем, причину которого он и сам не понимал, Тойер вскочил с кровати и изо всех сил набросился на дверь. Теперь закричал непрошеный гость. Сыщик рванул на себя дверь и с силой ударил туда, где пятно было особенно темным. Все затихло. Хрипло дыша, Тойер зажег свет.

Перед ним лежал на полу оглушенный Вольфганг Ратцер, студент теологии со времен динозавров, носитель баварских кожаных штанов, частный мистик, обуреваемый огромными амбициями, а теперь еще и правонарушитель, проникший в чужое жилье.

Комиссар прикинул, сильно ли он рискует, если быстро схватит свою одежду, и при виде кашляющего на полу человечка решил, что риск невелик.

— Вы сломали мне палец, — вопил Ратцер. — И ужасно сильно ударили в грудь.

Пока Тойер одевался, его, опытного полицейского, раскрывшего на своем веку не одно убийство, огорчало, что он даже не двинул этому идиоту в челюсть.

Ильдирим лежала в ванне. Бабетта с несчастным видом сидела на закрытой крышке унитаза. Затуманенным взором прокурор глядела на свои торчавшие из воды груди и, превозмогая смертельную усталость, вспоминала хит «Островок с двумя горами».

— Почему ты не сказала мне об этом? — Она пыталась сохранять ласковый тон, но получалось плохо. Разочарование, бессилие душили ее. Короче, она была почти как настоящая мать.

— У тебя так мало времени… — Девочка вот-вот расплачется, а Ильдирим, к своему стыду, не испытывала никакого сочувствия. — Я думала, ты рассердишься на меня. Ведь я должна сразу возвращаться домой после школы, а я сегодня еще погуляла. Я рассказала бы тебе завтра утром или даже сегодня вечером. Так уж получилось, что маме я сообщила об этом раньше.

Все верно. Ильдирим в этот вечер работала с документами, наспех поджарила яичницу и снова взялась за бумаги. В душе она была почти благодарна фрау Шёнтелер за опоздание.

— В следующий раз я поджарю прокурорские акты и сяду высиживать яйца, как любая глупая курица, — вздохнула она. — Так, повтори еще раз. В половине шестого ты еще шлялась в районе клиники.

— Тут вдруг появился он и протянул мне записку. Тогда я убежала. Домой.

Поеживаясь от холода, Ильдирим вылезла из ванны:

— Надо позвонить Тойеру, немедленно. Ты пять часов болталась по городу. Часто ты так делаешь?

— Иногда я забываю про время и не понимаю, что творится вокруг. Хожу словно под водой.

Голая Ильдирим постеснялась обнять девочку. У Бабетты таких преград не было.

— Сейчас ты думаешь, что я тебя не люблю, но это не так. Честное слово.

— Нет-нет, я так не считаю, — солгала приемная мать.

Ратцер со стоном пошевелился и сел на полу. Хозяин квартиры нарочно устроился повыше, в кресле. Из предосторожности он положил на колени оружие — попугать злоумышленника, но тот пребывал уже в таком состоянии, что и помыслить не мог о новом риске.

— Так, господин Ратцер, — твердо начал Тойер, хотя сам еще не оправился от шока. — В прошлом году мы задержали вас, когда вы бесцеремонно вторглись в наше расследование, утаили информацию и даже проникли в чужое жилище. Хотели покрасоваться перед всеми. Тогда вы сиганули из окна, и только случайность спасла вашу глупую жизнь — вы угодили на перголу. Завтра же пойду на Флорингассе и арестую владельца перголы. Ну, чем могу служить?

— Вы, циничный человек, у меня есть информация. — С искаженным от боли лицом Ратцер пощупал свои посиневшие пальцы. Он по-прежнему носил жалкую бородку клинышком, особенно дико смотревшуюся с зеленой вязаной безрукавкой поверх бело-красной клетчатой рубашки. Разумеется, на нем были и кожаные штаны с застежкой ниже колен. Наряд завершался немыслимыми в таком сочетании некогда белыми кроссовками на босу ногу.

— О Боге? — холодно поинтересовался Тойер.

— О Сатане! — корявый урод постепенно приходил в себя, к нему возвращалось его высокомерие. — О Брехте.

Тойеру начинало казаться, что сам он — шизофреническая фантазия шведской акушерки.

(«Господин Хельстрём, доктор, меня преследует ощущение, будто я толстый и никчемный немецкий полицейский… потом там есть еще один, который ужасно много пьет… и еще карлик, постоянно вламывающийся в чужие квартиры… и много других странных типов… Я совсем не могу заниматься моей профессией…»)

— …Так-так. У вас есть информация? Как же получается, что мелкий альпийский уродец влезает во всякое серьезное преступление, которое происходит в городе?

— Сейчас вы узнаете, о чем речь, даже если вам, как и многим почитателям посредственного, нравится издеваться над моим презрением к внешнему. Пускай даже вы меня застрелите. Ну давайте! — С наигранной храбростью нарушитель покоя выпятил хилую грудь:

— Стреляйте!

— Не мелите чушь! — вздохнул сыщик. — Или мелите, но уж тогда всю целиком!

Мистик был страшно доволен, что может снова участвовать в изгнании зла, и, почти что к досаде Тойера, его информация оказалась весьма важной. Брехт просадил на новом рынке акций не только собственные деньги. За столиком в «Круассане», где сидят биржевые игроки, «всегда позади, рядом с мужским туалетом», он был самым громогласным завсегдатаем и своими «стопроцентными советами» разорил немало наследников из Старого города.

— Я и сам пролетел на тридцать тысяч марок! — удрученно поведал теолог. — Все коту под хвост. Но больше всех погорел Голлер.

Тойер напрягся, припоминая, кто такой Голлер. Ну конечно, сосед Брехта снизу; по словам супруги, он весь вечер смотрел телевизор. Зазвонил телефон. Комиссар решил не отвлекаться.

— Я вот как себе это представляю… — В своем рвении гном забыл про боль и даже пустился в смелые рассуждения — мол, для Тойера неслыханная милость божья, что он знает его, Ратцера, и вообще… Так на чем он остановился? Ах да, Голлер потерял все. Скромный водитель автобуса был в целом, пожалуй, еще экзотичней, чем чокнутый теолог. Он доверил Брехту, когда ставки на бирже уже пошли вниз, фактически все свои сбережения, все деньги, которые он методично копил, после того как в конце восьмидесятых переселился с женой из Казахстана.

— Жена его убирала квартиры, а он постоянно брал ночные дежурства. Никогда не бывал в отпуске. И вот Брехт лишил его всего. По-моему, это серьезный мотив, господин комиссар!

Тойер задумался. Конечно, не исключено. Возможно, такая мысль давно уже зрела в голове немецкого переселенца. Потом, когда пресса оказала ему любезность и назвала убийцу еще до убийства, он мог быстренько заглянуть к соседу во время одной из рекламных пауз.

— Вы можете мне объяснить, господин Ратцер, почему вы решили вломиться ко мне ночью, чтобы сообщить об этом?

— Ха-ха! — Гном явно успел восстановить свою неизменную самоуверенность. — Вы и вам подобные, стадо баранов, вы просто высмеяли бы меня! Вы даже не захотели бы меня выслушать! — Невероятно глупая фраза ненадолго лишила Тойера дара речи. В итоге он смог лишь скромно возразить:

— Неправда. Я бы вас выслушал. Определенно бы выслушал. Почему нет?

Теперь онемел его посетитель.

— Тут что-то другое, — простонал комиссар. — Тогда вы вторглись к фрау Ильдирим и упивались ее испугом. На Флорингассе вы тоже проникли в чужое жилище. Теперь вы вскрыли в моем доме две двери — в подъезде и квартире…

— Посредством кредитной карточки, — гордо подсказал гном.

— Замечательно, вот она и еще на что-то сгодилась. — Тойер едва не расхохотался. — Нет, Ратцер, вы вторглись ко мне, потому что вам это нравится. Придает вам ощущение собственной значимости, ведь в остальном вы полный неудачник. Вы меня огорчаете. Вы законченный дурак.

— Ах так… Так-так. — Маленький плут снова умолк, но маска самодовольства слетела с его лица. Теперь он стал похож на мальчишку с наклеенной бородой.

— Если вы захотите его разыскать, — тихо проговорил он, — я приехал сюда на автобусе. Я видел его на Бисмаркплац, он стоял там с кем-то из коллег. Не знаю, закончилась ли у него смена.

Комиссар кивнул и взялся за трубку:

— Да, говорит Тойер. Пришлите-ка парочку сотрудников. Ко мне забрался один парень. И еще врача, я врезал ему. Да, я! Что вы удивляетесь?

Ратцер, приговоренный в прошлый раз к двум годам условно, был явно недоволен таким оборотом событий:

— Ввиду важности моей информации я не предполагал, что вы проявите мелочность и вспомните про то условное наказание…

Причудливо построенная фраза мгновенно вызвала у комиссара вспышку гнева.

— Вы только поглядите на него! Жопа с ушами! — зарычал он. — Теперь пойдешь за решетку.

К облегчению Тойера, незадачливый теолог осуществил проникновение в жилище с большой аккуратностью и ничего не сломал. Кто-то из прибывших коллег обругал гаупткомиссара за то, что тот не запер дверь квартиры. Вскоре они увезли мистика, и вот о нем уже ничего не напоминало, кроме запаха пота. Комиссар прикинул, не отложить ли до утра повторную проверку Голлера, но, посмотрев на часы — половина четвертого, — решил, что еще не так поздно, пусть даже это вторая проверка за неделю. Он созвал свою сонную команду. В Пфаффенгрунд пришлось звонить особенно долго.

Как часто бывало, они ехали втроем по безмолвному городу на личной машине Штерна. Лейдиг ждал их на Шисторштрассе.

— Если это не Голлер, пусть лучше Момзен ничего не знает, — пояснил Тойер. — А если Голлер, то он опасен.

— Ясно, — пробормотал пьяный Хафнер. — Я вам сейчас небольшая подмога — с двух метров в слона не попаду.

— Никто и не говорит, что нам придется стрелять, — занервничал Штерн. — И вообще, почему мы всегда ездим на моей тачке? У тебя ведь есть своя?

— Моя находится на гарантийном обслуживании, на гарантийном обслуживании, — проревел пьяный. — Автосервис «Гросмюллер», чемпион мира по машинам в Гейдельберге… — Во время риторического коллапса Хафнер курил на удивление мало. Вероятно, ему было плохо. — Да, кстати, как звать того толстяка, нашего сотрудника, который у нас недавно? Как его звать? — переменил он тему.

Штерн ответил, что без понятия.

Запищал мобильный телефон Тойера.

— Кому я понадобился в такую рань? — проворчал гаупткомиссар. — Еще повезло, что я вообще прихватил с собой эту штуку. — Сначала ничего не было слышно, так как они в это время въехали в Гейсбергский тоннель, потом удалось что-то разобрать. — Звонит Лейдиг, — хрипло сообщил он. — Из машины Голлера. Он заложник, понимаете? Они едут в сторону автомагистрали.

После той первой встречи ему пришлось долго ждать. Это казалось ему унизительным. Целые вечера он проводил у большого окна — глядел на ночную реку и ненавидел жену, которая устраивала наверху оргии. Иногда он слышал ее смех, иногда она принимала гостя, иногда уезжала куда-то сама, несмотря на поздний час.

Крис приехала снова лишь после Пасхи. Она взволнованно сообщила ему, что провела Вальпургиеву ночь на Тингштетте. Он годами даже не вспоминал про это странное место.

— Это безумно интересно, там собираются самые разные люди — совершенно нормальные, но также колдуны и друиды. Это силовая точка… — с восторгом сообщила она. В ее голове был мусор, перегнивший навоз, точней, сборная солянка, которая образуется, когда люди просто накапливают знания без разбора, не сознавая, что к чему и что вообще отличает знание от веры, веру от молвы и восприятие от понимания. Так что он угадывал за ее словами почти все, что презирал, и с восторгом воспользовался этим мутным источником.

Она рассказывала про фараонов, тайные общества, заряженные энергией камни, мир по теории «Гея», про физическое намагничивание при тантрическом экстазе. Говорила про третий глаз на лбу каждого человека, который требуется только раскрыть…

Он и прежде подозревал, что она скрывала в себе нечто подобное, позволявшее ей переносить все превратности судьбы. У кого этого не было? У него, к примеру. Теперь все вышло наружу. Материал сырой, но он создаст из него что-нибудь стоящее. Она еще поблагодарит его.

Между тем прошел год, как он познакомился с Крис.

Было уже поздно, он плеснул себе красного вина, дешевого, которое он перелил в графин. Вот только не забыть французское название, которое он с таким трудом придумал.

Они сидели над картой Тингштетте. Идея возникла у него неожиданно. Он давно подыскивал подходящее место, чтобы порекомендовать ей. Название пришло в голову внезапно, при смене катетера. Так бывает с идеями. Ей удалось очертить сносный круг лишь с третьей попытки.

— Наружный круг вокруг треугольника получается, если провести его из точки пересечения медиатрис, — терпеливо повторил он.

— Ой, — пробормотала она, сдувая прядь со лба, — это уже трудно.

В его голосе звучало бесконечное терпение:

— Конечно, трудно. Если твоя потрясающая способность к восприятию не заострится, соприкоснувшись со сложностью методов, присущих тайным учениям, она останется тупой…

Крис кивнула, доверчиво и с какой-то детской радостью. Он снова подумал, что она должна быть благодарной ему. Вероятно, она уже давно это понимала.

— Итак, если мы проведем круг вокруг силового центра, то он окажется наружным кругом равностороннего треугольника. Потом мы разделим окружность на три части… — Она не понимала его, но это ничего не меняло, напротив. Его указания она выполнила, только это было важно. — Равносторонний треугольник связывает силу, — продолжал он со всей серьезностью. — Вспомни про пирамиды.

В первый раз он едва не вышел из роли. Его сотрясал сдавленный хохот, так как он вспомнил о квадратном основании египетских пирамид. Он не должен преувеличивать. Но ведь сейчас речь идет лишь о трех козлищах. Он почти пожалел об этом.

II. Невидимка

13

Лето 2001 года. Она взялась за самообразование. Жадно читала всевозможную эзотерическую дребедень, донимала его вопросами о гнозисе, астрологии, индийском оргазме, в котором участвует все тело, — то есть о вещах, о которых он не имел, да и не желал иметь, ни малейшего представления. Тем не менее ему удавалось сохранять над ней власть, и если даже он временами что-то путал, она этого не замечала — пока еще не замечала. Он должен был продвигаться вперед, чтобы она его не обогнала.

— Я не вижу в этом поступке вообще никакого смысла, — как можно спокойнее сказал Тойер. — Что же ему надо?

— Господин Голлер хочет получить свободный выезд за границу. — Лейдигу вполне удавалось владеть своим голосом.

— Что? Разрешение? Так вот, его у нас нет, его вообще нет. Лейдиг, сейчас мы станем разговаривать на двух уровнях, понятно тебе? Его заявления ты будешь передавать нам, и старайся ему не перечить. Если ты захочешь мне что-то сообщить, кашляни и составляй фразы, в которых смысл имеет каждое третье слово. Итак, третье слово, потом шестое и так далее, о'кей? У тебя получится, ты ведь у нас самый хитрый. Не удивляйся, если я стану повторять твои фразы, остальные ведь тоже должны быть в курсе.

Штерн кивнул. Хафнер отчаянно шарил по карманам, что-то отыскивая.

— Пушку забыл?

— Нет, — прохрипел тот. — Мобилу.

— У меня тоже ее нет, — со стоном сообщил Штерн. — Вот дела.

Тойер слушал и кивал.

— Голлер не дурак, — сообщил он. — Требует, чтобы я оставался на связи, иначе он не гарантирует безопасность Лейдига. А что у нас может оказаться несколько телефонов, об этом он не подумал. Все же глупо. Внимание, Лейдиг кашлянул: «Я полагаю, он способен думать, считает, что тут его никто не преследует или преследуют только при невезении один час»… Ах ты боже мой…

— «Он — считает — его — преследует — только — один», — отчеканил Хафнер. — Классно получается.

Тойер продолжал повторять вслух сообщения Лейдига. Обе машины мчались на огромной скорости в сторону Карлсруэ. Голлер требовал от Лейдига, чтобы преследующая машина постепенно его нагоняла. Тойер все время слышал в трубке приказы, звучавшие с русским акцентом:

— Спроси его, не хочет ли он поговорить со мной. Ладно, не хочет — не надо. Лейдиг, какая вообще у вас машина? Черный «мерседес-190», HD-Z3173?

В ответ Тойер столь же браво сообщил, что они едут на серебристой «шкоде».

— «Ост-Авто», — презрительно добавил с заднего сиденья Хафнер. — По-моему, они скомпрометировали все восточное направление компаса.

Лейдиг сумел ответить еще на несколько вопросов. Тойер передавал информацию коллегам. Запнулся только однажды.

— Что случилось? — спросил Хафнер. Старший гаупткомиссар только вздохнул:

— Плохие дела. Он накинул Лейдигу на шею струну от рояля, примотал к спинке сиденья да еще подсунул кусок деревяшки. Если он повернет деревяшку пару раз, петля затянется и удавит парня. Когда-то так казнили людей гарротой.

— Паршиво. — Штерн даже охрип от волнения.

— Только этот русский хрен тоже долго не проживет, если удавит своего шофера на скорости сто шестьдесят. Либо будет иметь дело со мной… — От злости Хафнер даже протрезвел.

— По-моему, это его не волнует, — предположил Тойер. — Да и вообще, кто сказал, что он сделает это на ста шестидесяти? Возможно, потом он захочет поменять тачку. Скажем, заставит меня ехать за ним, выйти без оружия из машины и лечь на землю. После чего врежет мне по башке и придушит Лейдига. В его распоряжении окажется тачка, пока что не объявленная в розыск. Коли уж этот козел такой умный. Что же передавали по ящику, когда был убит Брехт? Ах, какая разница… Он сам придумал себе такое алиби. Убивать сейчас стало модным.

— Все из-за того, что мы в восьмидесятых пустили в страну всякую шваль, — буркнул Хафнер. — Теперь цыгане осушают на востоке болота. Пожалуйста, приезжайте к нам, все приезжайте, кому не лень!

— Постепенно светает, — прервал Штерн шовинистические излияния коллеги. — По-моему, они недалеко от нас, вон там, впереди. Я быстро заеду на парковку. Шеф, пересядьте назад, к Хафнеру. Оба пригнитесь.

Тойер передал это Лейдигу. Но на парковке между Брухзалем и Карлсруэ — симпатичной площадке с романтичным названием «Серебряный колодец» — он передумал.

— За руль сяду я! — рявкнул он. Из кабины фуры выглянула заспанная физиономия водителя. — Мобила у меня, и вообще шеф тут я!

Усталый дальнобойщик хотел крикнуть им, чтобы не шумели, но Хафнер так грозно зыркнул на него из заднего окошка, что тот предпочел снова заснуть.

Старший гаупткомиссар гнал машину так, как не делал этого уже бог знает сколько лет; причем ему приходилось держать руль одной рукой — другая прижимала к уху мобильный телефон. В зеркале заднего вида торчали макушки его пригнувшихся сотрудников.

— Теперь Голлер требует, чтобы мы их догоняли, — передал он слова Лейдига. — Возможно, в Карлсруэ он хочет свалить с магистрали, а в Дёрфле напасть на меня.

Однако Голлер велел Лейдигу ехать дальше. Было без двадцати пять, почти рассвело, скоро дороги наполнятся транспортом. Что он замышляет?

— Лейдиг кашлянул! — рявкнул Тойер. — Внимание! — Медленно, словно первоклассник, он передал зашифрованную фразу: «Мой единственный друг, мама, недавно в Пфорцгейме заболела. Она рассчитывает на меня. Какую поддержку я теперь ей окажу?»

— Друг в Пфорцгейме, рассчитывает на поддержку, — снова Хафнер отобрал нужные слова с потрясающей точностью. — Все-таки Голлер рано или поздно должен заметить, что Лейдиг несет чепуху.

Тем временем они одолели первый крутой подъем автомагистрали, идущей на Пфорцгейм и Штутгарт. Тойер уверенно вел «шкоду», но куда — сам не знал.

— Не переживай, Штерн, верну я тебе тачку в целости и сохранности.

— В данный момент я больше переживаю за ее хозяина, — донеслось сзади. — Каково ему сидеть, зажав голову между коленей.

— А ты представь себе, хотя бы ради опыта, что бывает в настоящем регби, когда начинается свалка. Эх ты, неженка, — рявкнул Хафнер. — Только вот хреново, что во время погони невозможно курить. Никто не может. Даже я.

— Да, это действительно главная наша проблема, — фыркнул Тойер, но тут же замолк, так как Голлер вырвал у Лейдига трубку:

— Эй, легавый, не шути со мной! Иначе твой напарник коньки отбросит!

— Разумеется, господин Голлер! — четко, чтобы слышали ребята, воскликнул Тойер. — Назовите ваши требования! Я готов с вами сотрудничать.

— Хорошо, раз ты понимаешь, каково человеку дважды все потерять — у русских и теперь из-за этого говнюка Брехта. У меня кузен в Пфорцгейме. Потом я в Америку…

— Да! — воскликнул Тойер. — Вы хотите забрать кузена в Пфорцгейме и с ним в Америку!

— Ну, тупой! — тихо пробормотал Хафнер.

— Что ты все повторяешь? Зачем?

— Я повторяю, чтобы быть уверенным, что я вас правильно понял, господин Голлер. Но на машине вы в Америку не уедете…

— Поговори мне еще…

Не доезжая до центра Пфорцгейма, они свернули с автобана.

Несмотря на нервное напряжение, Тойер с удивлением разглядывал город. Он впервые попал в столицу часов и ювелирных украшений. После Второй мировой Пфорцгейм считался одним из наиболее пострадавших населенных пунктов Германии, но что это означало на деле и, самое главное, к чему привело его быстрое восстановление, Тойер, обитатель уцелевшего Гейдельберга, осознал только теперь. Он удрученно следовал за Лейдигом через пробуждавшиеся кварталы. Справа и слева тянулись в небо здания, частью такие же серые, как в ГДР, частью удручавшие нелепыми мансардами, картонными эркерами и попугайскими красками. Над одной из скучных широких улиц повис бесполезный пешеходный мостик малинового цвета, похожий на окаменевший садовый шланг. Очень мило, но почему он построен здесь, между этими домами, а не между квартирой Хафнера и ближайшим кабаком?

Они пересекли реку, потом другую. Слева Тойер увидел огромный собор, чем-то напомнивший ему знаменитый венецианский: так пиктограмма походит на то, что обозначает.

— Господин Голлер… — Он придал своему голосу проникновенность. — Не надо. Не убивайте молодого полицейского, да еще так зверски. Ведь это совсем другая статья. Это совсем не то, что вы натворили с Брехтом, который профукал все, что вы с таким трудом скопили…

— Жена теперь смотреть на меня не хочет. Все время твердит: ты виноват, ты дурак. Я не возьму ее в Америку…

Они свернули влево и поехали по четырехрядной дороге. Ну и город! Сплошные скоростные шоссе! Кто заправляет у них в ратуше? Может, немецкий автомобильный клуб АДАК?

Тут гаупткомиссару внезапно стало ясно, что впереди в машине сидит его комиссар Лейдиг, охваченный смертельным ужасом. На его шею накинул петлю мужик — скромный и вместе с тем решившийся на крайность, к тому же, вероятно, наделенный медвежьей силой. Они свернули вправо. Дорога пошла вверх, мимо стены дома, во всю высоту которой была намалевана пивная кружка.

— Эта часть Пфорцгейма называется Хайдах. Жена не захотела тут жить, а я бы не прочь. Тут хорошо, красиво.

Как посмотреть. Городские постройки поредели. Замелькали виллы, и только после этого обозначилась цель всей гонки. Справа путников приветствовал лес. Слева тоже уютно зеленели деревья. Все было бы замечательно, если бы идиллию не нарушали беспорядочно разбросанные кубы, прямоугольники и высотки.

— Тут живет много переселенцев из России, Киргизии, Казахстана, все здесь. — Казалось, Голлер обращается к самому себе. Тойер предположил, что похититель Лейдига действовал словно во сне. Но если он проснется, будет по-настоящему опасно.

Наконец они остановились на улочке, название которой, Мариенбургерштрассе, Тойер уловил с той остротой восприятия, которую дает перевозбуждение. Название идиллическое, в противоположность бетонным глыбам, стоявшим по обе стороны улицы. Тойер увидел, как Голлер взялся за Лейдига. Загривок у переселенца из Казахстана был словно у быка. Очевидно, он связал комиссару руки, потом повозился со своей удавкой и наконец выволок полицейского из машины. В самом деле, руки заложника были связаны галстуком, какие в Гейдельберге носили работники транспорта.

— Теперь он нас не слышит, — сказал гаупткомиссар. — Это глупо, но у меня сейчас нет никакого плана…

Он умолк, так как Голлер властным жестом велел ему выходить.

— Ладно, действую по обстоятельствам. Что-нибудь да получится.

Тойеру было приказано ждать на расстоянии пяти метров, а мобильник бросить на газон.

— Теперь обеспечь нам вертолет, или твой напарник подохнет как кошка. Давай, живо! — Голлер привел Лейдига к первому дому по левой стороне и нажал на кнопку домофона. После недолгих переговоров на балкон первого этажа вышел заспанный мужчина в нижнем белье. Видно было, какой он везучий — дом в семь этажей, а жить пришлось в десяти сантиметрах от поверхности земли. Тойер не сомневался, что его парни внимательно следят за происходящим. Между родственниками разгорелся спор, в основном по-русски. Кажется, кузен совсем не желал скоропостижно уезжать в Америку.

До слуха сыщика доносились немецкие слова: «сумасшедший», «обещал», «шнапс». Еще он услышал, как позади него тихонько открылась дверца «шкоды». Он переборол в себе желание оглянуться, ведь Голлер мог насторожиться и наделать глупостей. Появились первые зеваки, пока единицы, ведь было еще шесть утра. Требовалось что-то срочно предпринять.

Тойер подошел к Голлеру.

— Сейчас все похоже на дурдом. Согласитесь. — Комиссар увидел, как туго затянута петля на шее Лейдига. Он еще никогда не сталкивался ни с чем подобным, но понял, что железная струна перережет парню горло, если сумасшедший преступник начнет ее затягивать. Что же делать?

— Он ведь говорил, что полетит со мной в Америку, когда я туда соберусь! — Голлер с негодованием показал на кузена. — А теперь отказывается. Говорит, что был пьяный. Сам я вообще не пью шнапс, для меня это несерьезно.

Кузен обратился к Тойеру:

— Полиция? — Тойер кивнул. — Хорошо, что вы в него не стреляете. В России его давно бы уж пристрелили. Он совсем свихнулся, это точно.

Перебранка между кузенами вспыхнула вновь. Без долгих раздумий Тойер ринулся вперед. Голлер вздрогнул, но тут на него насел тяжелый сыщик. За последние двенадцать часов это была его вторая атака, новый личный рекорд. Связанный Лейдиг, хрипя, упал вместе с террористом. Тойер неуклюже стукнул кулаком по голове Голлера, будто спорщик по столу. Но его противник почти не заметил удара. Примчался Штерн, Голлер справился и с ним, не выпуская Лейдига. Наконец Хафнер обеими ногами ударил водителя автобуса в живот. Голлер испустил вопль, скорее от удивления, чем от боли, но Лейдига отпустил. Штерн немедленно разогнул проволоку. Тем временем Голлер стряхнул с себя Хафнера, вскочил и помчался к балкону. Тойер метнулся за ним, но споткнулся о край тротуара.

Кузен молниеносно нырнул в дом и заперся. С поразительной ловкостью Голлер прыгнул на балкон, схватил ящик с пивом и хотел двинуть им по стеклянной двери.

— Прекрати, или я буду стрелять, — заревел Хафнер и взмахнул пистолетом. Голлер взглянул на полицейского, спрыгнул с балкона и бросился наутек. Хафнер побежал за ним, следом Штерн и Тойер. Лейдиг остался у машины — растирал шею. В самом конце Мариенбургерштрассе справа виднелся коричневый жилой куб, из которого в ранний утренний час доносились громовые аккорды «Бранденбургских концертов» Баха, слева — обнесенная забором футбольная площадка, на которой уже играли дети. Беглец повернул туда.

— Хочет взять ребенка в заложники! — крикнул Тойер.

— Пусть только попробует! — Хафнер направил оружие пониже к земле, прицелился и попал в правую ногу Голлера. Тот рухнул на землю как подкошенный.

Любопытные дети подбежали ближе.

— Что вам тут надо? — заорал на них Хафнер. — Ведь рано еще, только шесть утра. С ума сошли?

Но они говорили только по-русски.

Прошло четыре часа. После долгих телефонных переговоров с Гейдельбергом и бесед с подоспевшими пфорцгеймскими коллегами они наконец все уладили. Лейдига обследовали и нашли лишь небольшой кровоподтек на шее. Молодой комиссар по-прежнему оставался на удивление спокойным. К ним обратился местный полицейский:

— Пока вы не уехали, хочу вам сообщить, что до февраля сорок пятого это был удивительно красивый город.

— Верится с трудом, — бестактно брякнул Хафнер.

— Тут совсем неплохо, — включился в разговор второй коллега. — У нас есть театр, концертный зал и тому подобное.

Тойер уже обратил на это внимание: жители Пфорцгейма без конца подыскивали оправдания своему унылому городу. Еще раньше кто-то сообщил, что местный футбольный клуб прямо-таки создан для Второй федеральной лиги, что Пфорцгейм хоть и не настоящий университетский город, но в нем все-таки есть две высшие технические школы, что гимназия специализируется на древних языках и носит имя Иоганна Ройхлина,[21] который родился в этом городе и среди специалистов прославился на весь мир. Наконец, их спросили, знают ли они про художника Йорга Ратгеба.[22] Нет? Жаль — он был четвертован в Пфорцгейме.

Еще одна особенность этого города бросилась в глаза гейдельбергским сыщикам: местные жители расслаблялись, ведя унылые беседы, при этом потребляли немыслимое количество черного кофе вкупе с лаугенбрецелями и спорили о качестве выпечки у разных пекарей. Слова «пить кофе» на грубом местном диалекте звучали как «сосать кофе»; Хафнера это рассмешило больше всех.

Командир оперативной группы словно угадал мысли Тойера:

— Не желаете ли еще кофе перед отъездом? Ведь вы работали всю ночь! Мы можем принести вам брецелей. — Он показал рукой на супермаркет, плоскую бетонную коробку, где, судя по покупателям, продавались в основном русские продукты.

— Что ж, можно, — ответил Тойер. — Круассаны там есть?

Они мирно сидели на двух каменных теннисных столах перед футбольной площадкой; утреннее солнце набирало силу. Из коричневого куба теперь лился Моцарт. Четверо гейдельбержцев ели сладкие булочки, а трое местных полицейских жевали свои брецели. Большой кофейник с кофе принес благодарный кузен Голлера. Хафнер наслаждался шампанским «Пикколо».

— Ландшафт тут уникальный, — сказал командир оперативной группы Штайб (они уже познакомились).

— Три реки, — пропищал обермейстер Бишофф. — Самые хитрые едут в деревни; дома там можно купить по бросовым ценам, совсем как на чешской границе, и…

— Ладно вам оправдываться, — перебил его Штерн. — Мы ничего не имеем против вашего города!

Третий полицейский, говоривший на ярко выраженном местном диалекте (при этом, словно в насмешку, его фамилия была Никитопулос), отмахнулся:

— Ах, бросьте. Никому наш город не нравится. А мы его любим.

— Здесь ведь начинается Шварцвальд? — вежливо спросил Тойер. Его тут же засыпали кучей подробностей об этом чуде света. Гаупткомиссар подумал о Фабри.

— А название, — закончил наконец Штайб, — происходит от латинского «портус» — порт, гавань. Я еще в школе учил, что оно родственно слову «порта» — дверь, то есть дверь в Шварцвальд.

— Городу почти две тысячи лет, — несколько агрессивно подытожил Никитопулос. — Он построен задолго до того, как вы собрались под началом вашего курфюрста.

— Так-так, — дерзко возразил Хафнер. — Я и не знал, что римляне уже знали настольный теннис! — Он усмехнулся и похлопал по своему сиденью. Из жилого куба теперь неслись жизнерадостные звуки дикси. Штайб кивнул головой в ту сторону:

— Там живет любитель музыки, пенсионер, раньше служил в церкви. А в остальном тут наверху одни лишь переселенцы. По всей России у людей найдутся родственники в Пфорцгейме.

