Уилсон Роберт

Тайные убийцы

Роберт Уилсон

Тайные убийцы

Посвящаю Джейн и моей матери, а также Бинди, Саймону и Абигейл

Благодарности

Эта книга не состоялась бы без масштабных изысканий, проведенных в Марокко и призванных главным образом выяснить, как различные слои марокканского общества воспринимают трения между исламской и западной культурами. Я хотел бы поблагодарить Лейлу за гостеприимство и за то, что она познакомила меня с людьми самого разного социального положения и образа жизни. Это дало мне неоценимую возможность глубже понять менталитет арабского мира. Должен подчеркнуть, что, хотя все точки зрения, представленные в книге, отражены адекватно, ни один из ее персонажей не имеет даже отдаленного сходства с каким бы то ни было реальным лицом, живым или мертвым. Все они — плод моего воображения, и созданы они были исключительно для того, чтобы выполнять те или иные функции в повествовании.

Как всегда, хотел бы поблагодарить моих друзей Мика Лоусона и Хосе Мануэля Бланко за то, что они поддерживали и выдерживали меня. Они значительно облегчили мне работу над главами, действие которых происходит в Севилье. Выражаю признательность севильской языковой школе «Линк» и моему преподавателю Лурдес Мартинес, которая делала все возможное, чтобы улучшить мой испанский.

Меня публикуют в издательстве «Харпер-Коллинз» уже больше десяти лет. Думаю, пришло время поблагодарить редактора Джулию Уисдом за это десятилетие тяжелой работы. Она не только давала ценные советы по поводу содержания моих книг и успешно продвигала их на рынок, но и всегда была одним из главных защитников моих интересов в этом издательстве.

И наконец, я бы хотел сказать спасибо моей жене Джейн, которая помогала мне в исследованиях, подбадривала меня все те долгие месяцы, пока писалась эта книга, и всегда была моим первым и весьма ревностным читателем и критиком. Некоторые считают, что быть писателем трудно, однако стоит подумать и о писательской жене, которая, помогая автору и поддерживая его, вынуждена быть свидетельницей всех мук и корч творчества, получая взамен лишь скупые похвалы и прочие незначительные компенсации, никоим образом не вознаграждающие ее за те ужасы, которые ей приходится наблюдать. На такое можно пойти только ради любви, и я благодарю ее за эту любовь и надеюсь вернуть ее сторицей.

Все шире — круг за кругом — ходит сокол,

Не слыша, как его сокольник кличет;

Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды;

У добрых сила правоты иссякла,

А злые будто бы остервенились.

У. Йейтс, «Второе пришествие»[1]

Но как нам быть, как жить теперь

без варваров? Они казались нам подобьем выхода.

Константин Кавафис «В ожидании варваров»[2]

Лондон, Вест-Энд

9 марта 2006 года, четверг

— А как твоя новая работа? — спросил Наджиб.

— Я теперь устроилась к одной женщине, — сообщила Моуна. — Ее зовут Аманда Тернер. Ей еще тридцати нет, а она уже директор по работе с клиентами. Знаешь, что я для нее делаю? Бронирую билеты и места в гостиницах ей на отпуск. Всю неделю этим занималась.

— Она летит в какое-нибудь приятное место?

Моуна рассмеялась. Она любила Наджиба. Он был какой-то тихий и не от мира сего. Когда она с ним встречалась, у нее возникало такое чувство, будто она вдруг набрела на palmerie[3] в пустыне.

— Ты не поверишь, — сказала Моуна. — Она отправляется в паломничество.

— Не знал, что среди англичан попадаются паломники.

На Моуну, что греха таить, произвела большое впечатление Аманда Тернер, но одобрение Наджиба было для нее гораздо важнее.

— Это не совсем религиозное… Во всяком случае, она едет туда не поэтому.

— А куда она собирается в паломничество?

— Это в Испании, рядом с Севильей. Действо называется Ла-Ромериа-дель-Росио, — стала рассказывать Моуна. — Каждый год люди со всей Андалузии съезжаются в маленькую деревушку Росио. На праздник, который у них зовется Понедельник Пятидесятницы, они выносят Деву Марию из церкви, и тогда все начинают дико веселиться, плясать и пировать. Вот как мне это представляется.

— Не понимаю, — признался Наджиб.

— Я тоже. Но я знаю, что Аманда направляется туда не для того, чтобы приветствовать Богоматерь, а просто потому, что это одна большая вечеринка, которая длится четыре дня. Песни, танцы, выпивка. Сам знаешь, что такое англичане.

Наджиб кивнул. Он знал, что это такое.

— А почему у тебя на это ушла целая неделя? — поинтересовался он.

— Потому что все места в отелях Севильи уже забронированы под завязку. А у Аманды масса требований, просто масса. Ей нужны четыре номера, которые должны располагаться рядом друг с другом…

— Четыре номера?

— Она едет со своим дружком, Джимом Мейтлендом по прозвищу Жирный Кот, — объяснила Моуна. — Плюс ее сестра с собственным дружком и еще две пары. Все мужчины работают в одной компании с Джимом — «Краус, Мейтленд и Пауэрc».

— И чем в своей компании занимается Джим?

— Хеджированными фондами. Только не спрашивай меня, что это означает, — предупредила Моуна. — Я только знаю, что они сидят в здании, которое прозвали «Огурец».[4] Угадай, сколько денег этот тип заработал в прошлом году.

Наджиб покачал головой. Он зарабатывал настолько мало, что такие вопросы его не интересовали.

— Восемь миллионов фунтов? — произнесла Моуна с вопросительной интонацией.

— Сколько-сколько?

— Я понимаю. Не верится, правда? А самый низкооплачиваемый компаньон Джима получил за прошлый год пять миллионов.

— Теперь понятно, почему у них столько требований, — заметил Наджиб, прихлебывая черный чай.

— Все комнаты должны быть рядом. Они хотят въехать накануне праздника, вечером, и потом пробыть еще три дня, съездить в Гранаду, переночевать там и вернуться в Севилью еще на два дня. К тому же им нужен гараж, потому что Джим не собирается оставлять свой «порше-кайенн» на улице, — добавила Моуна. — Ты в курсе, что такое «порше-кайенн», Наджиб?

— Автомобиль? — предположил Наджиб, скребя в бороде.

— Знаешь, как называет его Аманда? «Большой кукиш Джима долбаному глобальному потеплению».

Услышав бранное слово, Наджиб поморщился, и она пожалела, что так далеко зашла в своем желании произвести на него впечатление.

— Полноприводная машина, — быстро стала объяснять она. — Двести пятьдесят километров в час. Аманда говорит, что стрелка расходомера топлива просто на глазах ползет вниз, когда Джим выжимает больше ста шестидесяти. Кстати, они берут с собой четыре машины. Они бы спокойно разместились в двух, так нет же, они возьмут четыре. Такие уж это люди, Наджиб, ты не можешь себе представить.

— Думаю, что могу, Моуна, — ответил он. — Думаю, что могу.

Лондон, Сити

23 марта 2006 года, четверг

Он стоял напротив подземной автостоянки, на другой стороне улицы. Его лицо было неразличимо под отороченным искусственным мехом грязноватым капюшоном зеленой зимней куртки. Он прохаживался туда-сюда, глубоко засунув руки в карманы. Одна из его кроссовок почти развалилась, шнурки другой волочились по земле, задевая за протертые, волглые концы штанин выцветших джинсов, которые, казалось, всасывали в себя влагу с мокрого тротуара. Он что-то бормотал.

Возможно, он был одним из тех сотен невидимок, втянувшихся в город для того, чтобы жить в подземных переходах, почти сливаясь с каменным полом, топтаться на картонках перед входом в магазины, медленно плыть, словно потерянные души в чистилище — среди существ живых и видимых, ведущих настоящую жизнь, имеющих настоящую работу, и настоящие деньги на карточке, и возможность покупать в кредит все мыслимые товары, в том числе и время.

Впрочем, его все же было видно, точно так же как видно всех нас, когда мы играем эпизодические роли в этом утомительном фильме, именуемом повседневной жизнью. Ранним утром он часто становился героем черно-белого документального сериала на зернистом экране, где видны разве что статисты и происходящее ограничивается бодрым движением машин, в которых сидят трейдеры и управляющие дальневосточными фондами, выехавшие на работу раньше своих коллег. Позже, когда открываются закусочные и улицы заполняются банкирами, брокерами и биржевыми аналитиками, его оттесняют в массовку, и его можно не заметить за датой на экране или мигающими цифрами, показывающими несущееся вперед время.

Как и у всех актеров, играющих перед уличными камерами видеонаблюдения, его талант был скрыт от мира, и его способности как звезды реалити-шоу могли долго оставаться невостребованными, пока кто-то не решит, что его роль почему-либо должна стать решающей, и редактор программы, которую мы называем повседневной жизнью, вдруг поймет, что это именно он оказался в нужное время в нужном месте — когда в последний раз видели ту девочку, или когда куда-то увозили того парня, или когда, как это часто случается в кино, какие-то люди обменивались друг с другом чемоданчиками.

Но никаких увлекательных событий подобного рода сейчас не происходило.

Одинокий мужчина или женщина (капюшон мешал даже определить пол этого существа) двигался в приливах и отливах статистов, иногда вместе с волной, а иногда против потока. Для этих статистов он тоже был статистом, и, незаметнее самых незаметных, он время от времени попадался у них на пути. Он проделывал это день за днем, неделю за неделей, месяц за… Хотя нет, он был здесь всего месяц. Четыре недели подряд он приходил сюда, бормотал, бродя по растрескавшемуся тротуару напротив стоянки, а потом он исчез. Телевизионное реалити-шоу продолжалось без него, не осознавая даже, что эта звезда немого кино пробыла в поле зрения его камер уже в общей сложности больше трехсот шестидесяти часов.

Если бы у этого фильма имелась звуковая дорожка, она бы не помогла. Даже если бы в глубину его ужасного грязного капюшона удалось поместить микрофон, это бы ничего не прояснило. Прибор зафиксировал бы разве что бормотание помешанного бродяги, бубнящего себе под нос цвет, модели и номера совершенно, по всей видимости, случайных машин, а также время, когда та или иная машина проезжает мимо его кусочка тротуара. Скорее всего, это была обычная навязчивая мания.

И какой сложнейшей аппаратурой наблюдения надо было обладать, чтобы понять, что глаза, прячущиеся в темной глубине капюшона, обращали внимание лишь на те автомобили, которые устремлялись на подземную стоянку в здании напротив? И даже если бы существовала аппаратура, способная установить такую зависимость, вряд ли она смогла бы обнаружить, что поток неинтересной информации записывается на жесткий диск маленького диктофона, лежащего во внутреннем кармане куртки.

Только если бы удалось все это выяснить, можно было бы оценить истинную значимость этого незаметного существа, и редактор повседневной жизни, если бы в это утро у него хватало внимательности, мог бы выпрямиться в своем кресле и подумать: «Вот она, будущая звезда».

1

Севилья

5 июня 2006 года, понедельник, 16.00

Труп — всегда малоприятное зрелище. Даже самый одаренный похоронщик, в совершенстве владеющий искусством maquillage,[5] не сумеет вернуть покойнику живость черт. Но некоторые мертвые тела особенно неприглядны. Их завоевали другие формы жизни. Соки и выделения бактерий обратились в ядовитый газ, расползающийся по всем полостям тела, пока кожа, скрывающая разложение, не натянется, как барабан. Запах при этом столь силен, что проникает в центральную нервную систему живых, и у них наступает резкая перемена в настроении, выходящая за границы их существа. Они становятся раздражительными. Лучше не приближаться к тем, кто стоит вокруг такого «пухляка».

Сталкиваясь с подобными трупами, старший инспектор Хавьер Фалькон обычно произносил про себя специальное заклинание, которое помогало ему переносить зрелище всевозможных видов насилия, сотворенных над человеческим телом: пулевые отверстия, ножевые раны, ссадины от ударов дубинкой, синяки от удушения, бледность отравленных, — но раздувшиеся трупы, испускающие отвратительную вонь разложения, с недавних пор стали нарушать его душевное равновесие. Возможно, размышлял он, виной тому — само наше отношение к распаду человеческого тела, к тому единственно возможному концу, который его рано или поздно ожидает, — только вот это было не обычное смертное тление. Видимо, тут играл роль сам телесный распад, когда под действием теплоты тоненькая девушка превращается в упитанную матрону средних лет, — или как сейчас, с этим трупом, который они извлекали из груды мусора на свалке за чертой города и который посмертные метаморфозы обратили из мужчины обычной комплекции в необъятного борца сумо с туго натянутой кожей.

Тело, застывшее в трупном окоченении, лежало в самой унизительной позе. Когда побежденного сумоиста выталкивают из круга и он головой вперед валится в первый ряд улюлюкающих зрителей, его скромность защищает широкая набедренная повязка — маваши. Этот же человек был голым. Если бы он был одет, он походил бы на молящегося мусульманина (у него даже была обращена к востоку голова), но одет он не был. Поэтому скорее он напоминал человека, который готовится принять отвратительное надругательство; он уткнулся лицом в груду мусора под собой, словно не в силах вынести чудовищное бесчестие.

Осматривая место, Фалькон вдруг понял, что не повторяет про себя свое заклинание, а упорно думает о том, что с ним произошло, когда он ему позвонили сообщить об обнаружении трупа. Чтобы ему не мешал разговаривать шум кафе, где он пил черный кофе, он решил выйти и столкнулся в дверях с какой-то женщиной. Они сказали друг другу «perdon»,[6] обменялись испуганными взглядами — и женщина замерла на месте. Это была Консуэло Хименес. За четыре года, которые прошли после завершения их романа, Фалькон четыре или пять раз видел ее на запруженных толпой улицах или в магазинах, а теперь вот буквально налетел на нее. Они ничего больше друг другу не сказали. Она даже не стала входить в кафе, предпочтя быстро раствориться в потоке людей, спешащих за покупками. Но эта встреча все-таки наложила свой отпечаток на его сознание, и он чувствовал, что заброшенный было храм, посвященный ей и существовавший у него внутри, вновь распахнул свои врата.

Судмедэксперт уже аккуратно прошел среди мусорных куч, чтобы удостоверить смерть. Теперь эксперты-криминалисты завершали свою работу, упаковывая в пакеты все мало-мальски значимое, чтобы унести с собой. Судмедэксперт, все еще в маске и защитном комбинезоне, во второй раз приблизился к жертве, обшаривая ее глазами и щурясь. Он сделал несколько заметок и подошел к Фалькону, стоявшему рядом с дежурным судьей Хуаном Ромеро.

— Не могу понять причину смерти, — заявил он. — Он умер не оттого, что ему отрезали кисти рук: это сделали уже потом. Его запястья были очень туго стянуты. На шее нет синяков. На теле никаких пулевых отверстий или ножевых ранений. Его оскальпировали, но я не увидел никаких катастрофических повреждений черепа. Возможно, его отравили, но по лицу я не могу это определить, поскольку лицо ему сожгли кислотой. Смерть наступила примерно сорок восемь часов назад.

Темно-карие глаза судьи Ромеро моргали над маской, отмечая каждый из этих ошеломляющих фактов. Он занимался расследованиями убийств не больше двух лет, проведя за это время лишь несколько таких дел. К подобному уровню жестокости он не привык.

— Они не хотели, чтобы его опознали, верно? — предположил Фалькон. — На теле есть какие-нибудь особые приметы?

— Сначала дайте мне доставить его в лабораторию и отчистить. Он весь в грязи.

— А как насчет других телесных повреждений? — поинтересовался Фалькон. — Раз он оказался здесь, его, скорее всего, привезли сюда на мусорной машине. Должны были остаться следы на теле.

— Пока я их не увидел. Под слоем грязи могут быть ссадины и царапины. А разрывы внутренних тканей и органов я смогу обнаружить, только когда мы его вскроем в лаборатории.

Фалькон кивнул. Судья Ромеро подписал levantamiento del cadaver,[7] и санитары, приблизившись, стали обдумывать, как им поместить окоченевший труп в мешок и потом положить мешок на носилки, не меняя при этом позы мертвеца. К трагичности сцены примешалась доля фарса. Им не хотелось потревожить ядовитые газы, содержащиеся в теле. В конце концов они положили мешок на носилки, раскрыли его, потом подняли труп, не изменяя его положения, и поместили его сверху. Затем они засунули в мешок культяшки рук и ступни ног и застегнули молнию над приподнятыми ягодицами, после чего перенесли это сооружение, формой напоминающее шатер, в машину «скорой помощи». За ними наблюдала кучка работников коммунальных служб, собравшихся поглазеть на последние минуты трагедии. Все они, отвернувшись, рассмеялись, когда один из них сказал что-то насчет того, как «взяли голубчика за задницу — и в пекло».

Трагедия, фарс, а теперь — грубая насмешка, подумалось Фалькону.

Эксперты завершили свои поиски в непосредственной близости от места обнаружения тела и принесли Фалькону найденные экспонаты, помещенные в пакеты.

— Мы нашли рядом с трупом конверты, на них есть адреса, — сообщил Фелипе. — На трех указана одна и та же улица. Это поможет установить место, где его выбросили на помойку. Мы думаем, что его в буквальном смысле выкинули, вот почему в итоге он оказался в такой позе: до этого он лежал на дне мусорного бака, свернувшись в позе эмбриона.

— Кроме того, мы почти уверены, что его завернули вот в это, — добавил Хорхе, поднимая повыше большой пластиковый пакет, где комом лежала испачканная белая ткань. — На ней остались следы крови от его разрезанных рук. Позже мы сравним ее с кровью убитого…

— Когда я его увидел, он был голый, — перебил Фалькон.

— Видимо, какие-то швы оказались слишком слабыми, и нитки порвались, пока он ехал в мусорной машине, — ответил Хорхе. — Покрывало зацепилось за одну из культяшек рук.

— Судмедэксперты сказали, что его запястья были очень туго стянуты и что кисти рук отрезали уже после смерти.

— Очень аккуратно ампутировали, — заметил Хорхе. — С хирургической точностью. Это вам не какая-то дилетантская работа.

— Это мог бы проделать любой приличный мясник, — вставил Фелипе. — Но то, что ему сожгли лицо кислотой, да еще и сняли скальп… Что вы об этом думаете, старший инспектор?

— Очевидно, в нем было что-то особенное, в этом человеке, иначе с ним не стали бы так возиться, — предположил Фалькон. — Что еще было в баке?

— Всякий садовый мусор, — ответил Хорхе. — Видимо, его накидали, чтобы прикрыть труп.

— Сейчас нам надо заняться поиском на более широком участке, — сказал Фелипе. — Перес разговаривал с тем парнем, который работает на экскаваторе, это он обнаружил тело. Так вот, он упомянул большой кусок черного полиэтилена. Вероятно, на нем проводили эту посмертную хирургическую операцию. А потом зашили его в саван, завернули в полиэтилен и выкинули.

— А вы знаете, как мы любим черный полиэтилен: на нем отлично видны отпечатки, — добавил Хорхе.

Фалькон переписал себе адреса с конвертов, и они разошлись. Он пошел к машине, по пути сдирая с себя маску. Она не пропускала в его носоглотку вонь городских отходов, и его орган обоняния не успел устать от этого запаха. Упорный скрежет экскаваторов заглушал карканье стервятников, темными тенями кружащих в белесом небе. Даже для бесчувственного трупа это было слишком уж печальное место последнего пристанища.

Младший инспектор Эмилио Перес сидел на багажнике патрульной машины, болтая с еще одним сотрудником отдела расследования убийств — Кристиной Феррерой, бывшей монахиней. Перес, крепкий темноглазый парень, похожий на красавца-киногероя из matinee[8] тридцатых, казалось, принадлежит к другому виду человеческих существ, нежели эта маленькая блондинка. Эта молодая женщина, с виду довольно простоватая, стала работать в отделе убийств четыре года назад, после приезда из Кадиса. Но если Перес и действовал, и мыслил медленно, то неутомимая Феррера схватывала все на лету и отличалась великолепной интуицией. Фалькон дал им адреса, которые переписал с конвертов, перечислил вопросы, которые он хотел бы задать, и Феррера повторила их, прежде чем он успел договорить.

— Они зашили его в саван, — сообщил он Кристине Феррере, когда та направилась к машине. — Аккуратно отрезали ему кисти рук, сожгли ему лицо, сняли с него скальп, но при этом зашили его в саван.

— Наверное, они думали, что таким образом оказывают ему некоторое уважение, — предположила Феррера. — Как когда кто-то умирает на море. Или при массовых захоронениях после катастроф.

— Уважение, — повторил Фалькон. — Сразу после того, как они проявили к нему предельное неуважение, отняв у него и жизнь, и личность. В этом есть какая-то ритуальная безжалостность, вы не находите?

— Может быть, у них это было что-то религиозное, — согласилась бывшая монахиня, иронически поднимая бровь. — Вы же знаете, во имя Божье совершается много ужасных вещей, старший инспектор.

Фалькон поехал обратно в центр Севильи. Все вокруг было залито странным желтоватым светом: огромная грозовая туча, зародившаяся над горами Сьерра-дель-Аракена, наползала на город с северо-запада. По радио сообщили, что вечером ожидаются проливные дожди. Вероятно, это будет последний дождь перед долгим жарким летом.

Сначала он подумал, что причина его раздражения — та физическая и душевная встряска, которую он испытал утром при столкновении с Консуэло. А может быть, виноваты перепады атмосферного давления? Или эта взвинченность осталась после созерцания раздувшегося трупа на свалке? Стоя на светофоре, он вдруг осознал, что все это коренится гораздо глубже. Он инстинктивно чувствовал, что происходящее знаменует собой окончание прежних времен и зловещее начало чего-то нового. Этот труп, который невозможно опознать, стал чем-то вроде невроза или уродливой опухоли, заставляющей совесть города заговорить, признавшись в еще более чудовищных ужасах, спрятанных от взгляда. Его тревожило ощущение именно такого ужаса — способного смущать умы и души, переворачивать жизни.

Когда он после нескольких встреч с судьями в Edificio de los Juzgados[9] вернулся в управление полиции, было уже семь часов, и вечер, казалось, наступил слишком рано. В наэлектризованном воздухе висел тяжелый металлический запах дождя. Похоже, гроза была еще далеко, но небо уже потемнело, не дожидаясь ночи, и внезапные вспышки молний были как смертоносные удары, не попадающие в цель.

Перес и Феррера ждали у него в кабинете. Они следили за ним глазами, пока он шел к окну. Первые капли дождя забарабанили по стеклу.

Довольство собой — странное чувство, думал он, наблюдая, как легкий пар поднимается над автомобильной стоянкой. Как раз в тот момент, когда жизнь кажется невероятно скучной и желание перемен возникает как гениальная идея, тебя вдруг наполняет струя новой, какой-то зловещей энергии, и сознание внезапно просится обратно, в те времена, которые кажутся благословенными, словно эпоха до грехопадения.

— Что у вас? — спросил он, проходя вдоль окна к своему столу и падая в кресло.

— Вы не сказали нам время смерти, — заметила Феррера.

— Извините. Примерно сорок восемь часов назад.

— Мы нашли мусорные баки, куда выкинули эти конверты. Это в центре старого города, на углу одной глухой улочки и улицы Ботерос, между площадью Альфальфы и площадью Кристо-де-Бургос.

— Когда вывозят эти баки?

— Каждый вечер, между одиннадцатью и двенадцатью, — ответил Перес.

— Судмедэксперт предполагает, что этот человек умер вечером в субботу, третьего июня. Если так, то они, по всей видимости, не могли выбросить тело до трех часов ночи, — предположила Феррера.

— Где эти баки сейчас?

— Мы отдали их экспертам, чтобы проверить, нет ли на них следов крови.

— Но вряд ли нам с этим повезет, — предупредил Перес. — Фелипе и Хорхе нашли кусок черного полиэтилена, они считают, что в него был завернут труп.

— А кто-нибудь из людей, проживающих по адресам, которые указаны на этих конвертах, помнит, чтобы в каком-то из этих баков лежал кусок черного полиэтилена?

— Когда мы их опрашивали, мы еще не знали об этом куске.

— Разумеется, вы не знали, — проговорил Фалькон. Его мозг отказывался сосредоточиться на деталях дела, все время возвращаясь к неловкой встрече в кафе. — Почему вы думаете, что они не могли избавиться от трупа до трех ночи?

— Ночь с субботы на воскресенье в районе Альфальфы… сами знаете, что это такое… вся эта молодежь в барах и на улице…

— Почему тогда они выбрали именно эти мусорные контейнеры, если на улице было полно народу?

— Может быть, они хорошо знали эти баки, — предположил Перес. — Знали, что можно припарковаться в темном, тихом тупичке. И знали, когда приезжают забирать мусор. Они могли составить подробный план. Выбросить труп — дело нескольких секунд.

— Эти баки видны из чьих-нибудь окон?

— Завтра мы обойдем все квартиры в этом тупике, — пообещал Перес. — Квартира с самым лучшим видом на мусорные контейнеры — в конце тупика, но сегодня там никого не было.

Вспыхнула длинная, трепещущая молния, и раздался раскат грома, настолько мощный, что казалось, у них над головой раскололось небо. Все инстинктивно пригнулись, и тут управление полиции погрузилось во тьму. Пока они шарили по кабинету в поисках светильника, дождь яростно обрушивался на здание, волнами заливал автостоянку. Феррера прислонила фонарь к стопке папок, и они снова уселись. Новые вспышки молний заставили их заморгать, оставляя на сетчатке пылающий отпечаток оконного переплета. В подвале заработали аварийные генераторы. Свет, помигав, включился вновь. На столе завибрировал мобильный телефон Фалькона: судмедэксперт прислал сообщение, что завершил вскрытие и будет готов побеседовать о результатах начиная с восьми тридцати утра. Фалькон отправил ему ответ, согласившись встретиться с ним в самом начале рабочего дня. Потом швырнул телефон обратно на стол и стал смотреть в стену.

— Какой-то у вас беспокойный вид, старший инспектор, — заметил Перес, имевший обыкновение говорить очевидные вещи, между тем как Фалькон имел в таких случаях обыкновение не обращать на него внимания.

— У нас труп, который не удалось опознать, — напомнил Фалькон. — Может быть, окажется, что опознать его вообще невозможно. — Он старался привести в порядок свои мысли, дав Пересу и Феррере направление дальнейшей работы. — Как вы думаете, сколько человек причастно к этому убийству?

— Как минимум два, — ответила Феррера.

— Само убийство, скальпирование, отрезание рук, а кроме того, лицо ему сожгли кислотой… Зачем было отрезать кисти рук, если они могли просто уничтожить дактилоскопический узор на пальцах той же кислотой?

— Значит, его кисти рук были какие-то особенные, — предположил Перес.

Фалькон и Феррера переглянулись.

— Ты думай, думай, Эмилио, — призвал его Фалькон. — В любом случае, ясно, что все было спланировано и обдумано заранее. И что им было важно скрыть личность убитого. Почему?

— Потому что личность жертвы могла вывести на след убийц, — сказал Перес. — Обычно убийцы не хотят, чтобы…

— Или? — прервал его Фалькон. — Если представить себе, что здесь нет очевидной связи?

— Допустим, знание о личности убитого или о каких-то его умениях могло поставить под угрозу планируемую операцию, — проговорила Феррера.

— Хорошо, — одобрил Фалькон. — А теперь скажите мне, сколько, по-вашему, требуется человек, чтобы выбросить труп в один из этих контейнеров. Человеку среднего роста они по грудь, и учтите, что всю процедуру нужно провернуть за считаные секунды.

— Нужно трое, чтобы управиться с трупом, и еще двое, чтобы стояли на стреме, — сказал Перес.

— Если прислонить край контейнера к багажнику, может хватить и двух человек, — возразила Феррера. — По улице Ботерос в это время суток ходят разве что орущие пьяные гуляки. Да, еще нужен водитель. Значит, максимум три человека.

— От трех до пяти. О чем это нам говорит?

— Банда, — заключил Перес.

— И чем она занимается?

— Наркотиками? Отрубили ему кисти, сожгли кислотой лицо…

— Торговцы наркотиками обычно не зашивают своих жертв в саван, — заметил Фалькон. — Обычно они в них просто стреляют. А здесь у нас нет пулевых отверстий. Нет даже ножевых ранений.

— Это не похоже на казнь, — вставила Феррера. — Скорее это было вызвано печальной необходимостью.

Фалькон велел им с утра, еще до того, как люди уйдут на работу, первым делом обойти все квартиры, из окон которых видны эти мусорные баки. Требуется установить, лежал ли в каком-то из баков большой кусок черного полиэтилена, а кроме того, узнать: может быть, кто-то видел или слышал поблизости машину в ночь на воскресенье, в три часа.

В лаборатории Фелипе и Хорхе отодвинули столы и расстелили на полу найденный кусок черного полиэтилена. Два больших мусорных бака с улицы Ботерос уже стояли в углу, закрытые и замотанные лентой. Хорхе сидел за микроскопом, а Фелипе на всех четырех конечностях ползал по полиэтилену, нацепив свои увеличительные очки, сделанные на заказ.

— Мы выяснили, что кровь на белом саване и черном пластике принадлежит жертве. Надеемся к завтрашнему утру получить результаты сравнения ДНК, — сообщил Хорхе. — Мне кажется, они положили его на пластик лицом вниз, чтобы проделать свою операцию.

Он показал Фалькону цифры, показывающие расположение на пластике следов слюны и следов крови, а также двух оставшихся на нем лобковых волосков: все это соответствовало росту жертвы.

— Мы и для них делаем анализ ДНК, — пояснил он.

— А кислота на лице?

— Получается, что ему сожгли лицо где-то в другом месте, а кислоту потом смыли. Не осталось никаких ее следов.

— Отпечатки пальцев?

— Пальцев — нет. Есть след ноги в левом верхнем углу пленки, — сказал Фелипе. — Хорхе говорит, что это от кроссовки «Найк», такие носят тысячи людей.

— Вы собираетесь сегодня вечером посмотреть эти баки?

— Мы посмотрим, но, если он был хорошо упакован, на стенках вряд ли осталось много крови или слюны, — ответил Фелипе.

— А вы уже проверяли сообщения о пропавших? — спросил Хорхе.

— Мы пока даже не знаем, испанец он или нет, — сказал Фалькон. — Завтра утром я встречаюсь с судмедэкспертом. Будем надеяться, у трупа отыщутся какие-нибудь особые приметы.

— Волосы у него на лобке — темные, — сообщил Хорхе, ухмыляясь. — Группа крови — первая, резус отрицательный. Если это вам поможет.

— Продолжайте свою блестящую работу, — бросил Фалькон.

Дождь продолжался, но из неистового ливня он стал каким-то обескураживающе благоразумным. Фалькон поработал с документами, но мысли его были далеко. Он отвернулся от компьютера и стал смотреть на отражение кабинета в темном окне. В подрагивающем свете флуоресцентных ламп капли дождя стучали в стекло, словно какой-то сумасшедший хотел привлечь его внимание. Фалькон сам себе удивлялся. Раньше он был следователем-ученым, всегда торопился получить результаты вскрытия и вещественные доказательства. Теперь же он проводил куда больше времени, прислушиваясь к собственным интуитивным догадкам. Он пытался убедить себя в том, что причина здесь — накопленный опыт, но иногда ему казалось, что это просто лень. Жужжание мобильного телефона встряхнуло его. Пришло сообщение от Лауры, его нынешней подруги: приглашает поужинать. Глядя на экран, он вдруг понял, что, сам того не замечая, потирает руку — то самое место, которое соприкоснулось с телом Консуэло у входа в кафе. Он потянулся было за телефоном, но вдруг заколебался. Почему все вдруг так усложнилось? Нет, лучше он не будет ей отвечать, пока не вернется домой.

Машины под дождем двигались медленно. В новостях по радио рассказывали о сегодняшнем параде в честь Святой Девы из Росио, который прошел с большим успехом. Фалькон проехал над рекой и влился в металлическую змею, ползущую на север. Остановившись на светофоре, он машинально нацарапал заметку в записной книжке, после чего просочился на проспект Рейес-Католикос. Оттуда Фалькон попал в лабиринт улиц, где он жил в тяжеловесном, состоящем из многих строений особняке, который он унаследовал шесть лет назад. Он припарковался в аллее апельсиновых деревьев, ведущей ко входу в дом на улице Байлен, но не стал выходить из машины. Он снова попытался побороть беспокойство. На сей раз оно явно имело отношение к Консуэло, к тому, что он сегодня утром увидел в ее лице. Они оба тогда вздрогнули от неожиданности, но в ее глазах он заметил не только потрясение. В них было страдание.

Он вылез из машины, открыл малую дверь отделанного дубом и бронзой портала и прошел через патио, где мраморные плиты пола все еще поблескивали от дождя. За стеклянной дверью, ведущей в кабинет, его ожидал мигающий огонек, показывавший, что на автоответчик пришло два сообщения. В темноте он нажал на кнопку, глядя сквозь галерею на фонтан с бронзовым бегущим мальчиком. Комнату заполнил голос Якоба Диури, его марокканского друга. Поприветствовав Хавьера по-арабски, он мгновенно перешел на идеальный испанский. В ближайшие выходные он планировал залететь в Мадрид по пути в Париж и интересовался, смогут ли они встретиться. Что это было — совпадение или какая-то странная синхронность? Якоб Диури был среди его немногочисленных друзей, но Фалькон встречался с ним только из-за Консуэло Хименес. Вот что такое интуиция: начинаешь придавать значение каждому пустяку.

Второе сообщение было от Лауры: она по-прежнему желала знать, хочет ли он сегодня вечером приехать к ней поужинать: вдвоем, больше никого не будет. Он улыбнулся этому уточнению. В его отношениях с Лаурой не шло речи о единственности. У нее были и другие спутники мужского пола, с которыми она регулярно встречалась, и это его устраивало… но сейчас все без видимых причин внезапно изменилось. Паэлья и ночь с Лаурой вдруг показались ему смешным времяпрепровождением.

Он позвонил ей и сказал, что поужинать он приехать не сможет, но попозже заглянет к ней выпить.

В доме не было продуктов: экономка предполагала, что он будет ужинать в городе. Он не ел весь день. Труп, найденный на свалке, лишил его аппетита и разрушил обеденные планы. Теперь же он чувствовал голод. Он пошел прогуляться. Улицы после дождя выглядели свежими, везде было полно народу. Он шел куда глаза глядят, пока не обнаружил, что огибает заднюю часть церкви Всех Святых. Только тут он осознал, что направляется в новый ресторан Консуэло.

Официант принес меню, и он сразу сделал заказ. Быстро подали pan de casa: на поджаренном хлебе лежали тонкие ломтики ветчины с сальморехо.[10] Отличная закуска к пиву. Вдруг осмелев, он вынул одну из своих визиток и написал: «Я ужинаю здесь. Может быть, выпьешь со мной бокал вина? Хавьер». Когда официант принес revuelto de setas — яичницу с грибами, — Хавьер дождался, пока тот нальет в бокал красное вино, и дал ему карточку.

Чуть позже официант принес крошечные телячьи отбивные и подлил ему вина.

— Ее нет на месте, — сообщил он. — Я оставил карточку у нее на столе, чтобы она знала, что вы здесь.

Фалькон понимал, что официант лжет. Умение понимать, когда вам лгут, — одно из немногих преимуществ профессии детектива. Он ел отбивные, чувствуя себя полным идиотом: надо же, поверил в волшебную силу совпадения. Он допил третий бокал вина и заказал кофе. К 22.40 он уже снова был на улице. Прислонившись к стене напротив входа в ресторан, он ждал: может быть, удастся перехватить ее, когда она будет уходить.

Пока он так стоял и терпеливо ждал, он успел обдумать множество вещей. Удивительно, как мало внимания он уделял своей внутренней жизни с тех пор, как четыре года назад перестал посещать психоаналитика.

Когда час спустя он оставил свой пост, ему было совершенно ясно, что он собирается делать. Он решил оборвать свою легковесную связь с Лаурой и, если позволит тот мир, в котором существует его работа, сделать все возможное, чтобы Консуэло вновь вошла в его жизнь.

2

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 02.00

Консуэло Хименес сидела у себя в кабинете, в своем главном ресторане, расположившемся в самом центре Ла-Макарены — одного из старых рабочих районов Севильи. Она пребывала в состоянии острой обеспокоенности, и это состояние не смогли исправить три большие порции «макаллана»,[11] который она привыкла пить в это время суток. Не помогла и сегодняшняя случайная встреча с Хавьером в дверях кафе; ей стало еще хуже от сознания того, что он ужинал всего в десяти метрах от того места, где она сейчас сидит. Его визитка лежала перед ней на столе.