— Наш город-побратим — Герника, — похвастался обермейстер Бишофф.

Тойер решил, что пора ехать.

Лейдиг молчал почти всю обратную дорогу. Иногда он подносил руку к шее и ощупывал след от струны, постепенно наливавшийся лиловым.

— Я уж думал, он меня придушит, — пробормотал он, когда они подъезжали к Вальдорфскому кресту. Тогда впервые в истории Хафнер обнял за плечи своего вечного противника и молча предложил ему «Ревал».

— Вы ведь знаете, дома я курю лишь тайком, — произнес Лейдиг между двумя глубокими затяжками. — Теперь все изменится. Я вот думал пару часов назад: сейчас я умру, просто так умру, Симон Лейдиг, 24 ноября 1967 — 1 июня 2002. А ведь у меня нет даже собственного адреса. — Тут он зарыдал. Коллеги робко молчали.

Только в управлении они узнали от него, что, собственно, произошло. Как и было условлено, Лейдиг ждал группу на Шисторштрассе. В это время Голлер шел по Плёку домой и увидел его. Вероятно, в округе все знали, что он полицейский, — мать во всеуслышание сетовала на это каждый день, делая покупки. Так вот, Голлер спокойно подошел к нему и спросил без обиняков, не его ли он тут поджидает. Лейдиг, полагая, что таким образом ему удастся запугать вероятного преступника или даже подтолкнуть его к признанию — ведь сам вопрос Голлера уже говорил о многом, — ответил утвердительно. В следующую секунду в руках у Голлера оказалась струна, и он накинул ее на Лейдига. С удавкой на шее Лейдигу пришлось дойти до автомобиля Голлера, стоявшего на Паркгассе возле музыкальной школы. Тогда он и решил упоминать лишь об одном коллеге, который вот-вот подъедет, чтобы потом большая группа стала для преступника неожиданностью.

Закончив свой рассказ, он кратко и холодно поговорил по телефону с матерью, после чего попросил разрешения уйти. Если он понадобится, то его следует искать в пансионе Штейгера на Блюменштрассе. Еще он спросил, не одолжат ли ему коллеги монеты, которые годятся для табачного автомата. Но у Тойера и Штерна таких не нашлось, а Хафнер извинился и сказал, что шесть евро нужны ему самому.

Затем Тойер поведал об утреннем переполохе спешно прибывшему Зельтманну.

— Не побоюсь сказать — вы все сделали хорошо, господин коллега! — В подтверждение своих слов Зельтманн энергично кивнул.

В кабинет вернулся Штерн.

— Вот как это было, — сообщил он со вздохом. — После очередной супружеской сцены из-за потери сбережений Голлеры мирно смотрели «Про-7». Жена клевала носом, началась реклама, и тут в башке у мужа что-то переклинило. Он поднялся наверх и убил Брехта. Потом вернулся домой, вымыл руки и продолжал смотреть передачу. Мы живем в интересном мире, господа!

— Где Голлер нашел струну от рояля? На мой взгляд, не очень-то он похож на пианиста, хотя теперь судить по внешности и делать какие-то выводы вообще не приходится.

— Дорогой Тойер, с таким пессимизмом мы далеко не продвинемся. Я…

Штерн перебил начальника:

— Он купил ее днем раньше, просто на всякий случай. В Казахстане он всегда так душил бродячих кошек.

Гаупткомиссар поморщился, преодолевая отвращение:

— Ну, конечно, пусть кошки помучаются, чтобы не гадили в саду… Ах, что за люди… иногда мне так и…

— Между прочим, господин Тойер, я могу повысить вам настроение. — Зельтманн кокетливо поиграл очками-половинками. — Господин Момзен, который независимо от того, что я вам сейчас сообщу, работал превосходно, теперь заболел. Он и в самом деле заразился ветряной оспой. Дело снова перешло к фрау Ильдирим, и — ах да, это ведь тоже важно — приемная дочь нашего прокурора утверждает, что вчера видела Плазму в центре города и он пытался отдать ей какую-то записку… Ввиду нашего тотального контроля над ситуацией в городе мне это представляется плодом детской фантазии…

Поначалу Тойер и впрямь невероятно обрадовался, но тут же снова взорвался:

— Что? Какие еще фантазии?

— Бедняжка совершенно растеряна. Все это время фрау Ильдирим пыталась до вас дозвониться. Но ваш мобильный телефон был, как вы понимаете, постоянно занят. Вот так.

— Мне надо отдохнуть. — Могучий сыщик выговорил это, словно робот. — Потом я снова окунусь в работу с головой. Но сейчас прошу дать мне передышку. Практически я прошу об отдыхе в завтрашний воскресный день.

Зельтманн великодушно разрешил:

— Конечно-конечно, отдохните, господин Тойер. Я тоже хочу на денек отвлечься от дел! Приходите на службу послезавтра. Действительно, много чего произошло за последние сутки. Господину Лейдигу, безусловно, также нужно оправиться от шока.

— Да и Хафнер должен дождаться результатов расследования, ведь при задержании преступника он применил оружие. Это всегда длится целую вечность, даже если дело яснее ясного, — добавил Штерн. — Так что группу буду представлять я один.

— Сейчас вы тоже ступайте, Штерн! — Казалось, Зельтманн пребывал в загадочной эйфории. — Поиском Плазмы в ближайшие два дня займется Мецнер, и уж тогда выяснится со всей определенностью, видела его девочка или не видела.

У Тойера уже не осталось сил, чтобы возражать.

Вернувшись домой, он долго стоял под душем, потом позвонил Ильдирим.

На него обрушился настоящий словесный потоп. Он даже не мог разобрать, когда речь шла о следствии, когда о каких-то разногласиях, а когда об их сексуальном общении — так все темы переходили одна в другую.

— Я хочу денек отдохнуть, — перебил он ее, хотя и не с первой попытки. — На службу выйду послезавтра, в понедельник. Я уезжаю. — Лишь сказав об этом, он и в самом деле решил уехать.

— Как? Уезжаешь? Я боюсь…

— Я не думаю, что Плазма хоть мало-мальски опасен.

— Я боюсь, что потеряю Бабетту! Ты мне нужен!

Тойер не знал, что и сказать.

— Тебе наплевать на это, да? Трахаться со мной — это пожалуйста, а вот как помочь — уже неинтересно.

— Перестань на меня наскакивать! — закричал комиссар. — У меня и так нервы на пределе. Я больше ничего ни от кого не хочу слышать.

Ильдирим тоже разозлилась:

— Тогда поцелуй меня в зад! Жопа! Жирный клоп!

Она положила трубку.

14

Зима. Она плакала, какой-то клиент сделал ей больно.

— Я ненавижу мужиков. Ненавижу их похоть, их настырные хрены, подлость. Любой из этих мелких муравьев сразу же пытается меня унизить. Я чувствую себя куском дерьма, и они наслаждаются этим. Уже год я ищу себе достойное место под солнцем и не нахожу… — Ему пришлось отвернуться, чтобы скрыть непрошеную улыбку; это случалось все чаще и чагце. Зато ему превосходно удавался поучительный, прямо-таки пасторский тон:

— Твое место среди козлищ. Твое место только тогда станет достойным, когда ты пробудишь в себе богиню…

— Такое иногда случается при общем массаже, — рыдала она. — Ты ведь не можешь делать массаж…

— Есть и другая возможность. Мы должны принести в жертву трех козлищ, и когда третий фетиш укажет на центр треугольника и круга, ты познаешь в полнолуние преображение во внутреннюю божественность…

— Так говорят и сатанисты, я читала в Интернете… — В общем, она отказалась не сразу. — Я не знаю, Сатана…

— Что дал тебе Бог?

— Ясное дело — п…у для е…ли.

Тойер уезжал из Гейдельберга в расстроенных чувствах. Он вел свой старенький «опель» так же неловко, как и до своего водительского возрождения, произошедшего за последний год. Правда, теперь он это сознавал и не хотел, чтобы его, старого чурбана, долбанул грузовик, поэтому жал на газ. Он был Тойером, а жизнь была словно выпускной бал, где слишком мало девушек, словно бал, затянувшийся до бесконечности. Погода стояла прекрасная, теплая, ясная — и что с того?

Фабри, по-видимому, почти не удивился его звонку:

— Конечно, приезжай, у меня всегда есть время. Тем более для тебя.

Фабри, которого Тойер так любил и про которого постоянно забывал. Одновременно и близкий друг, и загадочная и далекая личность. Десять лет назад он по доброй воле ушел из полиции. Они познакомились еще в младших классах школы. Тойер выручал неуклюжего мальчишку, когда дети дразнили его за алеманнский диалект. Зато Фабри в благодарность давал ему списывать математику и немецкий. В годы учебы в гимназии они потеряли друг друга из вида, а потом снова встретились в полиции. Тойер и там выделялся физической подготовкой, а Фабри сумел обрести необходимую для работы в полиции спортивную форму лишь после долгих тренировок, но в вопросах теории он помогал нервному и неуравновешенному Тойеру.

Сегодня угрюмый гейдельбержец был вынужден мужественно признать, что, пожалуй, выдающийся интеллект Фабри всегда создавал между ними дистанцию, несмотря на обоюдную симпатию и общие детские воспоминания. Они ели, пили, отпускали пошлые шутки. С годами оба прибавили в весе, только Фабри вдвое больше, чем Тойер. Во время их последней встречи он сетовал на свою тучность. Но что ему теперь оставалось делать? Лишь есть и пить в полученном по наследству доме в Шварцвальде. Как звали Фабри по имени? Тойер запамятовал. В прошлом году он получил от него почтовую открытку, но подписана она была лишь буквой «Ф». Правда, номер телефона оставался прежним, адрес тоже, голос звучал, как всегда, устало и хрипло. Пожалуй, Тойер больше всего любил этот умный, рассудительный голос. Он всегда напоминал гаупткомиссару, что тот не одинок в этом мире.

До Карлсруэ сыщик доехал спокойно; хотя третья полоса еще ремонтировалась, все шло нормально. Но южней, между Баден-Баденом и Оффенбургом, начались пробки. В конце пути, на серпантинах, ведущих в гору, к дому Фабри, комиссар благодарил судьбу за то, что ему пришлось висеть на хвосте у тащившихся фур. Так меньше бросалось в глаза, что на душе у него кошки скребут.

Мрачные хвойные леса подавляли, причудливые дома казались игрушечными и нелепыми, но от того, что прежде не нравилось сыщику в Шварцвальде, когда он добрался до конечной цели своей поездки, осталось лишь воспоминание. Фабри жил в Сент-Георгсхёфене, некогда богатом городке, расположенном к северу от Виллинген-Швеннингена. Обрывистый горный ландшафт переходил там в равнину, и это никак не украшало пейзаж, более того, изгоняло из него всякую искру курпфальцской романтики.

Хотя гаупткомиссар давно не видел Фабри, местность он помнил хорошо. Пока немецкие педанты не проиграли Японии войну технологий, в этом городке собирали высококлассные проигрыватели, а одна фирма изготовляла недорогие кварцевые часы для широкого потребителя; выпускались и многие другие товары, на которые был большой спрос. Теперь весь город на глазах приходил в упадок. Так же явственно, безропотно и тоскливо, как и его жители. Тойер почувствовал голод. Он хотел перекусить перед встречей с Фабри, чтобы сразу не набрасываться на еду, и остановился в центре городка.

Именно там власти Сент-Георгсхёфена, ни с того ни с сего пораженные слепотой, в семидесятые годы соорудили уродливую бетонную каракатицу. Ее легко можно было принять за индийский приют для прокаженных или Долину смерти в Техасе. Она вытеснила старинные живописные дома из песчаника под черепичной крышей, которыми прежде был застроен центр города, когда это был еще центр, а не бетонная уродина, окруженная и обезображенная жилыми коробками, выкрашенными в навозный цвет или облицованными плиткой из этернита.

В довершение всего многофункциональный бункер переходил в серые полуэтажи; к стенам вели нехоженые тропы, коварные, неудобные ступеньки уворачивались из-под ног. Пожалуй, Тойер притормозил здесь только для того, чтобы основательно разозлиться, и это сработало. К нему вернулась способность радоваться жизни. Хотя бы отчасти.

Он стремительно вошел в булочную-пекарню. «Открыто по воскресеньям», — сулила корявая надпись на ромбовидном лоскуте бумаги в витрине. Булочная делила кубистский угловой нарост с обанкротившимся, судя по вывеске, бюро путешествий. Очередное свидетельство полного упадка порадовало Тойера.

— У вас есть хоть какие-то бутерброды? — резко спросил он, не поздоровавшись. Продавщица, понурая особа лет шестидесяти, равнодушно посмотрела на него.

— Най, — ответила она.

— Это означает «нет»? — спросил озадаченный сыщик.

— Йо, — ответила старушка.

— Так чего нет — бутербродов с сыром? Или с колбасой? Или с салом? Круассанов? Брецелей? Слоеных пирожков с сыром?

— Най, — повторила продавщица и пальцем не пошевелила. Тойеру показалось, что он обращается к кукле. — Ничего нет. Почти ничего. Сегодня ведь воскресенье.

Сыщик поглядел на унылый ассортимент из серого хлеба и нескольких черствых пирожков.

— До свидания, — сказал он. — Дерьмовая пекарня. В дерьмовом доме.

— До свидания, — прозвучало из-за прилавка. Все еще голодный, но заметно взбодрившийся, он поехал вниз, к дому Фабри, примостившемуся под горой Рёслесберг, прямо туда, где темные, нагоняющие тоску елки смотрели на долину и приветствовали путников.

Старший гаупткомиссар, пока ставил машину, впервые задался вопросом: что будет, если между ним и Фабри не проскочит искр? Все-таки это возможно, вполне возможно. После стольких-то лет.

Даже если представить его толстого приятеля в роли огнива, сам-то он, нежданный гость, сейчас скорее напоминал огнестойкий торфяной брикет.

Дом, где Фабри провел детство, до того как его честолюбивый отец стал директором реальной школы в Гейдельберг-Рорбахе, наверняка когда-то был красивым или по крайней мере традиционным. Но хотя родителям Фабри не было суждено насладиться заслуженным отдыхом, испортить дом они все же успели, превратив его в нечто среднее: черепицу заменили на коричневые плитки шифера, старинные створки — на рольставни, после чего и сами сменили эту жизнь на грядущую.

На табличке возле звонка было написано «Ф. Фабри», и имя друга наконец-то всплыло в памяти гаупткомиссара.

— Фридберт, — громко позвал Тойер.

Дверь отворилась.

— Я — собственной персоной.

Он выглядел еще толще, чем в прошлую встречу, но не таким чудовищно раздутым, как бывало раньше. Его невероятное ожирение, казалось, пошло на убыль. Почему-то это разочаровало Тойера.

— Я тоже явился к тебе собственной персоной, — вымученно пошутил он. — Приветствую тебя, мой дорогой. — Старинные приятели изобразили объятия и столкнулись при этом животами.

Внутри дома царил симпатичный холостяцкий хаос, пока еще без следов запущенности и грязи, какие Тойер часто наблюдал в жилищах одиноких стариков.

С веселым удивлением гость увидел три пары необъятных слаксов, которые сохли на старомодном обогревателе. Каждая из брючин могла бы накрыть лебединое гнездо. Фабри провел его в гостиную с большими окнами, выходившими в лес. Старый журнальный столик, заваленный газетами, стоял возле гигантского книжного стеллажа, огромная, дурно написанная картина над софой изображала немецкую парусную яхту «Горч Фок» на бурных волнах.

— Наследство, одна из моих бабок была с севера.

Все было как раньше. Фабри, казалось, по-прежнему умел читать мысли. Взгляд Тойера упал на массивное кожаное кресло, которое, в отличие от прочей мебели, выглядело относительно новым. Оно было повернуто в сторону леса.

— У тебя нет телика?

— Ликвидировал пару лет назад… Брысь, Сталин, дай людям сесть. — Старший гауптмейстер лишь сейчас понял, что лежавшая на кресле черная подушка — на самом деле кастрированный кот, который теперь неохотно ретировался в коридор.

— Твоего кота зовут Сталин? — Он невольно засмеялся.

— Да, так уж вышло. — Фабри пожал плечами. — Но он мирный кот, вот только я подозреваю, что он тайком читает по ночам маркиза де Сада.

Поскольку имя ничего не говорило Тойеру, он поспешно переменил тему:

— Как же ты держишься без ящика в этом забытом богом вороньем гнезде?

Фабри ухмыльнулся и показал ему на софу, а сам с усилием подвинул кресло к столику.

— Я не могу его смотреть, Тойер, уже давно. Меня все раздражает. Теперь я уже привык жить без телевизора. Ну ладно — что случилось? Почему ты сделался таким общительным и навестил своего старинного друга? Прошло семь лет с тех пор, как ты был у меня в последний раз. Я не обольщаюсь на свой счет и объясняю это возникшими у тебя проблемами…

Они пили второй кофейник адски крепкого кофе со своеобразным вкусом. Фабри колдовал над ним, словно средневековый алхимик, добавляя корицу и соль. Тойер проглотил три эклера и все рассказывал, рассказывал, не умолчав и о своих приватных метаниях — в этом единственном месте Фабри, доедавший пятый кусок торта, от души посмеялся. Потом он подытожил услышанное:

— В общем, три убийства. Третье раскрыто. Дело рук маргинала. Человек, у которого мог бы быть мотив, сидит в инвалидном кресле. То есть он физически не в состоянии это проделать. Совершить убийства мог городской сумасшедший, который внезапно исчез, кстати или некстати. Тем не менее один свидетель утверждает, что видел его в момент первого убийства. Единственная подсказка, которая пока что имеется по второму деликту, — мужское имя в журнале записи у окулиста. Но мне в этом деле что-то не нравится. Мне не нравится, что у безумца, помимо его безумия, нет никакого мотива…

Фабри кивнул и посмотрел на потемневший вечерний лес.

— В конечном счете речь по-прежнему идет о добре и зле, пускай даже это звучит архаично. — Он замолчал, глубоко погруженный в свои мысли. Тойер не отваживался приставать к нему с расспросами, хотя фраза показалась ему замечательной, да еще в устах умного человека, поскольку сам он думал то же самое. Старшего гаупткомиссара обрадовало, что, возможно, сам он не так уж и глуп.

Толстый шварцвальдец размышлял, молчание затянулось. В огромной глыбе жира еще можно было разглядеть одухотворенное, чувственное лицо. Иногда оно так сильно притягивало Тойера, что он даже начинал опасаться за самого себя, не желая еще больше усложнять свою жизнь. Глаза смотрели зорче, крылья носа подрагивали, как и прежде: всегда можно было понять, когда Фабри думал, и обычно у него это хорошо получалось. Рыжие волосы поседели, но все еще были густыми, возрастные пятна появились на необычайно маленьких руках, которые, однако, по-прежнему порхали, жестикулируя во время беседы. Да, ему всегда не хватало Фабри.

Толстяк отвлек его от ленивого самоанализа:

— Понимаешь, у меня тут много времени на раздумья. Поэтому я сюда и вернулся. Место дерьмовое, знаю, но хуже всего то, что люди это тоже сознают и стесняются. Это твое убийство, вернее, убийства очень странные. Я согласен с тобой; я тоже не стал бы делать ставку на Гросройте. — Фабри снова умолк и поглядел в окно. Тойер сомневался, видел ли его друг там что-нибудь. — Я много читаю и получаю от этого удовольствие — наконец-то, — продолжал он. — У меня появилось ощущение, что я начинаю понимать, как у нас, людей, все происходит и почему все так жалко и смехотворно. Что ты думаешь о психоанализе?

Вопрос так смутил Тойера, что он ответил без обиняков.

— Демоническое ремесло, — тихо сказал он. — Я слишком мало в этом понимаю, но то, что знаю, пугает меня. Я боюсь пережить нечто подобное, где бы я ни находился — лежал на кушетке или прятался за ней. Я бы боялся себя и других.

— Я тоже боюсь, и у меня никогда не хватало духа что-то предпринять. Вместо этого я нажираюсь как свинья и загоняю себя в могилу… — Фабри торопливыми шагами исчез на кухне и так же быстро вернулся; в руке он держал огромный бутерброд с паштетом — вероятно, намазал его с артистической быстротой. Откусывая от него и пережевывая, он продолжал: — Скажем, так: психоанализ может быть полезным, если он помогает конкретному человеку описать себя самого, а значит, и лучше себя понять. Не знаю, подтвердит ли мои мысли психоаналитик, но пока я это понимаю примерно так. Давай выпьем. — Он снова вышел и принес из кухни кучу бутылок «Ротхауз Пильзенера».

После первых глотков в голове гейдельбержца приятнейшим образом зашумело.

— У тебя есть женщина… подружка?… Ты любишь кого-нибудь? — спросил он.

Фабри улыбнулся.

— У меня никогда не было женщин. Вероятно, лишь ты из моих однокашников не замечал этого, а ведь про меня постоянно поговаривали, что я голубой. Возможно, так оно и есть, только я этого не знаю. — Он быстро приканчивал свою порцию; наполовину опустела уже вторая бутылка. — Мы с тобой никогда не говорили на эту тему, как это водится у близких друзей. Я весь скован комплексами, мое эго в плену у самого себя… — Он бесстрастно, словно по стене, похлопал по своему необъятному брюху. — Но немножко свободней я все-таки стал. Ты тоже, между прочим.

Тойер растерянно пожал плечами. Тема была ему уже безразлична, женщины его в тот момент не волновали. Ему хотелось остаться жить у Фабри и Сталина. Он взял со стола очередную бутылку.

— Короче, плевать, что там пишут поборники и противники психоанализа, но одно все-таки бесспорно — точное описание себя способно даже исцелять, оно обладает соматическим действием. Люди избавляются от аллергии, худеют, перестают видеть сны, в которых они трахают родную маму… — Фабри усмехнулся чуть-чуть принужденно. Тойер сообразил, что его друг подпускал в свою речь парочку вульгаризмов только ради него, хотя сам мыслил гораздо более научно. Это могло бы его обидеть, но он предпочел растрогаться. — Ладно, один из постулатов гуманизма — то, что истина помогает. Но мы с тобой, Иоганнес, знаем другое. Есть люди, которым ложь помогает гораздо больше, чем истина. Истины же они не выносят. Лжецы, хвастуны, мошенники, рецидивисты, киллеры. Те, кто чувствует себя живым, здоровым и полноценным, когда прикончит какую-нибудь девчонку. Такие ведь тоже встречаются. Так что зло существует.

Тойер подумал о Дункане — тот чуть не убил его в прошлом году. Вот у Дункана как раз были налицо все признаки удовлетворения от самого процесса лишения жизни. Он поведал об этом Фабри и, помолчав, добавил:

— Но прежде ты и сам говорил, что тоже боишься истины. Значит, следуя твоей логике, ты тоже принадлежишь к таким людям? К злым? — Он скорее шутил, чем говорил серьезно, но Фабри воспринял его аргумент всерьез, смерил друга долгим взглядом и наконец негромко ответил:

— Во-первых, любезный мой Иоганнес Тойер, ты тоже причислял себя к тем, кто боится правды, только твоя счастливая натура вытеснила это из твоей памяти; во-вторых, и в том, что касается меня, — да, я тоже из числа «тех самых». Вероятно, ты уже забыл, отчего я ушел со службы?

— Я никогда этого до конца и не знал. Ты был хорошим полицейским, потрясающим, лучшим из нас. Впрочем, я также никогда не мог понять, почему ты к нам пришел. И вообще, у тебя случился единственный прокол за много лет работы, служебное расследование доказало твою невиновность…

— Теперь слушай, — Фабри заговорил громче. — Я избил одного типа, который малость обнаглел. Бедная скотина без всяких шансов стать человеком, самовлюбленный кретин. А оправдал меня, между прочим, некий Иоганнес Тойер. Он без тени сомнения установил, что парень набросился на меня и, когда я прибег к необходимой самообороне, не образумился, продолжал бушевать. Мы с тобой оба знаем, что коллега Тойер был наделен способностью видеть сквозь стены — такой уж он одаренный следователь. Обман во имя дружбы, а большинство коллег поверили — слава Богу, что подонка так вовремя приструнили, не то бы он еще наломал дров, зачем же возлагать вину на своего сотрудника? Но все было не так. Многие иногда срываются, по-человечески это понятно. Вот только я никогда не забуду, с какой охотой я это сделал. Пару раз я бил ради удовольствия, метил в ухо, зная — я наношу ему такую травму, что он век не забудет. Власть, Тойер. Я чувствовал ее, упивался властью, я мог манипулировать парнем, чтобы он еще благодарил меня, если я перестану его бить или причиню не такую сильную боль, как он ожидал. Все это я ощущал и наслаждался этим. Я обнаружил в себе злость, Зло. Поэтому и ушел из полиции. Возможно, я всегда знал в себе это Зло, поэтому и поступил в полицию — хотел от него избавиться, но не вышло. Теперь я злюсь на себя и медленно себя убиваю.

Надвинулась ночь, во всех смыслах этого слова. Тойер встал и зажег свет.

— Ты слишком много бываешь один… — начал он, не зная, что говорить дальше, но потом продолжил: — Ты не прав. Никто не хочет знать всю правду целиком, но никто и не лжет. Абсолютно злых людей нет. А хорошие те, кто дает своему злу как можно меньше воли… Все остальное — пошлые выдумки.

Фабри молча ушел на кухню за новой партией пива. Тойер был поражен, как удачно он сумел возразить, а когда его друг вернулся и спокойно и методично поставил в ряд пивные бутылки, в том числе и адски крепкий дрожжевой шнапс, хмельному сыщику удалось изречь еще одну неожиданную мысль:

— Тяжелей всего приходится, если хочешь оставаться в ладу с собственной волей.

Пораженный Фабри взглянул на него.

— А ведь и верно. — Тут он умолк и надолго ушел в себя. — В общем, так, — проговорил он наконец. — Религия может помочь человеку отказаться от собственной воли, если он этого жаждет, но может обернуться безумием. Смотри, у Плазмы имеется собственное решение, причем уже много лет. Даже я знаю про этого сумасшедшего и его бредовые речи. Он придумал себе миссию — свой город и космическую угрозу — и ходит по городу и окрестностям, предостерегая и проповедуя. У него вообще нет мотивов для убийства, ни малейших. Зато у рогатого супруга они есть, да еще какие!

— Плазма непрестанно твердит про убийства, — возразил комиссар.

— А серийные убийцы никогда и словом не обмолвятся о темной и зловещей стороне своей жизни, — отрезал Фабри.

— Супруг парализован, он себя не в состоянии обслуживать, не то что…

— Еще бы, ведь никто не видел на месте преступления инвалидное кресло…

— Вот именно. А судя по его банковскому счету, убийцу он не нанимал. Нет у него и тупых приятелей-отморозков, которые согласились бы совершить убийство задарма. К нему приходят ребята-альтернативщики из социальной службы, но они ведь отказались от армии по идеологическим соображениям, как противники насилия. Так что у него никого нет, абсолютно никого!

— Тем больше ему необходима власть, с тем большей страстью стремится он манипулировать людьми. И тут, Тойер, он обскакал всех нас. У него нет ни малейших причин быть добрым. Никто его не любит, никто не желает ему добра. Пожалуй, кроме одного человека, о котором никому из вас ничего не ведомо, хотя он мог бы пойти на нечто подобное.

Они выпили дрожжевого шнапса из бутылки.

— Все это может оказаться совсем не так, — возразил Тойер.

Фабри кивнул:

— Да, это лишь складная и логичная версия.

— Плазма-то исчез.

— Тогда ищи его. Он явно не прячется в лесу, для этого он слишком боязлив. Как там в его сочинениях — «город, река», а «лес» никогда не упоминается.

— Свидетель видел, как он стрелял.

— Тот никчемный идиот, на семьдесят пять процентов слепой, страдающий старческим слабоумием? Ты на него ссылаешься? Тойер, я бы не стал принимать его показания всерьез. Не думаю, что он прав.

Гость невольно засмеялся.

— Да, верно, — сказал он наконец. — Я и сам рассуждал примерно так же, только не сумел четко сформулировать, облечь свои мысли в слова… Позволишь мне устроиться тут на софе? Я уже напился и почти наелся, а завтра двинусь домой с утра пораньше. Можно мне еще пару бутербродов с паштетом?

— Подожди, сейчас принесу тебе одеяло и бутерброды. — Толстяк, казалось, сильно устал, вероятно, не только от разговоров, хотя от них он тоже успел отвыкнуть. Тем не менее он проворно намазал приятелю четыре больших ломтя хлеба паштетом и украсил их кружочками огурцов, каперсами и капельками горчицы.

Когда немного погодя Тойер уютно, словно в детстве, закутался в одеяло, снова пришел Фабри:

— Так ты говоришь, он пытался поговорить с дочкой твоей зазнобы? Этот сумасшедший Гросройте?

Сонный кивок в ответ.

— Тойер, да это черт знает что! Если я прочту нечто подобное в газете, я ее выброшу. Жизнь иногда бывает такой глупой и символичной… Но не тогда, когда нам этого хочется. Нет, по-моему, это не связано с тем, что вы с Ильдирим его видели. На таком расстоянии он вас просто не заметил. Это означает, что он чувствует себя загнанным в ловушку. Он скрывается где-то в Берггейме, его миссия под угрозой, его безумие под угрозой из-за чего-то, о чем он знает. Если бы это не звучало жестоко и цинично, я бы сказал, что вы должны использовать ребенка как приманку. Вероятно, он может разговаривать с детьми, поскольку не чувствует в них опасности; возможно, кто-то из детей был к нему добр — единственный в его ужасной жизни.

— На это я не пойду, — отозвался Тойер. — При всем желании не пойду. Да и вообще, Ильдирим меня просто убьет… Пожалуй, нам понадобится твоя помощь, Фабри.

— Я не решаюсь вам помогать. Больше не решаюсь. Я не верю в себя и не знаю, смогу ли быть вам полезным. Не знаю уже давно…

— Ах, — пробурчал Тойер, проваливаясь в сон, — не говори глупостей…

— Я лишь могу предположить, что живым вы его уже не увидите.

Уютно упакованный комиссар слышал эти слова, но ему все равно было тепло и хорошо. Он крепко уснул.

Они позавтракали. Фабри уплетал за обе щеки, словно постился несколько месяцев, и Тойер старался не отставать, надеясь таким образом утихомирить свой обожженный шнапсом живот.

— Знаешь что, — пробормотал он в промежутке между двумя большими кусками свежей молочной булки с мясной нарезкой, листьями петрушки и кольцами лука, — все так удивительно быстро вышло из-под контроля. Сначала о Плазме даже речи не было. Потом оказалось, что его видел один тип, который в метре и слона не разглядит, причем он вспомнил про Плазму лишь при повторном опросе. Но вдруг выясняется, что его заметил еще один свидетель, а до этого я и сам видел, как Плазма шел через поле — к вилле, на которой прятался. Ильдирим встретила его в городе, тогда он волновался и, очевидно, хотел передать какое-то послание неизвестной женщине, а о чем, мы не знаем. То есть он изменил своему привычному поведению, установившемуся за десяток с лишним лет. Вопрос — почему? Зато в одном он не меняется: по-прежнему говорит и пишет про убийства. И он знает про эти преступления. Возможно, читает газеты, прежде чем употребить их на подтирку. Но возможно также, а по мнению многих, и весьма вероятно, что сумасшедший даже не понимает смысла прочитанного. Врачи считали его безобидным, однако именно в этом вопросе они нередко ошибаются. Он — не типичный преступник, но поскольку хрестоматийный подозреваемый парализован и беден, да и в конечном счете у него почти безукоризненная репутация, речь идет только о Плазме. Я и сам пока что верю…

— Вот пример того, как устроен мир, — процедил Фабри и рыгнул. После четырех огромных бутербродов он съел большую порцию мюсли с орехами, лесными ягодами и тростниковым сахаром. — Люди не в силах допустить, что истина — всего лишь истина, и ничего более. Они сочиняют складные версии, делают из сумасшедшего какого-то демона. Лучше бороться с демоном, чем ничего не делать…

— Вчера ты утверждал прямо противоположное.

— Согласен. Но оба высказывания верны. Если только понять, что истина прекрасна сама по себе, тогда и версия, которая ведет к истине, должна быть красивее других. Если это понять.

— И ты это делаешь? — спросил Тойер немного нервно. — Здесь, в столовой? Всегда?

— В моем доме шесть столовых. И ем я повсюду. Хочешь, я испеку оладьи?

Могучий, а теперь еще более отяжелевший сыщик Иоганнес Тойер явился на работу почти минута в минуту. Улицы были свободны, а водить машину ему нравилось все больше. Но на службе он вдруг понял, что все валится у него из рук. С одной стороны, со всех сторон на него сыпались поздравления с героической поимкой Голлера, с другой — его по-прежнему никто не слушал. Лейдиг сидел на больничном. Хафнер выведен из строя — началось расследование в связи с применением огнестрельного оружия. Штерна просто щадили, а искали по-прежнему Плазму.

Гаупткомиссар поговорил с Ильдирим — та, нервничая, потребовала, чтобы он помог ей найти линию поведения, отличную от линии Момзена, но Тойер и сам бродил в потемках. В конце концов он поступил так, как привык поступать в последнее время: неофициально созвал вечером свою группу и с большой неохотой пригласил Ильдирим.

Девять часов вечера, духота и дождь. Тойер высунулся в окно мансарды и подставил голову под дождевые струи. В дверь позвонили. Группа начала собираться. Сыщик, не предлагая никому кофе или чего-нибудь покрепче (он позвал всех не в гости, а на рабочее совещание), с нетерпением ждал, когда она будет в полном составе. Потом взял слово:

— На мой взгляд, вот в чем главная трудность. Плазма, скорее всего, мертв. Серия убийств, вероятно, закончилась. Когда-нибудь, — он вспомнил свой собственный приказ, — Гросройте найдут, вернее, найдут его труп. Доказать его вину с полной достоверностью нам никогда не удастся, но, за неимением лучшего, дело будет закрыто. И благодаря нашей тупости убийца выйдет сухим из воды. Мы должны еще раз начать все сначала, с нуля…

Ильдирим перебила его:

— Я уже слышать об этом не могу, но дело обстоит именно так. Плазма скрылся, исчез, а истолкование его странных сочинений…

До сих пор хозяин квартиры ловко ухитрялся избегать прямого обращения к прокурору. Он просто не знал, как к ней обращаться — на «ты» или на «вы».

— Спрашивается, могли такое написать душевнобольной убийца? — сказал он. — Мы не подумали о том, мог ли человек с нездоровой психикой, одержимый убийственными фантазиями, написать нечто подобное, если бы стал свидетелем убийства. И ведь он хотел передать записку с очередным сочинением какой-то женщине. Не так ли?

Об этом случае молодые помощники гаупткомиссара уже не помнили, и Ильдирим снова рассказала, как возвращалась из Управления по делам молодежи и стала очевидицей этой сцены.

— Я не утверждаю, что женщина, которую Гросройте увидел в городе, и есть убийца; возможно, она вообще не имеет никакого отношения к нашему расследованию. Но не исключено, что она похожа на женщину, причастную к преступлениям. Единственное, что нам точно известно, — то, что Гросройте воспринимает мир совсем иначе, чем мы. — Шеф группы стукнул кулаком по столу. — Нам нужно еще раз поговорить со свидетелями. Мы как-то слишком поспешно завершили тот этап следствия. Я не исключаю, что наиболее вероятна все-таки версия с любовниками…

— Рогатый супруг… — Лейдиг с глупым видом теребил бордовый галстук-бабочку. — Он же в прошлом левак, сидит парализованный в инвалидном кресле…

— Вот я и говорил… — Тойер не закончил предложение и в гневе удалился в туалет: смущенные коллеги слушали шум его струи, затем он спустил воду, вымыл руки и вернулся в гостиную, — …что это могла быть женщина.

— Вы этого еще не говорили, — просипел Хафнер.

— Значит, говорю теперь.

Ильдирим засмеялась чуть-чуть некстати:

— Пожалуй, в истории немецкой юриспруденции не найдется ни единого случая, когда женщина оказалась бы наемным убийцей. По-моему, женщины способны убить разве что ядом или злым языком, уж никак не пушкой.

— У нас в Германии никогда не бывало и массового убийства в школе. Теперь же пожалуйста, притом самое крупное в Европе. — Тойер был оскорблен. Но потом поймал взгляд Ильдирим, просивший прощения, и у него потеплело на сердце. Одновременно возобновились и муки совести.

— Завтра мы еще раз проверим перемещения средств на счете рогоносца, и насрать мне на Зельтманна. — В устах Лейдига, с его благовоспитанностью китайского медиевиста, это смачное выражение прозвучало особенно убедительно. — Я просто заявлю, что здоров; надеюсь, это примут как должное.

— Но если это ничего не даст? — возразил Штерн. — Мы ведь уже просматривали все распечатки.

— Тогда я сам у него спрошу! — вскричал Хафнер. — Сделаю это абсолютно приватно, в нерабочее время, поговорю с ним не как с инвалидом, а как с нормальным мужиком. Тут он все и расскажет… Что, неужели нет пива? — Вероятно, этот вопрос давно крутился у него на языке, и наконец момент показался ему подходящим.

Не желая расстраивать своего подчиненного, Тойер молча кивнул в сторону кухни.

— Возможно, деньги тут ни при чем, — размышлял он дальше, — какая-нибудь женщина могла ему помочь и по другим мотивам…

— Ха-ха, какая баба втрескается в парня, у которого ниже пояса ничего не работает? Да еще так сильно втрескается, что пойдет ради него на два убийства? — вскричал Хафнер, как раз вернувшийся с пятью бутылками. Позже Тойер установит, что его комиссар успел за несколько секунд высосать на кухне шестую бутылку. — Ни одна не сделает этого даже ради хрена с дубинку, а тут что? Что же это за баба такая?

— Проститутка.

Ильдирим произнесла это как само собой разумеющееся, но с тем большим изумлением все повернулись к ней.

— Да, проститутка, — подтвердила она.

Хафнер ради приличия расставил бутылки на журнальном столике, но как-то нечаянно получилось, что к нему они оказались ближе всего.

— Чего ради? — возразил он. — Что взять с такого калеки? Зачем он ей сдался? Нет, эта версия никуда не годится!

Почти деликатно, как слабоумному, ему объяснили, что оплата может ориентироваться на самые разные потребности, а не только на физиологию. Хафнер упрямо стоял на своем:

— Значит, если я и так от случая к случаю, а в последнее время и вообще… — По-видимому, у него были веские причины не договаривать.

Тойер вцепился в эту идею. Вполне возможно, и даже весьма вероятно. Проститутка, замученная клиентами, может найти себе беззащитного, беспомощного импотента и полюбить его. Да, полюбить.

А ведь ради любви чего только не сделаешь! Он посмотрел на Ильдирим и мучительно ясно осознал, что толика этой истины относится и к ней, что, пожалуй, она не сможет любить его долго, если он будет все время желать ее как женщину. Словно угадав его мысли, она отвела глаза. Старший гаупткомиссар волевым усилием взял себя в руки.

— Остаются две проблемы, — сказал он. — Убийство Танненбаха и, соответственно, фамилия клиента, записанная в журнале регистрации.

— Наверняка она вымышленная! — Хафнер уже сильно окосел. Вероятно, успел где-то тяпнуть шнапса, а может, у него постепенно сдавала печень.

— Ясно, что вымышленная, Томас. — Вывести Штерна из себя было нелегко, но сейчас это произошло. — Но во-первых, это мужская фамилия.

Шеф благодарно кивнул.

— Во-вторых, вот так, из любви, не совершают несколько убийств, — продолжал он.

— В-третьих, Плазма… прошу прощения, господин фон Гросройте, исчез, — холодно добавил Лейдиг. — А еще ассистентка окулиста сообщила, что на прием записывался мужчина. Впрочем, позвонить мог и Людевиг в инвалидном кресле.

Штерн неодобрительно покачал головой:

— И что дальше? Вечером на прием вместо записавшегося Бенедикта Шерхарда является женщина — мол, мой муж не успевает к назначенному времени, а у меня тоже проблемы со зрением… Как раз такие номера у Танненбаха не проходили, он просто отсылал людей.

— Почему бы и нет? Откуда она вообще могла знать об этом? — Лейдиг выпрямился. — А как вам такой вариант: «Ваша помощница, вероятно, неправильно поняла меня. Я француженка, Бенедикт Жерар».

Тойер уставился на него, потом хлопнул себя по лбу с криком «А-а!». Снова хлопнул по лбу, выхватил из-под носа у Хафнера одну бутылку — все пиво тем временем перекочевало на его край — и попытался сделать глоток, не откупорив бутылку.

— Когда убийца ушел, окулист еще был жив, и он сорвал со стены постер с видом Парижа.

— Интересно, почему вместо этого он не схватил со стола телефонную трубку? — спросила Ильдирим.

— Штекер был отключен, — взволнованно воскликнул Штерн. — Воткнуть его в розетку, набрать номер и поговорить умирающему Танненбаху было уже не под силу.

— Да у него уже не было челюсти, — грустно добавил Тойер.

— Вот еще что… — Хафнера терзали сомнения, это было видно невооруженным глазом, только непонятно, какие: может, он просто прикидывал, не осудят ли его, если он выпьет еще бутылочку… Впрочем, как тут же выяснилось, его сомнения носили профессиональный характер. — Пару недель назад я побывал у глазного, потому что у меня стало двоиться в глазах.

Лейдиг оглушительно захохотал, но его никто не поддержал.

— Я прошел там подробное обследование, мне прямо в глаз залезли, а после я получил что-то вроде кухонного полотенца, глаза вытирать, потому что текли слезы.

— Ах… — Штерн был тронут.

— Из-за механического раздражения, — огрызнулся Хафнер, — ничего личного. — Тут он замолк.

Тойер безуспешно пытался открыть пиво хафнеровской зажигалкой. Никогда ему это не удавалось; все умели, а он нет. Его страшно бесило, что ему никто не помог.

— Замечательный случай из жизни, мой молодой коллега! Вот только сейчас нас интересуют не байки на медицинскую тему, а…

— Подождите, я вам помогу… — Ловким движением руки Хафнер открыл бутылку и протянул ее шефу. Обезоруженный, тот буркнул:

— Большое спасибо.

— Я вот что хотел сказать, — продолжал Хафнер. — Ведь он мог бы написать записку. Хотя бы на обрывке бумаги. По-моему, у врача всегда лежит ручка в нагрудном кармане халата.

Тойер уже забыл про пиво.

— Из приемной якобы ничего не пропало… А имел ли труп при себе карандаш или ручку?

Лейдиг не преминул вставить маленькое философское замечание — мол, вряд ли труп может что-то иметь, но Штерн его перебил:

— Нет, я не припомню, чтобы в отчете криминалистов упоминались какие-либо письменные принадлежности. Но завтра я проверю.

Тойер почувствовал — уже горячо. Через считаные секунды его охватил охотничий азарт:

— Понимаете, чем дело пахнет? У Рейстера взяли ключ, который был потом найден в лесу. Не где-нибудь, а возле Тингштетте, где всякие шизы занимаются оккультными делами. А теперь, похоже, выясняется, что у Танненбаха забрали ручку. Если ее тоже найдут на Тингштетте, это будет твердая улика. Тогда дело приобретет совсем другую окраску! Штерн, что там с проверкой ребят из социальной службы, которые ухаживают за Людевигом? Ты должен был этим заняться.

— Я забыл, — прошептал Штерн.

— Так-так, ладно. — Могучий сыщик напряженно обдумывал ситуацию. — Завтра или в ближайшие дни я взгляну на шлирбахский ларчик с сокровищами… Еще обязательно надо искать ручку или карандаш…

Ильдирим покачала головой:

— У нас нет никого, абсолютно никаких резервов, чтобы еще искать в лесу ручку. Все силы по-прежнему брошены на поимку Гросройте. Ваши коллеги замучили мою Бабетту, ее едва не стошнило от усталости. Они все-таки поверили ее свидетельству и теперь обшаривают строительные площадки в Берггейме, жаль только, что строится целый район, довольно обширный. Спрятаться там можно где угодно, вариантов тысячи…

— Новый центр Гейдельберга, — с гордостью, хоть и неточно, заявил Хафнер. — Город у железной дороги.

— Значит, искать придется нам самим, — буркнул старший гаупткомиссар. Затем он подошел к книжной полке, чуточку покопался и наконец нашел то, что искал.

— Вот, Хафнер, это карта пешеходного маршрута «Вокруг горы Хейлигенберг»… Нам точно известно, где бегун обнаружил ключ?

— Место обозначено на карте у нас в кабинете, — ответил Штерн.

— О'кей, Штерн, тогда бери с собой и эту карту; завтра первым делом обозначь на ней место находки. Теперь скажите, помнит ли кто-нибудь из вас, как определить центр хреновины неправильной формы?

— Хреновины! — радостно засмеялся Хафнер. — Хреновины!

— Плоской фигуры! — заорал на него шеф. — Перестань паясничать!

— Хреновины! — ликовал его отуманенный алкоголем сотрудник.

Тойер решил не обращать на него внимания:

— Я имею в виду, что Тингштетте по форме напоминает яйцо. На его тупом конце орали когда-то нацисты, на остром по краям сидели другие наци…

Ильдирим встала и раздраженно спросила:

— К чему все это? Я спрашиваю: зачем понадобилось представлять Тингштетте в виде яйца? Еще не хватало курицы из Чернобыля… Зачем…

— Так вот, — сказал могучий сыщик и почувствовал себя ужасно глупо. — Так вот. Только что мне в голову пришла идея. Только я вам не скажу.

Штерн со стоном поднялся:

— Сейчас я привезу план, а потом, шеф, вы все-таки расскажете нам свою идею, а?

— Возможно, — капризно буркнул Тойер и взял у Хафнера сигарету. Ему так хотелось, чтобы Ильдирим улыбнулась ему, обняла и поцеловала.

Сначала Лейдиг с самодовольным видом попытался восстановить в памяти давно позабытые уроки математики и, вооружившись полупрофессиональными инструментами бедной Бахар Ильдирим, нанес на контур культового места тригонометрическую сеть. Ильдирим как раз сегодня купила для Бабетты треугольник, циркуль, карандаш, точилку и доску для рисования и забыла вынуть их из сумочки. Так что теперь с ее помощью удалось продолжить работу над бреднями ее любовника. Тойер вернулся из прихожей.

— Зря я рассказываю об этом вам, безумцам, — буркнул он и вдруг радостно воскликнул: — Циркуль, линейка и карандаш, из моего школьного детства! Нам в любом случае придется…

— …поработать руками, — договорила за него прокурор. — Дражайший Симон Лейдиг, то, что вы делаете, пока еще умею и я. Таким способом можно вычислять приблизительную площадь государства…

Лейдиг побледнел и опустил руку с карандашом.

— Дай-ка сюда, — буркнул Хафнер. — Я тоже кое-что помню. — Он тут же сломал острие циркуля.

В конце концов совместными усилиями сыщиков и прокурора был восстановлен до безобразия упрощенный способ определения центра неправильной фигуры.

— Я не собираюсь подвешивать кельтский котел к потолку, — заревел Тойер.

Хафнер молча удалился в туалет.

После чего утомленная Ильдирим предложила провести одну линию «через самое широкое место по ширине», а другую — «через самое длинное место по длине». Точку, определенную таким сомнительным способом, Тойер подверг всевозможным беспомощным геометрическим манипуляциям. Наконец он воткнул в эту точку ножку циркуля и раздвинул его так, чтобы грифель достал до точки, где был обнаружен ключ. Вскоре он с удивлением рассматривал круг, который почти касался Тингштетте с обеих узких сторон овала. В целом все выглядело вполне разумно и в то же время очень доморощенно.

— Теперь мы знаем, — хрипло прошептал гаупткомиссар, — что ничего не знаем. Или все же знаем, что преступник тоже сделал такой чертеж, но что он не слишком хорошо разбирается в математике…

— Спасибо.

— Прощу прощения, Бахар, Бахар Ильдирим, фрау Ильдирим, но, возможно, преступник считает, что он силен в математике. Или же хочет, чтобы кто-то подумал, что он знает математику, и ему, преступнику, начертившему круг, безразлично, думают ли другие, будто он считает, что… это… умеет… — У него глаза лезли на лоб, он устал и теперь каким-то образом ухитрился все разгадать. А может, он только думал, что все разгадал, хотел, чтобы так было… — Гросройте ведь никогда не заикался о кругах, никогда…

— Иногда мне хочется только получать приказы, — прохрипел Хафнер. — Грубые, неприятные приказы — «ступай туда, задержи того, приволоки, отпусти…»

— Дай лапку, — подсказал Лейдиг.

— Так-так, Хафнер. Приказ ты получишь… — Тойер вытер пот со лба. — Сейчас ты еще отстранен от службы, так что завтра погуляй. Пробегись вокруг Тингштетте, точно по радиусу ключа (я, конечно, говорю не о сантиметрах). Это для нас шанс. Ты должен натянуть наш круг на эту кельтскую помойку, понял?

Хафнер кивнул четко, по-военному.

— Кельтский круг. Тот самый кельтский круг. Логично.

— Очень логично, — согласился Лейдиг. — Как все, что мы делаем.

— Для нас троих это означает, что завтра мы первым делом наведаемся в банк, а потом уж по борделям, — в эйфории произнес Тойер.

— Разумная последовательность, — сухо прокомментировала Ильдирим.

Когда все уходили, прокурор тайком ущипнула его за ягодицу, но при этом очень строго смотрела мимо. Гаупткомиссару с трудом удалось смыть последовавшие за этим большие дела, когда же он, чертыхаясь, снял крышку бачка, там плавал маленький «мерзавчик» пшеничного шнапса, второй же застрял между задней стенкой и поплавком и мешал притоку воды. С таким ремонтом сантехники Тойер еще мог справиться самостоятельно.

Так что печенка у Хафнера была в порядке.

Он сидел на софе, прислушиваясь к тропическому шуму дождя. Рядом стояла открытая бутылка итальянского красного вина, купленная ради сорта винограда Примитиво.

Расследование выходило на совершенно иной уровень — он скорее ощущал это интуитивно, чем сознавал. В последние дни события развивались с такой скоростью, что мысли застревали на уже пройденных этапах, словно пластиковые пакеты, занесенные ветром на голые деревья.

В домофон кто-то позвонил. Если это женщина, то он даже не знает, которая. Со вздохом он поднялся и, не спрашивая, нажал на кнопку, отпирающую замок. Пускай обе любовницы его трахают.

Это была Ильдирим.

— Я пробежалась вдоль реки. Сказала твоим ребятам, что у меня там машина. Никто из этих тупиц и не вспомнил, что у меня нет машины.

Она присела к нему на софу, но на некотором расстоянии.

— Почему ты не ездишь на велосипеде? — вяло поинтересовался Тойер.

— Отец Бабетты приехал в город. Совершенный раздолбай, звонил мне сегодня. Хочет наладить контакт с Бабеттой, но ставит условие, чтобы она жила у матери.

— Как он может выдвигать какие-то условия? Ведь он никогда о ней не заботился. Ни единого дня.

— Я позвонила своим однокурсницам, которые специализировались на семейном праве. Так вот, отцы имеют бесспорное право на ребенка, пусть даже они годами не появляются на горизонте, без разницы. Этот закон пролоббировало множество мерзавцев, — она прикурила сигарету. — В 1998 году бундестаг принял новый закон о семье. Интересно, сколько разведенных козлов голосовали за него просто ради удовольствия насолить своим бывшим женам?

Тойер взял у нее сигарету.

— В ближайшее время наш случай рассматривается в семейном суде. Буду тебе признательна, если придешь. — Прокурор устало улыбнулась. — Еще один конфликт, и я сдамся. И вообще, давай сегодня сделаем вид, будто у нас есть будущее.

— Почему у нас не должно его быть?

Ильдирим сняла промокшие туфли, подтянула колени к подбородку и обхватила твердые лодыжки. Да, почему у них нет будущего? Она посмотрела в окно. Дома напротив скрылись за завесой ливня. Ну например, ей не хотелось тешить тщеславие стареющего мужика. Но и обижать старого сыщика она не хотела.

— Ну, — спросил Тойер, — нет ответа?

— Как у тебя сейчас с твоей подругой? У вас в самом деле все кончено?

— Она порвала со мной, — дипломатично ответил Тойер. — Теперь у нас полный финиш. — «Ага», — подумал он.

Ильдирим прижалась к нему, от ее мокрых волос по его телу побежали мурашки. Она сняла пушинку с его вытянутой ноги, облаченной в джинсы.

— Я отвечаю за Бабетту. Просто не знаю, что буду делать, если ее у меня заберут. Но если она останется, то ей придется строить какие-то отношения с тобой. Нужно тебе это?

Тойер молчал, и она отметила, что почувствовала облегчение.

— С ней ведь не обязательно играть, как в прошлый раз. Мы не можем стать парой, которая через два года заявит: «Мы передумали». Так не пойдет, на это я не согласна.

— Значит, мы должны заключить брак, — сказал Тойер и посмотрел на потолок. — Или по крайней мере, делать вид, что это так.

Ильдирим охватил озноб.

— Нет, больше никаких комедий, никаких «делать вид».

— Вся моя жизнь — одно сплошное «делать вид». Ильдирим потянулась и украдкой зевнула.

— Моя, пожалуй, тоже, но для Бабетты я хочу чего-то другого. Точнее, убеждаю себя, что должна хотеть. Впрочем, это почти все равно.

— Я был женат.

— Знаю, был, сто лет назад.

— Моя жена умерла.

— Тоже знаю, это всем известно.

— Пожалуй, лишь год назад я перестал постоянно думать об этом. Если я женюсь, то, боюсь, все вернется. Да, снова делать вид, будто у нас есть будущее, по-моему, не имеет смысла. — Он с горечью замолчал. Потом с тревогой и боязнью взглянул на нее. — Что, я опять сказал что-то не то?

Ильдирим ничего не ответила, а через короткое время заявила, что устала. И ушла.

Он рухнул на постель, испытывая тяжесть в ногах, словно одолел пешком огромное расстояние. Успел подумать, что не сможет заснуть, и его тут же сморил сон.

15

Весна. Все было разведано до мелочей. Он был спокоен, но тем не менее его не оставляли самые дурные предчувствия. Как он и ожидал, она ускользала от него, являлась со все новыми глупыми выдумками, уезжала из города с эзотерическими группами. Того и гляди ее поймают на жертвенном заклании соседской кошки. Ему вовсе не хотелось, чтобы все его усилия, потраченные на ее дрессировку, остались втуне. С другой стороны, что он мог поделать? Ему снова приснился сон о Лоране.

Он увидел его в стране без деревьев. Лоран брел по дороге, старый, согбенный, будто вдовец, идущий к дорогой могиле. Потом он встретил его у моря, Лоран снова был ребенком.

Сам он шел вдоль полосы прибоя. Лоран сидел на песке, совсем один. Рассмотрев его вблизи, он испугался. Лоран был гномом. На мальчишеском теле сидела шишковатая голова с залысинами и войлочными, скорее желтоватыми, чем светлыми, волосами.

Лоран недоверчиво покосился на него краешком глаза, словно бродячая собака, и отбежал подальше, не подпустив к себе. Вместо одной ноги у него была деревяшка.

Сам он остался сидеть у моря возле того места, где только что был Лоран, и мучился под палящим солнцем.

Повторная проверка перемещения денег на счетах Людевига оказалась на удивление плодотворной. Сами-то они ожидали, что все запутается больше прежнего.

— Просто раньше мы видели ситуацию в ложном свете, — лукаво прокомментировал Лейдиг. — Теперь у нас открылись глаза.

Как и прежде, ни один денежный перевод не свидетельствовал об оплате киллера. Если только у рогоносца не было других вкладов. Но поскольку он все прочие банковские операции проводил через единственный в округе банк, который позволял инвалидам получать деньги со своего вклада (правда, лишь обговоренные заранее суммы) на дому через рассыльного, сыщики сочли это невероятным. Суммы были слишком незначительные для найма киллера. Зато сыщикам бросилось в глаза, что Людевиг в течение почти всего 2000 года тратил в неделю на 150–180 евро (в пересчете на новую валюту) больше, чем прежде, в 2001 году такие суммы уже не фигурировали, а несколько недель назад его траты опять возросли. Недавно он дважды снимал со счета такую сумму.

— И вот теперь наступает развязка, — сказал Тойер, довольно убедительно изложив все это своему начальнику, доктору Ральфу Зельтманну. — Мы предположили, что теперь он для маскировки приглашает и других проституток…

Директора, казалось, его выкладки не заинтересовали. Гаупткомиссар не понимал почему. Они сидели в кабинете шефа, в креслах пастельного цвета. На столе, как всегда, красовалась бесполезная чаша с камешками «хорошего настроения», а по экрану монитора взволнованно скакали светящиеся строки «Саrре diem».[23]

— Господин Тойер, по-моему… как бы это выразиться… да, точно, вы сказали «И вот теперь наступает развязка». Но мне все равно, что там наступает. Я считаю, что вы слишком зарываетесь, переоцениваете себя. Что там с этим Плазмой? Ведь свидетель видел, как он стрелял…

— Тот свидетель просто рассыпается от старости, — перебил его Тойер. — Восемьдесят три года. Давление такое, как в скороварке при закрытой крышке. Диабет с его роковыми последствиями для сетчатки, которая наполовину состоит из воспоминаний о Второй мировой войне.

— Что вы себе позволяете! Как вы говорите о пожилом гражданине нашего общества! — взревел Зельтманн. — Извините, господин Тойер, простите, это… ладно, мы больше не держим кота в мешке… кота на стол, господин Тойер. Министерство рекомендует нам упразднить группы, изменить структуру. Все, хватит. Из Америки поступили результаты новых исследований, оттуда позаимствована и прежняя модель, как вы, конечно, знаете…

— Ничего я не знаю, — зло огрызнулся Тойер. — Вы всегда говорили, что это ваша идея…

— Господи, верно. — Казалось, Зельтманн был близок к слезам. — Все мы идем по следам других, а те, в свою очередь, едут на чужом горбу. Так что не всегда и определишь, кому принадлежит право первенства. Перевод мой. Не отказываюсь. Беру на себя ответственность, так сказать, за большую часть идеи. Господин Тойер, вам интересно, что я сейчас говорю?

— Ничего, терпимо, — ответил гаупткомиссар. — Только я не очень понимаю, о чем речь.

— В США, — Зельтманн встал и стал расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину, — в тех городах, где были созданы новые полицейские структуры — так называемые «следственные группы», — раскрываемость тяжких преступлений понизилась на 0,3 процента.

— Поскольку у нас в Гейдельберге одно убийство случается в среднем раз в год, — сказал Тойер (он устал от болтовни начальника и впал в депрессию), — это означает, что у нас за триста лет одно тяжкое преступление останется нераскрытым. Все же американцы — самые большие идиоты в мире.

— Ну, не скажите. — Голос Зельтманна зазвучал трепетно, с религиозным пафосом; шеф подсел неуместно близко к Тойеру. — И вообще, в наши дни нехорошо так говорить о них. Вспомните о башнях, рухнувших одиннадцатого сентября, о невиданных человеческих жертвах. И о том, чем мы обязаны американцам. Подумайте, сколь многим мы им обязаны, переберите в уме каждый пункт — и таких пунктов бесконечно много.

— Сколько времени вы мне на это даете?

Зельтманн молчал, взволнованный собственными словами.

— Ну, и что мы будем делать дальше? — тихо спросил Тойер. — Знаете, я ведь прекрасно сработался с моими ребятами.

Зельтманн печально воздел руки:

— Дорогой господин Тойер, увы, этим придется пожертвовать. Я не могу вам обещать, что при реорганизации это будет учтено… Как вам известно, я по профессии юрист. Но вы не знаете того, что пару семестров я изучал педагогику, и она мне помогает — позвольте заявить об этом без ложной скромности — быть хорошим вожаком, так сказать, волком… нет, бараном-вожаком…

Тойер поскорее отвел взгляд в сторону и спрятал неуместную ухмылку.

— Впрочем, контакты из прошлого времени, господин Тойер… — Директор замолк, утеряв нить, но тут же с энтузиазмом воскликнул: — Да, жизнь — это перемены! — Лицо его озарилось потаенной радостью — вероятно, какая-то из грядущих перемен сулила ему огромное удовольствие.

— По-моему, господин Зельтманн, если группа успешно и плодотворно работает, а потом ее просто расформировывают, или когда человек теряет своих знакомых по университету, где он получал второе образование, разница невелика.

По глазам Зельтманна было заметно, что гаупткомиссар наступил на больную мозоль. Говорят, директор был когда-то влюблен в свою преподавательницу. Тойеру уже пришло в голову что-то вроде «Оно и видно», но он осекся, вспомнив о профессии Хорнунг.

— Короче, господин Тойер, решение уже принято, недавно, на днях, следственные группы упразднены, их больше нет. Я не могу не считаться с мнением министра внутренних дел, как же иначе? Он профи, так же, как вы или я. Я взываю к вашему профессионализму, мы должны работать профессионально и справляться с проблемами, травмами, со всем, что попутно происходит и… Да, кстати, наши зоркие сограждане видели, как господин Хафнер что-то искал в окрестностях Тингштетте, как бы это выразиться, шарил в кустах. Но ведь он сейчас временно отстранен от ведения дел, до проверки того инцидента с применением огнестрельного оружия в…

— Пфорцгейме, — устало подсказал Тойер. — Кстати, он там неплохо действовал, должен вам сообщить.

— Конечно, золото, часы, золотые часы… так вот, мы скажем ему, Хафнеру, чтобы он прекратил. И господин Лейдиг после такого травмирующего, кошмарного испытания, если это было испытание…

— Что же еще?

— Так вот, пускай пока он тоже посидит недельку дома, а потом мы пошлем его к психологу. Сегодня звонила его мать и спрашивала, откуда у него такая рана, он ей ничего не рассказывает, а ведь крайне важно, чтобы люди разговаривали друг с другом. Верно? Надо вытаскивать на свет трамвы… травмы… профессиональный и открытый перелом… тьфу… подход ко… всему!

— Вы выкидываете нас отовсюду.

— Не надо так смотреть на вещи, господин Тойер. Нет, вовсе нет. Состязание идей. Я настаиваю на том, что Плазма — наш клиент, наш. А вы сегодня вечером изложите свои соображения. Совершенно открыто, перед коллегами, ведь наш девиз, дорогой коллега, survivalofthefittest — выживает сильнейший.

Вот так все и получилось. Лейдига отправили домой, в буквальном смысле, так как его пансион был забронирован под какой-то конгресс. Хафнер получил предупреждение от патрульного полицейского, в том числе и за выброшенную в кусты пивную бутылку. Тойеру было тошно; он сидел с молчаливым Штерном в их бывшем боевом штабе и отчаянно прикидывал, что сказать вечером коллегам.

Наконец, в шесть часов, ощущая первые раскаты мигрени, он изложил свое видение проблемы перед необычно большим собранием. Там сидели Хаудеген, Мецнер, Шерер и все прочие; некоторых из них за последние полтора года он почти не видел. Гаупткомиссар пытался убедить себя, что это тоже приятно, когда ты, как в прежние времена, обсуждаешь, перетираешь различные проблемы то в широком, то в узком кругу коллег, но на самом деле не испытывал ни малейшего желания это делать.

— В общем, можно констатировать, что в нашем предположении имеется зерно истины. Поскольку Людевиг, — наконец-то он вернулся к тому месту, где несколько часов назад его перебил Зельтманн, — в последнее время обращался в модельные агентства и переводил туда деньги. С учетом других аналогичных сумм возникает подозрение, что он регулярно принимает проституток.

— Пункт первый: это не наказуемо, — возразил кто-то. — Второе: что он делает с этими дамами? В шашки играет? В-третьих: почему вам понадобилась неделя, чтобы изучить парочку банковских распечаток?

— Мы занимались не только этим, — рассердился Тойер. — Мы еще раз поговорили с ассистенткой убитого окулиста. Покойный Танненбах в самом деле всегда имел при себе дорогую шариковую ручку, а когда его нашли убитым, ручки при нем не оказалось. Теперь бы и поискать этот предмет в районе Тингштетте. Мы обнаружили некую… геометрическую… штуку. Если она, то есть шариковая ручка доктора, найдется, это подтвердит наше предположение, что там кто-то действительно практикует нечто вроде фетишистского культа. Хафнер уже искал там…

Кто-то засмеялся. Другой выкрикнул:

— Значит, лесного пожара не миновать.

— Брось! — заревел сзади безымянный толстяк. — У него найдется, чем его потушить.

— Как вас звать, я вас имею в виду, толстый?

— Какое отношение это имеет к Людевигу или к чокнутому Плазме? — спросил Шерер.

— С одной стороны, никакого, а с другой стороны… — У комиссара перед глазами засверкали молнии. Началась мигрень.

— Хафнер еще ничего не нашел, но мы уверены в том, что кельтский круг…

— Боже правый! — воскликнул кто-то. — Этого еще не хватало!