Она с ужасающей ясностью осознавала свое психическое и физическое состояние. Она была не из тех, кто, погрузившись в пучину отчаяния, теряет контроль над собственной жизнью и, сам того не замечая, начинает предаваться буйству саморазрушения. Нет, она более придирчиво и непредвзято относилась к себе. Настолько непредвзято и отстраненно, что иногда мысленно смотрела сверху на собственную светловолосую голову, в которой ум словно бродил среди обломков ее внутренней жизни. Это было очень странное ощущение: для своего возраста она была в превосходной физической форме, к тому же по-прежнему сосредоточенно занималась своим бизнесом и, как всегда, прекрасно одевалась, но… как бы это сказать? Она не могла найти слов, чтобы описать то, что происходит внутри нее. Она могла описать это разве что кадрами из документального фильма, где рассказывалось о глобальном потеплении: основа древнего ледника таяла от необычно сильной летней жары — и вдруг, без предупреждения, вся эта ледяная громада с долгим грохотом обрушивалась в близлежащее озеро. При этом у нее внутри все словно бы обрывалось, как в кошмаре, и это подсказывало ей, что с ней тоже может случиться что-то подобное, если она в самое ближайшее время не начнет действовать.

Стакан с виски пропутешествовал к ее рту и затем опустился обратно на стол, движимый рукой, которую она не ощущала своей. Она была благодарна эфирно-жгучему жалу алкоголя, которое напомнило ей, что ее органы чувств по-прежнему действуют. Она поиграла с другой визиткой, переворачивая ее, потирая большим пальцем вытисненные на ней имя и профессию. Управляющий постучался и вошел.

— Мы закончили, — сообщил он. — Через пять минут закрываемся. Здесь все сделано… вам лучше пойти домой.

— Тот человек, который приходил… один из официантов сказал мне, что он снаружи, у входа. Вы уверены, что он уехал?

— Я уверен, — ответил управляющий.

— Я выйду через боковую дверь, — сказала она, посмотрев на него своим твердым профессиональным взглядом.

Он ретировался. Ей стало неудобно. Он хороший человек, знает, когда требуется помощь и когда эту помощь невозможно принять. То, что происходило в душе у Консуэло, было слишком личным, чтобы улаживать это в обычной беседе хозяина и управляющего после работы. Речь здесь шла не о трудных клиентах или неоплаченных счетах. Речь шла… обо всем.

Она снова взяла в руки визитку. Карточка принадлежала психоаналитику Алисии Агуадо. За эти полтора года Консуэло шесть раз договаривалась с ней о приеме, но ни разу не явилась. Назначая встречу, она всякий раз представлялась другой фамилией, но Алисия Агуадо после первого же звонка научилась узнавать ее по голосу. Ничего странного. Она слепая, а у слепых сильнее развиваются остальные органы чувств. Во время двух их последних разговоров Алисия сказала: «Если вам когда-нибудь понадобится со мной встретиться, обязательно позвоните. Я найду для вас время когда угодно — хоть рано утром, хоть поздно вечером. Вы должны понять, что я всегда готова помочь вам». Ее это поразило. Алисия Агуадо все знала. Даже самые ледяные профессиональные интонации Консуэло выдавали ее отчаянную потребность в помощи.

Ее рука дотянулась до бутылки и наполнила опустевший бокал. Виски окутало ее сознание. Она тоже знала — знала, почему хочет встретиться именно с этим психоаналитиком: Алисия Агуадо консультировала Хавьера Фалькона. Когда Консуэло случайно столкнулась с ним на улице, это было как напоминание. Но напоминание о чем? Об «интрижке», которая у нее с ним была? Она предпочитала называть это просто интрижкой, потому что так это выглядело со стороны: несколько дней, завершавшихся ужином и необузданным сексом. Но она прекратила это, потому что… Скорчившись в кресле, она терзалась воспоминаниями. Как она ему тогда это объяснила? Сказала, что влюбленность вызывает в ней ощущение безнадежности? Что, пока длятся такие отношения, она превращается в кого-то еще? Так или иначе, она придумала тогда что-то, на что невозможно было ответить, и отказалась видеться с ним и отвечать на его звонки. А теперь он вернулся, словно давая ей еще один повод начать действовать.

Она не в состоянии была игнорировать и еще одно психологическое явление, которое с недавних пор беспокоило ее куда больше. Обычно это случалось в те непродолжительные моменты, когда она не работала со своей обычной страстной, почти маниакальной энергией. Когда она отвлекалась от дел или уставала к концу рабочего дня, в голове у нее возникали мысли о сексе, и это было как вторжение ночного грабителя. Она представляла себе бурные романы с незнакомцами. Фантазии влекли ее к грубым, возможно даже, опасным мужчинам, и в этих вполне порнографических сценах она играла главную роль, проделывая почти невероятные вещи. Она всегда терпеть не могла порнографию, находя ее и какой-то омерзительно биологической, и скучной, но теперь, несмотря на отчаянные попытки усмирить себя силами разума, она понимала, что волей-неволей возбуждается: сдавливало горло, рот наполнялся слюной. Сейчас это произошло снова, хотя ее мысли были заняты совсем другим. Она резко откинулась в кресле, швырнула визитку Агуадо в отверстый зев сумочки, схватила сигареты, закурила и начала шагать по кабинету, делая слишком быстрые и глубокие затяжки.

Эти воображаемые картины были ей отвратительны. Зачем она думает о такой гадости? Почему не подумать о детях? Три ее обожаемых мальчика — Рикардо, Матиас и Дарио — спали дома под присмотром няни. Под присмотром няни! Она пообещала себе, что больше так поступать не будет. После того как убили Рауля, их отца и ее мужа, она решила уделять им как можно больше внимания, чтобы они не чувствовали неполноту семьи. А посмотрите-ка на нее теперь — только и думает о том, чтобы потрахаться, а дети — дома, и заботится о них кто-то другой. Нет, она не заслуживает того, чтобы быть матерью. Она быстрым движением сорвала сумочку со стола. Карточка Хавьера слетела на пол.

Ей захотелось выйти на улицу, подышать воздухом, промытым дождем. Пять или шесть порций «макаллана», которые она успела выпить, означали, что ей придется дойти до базилики Макарены, чтобы поймать такси. А для этого нужно пересечь площадь Пумарехо, где пьянчуги и наркоманы шатаются целый день и почти всю ночь. На площади, под пологом деревьев, с которых еще капало после ливня, имелся помост, на одном конце которого располагался крытый павильончик, а на другом, рядом с закрытыми ставнями Бодега-де-Гамачо, — с десяток выгоревших витрин.

Ночной воздух холодил голые ноги Консуэло, онемевшие после виски. Она не осознавала, как вызывающе выглядит под уличными фонарями ее персикового цвета атласный костюм. Она прошла за павильоном, по тротуару близ старого дворца Пумарехо. Здесь были люди. Некоторые из них что-то пили, обступив говорившего человека, другие безвольно обмякли на скамейках.

Консуэло узнала центральную фигуру — крепкого мужчину в черной рубахе, расстегнутой до пояса. Его речь, обращенная к столь неблагодарной аудитории, была скорее похожа на упражнение в ораторском искусстве: он строил фразы, как завзятый политик. У него были длинные темные волосы, брови, под острым углом сходящиеся к носу, и постное, жесткое, изрытое оспинами лицо. Она знала, почему собравшиеся вокруг него так жадно ловили его слова: дело было не в их смысле, а в том, что под этими сатанинскими бровями горели ярко-зеленые глаза, выделявшиеся на мрачном лице и тревожащие всех, на кого падал их взгляд. Именно они создавали стойкое впечатление, что перед вами — человек, который может в любую секунду выхватить нож. Он пил дешевое вино из фляжки, висевшей у него на боку, то и дело закупоривая горлышко указательным пальцем.

Однажды, месяц назад, когда Консуэло ждала у светофора, чтобы перейти дорогу, он подобрался к ней сзади и стал нашептывать ей мерзости, которые, казалось, резали ее мозг, как бандитский нож. Консуэло тогда громко возмутилась. Но, в отличие от обычных любителей подобных непристойностей, которые тут же улизнули бы в толпу прохожих, спешащих за покупками, больше не обращая на нее внимания, он придвинулся к ней еще ближе и заставил ее замолчать, воззрившись на нее своими зелеными глазами и подмигнув, словно знал о ней что-то, чего не знала о себе она сама.

— Знаю я, из какого вы теста, — заявил он, коснувшись уголка рта кончиком языка.

Его наглость парализовала ее голосовые связки. Да еще этот ужасный воздушный поцелуй, который, казалось, добрался до ее шеи, точно овод.

Погрузившись в эти воспоминания, Консуэло невольно замедлила шаг и остановилась. Один из собравшихся заметил ее и дернул головой в ее сторону. Оратор подошел к перилам, приподняв фляжку, покачивая ее и заткнув горлышко указательным пальцем.

— Как насчет выпить? — спросил он. — Стаканов у нас нету, но, если хотите, можете пососать у меня из пальца.

Окружающие его люди, в числе которых было несколько женщин, разразились басовитым, урчащим хохотом. Ошеломленная Консуэло двинулась дальше. Он спрыгнул с помоста. Стальные набойки на его каблуках молотили по булыжнику. Он заступил ей путь и начал танцевать чрезвычайно двусмысленную севильяну, активно вращая тазом. Остальные сопровождали его телодвижения, хлопая в ладоши, как танцору фламенко.

— Давайте-ка, донья Консуэло, — сказал он ей. — Посмотрим, как вы пляшете. У вас, похоже, недурные ножки.

Она поразилась, услышав, что он называет ее по имени. Ее пробрало ужасом, но вместе с тем она ощущала неуместное возбуждение. У нее задрожали мышцы бедер — где-то там, сзади. В голове сами собой стали возникать разрозненные мысли, одна за другой. Какого черта, зачем она ставит себя в такое положение? Наверное, у него очень грубые руки. По виду он очень крепкий. А может быть, и жестокий.

Явная извращенность этих мыслей заставила ее вернуться в реальность. Ей надо уйти от него. Она свернула в боковую улочку, ступая настолько быстро, насколько ей позволяли высокие каблуки и булыжник. Но он, не отставая, шел за ней, стальные набойки лениво щелкали по камням.

— Какого хрена, донья Консуэло, я всего-навсего пригласил вас потанцевать, — кричал он ей в спину, особенно издевательски произнося это обращение. — А теперь вы уводите меня куда-то по этой темной аллее. Ради всего святого, имейте хоть какое-то уважение к себе, дамочка. Не надо сразу показывать свои желания. Мы почти не знакомы, мы даже еще не танцевали вместе.

Консуэло продолжала идти, учащенно дыша. Ей нужно только добраться до конца улицы, повернуть налево, а там уже будут ворота старого города, машины, люди… такси, которое вернет ее обратно в ее настоящую жизнь, в дом в Санта-Кларе. Слева возник переулок, она видела огни большой улицы сквозь строения, стоявшие словно прислонившись друг к другу. Она ринулась туда. Вот черт, булыжник влажный, тут все в булыжнике. Было чересчур темно, и каблуки у нее скользили. Когда его рука наконец опустилась на ее плечо, ей захотелось закричать, но это было как в кошмарах, когда тебе нужно воплем разбудить всю округу, но у тебя вырывается лишь придушенный всхлип. Он толкнул ее к стене, облупившаяся побелка на которой топорщилась хрупкими чешуйками: они хрустнули, когда ее щека коснулась их. Сердце гулко стучало у нее в груди.

— Вы ведь на меня посматривали, донья Консуэло, — произнес он. Его лицо маячило у ее плеча, кислый винный дух проникал ей в ноздри. — Вы на меня заглядывались, а? Видать, потому, что с тех пор, как вы потеряли мужа, постель у вас по ночам малость холодновата.

Она судорожно глотнула воздух, когда его рука скользнула меж ее обнаженных ног. Да, это и правда было грубо. Бессознательный рефлекс заставил ее сжать ноги. Но его рука, словно пила, добралась до ее промежности. У нее в голове звучал голос, укорявший ее за глупость. Сердце, казалось, билось в горле, а мозг пытался докричаться до нее: скажи же что-нибудь.

— Если вам нужны деньги… — прошептала она чешуйкам побелки.

— А что, — отозвался он, убирая руку, — сколько у вас? Я дешево не продаюсь, имейте в виду. Особенно чтобы проделывать такие штуки, которые вам нравятся.

Он сдернул у нее с плеча сумочку, одним движением раскрыл ее и нашел бумажник.

— Сто двадцать евро, — разочарованно сообщил он.

— Возьмите, — сказала она.

Ее голос по-прежнему прятался где-то под щитовидной железой.

— Спасибо, спасибо вам большое, — ответил он, швыряя ее сумку к ногам. — Но для того, что вы хотите, этого маловато. Завтра приносите остальные.

Он прижался к ней. Она чувствовала ягодицами мерзкую твердость его плоти. Его лицо снова возникло у нее над плечом, и он поцеловал ее в угол рта, винно-табачное дыхание и маленький горький язык проникли меж ее губ.

Потом он оттолкнул ее. Боковым зрением она заметила, как у него на пальце блеснуло золотое кольцо. Он отошел, пнув ногой ее сумочку.

— Убирайся на хрен, потаскуха, — проговорил он. — Меня от тебя тошнит.

Стальные каблуки затихли вдали. Горло у нее по-прежнему пульсировало — так сильно, что дыхание напоминало скорее мелкие глотки, хотя ни по-настоящему дышать, ни глотать она сейчас не могла. Она обернулась в ту сторону, куда он ушел, и не сразу решилась сдвинуться с места. Безлюдная мостовая блестела под желтым светом фонарей. Она оттолкнулась от стены, подхватила сумочку и побежала, скользя и спотыкаясь, по этому переулку — к большой улице, где она поймала такси. Она забралась на заднее сиденье, и город поплыл мимо ее мертвенно-бледного лица. У нее так тряслись руки, что она не смогла зажечь сигарету, которую ей каким-то чудом удалось вставить в рот. Шофер помог ей прикурить.

Дома она нашла в столе деньги, чтобы расплатиться с таксистом. Потом побежала наверх посмотреть, как спят мальчики. Затем вошла в свою комнату, разделась и посмотрела на себя в зеркало. Он не оставил на ней никаких следов. Она бесконечно долго принимала душ, снова и снова намыливаясь, снова и снова окатывая себя водой.

Потом, надев ночную рубашку, она опять вернулась к столу и какое-то время сидела в темноте, чувствуя тошноту и головную боль и ожидая рассвета. Как только наступило самое раннее время, позволительное для звонка, она набрала номер Алисии Агуадо и попросила срочно принять ее.

3

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 02.00

Эстебан Кальдерон был не на службе. Изысканно-светский и весьма преуспевающий судья сказал своей жене Инес, что будет работать допоздна, а потом отправится на ужин с группой молодых государственных судей, прибывших из Мадрида на стажировку. Он действительно работал допоздна и действительно пошел на ужин, но сумел пораньше уйти и теперь наслаждался прогулкой по своему любимому маршруту — мимо боковой стены церкви Сан-Маркое, к «обетованному пентхаусу», что напротив церкви Санта-Исабель. Ему всегда приятно было выкурить сигарету на краю небольшой, ярко освещенной площади, поглядывая из темноты на фонтан и массивный портал храма. Это оказывало на него успокаивающее действие после целого дня возни с прокурорами и полицейскими, а кроме того, так он мог держаться подальше от баров за углом, в которых любили сидеть его коллеги. Если бы они его там заметили, кто-нибудь обязательно сообщил бы об этом Инес, и тогда не миновать неприятных вопросов. Кроме того, ему нужно было время, чтобы усмирить напряженный плотский трепет, который охватывал его каждое утро, когда он, проснувшись, представлял себе длинные медно-рыжие волосы и смуглую кожу своей подружки — кубинки Марисы Морено, жившей в пентхаусе, которого почти не было видно с того места, где он сейчас сидел.

Сигарета зашипела в луже, куда он кинул ее, докурив лишь до половины. Он снял пиджак. Порыв ветра оросил его спину каплями воды с апельсиновых деревьев, и от этого внезапного холодного душа у него перехватило дыхание. Он шел, прижимаясь к стене церкви, пока не очутился во мраке узкой улочки. Его палец замер у верхней кнопки домофона. В голове у него пронесся целый рой смутных мыслей и чувств: обман, неверность, страх, похоть, головокружение, смерть. Он царапнул воздух над кнопкой: эти непривычные мысли вызвали у него ощущение, будто он стоит на пороге каких-то великих перемен. Что делать? Либо перейти черту, либо отступить. Он проглотил густую, горькую слюну, скопившуюся во рту после быстрого курения. Дождевые капли, хлестнувшие в спину, казалось, проникли до самого основания позвоночника. Неуютное чувство исчезло. Его охватило бесстрашие, он снова ощутил себя живым, и член зашевелился у него в брюках. Он нажал на кнопку,

— Это я, — сказал он, услышав в скрипучем динамике голос Марисы.

— Похоже, ты хочешь пить.

— Не пить, — сказал он, прочищая горло.

Казалось, в лифте, рассчитанном на двух человек, не хватает воздуха. Он начал задыхаться. Стальные стенки лифта самым нелепым образом отражали его возбуждение, и он поправил одежду. Потом он зачесал назад редеющие волосы, ослабил узел яркого галстука и постучал к ней в дверь.

Приоткрылась щель, в которой медленно моргнули янтарные глаза Марисы. Дверь распахнулась. Мариса была одета в шелковое платье-рубашку, оранжевое, длинное, почти до пола, застегнутое на янтарного цвета диск меж ее плоских грудей. Она поцеловала его и перевела кубик льда из своих губ в его смущенный рот, — и где-то у него в затылке взорвался беззвучный фейерверк.

Она не давала ему приблизиться, уперев палец ему в грудь. Лед холодил ему язык. Она оценивающе оглядела его, с темени до паха, и одобрительно подняла бровь. Потом сняла с него пиджак и швырнула в комнату. Он обожал эти ее ухватки шлюхи, и она знала, что он их обожает. Она упала на корточки, расстегнула ему пояс и спустила с него брюки и трусы, а потом приняла его в прохладную глубину своего рта. Кальдерон ухватился руками за притолоку и заскрипел зубами. Снизу вверх она расширенными глазами наблюдала за его агонией. Он продержался меньше минуты.

Она встала, повернулась на каблуках и скользнула в глубь квартиры. Кальдерон пришел в себя. Он не слышал, как она отхаркивается и отплевывается в ванной. Он увидел только, как она появляется из кухни, неся два бокала охлажденной кавы.[12]

— Я уж думала, ты не придешь, — сказала она, глядя на тонкую полоску золотых часов на запястье, — но потом вспомнила, как мать говорила мне, что севильцы не опаздывают разве что на бой быков.

У Кальдерона слишком кружилась голова, чтобы он мог на это отреагировать. Мариса отпила из бокала. Двадцать золотых и серебряных браслетов позванивали у нее на руке. Она закурила, скрестила ноги и сделала так, чтобы край платья скользнул в сторону, обнажив длинную, стройную ногу, оранжевые трусики и крепкий коричневый живот. Кальдерон хорошо изучил этот живот, эту кожу, тонкую, как бумага, игру этих мощных мышц и мягкую рыжину пониже. Он часто приникал к ним головой, вжимаясь в упругие кудрявые завитки.

— Эстебан!

Он вынырнул из потока привычных мыслей.

— Ты ела? — Больше ему ничего не пришло на ум. Разговоры никогда не были сильной стороной их отношений.

— Мне не нужна кормежка, — заявила она, беря из вазы неочищенный бразильский орех и зажимая его между своими крепкими белыми зубами. — Я готова к тому, чтобы меня трахнули.

Орех исчез у нее во рту, издав звук выстрела из пистолета с глушителем, и Кальдерон рванулся, точно спринтер. Он упал в ее змеино-гибкие руки и стал кусать ее в неестественно длинную шею, которая, казалось, умеет растягиваться, как у женщин африканских племен. Смесь утонченности и дикости, вот что его в ней привлекало. Когда-то она жила в Париже, была моделью у Живанши, путешествовала по Сахаре с караваном туарегов, спала со знаменитым кинорежиссером в Лос-Анджелесе, жила с рыбаком в Мозамбике, на побережье близ Мапуту. Она работала у одного художника в Нью-Йорке и полгода провела в Конго, обучаясь резьбе по дереву. Кальдерон знал все это по ее рассказам — и всему этому верил, потому что Мариса была существом необыкновенным. Но он не имел ни малейшего представления о том, что у нее в голове. Поэтому, как хороший адвокат, он старался придерживаться нескольких известных ему фактов, пусть и ошеломляющих.

После секса они улеглись в постель, которая служила для Марисы местом для разговоров и сна, а не для корч и влаги секса. Они лежали голые под простыней, и на стенах и потолке виднелись параллелограммы света с улицы. Кава шипела в бокалах, удерживавшихся у них на груди. Они делили одну на двоих пепельницу, угнездив ее в расщелине между своими телами.

— Тебе разве не пора уходить? — проговорила Мариса.

— Чуть попозже, — сонно ответил Кальдерон.

— Интересно, как думает Инес — что ты сейчас делаешь? — спросила Мариса, чтобы что-нибудь сказать.

— Я на ужине… по работе…

— Если уж кому и надо было жениться, то только не тебе, — заметила она.

— Почему ты так говоришь?

— А может, и нет. В конце концов, вы, севильцы, такие консервативные. Ты ведь поэтому на ней женился?

— И поэтому тоже.

— А еще почему? — спросила она, направив горящую сигарету ему в грудь. — Это гораздо интереснее.

Она сожгла один из волосков на его соске; запах паленого проник ему в ноздри.

— Осторожней, — попросил он. — Ты же не хочешь засыпать пеплом всю постель.

Она откатилась от него, щелчком отправив сигарету на балкон.

— Мне нравится слушать то, что людям не хочется мне рассказывать, — произнесла она.

Ее медно-рыжие волосы рассыпались по белой подушке. Когда он смотрел на них, он всегда невольно вспоминал другую женщину, у которой были волосы точно такого же оттенка. Он никогда никому не рассказывал о Мэдди Кругмен, он упомянул о ней только в заявлении для полиции. Он не говорил о той ночи даже Инес. Она узнала об этой истории из газет: разумеется, лишь поверхностную часть, — и это было все, что она хотела знать.

Мариса подняла голову и отпила из бокала. Она привлекала его по той же причине, по какой привлекала его Мэдди: красота, шик, сексуальность и абсолютная загадочность. Но кто он для нее? Кем он был для Мэдди Кругмен? Иногда он размышлял об этом в часы, свободные от раздумий на другие темы. Особенно рано утром, когда он просыпался рядом с Инес и думал, что мог бы быть мертв.

— На самом деле мне плевать, почему ты на ней женился, — заявила Мариса, применив испытанный трюк.

— Интересно не это.

— Не уверена, что хочу знать это интересное, — сказала Мариса. — Большинство мужчин, которые считают себя неотразимыми, болтают только о себе… о своих успехах…

— Мои успехи тут ни при чем, — ответил Кальдерон. — Это была одна из моих самых больших ошибок.

Вдруг, повинуясь какому-то порыву, он решил рассказать ей. Обычно он редко шел на откровенность: в его кругу это могло легко обернуться против него, но Мариса в его круг не входила. И потом, ему хотелось поразить ее. Постоянно будучи предметом восхищения для тех женщин, которых он видел насквозь, он с неудовольствием отмечал, что с экзотическими созданиями вроде Мэдди Кругмен или Марисы Морено он чувствует себя совершенно обычным человеком. А вот теперь, подумал он, ему представилась возможность заинтриговать интригующую женщину.

— Это было года четыре назад, я тогда только объявил о своей помолвке с Инес, — начал он. — Меня привлекли к расследованию дела, которое выглядело как убийство и самоубийство. Но имелись некоторые странности, и они заставили детектива, — а им, так уж совпало, оказался бывший муж Инес, — рассматривать этот случай как двойное убийство. Соседями жертвы были американцы. Женщина, американка, занималась искусством и была сногсшибательно красива. Она была фотографом, и больше всего ее привлекали необычные, странные объекты. Звали ее Мэдди Кругмен, и я в нее влюбился. У нас был краткий, но бурный роман, а потом ее полоумный муж обо всем узнал и застал нас однажды ночью в квартире. В общем, если опустить все мучительные подробности… Он застрелил ее и застрелился сам. Мне повезло: я тоже мог бы получить пулю в голову.

Какое-то время они лежали молча. Через балконное ограждение доносились голоса с улицы. Теплый ветерок раздувал муслиновые занавески, и они парусились в комнате, наполняя ее запахом дождя и суля жаркое утро.

— Так вот почему ты женился на Инес.

— Мэдди была мертва. Я был потрясен. А Инес означала для меня стабильность.

— Ты рассказал ей, что влюбился в эту женщину?

— Мы никогда с ней об этом не говорили.

— А что теперь… через четыре года?

— Инес не вызывает во мне никаких чувств, — ответил Кальдерон. Но это было не совсем так. У него были к ней кое-какие чувства. Он ее ненавидел. Он с трудом выносил пребывание с ней в одной постели, ему приходилось заставлять себя отвечать на ее прикосновения, и он не мог понять, почему это происходит. Он не мог найти причин. Она не изменилась. После трагедии с Мэдди она по-прежнему хорошо к нему относилась, да и ему поначалу было с ней хорошо. Чувство умирания, которое он теперь испытывал, лежа с ней в постели, было дурным симптомом. Но он не знал, симптомом чего.

— Ну что ж, Эстебан, ты — член очень большого клуба.

— Ты когда-нибудь была замужем?

— Ты шутишь, — возмутилась Мариса. — Хватит с меня того, что я пятнадцать лет смотрела мыльную оперу под названием «брак моих родителей». Она заставила меня держаться подальше от этого буржуазного института.

— А со мной что ты делаешь? — спросил Кальдерон, стараясь что-то из нее выудить, но не очень понимая, что именно. — Роман с государственным судьей — что может быть буржуазнее?

— Буржуазность — состояние ума, — объяснила она. — Для меня неважно, где ты служишь. На нас это никак не влияет. У нас роман, и он будет продолжаться, пока не выгорит изнутри. Но я не собираюсь выходить замуж, а ты уже женат.

— Ты сказала, что если кому и надо было жениться, то не мне, — напомнил Кальдерон.

— Люди женятся, если хотят завести детей и вписаться в общество. А если они безмозглые юнцы, они женятся на своей мечте.

— Я не женился на своей мечте, — возразил Кальдерон. — Я женился на мечте всех остальных. Я был блестящий молодой судья, а Инес — блестящий молодой прокурор, к тому же красавица. Такие «идеальные пары» любят показывать по телевизору.

— У вас нет детей, — заметила Мариса. — Разведись.

— Это не так просто.

— А что такого? У тебя ушло четыре года на то, чтобы понять, что вы несовместимы, — сказала Мариса. — Уходи сейчас, пока ты еще молодой.

— У тебя было много любовников.

— Может, я и спала со многими мужчинами, но любовников у меня было всего четыре.

— А что такое, по-твоему, любовник? — полюбопытствовал Кальдерон, продолжая свое выуживание.

— Тот, кто меня любит и кого люблю я.

— Звучит очень просто.

— Просто и есть. Только если не позволяешь жизни все это на хрен запутать.

В нем вспыхнул вопрос. Любит ли она его? Но почти в то же мгновение он спросил себя: а любит ли он ее? Эти вопросы нейтрализовали друг друга. Он трахается с ней девять месяцев. Это не очень-то честно? Да или нет? Мариса буквально слышала, как скрипит его мозг. Она узнала этот звук. Мужчины почему-то считают, что их мозги работают бесшумно, а не скрежещут, как барахлящий механизм.

— А теперь, — сказала Мариса, — ты начнешь мне говорить, что не можешь развестись из-за всех этих буржуазных причин — карьера, статус, положение в обществе, имущество, деньги.

Так и есть, подумал Кальдерон, и лицо его в темноте набрякло. Именно поэтому он не может развестись. Тогда он потеряет все. Он только-только начал по кусочкам склеивать свою карьеру после чудовищной истории с Мэдди. Ему помогло не только родство с председателем Совета магистратуры Севильи, но и женитьба на Инес. Если сейчас он с ней разведется, его карьера может легко пойти наперекосяк, друзья от него отвернутся, он потеряет свою квартиру и станет беднее: Инес позаботится об этом.

— Конечно, здесь есть буржуазное решение, — проговорила Мариса.

— Какое? — спросил Кальдерон, поворачиваясь, чтобы посмотреть ей в лицо между ее торчащими сосками, и вдруг преисполняясь надежды.

— Ты мог бы убить ее, — сказала она, разводя руками: пара пустяков.

Сначала Кальдерон улыбнулся, толком не вникнув в ее слова. Потом улыбка превратилась в усмешку, и он захохотал. При этом его голова подпрыгивала на плоском животе Марисы, все выше и выше, по мере того как ее мышцы напрягались от смеха. Он сел в постели, колыхаясь от хохота, восхищенный изумительной абсурдностью идеи.

— Мне, ведущему судебному следователю города Севильи, убить свою жену?

— Обратись за советом к ее бывшему мужу, — предложила Мариса. Ее живот все еще трепетал от смеха. — Он наверняка знает, как совершить идеальное убийство.

4

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 05.30

Мануэла Фалькон была в постели, но не спала. Было полшестого утра. При зажженном ночнике, лежа на спине и согнув ноги в коленях, она пролистывала «Вог», но не читала, даже не смотрела фотографии. У нее в голове теснилось слишком много мыслей: каталог ее недвижимости, деньги, которые она задолжала банкам, социальные пособия, недостаточный доход от аренды, гонорар адвокату, два договора, которые она должна подписать этим утром и которые обратят ее капитал в восхитительно текучую реку наличных.

— Ради бога, успокойся, — пробормотал Анхел, просыпаясь в постели рядом с ней. Спросонья он был вял, к тому же чувствовал легкое похмелье после коньяка. — Ну что ты так переживаешь?

— И ты еще спрашиваешь? — возмутилась Мануэла. — Договоры, сегодня утром.

Анхел Зарриас поморгал в подушку. Он забыл.

— Послушай, дорогая, — сказал он, переворачиваясь на спину, — ты же знаешь, ничего не изменится, если ты будешь все время об этом думать. Все происходит…

— Я знаю, Анхел, все происходит, когда происходит. Но даже когда это понимаешь, все равно есть какая-то неопределенность до того, как это произойдет.

— Но если не спать и без конца проворачивать это у себя в голове, как в стиральной машине, это никак не скажется на результате, так что ты можешь с таким же успехом благополучно выкинуть это из головы. Когда случается что-то ужасное, действуй, но не мучай себя пустым теоретизированием.

Мануэла стала еще яростнее листать журнал, но теперь она чувствовала себя лучше. Да, Анхел умеет ей помочь. Он старше. У него авторитет. У него опыт.

— Тебе легко говорить, — мягко возразила она. — Ты не должен банку шестьсот тысяч евро.

— Но у меня нет и недвижимости на два миллиона евро.

— Моя недвижимость стоит миллион восемьсот тысяч евро. Шестьсот тысяч я должна банку. При этом гонорар адвокату… Ладно. Не будем о цифрах. Меня от них тошнит. Ни у чего нет цены, пока это не продали.

— Это ты и собираешься сделать, — произнес Анхел своим самым твердым, железобетонным голосом.

— Всякое может случиться, — сказала она, переворачивая страницу с такой силой, что та разорвалась.

— Обычно не случается.

— Рынок нестабилен.

— Поэтому ты и продаешь. В ближайшие восемь часов никто не пойдет на попятную. — Он завозился, стараясь сесть в постели. — Большинство людей охотно убили бы кого-нибудь, лишь бы оказаться на твоем месте.

— С двумя пустыми домами, без всякого дохода от них и когда четыре тысячи в месяц улетают в трубу?

— Видишь ли, мне это положение представляется в более радужном свете.

Мануэле это нравилось. Несмотря на все ее усилия, ей не удавалось убедить Анхела в серьезности ее перечня воображаемых ужасов. Его непререкаемый авторитет заставлял ее чувствовать себя почти девчонкой. Пока она даже не отдавала себе отчета в том, чем стали их отношения, как они удовлетворяют ее самым настоятельным потребностям. Она понимала только, что Анхел дарует ей невероятное утешение.

— Успокойся, — повторил он, притягивая ее к себе и целуя в макушку.

— Вот если бы можно было сжать время и сразу оказаться в завтрашнем вечере, — сказала она, прижимаясь к нему. — С деньгами в банке и свободным летом впереди.

— Давай вечером отпразднуем это в «Сальвадор-Рохо».

— Я сама об этом думала, — призналась она, — но я слишком суеверна, чтобы заранее заказывать столик. Попросим Хавьера. Он приведет Лауру, и тебе будет с кем пофлиртовать.

— Очень заботливо с твоей стороны, — ответил он, снова целуя ее в голову.

Когда Анхел и Мануэла познакомились, казалось, ее желание жить поддерживает лишь юридическая битва с Хавьером и его правом унаследовать дом, в котором он живет. Они впервые встретились в офисе ее адвоката, где Анхел занимался делом о недвижимости своей умершей жены. Как только они обменялись рукопожатиями, она почувствовала, как ей словно сжало желудок: ни один мужчина никогда так на нее не действовал. Выйдя от адвоката, они отправились выпить, и, хотя она никогда не заглядывалась на мужчин старше себя, предпочитая «мальчишек», она вдруг поняла, в чем тут дело. Те, кто старше, заботятся о тебе. Тебе не нужно о них заботиться.

Чем больше она узнавала об Анхеле, тем сильнее становилось ее чувство. Это был феноменально обаятельный мужчина, страстный политик (иногда чересчур страстный), правый, консерватор, католик, любитель боя быков, к тому же из очень хорошей семьи. В политике он умел добиваться компромисса между фанатичными противниками — просто потому, что никакая партия не хотела вызвать его неудовольствие. Когда-то он занимал заметный пост в Народной партии Андалузии, но затем в ярости ушел, потому что не видел возможности ничего изменить. С недавних пор он стал сотрудничать в области общественных связей с небольшой правой партией под названием «Фуэрса Андалусия», которой руководил его старый друг Эдуардо Риверо. Он был одним из авторов политической колонки в газете «АВС», а кроме того, был в том же издании весьма уважаемым обозревателем корриды. Благодаря всем своим талантам ему удалось в довольно короткий срок примирить Хавьера и Мануэлу.

— Вся энергия, которая тратится в судебных процессах, подобных вашему, — негативная энергия, — объяснял ей Анхел. — Эта негативная энергия доминирует в вашей жизни, так что какая-то часть жизни оказывается как бы в подвешенном состоянии. Единственный способ начать жизнь заново — вновь наполнить ее позитивной энергией.

— И как мне это сделать? — спросила она тогда, глядя своими большими карими глазами на этот гигантский источник позитивной энергии перед ней.

— Судебные процессы требуют ресурсов, не только финансовых, но и физических, и эмоциональных, — ответил он. — Так что вам следует повысить продуктивность. Чего вы сейчас хотите больше всего в жизни?

— Этот дом! — воскликнула она, несмотря на то что в ее мечты входил и Анхел.

— Он ваш. Хавьер вам его предложил.

— Всего лишь за миллион евро.

— Но он не сказал, что вы не можете его получить, — заметил Анхел. — Куда продуктивнее зарабатывать деньги, чтобы купить что-то, что вам действительно хочется, чем транжирить их на бесполезных адвокатов.

— Он не бесполезный, — возразила она, но ее волнение улеглось.

Существовали тысячи причин, по которым она пасовала перед обескураживающе простой логикой Анхела, но главным образом это происходило из-за ее подавленного состояния, которое ей не хотелось ему показывать. Поэтому, соглашаясь с ним, в начале 2003 года она продала свою ветеринарную практику, а затем одолжила деньги под залог доставшейся ей по наследству виллы в Пуэрто-де-Санта-Мария и вложила их в бешено растущий рынок севильской недвижимости. После трех лет покупок, ремонтов и продаж она забыла и о доме Хавьера, и о процессе, и об ощущении засасывающей пустоты в желудке. Теперь она жила с Анхелом в квартире-пентхаусе, выходящей окнами на чудесную, украшенную аллеями деревьев площадь Кристо-де-Бургос в самом сердце старого города, жизнь ее была полна и обещала стать еще слаще.

— Как все прошло вчера вечером? — поинтересовалась Мануэла. — Наверняка ты слишком налег на бренди.

— Ох! — Анхел поморщился от боли во внутренностях.

— Утром закуришь только после того, как выпьешь кофе.

— Может быть, мое дыхание станет новой формой дешевой возобновляемой энергии, — сказал Анхел, протирая глаза. — Как и у всех нас: мы производим горячий воздух, насыщенный парами спирта, и больше ничего не делаем.

— Может быть, повелителю позитивной энергии немного наскучили его собутыльники?

— Не наскучили. Они — мои друзья. — Анхел пожал плечами. — В этом одно из преимуществ возраста: мы можем снова и снова пересказывать друг другу одни и те же истории — и все равно смеяться.

— Возраст — это состояние ума, а ты еще молод, — проговорила Мануэла. — Возможно, тебе следовало бы вернуться к коммерческой стороне этих твоих «общественных связей». Забыть о политике и всех этих самодовольных идиотах.

— Наконец-то она искренне призналась, как она относится к моим самым близким друзьям.

— Мне нравятся твои друзья, но… эта политика… — сказала Мануэла. — Бесконечные разговоры. И ничего никогда не происходит.

— Может быть, ты и права, — кивнул Анхел. — Последний раз у нас в стране что-то происходило в ужасный день 11 марта 2004 года.[13] И посмотри, что случилось: вся страна сплотилась и посредством демократических процедур спихнула идеальное правительство. После чего мы склонились перед террористами и ушли из Ирака. А что потом? Снова погрязли в комфорте привычной жизни.