— …оккультизм в целом очень опасен. Если люди впадают в такое безумие, они способны на все, трупами ложатся, — выкрикнул Тойер, полуслепой от набегавшей волнами боли. Снова раздался смех. Сейчас ему так хотелось упасть в объятия женщины, вот только он все еще никак не мог решить, которая должна его поймать. В его переутомленном, пульсирующем мозгу замелькали монтажи — Ильдирим в очках Хорнунг, Ильдирим в платье его погибшей жены, Хорнунг с Бабеттой, а в конце даже девочка, голая, с женственными формами.

— Хафнер ведь отстранен. Он подстрелил человека.

— Необходимая мера…

— Почему вы искали Плазму в лесу?

— Мы не в лесу его искали…

— Может, он в лесу… — («Тойер ку-ку, полная труба…» — «Плазматойер…» — «Ха-ха-ха…») — Что теперь стало со Шпицем и Шмелем?

— Шпиц — это Шпиц, а Шмель — Шмель…

— «Ку-ку, ку-ку-ку…» — «Свидетель, свидетель Рампе ведь видел…»

Тойер отключился.

Постепенно его сознание прояснилось, настолько прояснилось, что стало нормальным. Он лежал в мозговой клинике. На нем был больничный балахон с разрезом на спине, и из-за этого он чувствовал себя невероятно униженным. Помимо этого, он слишком ясно понимал, что проявил слабость и она свела его выкладки к нулю. Теперь следствие будет координировать один из этих крепких парней, нормальный отец семейства со стандартным домом, сыном в стиле хип-хоп, глупой женой и глупой собакой, как это было всегда до создания группы. Уверенный, что меланхолия — сорт шоколада.

На соседней койке спал старик. К нему, словно нити к кукле-марионетке, тянулись трубки, много трубок.

Тойер задремал и увидел во сне, что он сам марионетка. Когда все нити порвались, он проснулся, услышал тревожный стук своего сердца и снова провалился в дремоту.

Отворилась дверь. Вошел младший ординатор, молодой парень. Тойер вспомнил, что уже видел его прежде — когда было это прежде? — когда еще пребывал в изрядном тумане.

— Господин Тойер? Как вы себя чувствуете? — с подчеркнутым вниманием спросил мальчишка и присел на край постели.

— Хорошо, вполне нормально. Вероятно, это моя обычная мигрень, но прихватило на этот раз крепко, такого еще не бывало.

— Вы не приходили в сознание несколько часов. Мы протестировали вашу мозговую деятельность, и, к счастью, наши тесты не выявили никаких заметных отклонений от нормы.

— Ну вот и хорошо, — простонал комиссар, — тогда отдайте, пожалуйста, мои штаны. Любые штаны. Я согласен даже на ваши.

— Ха-ха-ха, — засмеялся ординатор, — нет-нет-нет. Так быстро не получится. Мы должны выяснить, что с вами было! — И он грубовато постучал по лбу сыщика.

— Так ведь ничего серьезного не было, — смиренно возразил пациент. — Вы же сами сказали, что все тесты в порядке.

— Да, правильно… — Врач взглянул на часы. — Но мы все-таки хотим получить гарантию, что вы больше не упадете в обморок. Хоть у вас и не выявлено типичных для эпилепсии судорог, но ведь каждый человек уникален, не похож на остальных… Представьте себе, вы регулируете движение транспорта на перекрестке, и вдруг…

Тойер разозлился:

— Я старший гаупткомиссар криминальной полиции, убойный отдел. Я не регулирую уличное движение. Если рядом со мной провалится в яму автобус, я даже не взгляну в его сторону, так мало меня это касается. И вы, медики, все для меня одинаковы, при всех ваших различиях. Ведь люди все похожи.

Он упал на подушки.

— Может обычный стресс вызвать такой сильный приступ мигрени, если при этом из-за душевного смятения совершенно забываешь про еду, но не про питье? И еще спать, спать и спать — тоже мое хобби, хотя бывают моменты, когда не до хобби, то есть не до сна.

— Вполне может быть… Вы много пьете?

Холодная манжета замкнулась вокруг его левого запястья.

— Ну, что вы еще придумали?

— Я хочу измерить ваше давление. По-моему, вы чересчур возбуждены.

— У меня аллергия на такие манжеты, — солгал Тойер. — Кстати, я пью только колу, я ее имел в виду.

— Ой, простите… Может, вам стоит перейти на фруктовые соки, разбавленные минералкой, и на фруктовый чай. Да еще изменить питание. Перейти на бессолевые блюда. Есть группы, которые занимаются совместным приготовлением пищи. Там вы можете с кем-нибудь подружиться. — Врач отстегнул липучку, и Тойер стряхнул с себя манжету.

— Я не ищу бессолевой дружбы.

Голова врача нависла над ним.

— Вы часто что-то забываете?

— Иногда забываю, например, про приличные манеры и хорошее воспитание.

— Вы выглядите неухоженным.

— Довольно! Хватит с меня! — взревел сыщик и властно выпрямился, насколько это было возможно с голым задом.

— Вы уже несколько дней забывали бриться, — словно оправдываясь, возразил врач.

— Я уже тридцать лет забываю бриться. Вам хорошо говорить, вы, кажется, еще не бреетесь.

— И правда, — признался молодой доктор. — Иногда я думаю, что это гормональный сбой… — Он потрогал розовую щеку и внезапно стал маленьким и растерянным.

— Ах, вот оно что. — Тойер спокойно встал с постели — на табурете возле двери он углядел свою одежду. — Такое бывает. Вы сводите людей к химическим процессам и тут же говорите про индивидов. Пожалуй, вы большой оригинал.

От словесной перепалки проснулся старик. Затуманенными мышиными глазками он обвел палату, ища что-то неведомое. Ничего не увидев, он ухватился за исторический якорь своего поколения.

— Хайль Гитлер! — пропищал он на всю палату. Жалкий обломок угасшего сознания.

— Вы серьезно считаете, что я тут поправлюсь? — спросил Тойер у врача.

— Нет, — последовал тихий ответ, — но если вы сейчас уйдете, я настоятельно рекомендую вам явиться в понедельник на прием к профессору Тойеру.

— Что? — воскликнул гаупткомиссар. — К кому? Как его фамилия?

— Да, он Тойер, как и вы. Не ваш родственник?

— У меня вообще нет родственников. Что, его фамилия пишется точно так же, как моя?

— Да-а, но это еще ничего не значит.

— Нет, конечно, только непривычно. Некоторых это смущает, но не меня. И вообще, зачем мне к нему идти? Вы же сказали, что тесты… или там делают другие тесты?

— Нет, но я вам настоятельно рекомендую…

Тойер уже оделся, осталась только обувь. Левый ботинок он так и не нашел. Возможно, эти придурки просто забрали его.

— Значит, мне нужно пойти к своему однофамильцу. Я уже понял. Мне намажут на башку нечто вроде желе и станут изучать кривые, которые будет выписывать мой мозг. Возможно, мне придется лечь в большую трубу, где гул такой, словно в центрифуге для отжима белья. В итоге я увижу свой мозг разрезанным на ломти. Из-за своей мигрени я уже однажды это проделывал. С тех пор не люблю цветную капусту.

— Избегайте кофе, красного вина, шоколада. Никакого жевательного мармелада. Откажитесь от горячих ванн. Движение полезно, но не переутомляйтесь… Не курите ни в коем случае…

— А я-то как раз собирался снова начать. — Тойеру наконец удалось отыскать ботинок и завязать шнурок.

— Вам в любом случае следует поговорить с профессором Тойером. Если нужно, мы вас снова положим в нашу клинику…

— Ведь вам положено так говорить, верно? Потому что вы очень мелкая сошка, да? Перестраховщик, молокосос, верно?

Ответа не последовало. Вместо этого врач закричал вдогонку, когда гаупткомиссар уже бодро шагал по коридору, что он немедленно выпишет ему больничный на неделю и направит его непосредственно работодателю.

Комиссар вышел из клиники легким, пружинистым шагом. Редко ему удавалось одержать такую победу.

Вдыхая прохладный воздух, он наслаждался дорогой домой. Через Нойенгеймское поле с его панорамой старинных университетских зданий, мимо скромных частных домов, потом мимо роскошных вилл. При этом он пересекал улицы, по которым любил прогуливаться покойный Рейстер. И вот его уже нет, как нет и Танненбаха, Брехта; исчез Плазма, Голлер за решеткой, Ратцер там же. Где Хорнунг? Что за новый Тойер? Где — о печаль и сладость моя — Ильдирим? Цикады отбивали морзянку, небо казалось черным и далеким. Если бы ребята подсобили, он бы еще постоял за свое видение проблемы. Совсем немного. А пока что он сделает небольшой крюк, совсем небольшой.

Он отыскал табличку с фамилией. Д-р Гизберт Рампе. Сильно надавил на звонок, один раз, два, три, пять. Наконец в домофоне раздался властный голос:

— В чем дело? Уже без четверти десять!

Тойер выбрал классическую формулу:

— Полиция! Откройте!

Старый солдат подчинился.

Квартира выглядела довольно запущенной.

— С тех пор как умерла моя жена, мне приходится все делать самому. По мере сил и возможностей… Что, ко мне есть новые вопросы?

— У вас ведь такой бравый адвокат. — Тойер поискал глазами, где бы ему присесть, чтобы не испачкаться в пыли. — Он мог бы иногда и пыль вытирать.

Рампе поглядел на него так, словно всерьез взвешивал такое абсурдное предложение, но отбросил его, сочтя бессмысленным:

— Эта молодежь предпочитает жить в свинарнике, так что он мне не помощник. Ну, что вы хотите?

— Вы ведь не видели, что стрелял мужчина, — отрывисто проговорил Тойер. — Вы перешли через мост, услышали, возможно, звук выстрела, а потом вам повстречался Плазма. Именно такой, какого бы вы, старый вояка, охотней всего пустили на мыло. Возможно, тогда вы даже не поняли, что это был он, ведь у вас слабое зрение. Вероятно, об этом уже шли разговоры в кафе. Другой свидетель, назвавший его, тоже живет где-то неподалеку.

Рампе промолчал.

— Что вы заказываете? Кофе «Хаг»?

— Яичный ликер, — мрачно буркнул Рампе. — И сдобный пирог.

— Знаете ли вы, что из-за ваших показаний армия полицейских была пущена по ложному следу? Понимаете ли последствия ваших слов? И ведь, похоже, ваш план сработал. Вальдемар фон Гросройте, которого все называли Плазмой, по-видимому, покончил с собой. Он мертв. После стольких лет снова уничтожить никчемную жизнь. Славно, да?

Рампе еле заметно кивнул. Тойеру хотелось схватить старикана за шиворот и хорошенько встряхнуть, но он взял себя в руки.

— Лучше всего было бы отправить вас за решетку, — сказал он вместо этого, — но вы наверняка слишком больны. Сколько я сейчас показываю пальцев? — Он растопырил три пальца.

Рампе не ответил.

— Вы отказываетесь от своих показаний?

— Сволочь, оборванец, — с ненавистью прошипел старик. — Кто еще это мог быть, как не он? Нет, я настаиваю на своих показаниях.

— Я пошлю тебя проверять зрение, ты еще увидишь, с кем имеешь дело, старая свинья! — Тойер встал. — Ладно, на сегодня достаточно.

— «Говорит автоматический терминатор Томаса Хафнера. После гудка вы заразитесь СПИДом. Пи-п».

— Очень остроумно, Хафнер. Встречаемся в одиннадцать на автостоянке у Тингштетте. Если случайно у тебя в крови алкоголя на несколько промилле больше допустимого уровня, бери такси, я оплачу. Захвати с собой карту, ту самую, с кельтским кругом…

Тойер положил трубку и сложил в пластиковый пакет самое необходимое: карманный фонарик, циркуль, карандаш, линейку, на случай, если придется делать новые выводы из области евклидовой геометрии. Не забыл он и бутылку гейдельбергского «Шпетбургундера» из магазинчика «Вайн-Алекс», что на Мерцгассе. Он выиграл ее прошлой осенью, потому что почти точно назвал количество бутылок в лавке, ошибся лишь на одну.

(В душе сыщик был убежден, что посчитал и себя вместе с бутылками.)

Со Штерном он уже созвонился раньше и попросил заехать за ним — после каждой мигрени в голове еще несколько часов стоял легкий шум, и Тойер решил подстраховаться.

Оставалось сделать последний звонок.

— Фрау Лейдиг, я хотел бы поговорить с вашим сыном. По делам службы.

— В такой поздний час? Впрочем, хорошо, что у меня появилась возможность обсудить с вами один вопрос, господин комиссар. В последнее время мой сын стал ужасно непослушным, и он…

— У меня важное дело.

— Я больна артрозом, а он переехал на пару дней в пансион. Это ведь недешево!

— Он у вас прилично зарабатывает…

— Я не могу наклоняться, вы можете себе представить, каково это, когда не можешь наклоняться?

— Да, тогда можете не наклоняться. Будьте добры, позовите к телефону вашего сына…

— А еще я сказала ему: «Симон, педикюр так подорожал, теперь он уже не оплачивается по страховке, подстриги мне ногти на ногах», ведь это такая небольшая просьба… И вы знаете, прежде он всегда говорил мне: «Я твой сын и всегда им останусь», такой был милый и послушный ребенок. Другие мальчишки уже ходили в футбольный клуб, а мы с ним еще купались вместе…

Тойер уже опасался, что у него начнется новый приступ мигрени, прежде чем смог наконец поговорить с Лейдигом.

И вот теперь они вели поиски в ночном Гейдельберге. Луна заливала неземным светом величественный каменный театр. Внезапно старшему гаупткомиссару показалось, будто он находится на другой планете. Он увидел графитовые озера, по которым можно мчаться на мягких волнах, разлетающихся на гребне каскадами черной пыли. Ему нравилось чувствовать себя пришельцем и вместе с тем в полной безопасности, несмотря на все ловушки — непременные спутники великих открытий. А вечерами он, могучий и невесомый, играл бы в бильярд в офицерской кают-компании, в безгравитационный бильярд.

Космические мечтания не мешали ему храбро шарить по кустам лучом фонарика вместе со своими верными помощниками.

— Шеф, почему нам понадобилось заниматься этим именно ночью? — ворчал Хафнер. — У вас есть на то какие-то веские причины?

— Ни одна скотина нас не поддерживает, — ответил Тойер. — Идиот врач посадил меня на больничный. Лейдига заставляют отдыхать, хочет он того или нет. Ты тоже отстранен от службы — патрульные тебя прищучили. Штерна начальство не выпускает из кабинета. Короче, нас вроде бы и нет в наличии. Достаточно тебе аргументов? Если бы старый козел Рампе отозвал свои свидетельские показания, тогда другое дело… а так нам придется самим искать доказательства. Никуда от этого нам не деться.

— Искать надо шариковую ручку «Ламикули», я записал. — Штерн заботливо помог встать на ноги запутавшемуся в кустах Хафнеру.

— Дома я еще раз заглянул в «Лексикон», — раздался из темноты голос Лейдига. — Собственно, тут наверху главное — горячий воздух. Когда-то на этом месте проходил кельтский кольцевой вал.

— Кельтский круг, — провозгласил Хафнер.

— А нацисты построили здесь Тингштетте. У германцев тингом называлось место собраний. У нас Тингштетте скорее напоминает древнегреческий театр. Нацисты собирались устраивать здесь кровавые игры, ведь Баден граничит с Францией, и его жителям требовалась особенно интенсивная промывка мозгов… для борьбы с враждебной идеологией…

Если бы сыщики искали пивные банки и презервативы, они давно бы перевыполнили план.

— А в тридцать шестом тинг снова забросили, из-за дождливой погоды.

— Все детали вполне укладываются в версию, которая постепенно сложилась в моей голове, — сказал Тойер. — По моим предположениям, Людевиг заставил какую-то бедную шлюху убивать по его приказу. С помощью магической фигни, на которую она подсела, вероятно, с его подачи. Возможно, он и сам верит в эту дребедень. Или не верит. Короче, случай дерьмовый, концы с концами не сходятся, и это горькая правда.

— Кстати, — подключился к разговору Штерн, — когда вы… ну… короче, потеряли сознание, я наконец спросил по телефону у Людевига про его помощников…

— Не уверен, что ты поступил умно, — возразил Лейдиг.

— По-моему, я ловко это обставил… — В голосе Штерна зазвучала нервозность. — Я сказал, что мы подозреваем, что среди сотрудников социальной службы могут оказаться преступники. Я ведь, черт побери, опять остался один. Все на нас злились, так как Плазма исчез, все управление считало, что по нашей вине.

В душе Тойер признал правоту Лейдига. Но какой теперь смысл обижать бравого служаку Штерна? Неожиданно заухал филин. Гаупткомиссар вздрогнул.

— Что же Людевиг ответил? — поинтересовался он.

— Говорил со мной дружелюбно, сразу назвал мне имена. За ним ухаживают двое приятных парнишек, они не здешние, поэтому живут в городском социальном центре на Эммертсгрунд. Шестнадцатого они вместе играли в бадминтон в Нусслохе, в теннисном центре. Находились там до одиннадцати, есть свидетели. А двадцать первого вечером проходил «Циви-Фет», их корпоративный междусобойчик; там и того больше свидетелей.

— Что за загадочные числа ты называешь? — глупо спросил Хафнер.

— Осел! Первые два убийства, — вырвалось у Лейдига.

— Подождите-ка, — вдруг прошептал Штерн. — Я что-то увидел…

Это была шариковая ручка. Взволнованные, они нанесли на карту место находки. Оно находилось как раз на воображаемом круге, проведенном вокруг центра лжекультового сооружения. И на расстоянии трети длины всей окружности от первой точки, где был найден ключ.

По этому поводу откупорили бургундское.

— Тут явное подражание культу, — высказал свое предположение Тойер. — Ведь расстояние между двумя находками — ровно треть круга.

— А последнее убийство им подарил Голлер, — воскликнул Лейдиг. — Все сходится.

— Почему, собственно, у нас только одна бутылка? — весело поинтересовался Хафнер.

16

Апрель. Они все обговорили, все продумали, учли; затея была совершенно безумная, однако его успокаивало то, что это скоро произойдет… хоть что-то произойдет…

В среду, 8. 6. 2002, пространство преобразилось. Правда, не все, а лишь та его часть, которая выполняла функции гостиной Иоганнеса Тойера. Довольно неуютное жилье ленивого мужчины стало неофициальным филиалом полицейского управления «Гейдельберг-Центр». В обычное служебное время там встретились три отстраненных от работы полицейских — Лейдиг, Хафнер и сам хозяин квартиры. С одиноким Штерном, оставшимся в их кабинете на Берггеймерштрассе, они поддерживали телефонную связь. Из новостей тот смог сообщить лишь одно: усердный младший ординатор уже прислал по факсу сообщение о том, что Тойер не в состоянии выполнять свои обязанности. Новоиспеченный филиал был оснащен ноутбуком Лейдига, свежими газетами и новеньким модемом для подключения к Интернету. Сыщики решили отыскать по возможности всех гейдельбергских проституток. Поначалу они приступили к делу не без удовольствия, как заправские повесы. Но вскоре ими овладела растерянность, граничащая с паникой, — профессионалок в этой сфере оказалось несметное количество.

— На мой взгляд, дело обстоит так, — проговорил Тойер в обед.

Сыщики ели пиццу прямо из картонок и запивали ее колой, а Хафнер баловался холодным пивком (это он принес несколько порций пиццы из кафе «Да Клаудиа»). — Наш подозреваемый в последнее время вызывает к себе через агентства разных девиц, и это означает одно — он хочет отвлечь нас от той, которая стала жертвой его манипуляций. С ней он познакомился в двухтысячном, а через год уже не должен был ей платить — она его полюбила. Мы составим как можно более полный список. Официальной версии из ведомства здравоохранения придерживаться не стоит — она включает далеко не всех жриц любви. И уж потом вычислим ту, которая нам нужна, и прихлопнем…

— Ха! — обрадовался Хафнер.

Лейдига же, наоборот, терзали противоречивые чувства.

— Прихлопнем ее, черт подери! Алиби проверим и вообще… Поглядим косвенные свидетельства, заглянем в эзотерику. Ничего лучшего я не могу предложить. Если повезет, это окажется дамочка, оклеившая свою квартиру кельтской символикой. — Иголка в стогу сена, Тойеру не хотелось ни говорить об этом, ни думать, но он догадывался, что думать придется — никуда не денешься. Иногда необходимость думать наполняла его горечью. Ведь он не был очень глупым.

И вот что еще больше усложняло поиски: либо дамы давали о себе знать лишь бегущей информационной строкой, либо отдельные имена оказывались обозначением целых борделей. Список все увеличивался. Но маленькая радость их все-таки ждала: фрау Шёнтелер рекламировала себя под именем «Манди» и предлагала всевозможные услуги опытной «куртизанки». Голос и речь на пленке были слишком узнаваемыми, чтобы осталось место для сомнений.

К вечеру позвонила Ильдирим:

— Что ты поделываешь? Если гробишься над своим расследованием, я разнесу тебя к чертовой бабушке, моя должность это позволяет.

— Ну, Хафнер, Лейдиг и я — мы все, так сказать, в отпуске. Вот мы и устроили мальчишник… и все такое прочее…

— Терфельден его фамилия, того хмыря, отца Бабетты; по его словам, он пробудет в городе лишь до конца недели. Так что утром в пятницу в семейном суде состоится срочное рассмотрение дела. Пожалуйста, приди еще раз, ты приглашен; они вписали тебя в повестку по моему адресу.

— Но ведь это комедия. Зачем ломать комедию?

— Не знаю. Но в любом случае я не хочу, чтобы выяснилось, что я пошла на обман, назвав тебя своим партнером…

— Так-так, обман, говоришь?

— Да нет же! Ах, черт побери!

— Ладно уж, — вздохнул гаупткомиссар. — Ну, когда там в пятницу?

— В половине десятого. Лучше встретимся прямо в суде, там в коридоре стулья, тебе не придется стоять.

— Ты о чем? Я могу и постоять.

— Хорошо, тогда до встречи. Черт. Так вы ничем другим не занимаетесь, а?

В четверг они отправились по первым адресам. Тойер стеснялся и толком не знал, что будет говорить.

С бьющимся сердцем он остановился перед домом одной из проституток. Справа была авторемонтная мастерская, слева начинались кусты дикой бузины, с которыми железнодорожное ведомство «Дойче бан», казалось, заключило эксклюзивный договор на услуги по озеленению. Гаупткомиссара бросало в жар, и не только из-за того, что солнце припекало по-летнему горячо.

— Я занята, — прорычал из домофона нервный голос. — Через полчаса.

Опустив голову, сыщик расхаживал взад-вперед по улице, спиной ощущая взгляды перемазанных в машинном масле ремонтников. Наконец из дома вышел прыщавый парень с сальными волосами. На этот раз Тойеру сразу открыли.

— Чего тебе? — Женщина курила, она была одета в старое кружевное платье и сильно накрашена, волосы соломенного цвета подозрительно смахивали на парик. Тойер лениво подумал, что проститутки тоже могут быть мастерицами маскарада.

— Я хочу с вами поговорить.

— Легавый?

— Да.

— У меня все в порядке. Если хочешь, посмотри мои бумаги.

Комнату наполняли клубы дыма, на постели, на уровне бедер, лежало полотенце. На подоконнике сидел дурацкий игрушечный клоун. Ступни и пятки у женщины были черными, ковер на полу выцвел от грязи.

— У вас бывают клиенты с физическими увечьями?

— Тебе-то что? — засмеялась она и сунула в зубы очередную сигарету. Потом с привычной небрежностью взяла Тойера за подбородок и приподняла его лицо, вынудив сыщика посмотреть ей в глаза.

— У тебя что, ноги кривые? Мне это по фигу. Вот только брось заливать, никакой ты не легавый.

— Почему ты так думаешь?

— Не похож. У тебя, что ли, не стоит? Предупреждаю — я не делаю анальный массаж и пристяжного фаллоса в шкафу не прячу. Я люблю все естественное, природное.

— И природные религии тоже? — глупо спросил Тойер. Про пристегивающийся фаллос он раньше слыхом не слыхивал. И стыдился этого. Еще стыдился того, что теперь услышал.

— Ага, понятно, кто ты, — проговорила она и встала. — Ты пастор. Ну и вали отсюда.

В таком же духе продолжалось и дальше. Женщины нервничали, замыкались, проявляли агрессию, в лучшем случае смеялись. Короче, никакого толку.

Они встретились в полдень на западе города, в «Крокодиле».

— Никогда не предполагал, что их так много, — простонал Хафнер. — Я даже встретил свою одноклассницу. Не знаю, не нравится мне все это…

Лейдиг заказал себе бокал шампанского.

— Что ты сделал? — Хафнер был потрясен до глубины души; прошло две секунды, прежде чем он крикнул вслед официанту: — Я тоже хочу! Принесите и мне!

Тойер также с изумлением смотрел на своего бравого комиссара. Тот, казалось, с трудом подавлял торжествующую ухмылку.

Первым понял Хафнер.

— Ты занимался этим, верно? Да? С одной из них? Занимался?

Блудный сын престарелой фрау Лейдиг порозовел от удовольствия и скромно потупился.

— Он залез на одну, — объявил догадливый сыщик из Пфаффенгрунда, повернувшись к Тойеру. Его не остановило присутствие официантки — та подошла к их столику с двумя бокалами шампанского и чашечкой кофе для старого сыщика, не разбиравшегося в анальном сексе и пристегивающихся фаллосах. — Догадываюсь, что в первый раз.

Вечером Штерн сообщил, что он даже не смог пробиться к Зельтманну, не говоря уж о том, что их результаты вообще никого не интересовали. Плазму теперь искали с помощью инфракрасных сенсоров. Нашли заблудившуюся дикую свинью — теперь они заходят почти в центр города. Чего только не увидишь в Гейдельберге!

Наступило утро пятницы.

— Ты выдержишь? Еще разок, последний? Потом прилетит ковер-самолет и унесет тебя прямо в преисподнюю.

У Ильдирим уже не было того боевого настроя, как в прошлый раз, когда они ходили в Управление по делам молодежи. Ее решимость шла на убыль.

— Вон мой кабинет. — Она нервным жестом показала на дверь, одну из множества одинаковых дверей. Впрочем, почему та дверь должна отличаться от других, подумал Тойер. Или он ожидал увидеть на ней плакат со своим портретом?

— Меня, можно сказать, сослали сюда, так как в нашем отделе не хватало места. Тем не менее у меня такое чувство, будто я оказалась тут впервые. Пожалуй, даже и неплохо, когда на собственной шкуре узнаешь, какие заботы приводят сюда людей. Ведь я всегда острила на этот счет, находила это забавным. Многие советуют мне обратиться к адвокату, но я нахожу это абсурдным. Представляешь? Я, прокурор, найму адвоката — плюс на минус, кислота и щелочь, взаимопогашающие вещества.

Снизу прибыл лифт. Из него появилась троица — сплошной мрак.

Гордая куртизанка Шёнтелер вышла первой; она опять была одета дорого, но несколько вульгарно. За ней шествовала светловолосая матрона в синем блейзере. Наконец из лифта шагнул худой высокий мужчина в костюме идиотски модного покроя, очках-пилотах и с жуткими усиками, концы которых были лихо подкручены кверху. Тойер автоматически — что было довольно-таки глупо — ощутил безмерную неприязнь ко всем троим.

— Вот, поглядите, — изрек папаша неприятно резким нордическим тоном. — Вот та самая женщина, которая решила поиграть в дочки-матери. А вы, значит, адвокат?

— Партнер, — сухо поправил его сыщик. — Тойер моя фамилия.

— Арне Терфельден. — Мужчины обменялись грубоватым рукопожатием.

— В общем, вот что я вам скажу, — тут же с самоуверенным видом заявила матрона в синем. — За долгую карьеру адвоката с таким я еще не сталкивалась. Молодая женщина похищает ребенка у родной матери, и ей даже подыгрывает Управление по делам молодежи. Фрау…

— Ильдирим, — бурля от злости, подсказала ей прокурор. — А вы кто?

— Бойтельсбахер. Простите, я сразу перейду к сути. — С сияющей улыбкой она пожала руки обоим противникам. — Ставлю вас в известность, что я намерена затребовать подтверждение вашей способности воспитывать ребенка…

— А я ставлю вас в известность, — услышал Тойер свой голос, — что после слушания дела я намерен проверить, правильно ли припаркован ваш автомобиль. Если нет, его увезет эвакуатор. Номер какой?

— Я езжу на городском транспорте, — гордо заявила адвокат.

— Вот что это за люди, — включилась куртизанка Шёнтелер. — Я вас предупреждала.

Так что к тому моменту, когда всех пригласили в убогий кабинет судьи Мейзенбург, пока что последнюю инстанцию, определявшую дальнейшую судьбу Ильдирим, линия фронта пролегала очень четко.

Прокурор разглядывала маленькую седовласую женщину, как разглядывают экзотических животных.

Все началось с того, что Бабетта часто сидела на лестнице. Зимой она очень мерзла. Как-то раз Ильдирим пригласила ее к себе домой. Они поговорили. Девочка была просто прелестной. И вот теперь Ильдирим сидит тут, перед судом, словно обвиняемая. Или как?

Ей дали слово. Она рассказала об этом и о частых срывах фрау Шёнтелер, о ее беспробудных запоях. Она очень старалась говорить конкретно, по делу, ведь, памятуя о глазном враче Танненбахе или о том же доблестном Хафнере, она полагала уместным подумать о том, почему в благополучной Центральной Европе люди так рьяно предаются пьянству. Ей это представлялось более уместным, чем необходимость отстаивать свое право заботиться о ребенке, который часто бывал никому не нужен. Все происходящее казалось ей какой-то фантасмагорией.

— Вас никто и не упрекает в том, что вы иногда заботились о Биргитте! — Голос судьи, по контрасту с тягостной обстановкой в ее кабинете, напоминал радостное щебетание.

— Но из этого, как мы понимаем, не вытекают и никакие права, — с горечью возразила Ильдирим.

— Вот это мы и пытаемся выяснить.

— Моя доверительница была больна, — вмешалась адвокат Бойтельсбахер. — И тут, так сказать, встряла фрау Ильдирим. Встряла между матерью и дочерью. По сути, тут следовало бы подключиться Управлению по делам молодежи. Это был бы самый логичный и нормальный выход.

— Нормальный выход? — В голове Ильдирим пульсировала кровь, отдаваясь шумом в ушах. — Значит, по-вашему, нормально оставлять ребенка зимой в субботу вечером на лестнице и потом звонить лишь в понедельник?

— Зачем столько патетики? — Бойтельсбахер откинулась назад. — Я сама мать двоих детей. Они не сахарные.

— Что тут вообще происходит? — дрожащим голосом спросила Ильдирим. — Тут сидит мужчина, который вел себя нагло еще в коридоре суда. Он никогда не заботился о Бабетте, ни разу в жизни, и я почему-то должна теперь перед ним оправдываться. Девочка уже год живет у меня, а он фактически увидел ее несколько дней назад. — Ситуация казалась ей все менее реальной, так как никто из присутствующих не признавал справедливость такого аргумента. Ильдирим чувствовала себя фантомом, бестелесным призраком, который вот-вот растворится в воздухе. Она была призраком на фоне семьи, которая никогда и не существовала, но все-таки кое-как прослеживалась в обратном исчислении, если вернуться в прошлое — вплоть до того момента, когда блуждающий сперматозоид воткнул свою беспутную головку в толстую яйцеклетку. Вот оно, правосудие XXI века. Погрузившись в размышления, Ильдирим пропустила начало речи судьи.

— …очень радует, господин Терфельден. Для ребенка это большое событие. Надеюсь, отныне вы будете принимать большее участие в жизни вашей дочери. Вы ведь живете в…?

— В Мелле, возле Оснабрюкка.

Почему молчит Тойер? Ильдирим покосилась на гаупткомиссара. Казалось, он дремал — не удивительно после всего, что на него свалилось за последние недели, в том числе и по ее милости.

— Из-за моей профессиональной деятельности я, естественно, не могу посвятить себя ребенку в той мере, в какой бы мне хотелось, но теперь, когда я вижу, что ситуация далека от благополучной, я постараюсь приложить все силы. То есть, возможно, дочка станет приезжать ко мне на каникулы. Если мне удастся все устроить так, чтобы…

— Так далеко мы сейчас не загадываем! — радостно перебила его судья. — Как хорошо, что вы пришли.

В дверь с удивительной юркостью проскользнула социальный педагог Краффт.

— Простите, фрау Мейзенбург! У меня был трудный случай. Вероятно, все дело в погоде…

Дамы захихикали.