— И стали пить слишком много бренди.

— Именно так. — Анхел посмотрел на нее; волосы у него торчали во всевозможных направлениях, как после взрыва. — Знаешь, что вчера вечером сказал один человек?

— Это было самое интересное за весь вечер? — спросила она, стараясь его раззадорить.

— «Нам необходимо возвращение благонамеренной диктатуры», — провозгласил Анхел, в комическом гневе воздевая руки.

— Вы того и гляди окажетесь маргиналами, — заметила Мануэла. — Людям не нравятся беспорядки, все эти солдаты и танки на улицах. Им нужно холодное пиво, тапа[14] и что-нибудь поглупее по телевизору.

— Именно такова моя точка зрения, — ответил Анхел, хлопая себя по животу. — Но меня никто не слушал. Наше население гибнет от падения нравов, от морального разложения, когда люди уже не знают, чего они хотят, кроме тупого потребления. А мои «собутыльники» уверены, что народ их полюбит, если они окажут этому народу услугу, устроив переворот.

— Я не хочу видеть по телевизору, как ты стоишь на столе в парламенте с пистолетом в руке.

— Сначала мне придется сбросить вес, — отозвался Анхел.

Кальдерон пришел в себя, вздрогнув и ощутив настоящую панику — послевкусие сна, который он не мог вспомнить. Он с удивлением обнаружил в постели рядом с собой длинную смуглую спину Марисы вместо белой ночной рубашки Инес. Он проспал. Уже шесть утра, и ему нужно возвращаться в свою квартиру и отвечать на очень неприятные вопросы Инес.

Он так яростно выпрыгнул из постели, что разбудил Марису. Он оделся, покачав головой при виде высохших потеков спермы на бедре, похожих на следы слизняков.

— Прими душ, — посоветовала Мариса.

— Нет времени.

— Во всяком случае, она не идиотка, — так ты мне говорил.

— Нет, — ответил Кальдерон, ища второй ботинок, — но до тех пор, пока соблюдаются определенные правила, она может закрывать глаза на происходящее.

— Должно быть, есть специальный буржуазный кодекс насчет внебрачных связей.

— Верно, — согласился Кальдерон. Ее слова его раздражали. — Нельзя всю ночь провести вне дома, потому что это делает смешным весь институт брака.

— А где граница между серьезным браком и смешным? — осведомилась Мариса. — Три часа ночи? Полчетвертого? Нет, это еще нормально. Видимо, четыре ночи — это «смешно». Полпятого — «обхохочешься». А шесть утра или полседьмого — это уже фарс.

— Шесть — это трагедия, — ответил Кальдерон, бешено обшаривая пол. — Где мой долбаный ботинок?

— Под креслом, — сказала Мариса. — А на журнальном столике — твой фотоаппарат, не забудь. Я в нем оставила тебе пару подарочков.

Он набросил пиджак, сунул в карман камеру, втиснул ногу в ботинок.

— Как ты нашла мой аппарат? — спросил он, опускаясь на колени у кровати.

— Обследовала твой пиджак, пока ты спал, — сказала она. — Я ведь из буржуазной семьи. Я борюсь с этим наследием, но знаю все ваши хитрости. Не волнуйся, я не стала стирать все эти дурацкие снимки вашего юридического ужина, которые ты сделал, чтобы доказать своей очень проницательной жене, что ты не всю ночь трахался со своей подружкой.

— Большое тебе спасибо.

— И я не очень шалила.

— Да?

— Я сказала, что оставила тебе там пару подарочков, в фотоаппарате. Просто не показывай их ей, вот и все.

Он кивнул и вдруг снова заторопился. Они поцеловались. Спускаясь на лифте, он привел себя в порядок, заправил все, что нужно, и потер лицо, пытаясь оживить его и приготовиться к привычной лжи. Даже он сам заметил в зеркале два небольших движения собственных бровей: эти движения, как объяснял ему Хавьер Фалькон, служат первым и самым верным знаком, по которому можно определить лжеца. Если уж он сам это видит, то увидит и Инес.

В этот ранний утренний час на улице не было ни единого такси. Надо было вызвать по телефону. Он быстрым шагом пустился вперед. В голове у него забились воспоминания, сознательные и бессознательные. Ложь. Правда. Действительность. Мечта. Образ, возникший перед ним с тем же ощущением паники, которое разбудило его в квартире у Марисы: его руки смыкаются вокруг тонкой шеи Инес. Он душил ее, но лицо ее не становилось багровым или лиловым, изо рта у нее не вываливался распухший от крови язык. Она смотрела на него глазами полными любви. И еще — да, она похлопывала его по рукам, словно ободряя: продолжай. Развод неприятен, но есть буржуазное решение — убийство. Нелепость. Он знал по опыту работы с отделом убийств, что первое лицо, попадающее под подозрение в таких случаях, — супруг.

Улицы были еще влажными после ночного дождя, булыжники маслянисто блестели. Он вспотел, от его рубашки исходил запах Марисы. Вдруг он понял, что никогда не чувствовал себя виноватым. Он вообще не знал, что такое вина, ему было известно только юридическое определение этого термина. С тех пор как он женился на Инес, у него были романы с четырьмя женщинами. Отношения с Марисой продолжались дольше других. Еще у него были кратковременные ночные и дневные встречи с двумя другими женщинами. И еще была та проститутка в Барселоне, но об этом он вспоминать не любил. Более того, у него даже был секс с одной из этих женщин во время романа с другой, и при этом он был женат, что делало его серийным распутником. Впрочем, он не ощущал это как распутство. Считается, что распутство доставляет удовольствие. В этом есть что-то романтическое, не правда ли? В том смысле, который вкладывали в это слово в восемнадцатом веке. Но то, что он делал, не доставляло удовольствия. Он пытался заполнить пропасть, которая с каждым новым романом только ширилась. Что же это за пустота, которая все растет и растет? Вот на какой вопрос ему нужно ответить, если он только найдет время, чтобы над ним подумать.

Он поскользнулся на булыжнике, чуть не упал, оперся рукой о мостовую. Это встряхнуло его и заставило обратиться к более практическим материям. Как только он войдет, надо сразу принять душ. Запах Марисы стоял у него в ноздрях. Возможно, ему следовало принять душ перед уходом от нее, но тогда это был бы запах мыла Марисы. А потом его посетило еще одно прозрение. О чем ему беспокоиться? Зачем это притворство? Инес знает. У них случались ссоры, но они никогда не касались его увлечений: поводом становились смехотворные вещи, служившие прикрытием для того, о чем не принято упоминать. Она могла бы уйти от него. Она бы могла оставить его еще несколько лет назад, но она этого не сделала. Это важно.

Ссадина на руке жгла. Все эти мысли укрепили его. Он не боится Инес. Она способна вселять страх в других, он видел ее в суде. Но не в него. Он сильнее. Он трахался со всеми подряд, но она осталась с ним.

Перед ним возник его многоквартирный дом на улице Сан-Висенте. Он энергично открыл дверь подъезда. Он не знал, в чем тут дело: в выводах, к которым он пришел, в зудящей руке или в том, что он споткнулся на лестнице из-за того, что маляры, эти ленивые скоты, просто сдвинули укрывную ткань, вместо того чтобы убрать ее совсем, — так или иначе, он начал чувствовать себя даже отчасти жестоким.

В квартире на первом этаже стояла тишина. Было 6.30 утра. Он прошел в свою комнату и в темноте выложил на стол содержимое карманов костюма. Он снял пиджак и брюки, оставил их на кресле и направился в ванную. Инес спала. Он стянул трусы и носки, кинул их в корзину для грязного белья и встал под душ.

Инес не спала. Она лежала, моргая блестящими темными глазами на сепиевый свет: сквозь жалюзи просачивалось утро. Она бодрствовала примерно с половины пятого, когда обнаружила, что та сторона кровати, которую занимает муж, пуста. Она села в кровати, скрестив руки на плоской груди. В мозгу у нее уже два часа крутился вихрь — нескончаемый марафон мыслей. В ней все кипело от ярости, после того как она с отвращением обнаружила, что его подушка не смята. Но потом она вдруг ощутила слабость — при мысли, что стала свидетельницей этой последней демонстрации его неверности. Потому что это была именно демонстрация.

В эти часы она осознала, что единственная действующая часть ее жизни — это ее работа. Но она теперь была ей скучна, не потому, что изменилась сама работа, а потому, что изменились ее взгляды на жизнь. Она хотела быть женой и матерью. Хотела жить в большом старом доме с патио, в стенах старого города. Хотела гулять в парке, обедать с друзьями, возить детей к своим родителям.

Ничего этого не случилось. После того как со сцены сошла эта американская дрянь, они с Эстебаном сблизились и, по ее мнению, становились все ближе друг к другу. Не сказав ему, она перестала пользоваться контрацептивами, решив сделать ему сюрприз, но менструации у нее продолжались с удручающей регулярностью. Она прошла обследование, и ее признали идеально здоровой человеческой самкой. Однажды утром после секса она собрала немного его спермы и отнесла на проверку. Выяснилось, что он — мужчина исключительной плодовитости. Узнай он об этом, он бы поместил результат анализа в рамочку и повесил его рядом с их свадебной фотографией.

Продажа ее квартиры прошла быстро. Она положила деньги в банк и стала присматривать домик своей мечты. Но Эстебан с отвращением отвергал все дома, которые она хотела купить, отказывался даже смотреть на них. Рынок недвижимости бурно рос. Сумма, которую она получила за квартиру, теперь казалась смехотворной. Мечта уплывала у нее из рук. Они жили в его подчеркнуто мужской, агрессивно-модернистской квартире на улице Сан-Висенте, и он сердился, если она пыталась изменить там хоть какую-то мелочь. Он даже не разрешил ей повесить на дверь цепочку, но это — потому что он не хотел, чтобы она сама впускала его и вынюхивала запах секса после того, как он провел ночь вне дома.

Их сексуальная жизнь начала блекнуть. Она знала, что у него есть связи на стороне, потому что при всей его постельной неустанности у него редко случалось семяизвержение. Она пыталась стать посмелее. Из-за него она чувствовала себя глупо — как будто «игры», которые она предлагала, были чем-то смешным. А потом он вдруг принял ее предложение «поиграть», но всякий раз отводил ей унизительные роли, вдохновленные, видимо, какими-то порносайтами. Она покорялась ему, пряча в подушку боль и стыд.

По крайней мере, она хотя бы не была толстой. Каждый день она бегло оглядывала себя в зеркале. Ее радовало, что у нее небольшая грудь, что у нее видны все ребра и что у нее такие узкие бедра. Иногда в суде она чувствовала головокружение. Подруги говорили ей, что она никогда не забеременеет. Она улыбалась, натягивалась бледная кожа на ее прекрасном лице. Чистая, какая-то пугающая красота.

Инес с удовольствием обдумывала идею грандиозной ссоры, когда услышала, как Эстебан вставляет ключ в замок. Ей показалось, что у нее на руках, тонких, как палки, сразу выросло больше волосков; из-за собственных рук она почувствовала себя странно слабой. Она забралась поглубже в постель и притворилась спящей.

Она услышала, как он опустошает карманы и потом идет в ванную. Включился душ. Босиком она прошла в его комнату, увидела его костюм и обнюхала его, как собака: сигареты, духи, застарелый секс. Ее глаза упали на цифровой фотоаппарат. Она коснулась его костяшкой пальца: еще теплый. Она сгорала от нетерпения, мечтая узнать, что же записано в памяти. Слышно было, как распахнулась дверца душа. Она побежала обратно и легла в постель. Сердце у нее билось, как птица.

Его тяжесть заставила дрогнуть ее тело, легкое, как перышко. Она подождала, пока он не уснет: она давно научилась определять это по его дыханию. Сердце у нее стало биться реже. Ум был холоден и спокоен. Она выскользнула из постели. Он не шевельнулся. В его комнате она нажала на фотоаппарате кнопку быстрого просмотра. У нее перехватило дыхание, когда на экране появилась миниатюрная Мариса. Она была голая на диване, ноги разведены, ладони прикрывают промежность. Еще одна голая Мариса, стоит на коленях и, повернув голову, смотрит через плечо. Шлюха. Она снова и снова нажимала на кнопку, но дальше был только ужин с судьями — алиби мужа. Она вернулась обратно к этой шлюхе. Кто она такая? Черная сучка. Надо узнать, кто она.

Ноутбук Инес лежал в передней. Она перенесла его в кухню и включила. Пока он загружался, она вернулась в его комнату и обшарила полки в поисках провода-переходника. Назад на кухню. Открыла фотоаппарат, подключила провод, соединила его с ноутбуком. Теперь сосредоточиться.

На экране возникла иконка. Автоматически загрузилась программа. Она нажала «скопировать» и сжала кулак, когда увидела, что ей придется перенести в компьютер пятьдесят четыре снимка, из которых ей нужны всего два. Она смотрела на экран, ей страстно хотелось, чтобы программа работала быстрее. Она слышала лишь дыхание компьютерного вентилятора и потрескивание жесткого диска. Она не слышала шороха простыней. Не слышала шагов его босых ног по деревянному полу. Она даже толком не расслышала его вопрос.

При звуке его голоса она резко развернулась. Она видела себя со стороны — хлопчатобумажная ночная рубашка висит на острых плечах, ее нижний край задевает верхнюю часть бедер, она словно совсем нагая перед мужем, стоящим в проеме кухонной двери.

— В чем дело? — спросил он.

— Что? — переспросила Инес. Ее глаза не видели ничего, кроме его гениталий.

Он повторил вопрос.

Прилив адреналина был столь силен, что она засомневалась, сможет ли ее сердце справиться с этой внезапной волной.

После почти двадцати лет общения с преступниками Кальдерон научился распознавать человеческий ужас. Расширенные глаза, полуоткрытый рот, паралич лицевых мышц.

— В чем дело? — спросил он в третий раз. Его голос звучал грубо и властно.

— Ничего, — ответила она, держась спиной к ноутбуку, но не в силах остановить рефлекторное движение рук, закрывающих от него экран.

Кальдерон отодвинул ее в сторону — не грубо, но она была такая легкая, что ему пришлось удержать ее, чтобы ее хрупкие ребра не сломались, ударившись о край разделочного стола из черного гранита.

Он увидел камеру, переходник, иконки фотографий ужина с судьями: снимки один за другим появлялись в папке с файлами. Щелк, щелк. Два снимка Марисы: «Мой подарок тебе». Смущающие, изобличающие снимки. Что хуже всего — мальчишка попался с поличным.

— Кто она? — спросила Инес. Кончики ее пальцев белели на фоне черного гранита.

Выглядел он устрашающе, и этот вид совсем не смягчала смехотворность его неуместной наготы.

— Кто она такая? Почему ради нее ты всю ночь не приходишь домой, оставляя свою жену одну в супружеской постели?

Как и рассчитывала Инес, эти слова задели его. Ее страх исчез. Сейчас она хотела от него одного — сосредоточенного внимания.

— Кто она такая? Почему ты блудишь с ней до шести утра, нарушая свои супружеские клятвы?

Еще одна выверенная фраза. Такие же ораторские приемы она применяла, выступая в суде.

Он повернулся к ней, с грозной медлительностью животного, обнаружившего соперника на своей территории. Жировые складки на животе, съежившийся член, тощие бедра, — он мог бы выглядеть смешно, однако, низко опустив голову, он смотрел на нее из-под бровей, и его ярость была, казалось, осязаема. Но Инес уже не могла остановиться. С ее губ продолжали слетать резкие слова.

— Ты трахаешь ее так же, как меня? Заставляешь ее кричать от боли?

Инес не договорила, потому что вдруг каким-то образом оказалась на полу, ее ноги колотили по белым мраморным плиткам, она хватала ртом воздух. Она посмотрела на пальцы его ног, на то, как они напряженно сгибаются. Большой палец его ноги вошел ей в почку. Она судорожно глотнула воздух. Она была потрясена. До этого он никогда ее не бил. Да, она его провоцировала. Она хотела, чтобы он отреагировал. Но его холодная жестокость поразила ее. Она думала, что он хлестнет ее по лицу тыльной стороной ладони, чтобы заставить замолчать рот своей жены, извергающий упреки, заденет ее по губам, оставит синяк на щеке. Она хотела нести на себе зримые знаки его жестокости, чтобы показать миру, кто он такой на самом деле, и принудить его к каждодневному покаянию, пока следы побоев не исчезнут. Но он ударил ее под ребра, пнул в бок.

В груди у нее что-то скрипнуло, когда благодаря двигательной памяти она вновь обрела способность дышать. Она почувствовала, как он поглаживает ее ладонью по затылку. Видите? Он действительно любит ее. Теперь — раскаяние и нежность. Это было всего лишь очередное увлечение… Но нет, он не гладил ее, он погрузил пальцы в ее волосы и с силой трепал их. Его ногти впились в кожу ее черепа. Он потряс ее голову, словно она была псом, которого схватили за загривок, и потом выпрямился. Она не чувствовала ног, она свисала с его руки. Он выволок ее из кухни, протащил по коридору и швырнул на кровать. Ее подбросило, она перекатилась на бок. Три шага — и он снова над ней. Она забилась под кровать.

Нет, все шло не так, как она думала. Его рука дотянулась до нее под кроватью, схватив за ночную рубашку. Она отодвинулась. Перед ней появилось его лицо, искаженное яростью, отвратительное. Он встал. Его ноги отодвинулись назад. Она смотрела на них, как на заряженное оружие. Ноги вышли из комнаты. Он выругался и хлопнул дверью. Кожа у нее на голове горела. Страх вытеснил все остальные чувства. Она не могла кричать, не могла плакать.

Под кроватью было хорошо. Пробуждались детские воспоминания о безопасном убежище, о наблюдении из потайного места, — но сейчас они не могли ей помочь, она была в смятении. Ее мозг хотел опереться на что-то незыблемое, но она не могла найти ничего, что поддержало бы ее. Более того, она поймала себя на том, что пытается как-то оправдать его поведение. Она доказала ему его неверность. Она оскорбляла его. Он рассердился, потому что чувствовал свою вину. Это естественно. Злишься на тех, кого любишь. Вот почему это случилось, верно? Он не хотел валяться с этой черной потаскухой. Он просто не смог удержаться. Он — альфа-самец, могучий, высокооктановый производитель. Она не должна была вести себя с ним так жестоко. Лежа на боку, она зажмурилась от острой боли в почке.

Дверь распахнулась, ноги снова вошли в комнату. Его присутствие заставило ее съежиться. Он вынул из ящика чистые носки и трусы и натянул их. Затем он шагнул в брюки и взял похрустывающую белоснежную рубашку, выглаженную в прачечной, куда он всегда посылал свою одежду. Он встряхнул ее, продел руки в рукава, застегнул манжеты. Завязал темно-красный галстук идеальным узлом. Сейчас он был воплощением эффективности, силы и точности. Он погрузил свои безжалостные ступни в ботинки, набросил пиджак. Теперь его необузданный нрав был отлично замаскирован.

— Сегодня я задержусь на работе допоздна, — сказал он нормальным тоном.

Щелкнула, закрываясь, входная дверь. Инес выползла из-под кровати и привалилась к стене. Она сидела, разведя ноги, бессильно свесив руки. Первый же всхлип оторвал ее от стены.

5

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 06.30

Фалькон проснулся в глубокой тьме своей закрытой ставнями спальни. Какое-то время он лежал в этой персональной вселенной, и перед глазами у него проходили события вчерашнего вечера. После разочарования, постигшего Фалькона в ресторане Консуэло, совместное питье вина с Лаурой прошло удачнее, чем он предполагал. Они договорились, что останутся просто друзьями. Она лишь слегка обиделась, узнав, что он завершает их отношения, не имея в виду никого другого (так он ей сказал).

Он принял душ, надел белую рубашку и темный костюм, свернул галстук и положил его в карман. Все утро предстояло отдать деловым встречам, и сначала следовало побеседовать с судмедэкспертом. Утро было сверкающее, на небе ни облачка. Дождь избавил атмосферу от гнетущей наэлектризованности.

Судя по уличному табло, было плюс шестнадцать, между тем по радио предупредили, что на Севилью надвигается жара и что к вечеру температура превысит тридцать шесть градусов.

Институт судебной медицины располагался рядом с больницей Макарены, позади Андалузского парламента, откуда, в свою очередь, видна была базилика Макарены — на другой стороне улицы, еще в старом городе, но уже у самых его стен. Фалькон пришел раньше времени, в 8.15, но судмедэксперт уже был на месте.

Доктор Пинтадо, раскрыв на столе папку, освежал в памяти подробности вскрытия. Они пожали друг другу руки, сели, и он возобновил чтение.

— Вот что для меня главное в этом деле, — сказал он, продолжая изучать страницы, — кроме причины смерти, которая наступила мгновенно: его отравили цианистым калием, — так вот, главное для меня — дать вам все возможное для идентификации тела.

— Цианистый калий? — переспросил Фалькон. — Это не очень-то согласуется с теми жестокими процедурами, которые с ним проделали после смерти. Вещество попало в организм через кровь?

— Через рот, — ответил Пинтадо, но видно было, что он думает о другом. — Что касается лица… Тут я бы мог вам помочь. Точнее, у меня есть друг, которому интересно было бы вам помочь. Помните, я вам рассказывал о деле, над которым я работал в Бильбао? Они тогда сделали модель лица по черепу, который был найден в неглубокой могиле.

— И это стоило бешеных денег.

— Верно. И вам никто не даст таких средств на расследование обычного убийства.

— А сколько стоит ваш друг?

— Он вам обойдется бесплатно.

— И кто же он?

— Что-то вроде скульптора. Но его интересуют не тела, а только лица.

— Я мог о нем где-то слышать?

— Нет. Он любитель, не более того. Зовут его Мигель Ково. Ему семьдесят четыре, он на пенсии, — сказал Пинтадо. — Но он работает с лицами почти шестьдесят лет. Создает их из глины, делает восковые слепки, высекает лица из камня, хотя до этого он дорос сравнительно недавно.

— Что он предлагает и почему это бесплатно?

— Видите ли, он никогда раньше не занимался такими вещами, но он хочет попробовать, — объяснил Пинтадо. — Вчера вечером я разрешил ему сделать гипсовый слепок головы.

— Так или иначе, это не решает вопрос, — заметил Фалькон.

— Он изготовит полдюжины моделей, набросает рисунки и потом приступит к воссозданию лица. Помимо всего прочего, он его раскрасит и снабдит волосами — настоящими волосами. От его мастерской просто в дрожь бросает, особенно если вы ему понравитесь и он познакомит вас со своей матерью.

— Я всегда хорошо уживался с матерями.

— Он хранит свою в буфете, — сообщил доктор Пинтадо. — Я имею в виду — ее модель.

— Довольно жестоко с его стороны держать девяностолетнюю женщину в буфете.

— Она умерла, когда он был маленький. С этого и началось его увлечение лицами. Он хотел приблизить ее фотографии к действительности. И вот он ее воссоздал. Единственный раз, когда он занимался и телом тоже. Она стоит в этом буфете с настоящими волосами, с настоящим макияжем, в своей собственной одежде и обуви.

— Значит, он еще и со странностями.

— Разумеется, — согласился Пинтадо, — но это обаятельные странности. Тем не менее я бы вам не советовал приглашать его на ужин вместе с комиссаром полиции и его женой.

— Почему бы и нет? — возразил Фалькон. — Не все же им ходить в оперу.

— В общем, он вам позвонит, когда у него будет что сообщить, но… не думайте, что это будет уже завтра.

— Что-нибудь еще?

— Есть еще одна полезная вещь, хотя и не такая полезная, как портрет человека, — сказал Пинтадо. — Я одно время работал с парнем, который делал экспертизу массовых захоронений в Боснии, и я кое-чему у него научился. Самое главное тут — зубы. По рентгеновским снимкам я составил полную базу данных для каждого из зубов убитого. Когда-то над ним серьезно поработали стоматологи, выпрямили ему все зубы и добились того, чтобы они выглядели идеально.

— И сколько же лет нашему покойнику?

— Сорок с лишним.

— Обычно людям это делают в подростковом возрасте.

— Именно так.

— А в середине семидесятых в Испании мало занимались такой стоматологией.

— Скорее всего, это сделали в Америке, — предположил Пинтадо. — После этого дантисты с ним практически не работали. Ничего особенно сложного ему не делали. Правда, справа внизу не хватает коренного зуба.

— Вы нашли какие-нибудь особые приметы на теле — бородавки, родинки?

— Нет. Зато я обнаружил кое-что интересное касательно его кистей рук.

— Извините, доктор, но…

— Знаю. Их отрезали. Но я проверил лимфоузлы, чтобы посмотреть, что в них отложилось, — сказал Пинтадо. — Я убежден, у нашего приятеля было на каждой руке по небольшой татуировке.

— Вряд ли в лимфатических узлах остались их фотографии, — съязвил Фалькон.

— Эти узлы — умная машина, они умеют убивать бактерии и нейтрализовывать токсины, но, увы, у них весьма ограниченная способность воспроизводить образы, сделанные татуировочной краской, которая проникла в кровь через руку. В них остались следы краски, только и всего.

— Как насчет операций?

— Тут есть хорошая новость и плохая, — сказал Пинтадо. — Ему делали операцию, но по поводу грыжи, а это едва ли не самая распространенная хирургическая процедура в мире. Кроме того, у него самая распространенная разновидность паховой грыжи, и шрам от операции у него — в правой части лобка. Мне кажется, этому шраму года три, но я приглашу сюда какого-нибудь хирурга, специалиста по сосудистым операциям, чтобы он подтвердил мое мнение. Потом мы посмотрим, чем они зашивали разрез, и, может быть, он сумеет сказать, кто производит эти нитки, а потом можно будет установить, в какие больницы этот материал поставляли… но, конечно, на это уйдет много сил и времени.

— Может быть, эту операцию ему тоже сделали в Америке, — проговорил Фалькон.

— Я же говорил: хорошая новость и плохая.

— А волосы? — спросил Фалькон. — Его оскальпировали.

— У него были достаточно длинные волосы, они закрывали воротник.

— Как вы это установили?

— В этом году от побывал на пляже, — сказал Пинтадо, поворачивая к Фалькону несколько снимков. — Видите линию загара на руках и ногах? Но мы его перевернули — и оказалось, что сзади на шее у него линии загара нет. И задняя часть шеи, как видите, у него бледнее спины. Я делаю из этого вывод, что шея у него редко бывала на солнце.

— Вы бы отнесли его к белым? — поинтересовался Фалькон. — Судя по цвету кожи, он не из Северной Европы.

— Да, не оттуда. Кожа у него желто-коричневая.

— Вы думаете, он испанец?

— Пока не проведена генетическая экспертиза, могу только сказать, что он принадлежит к средиземноморскому типу.

— Шрамы?

— Ничего особенного. Когда-то он получил трещину в черепе, но это было много лет назад.

— А строение его тела? Что-нибудь, что могло бы позволить нам предположить, чем он занимался?

— Во всяком случае, он не был культуристом, — сообщил Пинтадо. — Позвоночник, плечи и локти указывают на то, что он вел сидячую жизнь, много времени проводил за рабочим столом. Я бы не сказал, что его ноги часто бывали обуты. Пятки стоптаны сильнее, чем можно было бы ожидать, и кожа на ступнях во многих местах отвердела.

— Вы говорили, что он любил солнце, — сказал Фалькон.

— А еще он любил курить марихуану, — добавил Пинтадо, — причем занимался этим регулярно, что не совсем обычно для человека, которому сильно за сорок. Подростки часто курят траву, но если вы делаете это в сорок лет, значит, это соответствует вашему образу жизни: вы или художник, или музыкант, или часто общаетесь с этой богемной средой.

— Итак, он — конторский служащий, который проводил много времени на солнце, не носил обуви и курил травку.

— Хиппи-трудоголик.

— В семидесятые годы люди такого типа еще существовали, но в образ современного наркоторговца это не вписывается, — заметил Фалькон. — И потом, цианистый калий — необычный метод казни, когда у тебя на поясе пистолет калибром девять миллиметров.

Двое мужчин откинулись на спинки кресел. Фалькон бегло проглядел фотографии, имевшиеся в деле, надеясь, что у него возникнет еще какая-нибудь мысль. Он подумал было об университете и академии изящных искусств, но на ранней стадии расследования ему не хотелось загонять себя в узкие рамки.

В наступившей тишине два мужчины посмотрели друг на друга, словно оба они стояли на пороге одной и той же идеи. В это время из-за серых стен медицинского факультета донесся звук, который ни с чем нельзя перепутать, — грохот сильного взрыва, не очень далеко.

Глория Аланис собралась на работу. Обычно в это время она уже ехала на встречу с первым клиентом, глядя, как ее дом уменьшается в зеркале заднего вида, и думая, до чего же она ненавидит этот построенный в семидесятых унылый многоквартирный дом в районе Сересо. Она работала торговым представителем компании, продающей канцелярские принадлежности, но сфера ее деятельности ограничивалась Уэльвой.[15] В первый вторник каждого месяца в головном офисе в Севилье проходило совещание сотрудников отдела продаж, а затем — тренинг, призванный укрепить командный дух, обед и мини-конференция, на которой показывали и обсуждали новые продукты и способы их продвижения.

Это означало, что один раз в месяц она могла сама подать завтрак мужу и двум детям. Кроме того, она могла отвести восьмилетнюю дочку Лурдес в школу, пока муж вел их трехлетнего сына Педро в детский сад, который был виден из заднего окна их квартиры, расположенной на пятом этаже.

В это утро, вместо привычной ненависти к своей квартире, она, глядя сверху вниз на головы детей и мужа, вдруг ощутила необычное чувство теплоты и приязни к ним: как правило, в начале недели оно у нее не возникало. Муж почувствовал это, обхватил ее руками и усадил к себе на колени.

— Фернандо, — предостерегающе сказала она, чтобы он не вздумал при детях сделать что-нибудь слишком фривольное.

— Я думал… — шепнул он ей в самое ухо, его губы щекотали ей мочку.

— Для тебя это всегда очень опасное занятие, — отозвалась она, улыбаясь детям, которые с интересом за ними наблюдали.

— Я думал, что нас может быть больше, — прошептал он. — Глория, Фернандо, Лурдес, Педро и еще…

— Ты сумасшедший, — сказала она. Она обожала, когда он прижимался губами к ее уху и нашептывал такие вещи.

— Мы всегда считали, что у нас будет четверо, правда?

— Но это было до того, как мы поняли, во сколько нам обходятся двое, — заметила она. — Сейчас мы оба работаем целыми днями и все равно не можем выбраться из этой квартиры или взять отпуск.

— У меня есть один секрет, — заявил он. Она знала, что никакого секрета у него нет.

— Если это лотерейный билет, то я даже смотреть на него не хочу.

— Это не лотерейный билет.

Ей знакомо было это чувство безумной надежды.

— Господи, — проговорил он, вдруг посмотрев на часы. — Эй, Педро, нам пора идти, дружище.

— Расскажи нам секрет, — в один голос попросили дети.

Он поднял Глорию и поставил ее на ноги.

— Если я расскажу, это будет уже не секрет, — ответил он. — Придется подождать. Потом я вам его открою.

— Расскажи сейчас!

— Сегодня вечером, — пообещал он, целуя Лурдес в макушку и беря крошечную ручку Педро.

Глория подошла к двери вместе с ними. Она поцеловала Педро, который стоял, уставясь в пол, и мало интересовался происходящим. Она поцеловала мужа в губы и прошептала в них:

— Ненавижу тебя.

— Сегодня вечером ты опять меня полюбишь.

Она вернулась за обеденный стол и села напротив Лурдес. У них было еще пятнадцать минут. Несколько минут они рассматривали один из рисунков Лурдес, потом подошли к окну. Внизу, на автостоянке перед детским садом, появились Фернандо и Педро. Глория и девочка помахали им. Фернандо поднял Педро над головой, и тот помахал в ответ.

Отведя мальчика в детский сад, Фернандо двинулся между многоквартирными домами к улице, на которой он должен будет сесть в автобус и поехать на работу. Глория повернулась. Лурдес уже сидела за столом, трудясь над очередным рисунком. Глория стала пить кофе, играя шелковистыми волосами девочки. Ох уж этот Фернандо с его секретами. Он играл в эти игры, чтобы поддерживать в них хорошее настроение — и надежду, что когда-нибудь они все-таки смогут купить собственную квартиру. Но цены на недвижимость подскочили, и теперь они знали, что им до конца жизни придется снимать жилье. Глория никогда не поднимется выше торгового представителя, а Фернандо, хоть он и постоянно обещает пойти на курсы слесарей-сантехников, все равно пока придется быть рабочим на стройке, потому что им нужны деньги. Им еще повезло, что они нашли квартиру, которую можно задешево снять. Им повезло, что у них два здоровых ребенка. Фернандо говорит: «Может, мы и не богаты, зато нам везет, и это везение нам поможет больше, чем все деньги в мире».

Она не сразу связала дрожание пола под ногами с грохотом и треском, раздавшимся где-то снаружи. Звук был настолько оглушительный, что ей показалось, будто ее грудная клетка вдавилась в позвоночник, вытеснив воздух из легких. Чашка с кофе вырвалась у нее из руки, упала на пол и разбилась.

— Мама!! — закричала Лурдес, но Глории не обязательно было это слышать: она увидела расширенные от ужаса глаза девочки и схватила ее.

Потом одновременно произошло несколько жутких вещей. Разлетелись окна. По стенам побежали трещины, превращаясь в гигантские расщелины. Дневной свет показался там, где его не должно было быть. Горизонт качнулся. Дверные проемы сложились пополам. Бетон прогнулся. Потолок навис над полом. Стены разломились надвое. Откуда-то брызнула вода. Из-под разбитого кафеля затрещало и заискрило электричество. Куда-то унесло платяной шкаф. Сила тяжести показала им всю свою безжалостность. Мать и дочь падали. Их маленькие, хрупкие тела неудержимо тащило вниз в грязном потоке кирпича, стали, бетона, проводов, труб, мебели и пыли. На слова не оставалось времени. Звуков не было тоже, потому что стоявший вокруг грохот заглушал все остальное. Не было даже страха, потому что совершенно невозможно было понять, что происходит. Был только ошеломляющий, чудовищный удар, от которого слабеет все тело, а потом — безбрежная чернота, в которой растворился весь мир.

— Какого хрена, что это? — сказал Пинтадо.

Фалькон точно знал, что это. Однажды во время своей работы в Барселоне он слышал, как сработала бомба в одном из начиненных взрывчаткой автомобилей ЭТА.[16] Нынешний взрыв, судя по звуку, был очень мощным. Оттолкнув кресло ногой и не ответив на вопрос Пинтадо, он выбежал из института. По пути он набрал на своем мобильном номер управления полиции. В первый момент ему показалось, что взрыв произошел на вокзале Санта-Хуста, куда прибывали скоростные поезда из Мадрида. Станция была меньше чем в километре к юго-востоку от больницы.

— Diga,[17] — сказал в трубке Рамирес.

— Тут у нас бомба, Хосе Луис…

— Я слышал даже отсюда, — ответил Рамирес.

— Я в институте. Похоже, рвануло где-то рядом. Узнай новости.

— Подождите.

Фалькон пробежал мимо стола дежурного, прижав телефон к уху, слушая, как Рамирес топает по коридору, потом вверх по лестнице и как в управлении полиции кричат. Повсюду остановилось автомобильное движение. Водители и пассажиры вылезали из машин, глядя на северо-восток, на столб черного дыма.

— Вот что сообщают, — сказал Рамирес, задыхаясь. — Взрыв произошел в жилом многоквартирном доме на углу улиц Бланка-Палома и Лос-Ромерос, в районе Сересо.

— Где это? Не знаю эти места. Видимо, где-то близко, я отсюда вижу дым.

Рамирес добрался до настенной карты и дал ему краткие пояснения.

— Есть сообщения об утечке газа? — спросил Фалькон, отлично понимая, что это до нелепости оптимистическая версия — как предположения о «всплеске напряжения в сети» в день взрывов в лондонском метро.

— Я свяжусь с газовой компанией.

Фалькон пронесся сквозь больницу. Здесь бегали, но не было ни паники, ни криков. Персонал специально готовили к подобным ситуациям. Все, кто был одет в белый халат, мчались к отделению скорой помощи. Неслись санитары с пустыми каталками, сестры с коробками соли. Шла доставка плазмы крови. Фалькон прорывался через бесконечные двойные двери, пока наконец не вылетел на большую улицу, где стеной стояли звуки: какофония сирен мчащихся карет «скорой помощи».

Улица была, как по волшебству, очищена от машин. Пересекая пустые полосы мостовой, он видел автомобили, прижавшиеся к тротуарам. Полиции не было: это сделали простые граждане, знавшие, что этот участок дороги нужно освободить, чтобы можно было загружать раненых в санитарные машины. Эти машины попарно неслись по улице, бешено завывая, с мигалками, тошнотворно сверкавшими среди серо-розовой пыли и дыма, что поднимались из-за череды домов.