Ильдирим воспользовалась паузой и прошептала:

— Тойер, ты мне очень нужен. Ты не жирный клоп. Извини, мне жаль, что я наговорила ерунды. Может, у нас есть будущее. Может, оно состоит в том, чтобы не стать такими, как они. Чтобы никогда не носить таких усов, никогда не дрочиться или по крайней мере заниматься не только этим. Пожалуйста, Йокель. Так тебя зовут близкие?

Комиссар еле заметно кивнул, но по-прежнему выглядел подавленным. Ильдирим замкнулась.

Теперь заговорила Шёнтелерша, бессвязно, очень глупо, хотя явно готовилась к этому выступлению. Некоторые ее фразы адвокат сопровождала кивком, словно учительница, слушающая вызубренное стихотворение. Речь шла о банальных вещах — лучше плохие родители, чем вообще никаких, о формировании личности, благе ребенка, начале новой жизни, новом жилье…

Ильдирим думала о Бабетте, живо представляла себе, как она уйдет к матери и через несколько лет превратится в опустившееся юное существо из Старого города.

Очередь дошла и до социального педагога Краффт. Она также приветствовала прежде всего то, что родители Бабетты встали на разумную стезю. Именно отца надо благодарить за то, что положение начинает меняться к лучшему! Скромно кивая, Терфельден выслушал похвалу и с приятной улыбкой обронил возражение, что, конечно, он вспомнил о дочери поздновато, через двенадцать лет, но это лучше, намного лучше, чем вообще никогда, как это бывает со многими отцами.

Но затем педагогиня, движимая приятными воспоминаниями, подчеркнула роль Иоганнеса Тойера в силовом поле этой семьи. Похвалила его теплоту, частично компенсирующую резковатую манеру фрау Ильдирим… Прокурор не могла нарадоваться на такой благоприятный для нее поворот дел.

— Да, мы ведь пока еще ничего не слышали от вас, — просияла судья. — Господин Тойер, расскажите же про ваши отношения с Биргиттой.

В самом деле могло показаться, что комиссар очнулся от глубокого сна, хотя скорее то была медитация, сосредоточившая все его мысли в узкой речевой сфере.

— Я ничего не буду рассказывать, — спокойно произнес он. — Я не желаю участвовать в этом спектакле.

Ильдирим закрыла глаза и пожалела, что природа не предусмотрела такой же возможности для ушей.

— Я задам лишь несколько вопросов. Это входит в мои профессиональные обязанности, и это я умею делать. Во-первых, фрау судья, как зовут девочку, чью судьбу вы решаете сегодня? Вы постоянно называете ее чужим именем.

Мейзенбург удивленно посмотрела на него.

— Биргитта или как там? Барбель? Нет. — Она порылась в своих бумагах. — Вот. Ее зовут Бабетта.

— Во-вторых, господин Терфельден, вам по профессиональным причинам некогда было заботиться о Бабетте. Значит, как я понимаю, вы все двенадцать последних лет трудились без передышки. Все субботы, воскресенья, рождественские праздники, Пасху, Троицу, каждое лето?

Терфельден насмешливо покачал головой и промолчал.

— В-третьих, фрау Шёнтелер, вы получаете социальную помощь. На какие средства, позвольте вас спросить, вы приобрели такой пуловер? Прежде вы подрабатывали в разных местах. Продолжаете в том же духе? Возможно, я даже знаю, в чем состоит ваша подработка. — Тут он с отчаянием вспомнил, что не может выразиться конкретней, так как именно Ильдирим ничего не должна знать про их параллельное расследование.

В кабинете поднялся шум. Тойер же, не моргнув глазом, задал вопрос: не в рамках ли этой подработки появилась на свет Бабетта?

— Да хоть бы и так! — заорал Терфельден. — Не твое собачье дело.

— Поэтому я требую, чтобы сначала было подтверждено отцовство этого господина! — крикнул в ответ Тойер.

Затем все закончилось, хотя, разумеется, все опять повисло в воздухе. Смелый выпад Тойера все-таки подействовал, и господина Терфельдена обязали подтвердить свое отцовство. В остальном же поводов для торжества не было. В том же составе они встретятся осенью и обсудят еще раз все вопросы, а до того времени Бабетта останется там, где была.

— Я требую, — крикнула адвокат, уходя, — чтобы фрау Ильдирим прошла проверку на верность конституции страны. Вон что творится в мире. А то как бы Бабетта не вернулась к родной матери в хиджабе…

Тойер схватил Ильдирим и вытолкнул ее в коридор.

На улице они оба закурили — сначала молча.

— С медведями все-таки легче, — проговорил наконец Тойер.

Ильдирим кивнула.

— Я оба раза была не на высоте. Что ты сегодня делаешь?

Ко всем прочим неприятностям к гаупткомиссару вернулась и похоть. Однако полицейский ответил — у него было слишком гадко на душе, чтобы снова что-то выдумывать, — что попробует расколоть Людевига.

— Я все поставлю на карту. Все из него выжму. Это надо было сделать уже давно.

— Ты ведь на больничном.

— Он этого не знает.

— Зато я знаю! — крикнула она. — В конце концов, ведь я курирую следствие. Или ты забыл?

— Я поеду туда.

Потом они разошлись в разные стороны. У него был больничный, но он пошел работать, она числилась на службе, но направилась домой. Вскоре оба затерялись в сутолоке Курфюрстенанлаге. Две удалявшиеся друг от друга точки.

17

Сейчас раннее утро, ночь еще не разжала свою по-весеннему свежую хватку, не убрала свои темные пальцы с макушек деревьев. Последние заморозки уже не серебрят траву, но все же ощущаются в предрассветных сумерках. Я вижу их сероватый плат в лесу, когда плебс еще спит.

За окном усердно насвистывает дрозд. Коротенькая песенка поначалу трогает мне душу… Потом я присматриваюсь к пичужке. Скучный, черноватый сюртучок из перьев, тусклые бусинки глаз, взгляд пустой, будто яичная скорлупа; на правом крыле просвечивает розовая кожица. На клюве белое пятнышко. Словно дрозд клевал помет. Привет от археоптерикса. Палеозавр со слабостью к червям, переодевшийся в это серое безобразие. Он маячит передо мной, прямо передо мной, нас разделяет лишь тонкая пластина стекла. Соседская кошка грациозно подкрадывается к птице на бархатных подушечках. Легким ударом лапы она смахивает дрозда с оконного карниза. Далее следуют жалобный писк и блаженное мяуканье.

Если я затаю дыхание и доверюсь своим органам чувств, до меня даже донесется хруст косточек. Или это предчувствие конца и мое воображение играет со мной злую шутку? А может, радостное предвкушение конца? Таким было утро перед той, первой ночью. Килле оказалась сильной и храброй, она это сделала…

В тот давний роковой день я лежал, словно надломленное растение. Потом мне казалось, будто я слышу, как ломается мое тело. Почему я должен ужасаться, если разрушаются тела моих врагов?

«Skidsonaranthropos». «Человек — лишь сон тени».[24]

— Ты так удивительно точно умеешь обращаться со словами… — Она держала его голову обеими руками, он наслаждался ее прикосновением. — Когда ты это написал, мой мастер?

— Сразу после первого дела, ты помогла мне обрести слово…

Да, ему это тоже нравилось, точно, ему нравилось.

Шлирбахский дом произвел на Тойера удручающее впечатление, но иного он и не ожидал. Современный двухэтажный элитный дом с дорогими деревянными элементами фасада — вроде все как положено. Но на склоне горы он выглядел как-то холодно и угрюмо. Роскошный саркофаг. Как уже рассказывал Штерн, там и сям из стены торчали инородные кубистские эркеры, пялились круглые глухие иллюминаторы «бычий глаз», лихой мостик вел к стальной двери — покоям увядающей нимфы.

Этажи виллы располагались на склоне уступами, и нижний этаж напоминал выдвинутый ящик. Дом стоял в лесу. Со стороны Гейдельберга он еле просматривался за деревьями. Маловероятно, чтобы Людевиг мог определить личность какого-нибудь гостя своей жены, если у него не было для этого другой возможности.

Комиссар еще раз задумался над тем, какими конкретными фактами они располагают. Можно было бы сделать еще многое. Скажем, опросить модельные агентства, объединенными силами управления «Гейдельберг-Центр» охватить и проверить всех окрестных проституток. Но сейчас, связанный по рукам и ногам, он мог рассчитывать лишь на личное общение с подозреваемым. Выглянуло солнце. Дом остался в тени.

Сначала Тойер позвонил наверх. Фрау Людевиг была дома, она открыла дверь в утреннем халате. Могучий сыщик непроизвольно попятился назад, подальше от похотливой самки, словно боялся, что она его проглотит.

— Фрау Людевиг, я намерен поговорить с вашим супругом. Знаю, вы исключаете такую возможность, но не стану скрывать — мы все-таки подозреваем, что за убийствами стоит именно он.

С насмешливой улыбкой риелторша покачала головой.

— Я прошу вас принять это к сведению, вот и все, — разозлился Тойер. — Что уж там вы будете делать с этой информацией — ваше дело. Кажется, вы не слишком печалитесь о ваших голубках, ныне покойных.

— Вы не можете заглянуть мне в душу, господин Тойер…

— Слишком много на ней покровов, а самой души маловато…

— …к тому же, конечно, это были любовники, а не возлюбленные. Большой любви не было. Да и многовато их было.

— Вот это уже другое дело. Ну ладно, сударыня, теперь вы можете снова одеть свою душу. — В ее присутствии он чувствовал себя жалким и неуклюжим.

— Я принимала ванну, сейчас мне предстоит разговор с клиентом. Что вы про меня думаете, господин комиссар?

— До свидания.

Большей частью сада хозяева пожертвовали ради бетонированного серпантина для инвалидной коляски Людевига. Тойер не заметил лестницы, прилепившейся прямо к стене дома, и прошел по множеству изгибов. Вход на половину хозяина располагался на противоположной стороне виллы.

Дверь автоматически распахнулась. Тойер вошел в дом.

По сути, эта часть дома состояла из одного большого помещения. Из-за ширмы выглядывала больничная кровать, у глухой стены в просторной кухонной ячейке все было приспособлено к возможностям калеки, сидящего в инвалидном кресле. Повсюду виднелись электронные игрушки — фотоаппараты, видеокамеры, компьютер. С левой стороны две двери, вероятно, вели в подвал и ванную. Сам хозяин — Тойер не сразу его заметил — сидел за современным плоским плазменным телевизором, почти загороженный им. Мягко зажужжал электрический моторчик инвалидного кресла, калека подъехал к сыщику. У Людевига были большие глаза, узкая голова, редеющие светлые волосы. Его тело лежало в кресле в форме буквы «S», словно декоративная драпировка, кожаные манжеты поддерживали запястья. Тойеру пришлось подавить в себе желание немедленно повернуться и уйти. Ни один убийца так не выглядит.

— Позвольте-ка, я угадаю. — Жидковатый голос, ломкий и высокий. — Вы из полиции. Ваш молодой коллега привел такие неубедительные причины для своего контакта со мной, что мне не терпится узнать, чем вызван столь странный интерес к моей скромной персоне. Присаживайтесь, у меня имеются стулья. Забавно, правда? — Он показал на прислоненный к стене складной стул.

Тойер взял его и уселся, чуточку напрягшись, посреди комнаты. Несмотря на теплую погоду, в доме было включено отопление.

— Я еще не представился. Иоганнес Тойер. Вы угадали. Я из полиции.

— Весьма сожалею, что вам придется попотеть. Но вот так, без движения, трудно, я быстро начинаю мерзнуть. Иными словами, в аду всегда должно быть жарко.

Тойер отчаянно цеплялся за свои подозрения, ведь никаких других у него не было. Вот он и заявил без особой уверенности:

— Господин Людевиг, я говорю с вами прямо и откровенно. Если бы это зависело от меня, я бы вас арестовал.

— Значит, дела идут не так, как вам хотелось бы? — Парализованный калека тонко улыбнулся. — Вы не владеете ситуацией?

— Владею, но не до конца, — уклончиво ответил сыщик. Он был недоволен таким началом, теперь он потерял свободу маневра. — Но это еще не значит, что с вас снято подозрение, отнюдь не значит. Все лишь начинается. Вы случайно не увлекаетесь эзотерикой?

— У меня много увлечений. — Легким движением кисти атрофированной правой руки он привел в движение кресло, подкатил к окну и взглянул на реку. — Среди прочего я интересуюсь и эзотерикой, всевозможными культами и тайными учениями. В моем увлечении нет ничего преступного.

Он не проявлял ни малейшей озабоченности. Почему? На одной из полок комиссар заметил сложный оптический прибор.

— Вы еще и астроном?

— Это прибор ночного видения. Я иногда веду наблюдения. На то есть причины.

Если бы он сразу признался, Тойер был бы разочарован. Снова все шло как-то глупо, и он разозлился:

— Может, я найду у вас и что-нибудь про древних кельтов? Скажем, про вал на горе Хейлигенберг?

— Кто знает? — Людевиг развернул кресло, не съезжая с места. — Я не помощник вам в поисках, но если вы запаслись соответствующей бумагой… Впрочем, вы сами говорите, что у вас в полиции дела идут не так, как вам бы хотелось. Ах, как я вас понимаю! Меня тоже не очень-то слушают. Ох, как вы вспотели!

— У меня климакс… — С большим удовольствием Тойер сейчас выбросил бы паралитика в окно.

Вместо этого он снял пиджак.

— Расскажите мне подробнее о себе.

— Что вас интересует?

— Вы ведь учитель.

Людевиг молчал; на его лице появилась надменная усмешка.

— Вот, скажем, Тингштетте. Обладает ли оно тем значением, которое мы ему приписываем? Возможно, благодаря вам, потному домоседу.

— Тингштетте? Я давно уже не могу туда ходить… Интересный разговор, господин Тойер, но ведь это еще не повод для того, чтобы притягивать за уши смутные подозрения. Недавно один близкий мне человек рассказал интересную вещь. Оказывается, в Древнем Египте верили в Праокеан, Нун… Считалось, что Мрак и Нун — вот первопричины бытия, никакой там Земли, ничего… Мне это понравилось, потому что я ощущаю это здесь. Самым мирным образом.

— С парочкой проституток.

— Ну и ну, браво! Вам и это известно! А ведь по вам и не скажешь.

Тойер показал на видеокамеру:

— Что мы увидим, если пошарим в ваших шкафах и вытащим кассеты?

Людевиг по-прежнему сохранял безмятежность, не проявляя ни тени обеспокоенности.

— Голых баб, танцующих передо мной, увидите, как они ползают по полу, будто змеи, а я поливаю их дерьмом. Всякие гадости, которые вам определенно не понравятся. Но ведь за них не сажают за решетку.

Тойер подошел к боковым окнам. Верно, улица из них не видна, но от внимания бравого служаки Штерна ускользнула одна деталь. Сыщик нажал на еле заметную кнопку на подоконнике. Снаружи, из стены, высунулось автомобильное зеркало, абсолютно чужеродное в этом месте. В нем просматривались несколько метров дороги между лесом и домом.

— Да вы зорче, чем ваш молодой коллега. Признаюсь вам — иногда в частые часы отсутствия самой большой из всех известных мне блядей, которая упорно именует себя моей женой, я позволяю себе снабжать свою берлогу кое-какими маленькими удобствами. Ей не обязательно про них знать. У нас, мужчин, тоже бывают маленькие тайны.

— Короче, вы видите тех, кто приходит к вашей жене. Почему вы называете ее так грубо?

— А что, разве я не прав? Насколько вы продвинулись в вашем расследовании?

Тойер надел пиджак.

— Пока не очень далеко. Впрочем, уже дальше, чем полчаса назад. Я предполагаю, что вы каким-то хитрым образом заставили одну из знакомых проституток убивать вместо вас. Я разыщу ее, и вы отправитесь в тюрьму, туда, где вам самое место.

Я лично потрачусь на пристегивающуюся к руке суповую ложку. Большего я вам сейчас не могу обещать.

— Вот видите? — засмеялся Людевиг. — Вот что между нами общего. Так вы говорите, в тюрьму? Напугали! Как вы думаете, где я сейчас нахожусь?

Тойер гневно взглянул на изломанного человека:

— О-о, пару кругов по саду вы все-таки делаете, не так ли? Я прошелся по вашему серпантину.

— Да, я совершаю маленькие поездки, иногда меня возит такси, большое такое, как катафалк…

— Хватит болтать глупости! Вы имеете в виду микроавтобус?

— …в места рассеяния и восстановления сил. Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. Но в основном я здесь; блядь держит меня на коротком поводке.

— Я вас достану, — пообещал Тойер. — Быстрей, чем вы думаете. Тогда вы обнаружите, что в аду есть круги пониже. Без электронных игрушек и свинских развлечений. Просто тюремные камеры.

— Я открыт для всего, — засмеялся Людевиг. — А сейчас придет парнишка из социальной помощи и очистит мой парализованный кишечник. Хотите посмотреть?

Очевидно, он был готов к тому, что его рано или поздно разоблачат, и ему было все равно. Тойер отдал бы многое, чтобы узнать про ближайшие планы паралитика: он не сомневался, что они у него имеются.

Полицейский вернулся домой. На душе было скверно, он не знал, как подкрепить свои громкие слова конкретными делами. Он созвонился с коллегами. Ничего нового не произошло. Лейдиг мучился от стыда, и даже это не было новостью, разве что сам повод.

Тяжело вздохнув, старший гаупткомиссар набрал личный номер своего начальника.

— Господин Зельтманн, это моя последняя попытка. Пожалуйста, отдайте завтра приказ об аресте господина Людевига или хотя бы прикажите установить наружное наблюдение за домом. Я охотно объясню вам, зачем…

— Хватит, я сыт вашим бредом по горло! — взревел шеф. Такая яростная реакция вообще-то была ему не свойственна, и гаупткомиссар удивился. — Сейчас конец недели, вы сидите на больничном, и надеюсь, это надолго. Разговор окончен! Прошу мне больше не звонить! Я выключаю аппарат!

— Тогда я спокойно могу еще раз набрать ваш номер.

Связь прервалась. Теперь Тойер вообще ничего не понимал. Он сел перед телевизором и быстро выпил литр вина. Потом лег в постель, выбросил из головы все дневные заботы, заснул и спал без всяких снов.

Проснулся он рано, сварил кофе, даже смешал мюсли, сходил по-большому, принял душ, оделся и сел на софу в полном унынии.

По сути, он израсходовал весь свой порох. Ничуть не помогало и то, что он нашел кельтский крут, если его можно так назвать. Хоть он и верил в вину Людевига и в то, что его нужно арестовать, результаты расследования этого не подтверждали. Правда, пока что это не имело значения. Но если больше ничего не случится, его, скорее всего, не арестуют. И это не все равно. Ведь тогда, рано или поздно, будет убит еще кто-нибудь. Это совсем не все равно. Что, если Людевиг покончит с собой? Для него это тоже поступок. Ритуальные действия были нарушены Голлером. Вернется ли преступник или преступница к своему делу? Нужен ли третий фетиш, чтобы помощница Людевига, которой он манипулировал (если она вообще существовала), сочла дело завершенным? А вдруг там уже лежит третий фетиш?

Тойер пришпорил свой «опель», просигналил, прогоняя с горной дороги богатых детей, сполз в долину Мюльталь, свернул вправо, спугнул зайца и, даже не запирая машины, бегом помчался к третьей точке кельтского круга. Фетиш оказался там. Украшение. Он взял его осторожно, с помощью носового платка. Теперь его обязаны выслушать. Ведь это украшение кто-то носил, и люди вспомнят, если снимок напечатают в газете. Кто-нибудь да вспомнит. Да, кто-нибудь… в данном случае он… Уже вспомнил… Присвистнув, он шумно выдохнул воздух.

— Какое интересное у вас украшение.

— Я ношу его на счастье, это символ силы.

— А-а, ага, вот оно что.

Свидетельница Кильманн, та, что явилась в самом начале.

Они искали женщину, поддавшуюся коварным уговорам калеки, а ведь у них даже был ее адрес.

Он примчался назад, поднялся в квартиру, перескакивая через три ступеньки. Где же список? Вот он. Разворачивая его, гаупткомиссар позвонил Штерну:

— Мне нужен номер мобильника Христианы Кильманн. Адрес: улица Ам-Рорбах, 25, в Гейдельберге. Немедленно! — закричал он, выдернув беднягу из постели. — Ты единственный, кто может узнать что-либо в управлении. Придумай что-нибудь банальное, например кражу мобильника… давай, Штерн, давай!..

— Свидетельница? Ах та… ладно, еду.

Чуть позже Штерн сообщил номер. Палец Тойера перескакивал через многочисленные предложения любви. Вот: «Крис. Экстремально покорная, мастерица перевоплощения, но по желанию также строгая, всевозможные роли. Натуральное шампанское, икра активно и пассивно, выезд только в дома и отели». Телефон Кильманн. Тойер набрал его, но услышал лишь автоответчик:

— Алло, мой сладкий, ты правильно набрал номер.

— Кильманн представляется как «девушка Крис». Покорная, по желанию клиента также строгая. Специализируется на играх с превращениями, посещает только дома и отели. А я-то думал, что это павшая духом женщина, что нам следует искать именно такую…

— Она работает только в гриме. То рыжая, то блондинка… Но почему она вообще пришла к нам? — отчаянно крикнул в трубку Лейдиг.

— Потом обсудим, — прорычал Тойер (как раз этого он тоже не понимал). — Сообщи обо всем Хафнеру. Встретимся там.

Когда он приехал на место, его ребята уже стояли у входной двери. С одной стороны, его тронуло, что они так преданно его ждали, с другой стороны (и это было недопустимо), достаточно Кильманн, то есть Крис, выглянуть в окно, чтобы найти недостающую часть для ее кельтского круга. Выглаженный носовой платок Лейдига, аспирин Хафнера — прямо-таки семейное торжество. А Штерн… у Штерна ему ничего не бросилось в глаза. Не останавливаясь, с налета, гаупткомиссар поднял своего подчиненного на тротуар.

— Почему вы не нарисовали мишени на спинах? — язвительно спросил он вместо приветствия.

— Мы хотя и тупые, — вежливо ответил Штерн и поймал на себе обиженный взгляд Лейдига, — но не настолько.

— Чертовой снайперши нет дома, — угрюмо добавил Хафнер. В это субботнее утро у него не получались смычные согласные.

Дверь была открыта.

— Знаете, кто нам открыл? — спросил пораженный Лейдиг. — Тот самый Бэби Хюбнер, из дела о Тернере, который жил напротив Вилли. Так вот, он переехал сюда…

Сначала Тойер молча перескакивал через ступеньки, но вскоре перешел на более медленный подъем, щадящий сердце. Ему было ясно, почему Лейдиг всегда так истерично реагировал, когда другие переезжали. А о мальчишеских планах — курить в открытую — речь больше не шла.

На третьем этаже гаупткомиссар увидел взломанную дверь.

— Старый регбист, — гордо проурчал Хафнер, — силы еще остались.

Его шеф размышлял, почему всем все безразлично. Он сам на больничном, Лейдиг тоже, Хафнер временно отстранен, у Штерна выходной, и вообще официально они больше не считались отдельной группой. И следствие уже вели другие. С прокурором он ничего не обсудил, а только занимался с ней сексом да обманывал. Главному подозреваемому было плевать на все подозрения, которые они могли питать в его отношении. Главная подозреваемая явилась к ним как свидетельница — явно без всякой необходимости. Еще полиция разыскивала Плазму, но бедняга, возможно, уже не существовал в прежнем виде. Может, предположить изменение пола? Стоит ли это делать, когда все прежние предположения рушились? Тем не менее сейчас они вломились в квартиру с применением грубой силы. Если Кильманн все-таки окажется ни при чем, у них снова появится парочка мелких проблем, таких, как, например, у теолога Ратцера. Тот проник в чужую квартиру и попал из-за этого за решетку. Кое-какие законы природы еще работали, но в остальном, несомненно, начинался век плазмы.

Наверху раздались шаги. По лестнице спускался Бэби Хюбнер.

— Нечего здесь смотреть, — заревел Тойер.

— Да уж конечно, нечего, — дерзко возразил джазовый трубач. — Четыре сыщика стоят перед взломанной дверью проститутки. Скучные будни. Но я действительно хотел только пройти вниз. Прекрасная погода, в самый раз подходит для прогулки на велосипедах. Малый тур по Оденвальду.

В самом деле, богемный трубач вырядился в щегольской спортивный костюм некогда блестящей гоночной конюшни немецкого «Телекома».

— Без велосипеда? — воскликнул Хафнер (со спортсменом-любителем его связывала застарелая горечь). — А откуда вообще тебе известно, что наделала эта дама, ты, свинья с трубой?

— Велосипед стоит в подвале, тупица. Я ведь не кладу его с собой в постель. А что вытворяет старушка Кильманн, тут, в нашем квартале, известно всем, кроме бравой полиции, разумеется.

На стенах изображения китайских иероглифов, кельтских символов, германских рун, фото Распутина, гравюры с индийскими любовными позами, плакаты сатанистов, распятие, персидская туфля, индийский бог Кришна в карамельных красках… здесь присутствовало все, что обладало хоть какой-то значимостью, присутствовало и в сумме ничего не значило.

В остальном все в квартире было пропитано мелкобуржуазным духом и содержалось в строгом порядке и неукоснительной чистоте. Тойер растерянно обошел двухкомнатное жилище.

— Итак, мы знаем, что она не содержала дома притон, верно? — спросил Лейдиг.

— Она располагает к себе тем, что только ездит на вызовы, — сказал слегка приунывший гаупткомиссар.

— Это я уже понял, но вдруг у нее есть еще одна квартира? Старая или такая, которую она держит для особо крутых и личных дел? — не унимался Лейдиг. Остальные молчали.

— Мы сидим по уши в дерьме! — Больше руководитель группы ничего не добавил.

— Почему вы видите в этом проблему? — бодро спросил Хафнер. — Подумаешь, что тут такого? Даже если она где-нибудь в полуподвале оказывает сексуальные услуги какому-нибудь пастору.

Штерн презрительно взглянул на него:

— Потому что она может там еще и прятаться. Ты все-таки должен это понимать!

— Что ж я, не понимаю? — обиженно буркнул Хафнер. — Я все понимаю — во всяком случае, понимал до этого момента.

— Да ладно, — вздохнул Тойер. — Лучше предположим, что у местных священников нет проблем с сексом и подозреваемая просто куда-то ушла. Может, решила сходить в гости, а если нет, мы проделаем все, что умеем, и выясним, куда она могла уйти. Только действуйте максимально аккуратно, чтобы нас потом не пришибли криминалисты.

Пока они молча занимались привычным делом — обыскивали квартиру, могучего сыщика преследовала глупая, навязчивая фантазия. Если коллеги из экспертно-криминалистического отдела действительно убьют их четверых, кто в таком случае подтвердит улики? Бред, лишенный всякого смысла. Тойер еще раз набрал на мобильном номер Кильманн и выслушал запись до конца: «С понедельника я снова буду вас ждать…»

— Нет платного приема, — прорычал слишком громко шеф группы, которой формально больше не существовало.

В квартире они ничего не нашли.

— Кильманн может быть где угодно, — размышлял вслух гаупткомиссар. — Если бы у меня была уверенность, что серийные убийства прекратятся, мы могли бы бросить поиски, поскольку подозреваемую рано или поздно все равно поймают. Однако такой уверенности у меня нет. Но в любом случае мы сейчас навестим отставного педагога. После находки фетиша я рискну это сделать.

— Все-таки не исключено, что она слиняла вместе с Людевигом, — предположил Лейдиг.

— Мы это узнаем, когда приедем на место. — Тойер взглянул на часы. — Уже полдень. Вы должны объявить ее в розыск. Я останусь в тени из-за своей подмоченной репутации.

Хафнер принял такую трусливую мотивировку и, будучи в алкогольном тумане, без колебаний схватил телефон Кильманн. Правда, прежде все-таки надел перчатку.

— Ты хоть смеха ради нажми кнопку повторного набора, посмотри, кому она звонила последнему, — крикнул Штерн из коридора.

Хафнер последовал его совету, но кнопку нажал другой рукой, без перчатки.

— Людевигу, — с усмешкой сообщил он. — Ага! Впрочем, возможно, только на его автоответчик. У него еще такой дерьмовый голос.

— Не исключено, что они в самом деле дернули вдвоем, — покачал головой Тойер. — Набери-ка номер фрау Людевиг; может, она что-нибудь знает или заметила.

Но фрау Людевиг тоже не ответила на звонок.

— Ну что? — вздохнул Лейдиг. — Бросим жребий, кто из нас сообщит коллегам, что мы, возможно, опять немного преувеличиваем, но дело не терпит отлагательства? Или просто предоставим это Штерну, поскольку он единственный из нас находится сейчас при исполнении?

— Жребий, — с несчастным видом отозвался Штерн.

— Игральной кости у нас нет, так что предлагаю каждому задумать число. У кого оно окажется меньше, тот и звонит. У меня шесть.

— У меня пять! — торжествующе объявил Хафнер.

— У меня тоже шесть, — с тихой радостью сообщил Штерн. Все, кроме Хафнера, от души рассмеялись, а он с мрачным видом снова взялся за трубку.

— Постойте-ка, — произнес он с непривычно задумчивым видом. — Тут, рядом с телефоном, ее блокнот. Можно испробовать старый трюк — ведь наверняка они встречаются с Людевигом не у него на вилле. Вероятно, он рассчитывает, что мы ничего не знаем про их связь, а еще опасается, что его старуха ему не доверяет…

— В криминальных боевиках я терпеть не могу некоторые эпизоды, — вздохнул Тойер. — Скажем, когда преступники покупают авиабилеты до Крита и полицейские в развевающихся от бега плащах хватают их прямо у трапа самолета. Но попробовать все-таки придется.

Между тем Хафнер терпеливо водил карандашом по верхнему чистому листку блокнота. Если Крис перед уходом сделала какую-нибудь запись, вырвала листок и захватила его с собой, буквы проявятся в виде негатива. Правда, лишь в том случае, если она оказала сыщикам любезность и писала шариковой ручкой, а еще лучше, если делала это стоя, тогда нажим сильнее.

В конце концов запись действительно проступила, но это были дурацкие псевдокельтские символы и загадочный шифр: Д.Ч.С.10.

— Как удачно, что она привыкла что-то черкать, разговаривая по телефону, — тупо пробормотал Тойер. — Де-Че-Эс-10, что бы это могло означать… Возможно, просто какой-то клиент либо онлайновый номер, по которому она покупает себе трусики… Ладно, пора звонить.

Хафнер по-рыцарски взялся за дело, несмотря на сомнительность процедуры с загадыванием чисел. Правда, толку от его звонка было чуть. Зельтманна на месте не оказалось. Из других коллег, с которыми он говорил, никто не заинтересовался сообщением об отъезде какой-то проститутки. Как ни старался Хафнер втолковать, что проститутка не простая, а, по мнению группы Тойера, та самая преступница, совершившая два убийства… нет, не Плазма… да, конечно, группы Тойера больше нет, но она все-таки существует, то есть они неофициально считают… да, ясно, он и сам как раз неофициально сказал, только ведь это не совсем неофициально… Да, конечно, он сейчас не при исполнении… Позвонить в прокуратуру? Да, логично, в прокуратуру. Разговор завершился не слишком удачной фразой Хафнера:

— Если для тебя вся проблема сводится к выбитой двери, я выставлю еще одну. Тогда у тебя, сволочь, появятся две проблемы — для обеих извилин твоего мозга!

Клокоча от ярости, он закончил разговор и совершенно открыто и без комментариев вынул из кармана джинсовой куртки бутылочку крепкой настойки «Андерберг».

— Дела хуже некуда… — Тойер мрачно поглядел в окно. — Тот Момзен хоть и изрядный говнюк, но я от души желаю ему скорейшего выздоровления. Ведь теперь нам придется говорить с Ильдирим.

— Представляю, что сейчас будет, — с отчаянием сказал Штерн. Но он ошибся.

— Вы четыре задницы, четыре куска дерьма! — проорала Ильдирим и ударила по журнальному столику с такой силой, что подпрыгнули чашки. Хозяин, наливавший в это время кофе, лишь вежливо поинтересовался, хочет ли она молока или сахара.

— Нет, — спокойно ответила Ильдирим, — ни того ни другого. — Но тут же снова пришла в ярость и закричала: — Нет, вы пятеро идиотов! Потому что ты, Тойер, идиот вдвойне!

Идиот вдвойне заметил вопросительные взгляды молодых комиссаров и промямлил, что, мол, все правильно, они на «ты».

— Но толку от этого чуть.