На перекрестках некоторые заляпанные кровью люди шли сами, а некоторых несли или вели в сторону больницы. Ко лбу, ушам и щекам они прижимали носовые платки, салфетки, бумажные полотенца. Были здесь и раненые в критическом состоянии, и люди, искромсанные летящими кусками стекла и металла; были и такие, кто находился на некотором расстоянии от эпицентра взрыва и кто никогда не попадет в главный раздел сводки катастроф, но кто ослеп на один глаз, или оглох из-за разрыва барабанных перепонок, или всю жизнь будет ходить со шрамом на лице, или потеряет способность двигать пальцем или кистью, или отныне всегда вынужден будет передвигаться на костылях. Им помогали те, кому повезло, те, кто не получил ни царапины, когда воздух вдруг наполнился свистом летящего стекла, и у кого в мозгу пылали образы знакомых или любимых, которые еще несколько секунд назад были целы и тела которых теперь были разрезаны, переломаны, искромсаны, растерзаны.

Из домов близ улицы Лос-Ромерос местная полиция эвакуировала жильцов. Старика в окровавленной пижаме вел мальчик, вдруг осознавший собственную значимость. Юноша, прижимавший к виску полотенце, ставшее ярко-алым, невидящими глазами смотрел сквозь Фалькона, его лицо было уродливо рассечено струйками крови, запекшимися вместе с пылью. Одной рукой он обнимал свою подружку, которая, похоже, не пострадала; она без умолку верещала в мобильник.

В воздухе висело теперь еще больше пыли. Он по-прежнему был наполнен звоном стекла, сыпавшегося из окон верхних этажей. Фалькон снова позвонил Рамиресу и попросил его договориться о том, чтобы сюда прислали три-четыре автобуса, которые можно будет использовать как импровизированные кареты «скорой помощи» для перевозки легкораненых из всех этих зданий в близлежащую больницу.

— В газовой компании подтвердили, что они снабжали газом этот район, — сказал Рамирес. — Но к ним не поступали сообщения об утечке, к тому же они проводили плановую проверку этого здания не далее как в прошлом месяце.

— Почему-то я сомневаюсь, что это взрыв газа, — признался Фалькон.

— У нас появилась информация, что детский сад позади разрушенного здания понес большой ущерб от разлетавшихся обломков. Есть пострадавшие.

Фалькон продолжал прокладывать себе дорогу среди бредущих раненых. Он по-прежнему не замечал, чтобы окружающие здания серьезно пострадали, но люди, проплывавшие мимо него, окликавшие и искавшие своих родных близ пустеющих строений, — эти люди, покрытые пылью, были явно не в себе и являли собой фантасмагорическое зрелище. Освещение было очень странным: солнце скрывала пелена дыма и красноватого тумана. В воздухе висел запах, в котором не сразу могли разобраться те, кто не был на войне. В ноздри летела смесь искрошенного в порошок кирпича и бетона, вонь канализации, вскрытых трубопроводов и чего-то омерзительно мясного. Атмосфера звенела — но в ней невозможно было различить отдельные звуки, хотя люди и производили шум: разговаривали, кашляли, блевали, стонали, — нет, это было похоже на висящий в воздухе звон в ушах, порожденный общей тревогой всех этих людей, оказавшихся рядом со смертью.

Ряды пожарных машин, сверкая мигалками, задним ходом подъезжали к улице Сен-Ласаро. На противоположной стороне улицы Лос-Ромерос в домах не осталось ни одного целого стекла. Из боковой стены одного строения торчал контейнер для пустых бутылок, словно громадная зеленая затычка. Стену напротив разрушенного здания свалило ударной волной, и в саду за ней автомобили громоздились один на другом, точно на свалке. На обочине дороги выстроились в ряд четыре изувеченных пня: все, что осталось от росших здесь деревьев. Другие машины, стоявшие на Лос-Ромерос, оказались погребены под обломками. Крыши у них помялись, лобовые стекла помутнели от трещин, шины спустили, колеса отлетели. Повсюду была разбросана одежда, словно прилетевшая из небесной прачечной. Кусок металлической сетки какого-то ограждения свисал с балкона четвертого этажа.

Пожарные разбирали ближайшую груду обломков, окатывая из шлангов две секции, оставшиеся от большого L-образного здания. Не хватало фрагмента двадцатипятиметровой длины — середины строения. Чудовищный взрыв снес все восемь этажей, обратив их в груду железобетонных лепешек, высота которой в некоторых местах достигала шести метров. В просветы между обломками этих восьми этажей квартир сквозь мглу падающей пыли едва виднелась крыша частично пострадавшего детского сада и зданий за ней, чьи фасады были испещрены черными зевами окон, в которых были выбиты стекла. На краю разрушенной комнаты на восьмом этаже появился пожарный, сделав в этом пахнущем войной воздухе жест, означавший, что здание очищено от людей. С шестого этажа упала кровать, ее остов врезался в груду обломков, а матрас запрыгал как безумный в направлении детского сада.

По другую сторону развалин, на той же улице Лос-Ромерос, стояла машина начальника управления пожарной охраны, но ни одного пожарного видно не было. Фалькон прошел вдоль упавшей стены и обогнул разрушенный дом, чтобы увидеть, что произошло с детским садом. Та сторона здания детского сада, что оказалась ближе всего к взрыву, потеряла две стены, часть крыши смяло, а остальная ее часть грозила вот-вот обрушиться. Пожарные и добровольцы подпирали крышу, а женщины глядели на них немигающими глазами, держась руками за лицо, словно оно могло упасть от неверия в реальность происходящего.

На другой стороне, у входа в детский сад, было еще хуже. Здесь лежали рядком четыре маленьких тела, лица детей были прикрыты фартучками. Большая группа мужчин и женщин пыталась успокоить двух матерей погибших. Покрытые пылью, люди напоминали призраков, борющихся за право вернуться в мир живых. Женщины истерически кричали и как бешеные вцеплялись в руки тех, кто старался не подпустить их к бесчувственным телам. Еще одна женщина лежала в обмороке на земле, ее окружали люди, стоявшие на коленях и защищавшие ее от приливов и отливов толпы. Фалькон поискал глазами воспитателя и обнаружил молодую женщину, сидевшую на груде битого стекла. По лицу у нее струилась кровь. Она плакала, не в силах остановиться, а подруга пыталась утешить ее в этом безутешном горе. Подошел санитар, чтобы сделать ей временную перевязку.

— Вы воспитатель? — спросил Фалькон у подруги женщины. — Вы не знаете, где мать четвертого ребенка?

Женщина в прострации посмотрела на разрушенный жилой дом.

— Где-то там, внутри, — сказала она, тряся головой.

По зданию детского сада двигались только пожарные, их сапоги хрустели по обломкам и осколкам. Принесли новые подпорки для падающей крыши. Начальник пожарного управления был в неповрежденном классе, диктуя в мобильный телефон отчет для мэрии.

— Все газовые и электрические коммуникации в зоне бедствия перекрыты, из пострадавшего здания эвакуированы все, кто в нем находился. Два пожара находятся под контролем, — говорил он. — Мы вынесли из детского сада тела четырех детей. Их класс оказался на пути распространения ударной волны и в полной мере испытал ее разрушительное действие. Пока у нас есть сведения еще о трех погибших: это два мужчины и одна женщина, они шли по улице Лос-Ромерос, когда произошел взрыв. Кроме того, мои люди нашли женщину, которая, видимо, скончалась от сердечного приступа в одном из жилых домов напротив разрушенного здания. На данный момент трудно определить количество раненых.

Он выслушал короткий ответ и сложил телефон. Фалькон показал свое удостоверение.

— Вы очень быстро прибыли, старший инспектор, — заметил начальник пожарных.

— Я был в Институте судебной медицины. По звуку это было похоже на взрыв бомбы. Вы тоже так считаете?

— Мне кажется, разрушения такого рода, безусловно, могла вызвать только бомба, причем очень мощная.

— Сколько человек могло находиться в этом здании?

— Сейчас это выясняет один из моих сотрудников. Не меньше семи человек, — ответил он. — Единственное, чего нам не узнать, — это сколько народу было в подвальной мечети.

— Мечеть?

— Это еще одна причина, почему я уверен, что это была бомба, — сказал шеф пожарных. — В подвале располагалась мечеть, вход в нее был с улицы Лос-Ромерос. Видимо, утренняя молитва к тому времени как раз закончилась, но мы не знаем, все ли успели выйти. Те, кто видел происходящее с улицы, дают противоречивые сведения.

6

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 08.25

Отчаяние заставило Консуэло приехать на улицу Видрио раньше назначенного времени. Детей отвела в школу соседка. И вот Консуэло сидела в своей машине рядом с тем зданием, где размещался кабинет Алисии Агуадо, и ее бросало в дрожь от мысли о срочном приеме, о котором она всего двадцать пять минут назад договорилась с психоаналитиком. Чтобы успокоить нервы, она прошлась по улице. Нет, она не из тех, у кого не все в порядке с психикой.

Ровно в 8.30 — она не отрываясь смотрела на длинную стрелку своих часов, отсчитывая секунды, и одно это показывало ей, насколько она становится неуравновешенной, — ровно в 8.30 она позвонила в дверь. Доктор Агуадо ждала ее, как ждала все эти месяцы. Новая пациентка казалась ей перспективной, и это ее воодушевляло. По узкой лестнице Консуэло поднялась в кабинет, выкрашенный в бледно-голубой цвет; в нем поддерживалась постоянная температура — плюс двадцать два градуса.

Хотя Консуэло знала об Алисии Агуадо все, она позволила психологу объяснить, что та ослепла из-за разрушения тканей глаза, вызванного пигментацией сетчатки, и в результате разработала уникальную методику чтения пульса пациентов.

— А зачем вам его читать? — спросила Консуэло.

Она знала ответ, но ей хотелось оттянуть момент, когда они перейдут к делу.

— Я слепая и поэтому не могу воспринимать важнейшие характеристики человеческого тела — физиогномические. Мы больше общаемся мимикой и движениями тела, нежели собственно ртом. Подумайте, как мало вы бы черпали из разговоров, если бы только слышали слова. Тогда вы понимали бы, что человек чувствует, только если бы он находился в каком-то экстремальном состоянии — например, страха или раздражения. Между тем лицо и тело дают вам возможность воспринимать самые тонкие оттенки эмоций. Вы можете определить, когда человек лжет или просто преувеличивает, когда ему скучно, когда он хочет с вами переспать. Чтению пульса я научилась у одного китайского врача и приспособила эту методику к своим нуждам. Теперь я умею улавливать нюансы.

— Значит, если выражаться прямо, вы — живой детектор лжи.

— Не только лжи, — поправила Агуадо. — Все дело в подводных течениях. Перевод чувств в слова — нелегкая задача даже для величайших писателей, так почему же обычному человеку должно быть проще рассказывать мне о своих эмоциях, тем более когда он смущен или взволнован?

— Какая чудесная комната, — проговорила Консуэло, поспешно отгораживаясь от некоторых слов, которые она услышала в этом объяснении. «Подводные течения» пробудили в ней давние страхи — боязнь умереть от истощения в океане, в одиночестве, среди безбрежного вздымающегося простора, куда ее влечет какая-то сила.

— Тут было слишком шумно, — ответила Агуадо. — Вы же знаете Севилью. В моем положении шум очень отвлекает, так что в конце концов я заказала двойное остекление и звукоизоляцию. Раньше стены были белыми, но потом я решила, что белый цвет действует на пациентов так же гнетуще, как черный. Так что я остановилась на спокойном голубом. Присядем, если не возражаете?

Они сели на сдвоенное «кресло для влюбленных» лицом друг к другу. Агуадо показала Консуэло диктофон, вмонтированный в подлокотник, объяснив, что для нее это единственный способ анализировать проведенные беседы. Чтобы проверить, нормально ли работает аппарат, Агуадо попросила ее представиться, сообщить свой возраст и сказать, какие медикаменты она сейчас принимает.

— Вы можете кратко изложить мне свою медицинскую историю?

— С какого времени?

— С рождения. Все значимое: операции, серьезные болезни, рождение детей… и прочее в том же духе.

Консуэло попыталась впитать в себя безмятежность, исходившую от бледно-голубых стен. Перед этим визитом она надеялась, что ее беспокойство удастся излечить ударом какого-то волшебного скальпеля, что существует чудодейственный метод, который позволит распутать мешанину нитей в ее сознании, превратив их в прямые, понятные линии. Смятение не дало ей осознать, что это будет целый процесс, и процесс болезненный, связанный с вторжением в глубины сознания.

— Кажется, вас затрудняет этот вопрос, — произнесла Агуадо.

— Я просто пытаюсь примириться с тем, что вы собираетесь вывернуть меня наизнанку.

— Ничто не покидает эту комнату, — заявила Агуадо. — Более того, нас никто не слышит. Все кассеты хранятся в сейфе у меня в кабинете.

— Дело не в этом, — сказала Консуэло. — Ненавижу, когда меня рвет. Я скорее выпущу рвоту с потом, чем извергну из себя проблему. А это — душевная рвота.

— Большинство людей, которые здесь появляются, приходят ко мне по весьма личным причинам, иногда настолько личным, что эти причины остаются тайной для них самих, — проговорила Агуадо. — Душевное и физическое здоровье идут рука об руку. Незалеченные раны гниют и заражают весь организм. С незалеченными душевными травмами — то же самое. Разница только в том, что тут вы не можете сразу показать мне гниющий разрез. Вы можете даже не знать, где он и какой он. Мы сумеем установить это, лишь выведя некоторые вещи из подсознательной области на поверхность сознания. Это не рвота. Это не изливание яда. Вы просто вытаскиваете что-то на поверхность — может быть, что-то мучительное, — с тем, чтобы мы могли вместе это исследовать. Но все это остается вашим. Если уж на то пошло, это скорее выведение рвоты с потом, чем извержение рвотных масс.

— У меня было два аборта, — произнесла Консуэло, решившись. — Первый — в восьмидесятом, второй — в восемьдесят четвертом. Оба мне сделали в лондонской клинике. У меня трое детей. Рикардо родился в девяносто втором, Матиас — в девяносто четвертом, Дарио — в девяносто восьмом. Больше я не была в больнице, только эти пять раз.

— Вы замужем?

— Уже нет. Мой муж умер, — сказала Консуэло, спотыкаясь о первое препятствие: она привыкла говорить об этом факте обиняками, без естественной для многих откровенности. — Его убили в две тысячи первом.

— У вас был счастливый брак?

— Он был на тридцать четыре года старше меня. Кроме того, — тогда я этого не знала, — он женился на мне, потому что я напоминала его первую жену, которая покончила с собой. Я не хотела выходить за него, но он настаивал. Я согласилась, только когда он сказал, что подарит мне детей. Вскоре после свадьбы он понял — или позволил себе осознать, — что я похожа на его жену лишь внешне. Мы не расстались. Мы относились друг к другу с уважением, особенно в деловых вопросах. Он был заботливым отцом. Но любил ли он меня, была ли я с ним счастлива… Нет.

— Вы слышали? — спросила Агуадо. — Где-то на улице. Сильный грохот, похоже на взрыв.

— Я ничего не слышала.

— Конечно, я знаю, что произошло с вашим мужем, — сказала Агуадо. — Это действительно ужасно. Разумеется, это нанесло сильнейшую травму и вам, и детям.

— Да. Но это не напрямую связано с тем, почему я к вам пришла, — произнесла Консуэло. — При расследовании полиции пришлось вторгаться в частную жизнь, это было необходимо. Я была главной подозреваемой. Он был богатым, влиятельным человеком. А у меня был любовник. Полиция считала, что у меня был мотив. Это расследование вывернуло перед ними мою жизнь. Всплыли неприятные подробности моего прошлого.

— Например?

— В семнадцать лет я снялась в порнофильме, чтобы заработать деньги на первый аборт.

Агуадо заставила Консуэло в мельчайших подробностях рассказать об этом неприглядном эпизоде в ее жизни и не позволила ей остановиться, пока та не изложила обстоятельства следующей беременности — она забеременела от сына герцога — и о последовавшем за ней втором аборте.

— Что вы думаете о порнографии? — спросила Алисия.

— Она мне отвратительна, — ответила Консуэло. — И особенно отвратительна мне была необходимость сниматься в порнофильме, чтобы найти деньги на прерывание беременности.

— А что такое, по-вашему, порнография?

— Показ полового акта с биологической точки зрения.

— И это все?

— Это секс без эмоций.

— Вы описывали довольно сильные эмоции, когда рассказывали мне о…

— Да. Отвращение и омерзение.

— По отношению к вашим партнерам по съемкам?

— Нет-нет, совсем не так, — ответила Консуэло. — Мы, девушки, все были в одной лодке. А мужчинам мы были нужны для всех этих действий. На съемках порнофильма не такая уж сексуальная атмосфера. Нас всех накачали наркотиками, чтобы помочь нам справиться.

Энтузиазм Консуэло угас. Она ожидала от этой беседы другого. Так она никогда не доберется до главного.

— На кого же были направлены ваши сильные чувства, ваш гнев? — спросила Агуадо.

— На себя, — ответила Консуэло, надеясь, что этой полуправды окажется достаточно.

— Когда я спросила у вас, что такое порнография, вы, на мой взгляд, сказали мне не то, что думаете на самом деле, — заметила Агуадо. — Вы изложили мне социально приемлемую версию. Попробуйте еще раз ответить на этот же вопрос.

— Это секс без любви, — сказала Консуэло, ударяя кулаком по креслу. — Это противоположность любви.

— Противоположность любви — ненависть.

— Это ненависть к себе.

— А что еще?

— Это опошление секса.

— Как вы относитесь к мужчинам и женщинам, которые занимаются в фильмах групповым сексом? — спросила Агуадо.

— Это извращение.

— А что еще?

— Что значит — «что еще»? Я не знаю, что еще вы хотите.

— Вы часто думали об этом фильме с тех пор, как о нем стало известно во время расследования убийства вашего мужа?

— Я о нем забыла.

— И вспомнили только сегодня?

— Что вы хотите этим сказать?

— Сейчас вам не нужно соблюдать социальные условности, сеньора Хименес.

— Это я понимаю.

— Вас не должно заботить мое мнение о вас в связи с этим, — подчеркнула Агуадо.

— Вы меня пытаетесь заставить что-то признать, но я не понимаю что.

— Почему мы заговорили о порнографии?

— Потому что об этом фильме узнали, когда расследовали убийство моего мужа.

— Я спрашивала вас, нанесло ли вам травму это убийство.

— Понимаю.

— Что же вы понимаете?

— Что меня сильнее, чем смерть мужа, травмировало то, что об этом фильме стало известно.

— Не обязательно. Этот факт связался в вашем сознании с эмоциональной травмой, и на фоне этого психологически напряженного периода он оставил в вас свой след.

В наступившей тишине Консуэло боролась с собой. Путаница в сознании не исчезала, а только усиливалась.

— За последнее время вы несколько раз договаривались со мной о встрече, но ни разу не явились, — напомнила Агуадо. — Почему вы пришли сегодня?

— Я люблю своих детей, — проговорила Консуэло. — Очень сильно, до боли.

— Где болит? — спросила Агуадо, ухватившись за это новое признание.

— У вас никогда не было детей?

Алисия Агуадо пожала плечами.

— Болит верхняя часть живота, около диафрагмы, — сказала Консуэло.

— Почему болит?

— Вы можете хоть что-то принять как данность? — спросила Консуэло. — Я их люблю. Мне больно.

— Мы встретились, чтобы исследовать вашу внутреннюю жизнь. Я не могу ее ни увидеть, ни пощупать. Мне приходится полагаться только на то, как вы сами себя выражаете.

— А что там с пульсом?

— В этом-то и вопрос, — сказала Агуадо. — То, что вы говорите, и то, что я чувствую у вас в крови, не всегда согласуется.

— Вы хотите сказать, что я не люблю своих детей?

— Нет, я спрашиваю, почему вы говорите, что вам больно. Что вызывает у вас эту боль?

— Joder![18] Долбаная любовь, вот что ее вызывает, ты, паршивая идиотка! — крикнула Консуэло, вырывая свое запястье, свою пульсирующую кровь из-под этих испытующих пальцев. — Извините. Пожалуйста, извините. Это непростительно.

— Не извиняйтесь, — ответила Агуадо. — Мы не на светском приеме.

— Еще бы, — сказала Консуэло. — Знаете, я ведь всегда стремлюсь говорить правду. Мои дети могут подтвердить.

— Тут другой вид правды.

— Правда одна, — заявила Консуэло с миссионерским жаром.

— Есть истинная правда, а есть правда, которую удобно рассказывать, — возразила Агуадо. — Часто они совпадают во всем, кроме некоторых эмоциональных деталей.

— Вы неправильно меня поняли, доктор. Я не такая. Я многое видела, многое делала, и я во всем этом отдаю себе отчет.

— Вот поэтому вы и здесь.

— Вы называете меня лживой и трусливой. Вы говорите, что я сама не знаю, кто я.

— Я задаю вам вопросы, а вы по мере сил стараетесь на них отвечать.

— Но, как вы только что сказали, мои слова не согласуются с тем, что вы ощущаете по моему пульсу. Получается, вы назвали меня лгуньей.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказала Агуадо. — За первый сеанс мы многое выяснили. Я хотела бы в ближайшее время встретиться с вами снова. Вам удобно в это время дня? Полагаю, для работающих в ресторанном бизнесе утро и начало вечера — самые свободные часы.

— Думаешь, я еще приду копаться в этом дерьме? — крикнула Консуэло, направляясь к двери и набрасывая на плечо сумку. — Подумай хорошенько… слепая сука!

Она хлопнула дверью, вышла на улицу и чуть не подвернула ногу на булыжной мостовой. Она села в машину, вставила ключ в замок зажигания, но не стала заводить мотор. Она прижалась к рулю, словно это была единственная вещь, способная удержать ее от падения в пропасть безумия. Она плакала. Плакала до тех пор, пока не ощутила боль — там же, где у нее болело, когда она смотрела на своих спящих детей.

Анхел и Мануэла сидели на террасе крыши в первых лучах утреннего солнца и завтракали. Мануэла, в белом купальном халате, изучала пальцы своих ног. Анхел раздраженно помаргивал, читая свою очередную статью в «АВС».

— Они вырезали целый абзац, — пожаловался он. — Какой-то болван, помощник редактора, выставил меня идиотом.

— Я буквально слышу, как толстею, — сказала Мануэла, но думала она о другом: все ее существо было поглощено сделкой, которую предстояло совершить этим утром. — Придется мне провести остаток жизни в спортивном костюме.

— Я зря трачу время, — заявил Анхел. — Валяю дурака, пишу всякую чушь для кретинов. Неудивительно, что они это вырезали.

— Хочу покрасить ногти на ногах, — сообщила Мануэла. — Что скажешь? В розовый или в красный? Или в какой-нибудь дикий цвет, чтобы отвлечь взгляды от моей задницы?

— Все, — произнес Анхел, швыряя газету так, что она проехала по полу. — Хватит с меня этого дерьма.

Тогда-то они это и услышали — отдаленный, но сильный грохот. Они посмотрели друг на друга; все насущные заботы вылетели у них из головы. Мануэла не удержалась от естественного вопроса:

— Какого черта, что это?

— Это, — ответил Анхел, вскочив так резко, что кресло позади него опрокинулось, — мощный взрыв.

— Но где?

— Судя по звуку, где-то на севере.

— Вот черт, Анхел! Черт, черт, черт, черт, черт!

— Что такое? — спросил Анхел, предполагая, что она измазала красным лаком для ногтей всю ступню.

— Видимо, тебе это еще не пришло в голову, — сказала Мануэла. — Хотя мы полночи об этом говорили. Два моих дома на площади Моравия. Это как раз на севере.

— Это было не настолько близко, — возразил Анхел. — Это было за пределами старого города.

— Ох уж эти мне журналисты, — бросила Мануэла. — Вы так привыкли держать руку на пульсе событий, что уверены, будто вам все известно, даже далеко ли произошел взрыв.

— Я сказал, что… Господи. Как ты думаешь, это не на вокзале Санта-Хуста?

— Он на востоке, — возразила она, показывая куда-то в пространство над крышами.

— На севере — здание парламента, — сказал он, глядя на часы. — В это время там еще никого нет.

— Кроме нескольких уборщиц, которых в случае чего легко заменить новыми, — уточнила Мануэла.

Анхел уже стоял перед телевизором, переключая каналы, пока не нашел «Канал Сур».

— Срочная новость. Крупный взрыв произошел на севере Севильи… в районе Сересо. По словам очевидцев, один из многоквартирных жилых домов полностью разрушен, а находящееся рядом здание детского сада серьезно пострадало. Пока нет сообщений о причине взрыва и числе жертв.

— Сересо? — переспросил Анхел. — Что там, в Сересо?

— Ничего, — ответила Мануэла. — Дешевое жилье. Видимо, это взрыв газа.

— Ты права. Там жилые массивы.

— Не всякий громкий звук — взрыв бомбы.

— Вполне естественно, что после одиннадцатого марта и бомб в Лондоне наши мысли движутся в этом направлении, — сказал Анхел, разворачивая подробную карту Севильи.

— Ты всегда хотел, чтобы что-нибудь случилось, — и вот тебе, пожалуйста. Теперь выясняй, что это было — бытовой газ или террористы. Но в любом случае, Анхел, не надо…

— Сересо — в двух километрах отсюда, — сказал он, прерывая ее нарастающую истерику. — Как ты сама сказала, это — район дешевых жилых домов. Это не имеет никакого отношения к недвижимости на площади Моравия, которую ты пытаешься продать.

— Если это террористы, неважно, где именно взорвалась бомба. Весь город начнет паниковать. Один из моих покупателей — иностранный инвестор. Инвесторы очень чувствительны к таким вещам. Можешь спросить меня, я — один из них.

— Разве рынок недвижимости в Мадриде обрушился после одиннадцатого марта? — поинтересовался Анхел. — Успокойся, Мануэла. Скорее всего, это газ.

— Бомба могла случайно сработать, когда они ее готовили, — предположила она. — А может быть, они сами себя подорвали, потому что узнали, что к ним вот-вот нагрянет полиция.

— Позвони Хавьеру, — посоветовал Анхел, поглаживая ее шею сзади. — Наверняка он что-то знает.

Фалькон позвонил своему непосредственному руководителю — начальнику бригады уголовной полиции комиссару Педро Эльвире — с первым докладом о случившемся: сообщил, что начальник пожарного управления почти уверен, что такие серьезные разрушения могла вызвать только бомба большой мощности, а кроме того, назвал количество убитых и раненых, о которых известно на данный момент.

Эльвира только что встретился со своим шефом, главным полицейским города — начальником севильской полиции комиссаром Андресом Лобо, который поручил ему возглавить расследование. Эльвира подтвердил также, что председатель Совета магистратуры Севильи только что назначил Эстебана Кальдерона судебным следователем, отвечающим за это дело. Уже связались с тремя компаниями, чтобы те направили в район взрыва группы для разбора завалов: эти группы должны были помочь спасательным отрядам, которые уже выехали на место, чтобы как можно быстрее обнаружить выживших.

Фалькон высказал несколько просьб: ему нужна была аэрофотосъемка этого района, пока гигантская зона преступления не изменила свой вид в результате операций по разбору завалов и спасению людей. Кроме того, он попросил подтянуть массированные полицейские силы, чтобы оцепить прилегающую к зданию территорию площадью примерно в один квадратный километр: требовалось обследовать каждое транспортное средство в этой зоне. Если это была бомба, то ее надо было на чем-то привезти, а значит, машина где-то здесь. К проверке подозрительных автомобилей нужно будет подключить группу экспертов-криминалистов и команду саперов. Эльвира согласился со всеми его требованиями и отключился.

Начальник пожарного управления, казалось, переживал свой звездный час. Он всю жизнь готовился к этому ужасному дню и теперь меньше чем за полтора часа сумел поставить невероятный хаос катастрофы под контроль. Он проводил Фалькона к краю зоны разрушения. По пути он приказал группе пожарных прекратить подпирать крышу разрушенного класса, чтобы саперы смогли в полной мере оценить воздействие взрыва на здание. Он рассказал Фалькону об архитектуре разрушенного жилого дома и о том, насколько мощным должен был быть взрыв, чтобы разнести четыре главные опорные колонны в этой секции. В результате колоссальная тяжесть всех этих железобетонных перекрытий внезапно обрушилась на внутренние стены. Эта тяжесть становилась все больше, возрастала и скорость падения этажей, валившихся со все большей высоты.

— Никто не мог выжить при таком обрушении, — сказал он. — Мы надеемся разве что на чудо.

— Почему вы так уверены, что это не взрыв газа?

— Об утечке никто не сообщал, и потом, нам пришлось тушить всего два небольших очага возгорания. Но главное — подвальную мечеть каждый день посещают прихожане. Бытовой газ тяжелее воздуха и скапливался бы в самом низу здания. Если бы там собралось более-менее значительное количество газа, на это бы обязательно кто-нибудь обратил внимание. Кроме того, при этом газ собрался бы в достаточно большом пространстве, что существенно уменьшило бы его взрывную силу. Тогда нашей главной проблемой стал бы пожар, а не сами разрушения. Это было бы что-то вроде огромной шаровой молнии, которая выжгла бы все вокруг. Люди пострадали бы от ожогов. Бомба же — небольшое устройство, ее взрыв происходит в весьма ограниченном объеме, поэтому ее разрушительная сила гораздо более сконцентрирована. Лишь очень крупная бомба или несколько бомб поменьше могли разрушить эти железобетонные опорные колонны. Большинство убитых и раненых, которых мы видели, пострадали от летящих обломков и осколков. Во всем районе вылетели стекла. Все это похоже на последствия взрыва бомбы.

На краю зоны разрушений свет был приглушенный и какой-то болезненно-желтый. Измельченные кирпич и бетон обратились в мелкую пыль, забивавшую носоглотку отвратительным запахом распада. Из штабелей перекрытий доносились безнадежные звуки мобильных телефонов, повторявшиеся вновь и вновь: одни и те же мелодии, умолявшие об ответе. Обычно они раздражают, но здесь они словно обрели собственную душу. Шеф пожарных покачал головой:

— Это хуже всего — слышать, как гибнет чья-то надежда.

Фалькон едва не подпрыгнул, когда у него на бедре завибрировал его собственный мобильник.

— Мануэла, — отозвался он, отходя от начальника пожарного управления.

— У тебя все в порядке, братишка? — спросила она.

— Да, но я занят.

— Я знаю, — ответила она. — Скажи мне только одно: это бомба?

— Мы пока не получили подтверждения…

— Мне не нужно официальное заявление, — прервала она. — Я твоя сестра.

— Не хочу, чтобы Анхел побежал в «АВС» с цитатой из высказывания старшего инспектора, находящегося на месте событий.

— Это только для моих ушей.

— Не смеши меня.

— Просто скажи мне, Хавьер.

— Мы думаем, что это бомба.

— Черт.

В ярости Фалькон разъединился, даже не попрощавшись. Мужчины, женщины и дети убиты и искалечены. Разрушены семьи, не говоря уж о жилье и имуществе. Но Мануэлу интересует только, куда качнется рынок недвижимости.

7

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 09.45

Когда Фалькон закрывал телефон, между старшим инспектором и шефом пожарных метнулась какая-то фигура. Человек ринулся в груду обломков у подножия разрушенного здания, подтянулся и побежал по штабелю железобетонных плит. На фоне циклопических развалин он казался странно крошечным. Точно марионетка, он колебался то влево, то вправо, словно пытаясь отыскать точку опоры среди кусков бетона, торчащих стальных прутьев, покореженных решеток и обломков кирпичей.

Шеф пожарных закричал. Он не слышал. Он погрузил руки в обломки, изогнулся и перенес ногу через толстый стальной прут, являя собой ужасное и очень человеческое зрелище отчаянных усилий, подавленных собственной бесплодностью.

Когда они добрались до него, его тело беспомощно обмякло, ладони, которые он успел изрезать, кровоточили, лицо было искажено свежей болью. Они сняли его с этого жуткого насеста и вынесли, как солдаты выносят своего боевого товарища с линии огня. Не успели они спустить его вниз, как к нему вновь вернулись силы, и он снова рванулся в развалины. Фалькону пришлось обхватить его за ноги, чтобы удержать. Они катались по обломкам, словно гигантское членистое насекомое древности, пока наконец Фалькону не удалось навалиться на него сверху и прижать его руки к груди.

— Вам нельзя туда, — произнес старший инспектор хриплым от пыли голосом.

Человек всхрапнул и попытался, извиваясь, высвободиться из объятий Фалькона. Его рот был широко раскрыт, глаза глядели на груду развалин, оставшуюся от здания, и на его грязном лице набухли крупные капли пота.

— Кто у вас там? — задал вопрос Фалькон.

Среди всхлипов удалось разобрать два слова: жена, дочь.

— На каком этаже? — спросил шеф пожарных.

Недоуменно моргая, мужчина посмотрел на них, словно ответ требовал сложнейших дифференциальных вычислений.

— Глория, — сказал он. — Лурдес.

— Но на каком этаже? — повторил шеф пожарных.

Голова мужчины безвольно опустилась, он больше не сопротивлялся. Фалькон отпустил его и перевернул на спину.

— Там остался кто-нибудь еще, кроме Глории и Лурдес? Кто-нибудь, о ком вы знаете? — спросил Фалькон.

Голова мужчины склонилась набок, и его темные глаза увидели разрушенное крыло детского сада. Он сел, потом поднялся на ноги и механически побрел среди мусора и обломков в пространство между жилым домом и детским садом. Фалькон последовал за ним. Мужчина остановился там, где должна была быть стена. На месте класса была груда переломанной мебели и осколков стекла, а на дальней стене, колебавшейся от ветра, висели детские рисунки — огромные солнца, широченные улыбки, волосы, стоящие дыбом.

Ноги мужчины хрустели по стеклу. Споткнувшись, он тяжело упал на сломанную парту, но тут же выпрямился и сумел подойти к рисункам. Он сорвал один из них со стены и впился в него глазами с пристальностью коллекционера, изучающего шедевр. На рисунке было дерево, солнце, высокий дом и четыре человека — два побольше, два поменьше. В правом нижнем углу взрослым почерком было написано: «Педро». Мужчина бережно сложил листок и засунул под рубашку.

Втроем они прошли по главному коридору детского сада, добрались до входной двери и вышли. Прибыла местная полиция и теперь пыталась расчистить дорогу для «скорой помощи», которая должна была увезти тела четырех детей, вынесенные из разрушенного класса. Узнав об этом, две матери, стоявшие на коленях у ног детей, разразились истерическим воем. Третью мать уже увели.

Женщина с наложенной на одну щеку толстой белой повязкой, из-под которой начинала сочиться кровь, узнала мужчину:

— Фернандо.

Тот повернулся к ней, не узнавая.

— Я Марта, воспитательница Педро.

Фернандо не мог говорить. Он вынул из-под рубашки рисунок и указал на самую маленькую фигурку. Казалось, Марта утратила двигательные рефлексы и не в состоянии ни проглотить комок в горле, ни высказать то, что было у нее в голове. Лицо ее словно провалилось внутрь, и она сумела только издать резкий, пронзительный, неприятный звук, словно ударивший Фернандо в грудь. Это был вопль, не сдерживаемый никакими законами цивилизации. Это было горе в чистом виде, боль, еще не смягченная временем и не приукрашенная поэзией. Это был темный, нутряной, давящий сгусток эмоций.

Фернандо это не смутило. Он сложил рисунок и снова спрятал его под рубашку. Фалькон взял его под руку и провел к четырем маленьким телам. «Скорая» подъезжала задним ходом, остававшихся рядом людей оттеснили. Появились два санитара, у каждого в руках было по два мешка для перевозки трупов. Они действовали быстро, потому что знали: ситуация будет не такой напряженной, если убрать эти печальные свидетельства трагедии. Фалькон придерживал Фернандо за плечи, пока санитары снимали с трупов фартучки, закрывающие лица, и укладывали тела в мешки. Ему пришлось напомнить Фернандо о необходимости дышать. Когда санитары занялись третьим телом, колени Фернандо подогнулись. Фалькон мягко опустил его на землю; он упал на четвереньки и пополз, словно отравленный пес, ищущий, где умереть. Один из санитаров закричал, показывая на появившегося откуда-то сзади телеоператора, снимавшего тела из развалин детского сада. Он повернулся и убежал, прежде чем кто-нибудь успел отреагировать.

«Скорая» отъехала. Толпа людей, похожих на призраков, хлынула было за ней, но потом остановилась и после еще одного общего взрыва горя распалась на группы и разошлась. Женщин, потрясенных несчастьем, поддерживали со всех сторон. К ним пытались пробиться телевизионные репортеры и операторы. Их отталкивали. Фалькон поставил Фернандо на ноги, втолкнул его в здание детского сада, чтобы его не увидели, и отправился искать полицейских, чтобы велеть им отогнать журналистов.

Один из репортеров нашел двадцатилетнего парня с двумя кровавыми царапинами на щеке: он был здесь, когда произошел взрыв. Камеру наставили прямо ему в лицо, она была всего в нескольких сантиметрах: это должно было подчеркнуть срочность репортажа.