Гневная вспышка Ильдирим длилась примерно четверть часа, пока Бабетта во второй раз не вышла из спальни Тойера, где был спешно наведен порядок. Девочка попросила не кричать так громко, а то ей никак не удается сосредоточиться на примерах по математике.

— Пожалейте ребенка, — взмолился Штерн. — Мы и сами все про себя знаем.

Прокурор горько улыбнулась:

— За какие грехи я связалась с вами? Чем я провинилась? Потому что ем свинину, пью, курю и трахаюсь? За это? Тогда я больше не буду грешить, клянусь, только пусть эти призраки улетят куда-нибудь подальше. Вы еще здесь? Значит, вы не призраки? Так вы хотите, чтобы я сейчас, как последняя дура, отбросила всю прежнюю стратегию следствия и переключилась на поиски этой самой Кильманн? Да еще в субботу, во второй половине дня, когда отвечающий за это начальник полиции куда-то запропастился… В прошлом году, когда мы занимались делом Тернера, я по вашей милости едва не вылетела со службы.

— Да, — вздохнул Тойер, — все верно. Но что нам делать? Как поступить?

— Продолжить поиски Плазмы и найти его; вот это будет дело, — сухо заметила прокурор. — Хоть изредка вы должны соблюдать служебную дисциплину.

— Но Плазма тут ни при чем, — заявил Тойер и сам удивился твердости своего голоса. Наконец-то они посмотрели друг другу в глаза. Как уязвлена, как печальна и полна отчаяния была она, в конечном счете, из-за самой себя. Или ее глаза лишь отразили его взгляд и он увидел в них себя? Может, когда смотришь на любимого человека, ты видишь только себя и поэтому любить по-настоящему невозможно?

— Я люблю тебя, — сказал он и разрыдался.

— Я всегда это знал, — сказал Хафнер и удовлетворенно кивнул. — Мы все за вас переживали.

Штерн улыбнулся и добродушно покачал головой. Лейдиг принес Ильдирим стакан воды. Прокурор сперва покраснела, потом побледнела, затем все ее лицо покрылось пятнами. Гаупткомиссар кое-как унял слезы, и ему стало жутко стыдно.

— Хорнунг снова найдет себе ученого, — утешил его Хафнер. — Такой ей больше подходит. Она может с ним разговаривать.

Тойер, как обычно, пропустил неумышленное оскорбление мимо ушей. Тут же забыл про него и придумал нечто гротескное: гномика, который прячется под софой и все записывает, а у себя дома, под корнями могучего дерева, зачитывает записи другим гномам. За это гномы его ценят и даже подарили красный колпак. Никакого гномика, конечно, в комнате не было, но фантазию сыщика подстегнуло любопытное личико Бабетты, показавшееся в щелке осторожно приоткрытой двери.

— Учи-учи, — устало прикрикнула на нее Ильдирим, — учи изо всех сил. Тогда станешь человеком, а не прокурором вроде меня. Учи, не порти свою жизнь.

Тойер обвел взглядом компанию. Они зашли в тупик, откуда, казалось, не было выхода. Рыдая, он поведал своей бывшей группе почти все (правда, умолчав про свою осечку с Хорнунг). Даже признался, что забросил своих медведей.

— Нет! — воскликнула немецкая турчанка. — Замолчи!

Но он все говорил и говорил, хотя и рассказывать было нечего. И вот теперь ему стало ужасно стыдно, он устал, но, странное дело, словно очистился, освободился душевно и физически.

— Вот как мы теперь поступим, — услышал он свой голос. — Честно говоря, с той записью в блокноте Хафнер меня поразил. Браво, Хафнер. Впрочем, у каждого из вас есть свои сильные стороны, в том числе у Бабетты. У меня их нет. Хотя записка нам сейчас не так уж нужна, а цели нашей парочки мы можем выяснить у Людевига. Потом мы с ними разберемся сами, без прикрытия. И все будет хорошо.

— Как же нам действовать дальше? — озадаченно переспросил Лейдиг. — Что будем делать?

— Поступим так, — ответил Тойер. — Прежде всего выясним, куда поехал Людевиг. В конце концов, он всегда вызывает специальное такси. Сам мне сказал, что всегда так поступает, я слышал своими ушами. И скорее всего, он не может высадиться где попало, чтобы там его подобрала Крис, наверняка у нее автомобиль не приспособлен для перевозки инвалидов. Да-да, интересно, куда он поехал. Я хочу это знать, и мы непременно узнаем. Обзвоним все таксопарки, спросим про сегодняшние вызовы. Речь идет о специально оборудованном микроавтобусе, так что уж это мы обязательно выясним. И поедем следом.

Во всей этой неопределенности и путанице предложение гаупткомиссара действительно было ясным и конкретным. Лица у всех прояснились. Хафнер даже приоткрыл рот.

Ильдирим напряженно размышляла.

— Мне очень не нравится одна вещь. Выходит, Кильманн выдала себя за домохозяйку, получившую травму, и сама явилась в полицию, чтобы дать свидетельские показания. Верно?

— Верно, — подтвердил Лейдиг. — Если бы она прямо указала на Плазму, то стала бы важной свидетельницей. С ней велась бы интенсивная работа. Но так рисковать она не хотела.

— Хорошо. Замечательно. Но зачем она вообще вызвалась в свидетели? Почему пошла на такой риск?

Тойер опасался этого вопроса, ведь сам он задавался им уже не раз и не находил ответа. Теперь вопрос возник снова. Он почувствовал, как почва уходит у него из-под ног, да и на лицах своих помощников не нашел подсказки.

— Хорошо, — проговорил он, немного помолчав. — Будем гоняться за Плазмой. Будь он неладен!

— Нет, мы не будем этого делать.

Штерн решительно расправил плечи.

18

УБИЙСТВО! АКТ УБИЙСТВА УКАЗЫВАЕТ НА ПЕРЕГРЕВ ОБСТАНОВКИ \ ТЫ \ КОТОРАЯ ЭТО СДЕЛАЛА \ ПОЩАДИ НАС И НЕ ЗАХОДИ ДАЛЬШЕ В СГУЩЕНИЕ ЗЛА \ ВЕДЬ ЗЛО ПОТОМ ОКОНЧАТЕЛЬНО СГУСТИТСЯ \ НЕ ВЫПУСТИТ ТЕБЯ \

УБИЙСТВО ПОВСЮДУ \

ПОМИЛОСЕРДСТВУЙ УБИЙЦА \

— Почему ты показала мне это только теперь?

— Раньше ведь все шло так, как ты хотел.

— Ты не рассказала мне ничего об этом парне и о том, что позволила себе самостоятельные действия. А вдруг тебя видели? Подумай сама — тот сумасшедший передал тебе записку, а ты умолчала об этом.

— Это чистый случай, Плазма просто шел мимо. Тогда меня осенило, и я решила использовать его как наживку. Если ты читаешь газеты, то согласишься со мной, что идея была удачная. Его все ищут. Так что записка ничего не изменила. Никто не обратил на это внимания, и знаешь почему?

— Нет, не знаю. Объясни. Сегодня ты сообщила мне много нового…

— Я была невидимой. Я вознеслась над миром. Сразу после этого я стала невидимой. Прямо сразу после выстрела. Я пришла к вокзалу и думала, что ничего не получится, но все оказалось просто. Холодок по коже, и все… Потом, когда приехала полиция, я подошла к ним и выступила как свидетельница…

— Что? Зачем? Ты с ума сошла?

— Успокойся, все произошло так, как ты говорил… Тут нет ничего земного, я чувствую в себе древнюю силу… во мне растет нечто тайное…

Он не нашелся, что возразить. Молчал, но не как скупой на слова мудрец, а как бессловесный, растерявшийся калека. Вчера днем он заснул, нога соскользнула с подножки и коснулась обогревателя. Результат — ожог размером с ладонь. Травму он не ощущал, боли не было, но повреждение давало о себе знать — его бросало то в жар, то в холод. Он был словно зверь, угодивший в капкан и еще не понимающий, что с ним. Теперь новая неприятность. Хотя… на что он, собственно, рассчитывал? Он потратил два года на то, чтобы сделать ее безумной. И вот она безумна. Каково ему теперь?

— Я хотела узнать, верно ли то, чему ты меня учил. Что можно подняться над миром…

— Ну и как?

— Верно. Меня только удивляет…

— Что?

— Что у тебя это не получается. Вероятно, ты лишь медиум… возможно, пришло время, когда я стану доверять только собственному опыту… Хотя сейчас я снова слушаюсь тебя, видишь?

Ее зарождающийся бунт уничтожит их обоих, подумал он, равнодушно подумал, без эмоций. Самоуничтожение не соответствовало ни одной из ролей, которые ему доводилось играть.

— Господин Тойер, так не годится. Вы не имеете права толкать нас на безумные действия, а потом умывать руки. Я ясно представляю себе, почему она так поступила. А если действия человека нам понятны, этого достаточно. Когда отдаешь себе отчет, как и почему что-то произошло, все становится на свои места.

— Вот так новости! Ты интересуешься психотерапией?

— Я пока еще в своем уме.

— Можно быть сумасшедшим и не заниматься психотерапией, — возразил шеф. — Говори, Штерн, говори. Задай мне перца. Сегодня меня все пинают.

— Я хочу сказать, — продолжал Штерн, — хочу сказать, что так уж устроены люди. Она это сделала, и, как мы предположили, сделала оттого, что Людевиг накачал ее всякими бреднями. Этому я научился у вас, господин Тойер, и не глядите на меня так… Короче, она почувствовала себя сильной. Потом ей попался на глаза Плазма, то есть, извиняюсь, господин Гросройте, и она тут же смекнула — вот превосходный подозреваемый и к тому же никудышный свидетель, которого никто не примет всерьез. Поэтому она все равно выстрелила, взяла ключ и пошла к вокзалу. Вероятно, чувствовала себя окрыленной…

— Да, — тихо согласился Тойер… Он снова «видел», он был там, где не имел себе равных. Оказывается, за десятки лет службы он все еще не узнал себя до конца. — Она парила, она летела над землей, она чувствовала под ногами асфальт, но все равно была где-то высоко. Она переступила черту и обнаружила, что ей это нравится. В ней всегда жила крупица этого чувства, иначе Людевиг, при всей своей изощренной подлости, не смог бы ее использовать. Теперь это произошло: она пошла сначала к вокзалу, за ее спиной уже раздавались крики людей, обнаруживших убитого. Она сжимала в ладони его ключ. Возможно, она поспешно сорвала с себя парик, укрывшись в тени, подальше от фонарей. И пошла назад. Потому что ее никто не видел. Она стала невидимой — частица людской массы и одновременно теперь уже высшее существо, не такое, как все, поднявшееся над ними. Она чувствовала: ее парализованный гуру прав, они станут фараонами или кем там он ей обещал. Приехали полицейские и стали оттеснять людей, и тогда она продолжила свою игру. Убийцы часто болтаются на месте преступления, помогают полиции, важничают, рискуя выдать себя, потому что хотят играть и дальше. Она тоже не устояла перед искушением. Она не позволила оттеснить себя вместе с толпой, не позволила… Она подошла к полицейским и заявила, что, кажется, кое-что видела. Причем заявила не категорично, а так, без особой уверенности. Игра! Безумная игра! Ведь если бы нашлись другие свидетели, ее бы узнали и схватили на месте. Правда, у нее теперь была другая прическа, да и кто мог подумать, что это она. Куртку она тоже вывернула на другую сторону. К сотрудникам полиции подошла на цыпочках. Когда она продает себя ненавистным мужчинам, они хотят видеть ее на шпильках, и она привыкла к такой обуви, в туфлях без каблуков у нее болят ноги. Теперь ей пригодилась эта боль и вообще вся ее боль…

Тойер все говорил: он видел Крис, неприкаянную, холодную, крупную зрелую женщину с миловидным лицом, жалкую рабыню мужчин и их повелительницу — всеобщую повелительницу. Вот она подходит к полицейскому, стоящему возле убитого в мерцающем синем свете мигалки. Тойер не слышит их разговор. Почему не слышит? Ну конечно, там слишком шумно. Все говорят наперебой. Но он видит, как она что-то говорит; полицейский записывает ее фамилию. Оружие лежит у нее в сумочке; возможно, оно еще не остыло. О таких ощущениях грезил Людевиг — теперь она сама их испытывает. В любой момент кто-нибудь может ткнуть в нее пальцем — вот же убийца! — но никто этого не делает. Люди испуганно расходятся, она это видит. Она единственная в своем роде, она это сделала, она уникальная. При виде суетливых мелких людишек душа ее наполняется безумным ощущением превосходства, медленным оргазмом смерти. Нет, она не утверждает, что это был Плазма, — только намекает, подводит полицейских к такому предположению. Пускай ищут, пускай радуются, если найдут. Она: его якобы не признала. В роли простушки и жертвы она скажет то, что знает, только не все. Ночь мягкая, воздух полон ожидания, предвестия чуда, преображения. Год начинается лишь теперь, когда уходят холода. Ее год. И она заканчивает его, не ждет оборота Земли вокруг Солнца: она закладывает кельтский круг. И в своем высокомерии напоследок кладет туда то, о чем спрашивал ее полицейский. В высокомерии, которое, возможно, было лишь подсознательным желанием избавиться от безумия, стремлением преступника к разоблачению; у такой мазохистки, как Кильманн, оно могло быть особенно сильным.

— Да, вот как оно было, — закончил он свое описание. — Она вместо Людевига испытала его триумф, он торчал дома и, как всегда, ждал. Возможно, постепенно он это понял. И, возможно, они успели возненавидеть друг друга.

— Они украли у нас третьего! — Киллерша, Кил-ле-Килле — так он окрестил ее в душе, — была вне себя от ярости. — Теперь, пожалуй, ничего не получится… — Она со злостью пнула ногой стену. — Все зазря…

— Мы найдем выход, — подыгрывая ей, он прикинулся, что тоже нервничает. — Черт побери, все-таки он тоже отправился на тот свет.

— Ну и что? Дело ведь не в этом! — Ее лицо приобрело лиловый оттенок. Ему даже стало не по себе. Она его пугала.

— Дело ведь не в этом! Что теперь будет с моим преображением?…

— Да, что теперь будет? — Тут он невольно засмеялся, не столько над киллершей, сколько над самим собой. Ведь он только что сообразил, что и сам ждал какого-то преображения, огромного удовлетворения, чего-то необычайного, но ничего не почувствовал.

— Прикажи мне повеситься, тогда я сама замкну круг… Сама это сделаю…

— Перестань, что ты еще придумала, останься тут…

Он хотя и обладал даром перевоплощения, хотя и умел целиком и полностью переселяться в оболочку другого человека, но, к сожалению, не мог сам закрыть дверь.

В третьем таксопарке им повезло. Да, сегодня утром поступил заказ на перевозку инвалида, в десять из Шлирбаха в Хундсбах в Оденвальде, там еще такой замок, где кучка чокнутых создала Дом чувств, только мы без понятия, чем они там занимаются.

— «Д.Ч.С.10», — напомнил Лейдиг, когда они собирались в дорогу. — Дом чувств, суббота, в десять.

Тойер снова взялся за телефон. Рискнул представиться Зельтманном, пересыпал свою речь междометиями и лишними, вставными словечками. Вопросы своих подчиненных он стряхнул с себя, как мокрые собаки стряхивают воду с шерсти.

Наконец его соединили с рорбахским коллегой, который повторно беседовал с Кильманн по делу Плазмы. Нет, не было никакого пластыря, никаких синяков. Гладкое лицо.

— Перед приходом к нам она загримировалась, опасаясь, что ее узнают другие свидетели. Хитрый ход. Вот только свой маскарад она не сохранила. Ей просто повезло, что ее опрашивал местный полицейский, а не кто-то из нас. Это было глупо. Она хладнокровно убила двух мужиков и совершенно бездарно предала своего сообщника. Теперь, скорее всего, ее отношения с бывшим гуру и властителем дум безнадежно испорчены; умного решения у нее нет, зато есть много глупых. Возможно, она хочет его прикончить.

«Добро пожаловать в Гессен», — приветствовал полицейских пестрый рекламный щит на автобане.

— В общем, надо ехать до Бенсгейма, потом свернуть направо и двигаться вверх, к Оденвальду. — Указания Лейдига после длительного изучения карты можно было бы назвать скудными, однако Штерн, в очередной раз без особой радости предоставивший свой автомобиль для служебной поездки (если ее можно было назвать служебной), не роптал. Пока из-за бесчисленных стройплощадок, тянувшихся до самого Франкфурта, у них появилось искушение срезать путь, проехав прямо по неровному полю.

Тойер и Хафнер сидели позади. Гаупткомиссар включил свой мобильник и держал его перед собой, словно микрофон, чтобы не прозевать звонок от Ильдирим. Но она все не звонила, и это, по-видимому, означало, что им придется действовать самим, без помощи гессенских коллег.

— Положение опасное, — сказал Тойер. — Если Крис и в самом деле что-то задумала, она наверняка прихватила с собой оружие. Коль скоро гессенская полиция не примет участия в нашей операции, мне придется действовать самостоятельно.

— Полицейский на больничном, — усмехнулся Хафнер. — Этого еще не хватало. Глупости. У вас ведь наверняка даже оружия при себе нет.

Тойеру пришлось согласиться с ним. Некоторое время он мучительно подыскивал доводы, почему тем не менее он владеет ситуацией, и тут ожил мобильный телефон.

— Положение идиотское, — сразу, без преамбул, сообщила Ильдирим. — Компетентные чиновники в Дармштадте хотят знать все детали и, главное, переговорить с господином Зельтманном, прежде чем выделять подкрепление. Зельтманна же нигде нет. Я несколько раз звонила в его кабинет, ведь у него сегодня обычный рабочий день, так что заместителя он не оставил, но сам как сквозь землю провалился. Его мобильный включен, но работает только голосовая почта. Жена понятия не имеет, где он. Ей он сказал, что едет на службу. Она волнуется. Я пыталась также поговорить с Момзеном, но сопляк ничего и слышать не желает о работе, пока не оправится от ветрянки. Вернца тоже нет на месте.

— Начало лета, прекрасная погода, — сказал Тойер. — Люди, вероятно, затосковали в четырех стенах. — Он задумался — затосковали по чему? Ведь солнце тут ни при чем, и даже он, даже он временами, когда наступали теплые дни, испытывал желание уйти прочь из дома. — Человек в одиночестве — ничто, — прошептал он.

— Что?

— Ничего. Я хочу сказать, что мы до сих пор так и не сумели ничего узнать.

— Что вы рассчитывали узнать на автомагистрали? Вы ведь еще не прибыли на место.

— Да, точно. В самом деле. Да-да.

— Тойер… — В голосе прокурора зазвучала личная нотка. — Я ничего из сказанного мною не хочу брать назад, разве что мои слова про дважды идиота. Если все пройдет гладко, мы поговорим еще раз. Но, вероятнее всего, дело примет катастрофический оборот. Допустим, Хафнер пристрелит какого-нибудь жителя Гессена, который, на свою беду, будет сидеть в инвалидном или даже в обычном кресле, а то и просто окажется на его пути, и вы перейдете в частные детективы. Тогда вам наверняка понадобится секретарь-машинистка, верно?

— Всегда пожалуйста, — любезно отозвался Тойер, — с удобным для семьи графиком работы. И с пятью перерывами в день для молитвы, обращенной к Мекке.

— Дурак, — сказала Ильдирим, но в ее голосе слышался смех.

В местечке Хундсбах грубый деревянный щит, размалеванный дикими красками, указывал дорогу в лес.

— В бордель так не заманивают, — заявил Хафнер и небрежным щелчком направил окурок в сухие кусты. — Значит, это забава для детей.

Все пропустили мимо ушей безвкусное наблюдение Хафнера и молча доехали до места. Тойер опасался, что его нервная система не выдержит постоянных перегрузок и сдаст в самый неподходящий момент. Вытаращив глаза, он разглядывал Дом чувств.

— На первый взгляд это всего лишь небольшой охотничий замок в стиле барокко, розового цвета. — Он вылез из машины и прошелся, разминая затекшие ноги. — Представьте себе картину: захудалый, в пересчете на современные понятия, из третьей лиги, барон в полосатых гамашах орет на крестьян, а у него под ногами толкутся грязные гуси. А в XIX веке тут, в обветшавшем замке, хранили скамейки для дойки. Понятно?

— Нет, — ответил Лейдиг и робко подхватил под руку споткнувшегося шефа.

— Рыцарское звание вовсе не означало блеск и славу, вспомните нашего Плазму, то есть Вальдемара… разве что чуточку власти. Просто чуть-чуть глупого, идиотского самоуправства. Бароны тянули деньги на сооружение этого небольшого замка из трех убогих оденвальдских городков. Наверняка слабоумный хозяин Хундсбаха пыжился и что-то хотел доказать высокородным аристократам, а его взяли да и казнили вместе с подвернувшимся под руку цыганенком. Ведь тогда и детей вешали… а мы вот теперь тоже молодцы — гоняемся за паралитиком… Потом какой-то жирный нацистский бонза корчил тут из себя барина, устраивал приемы, фу-ты ну-ты, но заработал в сырых стенах ревматизм и, разозлившись, перебрался в Биркенау, в опустевший дом еврейской семьи Бирнбаум. Никогда не знаешь, где тебя ждет беда. Все взаимосвязано… Каждый старинный кирпич помнит множество трагедий и море несправедливости. Кто же мы тогда…

Он снова споткнулся. Молодые помощники дружно поддержали его под локти.

— Ловко вы меня ловите, — меланхолично засмеялся он и продолжал: — После войны в Хундсбахе стояли америкашки, крутили пластинки — джаз, диксиленд, пили бурбон и, пьяные, палили по голубятне. Конечно, сам замок тогда пустовал, все кануло в небытие — последние отпрыски рыцарского рода, производство скамеек для дойки, историческое сознание… После экономического чуда, когда дерьмо превращали в золото, золото в бетон, а бетон снова в дерьмо, словно ничего другого не было и не бывает, и в самом деле, больше ничего нет, кроме планов какого-то одного поколения, которые через пару десятков лет оказываются пустыми…

— Мы должны поймать убийцу, — зарычал Штерн. — Хватит молоть чепуху!

— С охотничьим замком надо что-то делать, его следует сохранить, — Тойер не выходил из придуманной им роли школьного учителя. — В нем запечатлена наша история… Точно, она торчит там, как клизма в месте ее назначения.

— По-моему, отлично сказано, — одобрил Хафнер.

— Я хочу поговорить с тобой в священном месте.

— В чем дело? Ты с ума сошла?

— Теперь ты будешь меня слушать, как слушала тебя я…

— Крис, в чем дело? Почему ты хочешь навлечь на нас беду? Они ведь все спишут на сумасшедшего…

— В Древнем Египте верили, что первозданный океан Нун и Мрак — место сотворения мира… И знаешь, не будет никаких свидетелей, тем более никаких соглядатаев… — Почему она засмеялась? — Бог Тот — это Гермес Трисмегист… нет никакого соседского мальчика по имени Лоран. И никогда не было. Я навела справки.

— Кто тебе позволил?

— Отныне мне никто больше не может что-либо запрещать или позволять, ничтожество, мелкий человечек. Никто.

Сначала вокруг были только деревья. Вокруг обветшавшего замка простирался парк, написанные от руки щиты называли какие-то места, известные завсегдатаям. Тойеру они напомнили тропы здоровья, так популярные в былые дни. Перед первым щитом полицейские остановились. Но тут речь явно шла не о физической культуре.

— «Познающее Я, — прочел вслух Лейдиг, — все больше концентрируется в акте эгоичности, чтобы затем, в акте просветления, прекратить свое точечное существование во времени и пространстве»… Ничего не понимаю.

— Неужели ты хочешь понять такую белиберду? — буркнул Хафнер. — Ведь это полная фигня.

— Во всяком случае, теперь почти понятно, куда мы попали, — сказал Тойер. — Я был прав. Что, прав я или нет?

— Хватит, пожалуйста… — Штерн явно нервничал. — Мы приехали сюда по делам службы. По-моему, неразумно заниматься сейчас всякими фантазиями… Только не обижайтесь на меня. — При этой строгой тираде у доброго человека из Хандшусгейма покраснели уши.

В душе Тойер был благодарен Штерну за то, что тот вернул всех к суровой действительности, но, чтобы не ронять свой авторитет, строго заявил:

— Прошу не забывать про чрезвычайные с точки зрения закона обстоятельства, в которых мы оказались. Сначала надо осмотреться, сориентироваться. Время у нас есть. Вообще я не понимаю, как она тут, в столь оживленном месте, может прикончить себя или калеку Людевига…

В самом деле, вокруг них множество людей сосредоточенно предавались странным занятиям. Приближаясь к замку, сыщики увидели, как босая женщина преклонного возраста, так сказать, достигшая поздней осени жизни, превозмогая боль, балансирует на шишковатых древесных стволах. Она то и дело теряла равновесие, один раз даже свалилась прямо на ворох прелых листьев. В десятке метров от нее босоногий биоактивист в берете и с седой козлиной бородкой, истерически смеясь, ковылял по колкому гравию.

— В довершение всего они, верно, ходят по лезвию бритвы, и им это что-то дает, — проворчал Хафнер. — Ребята, по-моему, я видел нечто подобное в вечерних новостях. Такие штуки проделываются для расширения сознания. Как раз в духе этого говнюка Людевига. И все-таки, шеф, мы ведем себя как наш любимый Зельтманн: всё чего-то ждем. Давайте арестуем шлюху и этого гада, и дело с концом!

— Значит, ты сейчас попрешься туда, размахивая служебным жетоном, и устроишь там разгром? — нервно спросил Тойер.

Хафнер кивнул, в его глазах загорелась детская радость.

— А что мы будем делать, если, допустим, его там нет? Что, если они тут всего лишь встретились и сразу уехали куда-то еще, тогда как?

Помрачневший Хафнер молчал.

— Сейчас мы всего лишь обычные посетители, пока не увидим Людевига и Кильманн. Все, никаких возражений.

Немного растерянные, они шли дальше. Теперь справа от них двое взрослых энергично раскачивались на причудливо связанных между собой двойных качелях. Их обступила толпа любопытных, а молодой человек в одежде явно собственного пошива объяснял: качели устроены так, что качающиеся люди уравновешивают друг друга, следовательно, качели демонстрируют, насколько один человек зависит от другого.

Лейдиг взглядом показал Тойеру на трех женщин — те в странной отрешенности гладили один и тот же камень, рядом с ними на доске сидел, скрестив ноги, толстый мужчина; вздыхая, он набирал горстями песок и высыпал его сквозь пальцы. Чуть дальше из ржавого крана текла струйка воды, а тоненькая девушка, сложив ладони ковшиком, ловила влагу и медленно ее выливала.

— Что там внутри? — с отвращением спросил Хафнер. — Нам что, придется раздеваться?

Но они все еще не добрались до замка. Им пришлось идти по тропе, причудливо петлявшей вокруг самодельных деревянных щитов с цитатами из мыслителя Рудольфа Штейнера. Никто из полицейских не был сведущ в антропософии. Они знали только, что вальдорфская школа в Гейдельберге расположена в неприятной близости от предприятия по переработке бытовых отходов. Однако многократное упоминание «духовного взора» вызвало у Тойера сопротивление, которое обычно возникало лишь при общении с живыми людьми. Он слишком ясно осознал, что безумие еще не искоренено. И поэтому тут же взревел:

— Почему мы, собственно, должны брести как идиоты по этой тропе?

Хафнер подошел к последнему щиту, погасил окурок об украшенную завитушками букву «Т» в торжественно выделенном слове «Теософия» и заявил, что теперь все хорошо. Лейдиг напомнил ему: раз уж им приходится выдавать себя за обычных посетителей, лучше не безобразничать.

— Верно, не надо наглеть, — печально подтвердил Тойер. — Любовь — самое важное. Это поистине так. Поистине так, мать вашу. — Он присел было на какое-то бронзовое сооружение, но проворно вскочил — это оказались песочные часы с агрессивно заостренными краями.

— Эй, дикари!

Тойер обернулся. Перед ним стоял рыжий косматый парень в пестрой, слишком просторной одежде и улыбался так, как умеют только люди, познавшие необычайно важную, просто великую истину: завсегдатаи церковных собраний, уфологи, исламисты и сторонники домашних родов.

— Слушай, — прошепелявил парень и положил руку на плечо Тойера. — Мне понравилось, что ты сейчас сказал. Но гнев тоже должен существовать. Гнев комплементарен, он дополняет покой. Мы тут мыслим комплементарно. Мне понравилось, что ты сказал.

— А мне нет, — устало возразил удостоившийся похвалы сыщик.

— Мне тоже нет, — раздраженно добавил Штерн.

— Вы что, группа? Вы записывались?

— А нужно записываться? — совсем не профессионально спросил гаупткомиссар.

— Да, у нас тут не кино и не цирк, мы стремимся упорядочить посещение. Духовный опыт вместо бездушного потребления. Восприятие. Участие всех органов чувств.

Тойер оглянулся на петляющую тропу, которая привела его в бешенство, и молча кивнул.

— Мы записывались, — хладнокровно солгал Лейдиг. — Уже давно.

— А-а, ну тогда идемте. — Парень танцующей походкой взбежал по ступенькам к порталу замка. — Я Матиас.

Наверху стояла школьная доска. На ней претенциозным, витиеватым почерком были записаны группы посетителей на этот день.

14 часов: Коллегия вальдорфской школы, г. Мангейм

— Мангеймцы, — пробурчал Хафнер. — Час от часу не легче.

15 часов: Группа йоги и досуга для пожилых людей, Бад-Вимпфен

— Это мы и есть, группа йоги, — сообщил Тойер, быстро взглянув на часы. — Просто мы приехали пораньше.

Матиас с сомнением воззрился на них: в такие моменты просветленные люди утрачивают свою привычную самоуверенность и выглядят особенно жалко.

— Какие же вы пожилые? Вы выглядите еще совсем молодо, особенно вы трое…

— Благодаря йоге, — доброжелательно пояснил Лейдиг. — Это неиссякаемый источник молодости.

Они вошли в вестибюль замка. Их встретили сутолока и гомон, так что регулирование посещений оказалось фикцией. Странно возбужденные люди всех возрастов болтали и хихикали, их голоса множила гулкая акустика. Больше всего шума было от двух громадных, наполненных водой котлов с толстыми, словно колбасы, ручками; теософы смачивали ладони и терли эти ручки, словно некую сокровенную часть тела в интимные минуты. От усердного натирания котлы содрогались в дьявольской пляске и издавали ужасный гул, пронизывающий до мозга костей. Затем один из чанов принялись ублажать немытые дети в майках из батика. Какой-то ребенок бойко обратился к старшему гаупткомиссару, с трудом сохранявшему самообладание:

— Пока он гудит, ты должен загадать желание.

— Я желаю, чтобы ты прекратил заниматься этой ерундой.

— Послушайте! — зашипел Штерн. Их экстатический провожатый тем временем задержался у инородного в этом месте пивного столика и заполнял серые бумажки, касавшиеся их посещения. — Зачем ломать комедию? Почему бы просто не сказать, кто мы такие?

— Когда мы увидим Кильманн и Людевига, тут же скажем, — твердым голосом ответил Тойер, хотя сильно сомневался в этом. — Тогда мы немедленно скажем.

С напряженным интересом они следили за тем, что творилось в этом сумасшедшем доме.

Матиас заставил их крутить большие деревянные колеса, это вызывало оптический эффект, известный всем еще со школьных лет. В пыльном сводчатом подвале их провожатый стал терзать смычком от контрабаса края одноногих металлических столиков, предварительно посыпав их песком. Раздались пронзительные звуки, а на металлической поверхности возникли геометрические узоры из песка. Парень представил это как чудо, а Тойеру вспомнились фотографии из учебника физики.

— Мы экспериментируем с разными металлами и разным по зернистости песком, крупным и мелким, — ликовал он. Лейдиг, растирая мочку уха, поинтересовался, что они хотят при этом выяснить. Вопрос остался без ответа.

Они снова поднялись наверх. Краем глаза Тойер заметил группу старцев — они яростно жестикулировали, а другой парень возражал им, качая головой. Один старик, с праведным гневом на лице, принял позу лотоса. Гаупткомиссар взглянул на часы: ровно три.

— Вы нам еще не все показали? — испуганно спросил он, прервав на полуслове сбивчивый рассказ Матиаса.

— Не торопитесь, мы обязательно пройдем все этапы! — сухо отрезал тот.

— Нет-нет, я не тороплюсь, — с отчаянием ответил Тойер. — Я в восторге от увиденного.

При всей своей примитивности он попал в точку и сказал именно то, что требовалось. Гид кивнул.