— …Сразу после того, как это случилось… ну, после этого грохота… такой громкий звук, просто не верится… у меня даже дыхание перехватило, это было как…

— На что это было похоже? — спросила репортер, энергичная молодая женщина, и снова ткнула микрофон ему под нос. — Расскажите нам. Расскажите всей Испании, на что это было похоже.

— Этот звук точно высосал весь воздух.

— Что вы заметили прежде всего после взрыва, после того, как раздался этот звук?

— Тишина, — ответил он. — Мертвая. И еще… не знаю, может, это было у меня в голове, а может, и на самом деле… Зазвонили колокола.

— Церковные колокола?

— Да, церковные, но они звонили ненормально, невпопад, как будто это взрывная волна в них ударила. Мне тошно было их слушать. Казалось, в мире все пошло наперекосяк и теперь уже никогда ничего не будет как раньше.

Окончание его ответа потонуло в грохоте и стуке вертолетного винта, взбивавшего в воздухе пыль. Вертолет поднялся повыше, чтобы снять весь район катастрофы. Это была та самая аэрофотосъемка, которую заказал Фалькон.

Он поставил полицейского у входа в детский сад, но обнаружил, что Фернандо исчез. Он пересек коридор и заглянул в разрушенный класс. Никого. Пробираясь через обломки мебели, он позвонил Рамиресу.

— Где вы? — спросил Фалькон.

— Только что прибыли. Мы на улице Лос-Ромерос.

— Кристина с вами?

— Мы все здесь. Весь отдел.

— Давайте все к детскому саду, сейчас же.

Он нашел Фернандо у груды мусора и смятых перекрытий. Он набрасывался на нее, как безумный, вырывая из нее обломки бетона, кирпичи, куски оконных рам и швыряя все это за спину.

— …На этой стороне работают спасательные команды, — кричал Рамирес, перекрикивая шум вертолета. — В развалины запустили поисковых собак.

— Идите сюда.

Фернандо ухватился за стальную решетку разбитого перекрытия. Его ноги попирали обломки. Было видно, как у него напрягаются шейные мышцы, как взбухает веревка сонной артерии. Фалькон оттащил его, и какое-то время они барахтались и кувыркались в пыли и мусоре, пока не стали похожи на каких-то призраков себя самих.

— У вас есть телефон Глории? — прокричал Фалькон.

Они задыхались в удушливой атмосфере, на их потных лицах запеклась серая, белая и бурая пыль, воздух был весь полон пылью, которую вздымали лопасти вертолета.

Услышав вопрос, Фернандо оцепенел. Он слышал сигналы всех этих мобильников, но его мозг был настолько парализован от потрясения, что о своем собственном телефоне он не вспомнил. Теперь он выхватил его из кармана и вдохнул в него жизнь, нажав кнопку включения. Вертолет улетел, оставив после себя глубокую тишину.

Фернандо заморгал; его мозг трепетал, как разорванный флаг, пытаясь отыскать в памяти ПИН-код. Наконец нужные цифры вспомнились, и Фернандо набрал номер Глории. Он встал с колен и двинулся к развалинам. Он шел, подняв руку, словно призывая весь мир к молчанию. Слева донесся слабый металлический звук: мелодия кубинского пианино.

— Это она! — крикнул он, идя на звук. — Она была в той части здания, когда… когда я ее в последний раз видел.

Фалькон поднялся на ноги и сделал тщетную попытку отряхнуться от пыли, когда в полном составе явился его отдел убийств. Он остановил их движением руки и направился туда, откуда доносилось бренчание пианино. Он узнал мелодию: это была песня «Lagrimas negras» — «Черные слезы».

— Она там! — кричал Фернандо. — Она там, внутри!

Баэна, младший детектив из отдела Фалькона, побежал за спасателями и собакой. Спасатели точно установили место, откуда доносился звонок телефона, и сумели узнать у Фернандо, что его жена и дочь находились на пятом этаже. Когда он сообщал им эти сведения, они смотрели на него безучастно. Его лицо так и лучилось надеждой, и никто из них не мог бы найти в себе силы сказать ему, что после такого падения, когда сверху обрушились еще три этажа, им остается только молить о чуде.

— Она внутри, — повторил он, глядя в их застывшие, невозмутимые лица. — Мобильник у нее всегда с собой. Она работает торговым представителем. «Lagrimas negras» — это была ее любимая песня.

Фалькон кивнул Кристине Феррере, и они отвели Фернандо обратно к детскому саду и нашли медсестру, чтобы та привела его в порядок и обработала порезы. Затем Фалькон направился в туалет детского сада, велев подчиненным следовать за ним. Он мыл лицо и руки и смотрел на своих сотрудников в зеркало.

— Это будет самое сложное расследование, какое кто-либо из нас, включая и меня, когда-либо проводил, — сообщил Фалькон. — Дела о терактах не бывают простыми. Мы это знаем по мадридским событиям одиннадцатого марта. Кроме нас, придется привлечь массу народу — сотрудников СНИ,[19] антитеррористического отдела КХИ,[20] команды саперов, и это — только в ходе непосредственного расследования. Мы должны четко уяснить себе, чего мы хотим добиться как отдел расследования убийств. Я уже попросил установить полицейский кордон, чтобы мы могли спокойно работать на месте взрыва.

— Полицейские уже прибыли, — сказал Рамирес — Сейчас они выгоняют журналистов.

Фалькон повернулся к ним, отряхивая мокрые руки.

— Вы уже знаете, что в подвале этого жилого дома была мечеть. Наша работа состоит не в том, чтобы строить догадки о том, что и почему случилось. Наша работа — в том, чтобы узнать, кто вошел в эту мечеть, кто из нее вышел и что происходило внутри в последние двадцать четыре часа, сорок восемь часов и так далее. Мы должны установить это, опрашивая всех потенциальных свидетелей, каких нам удастся найти. Другая наша важнейшая задача — выяснить, какие автомобили находились в этой зоне. Бомба была большая. Ее должны были доставить сюда на машине. Если эта машина еще здесь, мы должны ее разыскать.

Первую задачу сейчас будет трудно выполнить, поскольку всех жителей близлежащих зданий эвакуировали. Поэтому для начала нам следует сосредоточиться на машинах и их владельцах. Хосе Луис разобьет вас на группы, и вы прочешете всю территорию по секторам. Начните с машин, которые находятся ближе всего к разрушенному зданию. Кристина, вы пока остаетесь при мне.

И помните, все здесь страдают, независимо от того, потеряли они близких или только видели чужие раны, лишились они своего жилья или же у них просто выбило окна. Вам предстоит тяжелая работа, и вы постоянно будете испытывать сильное давление, даже если за вашей спиной не будут тесниться журналисты. Вы сможете получить больше информации, если проявите больше сочувствия и понимания, чем при обычном расследовании. Все вы — хорошие люди, вот почему вы работаете в отделе расследования убийств. А теперь отправляйтесь и выясните, что произошло.

Они разошлись. Феррера осталась за его спиной. Фалькон вымыл голову под краном и вытер лицо и руки.

— Его зовут Фернандо. В разрушенном здании у него были жена и дочь, а его сын — среди тех детей, которые погибли в детском саду при взрыве. Узнайте, нет ли у него других родственников или хотя бы близких друзей. Здесь подойдет не каждый. После завтрака он вышел из дома, а через полчаса узнал, что потерял все. Когда он как следует это осознает, он может сойти с ума.

— Хотите, чтобы я побыла с ним?

— Я не могу себе это позволить. Проследите, чтобы его благополучно передали в руки психологов, они вот-вот должны приехать. Нужно, чтобы кто-то объяснил им, что с ним случилось, потому что он потерял способность внятно говорить. Он захочет остаться здесь, пока не найдут тела. Но не теряйте его из виду. Я хочу знать, куда он в конце концов попадет.

Они вышли из туалета. Саперы медленно продвигались по разрушенному классу, словно палеонтологи в поисках редких окаменелостей. Они наполняли пластиковые мешки своими находками. Еще две группы в бешеном темпе работали снаружи: им надо было побыстрее все закончить, чтобы в дело могла вступить техника, которая начнет разбирать завалы и поможет искать выживших.

Кристина Феррера вошла в класс, где медсестра только что закончила бинтовать порезы Фернандо. Она понимала, почему Фалькон поручил это задание именно ей. Медсестра старалась как могла, но Фернандо никак не реагировал: в голове у него, словно большие темные рыбины, ворочались совсем другие мысли. Медсестра завершила свою работу и собрала вещи. Кристина попросила ее как можно скорее прислать сюда кого-нибудь из психологов. Потом она села на стул у доски, на некотором расстоянии от Фернандо. Она не хотела подавлять его своим присутствием, хотя было ясно, что он сейчас настолько погружен в себя, что окружающий мир для него не существует. Его лицо то темнело от горя, то озарялось надеждой: так тени облаков проходят над полем.

— А вы кто? — спросил он спустя несколько минут, словно заметив ее впервые.

— Я из полиции. Меня зовут Кристина Феррера.

— Тут раньше был мужчина. Он где?

— Это мой шеф, Хавьер Фалькон. Старший инспектор отдела по расследованию убийств.

— Похоже, он свое дело знает.

— Он хороший человек, — сказала Феррера. — Необычный человек. Он докопается до самой сути.

— Но мы же все знаем, кто это сделал, разве не так?

— Пока нет.

— Марокканцы.

— Об этом пока рано судить.

— А вы поспрашивайте у тех, кто тут живет. Мы все про это думали. С самого одиннадцатого марта мы смотрели, как они туда заходят, и ждали.

— Вы хотите сказать — в мечеть? Ту, что в подвале?

— Точно.

— Знаете, мечети посещают не только марокканцы. Многие испанцы принимают ислам.

— Я работаю на стройке, — сказал он, не обратив никакого внимания на ее взвешенную фразу. — Делаю такие же здания, как это. И гораздо лучше, чем это. Я работаю со сталью.

— В Севилье?

— Да, строю квартиры для богатых молодых специалистов… по крайней мере, так мне говорят.

Голова у Фернандо была вывернута, и теперь он пытался разобраться, как стоит мебель. Внезапно он осознал пустоту этой мебели, и это вновь погрузило его в пучину тоски, заставило вспомнить об утрате. Он пытался рассказывать о своей работе на стройке, но перед его глазами то и дело появлялись его жена и дочь, падающие сквозь сталь и бетон. Ему хотелось выбраться из себя самого, из своего тела и головы… но куда? Где его ум сможет получить передышку? Вертолет, молотивший лопастями воздух, повернул его мысли в другое русло.

— У вас есть дети? — спросил он.

— Мальчик и девочка, — ответила она.

— Сколько лет?

— Сыну шестнадцать. Дочери четырнадцать.

— Хорошие дети, — сказал он, не столько спрашивая, сколько выражая надежду.

— Сейчас с ними трудно, — заметила она. — Три года назад умер их отец. Им нелегко было это пережить.

— Извините, — сказал он. Но он хотел, чтобы ее несчастье хотя бы на время заглушило его собственное. — Как он умер?

— Он умер от редкой разновидности рака.

— Тяжело вашим детям. В этом возрасте отец очень нужен, — проговорил он. — А то они выливают все на мать, чтобы набраться смелости и восстать против мира. Так мне объясняла Глория. А отец нужен, чтобы показать им, что бунтовать не так просто, как им кажется.

— Может быть, вы и правы.

— Глория говорит, я хороший отец.

— Ваша жена…

— Да, моя жена, — ответил он.

— Можете мне рассказать о ваших детях? — попросила она.

Но он не мог. У него не было для этого слов. Подняв руку над полом, он показывал их рост, потом он указал на окно разрушенного дома и в конце концов вытащил из-под рубашки рисунок. И рисунок все сказал за него: палочки, треугольнички, высокий прямоугольник с окнами, круглое зеленое дерево, а за ним — громадное оранжевое солнце в синем небе.

Прибыл бульдозер, а за ним — огромный кран: они расчистили участок между разрушенным жилым домом и детским садом. Позади крана начали маневрировать два самосвала; экскаватор стал грузить в их кузова мусор и обломки. На расчищенной площадке кран встал на свои опоры, и группа рабочих в желтых касках начала готовить стрелу.

На улицу Лос-Ромерос, по другую сторону здания, привезли из управления полиции сменную одежду для Фалькона. Остальные сотрудники отдела убийств сейчас работали с местной полицией, идентифицируя машины и их владельцев. Явился, в полной форме, комиссар Эльвира; шеф пожарных провел его по зоне взрыва. Пока длился этот обход, помощник комиссара созывал руководителей всех групп, задействованных в операции, на совещание, которое должно было пройти в одном из классов детского сада. Когда комиссар и его сопровождающие уже подходили к детскому саду, к Эльвире приблизилась женщина и подала ему список из двенадцати фамилий.

— Кто эти люди? — спросил Эльвира.

— Это все мужчины, которые были в мечети во время взрыва, тут не указан только имам, Абделькрим Бенабура, — ответила она. — Меня зовут Эсперанса. Я испанка. Мой партнер — тоже испанец. Он был в этой мечети. Я выступаю от имени жен, матерей и подруг этих мужчин. Сейчас мы скрываемся. Женщины, особенно марокканки, боятся, что люди могут подумать, будто наши мужья и сыновья имеют какое-то отношение к тому, что случилось. На обороте списка — номер мобильного. Мы хотим попросить вас позвонить, как только будут какие-то новости об их… хоть о чем-нибудь.

Она ушла, и недостаток времени и людей помешал Эльвире послать кого-то вслед за ней. Сквозь толпу к Фалькону пробился Кальдерон.

— Я даже сначала тебя не узнал, Хавьер, — сказал он, тряся его руку. — Где это ты так?

— Мне пришлось остановить одного человека, он бросался на обломки, чтобы найти жену и дочь.

— Да, мощная штука, — проговорил Кальдерон, не дав себе труда прислушаться к словам Фалькона. — Все-таки это и с нами случилось.

Они дошли до детского сада, где были представлены все: полиция, суд, пожарные, саперы, спасатели, психологи, врачи и специалисты по разбору завалов. Эльвира ясно дал понять, что никому не разрешается произносить ни слова, пока он не объявит план действий. Чтобы привлечь всеобщее внимание, он попросил начальника саперного подразделения кратко изложить результаты первоначального анализа фрагментов, оставшихся на месте взрыва. Этот анализ показал, что жилой многоквартирный дом был разрушен бомбой чрезвычайно большой мощности, размещенной, скорее всего, в подвале непосредственно под ним. При этом была использована, скорее всего, взрывчатка боевого, а не промышленного класса. Это экспертное мнение погрузило собравшихся в абсолютное молчание, и Эльвире удалось выработать план совместных действий меньше чем за сорок минут.

После совещания Рамирес проводил Фалькона, направлявшегося в туалет, чтобы сменить одежду.

— У нас кое-что есть, — доложил он.

— Рассказывай, пока я буду переодеваться.

Облачившись, Фалькон тут же разыскал комиссара Эльвиру и судью Кальдерона и попросил Рамиреса повторить им то, что он только что ему сообщил.

— В непосредственной близости от разрушенного здания, если не считать автомобилей, погребенных под обломками, мы нашли три угнанные машины, а кроме того, фургон, — сказал Рамирес. — Он припаркован около этого детского сада. «Пежо-партнер», с мадридскими номерами. На переднем сиденье обнаружено издание Корана. Что сзади, не видно, так как это фургон закрытого типа и задние стекла у него разбиты вдребезги, но известно, что владелец машины — некто Мохаммед Сомайя.

8

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 11.35

Автостоянка располагалась непосредственно за разрушенным зданием, рядом с детским садом. Здесь росло несколько деревьев, дававших тень скамейкам близ улицы Бланка-Палома по одну сторону стоянки и пятиэтажному многоквартирному дому — по другую. К стоянке вела единственная дорога. Пока Кальдерон, Эльвира, Фалькон и Рамирес шли к «пежо-партнеру», помощник комиссара Эльвиры подключился к полицейской базе подозреваемых в терроризме и ввел туда персональные данные Мохаммеда Сомайи. Этот человек значился в самой низкой категории риска: иными словами, полиции ничего не было известно о его связях с какими-либо террористическими или радикальными исламскими группировками или отдельными лицами. Он попал в список лишь потому, что идеально подходил под портрет террориста: младше сорока лет, правоверный мусульманин, не женат. Воспользовавшись списком, который дала ему испанка Эсперанса, помощник Эльвиры отработал по этой базе данных фамилии всех мужчин, находившихся в момент взрыва в мечети. Среди них не было Мохаммеда Сомайи. Помощник проверил имена из списка и по базе СНИ — Национального разведывательного управления Испании.

На стоянке работали два автоэвакуатора, убиравшие машины, чьи владельцы были установлены и проверены по базам данных. Большинство машин оказались задеты летящими обломками: разбитые окна, поврежденный корпус. Два задних окна «пежо-партнера» были мутными от растрескавшегося стекла, задние двери были покрыты вмятинами. Но боковые стекла сохранили прозрачность. Осталось нетронутым и ветровое стекло, обращенное в сторону, противоположную направлению распространения ударной волны. На переднем сиденье можно было разглядеть Коран — современное испанское издание. Рядом с машиной стояли два эксперта-криминалиста в белых комбинезонах с капюшоном и перчатках из латекса. Возник спор, нет ли в машине бомбы-ловушки: вот почему вызвали саперов и проводника с собакой. Собака не нашла вокруг автомобиля ничего интересного. Проверили днище и моторный отсек — и установили, что с ними все в порядке. Один из саперов извлек осколки из разбитого заднего окна и внимательно оглядел внутреннее пространство автомобиля. Открыли задние двери, сделали фотографии пустого салона и его пола, покрытого обивкой. Выяснилось, что на полу, занимая площадь примерно тридцать на двадцать сантиметров, рассыпан мелкий белый кристаллический порошок. Собака заволновалась, прыгнула внутрь и тут же села рядом с порошком. Один из экспертов взял ручной пылесос и всосал вещество в прозрачную пластиковую колбу. Затем колбу отсоединили от пылесоса, закрыли и присвоили ей номер как вещественному доказательству.

Обойдя машину, эксперты взяли с сиденья и уложили в мешок новенький, с гладким корешком Коран. В бардачке обнаружился еще один экземпляр Корана — в испанском переводе, потрепанный, с пометками на полях. Оказалось, что это такое же издание, что и найденное на переднем сиденье. Его тоже поместили в пакет, как и лежавшие здесь же документы на машину. Фалькон переписал коды ISBN и штрихкоды обеих книг. Под пассажирским сиденьем нашли пустую бутылку из-под минеральной воды и черный хлопчатобумажный мешок, где лежал тщательно сложенный бело-зеленый кушак, весь испещренный арабскими письменами. Кроме того, здесь же имелась черная маска-капюшон с отверстиями для глаз и рта.

— Давайте не будем слишком радоваться, пока не сделают анализ порошка, который нашли на полу машины, — призвал Кальдерон. — В графе «род занятий» у этого человека стоит «владелец магазина», а значит, это вполне может оказаться сахар.

— Но моя собака сделала на него стойку, — возразил сапер, — а она никогда не ошибается.

— Нам лучше связаться с Мадридом и попросить кого-нибудь посетить дом Мохаммеда Сомайи и место, где он работает, — проговорил Фалькон, и Рамирес тут же отошел в сторону, чтобы позвонить. — Кроме того, нам нужны сведения обо всех его передвижениях за последние сорок восемь часов.

— Вам предстоит серьезная работа, даже просто чтобы разыскать всех людей, из окон которых видна была эта автостоянка, а также фасад и задняя часть разрушенного здания, — сказал Кальдерон. — Как нам сказал этот парень-сапер, бомба была крупная, а значит, сюда привезли много взрывчатки, возможно — небольшими партиями, от нескольких разных поставщиков и в разное время.

— А еще нам нужно узнать, не была ли мечеть или кто-то из тех, кто находился в ней в момент взрыва, под наблюдением антитеррористического отдела КХИ или разведуправления. А если были, то мы бы хотели получить эту информацию, — продолжал Фалькон. — Кстати, где они? Я не видел на этом совещании никого из КХИ.

— СНИ уже едет сюда, — сообщил Эльвира.

— А КХИ? — спросил Кальдерон.

— Они в карантине, — негромко ответил Эльвира.

— В каком смысле? — поинтересовался Кальдерон.

— Нам это разъяснят, когда сюда прибудет СНИ, — ответил Эльвира.

— Сколько еще ждать, прежде чем пожарные и саперы убедятся, что все эти жилые дома вокруг разрушенного здания не представляют опасности? — спросил Фалькон. — Если люди вернутся в свои дома, мы, по крайней мере, сможем быстро собрать информацию.

— Пожарные и саперы это знают, — откликнулся Эльвира. — Они заверили меня, что разрешат жителям вернуться в ближайшие несколько часов — если не найдут чего-то еще. В газетах, на телевидении и на радио разместили номер контактного телефона, по которому можно сообщать информацию.

— Но об особой важности этого «пежо-партнера» пока никто не знает, — заметил Фалькон. — Мы далеко не продвинемся, пока люди не вернутся в свои квартиры.

Мэр, застрявший в пробке, когда все автомобильное движение в городе замерло, наконец прибыл на автостоянку. Его сопровождали члены андалузского парламента, они только что были в больнице, где под телекамерами беседовали с некоторыми жертвами взрыва. Шумную стаю журналистов пропустили через полицейский кордон, и теперь репортеры собрались вокруг представителей власти, а операторы налаживали и устанавливали свою аппаратуру, готовясь вести съемку на фоне катастрофических разрушений. Эльвира направился к мэру, чтобы доложить обстановку, но по пути комиссара перехватил его собственный помощник. Они поговорили; Эльвира указал ему на Фалькона.

— Только три из двенадцати человек в этом списке значатся в базе данных подозреваемых в терроризме, — сообщил помощник. — И все они — в самой низкой категории риска. Еще пять человек из списка — старше шестидесяти пяти. На утренних молитвах бывает не очень много людей помоложе, большинству надо в это время на работу.

— Не очень похоже на классическое описание террористической ячейки, — произнес Фалькон. — Но мы не знаем, кто еще находился внутри.

— Сколько там было людей младше тридцати пяти? — спросил Кальдерон.

— Четверо, — ответил помощник. — Среди них — двое братьев, один из которых передвигался в инвалидной коляске, а другой был испанским новообращенным по имени Мигель Ботин.

— А остальные трое?

— Четверо, если считать имама: его не было в списке, который дала нам эта женщина. Ему пятьдесят три, остальным троим — за сорок. Двое из них обращались за пособиями к властям после того, как пострадали от несчастных случаев на производстве, а третий — еще один испанец, принявший ислам.

— Слабо напоминает отряд спецназначения, как по-вашему? — спросил Кальдерон.

— Есть один интересный момент. Этот имам проходит по базе подозреваемых в терроризме. Он жил в Испании с сентября две тысячи четвертого, приехал из Туниса.

— А до этого?

— В том-то и дело. У меня нет допуска к информации такого уровня секретности. Возможно, он есть у комиссара, — сказал помощник и вновь присоединился к журналистам, роившимся вокруг мэра.

— Почему человек находится в самой низкой категории риска и при этом информация по его биографии имеет более высокий уровень секретности? — поинтересовался Рамирес.

— Давайте рассматривать то, что нам достоверно или почти достоверно известно, — сказал судья Кальдерон. — Что мы имеем? Взрыв бомбы — с эпицентром, по всей видимости, в мечети, располагавшейся в подвале этого здания. Фургон, принадлежащий Мохаммеду Сомайе, человеку, который значится в самой низкой категории риска в базе данных по террористам и о котором мы не знаем, находился он в момент взрыва в здании или нет. Если верить собаке саперов, в его фургоне имеются следы взрывчатки. Кроме того, у нас есть список из двенадцати человек, которые присутствовали в тот момент в мечети, и мы знаем, что там был и имам. Лишь три человека из списка и имам значатся в базе данных, входя в самую низкую категорию риска. Мы расследуем гибель четырех детей, находившихся в момент взрыва в детском саду, и еще трех человек, находившихся в это время за пределами жилого дома. Что-нибудь еще?

— Капюшон, кушак, два экземпляра Корана, — перечислил Рамирес.

— Мы должны показать специалисту пометки на полях Корана, — отметил Кальдерон. — Итак, на какие вопросы мы хотим получить ответ?

— Сам ли Мохаммед Сомайя пригнал сюда этот фургон? А если не он, то кто? Если подтвердится, что порошок, который мы нашли, — взрывчатка, то какого она типа, почему ее поместили именно здесь и по какой причине она сдетонировала? — сказал Фалькон. — Пока мы ждем из Мадрида сведений о Сомайе, нам надо воссоздать картину того, что происходило внутри и вокруг мечети в течение последней недели. Для начала опросим окрестных жителей, помнят ли они, чтобы сюда приезжал этот фургон, сколько человек в нем сидело, видели ли они, чтобы этот фургон разгружали, и тому подобное. Мы можем достать фотографию Сомайи?

Рамирес, уже снова говоривший по телефону, пытаясь найти эксперта, который взглянет на Коран, кивнул и повертел указательным пальцем, чтобы показать, что он уже этим занимается. Женщина-полицейский, работавшая у развалин, подошла к Кальдерону и сообщила, что в разрушенном здании нашли первое тело — пожилую женщину, жившую на восьмом этаже. Все договорились собраться снова часа через два. Рамирес закончил телефонный разговор, как раз когда из детского сада пришла Кристина Феррера.

Было решено, что Рамирес продолжит заниматься опознанием машин вместе с младшими инспекторами Пересом, Серрано и Баэной. Фалькон же и Кристина Феррера попытаются найти жителей пятиэтажного дома, из которого лучше всего видно автостоянку, на которой был оставлен «пежо-партнер». Они двинулись по улице к полицейскому кордону, у которого собралась группа людей, ожидавших, когда можно будет вернуться в свои квартиры.

— В каком состоянии был Фернандо, когда вы от него ушли? — спросил Фалькон. — Я не запомнил его фамилию.

— Фернандо Аланис, — ответила Феррера. — Более-менее под контролем, с учетом того, что с ним произошло. Мы обменялись телефонами.

— У него есть кто-нибудь, к кому он может пойти?

— В Севилье — нет, — ответила она. — Его родители — на севере, им слишком много лет, и они больны. Его сестра живет в Аргентине. А родные его жены не одобряли этот брак.

— Друзья?

— Семья была всей его жизнью, — сказала она.

— Он представляет себе, что намерен делать?

— Я сказала, что он может пожить у меня.

— Этого вам не следовало делать, Кристина. Вы не должны за него отвечать.

— Но вы же знали, что я могу это предложить, старший инспектор? — заметила она. — Если этого потребуют обстоятельства.

— Я собирался поместить его у себя, — сказал Фалькон. — У вас работа, дети… и у вас дома нет для него места.

— Ему надо вернуть ощущение той жизни, которую он утратил, — ответила она. — И потом, кто у вас стал бы за ним присматривать?

— Моя экономка, — сказал Фалькон. — Верьте или нет, но я совершенно не хотел, чтобы вы занимались еще и этим.

— Мы должны действовать вместе, иначе мы дадим им победить, — произнесла она. — И потом, вы всегда выбираете меня для такой работы: бывших монахинь не бывает.

— Не помню, чтобы я это говорил.

— Но вы помните, как об этом думали, — заявила Феррера. — И потом, не вы ли учили нас, что мы не только солдаты, воюющие с преступностью, что мы должны еще и помогать? Мы — андалузские сыщики-крестоносцы.

— Хосе Луис рассмеялся бы вам в лицо, если бы он это от вас услышал, — сказал Фалькон. — И вообще я бы рекомендовал вам очень осторожно употреблять такие слова в этом расследовании.

— Фернандо уже успел обвинить «марокканцев», — сообщила она. — С самого одиннадцатого марта местные жители видели, как они заходят в мечеть или бродят вокруг.

— Так уж в наши дни работает сознание людей, это естественно, — заметил Фалькон. — И людям нравится, когда их подозрения подтверждаются. Но их предвзятое мнение не должно влиять на ход нашего расследования. Мы должны изучать факты и держаться подальше от разных «естественных предположений». Иначе мы начнем совершать такие же ошибки, что и те, кто расследовал теракты в Мадриде и с самого начала обвинил во всем ЭТА. Уже в том, что мы нашли в «пежо-партнере», есть некоторые странности.

— Взрывчатка, экземпляры Корана, зеленый кушак, черный капюшон, — по-моему, ничего странного, — сказала Феррера.

— Почему два Корана? Новенький, дешевый, и другой — потрепанный и с пометками, но оба — одно и то же испанское издание.

— Новый экземпляр был подарком?

— А зачем оставлять его на виду, на переднем сиденье? В Севилье владельцы машин, уходя, обычно все из них забирают, — отметил Фалькон. — Нам нужно получить больше информации об этих книгах. Выясните, где их купили и как расплачивались — кредитной картой или чеком.

Он вырвал из записной книжки страничку с ISBN и штрихкодами, переписал цифры и отдал вырванный листок Феррере.

— А что мы хотим узнать у жителей этого дома?

— Надо действовать как можно проще. Сейчас все потрясены. Если найдем свидетелей, приведем их на стоянку и спросим, видели ли они, как сюда приезжает «пежо-партнер», как кто-нибудь из него выходит, сколько человек, какого возраста и выгружали ли они что-нибудь из задней части машины.

У полицейского кордона Фалькон громко назвал адрес дома. Вперед вышел старик лет семидесяти и женщина за сорок, с лицом в синяках и рукой в гипсе. Фалькон взял старика, Феррера — женщину. Когда они проходили мимо входа в дом, сапер и пожарный подтвердили, что здание проверено и не опасно. Фалькон показал старику «пежо-партнер» и прошел вместе с ним в его квартиру на третьем этаже. Гостиная и кухня были засыпаны стеклом, жалюзи были разбиты, кресла — перевернуты, на полу лежали упавшие со стен фотографии, а из дыр в растерзанной мягкой мебели торчала бурая набивка.

В момент взрыва старик лежал в своей постели в задней части квартиры. Его сын и невестка уже ушли на работу, взяв с собой детей, которые были уже старше детсадовского возраста, так что никто из них не пострадал. Сейчас старик стоял посреди своего полуразрушенного жилища, тряся левой рукой, и его слезящиеся глаза впитывали в себя всю эту картину.

— Значит, вы весь день один, — сказал Фалькон.

— Жена у меня умерла в ноябре, — сообщил тот.

— Чем вы занимаетесь?

— Чем обычно занимаются старики: почитаю газету, попью кофе, посмотрю, как во дворе детского сада играют ребята. Потом выйду прогуляться, поболтаю с соседями, постараюсь найти подходящее время, чтобы выкурить три сигареты, каждый день себе это позволяю.

Фалькон подошел к окну и сдвинул разбитые жалюзи.

— Вы не помните этот фургон?

— Сейчас везде полно маленьких белых фургонов, — ответил старик. — Так что я не знаю: может, я два раза видел один и тот же, а может, это были разные. По пути в аптеку я увидел фургон в первый раз, он ехал слева направо по Лос-Ромерос, впереди сидели двое. Он въехал на край тротуара у мечети — и все.

— Во сколько?

— Примерно в пол-одиннадцатого, вчера утром.

— А в следующий раз?

— Минут через пятнадцать, когда я шел из аптеки, я увидел, как на стоянку въезжает белый фургон. Но он встал не на это место. Он остановился на другой стороне, капотом от нас, и из него вылез только один человек.

— Вы хорошо разглядели этого человека?

— Смуглый. Похоже, марокканец. У нас тут их полно. Круглая голова, коротко подстрижен, уши торчат.

— Возраст?

— Лет тридцать. По виду — спортивный. На нем была черная футболка в обтяжку, и видно было, какой он мускулистый. Кажется, он был в джинсах и кроссовках. Запер машину и пошел между деревьев в сторону Бланка-Палома.

— Вы видели, как фургон переезжает на то место, где он сейчас?

— Нет. Могу вам только сказать, что к половине седьмого вечера он уже так стоял. Моя невестка припарковалась рядом с ним. А еще я помню, что, когда после обеда я пошел попить кофе, фургона уже не было на той стороне парковки, где он стоял утром. Днем у нас тут не так много машин, кроме воспитательских, но они стоят в ряд перед детским садом. Так что уж не знаю как, но я это заметил. Мы, старики, много чего замечаем у других.

— Но когда он ехал по Лос-Ромерос, в нем сидели двое?

— Потому-то я и не уверен, что это был один и тот же фургон.

— По какую сторону от фургона припарковалась ваша невестка?

— Слева, если смотреть от нас, — ответил старик. — У нее от ветра открылась дверца и в него стукнула.

— А после этого фургон еще передвигался?

— Понятия не имею. Когда рядом со мной люди, я перестаю замечать все остальное.

Фалькон записал имя и телефон невестки старика и позвонил ей, спускаясь по лестнице. Он пересказал ей свою беседу с ее свекром и спросил, не посмотрела ли она на фургон, когда в него ударилась дверца ее машины.

— Я проверила, не оставила ли я на ней царапину.

— А в окно машины вы заглянули?

— Кажется, да.

— Вы ничего не заметили на переднем пассажирском сиденье?

— Нет, ничего.

— Вы не видели там книгу?

— Нет, точно нет. Просто пустое темное сиденье.

Когда он повесил трубку, Феррера как раз выходила из квартиры на четвертом этаже. Молча они спустились вниз.

— Твоя свидетельница пострадала при взрыве? — спросил Фалькон.

— Она говорит, что ночью упала на лестнице, но у нее нет синяков на руках и ногах, только на лице, — сердито сказала Феррера. — И она боялась.

— Не вас.

— Нет, меня. Потому что я задаю вопросы, один за другим, и, если об этом прознает ее муж, у него появится еще один повод ее избить.

— Можно помочь лишь тем, кто хочет, чтобы им помогли, — заметил Фалькон.

— Думаю, в эти дни таких людей будет достаточно, — сердито отозвалась Феррера. — Так или иначе, она все-таки видела, как фургон заезжает на то место, где он сейчас. Она работает на фабрике в одну смену с женщиной, которая живет в одном из домов на этой же улице. Они встретились с ней под деревьями на Бланка-Палома и разговаривали. Они прошли мимо фургона в шесть вечера, когда он только приехал. Из него вышли два мужчины. Говорили они по-арабски. Из кузова они ничего не выгружали. Пошли по Лос-Ромерос и повернули направо.

— Описание?

— Обоим под тридцать. Один в футболке, с обритой головой. Другой — не такой круглоголовый, черные волосы, с боков коротко подстрижены, на темени зачесаны назад. Она говорит, что он был очень привлекательный, но с плохими зубами. На нем была выцветшая джинсовая куртка, белая футболка, и еще она запомнила аляповатые кроссовки.

— Она видела, как фургон куда-то сдвигался с этого места?

— Обычно она посматривает на стоянку, ждет, когда приедет муж. Он приехал в девять пятнадцать вечера, и она говорит, что до этого времени фургон не двигался.

Полиция уже пропускала людей через кордон: теперь они могли вернуться домой и начать приводить свои квартиры в порядок. На перекрестке улиц Бланка-Палома и Лос-Ромерос, у аптеки, собралась большая толпа. Люди возмущались тем, что полиция не пускает их в дом, непосредственно прилегающий к разрушенному строению: пока туда было опасно заходить. Фалькон попытался поговорить с ними, но здесь никому не было дела до какого-то «пежо-партнера».

По другую сторону дома заработали отбойные молотки. Фалькон и Феррера перешли улицу Лос-Ромерос, направляясь к другому многоквартирному зданию, стекла в котором были более-менее целы. Квартиры на первых двух этажах по-прежнему пустовали. На третьем этаже дверь Фалькону открыл ребенок и провел его в гостиную, где женщина подметала осколки стекла, валяющиеся вокруг груды картонных коробок. Она въехала сюда в выходные, но перевозочная компания смогла доставить ее вещи только вчера. Он задал ей свой вопрос о белом фургоне и двух мужчинах.

— Думаете, я сижу на балконе и пялюсь на машины, когда у меня не распакована вся эта куча коробок? — возмутилась она. — У меня два рабочих дня пропали из-за того, что они не привезли все вовремя.

— Вы знаете, кто здесь жил до вас?

— Тут никого не было, — ответила она. — Тут три месяца никто не жил. В агентстве на Сен-Ласаро сказали, что мы первые, кто смотрит эту квартиру.

— А когда вы впервые сюда попали, здесь оставалось что-нибудь от прежних жильцов? — спросил Фалькон, глядя с балкона гостиной на улицу Лос-Ромерос и руины дома.

— Мебели тут не было, если вы об этом, — сказала она. — На кухне стоял мешок с мусором.

— С какого рода мусором?

— Погибли люди. Погибли дети, — проговорила она, боязливо прижимая к себе собственного ребенка. — А вы меня спрашиваете, какой мусор тут был, когда мы въехали.

— Работа полиции иногда кажется непонятной, — сказал Фалькон, — но если вы вспомните что-то, что вы заметили, это может нам помочь.

— Когда я нашла этот мешок, я его завязала и выкинула. Помню, что в нем была картонная коробка из-под пиццы, пара пивных банок, окурки, пепел, пустые пакеты и газета — кажется, «АВС». Еще что-нибудь?

— Очень хорошо. Теперь мы знаем, что, хотя квартира вроде бы три месяца стояла пустой, здесь кто-то жил, по крайней мере — проводил здесь какое-то время. Это может нам пригодиться.

Он пересек лестничную площадку. В квартире напротив жила женщина за шестьдесят.

— Ваша новая соседка сообщила мне, что ее квартира три месяца простояла пустой, — сказал он.

— Не совсем пустой, — возразила она. — Предыдущая семья съехала оттуда месяца четыре назад, но потом раза три-четыре сюда приходили несколько очень бойких деловых людей. А месяца три назад приехал фургончик, и из него выгрузили кровать, два стула и стол. Больше ничего. После этого здесь стали появляться молодые мужчины, парами, и каждая пара проводила здесь по три-четыре часа в день, уж не знаю, чем они тут занимались. На ночь они никогда не оставались, но от рассвета до сумерек в этой квартире обязательно кто-нибудь был.

— Кто-нибудь из них приходил по нескольку раз — или они все время менялись?

— Мне кажется, всего их было не меньше двадцати.

— Они что-нибудь с собой приносили?

— Портфели, газеты, продукты.

— Вы когда-нибудь с ними разговаривали?

— Конечно. Спрашивала, что они тут делают, а они отвечали, что у них тут проходят встречи, — сказала она. — Я не очень-то беспокоилась. На наркоманов они не были похожи. Они не включали громкую музыку, не устраивали вечеринок, скорее наоборот.

— За эти месяцы их распорядок дня как-то менялся?

— На Страстной неделе и во время Ферии[21] никто не приходил.

— Вы когда-нибудь заглядывали в квартиру, когда они были там?

— В самом начале я предложила было им поесть, но они очень вежливо отказались. Внутрь они меня ни разу не пускали.

— И они ни разу не обмолвились, что за встречи у них проходят?

— Это были такие серьезные, консервативные молодые люди. Я думаю, это была какая-то религиозная община.

— А что произошло после их исчезновения?

— Приехал фургон и увез мебель. И все.

— Когда это было?

— В пятницу… второго июня.

Фалькон позвонил Феррере и попросил продолжать обход квартир, а сам отправился в агентство недвижимости, которое располагалось рядом, на улице Сен-Ласаро.

В агентстве он поговорил с женщиной, которая три месяца назад занималась продажей этой квартиры, а в конце прошлой неделе сдала ее внаем. Квартиру приобрело не частное лицо, а некая компьютерная компания «Информатикалидад». Все переговоры она вела с финансовым директором компании Педро Платой.

Фалькон записал адрес. Когда он шел обратно по Лос-Ромерос к разрушенному зданию, ему позвонил Рамирес.

— Комиссар Эльвира только что сообщил, что мадридская полиция взяла Мохаммеда Сомайю в его магазине, — сказал Рамирес. — Недавно он одолжил свой грузовик племяннику. Удивлялся, что машина оказалась в Севилье. Племянник говорил ему, что собирается использовать фургон для местных перевозок. Сейчас они разыскивают племянника. Его зовут Трабелси Амар.

— Они пришлют нам его фотографии?

— Мы их попросили, — ответил Рамирес. — Кстати, к управлению полиции прикрепили переводчика с арабского — после того, как мы получили больше десяти звонков от наших друзей по ту сторону Средиземного моря. Все звонящие говорят одно и то же. Перевод — такой: «Мы не успокоимся, пока Андалузия не вернется в лоно ислама».

— Ты когда-нибудь слышал о такой компании — «Информатикалидад»? — спросил Фалькон.

— Не слышал, — ответил Рамирес, совершенно не заинтересовавшись. — И вот вам еще новость. Идентифицировали вещество, которое мы нашли в кузове «пежо-партнера». Это циклотриметилентринитрамин.

— И что это такое?

— Так называемое НИВВ, «научно-исследовательское взрывчатое вещество», — произнес Рамирес с вибрирующим английским акцентом. — Его называют также «циклонит» и «гексоген». Это армейская взрывчатка высшего класса, ею начиняют, например, артиллерийские снаряды.

9

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 12.45

Обходя квартиры, Феррера нашла жильца, видевшего «пежо-партнер» вчера вечером — в понедельник, пятого июня. Фургон остановился на улице Лос-Ромерос, напротив мечети, и двое мужчин выгрузили из него четыре картонные коробки и несколько больших синих пластиковых пакетов. Описание этих мужчин ограничивалось тем, что они были молодые, спортивные, одетые в футболки и джинсы. Коробки были достаточно тяжелые: они переносили их по одной. Все привезенное отнесли в мечеть. Затем оба мужчины вышли из нее и уехали на фургоне. Фалькон велел ей продолжать поиск свидетелей в квартирах, а если необходимо, зайти в больницу.

На автостоянке комиссар Эльвира и судья Кальдерон заканчивали давать импровизированную пресс-конференцию; мэр и депутаты уже ушли. В разрушенном здании нашли еще одно тело — на седьмом этаже. Спасателям пока не удалось отыскать среди обломков ни одного человека, который подавал бы признаки жизни. Отбойные молотки обнажали решетку железобетонных перекрытий, а ацетиленовые резаки и электропилы разделяли перекрытия на большие куски, которые затем поднимали краном и грузили на самосвалы. Чем больше информации Эльвира и Кальдерон сообщали журналистам, тем больше вопросов на них обрушивалось. У Эльвиры это вызывало нескрываемое раздражение, но Кальдерон чувствовал себя хозяином положения, и журналисты смотрели на него с восторгом. Они были только рады, когда смогли сосредоточиться на обаятельном, энергичном Кальдероне после того, как Эльвира наконец покинул их и направился к детскому саду: в задней его части, в не пострадавших от взрыва классах, разместился временный штаб операции.

Репортеры узнали Фалькона и двинулись за ним, отсекая его от Эльвиры. В лицо ему тыкали микрофонами. Между голов идущих просунулись камеры. Скажите еще раз, как называется это взрывчатое вещество? Откуда его доставили? Террористы еще живы? Это террористическая ячейка? Она продолжает действовать в Севилье? Что вы можете сказать об эвакуации жителей центра города? Не было ли другой бомбы? Взял ли кто-нибудь на себя ответственность за этот теракт? Фалькону пришлось силой вырываться из этой толпы и потом приказать трем полицейским оттеснить репортеров от входа в детский сад. Фалькон приводил себя в порядок в коридоре, когда сквозь ревущую толпу у ворот прорвался Кальдерон.

— Joder, — выругался он. — Как стая шакалов.

— Рамирес только что сообщил мне про взрывчатку.

— Они забросали меня вопросами насчет нее. Но я ничего не слышал.

— Обычно ее называют НИВВ, или «гексоген».

— Гексоген? — переспросил Кальдерон. — Которым чеченские повстанцы в девяносто девятом взорвали жилые дома в Москве?

— Военные применяют его в артиллерийских снарядах.

— Помню, был какой-то скандал, связанный с тем, что чеченцы воспользовались отходами взрывчатки, которую какой-то правительственный научно-исследовательский институт продал мафии, а та, в свою очередь, продала ее террористам. Так российскую боевую взрывчатку использовали для того, чтобы взорвать самих же россиян.

— Типично русская история.

— Вам придется попотеть, — заявил Кальдерон. — Гексоген могли доставить сюда откуда угодно — из России, с помощью какой-нибудь чеченской террористической группировки, с иракских складов отслужившего оружия, из любой страны третьего мира, где недавно был вооруженный конфликт, после которого остались неизрасходованные боеприпасы. Эту дрянь могли привезти даже из Америки.

У Фалькона завибрировал мобильный телефон. Эльвира приглашал их на совещание с представителями Национального разведывательного управления и антитеррористического отдела Генерального комиссариата информации.

Приехали три сотрудника СНИ. Старшим у них был человек за шестьдесят, довольно привлекательный, с седыми волосами и темными бровями, с лицом бывшего спортсмена. Он назвался просто Хуаном. Пабло и Грегорио, два его помощника, были помоложе и обладали бесцветной внешностью менеджеров среднего звена. В своих темных костюмах они были практически неотличимы друг от друга, хотя у Пабло имелся шрам, тянувшийся от левой брови до корней волос. Фалькону было неуютно осознавать, что с того момента, как он вошел в комнату, Пабло не спускает с него глаз. Он задумался, не встречались ли они раньше.

От антитеррористического отдела КХИ явился лишь один представитель — старший инспектор Рамон Баррос, низенький, атлетически сложенный человек с коротко подстриженными седыми волосами и идеальными зубами, придававшими его брутальному и свирепому облику что-то зловещее.

Комиссар Эльвира попросил Фалькона кратко рассказать о том, что ему удалось выяснить к настоящему моменту. Старший инспектор начал с ближайших последствий взрыва и быстро перешел к обнаружению «пежо-партнера», к его содержимому и к тому, в какое время свидетели видели его на стоянке.

— Затем мы установили, что белое вещество, найденное в кузове фургона, — это гексоген, армейская взрывчатка: такую же, по словам моего коллеги судьи Кальдерона, использовали чеченские боевики, взорвавшие в девяносто девятом году два жилых дома в Москве.

— Не стоит верить всему, что пишут в газетах, — посоветовал Хуан. — Сейчас многие очень сомневаются, что это сделали чеченские боевики. У себя дома мы не склонны приветствовать «теории заговоров», но в России возможно все. Разумеется, катастрофы, подобные сегодняшней, естественно сравнивать с другими аналогичными терактами, чтобы выявить типичные черты. Но ошибки, которые мы допустили после одиннадцатого марта, показали, что типичных черт здесь не бывает. Это дело правительства — успокаивать панику, предлагая испуганному населению что-то вроде системного объяснения. Но наша задача — рассматривать каждую ситуацию как уникальную. Продолжайте, старший инспектор.

Никому из севильцев не понравился этот нравоучительный монолог; они оглядели представителя разведуправления, с его дорогими мягкими кожаными туфлями, легким костюмом и тяжелым, жестким серебристым галстуком, и пришли к выводу, что единственное, что отличает его от типичного мадридца, приехавшего с деловым визитом, — это его признание собственной ошибки.

— А если это были не чеченские боевики, то кто же? — поинтересовался Кальдерон.

— Несущественно, судья Кальдерон, — ответил Хуан. — Дальше, старший инспектор.

— Это может быть важно для выяснения возможных источников гексогена, — упорствовал Кальдерон, которого было не так-то просто отбрить. — Мы нашли фургон со следами взрывчатки и исламской атрибутикой. Известно, что у чеченцев есть доступ к российским арсеналам и что чеченцам симпатизирует мусульманский мир. Большинство людей уверены, что именно эти боевики ответственны за взрыв домов в Москве. Если разведка обнаружила, что не все эти взаимосвязи соответствуют действительности, то старшему инспектору уже сейчас следует об этом узнать. Важный этап в его расследовании — выявление происхождения взрывчатки.

— В его расследовании? — переспросил Хуан. — В нашем расследовании. Мы предпринимаем совместные усилия. Отдел по расследованию убийств не справится с этим делом в одиночку. Этот гексоген доставили из-за границы. СНИ обладает международными связями, которые помогут установить, откуда он привезен.

— Тем не менее, — заявил Кальдерон, преисполняясь чувством собственного достоинства, — расследование начинается именно здесь, и старшего инспектора следует предупредить заранее, чтобы он не начал действовать на основании неточной или неверной информации.

Кальдерон понимал, что в данном случае точность информации действительно несущественна с точки зрения цели расследования, но он знал: для того, чтобы поставить этого Хуана на место, надо показать свою силу. Кальдерон был главным судебным следователем и вовсе не желал, чтобы его авторитет ставили под сомнение какие-то чужаки, тем более из Мадрида.

— Мы точно не знаем, — ответил Хуан, раздраженный этим замечанием. — Но есть заслуживающая доверия теория, согласно которой российская Федеральная служба безопасности, ФСБ, сама осуществила эту акцию, успешно переложив вину за нее на чеченцев. Как раз перед этими взрывами Путин возглавил ФСБ. В стране царил хаос, и появилась отличная возможность продемонстрировать силу. ФСБ спровоцировала войну в Чечне и Дагестане. Премьер-министру пришлось подать в отставку, и в начале девяносто девятого года его место занял Путин. Взрывы жилых домов в Москве позволили ему начать патриотическую кампанию. Он хотел показать себя бесстрашным вождем, который даст отпор боевикам. В начале двухтысячного Путин стал действующим президентом России. Как предполагают, гексоген, который применили при терактах, был доставлен из научно-исследовательского института на Лубянке: в том же районе располагается штаб-квартира ФСБ. Как видите, судья Кальдерон, мое объяснение мало чем способно здесь помочь, но оно показывает, как быстро в мире распространяются опасность и смута.

Наступило молчание; севильцы словно бы вслушивались в отзвуки взрыва в их собственном городе, раздающиеся в Чечне, в Москве и в иных местах. Фалькон продолжил свой краткий рассказ о «пежо-партнере», о двух мужчинах, которые выгрузили из него какие-то вещи и перенесли их в мечеть, а также о мужчинах, которые, как полагают, находились в мечети в момент взрыва, и о последних новостях — о владельце фургона и его племяннике Трабелси Амаре, который одолжил у дяди машину.

— Что-нибудь еще? — спросил Хуан, пока помощник Эльвиры вводил имя и фамилию Трабелси Амара в базу данных подозреваемых в терроризме.

— Хочу прояснить еще одно обстоятельство, прежде чем я продолжу расследование, — сказал Фалькон. — Кто держал мечеть под наблюдением — СНИ или КХИ?

— Почему вы считаете, что мы этим занимались? — осведомился Хуан.

Фалькон кратко поведал им о загадочных хорошо одетых молодых людях из «Информатикалидад», часто посещавших одну из близлежащих квартир в течение последних трех месяцев.

— Мы никогда не стали бы проводить операцию наблюдения таким способом. И я никогда не слышал об «Информатикалидад».

— А как насчет антитеррористического отдела, старший инспектор Баррос? — спросил Эльвира.

— Мы не держали мечеть под активным наблюдением, — ответил Баррос. Казалось, он скрывает кипящий гнев под маской сверхъестественного спокойствия. — Я слышал об «Информатикалидад». Это самый крупный в Севилье поставщик компьютерных программ и расходных материалов. Они снабжают даже нас.

— И последний вопрос — об имаме, — сказал Фалькон. — Нам сообщили, что он приехал сюда из Туниса в сентябре две тысячи четвертого и что в базе подозреваемых в терроризме он значится в самой низкой категории риска, однако для ознакомления с его биографией требуется необычно высокий уровень доступа.

— У него неполное досье, — ответил Хуан.

— Что это значит?

— Насколько нам известно, он чист, — сказал Хуан. — Многие слышали, как он осуждал мадридские теракты две тысячи четвертого года, отмечая их хладнокровную жестокость по отношению к мирному населению. Из его заявления о выдаче визы явствует, что он прибыл в Севилью отчасти для того, чтобы сгладить противоречия между католиками и мусульманами. Он считал это своим долгом. Нас беспокоили только пробелы в его биографии, которые мы не смогли заполнить. Эти пробелы относятся к восьмидесятым, когда многие мусульмане отправлялись в Афганистан бороться вместе с моджахедами против русских. Взгляды некоторых стали после этого более радикальными; в девяностые годы кто-то из них вернулся на родину, а кто-то позже вошел в движение «Талибан». В те годы нашему имаму было тридцать с небольшим, так что он вполне мог быть в числе этих радикалов. В конце концов за него поручились американцы и мы выдали ему визу.

— Итак, в результате взрыва этой бомбы погиб человек, который мог симпатизировать террористам, пять мужчин старше шестидесяти пяти, мужчина младше тридцати пяти в инвалидной коляске, двое испанских новообращенных, а также два мужчины за сорок, обращавшиеся за пособиями по нетрудоспособности. Таким образом, остается всего два здоровых мужчины североафриканского происхождения младше тридцати пяти лет, — подвел итог Эльвира. — Может ли СНИ предложить теорию, объясняющую, почему столь странно-разнородная группа людей, которая, как нам сообщили, не находилась под активным наблюдением, хранила у себя высококачественную боевую взрывчатку и почему эта взрывчатка сдетонировала?

Наступила тишина. До них донесся надсадный рев машин, работавших снаружи, грохот мусора, который нагружали в пустые самосвалы, шипение и визг гидравлики, низкий рокот разматываемого троса крана, и все это было прострочено стучащим стаккато отбойных молотков. Звуки напомнили собравшимся о цели их встречи и о беде, которая обрушилась на город.

— Трабелси Амар не проходит по базам данных подозреваемых в терроризме, он — нелегальный иммигрант, — сообщил помощник Эльвиры, нарушив общее молчание.

— Вы можете представить, чтобы взрывчатку хранили в мечети, а имаму не было об этом известно? — спросил Кальдерон.

— Возможно, он не понял, что это такое, — сказал Хуан. — Как вы знаете, по виду гексоген похож на сахарный песок. Следы, оставшиеся на полу фургона, показывают, что упаковка не была герметично запечатана. Не исключено, что взрывчатка находилась в этих картонных коробках, которые, как нам рассказал старший инспектор, вчера на глазах у местных жителей выгружали из фургона.

— Но чтобы гексоген взорвался, необходим детонатор, — заметил Фалькон. — Судя по тому, как они обращались с этим веществом, оно сравнительно устойчиво к сотрясению.

— Так и есть, — сказал Хуан.

— Значит, скорее всего, они изготавливали бомбы, и взрывчатка случайно сдетонировала, — предположил Фалькон. — Сомневаюсь, чтобы в мечети такого размера можно было тайно делать бомбы, тем более в присутствии еще тринадцати человек. Я не видел план, но площадь там — десять на двенадцать метров, не больше.

— Если следовать этой версии, нельзя сбрасывать со счетов имама, — отметил Хуан. — Нам придется поговорить с американцами об этом Абделькриме Бенабуре, а кроме того, нам надо найти снимок Трабелси Амара, по которому его можно опознать, а также сведения о его биографии.

— Если Сомайя признает Амара своим племянником, это мало похоже на продуманную «легенду» террориста. У дяди наверняка найдутся его фотографии, — проговорил Фалькон. — Мы должны рассмотреть возможность того, что фургоном управлял не он. Его могли угнать, а может быть, его почему-либо одолжили кому-то еще для доставки груза в Севилью. Функция Трабелси Амара могла сводиться к тому, чтобы просто предоставить фургон террористам: в таком случае никто бы не заявил об угоне.

— Мы проследим, чтобы сотрудники КХИ в Канильясе[22] связались с мадридской полицией, которая допрашивала Мохаммеда Сомайю, — заверил Хуан, словно беря на себя полномочия старшего инспектора Барроса, который по-прежнему хранил молчание. — Одна из трудностей в расследовании террористических операций — в том, что боевики, о которых нам известно, отвлекают на себя наше время и ресурсы, как это было в случае с одиннадцатым марта, когда никто из реальных участников событий не входил в списки известных нам террористов и не поддерживал связей с известными нам радикальными исламскими организациями. Они словно появляются из ниоткуда — и делают свое дело.

— Но сейчас вы в более выгодном положении, чем тогда, — заметил Эльвира.

— После одиннадцатого сентября и выявления связей членов исламских террористических ячеек, действующих в Испании…

— Вы имеете в виду «Аль-Каеду»? — уточнил Эльвира.

— Мы предпочитаем не злоупотреблять названием «Аль-Каеда», потому что оно принадлежит организации с иерархией западного типа. В данном случае речь не о ней, — сказал Хуан. — Журналисты с удовольствием навешивают это название на всех исламских террористов, но мы в нашей службе им не пользуемся. Мы все время напоминаем себе о необходимости сохранять бдительность и не впадать в самоуспокоенность. Итак, после одиннадцатого сентября и выявления связей членов исламских террористических ячеек, действующих в Испании, с виновными в атаках на башни-близнецы и здание Пентагона, было зафиксировано значительное усиление террористической активности.

— Но, как вы сказали, существует постоянный приток неизвестных вам молодых боевиков, действия которых можно координировать на расстоянии, — напомнил Кальдерон. — Главная проблема — в этом?

— Полагаю, расследование взрывов в Лондоне показало вам, что между секретными службами разных стран налажено тесное сотрудничество, — проговорил Хуан. — Наша географическая близость к Северной Африке делает нас уязвимыми, но в то же время дает нам определенные возможности. За два года, прошедшие после мадридских взрывов, мы сумели внедрить много своих сотрудников в террористические группировки Марокко, Алжира и Туниса. Мы надеемся более эффективно выявлять «спящие» ячейки, улавливая сигналы, которые пробуждают их к активности. Да, мы работаем не идеально, но и они — тоже. О наших успехах вы не услышите, но в любом случае пока слишком рано говорить, что на этом фронте мы потерпели поражение.

— Вы сказали: «По этой версии нельзя сбрасывать со счетов имама», — проговорил Фалькон. — Значит, вы рассматриваете и другие версии?

— Мы можем сделать только одно: подготовиться к возможным непредвиденным обстоятельствам, — ответил Хуан. — За прошедшие два года мы много занимались одним явлением, распространившимся у нас в стране. Оно попало в наше поле зрения благодаря Интернету. Я бы поостерегся называть это деятельностью какой-то группы, поскольку в данном случае мы не нашли свидетельств существования организации, связей между ее отдельными участниками. Мы нашли своего рода новостные страницы на сайте www.vomit.org. Сначала мы думали, что это американский сайт, поскольку на первых порах он был англоязычным, но недавно в ЦРУ и МИ-5 нам заявили, что, по их мнению, VOMIT[23] расшифровывается как Victimas del Odio de Musulmanos, Islamistas у Terroristas.[24]

— И что содержат эти новостные страницы?

— Это постоянно пополняемый перечень всех терактов, осуществленных исламскими экстремистами с начала девяностых. В нем дается краткое описание акции, количество жертв, как убитых, так и раненых, а также число людей, на которых напрямую повлияла гибель или ранение близких.

— Значит ли это, что они общаются с семьями жертв? — задал вопрос Эльвира.

— Если это и так, жертвы об этом, видимо, ничего не знают, — ответил Хуан. — С пострадавшими беседуют журналисты, власти, социальные службы, полиция… но пока мы не нашли никого, кто бы мог сказать нам, что контактировал с ВОМИТ.

— Это началось в две тысячи четвертом, после взрывов в Мадриде? — спросил Эльвира.

— Впервые на этот сайт наткнулись британцы в июне две тысячи четвертого. К сентябрю того же года в список стали включаться и теракты мусульман против мусульман — например, взрывы террористов-самоубийц, направленные против иракских офицеров, ведущих набор в полицию. С начала две тысячи пятого появился также раздел, посвященный мусульманкам, ставшим жертвами ритуальных убийств или групповых изнасилований участниками радикальных организаций. В этих случаях сообщается лишь о характере акции и числе жертв.

— Полагаю, эту информацию размещают в Сети совершенно анонимно, — произнес Кальдерон, не ожидая ответа. — Мусульмане на это наверняка как-то отреагировали?

— Телеканал «Аль-Джазира» сделал сюжет об этом сайте еще в августе две тысячи четвертого. Кроме того, в Интернете это получило огромный отклик. Многочисленные сайты, поддерживаемые арабскими странами, начали перечислять «арабов — жертв израильской, американской, европейской, российской, дальневосточной и австралийской агрессии». Некоторые из них доходили до крайности и вспоминали историю Крестовых походов, изгнание мавров из Испании и гибель Османской империи. Но ни один из этих сайтов не мог сравниться по популярности с ВОМИТ, к тому же многие из них оказались не в состоянии идти в ногу со временем, так что, хотя в арабских странах их активно читают, Запад они совершенно не затронули.

— А что заставляет вас думать, что ВОМИТ из пассивного, неорганизованного интернет-феномена превратилась в активно действующую группировку?

— Мы так не думаем, — возразил Хуан. — Мы ежедневно просматриваем их страницы, чтобы проверить, не появляются ли на них призывы к насилию, неуважительные выпады против ислама или попытки рекрутировать боевиков по тому или иному поводу, — но там по-прежнему лишь ведется счет терактам и их жертвам.

— Вы общались с жертвами взрывов в Мадриде? — спросил Фалькон.

— Они не горят жаждой мести. Их гнев направлен на наших собственных политиков, а не на североафриканцев вообще или исламских фанатиков в частности. Большинство жертв отлично знают, что при этих терактах погибло много мусульман. Они воспринимают это как террористическую акцию, не разбирающую, на кого именно направлен удар, и преследующую политические цели.

— Кто-нибудь из них знает о ВОМИТ?

— Да, но никто из них не сказал, что стремился бы стать членом этой организации, если бы она действительно существовала как организация, — ответил Хуан. — Однако мы знаем об озлобленности, которую сеют вокруг себя крайне правые группировки с радикальными расистскими и антииммигрантскими взглядами. Мы следим за их деятельностью. Полиции удается удерживать ее на локальном уровне. По нашим сведениям, у них нет общей организации в масштабах страны и они никогда не планировали и не проводили акций такого размаха.

— А религиозные группы?

— В идеологии некоторых из этих радикальных правых группировок есть и религиозные элементы. Если они рекламируют себя тем или иным способом, мы о них узнаем. Нас больше беспокоит то, что они могут учиться у своего предполагаемого противника.

— На чем же основывается ваша альтернативная версия — о том, что это организованная акция против мусульманского сообщества? Только на том, что для каких-то кругов пришло время отреагировать на исламский терроризм? — поинтересовался Кальдерон.

— Каждое деяние террористов уникально, его характер зависит от особенностей времени и требований момента, — сказал Хуан. — Перед терактами одиннадцатого марта правительство Аснара[25] ожидало, что ЭТА попытается сорвать предстоящие выборы. Месяца за два до этого, в канун Рождества две тысячи третьего, в поезде Ирун — Мадрид были обнаружены две бомбы по двадцать пять килограммов каждая. Обе они были типичными устройствами ЭТА и должны были взорваться за две минуты до прибытия состава на станцию Чамартин. Еще одна бомба ЭТА была найдена на путях железнодорожной линии Сарагоса — Каспе — Барселона; устройство должно было сработать в канун Нового года. Двадцать девятого февраля две тысячи четвертого, как известно всем присутствующим, Гражданская гвардия сумела перехватить фургон, на котором два боевика ЭТА везли в Мадрид пятьсот тридцать шесть килограммов титадина. Все указывало на то, что перед выборами четырнадцатого марта две тысячи четвертого года ЭТА планирует провести крупный теракт на железной дороге.

— Выводы из этих фактов сделало СНИ, и именно оно сообщило об этом правительству, — подчеркнул Кальдерон.

— И это была ошибка, судья Кальдерон, — признал Хуан. — Мы ошиблись. Даже после того, как послушали записи Корана, найденные в фургоне «рено-кангу» близ станции Алькала-де-Хенарес, и после того, как обнаружили детонаторы, которые раньше не применяла ЭТА, и даже узнав, что при взрывах был использован не титадин — излюбленная взрывчатка ЭТА, — а «Гома-2 ЭКО», — даже после этого мы не могли поверить, что ЭТА не имеет к этому отношения. Вот что я пытаюсь подчеркнуть. И вот почему нам следует рассматривать все возможные сценарии нынешнего теракта и не позволять себе хвататься за готовые решения. Мы должны двигаться планомерно, шаг за шагом, пока не выстроим неопровержимую логическую цепочку, которая приведет нас к организаторам.

— Но пока мы этим занимаемся, мы не имеем права держать людей в неведении, — заявил Кальдерон. — Журналистам, политикам и населению необходимо знать, что предпринимаются какие-то усилия, что обеспечивается их безопасность. Террор сеет смятение…

— За это отвечает комиссар Эльвира, который возглавляет расследование, а также политики, — ответил Хуан. — Наша работа — предоставлять им точную информацию. Мы уже начали рассматривать этот теракт в историческом контексте: взрывы жилых домов в Москве мы связали с обнаружением исламской атрибутики в белом фургоне. Мы не можем себе это позволить.

— Пресса уже знает о том, что мы нашли в «пежо-партнере», — заметил Кальдерон. — Мы не можем запретить им делать выводы.

— Как они это узнали? — осведомился Хуан. — Вокруг был полицейский кордон.

— Не знаю, — сказал Кальдерон. — Но как только фургон увезли и прессу допустили на автостоянку, меня и комиссара Эльвиру буквально бомбардировали вопросами о гексогене, о двух экземплярах Корана, о капюшоне, об исламском кушаке, а также о многих других вещах, которых даже не было в машине.

— На стоянке было много народу, — объяснил Фалькон. — Мои сотрудники, эксперты, взрывотехники, автомобильные эвакуаторы, и все они имели возможность бегло осмотреть фургон. Журналисты делают свою работу. Камеры не должны были показывать тела детей в детском саду, но один тип пробрался и туда.

— Как мы видели и раньше, — сказал Хуан, сдерживая раздражение, — первые впечатления очень трудно изгнать из сознания общества. Миллионы американцев до сих пор убеждены, что за одиннадцатое сентября в той или иной мере отвечает Саддам Хусейн. А сейчас большинство севильцев сочтут, что город стал жертвой исламских террористов, и мы не сможем даже близко подойти к выяснению истины, пока не попадем внутрь мечети. А это произойдет не раньше чем через несколько дней — когда разберут завалы.

— Возможно, нам следует рассмотреть те конкретные обстоятельства, которые привели к этому событию, — сказал Фалькон, — а также заглянуть в будущее, попытаться понять, какова была цель террористов, на что они рассчитывали повлиять. Что касается меня, то я рано прибыл на место взрыва, потому что был в тот момент в Институте судебной медицины, обсуждал результаты обследования трупа, который нашли на одной из крупных свалок на окраине Севильи.

Он кратко рассказал им о трупе, который был обнаружен вчера и который пока не удалось опознать.

— Конечно, это убийство, возможно, никак не связано с терактом, — продолжал Фалькон. — Однако в криминальной истории Севильи это уникальный случай. Представляется, что это работа не одного человека, а целой группы преступников, причем они предприняли колоссальные усилия, чтобы затруднить идентификацию убитого.

— Отмечались ли еще подобные убийства с такими же попытками затруднить опознание? — поинтересовался Хуан.

— Судя по полицейской базе данных, в этом году в Испании таких преступлений не совершалось, — ответил Фалькон. — Мы пока не связывались с Интерполом. Мы только-только начали расследование.

— Предстоят ли сейчас здесь какие-нибудь выборы?

— Последние выборы в андалузский парламент прошли в марте две тысячи четвертого, — сообщил Кальдерон. — Выборы в городской совет состоялись в две тысячи третьем, так что теперь они пройдут в марте будущего года. Сейчас у власти социалисты.

Хуан вынул из кармана сложенный листок бумаги.

— Перед тем как мы выехали из Мадрида, нам позвонили из КХИ: с ними связался редактор газеты «АВС», куда пришло письмо с севильской маркой. В конверте лежал листок бумаги с напечатанным испанским текстом. Мы уже установили, что это — выдержка из статьи некоего Абдуллы Аззама, исламского проповедника, главного идеолога афганского сопротивления русскому вторжению. Вот что там сказано:

«Наш долг повелевает нам не останавливаться на победе в Афганистане. Джихад остается обязанностью каждого правоверного, пока к нам не возвратятся все остальные земли, которые некогда были мусульманскими, и пока в них снова не воцарится ислам. Перед нами лежат Палестина, Бухара, Ливан, Чад, Эритрея, Сомали, Филиппины, Бирма, Южный Йемен, Ташкент… — Хуан сделал паузу, оглядев собравшихся, — и Андалузия».

10

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 13.45

Совещание закончилось, когда поступило сообщение, что в развалинах нашли еще одно тело. Кальдерон тут же отбыл. Три представителя СНИ разговаривали о чем-то между собой, а Фалькон обсуждал с Эльвирой, какие ресурсы привлечь к операции. Старший инспектор Баррос сидел глядя в пол, его челюсти словно бы пережевывали какое-то очередное нанесенное ему оскорбление. Через десять минут СНИ присоединилось к Эльвире, а Фалькона и Барроса попросили покинуть комнату. Баррос стал шагать по коридору, избегая Фалькона. Спустя некоторое время Эльвира позвал Фалькона обратно, а люди из СНИ направились к дверям, сказав, что они проведут тщательный обыск квартиры имама Абделькрима Бенабуры.

— Эту информацию можно распространять? — осведомился Фалькон.

— Разумеется, — ответил Хуан, — если это не противоречит интересам государственной безопасности.

— Я бы хотел, чтобы при обыске присутствовал кто-то из моих сотрудников.

— В свете только что сказанного мы должны провести это мероприятие немедленно, а вы все слишком загружены.

Они вышли. Разведя руками, Фалькон повернулся к Эльвире, безмолвно вопрошая: в чем, собственно, дело?

— Они полны решимости на этот раз не допустить ошибку, — объяснил Эльвира, — и потом, они хотят, чтобы в случае успеха все лавры достались им. На кону — их будущее.

— И до какой степени вы контролируете их действия?

— Вся проблема в этих словах — «государственная безопасность», — сказал Эльвира. — В частности, они хотят поговорить на тему государственной безопасности с вами, а мне они сообщили только, что это должна быть конфиденциальная и подробная беседа.

— Сегодня им будет нелегко это сделать.

— Они найдут время — ночью, когда угодно.

— А какие еще ключевые слова, кроме «государственной безопасности»?

— Их интересуют ваши марокканские связи, — ответил Эльвира. — Они просили разрешения провести с вами собеседование.

— Собеседование? — переспросил Фалькон. — Как при устройстве на работу? Но у меня уже есть работа, и я на ней достаточно загружен.

— Что вы сейчас собираетесь делать?

— У меня есть большое искушение поприсутствовать при обыске в квартире имама, — признался Фалькон. — Но, думаю, лучше мне раскрутить линию этой компании «Информатикалидад». Очень необычно три месяца использовать квартиру подобным образом.

— Так что вы готовы принять разные версии, в отличие от наших приятелей из СНИ, — заметил Эльвира, кивая на дверь.

— Мне кажется, Хуан очень красноречиво высказался по этому поводу.

— Они хотят, чтобы все остальные воспринимали ситуацию непредвзято, потому что в таком случае можно будет обороняться по всем фронтам, — сказал Эльвира. — Но я уверен, что у них уже сложилась версия: по их мнению, они застали начало новой масштабной террористической кампании исламистов.

— Которые хотят вновь сделать Андалузию частью исламского мира?

— А иначе зачем им понадобилось говорить с вами о ваших «марокканских связях»?

— Мне не знаем, что им известно.

— Я знаю, что они жаждут реванша и славы, — произнес Эльвира, — и это меня беспокоит.

— А что случилось со старшим инспектором Барросом? — поинтересовался Фалькон. — Он просто присутствовал, не более того. Как будто его допустили на совещание с условием, что он не вымолвит ни слова.

— Тут есть свои сложности, но они вам сами их объяснят. Мадридский руководитель КХИ сказал мне только, что на данный момент севильский антитеррористический отдел их службы не может принимать участие в расследовании.

Консуэло сидела у себя в кабинете в своем ресторане в Ла-Макарена. Она скинула туфли и, точно эмбрион, свернулась в своем дорогом кожаном офисном кресле, плавно покачивавшемся взад-вперед. В руках у нее было скомканное бумажное полотенце, она засунула его в рот и кусала, когда физическая боль становилась нестерпимой. Ее горло пыталось выразить чувства, но эти чувства не с чем было сравнивать. Ее тело было как истерзанная земля, выплевывающая острые клочья магмы.

Телевизор был включен: она не в состоянии была выносить царящую в ресторане тишину. Повара должны были начать готовить обед только в одиннадцать утра. Она попыталась пройтись по зданию, чтобы сбросить возбуждение, но поход на чистенькую, без единого пятнышка кухню с ее поблескивающими поверхностями из нержавеющей стали, ее ножами и тесаками, которые, казалось, одобрительно ей подмигивают, — этот поход скорее ужаснул, чем успокоил ее. Она прошла через обеденные залы и патио, но ни запахи, ни фактура ткани, ни почти неестественный порядок, в котором были расставлены столики, не могли унять ощущение ноющей пустоты под ребрами.

Она укрылась в своем кабинете, заперлась изнутри. Звук телевизора был приглушен, так что она не могла разобрать слов, но от бормотания человеческих голосов ей становилось уютно. Краем глаза она видела картины разрушения, мелькавшие на экране. В комнате остро пахло рвотой: ее только что вывернуло, когда она увидела маленькие тела, лежащие под фартучками у детского сада. От слез тушь потекла у нее по щекам. Та часть бумажного комка, которую она кусала, была осклизлой от слюны. Внутри у нее словно что-то раскрылось, как будто сломалась преграда, отделявшая от внешнего мира то, что происходит внутри нее, и она, всегда гордившаяся тем, что умеет смело смотреть в глаза реальности, теперь чувствовала, что не в силах это делать. При новом приливе боли она крепко зажмурилась. Чуткое кресло только подчеркивало крупную дрожь ее тела. Горло у нее сжалось, словно в нем застряло что-то острое.

Потом она открыла глаза и боковым зрением продолжала видеть разрушенный дом на экране. Она была не в состоянии выключить телевизор и остаться один на один с тишиной, хотя эта катастрофа была ужасным отражением ее собственного душевного состояния. Всего несколько часов назад она сохраняла хоть какую-то целостность. Она всегда представляла себе грань между здравым рассудком и безумием как отверстую расщелину, но теперь ей казалось, что это скорее как граница в пустыне: никогда не знаешь, пересек ты разделительную линию или еще нет.