— Вообще-то все об этом говорят. Иногда я сижу в нашей «Невидимке» и слушаю разговоры людей, свидетельствующие о том, что наши посетители учатся постигать мир открывшимся у них духовным взором. Знаете, это самое замечательное в нашей работе. Когда пожинаешь плоды своих стараний. — С этими словами он энергично зашагал дальше.

Как и следовало (или не следовало) ожидать, в конце концов бравого футболиста-любителя и усердного сыщика Вернера Штерна усадили в тибетский храмовый колокол — некое подобие людоедского котла. Матиас большим черпаком выписывал на его стенках круги, отчего котел вибрировал и чудовищно гудел.

— Сейчас все клетки твоего тела заряжаются энергией! — кричал Матиас сквозь оглушительный вой колокола.

— Кто тебе сказал, что это не вредно? — огрызнулся Штерн, вставая.

— Оставайся на месте! — всполошился Матиас. — Сядь! Ты прерываешь энергетический поток!

В два прыжка Тойер подскочил к нему и схватил за шиворот.

— Ладно, парень, довольно. Послушай: мы не йоги, мы полицейские. И мы разыскиваем мужчину в инвалидном кресле и даму, которая каждый раз выглядит иначе — конечно, это не самое удачное описание, но другим мы не располагаем.

Хафнер даже просиял от облегчения.

— Я сомневаюсь, что у вас есть право вести тут поиски! — Матиас немедленно переключился на режим пассивного сопротивления, несомненно, многократно испытанный: он вцепился в Тойера и Штерна и буквально повис на них.

— Если уж у полиции нет такого права, тогда у кого оно имеется? — с необычным для него гневом поинтересовался Лейдиг.

— Я ничего не говорю.

Хафнер влепил ему звонкую оплеуху.

— Перестань, Хафнер! Если сейчас что-нибудь пойдет не так, собирать нам на улице окурки. — Тойер попробовал осторожно высвободиться из рук Матиаса, но не вышло.

— Прекратить насилие! — крикнул кто-то позади них. В колокольную комнату ворвались старики. На их лицах читалась готовность принять героическую смерть. — Руки прочь от юноши! Как вам не стыдно!

— Полиция! — завопил Хафнер и выставил свой жетон.

— Пока я не узнаю, в чем вы обвиняете этого чудесного парня, я вас не выпущу! — крикнул крепкий старец и решительно вцепился в дверной косяк. — Мы из Франкфурта, наша группа ведет активную борьбу с опытами на животных, — сообщил он, хотя его и не спрашивали. — Мы знаем, как обращаться с так называемыми силами охраны правопорядка, не раз с ними сталкивались.

Впрочем, на другом конце комнаты, в стороне от нежданных защитников Матиаса, имелась еще одна дверь. В нее-то и ринулись полицейские вместе со своим трофеем, оставив позади разочарованных друзей животных.

— Стойте! — крикнул им вслед старик, но они не остановились. Хафнер тащил парня под мышкой.

— Невидимка! — крикнул Тойер, когда они пробирались по грязноватому подземному ходу, со стен которого усмехались неумело намалеванные ангелы. — Что это такое? Я уверен, для нашей Крис стать невидимой — предел мечтаний…

— «Невидимка», — пискнул Матиас, задыхаясь в потных клешнях Хафнера, — наш темный бар. Им заправляет незрячий бармен Эрвин. Там можно оттачивать свои органы слуха, обоняния и вкуса…

— И слушать лапшу, которую вешают на уши, — с презрением добавил могучий сыщик. — Инвалидам там наверняка нравится. Часто там бывает некая дама из Гейдельберга? Отвечай, приятель, не тяни резину, а то мой коллега шутить не любит.

Подыгрывая шефу, Хафнер свободной правой рукой почти ласково потрепал за ухо парня, которого по-прежнему держал железной хваткой.

— Я не знаю, — глухо ответствовал Матиас. — Туда многие ходят. Впрочем, в последнее время у нас появилась одна необычайно восторженная поклонница храма. Но она не из Гейдельберга…

— Вранье все это, — отозвался Тойер. — Ведь не случайно же она в первый раз приехала с гейдельбергской группой?

— Да, точно, я вел экскурсию; она еще сказала, что приехала посмотреть… Эй, я сейчас задохнусь!

Хафнер неохотно разжал пальцы.

— Немедленно веди нас туда, — мрачно приказал он. — Живо!

Матиас, ковылявший, чуть пригнувшись, впереди, поведал, что активистка появлялась в последнее время в Доме чувств очень часто и уже стала здесь своим человеком. Ей даже позволяют пользоваться запасным входом. Их заведение основано на доверии. Хафнер дал ему пинка. Испуганный гид помог им беспрепятственно миновать рыскавших поблизости защитников животных. После двух петель и опасного перехода по висячему мостику они подошли к бару «Невидимка».

— Эрвин, почему ты на улице, а не за стойкой? — спросил Матиас, потирая покрасневшую шею.

19

Спор закончился. Еще раз он полностью погрузился в оболочку Крис. Хуже, чем мысль о возможном наказании, была вероятность того, что его самым банальным образом разоблачат. Кто оценит его тонкое мастерство, если все будет раскрыто, словно глупый балаганный трюк?

Этой ночью он не спал, а когда наступило утро, ни одна птица не оказала ему любезность и не спела ничего символического. Культ был единственным, что придавало ему ощущение значимости. Может, это была уже вера? Прежде он испытывал страх. Когда стал верующим, страх отступил. Возникнет вопрос — так он надеялся, — неизбежный вопрос: всерьез ли он относился ко всем своим теориям? Он разглядывал свое лицо в оконном стекле. Может, о нем напишут книгу? О нем, как об одном из тех непонятных новых людей, тревожащих общество, которые ничего не признают, для которых что-то значит лишь Ничто. Об одном из тех, которые бесстрашно и бессовестно отдали себя во власть темных теорий. Он бы так и остался лишь хитрым и угрюмым калекой, если бы ничего не предпринял.

Все двигалось к концу, клонилось так или иначе к закату. Поэтому Йене Людевиг стал верующим человеком, со всем, что предполагало это понятие: чувством, мужеством, покоем и блаженным ощущением того, что смерти не надо бояться, что ее следует праздновать как торжественное событие. Во всяком случае, он целиком переселился в того, кого специально для этого создал.

Перед куском тяжелой черной ткани, которым был завешен дверной проем, стоял расплывшийся мужчина средних лет и непринужденно болтал с двумя дамами. Те чувствовали себя моложе, чем выглядели, и выражали это своим жизнерадостным поведением. Они были в жизнерадостных шерстяных повязках на жизнерадостных, рыжих от хны гривах. С жизнерадостными пестрыми ногами в массажных шлепанцах (в таких весело осваивают курс танго в холостяцкой квартирке). С мантрой на губах, кармой в рюкзаке и буддистской пустотой в черепной коробке.

Они обожали Эрвина, потому что он был незрячим и не мог видеть их возраст.

Об инвалидности бармена свидетельствовали не только бесцельно блуждавшие глаза — тесная небесно-голубая шерстяная рубашка, кустарная стрижка «под горшок», светло-коричневые ортопедические полуботинки и темно-зеленые вельветовые брюки тоже указывали на его слепоту. В остальном же Эрвин казался довольным жизнью, говорил громко и невнятно, растягивая гортанные звуки, как это делают коренные жители земли Рейнланд. Тойер сразу проникся к нему неприязнью.

— Сегодня бар закрыт. Приветствую тебя, Матиас.

— Жаль, — заявила одна из огненных бабушек. — Эрвин, когда мне плохо, а после разрыва с Али это происходит все чаще, я пью грушевый сок и закрываю глаза! Тогда я словно переношусь в твою уютную пещеру!

Эрвин кивнул с довольной ухмылкой.

— Тогда почаще наведывайтесь к нам, сладкие мои!

Он хотел схватить рыжую даму за руку, но промахнулся. Ее спутница осторожно поинтересовалась, кто подыскивает для него одежду.

— Наши ребята! — Эрвин махнул рукой в сторону Матиаса. — Они следят за тем, чтобы я не выглядел пещерным человеком, хотя, признаться честно, я именно таков, ха-ха!

Матиас перебил его с легким укором:

— У тебя ведь всегда открыт бар. В чем дело? — С неуверенной улыбкой он взглянул на полицейских и спросил: — Что-нибудь случилось? Что тут вообще происходит?

Эрвин чуть заметно ухмыльнулся, и Тойер заподозрил неладное.

— Технические неполадки. Через пару часов я снова открою.

— Свет, что ли, вырубился? — нагло спросил Хафнер и закурил.

— Эрвин, моя фамилия Тойер. Со мной господа Хафнер, Лейдиг и Штерн. Мы из криминальной полиции, прибыли по важному делу. Итак, отвечайте — сейчас в баре кто-нибудь есть?

Эрвин поднял лицо:

— Я ведь сказал, бар закрыт. Кто здесь курит? Немедленно прекратите!

— Пожалуйста, скажите: можем мы туда заглянуть? — пересиливая себя, попросил Тойер.

— Нельзя, — самодовольно отрезал Эрвин. — Да и мне тоже нельзя. К тому же там темно.

Хафнер достал зажигалку.

— Ну, с темнотой мы как-нибудь справимся, — заявил он. — Пошли, ребята!

— Только попробуйте! — закричал Эрвин и принял боевую стойку, направив левое ухо в сторону полицейских. — Я не всегда был слепым, когда-то занимался дзюдо.

Хафнер, вздохнув, пнул слепца в лодыжку, а когда тот с воплями запрыгал на одной ноге, сердито отодвинул его в сторону. В тот же миг образовался клубок из хищных черных дамских когтей, развевающихся рыжих косм, кулаков Эрвина, мощно поражающих воздух, и четырех полицейских. Посередине вихря пассивно стоял Матиас. Вскоре группа Тойера прорвалась за занавес, но за ним оказался точно такой же, плотный и светонепроницаемый, он закрывал черную фанерную дверь. Окурок Хафнера полетел в лицо одной из старушек, и та с визгом отступила; другую Тойер ударил по коленке, стыдясь самого себя, но довольно сильно, и она тоже взвыла. Однако Эрвин и Матиас вцепились сразу в четверых полицейских. Мобильник Тойера упал на пол, а за ним и сам гаупткомиссар. Штерн причитал, что не может ударить слепого, после чего Хафнер предложил ему взять на себя Матиаса, а уж с Эрвином он справится. Скорее подчиняясь силе гравитации, чем намеченному плану, они проскочили сквозь завесы. И очутились внутри, где было темно, хоть глаз выколи.

— Вы все тут? — крикнул Тойер. — Хафнер, где твоя зажигалка?

— Этот гад выбил ее у меня из рук.

— Штерн?

— Да, я тут, но не знаю… Я не вижу, где дверь…

— Я тоже здесь. — Голос Лейдига донесся с другой стороны. — Эрвин только что меня толкнул. Значит, он тоже в баре.

— Матиас? — крикнул Тойер.

— Вероятно, он остался снаружи. Вывернулся, — ответил голос Штерна.

— Сейчас он, вероятно, вооружает своих друидов-подростков священными дубинками, — простонал Тойер.

— Лейдиг, Эрвин ущипнул тебя за задницу? — спросил Хафнер.

— Да, ужасно больно.

— Так это был я, сорри. Принял тебя за Эрвина. Вероятно, наш слепец торчит у входа; подставил свои телеса двум похотливым ведьмам.

Несмотря на то, что посетители часто собирались тут в темноте, вдыхали всевозможные запахи и слушали всякую чушь, для Тойера это место было исполнено жути.

— Господин Людевиг и фрау Кильманн. Мы из полиции. Нам известно обо всем, что вы совершили. Мы хотим с вами побеседовать. Вы показали свою силу и совершили уже достаточно зла. Пора остановиться… — Ужас растекался по телу могучего сыщика, заползал во все уголки его души, но то был черный пожар, холодный огонь, которым наполнено Ничто. — Поговорите со мной. Мы собрались здесь, где царят Мрак и Нун… Я распознал кельтский круг, ощутил силовое поле. Я достоин разговора.

В его сознание проник тихий голос Людевига:

— Господин комиссар, речь не о том, кто чего достоин! Нет ничего достойного, кроме поступка. Существует лишь самосозидание под эгидой Гермеса Трисмегиста… — Где находился калека? Тойер отчаянно пытался определить, откуда доносится его голос. Ему казалось, что он слышит тихие шаги. Приходилось рассчитывать на то, что к вещающему преступнику тихонько подкрадутся молодые комиссары, и он решил продолжать разговор, чтобы облегчить поиски Людевига.

— Вы о чем говорите? Господин Людевиг, что вы хотите сказать?… Ведь вы наверняка хотите, чтобы мы вас поняли. Вы не вульгарные убийцы, ни вы, ни ваша спутница — фрау Кильманн, вы здесь?

— О-о, эта Килле… Килле…

Голос слышался уже с другой стороны. Тойеру показалось, что Людевиг неплохо ориентируется в помещении. Но как ему это удается? Гаупткомиссара начала бить дрожь.

Вот, казалось, он приблизился. Шумел какой-то нагревательный прибор. Или это — жужжание мотора инвалидного кресла? Или все-таки шум обогревателя?

— Господин Тойер, дайте волю вашему духу, вашей фантазии… — Голос звучал уже в другом углу, теперь где-то справа. Слева, в нескольких метрах от Тойера, чертыхнулся Штерн.

— Дьявол, споткнулся.

Впереди кто-то закашлялся, отслаивая от легких килограмм смолы. Сзади неожиданно послышались удары по металлу.

— Что такое? — В пронзительном голосе Лейдига слышалась плохо скрытая паника.

— Сейчас раннее утро, — продолжал Людевиг; комиссару показалось, что голос словно кружился вокруг него. — Ночь еще не разжала свою по-весеннему свежую хватку, не убрала свои темные пальцы с макушек деревьев. Последние заморозки уже не серебрят траву, но все же ощущаются в предрассветных сумерках. Я вижу их сероватый плат в лесу, когда плебс еще спит. За окном усердно насвистывает дрозд. Коротенькая песенка поначалу тронула мне душу…

Тойер мысленно посмотрел в окно на Шлирбахский лес, увидел на карнизе дрозда.

— Потом я присмотрелся к пичужке. Скучный, черноватый сюртучок из перьев, тусклые бусинки глаз, взгляд пустой, будто яичная скорлупа; на правом крыле просвечивает розовая кожица. На клюве белое пятнышко. Словно дрозд клевал помет. Привет от археоптерикса. Палеозавр со слабостью к червям, переодевшийся в это серое безобразие. Он маячит передо мной, прямо передо мной, нас разделяет лишь тонкая пластина стекла. Соседская кошка грациозно подкрадывается к птице на бархатных подушечках. — Неожиданно голос зазвучал рядом с ним. Тойер отскочил в сторону, споткнулся и вместе с тяжелым барным табуретом рухнул на пол, ударившись головой о стену.

— Легким ударом лапы она смахивает дрозда с оконного карниза. Далее следуют жалобный писк и блаженное мяуканье.

Тойер услышал шаги; кто-то из комиссаров мог наброситься на Людевига сзади — такая мысль сверкнула маленькой красной молнией надежды в темноте оглушенного сознания. Голос Людевига удалился влево.

— Если я затаю дыхание и доверюсь своим органам чувств, до меня даже донесется хруст косточек. Или это предчувствие конца и мое воображение играет со мной злую шутку? А может, радостное предвкушение конца? Таким было утро перед той, первой ночью. Килле оказалась сильной и храброй, она это сделала…

— Он видит нас! — вскричал Тойер. — Теперь я догадался, у него прибор ночного видения. Помнится, я заметил его, когда побывал в Шлирбахе… осторожней, возможно, у него пушка. Осторожней…

— Так он все равно не сумеет нажать на спуск, — насмешливо возразил из мрака Хафнер. — Людевиг, я тебя скоро поймаю и оторву нос. Не на чем будет носить киллерские очки. — Мужество Хафнера успокоило поверженного гаупткомиссара. Что-то теплое текло по его щеке — вероятно, кровь. Тойер пополз. По-видимому, он упал и ударился о стойку бара, и теперь она скрыла его.

— В тот роковой день я лежал, словно надломленное растение. Потом мне казалось, будто я слышу, как ломается мое тело. Почему я должен ужасаться, если разрушаются тела моих врагов? Skidsonaranthropos. Человек — лишь сон тени.

Голос был теперь совсем близко. Тойер быстро перевернулся и с силой ударил обеими ногами туда, откуда он доносился. Попал в Людевига и почувствовал, как тот запоздало увернулся.

— Я здесь, и он тоже! — крикнул гаупткомиссар и пополз на четвереньках в противоположную сторону. — Идите на мой голос.

— Не суетитесь, господа… — Голос опять удалился. — Какая милость судьбы — узреть мрак смерти еще до того, как он окутает тебя, словно покров Медузы…

— Покров Медузы, что за чушь! — заорал Тойер. — Ваши ученые картинки — кривое зеркало, господин штудиенрат.[25]

В темноте снова послышался грохот падения.

— На кого я упал? — воскликнул Лейдиг.

— Не на меня.

— И не на меня.

— И не на меня тоже.

— Может, это Эрвин? Вероятно, он чего-нибудь тяпнул для храбрости, когда мы вошли, попробуй его разбудить. — В этой апокалипсической обстановке голос Хафнера звучал на удивление уверенно.

Лейдиг пошарил в темноте и наконец отвесил несколько легких оплеух.

— Проснись, Эрвин…

Тойер не слишком отчетливо воспринимал происходящее. Он с трудом поднялся и провел ладонью по плоской поверхности. Да, это точно стойка бара.

— Почему же вы это сделали, господин Людевиг? — спросил он. — Ну, допустим, сначала это была месть. Вы все подстроили так, чтобы превратить впечатлительную неудачливую бабу в свой покорный инструмент. Но теперь ваша игра закончена, и вы это понимаете. Даже если вы убьете нас, все равно вам конец… А ее вы уже… того?… Вы убили Крис? Сделали ей больно? Тогда вина за это лежит и на мне, понятно? Мои ребята торопили меня, а я не хотел… Значит, вы сидели тут, в темноте? Не желаете ли выйти на свет Божий? Не побеседовать ли нам с вами при свете? Что хорошего во мраке?

Он больше не пытался определить, откуда доносился голос Людевига. Пространство растворилось.

— Совершенно верно, господин комиссар. Все пошло наперекосяк. Я понял это. Раньше я ошибочно полагал, что меня послушаются, когда будет заколот третий жертвенный козлище… Но у Кил-ле-Килле поехала крыша от собственного величия.

Между прочим, она собиралась убить и меня! Представляете? Она — меня! Я только защищался.

— Она уважала тебя! — взревел Тойер. — Принимала тебя всерьез. Верила тебе. Внушала себе то, что внушал ей ты, но ты ошибся даже тут и не предвидел последствий. Ты хотел создать послушное орудие, простое в обращении, и оперировать им из своего кресла… Этакого киллера с дистанционным управлением.

— Преображение. Человек всегда изменяется в процессе работы…

— А теперь твоим орудием стал я! — с безмерным гневом заорал гаупткомиссар. — Что ж, все правильно. Логичное завершение цепочки преступлений. Финальная резня среди черного мрака! Хотя на деле все гораздо глупее. Дешевый Диснейленд для воробьев, а вовсе не великая битва богов в духе древних египтян. Мы всего лишь горстка полицейских из Курпфальца, а ты жопа с ушами! И не надейся, что тебе поможет твое инвалидное кресло.

— Замолчите!

Теперь голос раздавался опять где-то неподалеку и все приближался.

— Ну, тогда прикончи меня. Все равно ты останешься рогатым ослом, каким и был. Разозлившись, ты не добавил себе достоинства. Все это чушь — кельты, египтяне, греческие цитаты, великая латынь. Ты все равно не мужик и никогда им не был.

Внезапно пронзительный до боли в глазах свет залил темный бар. Напротив себя Тойер увидел Людевига с болезненной гримасой на лице. Ножки барного табурета, опрокинутого комиссаром, заклинили колеса инвалидного кресла. Жрец тьмы застрял и не мог сдвинуться с места; прибор ночного видения валялся тут же на полу. Так что штудиенрат и сам в конце разговора лишился возможности видеть, и тогда вся эта тьма перестала его забавлять. На коленях у инвалида лежал огромный кухонный нож — похоже, дорогой, от дизайнера.

Гаупткомиссар огляделся вокруг. Помещение было голым и грязным; почти половину его занимала длинная барная стойка в форме подковы. На самом ее краю безжизненно повисла женщина. Под ней уже натекла лужа крови. Лейдиг стоял рядом.

— Она еще жива, — негромко сообщил он. Озадаченный Эрвин застыл возле выключателя.

— Слава Богу, я наконец-то отыскал, где зажигается свет. Так он горит сейчас или нет?

На объяснения с гессенскими коллегами ушло время. Наконец все было позади.

Тяжело раненную Кильманн отвезли в Бенсгейм; врач из отделения неотложной помощи пообещал, что она будет жить. Людевиг сидел в инвалидном кресле, готовый к перевозке. На лбу Тойера красовался белый пластырь.

— Значит, так, Эрвин, — умиротворенно сказал он. — Сейчас тут немного поработают криминалисты, а потом свет можно будет снова выключить.

Мертвые глаза слепца вращались как колеса брички.

— Я и не знал, что тут собирались творить зло. Мне она сказала, что особенная атмосфера моего бара нужна ей для серьезного разговора.

Хафнер глядел на него без всякого сочувствия.

— Этот детский сад во мраке я не стал бы называть баром. — Брезгливо щурясь, он принялся разглядывать этикетки на напитках. — Грушевый сок, персиковый, яблочный. Ага, хлебный… ну, этот еще ничего, хмельной…

— Что я могу поделать… — Эрвин засуетился, нащупывая тряпку, чтобы вытереть липкую лужу на стойке. — Я бы с радостью наливал тут спиртное, скажем, хорошее пиво и все такое. Но эти чокнутые ничего не хотят, кроме соков.

Лейдиг заглянул под стойку и вытащил оттуда грязные картонки.

— Что это такое? Просроченные упаковки от капучино из «Альди»? Вы что, хотите отравить своих посетителей?

— Я слепой и не могу прочесть, когда истекает срок реализации, — нагло огрызнулся бармен. — Теперь я получу замечание? — Последняя фраза прозвучала уже более цивильно.

Бар «Невидимка» выглядел грязным и убогим. Котельная в подвале и то бывает чище. Предмет, недавно так напугавший Лейдига, оказался струнами от рояля. Какой-то адепт, утомленный мировой мудростью, прикрепил их к стене: может, сам Эрвин? На этой жалкой декорации висели жирные хлопья пыли.

— Здесь вообще когда-нибудь убирают? — устало поинтересовался гаупткомиссар.

— Кажется, да. Для этого тут и электричество провели. — Эрвин настороженно наклонил голову. — У вас есть претензии?

Штерн печально смотрел на грязный каменный пол: масляные пятна, раздавленная жвачка, два сравнительно свежих окурка «Ревала» — Хафнер уже успел отыскать у входа свою зажигалку. Повсюду валялся мусор, но идентификации поддавались лишь позеленевшие куски кекса.

— Нет, тут вообще никто не убирает, — сказал он. — Но ведь за собой слепые умеют ухаживать?

— Я вообще не вижу в этом необходимости… — возмущенно возразил Эрвин. Хафнер глупо и бестактно заржал, но Эрвин не обратил внимания на его оскорбительный смех и несколько раз мазнул по прилавку грязной тряпкой. — Я хозяин этого бара. Я заправляю тут делами. Не мое дело — махать веником.

— Итак, отвечаю на ваш вопрос… — Тойер брезгливо поморщился. — Если обойдется без летального исхода, то я не уверен, грозит ли вам обвинение в соучастии. Но обо всем безобразии, которое тут творится, мы сообщим в службу надзора за экономической деятельностью. А может, и не станем. Те, кто сюда приходит, сами виноваты. — Полицейские ушли.

Пока они устало брели через парк, по-прежнему залитый ласковым солнечным светом, Тойер размышлял над терзавшим его противоречием. Еще ему хотелось пива.

— Если он ухитрился ударить Кильманн ножом, значит, он мог бы и без нее осуществить свою месть…

— Вероятно, он считал себя слабее, чем был на самом деле. И только потом, когда начал действовать, обрел уверенность в своих силах… — Лейдиг пожал плечами. — Дерьмо все это, с начала до конца дерьмо. — На сей раз крепкое словцо далось ему без труда.

Шеф группы продолжал ломать голову над неразрешенными противоречиями. Еще далеко не все было ему ясно, но он не сомневался в своей правоте. В этот момент они как раз проходили мимо импровизированного лагеря своих гессенских коллег. Людевига еще не увезли, он сидел в зарешеченном микроавтобусе; один из полицейских достал из кармана ключ зажигания.

— Минуточку! — закричал Тойер и рванул раздвижную дверцу. — Господин Людевиг! С каких это пор вы можете так ловко орудовать ножом?

Калека смотрел мимо него, оставив вопрос без внимания.

— Вот забавная штука, — сказал один из местных коллег. — Мы обнаружили ее у задержанного. — Он показал Тойеру бутылочку из коричневого стекла. — Цианистый калий, насколько я могу судить. Ведь в темноте он мог просто отравить ту женщину. Где только он ухитрился раздобыть эту дрянь?

— Будучи инвалидом, вы можете заказать яд по Интернету в одном из современных агентств, пропагандирующих эвтаназию, — презрительно сообщил Людевиг. — Только, разумеется, заплатите соответственно.

— Так вы ее хотели отравить или себя? — Тойер попытался пронзить его взглядом, но у него тут же заболела голова.

Людевиг снова надел на себя маску человека, далекого от мирской суеты.

— Вчера вечером блядь, та, другая, которая называла себя моей женой, как-то до всего докопалась… Ну, разозлилась и хотела меня… — Тут его голос дрогнул, и он сообщил со слезой: — Хотела меня ударить. Высмеивала меня. Да, я и не подозревал, но моих сил хватило на то, чтобы удержать нож и направить его в нужное место. А сегодня приехал какой-то ее козел, которого я не знаю. Сначала я подумал, что это таксист, по ложному вызову. И опять у меня хватило сил. Поезжайте, господин комиссар, со своими молодыми кретинами. Вы найдете еще трупы. Это верно, у меня хватило сил. Теперь я уже не страдающая и бессильная душа, а эго, способное на поступок.

— Жопа с ушами, это будет точней, — тихо сказал Тойер. — Да, ваш глупый план, вероятно, состоял и в том, чтобы самому уйти из жизни и тем самым избежать кары. Иначе зачем вам яд, раз вы теперь так мастерски владеете ножом. Правда, для этого вы слишком трусливы.

Что-то дрогнуло в лице Людевига. Тойер взялся за мобильный телефон.

Назад они решили мчаться как можно быстрей. Тем не менее уже вечерело, когда Штерн остановил машину возле шлирбахской виллы. По дороге почти не разговаривали. На сей раз произошло слишком много убийств, чтобы сыщики могли испытывать хоть какое-то удовлетворение. Примерно так думал Тойер, понимая, насколько абсурдно говорить, что смертей мало или много, но других слов у него не нашлось. Людевиг ничего не выиграл, выиграла только смерть, а то, что теперь паралитик попал за решетку, уже ничего не меняло.

В сотне метров от виллы стояло полицейское заграждение; группу Тойера узнали и немедленно пропустили.

— У меня кончились сигареты, — мрачно сообщил Хафнер. — Такого со мной не случалось уже много лет. А ведь в баре я не курил столько часов…

— Двадцать минут, — уточнил Штерн. — Пока не зажгли свет.

— Просто Матиас и рыжие бабушки были слишком потрясены. — Лейдиг зло засмеялся. — Вероятно, мы показались им невероятно опасными, им и в голову не пришло, что нам тоже могла потребоваться помощь.

Когда они вышли из машины, коллеги встретили их с перекошенными от потрясения лицами.

— Что, так и есть? — удрученно спросил Тойер. — Два трупа? Женщина и мужчина?

К нему подошел Шерер и отвел в сторону.

— Женщина убита, мужчина тяжело ранен, еще неизвестно, выживет ли. Это Зельтманн.

У старшего гаупткомиссара Иоганнеса Тойера подогнулись от неожиданности колени, и он сел там же, где стоял, — прямо на землю.

20

Выяснилось, что Зельтманн был последним любовником фрау Людевиг. Уже поэтому он так активно сопротивлялся предложению Тойера установить наблюдение за виллой. Как это отразится теперь на его профессиональной карьере, было неясно.

Уличенный убийца через пару дней, потраченных на скрупулезное расследование его секретов, стал с готовностью давать показания, и вместе с информацией, полученной от пришедшей в себя Кильманн, то есть Крис, у следователей сложилась довольно полная картина преступления.

Тойер и его помощники оказались правы, что еще больше повысило их авторитет.

Вечером 14 июня, в пятницу, то есть уже накануне драматических событий в Хундсбахе, у супругов Людевиг произошла последняя ссора. По утверждению Людевига, жена сама явилась к нему, хотя Тойер не исключал, что он мог ее вызвать. Опыт сыщика подсказывал, что нередко преступники испытывают все возрастающую потребность выговориться.

В ходе допросов Людевиг постепенно менял свою первоначальную версию. Теперь он утверждал, что жена якобы расхохоталась в ответ на его намеки, будто он, ее бессильный, парализованный муж, мог отомстить за долгие годы унижений. Он не собирался заходить так далеко, уверял убийца, только хотел хоть однажды увидеть страх на ее самоуверенном лице; это удовлетворило бы его, ведь он почти не сомневался, что поездка в Хундсбах поставит на всем крест.

Ее насмешкам не было конца, и тут ему попался под руку нож из его прекрасно оборудованной, рассчитанной на инвалида кухни, которой он почти не пользовался из-за своих слабых рук. Поскольку для обвинения это было существенно, много сил ушло на выяснение вопроса, как нож оказался в непосредственной близости от убийцы. В конце концов следствие предположило, что Людевиг незадолго до этого вскрывал им письмо.

Под презрительный смех жены он схватил нож обеими руками — в одной он не смог бы его удержать — и поехал прямо на нее. Но она не приняла угрозу всерьез. Вела себя как человек, который ищет газету, чтобы отмахнуться от осы.

И тут он ударил ее ножом в живот. Судебные медики установили, что Людевиг благодаря «везению», какое часто сопутствует новичкам, угодил в брыжеечную артерию и перерезал ее. Кирстен Людевиг сделала после этого пару шагов и упала. Когда поток крови иссяк, супруг вытащил из раны нож и осторожно вымыл. На него самого не попало ни капли крови — он воспринял это как знак свыше. Однако на колесах инвалидного кресла удалось обнаружить следы крови, ею была залита и вся комната — тоже знак, но не космический, всего лишь кровь убитой женщины. Только после убийства жены он, по его словам, решил захватить с собой в Дом чувств нож и прибор ночного видения. Он не знал точно, в какое место едет, но понял со слов Кильманн, что там будет темно. Потом сообщил своим помощникам из социальной службы, что они могут вечером не приходить. И стал ждать.

Кильманн без обиняков сообщила, что собиралась его убить. Она производила странное впечатление. С одной стороны, держалась самоуверенно, как человек, лишь недавно освободившийся из долгого рабства, с другой — несла всякую чушь, говорила о жертвах, божественном провидении, кровавой дани. Внятно объяснила символику фетишей и их место на круге, но в целом получилось нечто нелепое и расплывчатое. Правда, бар «Невидимка» был выбран не только по культовым соображениям. Если бы не прибыла группа Тойера и, прежде всего, если бы Людевиг не обнаружил у себя новую способность — искусство обращения с ножом, все могло бы сойти Килле-Килле с рук. В ее замысел был частично посвящен только Эрвин, но он знал ее под вымышленным именем, а свой голос она, как опытная актриса, ловко меняла. Во избежание шума она намеревалась задушить Людевига. Предназначенный для этого пояс лежал в ее сумочке. Потом она просто растворилась бы в шуме и суете этого безумного заведения. В замок Кильманн проникла через вход для инвалидов, расположенный в задней части комплекса. Через него привезли и Людевига в инвалидном кресле. Когда следователи указали ей на то, что она, искусственно завершив круг, выдала себя, она сначала отвечала высокомерно, но вскоре присмирела. Тойеру она заявила, что ничего не помнит. Хитрость в ней уживалась с глупостью и непоколебимой верой в свою избранность, а позади была разбитая жизнь. Все вместе и привело ее к убийствам.