На экране были уже не руины здания, а мешок для перевозки трупов, который клали на носилки; затем показали раненых, бредущих по тротуарам, зазубренные края разбитых окон, деревья, с которых сорвало всю листву, перевернутые машины во дворах, дорожный указатель, уткнувшийся в землю. Редакторы этих теленовостей, наверное, настоящие профессионалы, они умеют напугать: каждый кадр — как пощечина, швыряющая равнодушных зрителей в новую реальность.

Потом вернулся покой. Корреспондент стоял на фоне церкви Святого Герменегильда.[26] У него было дружелюбное лицо. Консуэло прибавила звук в надежде услышать хорошие новости. Камера крупным планом показала табличку на церкви и затем вернулась к корреспонденту, который теперь, прохаживаясь, кратко рассказывал об истории храма. Камера неотрывно фиксировалась на его лице. В этой сцене было какое-то необъяснимое напряжение. Что-то должно было произойти. От этого ожидания Консуэло застыла в неподвижности. Голос корреспондента сообщил, что на этом месте раньше была мечеть. Камеру навели на верхнюю часть классической арабской арки. Поле кадра расширилось, чтобы показать новый ужас. Над дверями красными буквами было выведено: «Аhоrrа es nuestra». «Теперь это — наше».

Еще одна череда чудовищных кадров. Женщины кричат без видимой причины. Кровь на тротуарах, в кюветах, кровь, от которой набухает уличная пыль. Из руин поднимают тело — ужасное в своей обмякшей безжизненности.

Она больше не могла выносить это зрелище. Чтобы снимать эти ужасы, операторы должны быть роботами. Она выключила телевизор и какое-то время молча сидела в кабинете.

Эти картины потрясли ее. Мрак, клубившийся у нее в груди, кажется, вновь был отделен от мира перегородкой. Руки у нее дрожали, но ей больше не нужно было впиваться зубами в бумажный ком. К ней вернулся стыд от первой консультации с Алисией Агуадо. Консуэло прижала ладони к скулам, вспомнив свои слова: «слепая сука». Как она могла такое сказать? Она взяла телефонную трубку.

Алисия Агуадо услышала голос Консуэло с видимым облегчением. Чувство, что о ней кто-то беспокоится, всколыхнулось у Консуэло в горле. До нее никогда никому не было дела. Она выдавила из себя извинения.

— Меня обзывали и похуже, — заметила Агуадо. — С учетом того, что представители нашей профессии куда изобретательнее всех прочих в том, что касается оскорбления ближнего, можете себе представить, какие скрытые резервы сознания выходят на поверхность, когда люди имеют дело с психологами.

— Это было непростительно.

— Все будет прощено, если только вы придете ко мне еще раз, сеньора Хименес.

— Зовите меня Консуэло. После того, через что мы прошли, о формальностях можно забыть, — сказала она. — Когда вы сможете меня принять?

— Я б хотела принять вас сегодня вечером, но до девяти мне это не удастся.

— Сегодня?

— Я очень о вас беспокоюсь. В обычной ситуации я бы не стала спрашивать, но…

— Но что?

— Мне кажется, вы достигли очень опасной точки.

— Опасной? Опасной для кого?

— Обещайте мне одну вещь, Консуэло, — сказала Агуадо. — Вы приедете ко мне сразу после работы, а когда наша беседа закончится, вы тут же отправитесь домой и устроите так, чтобы там с вами побыл кто-нибудь из близких — родственник или друг.

Консуэло молчала.

— Думаю, я могу попросить сестру, — произнесла она наконец.

— Это очень важно, — подчеркнула Агуадо. — Думаю, вы уже осознали, что в вашем теперешнем состоянии вы чрезвычайно уязвимы, так что я бы порекомендовала вам ограничиться пребыванием дома, на работе и в моем кабинете.

— Но вы можете хотя бы объяснить мне почему?

— Не по телефону. Объясню лично, вечером, — сказала она. — И помните, сразу ко мне. Не поддавайтесь искушениям отклониться от маршрута, сколь бы сильны они ни были.

Мануэла Фалькон сидела перед телевизором в большом уютном кресле Анхела. Сейчас она была не в состоянии двигаться, она не могла даже дотянуться до пульта и выключить экран, передававший жуткие картины непосредственно в ее сознание. Полиция занялась эвакуацией людей из универмага «Корте Инглес» на площади Герцога, после того как поступили четыре сообщения о подозрительных пакетах, обнаруженных на разных его этажах. Для проверки и патрулирования здания прибыли два проводника с двумя собаками. Затем показали обезлюдевшие перекрестки в центре города, обувь, разбросанную по булыжнику, и людей, бегущих к Новой площади. Мануэла ощущала собственную бледность, в ее голове циркулировало минимальное количество крови, необходимое для снабжения тканей кислородом и обеспечения деятельности мозга. Конечности у нее мерзли, несмотря на то что дверь на террасу была открыта и температура на улице уверенно повышалась.

С тех пор как Анхел уехал в редакцию «АБС», надеясь приложить пальцы к нитевидному пульсу агонизирующего города, телефон звонил всего один раз. Она нашла в себе силы взять трубку. Ее адвокат спросил, смотрит ли она телевизор, а затем сообщил, что севильская покупательница, извинившись, сослалась на то, что у нее еще не готова «черная» наличность, а значит, ей придется отложить подписание договора.

— Внесенный залог она все равно потеряет, — заметила Мануэла: оказалось, она еще в состоянии вести себя агрессивно.

— Вы слышали, о чем сообщает «Канал Сур»? — спросил адвокат. — Найден фургон со следами боевой взрывчатки в кузове. В мадридскую редакцию «АВС» пришло письмо от «Аль-Каеды», где говорится, что они не успокоятся, пока Андалузия вновь не окажется под властью ислама. Какой-то специалист по безопасности заявляет, что это начало масштабной террористической кампании и что в ближайшие дни следует ожидать новых терактов.

— Охренеть, — произнесла Мануэла, впихивая сигарету себе в рот и зажигая ее.

— Так что, если ваша покупательница потеряет только двадцать тысяч евро залога, она еще дешево отделается.

— А что там с немецким адвокатом, он звонил?

— Пока нет, но собирается.

Мануэла отключилась и, разжав пальцы, уронила телефон на колени. Она курила автоматически, глубокими затяжками, и никотиновая волна помогла ей решиться позвонить Анхелу, но его мобильный оказался выключен. В редакции «АВС» она его найти не смогла: судя по звукам, там сейчас происходило то же, что происходит на бирже в «черные дни» на рынке.

Снова позвонил ее адвокат:

— Немец сыграл отбой. Я связался с нотариусом: подписание всех документов приостановлено на сутки. По телевизору и по радио было специальное объявление: начальник полиции и глава спасательных служб призывают население пользоваться мобильной связью лишь в случае крайней необходимости.

Мастерская располагалась во внутреннем дворе, в старом переулке, вымощенном массивными серыми булыжниками, близ улицы Бустос-Тавера. Мориса Морено снимала ее исключительно из-за этого переулка. В яркие солнечные дни, такие, как сегодняшний, свет во дворе был настолько ослепительный, что из глубокой темноты двадцатипятиметрового переулка ничего невозможно было различить. Булыжники были как слитки олова и притягивали ее взгляд. Переулок привлекал ее, потому что совпадал с ее представлением о смерти. Его сводчатое внутреннее пространство трудно было назвать красивым: грязные стены, предохранители, электрические кабели, идущие поверх облупившейся побелки. Но в том-то и было дело. Это было место перехода от суетного материального мира к очищающему белому свету. Однако во дворе вас ждало разочарование: оказывается, рай представляет собой ряд ветхих мастерских и складов, с шелушащейся краской, коваными решетками и ржавыми железными прутьями.

От ее квартиры на улице Иниэста до мастерской было всего пять минут ходьбы: еще одна причина, по которой она сняла это помещение, слишком большое для ее нужд. Она занимала первый этаж, куда можно было попасть по боковой железной лестнице. Здесь было огромное окно во двор, через которое летом проникало много света и очень много тепла. Марисе нравилось потеть от жары: сказывались кубинские корни. Она часто работала в шортиках-бикини, и ей приятно было, когда к коже прилипают опилки.

В это утро, выйдя из квартиры, она пошла выпить кофе в один из баров на улице Вергара. В баре было необычно много народу, и все головы были повернуты к телевизору. Она заказала кофе с молоком, выпила его и вышла, отвергнув все попытки местных жителей втянуть ее в спор. Она не интересовалась политикой, она не верила католической церкви или какой-либо другой организованной религии, и вообще, если уж на то пошло, она была уверена, что терроризм касается человека, лишь когда человек в неподходящее время оказывается в неподходящем месте.

У себя в мастерской она протравила две резьбы и отполировала две другие, уже почти готовые к отправке заказчику. В середине дня она завернула их в пузырчатый упаковочный пластик и вышла, чтобы поймать такси.

Эти две деревянные штучки купил у нее молодой мексиканский арт-дилер, у которого была своя галерея в центре, на улице Сарагоса. Среди его предков были ацтеки. У Марисы был с ним роман за несколько месяцев до того, как она встретила Эстебана. Мексиканец по-прежнему покупал у нее все резные скульптуры, которые она делала, и каждый раз платил наличными сразу же после доставки. Видя, как они приветствуют друг друга при встрече, можно было бы заключить, что у них продолжаются романтические отношения, но это было просто своего рода взаимопонимание крови — его ацтекской и ее африканской.

Эстебан Кальдерон ничего об этом не знал. Он ни разу не видел ее мастерскую, а у себя в квартире она свои работы не держала. Он знал, что она занимается резьбой по дереву, но она говорила об этом так, словно это уже в прошлом. Она поступала так намеренно: она терпеть не могла, когда западные люди разглагольствуют об искусстве. Похоже, они не в состоянии понять, что воспринимать искусство надо иначе: позволить произведению самому говорить с тобой.

Мариса завезла мексиканцу две законченные работы и забрала деньги. Потом зашла в табачную лавку и купила кубинскую сигару — «Черчилль», фабрики «Ромео и Джульетта». Она прошла мимо здания Архива Индий и Алькасара.[27] Туристов было не так много, как обычно, но все же они здесь ходили, и, похоже, им было безразлично, что на другом конце города взорвалась бомба. Это лишний раз доказывало ее убеждение, что о терроризме имеет смысл думать, лишь когда он касается тебя напрямую.

Продолжая свою обычную прогулку после продажи скульптур, она прошла через район Санта-Крус и оказалась в Садах Мурильо. Она села на скамейку, отвинтила алюминиевую крышку сигарного цилиндра и позволила сигаре упасть на ладонь. Она курила под пальмами, представляя себе, что снова очутилась в Гаване.

Проплакав пятнадцать минут, Инес сумела взять себя в руки. Ее желудок больше не мог этого выносить, напряженные мышцы вызывали адские мучения. Она доползла до ванной, стянула ночную рубашку и встала под душ, стараясь не подставлять пылающую кожу головы под острые водяные иглы.

Еще через четверть часа она смогла встать, хотя полностью выпрямиться ей мешала боль в боку. Она надела кремовую блузку с высоким воротником и темный костюм и наложила обильный макияж. У нее не было синяков, которые надо было бы скрывать, но ей требовалась глухая маска, чтобы выдержать это утро. Она нашла аспирин, он утишил боль, и теперь она могла ходить, не скрючившись на один бок. Обычно она добиралась до работы пешком, но сегодня это было совершенно исключено, и она взяла такси. Вот когда она узнала о бомбе. По радио говорили о взрыве не переставая. Таксист не умолкал. Она сидела сзади, в темных очках, и хранила молчание, так что в конце концов водитель, забеспокоившись из-за отсутствия ответа, спросил, не больна ли она. Она сказала, что ей есть о чем подумать. Этого оказалось достаточно. По крайней мере, теперь он знал, что она его слышит. Он пустился в долгое рассуждение о терроризме, о том, что единственное лекарство от этой болезни — избавиться от всех них.

— От кого? — спросила Инес.

— От мусульман, от африканцев, от арабов… от всех. Выгнать их всех вон. Испания — для испанцев, — сказал он. — Старые добрые короли-католики,[28] вот кто нам сейчас нужен. Они понимали, что необходима чистота нации. Они знали, что делать…

— Значит, евреев вы бы тоже подвергли массовому изгнанию? — поинтересовалась Инес.

— No, no, no que no,[29] — с евреями все в порядке. Это все марокканцы, алжирцы и тунисцы. Они все — фанатики. Не могут сдержать свой религиозный пыл. Зачем они взорвали этот дом? Что они хотели доказать?

— Они доказали, какое мощное воздействие может оказывать террор, не направленный против кого-то конкретного, — ответила она, чувствуя, что ее грудная клетка вот-вот разорвется. — Мы больше не можем чувствовать себя в безопасности в собственном доме.

Во Дворце правосудия, как всегда, царила суета. Она поднялась на второй этаж, в кабинет, который делила с двумя другими юристами, государственными прокурорами. Она была полна решимости скрыть от всех ту боль, которая при каждом шаге пробуждалась у нее в боку. Когда-то она хотела носить на себе знаки его жестокости, теперь же она всеми силами стремилась утаить свои мучения.

Маска макияжа помогла ей пережить первые минуты общения с возбужденными коллегами, которые так и сыпали последними слухами и теориями, не сообщая, впрочем, почти ни единого факта. Никто не думал, что Инеc может переживать эмоциональную катастрофу, так что, скользнув по поверхности, коллеги вернулись к своей работе, так и не разглядев, в каком она состоянии.

Надо было приготовиться к нескольким слушаниям и посетить ряд совещаний, и Инеc со всем этим справилась, а ближе к полудню у нее образовалось полчаса свободного времени. Она решила прогуляться в Сады Мурильо, которые располагались как раз через улицу. Там она успокоится, ей больше не придется выслушивать бесконечные рассуждения о бомбе. Ей нужно было поразмышлять о другом взрыве — о том, что произошел в ее отношениях с мужем. Она знала, что свежий воздух парка не поможет ей решить вопрос, но, по крайней мере, она могла найти какую-то точку, с которой ей удалось бы начать восстанавливать подорванный брак.

Всякий раз, когда в эти четыре года у нее что-то не ладилось в семейной жизни, Инеc словно бы прокручивала в голове небольшой фильм — отредактированную версию ее жизни с Эстебаном. Фильм никогда не начинался с того, как они познакомились и как это знакомство переросло в роман, потому что это означало бы, что в основе всего — ее неверность, а она никогда не считала себя нарушительницей брачных обетов. В своем кино она была непогрешима. Она переписывала историю своей личной жизни, вырезая те эпизоды, которые не одобряла. Это происходило бессознательно. Она не рассматривала неудачные или неприятные сцены, она их просто забывала.

Для всех, кроме Инеc, это был бы невероятно скучный фильм. Это была своего рода пропагандистская картина, ничуть не лучше отретушированной героической биографии какого-нибудь диктатора. Инеc представала отважной невестой, нашедшей себе жениха после одного некрасивого инцидента, который они оба никогда не обсуждали. Она окружила его заботой и вниманием, которые были ему необходимы для того, чтобы вернуться в служебную колею. И так далее, и тому подобное. И это действовало. Ей это помогало. Всякий раз, узнав о его очередной измене, она прокручивала перед собой фильм, и это давало ей силу — точнее, позволяло забыть предыдущее увлечение Эстебана, так что она каждый раз страдала только от одного его романа, а не от всей длинной их череды.

Но когда она, сидя на скамейке в парке, стала проигрывать себе этот фильм в очередной раз, что-то пошло не так. Она не могла удержать перед собой изображение, словно пленка выскочила из проектора и в ее личном кинотеатре вдруг стали показывать совсем другое: существо с длинными медно-рыжими волосами, смуглой кожей и раздвинутыми ногами. Эта картинка перечеркивала весь уют, который приносил привычный фильм. Инес напрягала все силы своего немалого ума, пытаясь вытеснить ненужный образ из памяти, стискивала руками виски, усиленно моргала. Она не сразу поняла, что к ней в сознание вторгается нечто внешнее. Да, это была реальность. Медно-рыжая, смуглая шлюха, которую она не далее как сегодня утром видела в обнаженном виде на экране цифрового фотоаппарата своего мужа, теперь сидела напротив нее, беззаботно куря сигару.

Марисе не нравилось, как на нее смотрит женщина, сидящая на скамейке по другую сторону тенистой аллеи. В этой женщине была сосредоточенность безумия: не буйное помешательство, а более опасная разновидность сумасшествия — нечто слишком утонченно-шикарное, слишком погруженное в себя. Она встречала таких людей на открытиях выставок в галерее у мексиканца, и все они были на грани нервного срыва. Они наполняли воздух пронзительной болтовней, точно опасались, что реальный мир вот-вот прорвет воображаемую плотину, и думали, что их потребительские скороговорки, «великое ничто» их частной жизни, смогут удержать эту плотину от разрушения. В галерее она мирилась с их присутствием, ведь они могли купить ее работы, но ей совершенно не хотелось, чтобы здесь, на открытом воздухе, кто-то из этих cabras ricas[30] портил ей удовольствие от дорогой сигары.

— На что это ты уставилась? — спросила Мариса. — Ты мне курить мешаешь, понятно?

Веки Инес изумленно дрогнули: лишь через секунду-другую она сообразила, что эти слова обращены к ней. Потом в ее прокурорском организме произошел выброс адреналина. Конфронтация. Она — профессионал по этой части.

— Я смотрю на тебя, la puta con el puro, — ответила Инес. «Шлюха с сигарой».

Мариса наклонилась вперед, уперев локти в колени, всматриваясь в свою ярко накрашенную противницу. Она не стала долго раздумывать.

— Слушай, костлявая сучка, извини, что зашла на твой участок, но я не работаю, я просто наслаждаюсь сигарой.

Оскорбление словно ударило Инес в лицо, она побагровела от ярости. От прилива крови у нее потемнело в глазах и нарушилась связь между речью и мозгом.

— Я юрист, на хрен! — закричала она, и любопытные прохожие в парке начали останавливаться.

— Юристы — самые большие потаскухи, — заметила Мариса. — Значит, вот почему ты так намалевалась? Чтобы прикрыть сифилис?

Забыв о своих травмах, Инес вскочила на ноги. Но даже в ярости она ощутила, как колет у нее в боку, как пульсируют ее отбитые внутренности, и это удержало ее от настоящего физического нападения. Это, да еще силовое поле выпуклых мышц Марисы, да еще бесстрастная жестокость ее интонаций.

— Это ты — шлюха, — заявила она, указывая длинным тонким белым пальцем на смуглую глянцевитую кожу Марисы. — Это ты трахалась с моим мужем.

В глазах у Марисы мелькнуло изумление, и ободренная Инес приняла его за испуг.

— Сколько он тебе платит? — не унималась Инес. — Судя по твоему виду, вряд ли больше пятнадцати евро за ночь. Какое безобразие. Это даже ниже минимальной заработной платы. А может, он выдал тебе рыжий парик и покупает тебе сигары потолще, чтобы ты могла себя порадовать, когда его нет рядом?

Мариса мгновенно оправилась от осознания того, что это, оказывается, была та самая бледная, жалкая, тощая жена, к которой Эстебан терпеть не мог возвращаться. Она заметила и то, как Инес поморщилась, вскакивая, и догадалась о боли, которую та пыталась замаскировать этим клоунским гримом. Ей случалось видеть избитых женщин в бедных кварталах Гаваны, и она могла с сотни шагов разглядеть эту уязвимость, а еще она была достаточно безжалостной, чтобы тотчас же объявить о своем открытии этой женщине и всему остальному миру.

— Запомни, Инес, — произнесла она, — если он тебя бьет, так это потому, что перед этим он трахал меня всю ночь — настолько великолепно, что утром он просто не может видеть твое разочарованное личико.

От звука ее имени, вылетевшего изо рта этой мулатки, у Инес перехватило дыхание, и в горле у нее что-то щелкнуло. Раздавшиеся вслед за этим слова исполосовали ее, как куски стекла, которые бешено разлетаются после взрыва. Ее собственный гордый гнев исчез. Она ощутила стыд, словно ее прилюдно раздели догола и теперь все на нее смотрят.

Мариса видела, как она утрачивает желание сражаться, и с некоторым удовлетворением смотрела на ее поникшие плечи. Она не испытывала к ней жалости: живя в Америке, она переживала гораздо более сильные страдания. И потом, тонкая белая рука, которой Инес схватилась за бок, уже не в силах скрывать боль, навела Марису на мысль о других возможностях. Их свела сама судьба, и теперь будущее одной было в руках другой.

11

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 14.15

Группа рабочих собралась вокруг секции здания, где Фернандо обнаружил местонахождение своей жены по мелодии ее мобильного. Сам Фернандо сидел на корточках, прижав к темени сложенные ладони, словно в попытке увеличить силу тяжести, как будто новый накат трагедии мог унести его в небо подобно отвязавшемуся детскому воздушному шарику, наполненному гелием.

Над ними навис кран, со своим скрипящим, туго натянутым стальным тросом толщиной в руку. Рабочие на лестницах орудовали ручными бензопилами, резавшими бетон и сталь со звуком, пронизывавшим Фалькона сверху донизу. Были установлены гидравлические распорки и толстые строительные брусья, которые должны были развести обрушившиеся перекрытия, чтобы между ними можно было проделать туннель. Из его дыры с грохотом извергались куски бетона, тучи пыли и фонтаны искр: их выплевывали зубья пил, вонзаясь в сталь. Рабочие, все в защитных очках, серые, как призраки, продолжали продвигаться вперед, но вот невыносимые звуки прекратились, и они сообщили, что требуются новые домкраты и брусья. Солнце палило. Пот темными ручейками стекал по серым от пыли лицам рабочих. После установки домкратов и балок пилы вновь принялись за дело, и все находящиеся вокруг человеческие существа смогли оценить грубую силу их металлических зубов. Рабочие уже слезли с лестниц и стояли теперь на подбитых подушечками коленях, вглядываясь в мешанину линий — скелет здания, который сжимали челюсти стальных штырей, там и тут торчавших из раздробленного бетона.

Он знал, что ему надо уйти, что зрелище вывороченных внутренностей здания — не лучшая подготовка к предстоящему заданию, но Фалькона захватил драматизм происходящего, и он дал в себе подняться глубокому чувству гнева при виде этой трагедии. Лишь звонок Рамиреса вывел его из транса.

— К нам поступают сообщения о синем грузовом фургоне, который был припаркован перед зданием вчера утром, — сказал Рамирес. — Сведения о количестве людей в нем противоречивы. Кто-то говорит — двое, кто-то — трое, а кто-то — четверо. Они внесли ящики с инструментами, пластмассовую коробку с какими-то электрическими деталями, а на плечах они тащили листы изоляции, свернутые в рулоны. Никто не запомнил названия компании, написанного на фургоне, если оно вообще было.

— И все это внесли в мечеть?

— Тут тоже есть противоречия, — признал Рамирес. — Большинство людей, с которыми мы говорили, живут не в этом здании, они просто проходили мимо. Некоторые не знали, что в подвале располагалась мечеть. Мы делаем фотографии места происшествия. Я поручил Пересу заняться списком жильцов. Сейчас он отправился в больницу. Серрано и Баэна работают с соседними домами и людьми на улицах. Где Кристина?

— Видимо, она еще занимается домами на Лос-Ромерос, — ответил Фалькон. — Сейчас нам нужно найти человека, который заходил внутрь мечети в течение последних сорока восьми часов: нужно соотнести его показания с тем, что нам сообщали те, кто видел ее снаружи. Как насчет этой женщины, Эсперансы, той, что дала комиссару Эльвире список, — она оставила свой телефон? Позвоните ей и узнайте имена и адреса. Эти женщины должны знать.

— На комиссара еще не вышел никто из марокканской диаспоры?

— Кто-то явился вместе с мэром, — сказал Фалькон. — Сам знаешь, как это бывает. Властям обязательно надо ограничить деятельность журналистов, пока те не оказали нам хоть какую-то практическую помощь.

— А помните, как в Лос-Бермехалес хотели построить мечеть? — спросил Рамирес. — Громадную, в ней поместилось бы семьсот прихожан. Местные жители протестовали против строительства, даже сколотили движение под названием «Los Vecinos de los Bermejales».[31]

— Верно. У них был и свой сайт — www.mezquita-nogracias.com,[32] — заметил Фалькон. — В последнее время было много судебных процессов, которые касались расизма, ксенофобии и антимусульманской деятельности. Особенно после одиннадцатого марта.

— Мы могли бы поискать среди участников тогдашнего противостояния, — предложил Рамирес. — Или это слишком очевидный путь?

— Занимайся пока тем, что происходило внутри и снаружи мечети в последние сорок восемь часов, — сказал Фалькон. — В конечном счете варианта два: либо взрывчатку доставили сюда террористы и она случайно сдетонировала, либо бомбу заложила какая-то антимусульманская группировка и затем привела ее в действие. В обоих сценариях могут быть свои тонкости, но это — две основные версии. Давай работать с той информацией, которую мы получаем, и не отвлекаться на побочные варианты.

Фалькон дал отбой. Пилы смолкли; рабочие разгребали обломки руками. Были затребованы еще два домкрата, а также балки и фонари. Люди бегом поднимались по лестницам, неся необходимое оборудование. Принесли распорки. В туннель втащили фонари. Пила врезалась в сталь и тут же затихла. Из туннеля извлекли кусок металлического штыря, а следом — еще обломки. Четверо санитаров, прислонившись к своей машине, ожидали, когда им пора будет выйти на сцену. Спасатели принесли к подножию приставных лестниц две пары носилок с удерживающими ремнями. По совету психолога Фернандо всецело сосредоточился на собственном дыхании. Кто-то крикнул доктора. Судмедэксперт поднялся по лестнице со своим саквояжем и пролез в туннель. Наступила тишина, которую нарушало лишь постукивание дизельных генераторов. Экскаваторы прекратили работу; экскаваторщики высунулись из кабин и наблюдали за происходящим. Казалось, все хотят выжать из этого чудовищного дня хоть каплю надежды.

Еще один крик: на этот раз просили носилки. Врач задом наперед, на четвереньках, вылез из туннеля и спустился по лестнице, пока двое спасателей с носилками поднимались по соседней. Фернандо выпрямился и через считаные секунды был уже возле врача, схватил его за рукава рубашки. Врач крепко взял Фернандо за плечи и что-то говорил, глядя прямо ему в глаза. Напряженность этих странных объятий делала их похожими на дзюдоистов, пытающихся уложить друг друга на лопатки. Потом Фернандо бессильно свесил руки. Врач обнял его и попросил привести психолога. Фернандо уткнулся в доктора, как заблудившийся ребенок. Врач говорил с психологом через его плечо.

Затем врач шагнул к санитарам; те связались с больницей, и он поговорил напрямую с отделением скорой помощи. Санитары задним ходом подвели машину к лестницам, открыли двойные двери, подготовили каталку с крепежом для головы, шеи и спины, подключили кислород, приготовили кардиостимулятор.

Рабочие, которые вошли в туннель после доктора, теперь пятились назад и звали спасателей с носилками. Судмедэксперт присоединился к Фалькону, как раз когда к ним, обогнув здание, подошел Кальдерон.

— Что, там кто-то остался в живых? — спросил Кальдерон.

— Женщина погибла, — ответил врач, — но ее дочь жива. Она дышит, пульс нитевидный. Похоже, мать упала на девочку сверху, пытаясь защитить ее от обломков, которые на них сыпались. Девочку трудно будет вытащить. Мать лежит спиной к спасателям, так что им надо поднять ребенка и перенести через тело женщины, а там не хватит для этого места. Если у ребенка травма спины, то уже одно это движение может ее навсегда парализовать, но если она останется там еще дольше, она умрет.

Рабочие у входа в туннель что-то закричали, поднимая вверх большие пальцы. Спасатели скользящим движением вытащили наружу стальные носилки, соединили их с подвижными креплениями лестницы и спустили вниз, к санитарам, которые на счет «три» подняли девочку и поместили ее на каталку. Подбежали две телевизионные бригады, за ними — местная полиция. Судебный медик дал полный отчет Кальдерону. Снова заработали отбойные молотки, пилы и экскаваторы, словно в них вдохнула жизнь эта слабая искра надежды. Фалькон забрался в карету «скорой помощи». В ее заднюю часть погрузили каталку, следом залез Фернандо. Один из рабочих грубо оттолкнул телеоператора. Дверцы захлопнулись, чуть не прищемив микрофон женщины-репортера. Водитель прыгнул на сиденье и включил сирену. Машина медленно двигалась по изрытой земле, пока вновь не оказалась на асфальте. Фоторепортеры штурмовали борт и заднюю стенку «скорой», наставляя в окна фотоаппараты и мигая вспышками. Яркие огни, истерически завывающая сирена и бегущие репортеры заставляли пешеходов удивленно оборачиваться, приоткрыв рты.

Новость о выжившей жертве обогнала «скорую», и у входа в больницу сгрудилась толпа репортеров, отчаянно сражавшаяся с десятком местных полицейских и больничных санитаров. Наконец проход освободили, и девочку вынесли из машины и пронесли в двери больницы до того, как к ней сумели подобраться корреспонденты. Фернандо втянулся в здание следом за ней. Журналисты окружили Фалькона, которого они видели в «скорой», и он снизил накал истерии, сообщив, что девочка, извлеченная из разрушенного здания, подает признаки жизни. Врач сделает подробное заявление после того, как проведет ее осмотр. Подняв руку, Фалькон оттолкнул накативший вал вопросов.

Через десять минут он забрал свою машину, так и стоявшую у Института судебной медицины, и стал пробираться сквозь толпу журналистов, среди которых по-прежнему царило возбуждение, вызванное его сообщением. Он пересек реку и въехал на бывшую площадку «Экспо».[33] Офис компании «Информатикалидад» он обнаружил напротив одного из больших товарных складов на улице Альберта Эйнштейна. Он предъявил регистраторше свое удостоверение и сказал, что ему необходимо срочно побеседовать с Педро Платой по поводу расследования убийства. Он посмотрел на нее своим самым ледяным полицейским взглядом, и она дозвонилась куда нужно. Сеньор Плата на собрании совета директоров, но он будет в вашем распоряжении в течение нескольких минут. Она провела его мимо охраны в кабинет, все стены которого были стеклянными и в котором не было видно ни души. Вообще в здании явно недоставало движения, как будто бизнес здесь шел замедленно или вообще умер.

Регистраторша ушла и вскоре вернулась вместе с Педро Платой. Она поставила перед ними две чашки кофе и удалилась. Он отвечал только за покупку этой недвижимости, поэтому он не сможет объяснить, каким образом она затем использовалась.

— Почему вы ее купили, а не арендовали?

— Если вы пообещаете, что эта информация не попадет в налоговые органы и не будет использована против нашей компании…

— Моя работа — искать убийц.

— Нам надо было отмыть определенную «черную» сумму.

— На совещаниях руководства не обсуждали, как используется квартира?

— На тех совещаниях, где я присутствовал, — нет, — ответил Плата. — Это была идея Диего Торреса, он у нас директор по персоналу, вам лучше спросить у него.

Еще какое-то время утекло между пальцами. В холодном кондиционированном воздухе, в этой стеклянной коробке, у всех на виду, Фалькон чувствовал себя каким-то арктическим животным в зоопарке. Явился Диего Торрес. Не успел он сесть, как Фалькон спросил его, как они использовали квартиру.

— Мы пытались побудить наших сотрудников мыслить творчески, думать не только о нашем бизнесе, но и о бизнесе в целом, — рассказал Торрес. — Откуда могут появиться новые деловые возможности? Существует ли какое-то направление, которое может влиться в нашу основную деятельность? Есть ли какой-то другой бизнес, который может улучшить нашу работу, помочь нам расти? Есть ли какой-то проект из совсем иной области, в который имеет смысл инвестировать средства? Вот такого рода вещи.

— И вы считаете, что этой цели можно добиться, вложив деньги в небольшую квартирку в неприметном доме в бедном районе Севильи?

— Это было сознательное решение, — объяснил Торрес. — Наши сотрудники жаловались, что у них не хватает времени на то, чтобы мыслить творчески, поскольку они постоянно заняты рутинной работой. Они приходили к нам, прося выделить им «время для мозгового штурма». Такое время предоставляют своему персоналу многие компании: обычно они отправляют сотрудников куда-нибудь в дорогой загородный клуб, где те посещают лекции и семинары и слушают всяких гуру, рассказывающих о здравом смысле и настраивающих на удачу, а в промежутках — теннис, плавание и вечеринки до пяти утра.

— Думаю, их очень разочаровало ваше решение, — предположил Фалькон. — Сколько сотрудников от вас ушло?

— С этого проекта не ушел никто, а вообще среди торговых представителей всегда есть определенная утечка. Это тяжелая работа, перед сотрудниками ставятся сложные задачи. Мы хорошо платим, но взамен мы ждем результатов. Многим молодым ребятам кажется, что они могут справиться с таким напряжением, но они часто перегорают или теряют первоначальную энергию. Это — занятие для молодых. Торговых представителей старше тридцати нет.

— И вы утверждаете, что от вас никто не ушел, после того как вы показали им эту квартиру в районе Сересо?

— Мы не глупцы, старший инспектор, — ответил Торрес. — Мы подсластили пилюлю. Идея была в том, что они должны относиться к «мозговому штурму» серьезно. Для этого мы помещаем их вдали от привычного окружения. Здесь их ничто не отвлекает, здесь нет даже приличного кафе, куда они могли бы зайти, так что им волей-неволей приходится сосредоточиться на своем задании. Мы запускали их туда по очереди, парами. Им сказали, что проект ограничен во времени, что он рассчитан максимум на три месяца и что каждому из них не придется проводить в квартире больше четырех часов подряд. Им сказали также, что при этом они могут работать над любыми своими проектами, получившими одобрение руководства.

— Так вот что вы называете «подсластить пилюлю»?

— Мы не настолько жестоки, — отозвался Торрес. — Наградой стал полностью оплаченный отпуск в дни Ферии, в отеле на побережье, с гольфом и теннисом, — и в это время им не нужно будет заниматься никакой работой. Мы разрешили им взять с собой своих девушек.

— А своих молодых людей?

Торрес заморгал, словно это уточнение вызвало короткое замыкание у него в мозгу. Фалькон подумал было, что в его фразе Торрес усмотрел что-то «неподобающее», но потом он вспомнил, что эту квартиру, по словам свидетелей, посещали исключительно мужчины.

— Вы ведь все-таки берете на работу женщин, сеньор Торрес?

— Регистраторша, которая вас сюда провела…

— Как вы нанимаете персонал, сеньор Торрес?

— Через кадровые агентства и рекламу в бизнес-школах.

— Напишите мне несколько названий и адресов, — попросил Фалькон, протягивая ему свою записную книжку. — Сколько человек вы уволили за прошлый год?

— Ни одного.

— А за два года?

— Никого. Мы не увольняем людей. Они уходят сами.

— Так дешевле, — заметил Фалькон. — Я хотел бы увидеть список всех сотрудников, которые покинули вашу компанию за последний год, и еще хотелось бы узнать фамилии и адреса всех мужчин, которые посещали эту квартиру на улице Лос-Ромерос.

— Зачем?

— Нам нужно выяснить, видели ли они что-то, пока находились в этой квартире. Особенно в течение последней недели.

— Вам непросто будет опросить моих торговых представителей.

— Вам придется позаботиться, чтобы мне это проще было сделать. Мы разыскиваем людей, которые ответственны за смерть как минимум четырех детей и пяти взрослых. Во всяком расследовании важнее всего первые сорок восемь часов.

— Когда вы хотели бы начать?

— Два сотрудника моего отдела свяжутся с вашими торговыми агентами, как только вы дадите мне их фамилии и адреса, — сказал Фалькон. — Кстати, почему вы отправляли туда ваших сотрудников только в светлое время суток?

— Они все равно работают в эти часы. Они занимаются продажами с девяти утра до восьми вечера — когда открыты магазины и предприятия. А затем — работа с документами, собрания, курсы, семинары, где рассказывают о новых продуктах. Двадцати четырех часов в сутках не хватает.

— И дайте мне список всех членов совета директоров компании с адресами.

— Сейчас?

— Вместе с другими списками, которые я у вас просил, — уточнил Фалькон. — Я тоже занят, сеньор Торрес. Поэтому я был бы вам очень признателен, если бы вы принесли мне их в ближайшие десять минут.

Торрес встал и направился к Фалькону, чтобы пожать ему руку.

— Принесите мне, пожалуйста, списки, сеньор Торрес, — попросил Фалькон. — К тому времени у меня появятся к вам новые вопросы.

Торрес вышел. Фалькон заглянул в туалет. Над каждым писсуаром имелось электронное табло, по которому бежали цитаты из Библии вперемежку с вдохновляющими заповедями делового человека. Видимо, «Информатикалидад» выжимала из своих сотрудников все возможное, постоянно окружая их своей идеологией, — совсем как религиозная секта.