Начальник полиции Зельтманн, невероятно подавленный, признался, что уже много дней добивался свидания с Кирстен Людевиг, с которой поддерживал после ее свидетельских показаний частые и все менее формальные контакты. Неверная и подлая, да-да, именно это и привлекало его в ней. Впрочем, желаемого он так и не получил и, как бы это выразиться, едва ли смог бы получить, едва ли. И хотя его немного смутило то, что с вечера пятницы она не давала о себе знать, в субботу он все же приехал в условленное время. Поскольку фрау Людевиг ему не открыла, он прошел на половину ее мужа, в отношении которого не питал никаких подозрений. Да, это было легкомысленно с его стороны, ведь один из лучших его сотрудников, несравненный Тойер, подозревал калеку, но ах, любовь, она даруется нам свыше. И теперь, так сказать, он нуждается, несмотря ни на что, в понимании и сочувствии, как в общечеловеческом смысле, так и со стороны коллег. Ведь ныне он стоит, хотя и надолго обречен на постельный режим, перед руинами своего существования как в профессиональном, так и… в каком еще? Ах да, в личном плане.

Тойер вел допрос своего шефа со странным чувством. Еще несколько недель назад его бы воодушевила и порадовала сама мысль об этом, но теперь ему было не по себе. Его терзала непрошеная жалость.

— Знаете, дорогой мой Тойер… — Бледный, но уже вполне оправившийся от потрясения, начальник все тыкал пальцем в онемевшую правую руку гаупткомиссара, а убрать ее Тойер не решался — это могло обидеть лежачего больного. — Когда посмотришь в глаза смерти, многое воспринимается не так, как раньше… Многие вещи уже не кажутся такими важными. Другие, наоборот, обретают свой истинный вкус. Да, жизнь — это лакомство, ее ощущаешь вкусовыми рецепторами… короче, что я хотел сказать…

— В прошлом году, — задумчиво сказал Тойер, — я оказался на волосок от смерти и буквально чудом избежал ее. Да и на этот раз я опять рисковал головой; во всяком случае, мне так показалось. Я почти уже прощался с жизнью, так сказать, подводил ее итоги, но итоги получались неутешительные. Оба раза больше всего меня терзало то, что итогов особых у меня и нет, что жизнь прожита впустую. Что я просто исчезну без следа, улечу в пустоту, в мир, похожий на тот бар «Невидимка». Какие мы с вами разные, господин начальник полиции!

— Страх ведом и мне! — весело промурлыкал Зельтманн. — Кто знает, как сложится дальше моя служебная карьера…

— Ах, Господи, мне жаль, — вздохнул Тойер, — но вас не выгонят с работы. Ведь вы ничего не нарушили, не совершили никакого должностного преступления. Разве что переведут на другую должность, хотя лично я с трудом это представляю.

— Дети ушли из дома! — сообщил Зельтманн как о чем-то второстепенном. — Да и жена моя еще та стерва — вещи уже пакует…

Тойер устало поднялся и забрал из вазы букет летних цветов, который только что принес.

— Вы, Зельтманн, все-таки страшно похотливый и жадный тип, жадный до всего, что хоть чего-то стоит в жизни, даже если это ваше собственное увольнение. Я терпеть вас не могу! Тем не менее желаю скорейшего выздоровления…

Ошарашенный больной молчал. Тойер угрюмо покинул палату.

— Вода с букета капает! Вы нам весь пол зальете!

— Что вы себе позволяете? Тут ведь ходят старики, они еле держатся на ногах!

— Откуда вообще у вас букет?

— Кто вы вообще такой?

— Наконец-то ушел. Идиот.

Людевигу было нетрудно вычислить намерения влюбленного Зельтманна — блудливый взгляд и огромный букет роз говорили сами за себя.

Не успел начальник полиции, вырядившийся в яркую гавайскую рубашку, сообразить, что к чему, как Людевиг ударил его ножом. В сущности, как бы дико это ни звучало, обоим повезло. Паралитик, с его слабыми руками, во второй раз сумел нанести роковой удар своим врагам, а Зельтманн остался жив. Его не слишком приятная способность трансформировать пережитое в выдающееся событие, возможно, облегчила ему те восемь часов, которые он беспомощно пролежал в луже собственной крови, в десяти метрах от спасительного мобильника, оставленного на сиденье автомобиля. К тому же большую часть этого времени он находился без сознания.

(Тойер несколько раз извинялся перед обманутыми престарелыми йогами, прислал им конфеты из кондитерской «Шафхойтле» и торт из сахарной лавки.)

В городе бушевало лето. Тойер не имел понятия, дома ли Ильдирим.

Она была дома, женские дела, боль в животе, а кроме того, приступ тиннитуса — шума в ушах. Немного полегче? Совсем немного…

— Ты чего пришел? Цветы ведь уже где-то стояли в воде, да? Ладно, все равно спасибо…

Ильдирим была в желтом бикини, загорелая. Они с Бабеттой несколько раз плавали в открытом бассейне. Его буквально трясло от неудержимого желания, но за кухонным столом сидела девчушка в маечке с тонкими лямками и корпела над умножением дробей.

Так что визит прошел впустую, и вообще…

— У меня вот что не идет из головы… — Ильдирим смотрела на стену. — Мамаша Бабетты дрянная баба, но ведь она пытается забрать к себе дочь. Хотя без девочки ей легче. Я уговариваю себя, что она делает это ради самоутверждения, но может, это любовь или то и другое поровну. — Они подошли к Бабетте. Малышка подросла, вытянулась и уже не казалась такой пухлой и беззащитной.

— На второй год она не останется, — шепнула приемная мать. — Если завтра напишет контрольную по математике хотя бы на 2,5 балла, ей поставят годовую тройку. Я горжусь нашими успехами.

— Что делает Терфельден?

— Ужас что! — Ильдирим тут же схватилась за правое ухо. — Теперь он предложил совершенно нереальные условия посещения. Через Бойтельсбахер, ту самую засранку из адвокатской конторы.

— Полный идиотизм! — ради солидарности подтвердил Тойер. — Нам надо что-то предпринять.

— Кому это — нам?

Собиралась гроза. Лето выдалось неважное, после недолгих жарких дней зарядили нескончаемые дожди. Из-за болезни Зельтманна меры по реструктурированию были проведены столь кардинально, что все снова вернулось на круги своя и сотрудники опять сидели в своих следственных группах. Лейдиг занимался телефонными звонками, у каждого нашлись дела, а Тойер и Штерн вели отчетность. Хафнер чаще всего, дрожа, извлекал из фольги аспирин «С».

— Нашли Плазму, — как-то сообщил Лейдиг. — Он повесился. На территории кардиологической клиники Креля. Наверняка знал ее с детских лет, ведь там работал его отец. Тут Гросройте и обитал, после того как была обнаружена его берлога в Виблингене. Потому что там было где спрятаться.

— Что он там делал? — удивился Тойер. — Сердца, что ли, трансплантировал?

— Территория клиники — чистый лабиринт. Чего тут только нет — сараи, угольные погреба, заброшенные корпуса, которые никак не снесут. Там он и устроился. Если бы не повесился, умер бы с голода.

— Разве мы не искали его там?

— Не слишком основательно.

— Почему?

— Не знаю. Вероятно, потому, что это территория клиники.

— Дураки мы.

— Да, точно. Дураки.

ВОЗМОЖНО МУДРАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ \ НАПОСЛЕДОК УСТРАНИТЬ УБИЙСТВО САМОМУ УБИЙЦЕ ПУТЕМ САМОУБИЙСТВА \ УБИТЫЙ УБИЙЦА И ГОРОД БЕЗ СТРАХА \

ПЛАЗМА?

ПРОТИВОСТОЯТЬ РАСТУЩЕМУ СГУЩЕНИЮ РАЗБАВЛЕНИЕМ \ РАЗЗАБАВЛЕНИЕМ ЗАБАВ \

ПРОЩАНИЕ \

ПРИЛИЧИЕ \

РАЗБАВЛЕНИЕ ЖИЗНИ ДО ЭЛЕМЕНТАРНЫХ ЧАСТИЦ \ ЧЕМ МЕНЬШЕ ЖИЗНИ \ ТЕМ \ ДА \ МЕНЬШЕ ЖИЗНИ \ ПЛАЗМА ЛИШЬ В ПРОШЛОМ \ РАЗБАВЛЕННЫЙ РАСТВОР ЖИЗНИ \ РАСТВОРЕНИЕ ЖИЗНИ \ РЕШЕНИЕ ЧЕРЕЗ ЛИШЕНИЕ ЖИЗНИ \

ОТКУДА ПОЕЗДА ИДУТ ВО ВСЕ МЫСЛИМЫЕ СТРАНЫ СВЕТА \ БЕЗ ВОЗВРАТА \

ДЕВОЧКА ЗАМКНУТА \ МАЛЬЧИКИ МЕРТВЫ \ ЭТО БЫЛА ЖЕНЩИНА \ ЖЕНЩИНА-УБИЙЦА \ УБИЙЦА МАЛЬЧИКОВ \ ДУША МАЛЬЧИКОВ БОЛИТ КАК ГОЛОД ЭТА БОЛЬ И РАСТВОРЯЕТСЯ В ПЛАЗМЕ \

ВЗГЛЯД НА ГОРОД \

БОЛЬШЕ НЕТ НЕБА \

НЕТ \

БОЛЬШЕ \

НЕБА \

Иоганнес Тойер ломал голову над последним текстом безумного Вальдемара фон Гросройте (покрытый плесенью листок был найден под трупом). Следствие было завершено, перед встречей с Ильдирим он сам осмотрел покойного и констатировал, что внешнего насилия не было.

Хотел ли Плазма передать Бабетте этот или другой текст, они никогда не узнают. Конечно, не узнают. Большая часть загадок так и остается неразгаданной. Океан времени смывает человеческие жизни, и они загадочны лишь потому, что быстро пролетают и у людей не остается досуга, чтобы сообщить о себе что-то стоящее.

Но больного и невиновного человека он охотно бы защитил. Мысль об этом наполняла старого сыщика печалью и меланхолией, постоянно возвращаясь к нему странными кругами.

Позвонила Хорнунг. Было уже поздно, шел дождь, в Гейдельберге тоже, только тут не было оползней, как в других районах страны. Отделился лишь маленький кусок суши, именно там, где старший гаупткомиссар надеялся обрести надежную защиту.

— Ну, Тойер? Все успел, все сумел? Теперь ты настоящий мачо?…

— Ну, как тебе сказать… Это как посмотреть.

— Я прочла в газете, что невиновный безумец был найден.

— Да, скверное дело, долго он провисел. Птицы его… того…

Тойер подумал: привет от археоптерикса, палеозавра со слабостью к червям, переодевшегося в серое безобразие.

— Такие детали меня не очень интересуют. Ты больше знаешь о его забавной семье, чем написано в газетах?

— У меня нет для этого ни времени, ни желания…У людей много грязных тайн. Сколько людей, столько и тайн. Нам известно, например, что выдающийся хирург вел себя дома как настоящая свинья. Похоже, всячески издевался над детьми. Только сестра была для мальчика лучиком света. Возможно, этим и можно объяснить его попытку поговорить с девочкой.

— Знаешь, я не считаю тебя своей грязной тайной. И никогда не стану считать, Иоганнес. Никогда.

— Нет, разумеется, нет, но почему ты так говоришь…

— Я прошла конкурс, Тойер. Все идет к тому, что меня там примут на работу. Если все получится, то зимой я уже буду преподавать в Ростоке.

Тойер был потрясен этой новостью, а еще потрясен тем, что новость его потрясла.

— Значит, теперь все окончательно решено? — тихо спросил он. — Но ведь там водятся скинхеды, по штуке на банку пива.

— Ах, что бывает окончательным?… Я позвоню тебе, когда буду знать точно. А бильярдные черепа и пивные банки есть всюду.

— Пожалуйста. Звони мне. Замечательно, что ты позвонила. Все-таки у нас было много прекрасного.

— Пока, Тойер.

…Кильманн от своих кровавых подвигов совсем потеряла голову. Убийства она готовила энергично, почти творчески, на извращенный и жалкий манер.

Она следила за мужчинами, которых Людевиг считал своими врагами. Наблюдала за вечерними прогулками Рейстера, много раз приходила под своим настоящим именем, без маскарада, на прием к глазному врачу Танненбаху, пока не изучила его привычки. Даже знала о том, что в доме Брехта не всегда запирается дверь подъезда.

Про нас написали газеты. Теперь я считаюсь крутым копом. Людевиг говорит, если бы мы не пришли, то он принял бы цианистый калий. А Кильманн бы вскоре умерла от потери крови. Почему он просто не попросил себя прикончить, не сказал. Как в футболе: я хоть и не выиграл, зато сбил с ног еще одного игрока противника.

Ах да — бар Эрвина стал теперь культовым местом. От посетителей нет отбоя.

Таков был кельтский круг, редкая пакость, замешенная на ложном уме, похоти, мести, покорности, а главное, на крови… Фабри, это не единственная причина, почему я пишу тебе, но сейчас у меня нет ни малейшей охоты называть другие. Пожалуй, лучше я приеду к тебе еще раз. Тогда это письмо становится ненужным…

Тойер отбросил исписанный листок.

Начало сентября. Старший гаупткомиссар выпалывал траву на могиле жены. Участок был запущен, комиссар сгорал от стыда. Он решил зажечь огонек на безвкусной гранитной плите, которую его когда-то уговорил установить ее брат. (К счастью, этот идиот умер.) Но тут же обнаружил, что у него нет зажигалки.

В конце сентября Хафнер был окончательно и полностью оправдан, даже удостоился поощрения начальства и похвал прессы. После этого он ушел в сорокачасовой запой и заработал воспаление среднего уха. Доктор Цубер, отоларинголог, которого порекомендовал Тойер, помог ему полностью выздороветь. Однако Хафнер остался при своем мнении: без «доброй порции» грога он бы не пошел на поправку так быстро.

Лейдиг осторожно налаживал контакты с домами престарелых.

Штерн потихоньку аннулировал все договоры с кредитными учреждениями о выдаче ссуды на строительство.

Фамилия толстого коллеги оказалась Зенф.[26]

Эпилог

В полдень Тойер поехал в Безевилль за покупками. Когда возвращался к машине, ручки пластиковых пакетов больно впивались в ладони. Кожа на ладонях пересохла, на ней выскочили прыщики. Вероятно, теперь, став аллергиком, он наконец-то превратился в настоящего современного человека. Интересно, против чего взбунтовалась его иммунная система? Против дрожжей, фундука, ночных разговоров с самим собой на сырой наружной лестнице?

Быстрым шагом он одолел расстояние до забора, сел в автомобиль и пришпорил его. Прошел год с тех пор, как он решился вновь сесть за руль, и вот уже гонял так, что впору участвовать в ралли. Сейчас он в очередной раз притормозил бег времени, одолев восемьсот метров проселка за три минуты. Потом пересчитал эту скорость на стандартные единицы измерения. Примерно шестнадцать километров в час, так что с ралли он немного погорячился.

Ему нравилось сидеть на улице, когда стемнеет и больно становится смотреть на яркие огни Гавра. Теперь, приехав в Нормандию во второй раз, в последние дни октября, он узнал эту местность чуточку лучше, чем прежде.

Он остановился в том же доме, что и в прошлый раз, когда гостил тут с Хорнунг. Хотел прочувствовать, что потерял ее. Траур удавался ему неплохо; всю жизнь умение отвлекаться от неприятностей он ухитрялся уравновешивать подлинной меланхолией. Требовалось лишь периодически добавлять по капле на ту или другую чашу весов.

Но сегодня в его стареющей душе возбуждение взяло верх над трауром и меланхолией. Он быстро покончил с покупками. Полтора литра Кремана, если все получится, фуа-гра, багет, готовый шоколадный мусс. Лишь в кассе ему пришло в голову, что в супермаркете нет сигарет.

— Ведь они понадобятся, — буркнул он, словно обращаясь к другому покупателю (тот выглядел так, будто сошел со старой рекламы сыра «рокфор» — от берета до галльских усов).

— Простит? Вы что-то сказали? — спросил усатый.

Тойер истерично отмахнулся:

— Нет-нет, я ошибся, принял вас за другого.

Тоже способ позаботиться о своем покое.

Теперь быстро в город, за сигаретами, уже по-дилетантски распоряжаясь своим временем. Сам он был некурящий, курил лишь по большим праздникам, значит, был по-настоящему некурящий.

Вскоре он уже возвращался на ферму. Сама процедура покупки прошла неудачно. На скудном французском он потребовал «большой ящик сигарет „Житан“ с фильтром», и ему продали блок, хотя нужна была лишь пачка с двадцатью пятью сигаретами.

Когда из-за деревьев вынырнул фермерский дом, было около часу дня, а он договорился на час. Спешно закинув на второй этаж сумки с покупками, он в который раз повторил себе, что нельзя найти более подходящего места для второй цели его поездки, мало совместимой с меланхолией. Но он прекрасно сознавал, что все это чушь. Разумеется, дом стоял на отшибе; разумеется, крестьяне, поскольку хозяевами были немцы и в дом часто приезжали постояльцы из Германии, привыкли к машинам с жирной буквой «D» на капоте и не обращали на них внимания. Но все это было неубедительно.

Нет, он приехал сюда, чтобы сыграть роль героя. Недаром он собирался, если операция будет удачной, отпраздновать свой триумф в гордом одиночестве. Впрочем, кто сказал, что все получится так, как надо?

Он скучал по своей покойной жене, скучал по Хорнунг, ее уму и язвительности, ее терпению, скучал по Ильдирим, ее огню, ее нежной попке и шелковистой гриве.

Тот говнюк все же согласился на его предложение — разумеется, только потому, что у него якобы и без того были дела в Нормандии. Вранье, конечно. Этого паршивца Тойер и ждал.

Погрузившись в раздумье, он стоял на коленях перед маленьким холодильником и убирал туда шампанское и продукты. Шум подъехавшей машины ускользнул от его внимания. Когда на лестнице раздались четкие шаги, гаупткомиссар едва успел переменить свою несолидную, униженную позу.

— Можно войти?

Сыщик невольно потянулся рукой к оружию.

— Заходите, господин Терфельден.

Посетитель развязно плюхнулся на маленькую софу под потолочной балкой — Тойер, постоянно о нее ударяясь, уже утратил двухзначное число клеток височных долей головного мозга.

— Возможно, вам было интересно узнать, чего я от вас хочу, иначе бы вы не приехали. — Сыщик уселся за стол напротив гостя, не вынимая руки из кармана пиджака. Его позиция была выше, чем у противника.

— Допустим… — Масленый голос Терфельдена был настолько противным, что сыщик от злости ощутил прилив сил. — В Мелле у меня свои люди, они много чего мне рассказали, в том числе о том, что какой-то жирный как свинья тип сильно интересовался делами моей скромной персоны. И тут я получаю от такого болвана, как вы, вызов в Нормандию. Я готов был сунуть его за зеркальные очки тому прокуренному хрену, который вручил мне его ни свет ни заря, после того как я послушно, как собачка, все записал. Я был даже вынужден поставить свою подпись на том чертовом листке, мол, «явлюсь в назначенное время». Но я не собачка — во всяком случае, давно не стою на задних лапках…

— Как бы то ни было, но вы приехали, и вы фактически банкрот. Мой приятель прогулялся по вашему паршивому Эмсланду и случайно подружился с финансовыми чиновниками. Не успели они выпить и семнадцати кружек пива, как те поведали ему про одного строительного магната, который вот-вот окажется у них на крючке… — В душе он снова с завистью оценил поразительное умение Фабри вызывать людей на откровенность. — Господин Терфельден, если вы не получите подряд на строительство новой Высшей школы управления, вам конец. И мне это известно. В настоящее время фрау Шёнтелер помогает вам деньгами. Она подрабатывает проституцией, даже без лицензии. Мы это выяснили. За роль любящего отца вы получаете бабло, банальное бабло! Мешок дерьма!

Терфельден глядел на него расширенными от страха глазами. Ухмылка сползла с его лица. Тойер выпрямился.

— Между прочим, подряд вы не получите. Он достанется вашему конкуренту из Нидерландов. Проклятый Евросоюз, верно?

— Вы ведь вызвали меня не для того, чтобы все это рассказывать. — Родитель Бабетты огляделся вокруг, словно комната с потолочными балками была не самым подходящим местом для мужского разговора. — Вы хотите сделать мне какое-то предложение, и я догадываюсь, что оно имеет отношение к чертовой сперме, которая выскочила из моего Пауля в эту асбахскую курицу.

Комиссару потребовалась минута, чтобы перевести его фразу на нормальный язык и сообразить, что Терфельден описал момент зачатия Бабетты.

— Времени с лета прошло достаточно, и мой друг собрал материалы, касающиеся комиссии, которая рассматривает дела о выдаче подрядов. Все. В этом конверте, — Тойер повысил голос и поднял над головой конверт формата А-4, — содержится компромат на каждого из этих господ. Один выходит из борделя, другого застукали на краже цветов с кладбища, третий помочился на синагогу… Вы держите этих парней на мушке, господин Терфельден!

— Вы насмотрелись криминальных боевиков. — Терфельден небрежно закурил. — Если вы думаете, что я на такое…

— В этом доме не курят! — взревел Тойер. — А криминальные фильмы я вообще не смотрю!

— На столе ведь лежит блок сигарет! — воскликнул Терфельден.

— Что на столе, вас не касается! Это мое частное дело. Я вас предупредил!

— Вы фантазируете, — веско заявил посетитель и таким образом присоединился к компании людей, которые, если их собрать вместе, не уместились бы в гейдельбергском Штадтхалле, он же Конгресс-центр. Но все-таки послушно погасил сигарету о каблук. — Во всяком случае, я уже видел такое по ящику: «В этом конверте лежат сто тысяч долларов в пачках по сто пятидолларовых банкнот…»

— Сразу видно, что вы за осел, — Тойер, к собственному удовлетворению, произнес эти слова холодно и энергично, — тогда получится двести пачек. Покажите мне такой конверт, господин Терфельден! — Оказывается, он еще что-то соображал, он не умножал в уме так быстро с тех пор, как коллеги из дорожной полиции заставили его дуть в трубочку на дороге между Хиршхорном и Клейнгемюндом. Случайно ли он тогда надрался?… Рука, которая вынула верхний листок из конверта, была твердой.

— Вам он знаком, как я полагаю?

Он протянул противнику черно-белое фото с довольно крупным зерном.

— Знаком, — с усмешкой кивнул Терфельден. На снимке лысый мужчина оглядывался через плечо прямо в объектив, словно его неожиданно окликнул фотограф. За ним был дом, все окна украшены неоновыми сердечками. — Так-так, это господин бургомистр… ну, а другие?

— Тут правила игры диктую я, а не вы! — Тойер сумел произнести это так, как и намеревался, — будто раздраженная матрона из окошка сберегательной кассы.

Теперь Терфельден смотрел намного дружелюбней.

— О'кей. Что вы за это хотите?

— О-о! — засмеялся Тойер, и это прозвучало немного дико. — Неужели непонятно?

— Я не понимаю…

— Тут внутри, — комиссар снова помахал коричневым конвертом, а другой рукой забрал фотографию, — лежат замечательные материалы. Ваши послания этим господам, в которых вы их шантажируете. Даже предложение что-то передать, подписанное вами. «Я приду в условленное время», остальное напечатано на лазерном принтере, которым вы пользовались в своем непрестанно съеживавшемся офисе. Впрочем, теперь его у вас украли. В последний вечер, когда вы уложили в чемодан чистые носки. Пропал лишь принтер. Ваша коллекция проституток, портативная касса для мелких денежных операций, полуголая фон Бруни — все уцелело. Ну что, пошла вонь до небес? Человек, инсценировавший кражу со взломом у самого себя, надеялся, что теперь его нельзя будет уличить?

Терфельден стоял раскрыв рот.

Усталый Лейдиг проговорил тогда на автоответчик условленную фразу «Сегодня я присмотрю за твоими геранями», а потом непрофессионально добавил со вздохом: «Вот уж никогда бы не подумал, что стану взломщиком».

— Все это, — Тойер дрожал от прилива адреналина, — ляжет на стол прокурору, если вы не напишете здесь и сейчас трогательное письмо в Гейдельбергский семейный суд. В нем вы должны сообщить, что вынуждены уехать из страны по делам фирмы…

— Минуточку-минуточку, жопа старая! — воскликнул Терфельден.

— …И что вы настоятельно просите, — Тойер уже кричал, — отдать вашу нежно любимую дочку Бабетту на попечение Бахар Ильдирим…

— Жопа! Все чиновники заявят в один голос, что знать не знают ни о каких попытках вымогательства…

— Но им никто не поверит — после материалов, которые мы представим. Хотя, допустим, вы правы, и в этом ваш крошечный шанс. Но мы не дадим вам его использовать. В этом конверте лежит билет до Фолклендских островов и толстая пачка евро… — Ловким жестом фокусника он извлек из внутреннего кармана пиджака конверт поменьше, желтого цвета.

— Фолклендские острова, — повторил Терфельден. Казалось, он вытерпел последнюю жгучую клизму для промывания кишечника и испытал облегчение, оттого что все уже позади.

— Виза не требуется, — милостиво сообщил могучий сыщик: в душе у него все сильнее бурлила радость от составленной им шарады. — Там еще можно выбиться в большие люди, если есть бабло. Здесь, в Германии, — он неопределенно махнул рукой туда, где на самом деле лежало море и Великобритания, — у вас в строительном бизнесе не больше 50 процентов шансов на успех, а там они вырастут до 90 процентов. Вот и рассудите логически, если умеете это делать. И еще небольшая информация: ваш голландский конкурент заинтересован в приобретении вашей развалившейся лавочки. Поскольку, в отличие от вас, он и в самом деле успешный бизнесмен, у него есть дела в Аргентине. Он посетит вас там и захватит с собой парочку бумаг. Вы поставите на них свой автограф — и дело с концом. Только много он вам не заплатит.

— Вы так уверены, что я все подпишу? Что я, идиот, чтобы подписывать под давлением какие-то сраные бумаги?

— Вы человек, который уверен в себе и демонстрирует это окружающим. Кроме того, все преступники совершают хоть раз в жизни идиотский поступок. — Тойер был вынужден признаться себе: когда он высказал это распространенное мнение, его прошиб озноб. — Вспомните о том случае, когда злоумышленники стерли с жесткого диска письмо с компроматом, не сообразив, что любой хакер средней квалификации восстановит его в два счета. Подумайте о болване из Карлсруэ, который продал двум разным клиентам одну и ту же бормашину. Или возьмите депутата Мёллемана — что он недавно вытворял накануне выборов? На такие вещи идут, если впереди не светит ничего хорошего. Почему бы не подписать, если вы хотите продемонстрировать, что вы серьезный человек? Ведь люди подписывают даже письма с угрозами, предназначенные евреям. А кроме того, вы круглый идиот, как я уже говорил, и до вас просто не доходит, в каком дерьме вы оказались, просто не доходит. Наконец, при вашей роже, с этими кретинскими усами, вы можете подписывать что угодно — никто не удивится, даже если вы распишетесь в том, что сожительствовали с любимой кошкой канцлера. Сегодня никому и ни за что не стыдно…

— Высокие слова в устах коррумпированного полицейского, — усмехнулся Терфельден. — Вы сами ничего не стыдитесь.

Тойер сбросил маску:

— Я-то не стыжусь? Еще как стыжусь!

Впрочем, это уже ничего не меняло. Он выиграл поединок и сознавал это. Победа казалась такой нереальной, что он доиграл свою роль до конца без всякого подъема, как гимназист роль Гамлета…Конверт с компроматом, разумеется, еще сегодня будет отправлен по почте в Германию (показать почтовую марку/вместо адреса номер почтового ящика) — в надежное место — помощник проинструктирован — теперь вперед… — рабиммель, рабаммель, рабумм!

К четырнадцати часам мистификация завершилась. Раздавленный Терфельден согласился на путешествие в неизвестность.

— Фолкленды, овцы, шторм, — пробормотал бизнесмен напоследок, спускаясь на ослабевших ногах по лестнице. Тойер, как и было условлено, адресовал Штерну письмо для Управления по делам молодежи, решавшее судьбу Бабетты; тот бросит его в почтовый ящик у ратуши, а там уж его отправят по назначению. Потом сыщик вынул из конверта пять старых тетрадок с комиксами про Микки-Мауса и рассеянно прочел их, сидя на унитазе (на нервной почве у него случился понос). Что в операции было настоящим? Листок с подписью, розыскные мероприятия Фабри в пивных и кража принтера. Настоящими были ночные бдения служаки Штерна за компьютером, когда он из двух снимков делал один. Настоящим был также смущенный и перепуганный взгляд бургомистра из Мелле; но кто выглядел бы иначе, когда толстяк Фабри проревел: «Нападение, спустить штаны!» То, что в этом участвовали ребята. То, что он сам задумал и осуществил эту аферу. Пожалуй, это вполне можно квалифицировать как тщательно спланированное преступление, а он сам оказался более успешным в роли мошенника, чем в должности полицейского.

Ах да — теперь он остался практически без гроша.

(«Вы хотите снять со счета все свои сбережения, господин Тойер? Все?»)

Что теперь ему предпринять?

Он решил съездить еще раз в Безевилль и опустить письмо на почте, на случай, если Терфельден заметил в последний момент его неуверенность.

Однако папаша Бабетты отбыл. На Фолкленды. Тойеру вспомнился Дункан, таинственный киллер, посетивший Гейдельберг в прошлом году. За ним как будто стоял заказчик, о котором полиция ничего не знала, несмотря на международное сотрудничество. Вот теперь Тойер и сам стал такой теневой фигурой — с помощью фотошопа и тетрадок с комиксами. Может, неизвестный коллекционер работ Тернера тоже был дутой величиной?

Он отправил письма.

После этого последнего подвига он, обессилев, подрулил к ближайшему бару.

День был теплый и ветреный, теплей, чем обычно бывает поздней осенью на берегу Северного моря. Прыщики на ладонях исчезли. Но современным он так и не стал. В четыре часа он уже выпил, но в меру, и собирался в шесть встретить Фабри на вокзале в Пон-л'Эвек. Он надеялся, что его тяжеловесный друг сможет подняться по ступенькам фермы.

Иначе придется срочно строить другой дом, без высокого крыльца, с дверью у самой земли.

За второй кружкой пива ему припомнилось стихотворение Гёте «Границы человечества», которое он выучил в далекие школьные времена. Оно просто выпрыгнуло из недр памяти, как выпрыгивают при землетрясении чашки из шкафа. Все перемешалось, и пусть… Лишь бы не чувствовать одиночество…

Чем отличаются

Боги от смертных?

Тем, что от первых

Волны исходят,

Вечный поток:

Волна нас подъемлет,

Волна поглощает —

И тонем мы.

Жизнь нашу объемлет

Кольцо небольшое,

И ряд поколений

Связует надежно

Их собственной жизни

Цепь без конца.[27]

Примечания

1

Офицеры немецкой полиции среднего звена: стажер, оберкомиссар, комиссар, гаупткомиссар, старший гаупткомиссар. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Перчатка (нем.).

3

Выстрел с руки (нем.).

4

См. роман Карло Шефера «В неверном свете».

5

Программа PISA — международная программа оценки знаний 15-летних учащихся. Трехгодичный курс действует в странах ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития) с 2000 г.

6

Эбинг Рихард Фрайхерр фон Краффт (1840–1902) — немецкий психиатр, специалист по общей психопатологии и сексуальным расстройствам.

7

Всегда (нем.).

8

Мертвый (нем.).

9

Здесь и сейчас (лат.).

10

Летние пивные под открытым небом.

11

Турецкий район Мангейма.

12

Христианские демократы.

13

Огромная пивная бочка, достопримечательность Гейдельберга.

14

Статуя карлика Перкео, придворного шута, хранителя Большой бочки, — достопримечательность Гейдельберга.

15

«Аристокоты» (англ.).

16

Крендель, традиционная закуска к пиву.

17

Номера с цифрами 0190 в Германии упразднены в конце 2005 г. Это были так называемые «номера с высокой прибавочной стоимостью», в том числе и секс по телефону.

18

Так проходит мирская слава (лат.).

19

Йогуртовый коктейль с манго.

20

Густав Хейнеманн (1899–1976) — немецкий политический деятель, президент ФРГ в начале 1970-х гг.

21

Иоганн Ройхлин (XVI в.) — выдающийся немецкий правовед и христианский теолог.

22

Йорг Ратгеб (XVI в.) — немецкий художник.

23

Лови момент (лат.).

24

Пиндар. 8-я Пифийская ода.

25

Звание учителей и работников органов просвещения (нем.).

26

Горчица (нем.).

27

Перевод А. Фета.

Content

Карло Шефер
Кельтский круг

I. Плазма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

II. Невидимка

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог

Примечания