Регистраторша поджидала его у выхода из туалета, словно ее послали проверить, не бродит ли он без присмотра по коридорам, несмотря на то что для попадания в кабинеты требовалась магнитная карточка. Она провела его обратно к Торресу, который уже ждал его со списками.

— «Информатикалидад» — часть какого-то крупного холдинга? — задал вопрос Фалькон.

— Мы — отделение испанской компании «Горизонт», ее штаб-квартира находится в Мадриде. Мы отвечаем за информационные технологии. А «Горизонт», в свою очередь, принадлежит американской инвестиционной компании «Ай-4-ай-ти».

— Что это за компания?

— Кто знает? — сказал Торрес. — «Ай-4» — это «Индианаполис инвестмент интерестс инкорпорейтед», а «Ай-ти» — «информационные технологии». Мне кажется, вначале они вкладывались только в современные технологии, но теперь расширили сферу деятельности.

Торрес прошел вместе с ним к столику регистраторши.

— Сколько идей и проектов придумали ваши торговые представители за время пребывания на Лос-Ромерос?

— Пятнадцать идей, которые уже нашли применение в нашей практической работе, и четыре проекта, которые пока находятся на стадии планирования.

— Вы когда-нибудь слышали о таком сайте — www.vomit.org?

— Никогда, — ответил Торрес и позволил двери медленно закрыться.

Сев в машину, Фалькон проверил, не звонил ли ему кто-нибудь на мобильные телефоны. Здание «Информатикалидад», стальная клетка, покрытая затемненным стеклом, отражало все окружающее. На верхушке здания располагались рекламные щиты со словами: «Информатикалидад», «Кирургикалидад», «Экографикалидад» — и щит чуть побольше, на котором была изображена гигантская пара очков с идущей за ними линией горизонта, а повыше — надпись «Оптивисьон». Высокие технологии, робототехнические хирургические инструменты, ультразвуковое оборудование и лазерные приборы для коррекции дефектов зрения. Эта компания проникает во внутренние системы организма. Она видит, что происходит у тебя внутри, она что-то из тебя извлекает, что-то в тебя помещает и делает так, чтобы ты видел мир так же, как она. Это смутно тревожило Фалькона.

12

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 15.45

Отъехав от здания (отражение машины скользнуло по стеклянному фасаду), Фалькон позвонил Марку Флауэрсу, формально занимавшему должность офицера связи при американском консульстве в Севилье. Он был сотрудником ЦРУ, ушел в отставку, но после одиннадцатого сентября его вновь привлекли к работе, перевели в Мадрид, а затем — в Севилью. Фалькон познакомился с ним, проводя одно расследование в две тысячи втором году. С тех пор они продолжали время от времени общаться, точнее, Фалькон стал одним из источников Флауэрса, получая взамен некоторые разведданные и возможность прямого и активного контакта с ФБР.

— Ты мне звонил, Марк, — сказал Фалькон.

— Нам надо потолковать.

— У тебя что-нибудь для меня есть?

— Ничего. Все грянуло как гром среди ясного неба. Разгребаю это дело.

— Можешь найти для меня информацию по компании «Ай-4-ай-ти»? Расшифровывается как «Indianapolis Investment Interests Incorporated in Information Technology».

— Сделаю, — ответил Флауэрс. — Когда встретимся?

— Сегодня вечером. Попозже. Наши хотят провести со мной «беседу», — сказал Фалькон. — Если ты после этого приедешь, может быть, ты мне дашь совет.

Фалькон закончил разговор. По радио передавали сводку последних новостей: группировка под названием «Los Martires Islamicos para la Liberation de Andalucia»[34] заявила каналам ТВЕ и РНЕ, что берет на себя ответственность за произошедший теракт. Эвакуировали универмаг «Корте Инглес»; на улице Теруан началась массовая паника из-за боязни взрыва бомбы. Отмечены пробки на всех дорогах, ведущих из Севильи, особенно на южной трассе, идущей в Херес-де-ла-Фронтера.

Фалькон отогнал от себя образ гигантского пылевого облака на окраинах Севильи: под ним — в панике бегущий скот.

Когда он пересекал реку в обратном направлении, у него завибрировал мобильный: Рамирес интересовался, где он находится.

— Мы нашли одного из тех, кто постоянно посещал мечеть, — сообщил он. — Каждый вечер, после работы, он заходил туда помолиться. Встречаемся в детском саду.

Фалькон въехал в район Сересо с севера, чтобы избежать транспортной толчеи вокруг больницы. Оказавшись в здании детского сада, он сделал фотокопии списков персонала «Информатикалидад» и отдал Рамиресу, распорядившись, чтобы двое сотрудников отдела начали опрос торговых представителей с целью выяснить, не заметили ли они что-нибудь. Рамирес познакомил его с марокканцем по имени Сайд Харруш: работает поваром, родился в пятьдесят восьмом году в городе Лараш на севере Марокко.

Шум от разбора завалов не позволял разговаривать в классах, ни в одном из которых не осталось стекол в окнах, поэтому они прошли в квартиру повара: он жил неподалеку. Жена Харруша приготовила им мятный чай, и они сели в комнате, спиной к разрушенному зданию.

— Вы — повар, вы работаете в одной из производственных компаний в промышленной зоне Калонге, — начал Рамирес. — Какие у вас рабочие часы?

— С семи утра до пяти вечера, — ответил тот. — Когда начальство услыхало про бомбу, меня отпустили домой.

— Вы регулярно посещаете мечеть?

— Обычно мне удается туда прийти от половины шестого до без четверти шесть.

— Каждый день?

— В выходные — пять раз в день.

— Вы там только молитесь или делаете что-то еще?

— По выходным мы пьем чай и разговариваем.

Мужчина был спокоен. Он сидел у стола, откинувшись на спинку стула и приложив к животу сложенные ладони. Он медленно моргал, взмахивая длинными ресницами, и, казалось, совершенно не опасался полицейских.

— Сколько вы живете в Севилье?

— Лет шестнадцать, — ответил он. — Приехал сюда в девяностом работать на стройке «Экспо», да так и остался.

— Вам нравится жить в этом районе?

— Мне больше нравилось в старом городе, — сказал он. — Больше похоже на мои родные места.

— А как вам местные жители?

— Вы об испанцах? — уточнил он. — Большинство — нормальные ребята. Но некоторым не по душе, что тут слишком много нашего брата, марокканцев.

— Не надо дипломатичности, — призвал его Рамирес. — Расскажите нам, как все на самом деле.

— После тех взрывов в мадридских поездах многие стали поглядывать на нас с подозрением, — признался Харруш. — Им наверняка сказали, что не каждый, кто приехал из Северной Африки, — террорист, но это мало помогло, нас же здесь полно. Имам очень старался объяснить местным жителям, что терроризмом занимаются экстремисты, что их очень мало и что он сам не согласен с их радикальным толкованием ислама и не одобряет такие проповеди у себя в мечети. Но и это не помогло. Они все равно нас подозревали. Я им говорил, что даже в Марокко вы днем с огнем не сыщете человека, который бы активно поддерживал то, что делают эти фанатики. Но они нам не верили. Конечно, если вы зайдете в чайную где-нибудь в Танжере, вы услышите, как люди осуждают то, что делают американцы или израильтяне. Люди выходят на улицы, протестуют против захвата палестинских земель. Но это только разговоры и демонстрации. Это не значит, что все мы готовы привязать бомбы на грудь и отправиться убивать. Наши люди тоже пострадали от террористов-самоубийц в Касабланке в мае две тысячи третьего. Мусульмане погибли в мадридских поездах в две тысячи четвертом и в Лондоне в две тысячи пятом. Но об этом никто не вспоминает.

— В этом природа терроризма, не так ли, сеньор Харруш? — спросил Фалькон. — Террористы хотят, чтобы люди знали: это может случиться где угодно, когда угодно и с каждым, будь ты христианин, мусульманин, индуист или буддист. Видимо, сейчас мы в Севилье именно в таком положении. Люди больше не чувствуют себя в безопасности в собственном доме. И мы должны как можно быстрее выяснить, кто хочет, чтобы мы боялись, а если это будет слишком трудно, то хотя бы узнать, почему они хотят, чтобы мы боялись.

— Но, конечно, все равно все подумают на нас, — сказал Харруш, прижимая кончики пальцев к груди. — Когда я сегодня утром шел с работы, меня оскорбляли на улице люди, которым, когда где-то взрывается бомба, приходит на ум только одно.

— Одиннадцатого марта власти автоматически решили, что виновата ЭТА, — заметил Рамирес.

— Мы знаем, что существуют антимусульманские группировки, — сказал Фалькон.

— К примеру, все мы слыхали про ВОМИТ, — заявил Харруш. И, заметив удивление полицейских, пояснил: — Мы проводим много времени в Интернете. Так мы общаемся с нашими родными, которые остались в Марокко.

— Мы узнали о ней только сегодня утром, — произнес Фалькон.

— Но она не против вас, верно? — спросил Харруш. — Ее создали, чтобы показать: ислам — религия ненависти. А это не так. Мы думаем, что ВОМИТ — это еще одна придумка Запада, который ищет, как бы нас задеть.

— Этот сайт создал не Запад, — возразил Рамирес. — Его сделала горстка западных фанатиков.

— Дело в том, сеньор Харруш, что нам потребуется некоторое время, чтобы попасть в подвал, где была мечеть, — сказал Фалькон, возвращаясь к сути дела. — Пройдет несколько дней, прежде чем мы получим данные экспертов с того места, где находилась бомба. Пока нам приходится полагаться лишь на показания свидетелей. Нам надо знать, кого видели входящим в это здание или выходящим из него на протяжении последних семидесяти двух часов. Пока нам сообщили о двух машинах: белом «пежо-партнере» с двумя марокканцами, которые, как утверждают очевидцы, доставили картонные коробки…

— С сахаром, — перебил Харруш, вдруг оживившись. — Я вчера был там, когда они его привезли. Это был сахар. Это ясно было написано на коробках. А еще у них были большие пластиковые мешки с мятой. Это для чая.

— Вы знаете этих двух мужчин? — спросил Рамирес. — Вы их видели раньше?

— Нет, я их не знаю, — ответил он. — Никогда их раньше не видел.

— А кто их знал? С кем они общались?

— С имамом Абделькримом Бенабурой.

— Что они делали с этим сахаром и мятой?

— Отнесли в кладовку, она в задней части мечети.

— Этих людей кому-нибудь представили?

— Нет.

— Вы знаете, откуда они приехали? — спросил Фалькон.

— Кто-то говорил — из Мадрида.

— Сколько времени они пробыли в мечети и беседовали с имамом?

— Я ушел в семь, они еще там оставались.

— Может быть, они там заночевали?

— Могли. Иногда в мечети спят.

— Вы помните, когда они приехали? — спросил Рамирес.

— Минут через десять после того, как я пришел с работы, то есть, получается, было примерно без четверти шесть.

— Можете нам точно сказать, что они делали?

— Они вошли, каждый нес по коробке, а на каждой коробке лежал мешок с мятой. Спросили имама. Он вышел из своей комнаты и показал им кладовку. Они занесли туда коробки, вышли и принесли еще две.

— А потом?

— Ушли.

— С пустыми руками?

— Похоже, что да, — сказал Харруш. — Но через несколько минут они вернулись. Думаю, они уходили запарковать машину. Они прошли в комнату к имаму, и, когда я уходил, они все еще были там.

— Вы слышали что-нибудь из их разговора?

Харруш помотал головой. Фалькон чувствовал, что повара уже тошнит от бесконечных вопросов о подробностях, которые кажутся ему несущественными. Видимо, Харрушу кажется, что он может навредить этим двум мужчинам, которые, как он уверен, просто привезли сахарный песок. Фалькон попросил его не волноваться по поводу этих вопросов, заверив, что они задают их лишь для того, чтобы сопоставить ответы с показаниями других свидетелей.

— Вы не слышали, чтобы кто-нибудь рассказывал о других посторонних, приходивших в то утро? — спросил Рамирес.

— Посторонних?

— Рабочие, курьеры с товаром… и прочее в том же духе.

— Появлялись электрики. В субботу вечером были какие-то нелады с электричеством. Мы все воскресенье просидели при свечах, а когда я вчера пришел с работы, свет был в порядке. Не знаю, что случилось, кто работал и что сделал. Спросите лучше у тех, кто там был утром.

Рамирес попросил его назвать кого-нибудь из этих людей и сверил их фамилии со списком, который испанка Эсперанса дала Эльвире. Первые три человека, которых назвал Харруш, значились в списке, а следовательно, скорее всего, погибли под обломками мечети. Четвертый жил на соседней улице.

— Вы хорошо знаете имама?

— Он у нас года два. Много читает. Я слыхал, у него вся квартира набита книгами. Но все равно он отдает нам столько времени, сколько может, — сказал Харруш. — Я вам уже говорил, он не из экстремистов. Он никогда не говорил ничего, что можно было бы считать радикальным. И потом, он очень ясно высказывался насчет террористов-самоубийц: он уверен, что Коран не дозволяет такого рода деяния. И не забудьте, в мечети были испанцы, которые приняли ислам, они бы не потерпели ничего радикального, так что…

— Если бы он проповедовал радикальный ислам молодежи, вы бы об этом знали? — спросил Рамирес.

— В районе вроде нашего такое не скроешь.

— Видели ли вы имама с какими-нибудь незнакомыми людьми, кроме этих двоих, которые привезли сахар и мяту? Я имею в виду — кого-то из других городов или из-за границы?

— Видел его с испанцами. Ему очень важно было, как люди относятся к исламу, особенно после всего того, что случилось за эти несколько лет. Он старался общаться с католическими священниками, выступал на их собраниях, чтобы убедить их, что не все, кто из Северной Африки, — террористы.

— Вы знаете что-нибудь о его биографии?

— Он родился в Алжире. А сюда приехал из Туниса. Видно, он какое-то время жил в Египте, потому что много о нем говорил. Как-то раз он сказал, что учился в Хартуме.

— Как он выучил испанский? — поинтересовался Фалькон. — В странах, о которых вы упомянули, говорят, кроме арабского, по-французски или по-английски.

— Он его выучил здесь. Его научили новообращенные, — ответил Харруш. — У него были неплохие способности к языкам, он говорил на нескольких…

— Какие еще языки? — задал вопрос Рамирес.

— Немецкий. Он говорил по-немецки, — ответил Харруш, снова занимая оборонительную позицию.

— Означает ли это, что он какое-то время провел в Германии? — спросил Рамирес.

— Кажется, провел, но это еще ничего не значит, — сказал Харруш. — Те, кто взорвался одиннадцатого сентября, приехали из Гамбурга, но это же не значит, что всякий мусульманин, который жил в Германии, — экстремист. Надеюсь, вы не забыли, что бомба-то взорвалась в мечети, а там было больше десятка человек, в основном старики, у которых были жены и дети. Вот если бы там собрались молодые фанатики, которые делают бомбы… По мне, так мы — скорее уж мишень этого взрыва…

— Хорошо, сеньор Харруш, — успокоительно проговорил Фалькон. — Поймите, мы рассматриваем все возможные варианты. Вы упомянули о ВОМИТ. Вам известна какая-нибудь еще антимусульманская группировка, которая, на ваш взгляд, могла бы совершить такие радикальные действия?

— Было несколько очень неприятных акций против постройки нашей мечети в Лос-Бермехалес, — сказал Харруш. — Может, вы и не помните: в мае прошлого года на том самом месте, где собирались построить мечеть, они зарезали свинью. Эта группировка всегда очень громко протестует.

— Нам о них известно, — отозвался Рамирес. — Мы будем внимательно следить за их деятельностью.

— А вы сами никогда не чувствовали, что за вами следят, что вы находитесь под наблюдением? — спросил Фалькон. — Какие-нибудь новые прихожане мечети, которых вы не знали или которые, на ваш взгляд, вели себя странно?

— Люди посматривают на нас с подозрением, но вряд ли за нами кто-то наблюдал.

Рамирес прочел Харрушу описание двух мужчин из «пежо-партнера», чтобы тот сравнил этих людей с теми, кто на его глазах внес в мечеть коробки. Харруш отвечал, но мысли его где-то блуждали. Полицейские встали, собираясь уходить.

— Я вспомнил, на прошлой неделе кое-что произошло, — сказал Харруш. — Кто-то мне говорил, что в мечеть приходила инспекция из муниципалитета. Формально у нас общественное здание, а значит, мы должны соблюдать правила пожарной и прочей безопасности. И вот на прошлой неделе без предупреждения заявились двое и проверили все, что можно, — водопровод, сантехнику, провода.

13

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 16.55

— Что ты о нем думаешь? — спросил Фалькон у Рамиреса, когда они шли обратно к детскому саду на совещание с комиссаром Эльвирой и судьей Кальдероном.

— С этими людьми никогда не знаешь, где ложь, а где правда. Я не думаю, что сеньор Харруш — лжец. Он уже шестнадцать лет как иммигрант, и он выработал в себе привычку рассказывать вещи, которые принесут ему как можно меньше неприятностей и выставят его народ в как можно более выгодном свете, — объяснил Рамирес. — Он сказал, что имам во время своих проповедей ни разу в жизни не произнес радикального слова, но, говоря о способностях имама к языкам, он заколебался. Почему он с такой неохотой рассказывал, какими языками тот владеет? Потому что среди них был немецкий. Тут не только ниточка к Гамбургу, но и сам факт, что он ездил по Европе: из-за этого имам может выглядеть в наших глазах более подозрительно.

— Но он вполне откровенно рассказал о двух молодых людях, которые явились с картонными коробками.

— Коробками сахара, — уточнил Рамирес. — Он это очень подчеркивал. При этом он постарался больше ничего об этих двоих не сообщать. Ему бы хотелось сказать, что он их знает, но он не мог. Ему бы хотелось как-то за них заступиться. Но если они просто развозят сахар, что в этом такого? Почему он чувствует необходимость их защищать?

— Взаимная поддержка мусульман, — сказал Фалькон.

— Или боязнь последствий?

— Даже если они друг друга не знают, у них есть чувство своего рода товарищества, — произнес Фалькон. — Сеньор Харруш — достойный труженик, и ему хочется, чтобы мы так же воспринимали и всех остальных его собратьев. Когда происходит взрыв бомбы или еще что-нибудь в этом роде, такие люди чувствуют себя так, словно на них напали, и инстинктивно строят линии обороны по всем возможным направлениям, даже если в итоге им приходится защищать тех, кого они, возможно, ненавидят.

К Эльвире и Кальдерону успел присоединиться Грегорио из СНИ.

— В Мадриде кое-чего добились, — сообщил Эльвира. — Грегорио расскажет.

— Мы изучали пометки на полях этого Корана из «пежо-партнера», — сказал Грегорио. — Копии этих надписей отправили по факсу в Мадрид, и там их сравнили с почерком владельца фургона, Мохаммеда Сомайи, и его племянника Трабелси Амара. Почерк не совпадает.

— А из этих заметок можно сделать какие-то выводы? — поинтересовался Кальдерон. — Там высказываются какие-нибудь экстремистские взгляды?

— Наш эксперт по Корану заключил, что автор заметок делал интересные выводы из священного текста, но в них нет ничего радикального, — ответил Грегорио.

— Вы нашли Трабелси Амара? — спросил Рамирес.

— Он все это время был в Мадриде, — кивнул Грегорио. — Он просто старался не попадаться на глаза своему дядюшке, пока не вернет фургон, а это он должен был сделать сегодня вечером. Услышав о бомбе, он залег на дно, однако, видимо, в его первоначальные планы это не входило, потому что лучшее, что он смог придумать, — это спрятаться в доме своего друга, а не в каком-то специальном, заранее подготовленном месте. Местная полиция нашла его часа два назад.

— Он опознал людей, которым одолжил фургон? — спросил Рамирес.

— Да. Он очень напуган, — сказал Грегорио. — В мадридском антитеррористическом отделе КХИ говорят, что он ведет себя совсем не как террорист. Он с радостью выложил им все.

— Начнем с имен, — попросил Рамирес.

— Бритоголовый — некто Джамель Хаммад, тридцать один год, родился в Тлемсене, Алжир. Его приятель — Смаил Сауди, тридцать лет, родился в Тиарете, Алжир. Оба жили в Марокко и, видимо, продолжают жить там до сих пор.

— Что в их досье?

— Это их настоящие имена. Действовали они под многими псевдонимами. В базе лиц, подозреваемых в терроризме, они входят в группу среднего и повышенного риска, а значит, вряд ли сами выполняли теракты, однако их подозревают в подделке документов, а также участии в разведывательной деятельности и материально-техническом снабжении террористов. У обоих есть родственники, активно участвующие в деятельности ГИА — то есть, в переводе, Вооруженной исламской группы.

— А как с ними познакомился Трабелси Амар?

— Все они — нелегальные иммигранты. Они переправляются через Гибралтар вместе, на одних и тех же судах. Хаммад и Сауди приняли его в круг своих друзей. Они привезли его в Мадрид и помогли ему с документами. А потом они попросили его оказать им услугу.

— А их ловкость не показалась ему… подозрительной? — спросил Кальдерон.

— Ему было удобнее об этом не думать, — ответил Грегорио. — И потом, Трабелси Амар не блещет умом.

— А что за история с фургоном? — задал вопрос Рамирес.

— Амар работал на своего дядю, развозил товары. Чтобы заработать побольше, он выполнял и «левые» заказы, иногда — для Хаммада и Сауди. Дважды они просили его одолжить им фургон: один раз — на дневное время, другой раз — на сутки. Все это происходило постепенно, так что, когда они попросили у него фургон, чтобы на три дня съездить в Севилью, и предложили за это двести пятьдесят евро, Трабелси Амар подумал только о деньгах.

— А как он объяснил это дядюшке Мохаммеду? — полюбопытствовал Рамирес.

— Он арендовал у него фургон за тридцать евро в день, — сказал Грегорио. — Может, он и не особенно умен, но сумел сообразить, что ему не надо будет ничего делать и при этом он получит сто шестьдесят евро чистой прибыли.

— Следовательно, он должен знать, где живут Хаммад и Сауди.

— В данный момент они подыскивают себе квартиру.

— А когда именно Амар решил спрятаться? — спросил Рамирес. — Когда он услышал про бомбу или когда сообщили, что найден «пежо-партнер»?

— Как только он узнал про бомбу, — ответил Грегорио.

— Значит, он, по всей видимости, уже тогда понял, что его новые друзья — люди не совсем обычные.

— А как насчет их связи с имамом Абделькримом Бенабурой? — спросил Фалькон. — За исключением того факта, что все они — алжирцы.

— Пока мы видим только ту связь, что Бенабура тоже родился в Тлемсене, но это мало что дает.

— Мы больше узнали об имаме от одного из прихожан мечети, чем от СНИ и КХИ вместе взятых, — заметил Фалькон.

— У нас пока нет полномочий, чтобы получить более подробную информацию, — сказал Грегорио. — Их нет и у Хуана, который, как вы, должно быть, обратили внимание, занимает весьма высокую должность.

— Имам как-то задействован в этой игре, — произнес Рамирес. — Я уверен.

— А как насчет этой группы, МИЛА, которая, судя по телевизионным новостям, взяла на себя ответственность за взрыв? — спросил Фалькон.

— Мы никогда не слышали, чтобы эта группа занималась активной террористической деятельностью, — ответил Грегорио. — Мы слышали об их намерении «освободить» Андалузию, но никогда не принимали его всерьез. При такой, как сейчас, боеготовности вооруженных сил только очень мощная группировка может подчинить себе тот или иной регион Испании. Баски не смогли этого достичь, а ведь им даже не нужно никого завоевывать.

— А что в мадридском управлении КХИ известно о пребывании Хаммада и Сауди в Испании? — поинтересовался Кальдерон.

— Ничего, — ответил Грегорио. — Не так просто, как кажется, проследить за неизвестными экстремистами в громадном, постоянно меняющемся иммигрантском сообществе, где одни — легальные иммигранты, а другие незаконно пробираются в страну через пролив. Например, нам известно, что некоторые из таких лиц прибывают к нам, выполняют у нас два-три задания и уезжают, а на их место являются другие — из Франции, Германии или Нидерландов. Довольно часто они даже не представляют, какова цель их действий. Они доставляют пакет, кого-то подвозят, получают деньги по краденым банковским карточкам, ездят на поезде в определенное время, чтобы сообщать о числе пассажиров и времени, которое поезд проводит на тех или иных станциях, или же их просят понаблюдать за каким-нибудь зданием и узнать, как там обстоят дела с охраной. Даже если такого человека поймать и вытрясти из него задание, что не так просто сделать, в итоге мы получим всего лишь небольшой фрагмент длинного фильма, описание одной из сотни операций, составляющих масштабный теракт, — но этот фильм может быть и отвергнут режиссером.

— У кого-нибудь есть версии, чем могли заниматься Хаммад и Сауди? — спросил Фалькон.

— Пока мы слишком мало знаем. Мы надеемся узнать больше, обыскав их квартиру, — сказал Грегорио.

— А что там с капюшоном-маской и исламским кушаком? — спросил Рамирес. — Разве их не надевают на себя боевики-самоубийцы перед тем, как записать свою операцию на видео?

— КХИ не дает на этот счет никаких комментариев, — отозвался Грегорио. — На основании допроса Трабелси Амара они пришли к выводу, что эти ребята занимались материально-техническим обеспечением операций и больше ничем.

Рамирес рассказал о коробках и пакетах, доставленных в мечеть, о визите представителей муниципалитета на прошлой неделе, об отключении тока в субботу вечером и о ремонтных работах, которые электрики провели в понедельник утром. Фалькон решил не сообщать о сведениях, которые он узнал от Диего Торреса из «Информатикалидад», пока из бесед с торговыми представителями не станут ясны подробности.

— Удалось узнать что-нибудь новое о взрывчатке? — спросил Кальдерон.

— Взрывотехники представили мне отчет, — сказал Эльвира. — При первоначальном исследовании места взрыва они измерили расстояние от эпицентра до самой дальней точки, куда долетали обломки, и оценили степень разрушения первых трех этажей. По самым осторожным оценкам, было использовано количество гексогена, втрое превышающее необходимое для того, чтобы взорвать этот жилой дом, — если террористы хотели взорвать именно его.

— Они сделали из этого какие-нибудь выводы? — поинтересовался Кальдерон. — Или же предоставляют сделать их нам, неспециалистам?

— Сейчас они как раз готовят свое заключение в письменном виде, — ответил Эльвира. — А на словах они мне сказали, что для того, чтобы разрушить здание такого размера, — все соответствующие методики и расчеты можно легко найти в Интернете, — им потребовалось бы всего двадцать килограммов гексогена. Они сообщили мне также, что гексоген часто применяется при сносе зданий, причем обычно — для того, чтобы ломать стальные несущие балки. Двадцать килограммов взрывчатки, правильно размещенные внутри обычного железобетонного строения, могут превратить в развалины все здание, а не только одну его секцию, как произошло в данном случае. Они делают вывод, что взрывчатка была расположена в одном месте в подвале здания, скорее в задней, чем в передней части подвала, вот почему так пострадал детский сад. Они считают, что взорвалось не меньше ста килограммов гексогена.

— По-моему, это похоже на начало масштабной серии взрывов в Севилье, — заметил Кальдерон. — А если эта группа намерена освободить всю Андалузию…

— Видимо, вы не смотрели последние новости, — сказал Эльвира. — Мы объявили по всей провинции максимальный уровень террористической опасности. Люди эвакуированы из собора в Кордове, из Альгамбры[35] и Хенералисре[36] в Гранаде. Патрули обходят курорты на Коста-дель-Соль, а на шоссе Н340 установлено больше двадцати застав. У побережья дежурят военные корабли, а боевые истребители заняли позиции на всех важнейших аэродромах. Главные транспортные магистрали Андалузии патрулируют более сорока вертолетов. Сапатеро[37] отнесся к этой угрозе очень серьезно.

— У него перед глазами — печальный пример крушения политических амбиций его предшественника, — заметил Кальдерон. — И потом, никто не хочет остаться в истории премьер-министром, уступившим Андалузию мусульманам после того, как в ней больше пяти веков властвовали испанцы.

Они не готовы были рассмеяться его циничной остроте. Эльвира так внушительно описал все принятые меры, да вдобавок, словно чтобы подкрепить его слова, над ними быстро пролетел вертолет, словно его срочно перебросили в какую-то новую кризисную точку.

Фалькон нарушил общее молчание:

— В мадридском отделе КХИ считают, что Хаммад и Сауди занимались материально-техническим обеспечением неизвестной ячейки, которая планирует осуществить теракт или серию терактов. Очевидно, груз был доставлен пятого июня, в понедельник. В фургоне, на котором его привезли, был найден всего один капюшон и один кушак, а значит, либо Хаммад, либо Сауди мог бы стать исполнителем. Возможно, это означает также, что один из них планировал пригнать машину обратно в Мадрид, чтобы вернуть Трабелси Амару, как и было оговорено.

Что показывает нам история? Перед мадридскими терактами одиннадцатого марта два члена группы отправились в Авилес за взрывчаткой: это было двадцать восьмого и двадцать девятого февраля. Они выделили себе целых десять дней на подготовку к терактам. Что касается нашего сценария, то нам предлагается поверить, что гексоген в «сыром», порошкообразном виде был доставлен в понедельник и что в тот же вечер они начали изготавливать бомбы, готовясь взорвать их во вторник утром. А примерно в восемь тридцать утра произошла случайная детонация. Я понимаю, что тут нет ничего невозможного и что в истории, по всей видимости, бывали случаи, когда террористы доставляли взрывчатку, изготавливали бомбы и приводили их в действие в течение одних суток, но для группы, которая собирается освободить всю Андалузию, такой вариант представляется маловероятным.

— А какой сценарий предпочитаете рассматривать вы? — спросил Грегорио.

— У меня нет версии. Я просто ищу огрехи в уже существующих. Я пытаюсь выстроить логическую цепочку, но в ней слишком много разрывов. Я не хочу, чтобы наше расследование устремилось по какому-то одному пути, когда после инцидента не прошло еще и двенадцати часов, — сказал Фалькон. — Думаю, нам придется подождать два-три дня, прежде чем мы получим заключение экспертов относительно мечети. А до этого, мне кажется, нам следует принять обе возможности: либо это был случайный взрыв в процессе изготовления бомб, либо это была целенаправленная акция против мечети.

— Почему кто-то решил провести теракт против мечети? — спросил Кальдерон.

— Месть, или радикальная ксенофобия, политические или деловые причины, а может быть, комбинация всех четырех факторов, — предположил Фалькон. — Террор — всего лишь инструмент для того, чтобы добиться каких-то изменений. Посмотрите, какой хаос породила эта бомба. Террор сосредоточивает на себе внимание населения и открывает новые возможности для людей, обладающих властью. Люди уже бегут из города. При такой панике могут происходить самые немыслимые вещи.

— Единственный способ обуздать панику, — сказал комиссар Эльвира, — это показать людям, что мы контролируем ситуацию.

— Даже если это не так, — вставил судья Кальдерон. — Даже если мы понятия не имеем, за что хвататься.

— Кто бы за этим ни стоял, будь то исламские боевики или какие-то «иные силы», они заранее спланировали атаку на прессу, — отметил Фалькон. — В редакцию «АВС» пришло письмо с севильской маркой и цитатой из Абдуллы Аззама. ТВЕ сообщает, что МИЛА взяла на себя ответственность за взрыв.

— Стали бы они брать на себя ответственность за уничтожение мечети и убийство своих, мусульман? — усомнился Кальдерон.

— В Багдаде такое происходит постоянно, — напомнил Эльвира.

— Если вы посылаете в «АВС» текст Аззама или что-то в этом роде, значит, вы планируете нанести удар немедленно, даже не через сутки, — добавил Грегорио. — Насколько я знаю, исламские боевики никогда не афишируют свои конкретные намерения. Все крупнейшие теракты происходили неожиданно, с одной целью — убить и искалечить как можно больше людей.

Грегорио позвонили на мобильный, и он попросил позволения выйти.

— Мы получили первое заключение взрывотехников, — сообщил Фалькон. — Оно касается самого взрыва. Но как насчет взрывчатки? Откуда она взялась и почему у нее столько названий?

— «Гексоген» — немецкое название, «циклонит» — американское, НИВВ — британское, а итальянцы, кажется, именуют его «Т-4», — ответил Эльвира. — Возможно, изготовители особым образом помечают каждую партию вещества, чтобы можно было установить источник, но они нам эту тайну не раскроют.

— Можно воспользоваться снимками Хаммада и Сауди, — предложил Рамирес.

— Если они занимаются подделкой документов, в их мадридской квартире наверняка найдутся тонны фотографий, — сказал Фалькон. — Есть продвижение в разборе завалов?

— Там говорят, что им нужно еще как минимум сорок восемь часов, и то если они не найдут ничего такого, что замедлит их работу.

Судья Кальдерон взял трубку, сообщил всем о том, что обнаружено еще одно тело, и вышел. Фалькон переглянулся с Рамиресом, и тот тоже покинул помещение.

— По-прежнему никаких новостей от КХИ? — спросил Фалькон. — Ожидалось, что я объединю силы и средства с антитеррористическим отделом, между тем пока единственный его представитель, которого мы видели, — это старший инспектор Баррос, а он мало что нам сказал и вообще выглядел оскорбленным.

— Мне сказали, что их функция на данном этапе — главным образом сбор данных, — сообщил Эльвира.

— А сотрудники пониже рангом? Они могли бы помочь с опросами.

— Это невозможно.

— Такое ощущение, что вы о чем-то вынуждены умалчивать…

— Могу сказать только, что со времен одиннадцатого марта важная часть контртеррористических мер — проверка чистоты наших собственных организаций, — проговорил Эльвира.

— Еще бы, — отозвался Фалькон.

— Севильское управление сейчас подвергается внутреннему расследованию. Никто не сообщает подробностей, но, судя по той информации, которую мне удалось получить, СНИ провело проверку севильского антитеррористического отдела и получило неудовлетворительные результаты. В СНИ считают, что кто-то в этом отделе вел двойную игру. Сейчас на самом высоком уровне идут споры, допускать их к участию в расследовании или нет. От мадридского управления КХИ тоже не ждите активной помощи. Они плотно работают со своей собственной сетью информаторов, у них полно собственных хаммадов и сауди, с которыми им надо разбираться.

— Нам будут что-то сообщать информаторы из севильской сети КХИ?

— На данный момент — нет, — ответил Эльвира. — Простите мне эту уклончивость, но ситуация крайне деликатная. Не знаю, что говорят сотрудникам антитеррористического отдела, чтобы уверить их, что они не под подозрением, но СНИ старается учитывать все возможности. Они не должны дать понять «кроту», если он существует, что они за ним охотятся, но при этом они не хотят, чтобы он поставил под угрозу расследование в случае, если они так и не узнают, кто он. Идеальный вариант для них — найти его и использовать в своих целях, допустив при этом КХИ к расследованию.

— Рискованный ход.

— Вот почему они так долго принимают решение, — сказал Эльвира. — В дело включились политики.

Грохот техники, раздававшийся снаружи, достиг уровня приемлемого фонового шума. Как инопланетяне среди серого лунного пейзажа, люди двигались по штабелям разрушенных перекрытий; за ними змеились шланги отбойных молотков. Следом шли рабочие в масках, с ацетиленовыми горелками и бензопилами. Над ними покачивался извивающийся трос крана. Стук, рев и вой, треск падающих обломков, громыхание, с которым куски перекрытий грузили в самосвалы, — все это держало любопытных на расстоянии. Поблизости остались лишь несколько телевизионных съемочных групп и фотокорреспондентов; репортеры обшаривали развалины объективами в надежде запечатлеть искалеченное тело, или окровавленную руку, или обломок кости.

Еще один вертолет заклекотал над их головами, летя в сторону расположенного неподалеку здания андалузского парламента. Идя по улице Лос-Ромерос, Фалькон позвонил Рамиресу и попросил его выяснить фамилию прихожанина, о котором упоминал сеньор Харруш и который, по его словам, посещал мечеть по утрам. Выяснилось, что этого человека зовут Маджид Меризак. Рамирес предложил присоединиться, но Фалькону хотелось провести эту беседу одному.

Маджид Меризак не пострадал от взрыва в мечети, потому что был болен и лежал в постели. Он был вдовец, за ним ухаживала одна из дочерей. Она не смогла воспрепятствовать отцу, решившему непременно спуститься по лестнице, чтобы посмотреть, что случилось; но этому воспрепятствовал упадок сил, почти лишивший его способности двигаться. Теперь он сидел в кресле, откинув голову, расширив глаза, как безумный, и тяжело дыша; звук телевизора был включен на полную мощность, потому что вдовец был почти глух.

В квартире стоял запах рвоты и поноса. Хозяин не спал всю ночь и очень ослаб. Дочь выключила телевизор и уговорила отца надеть слуховой аппарат. Она сказала, что отец плохо знает испанский, и Фалькон ответил, что в таком случае они могли бы побеседовать по-арабски. Она объяснила это отцу, который выглядел смущенным и раздражительным из-за того, что вокруг происходило столько событий. Но как только его дочь проверила слуховой аппарат и вышла из комнаты, Маджид Меризак утратил вялость.

— Вы говорите по-арабски? — спросил он.

— Только учусь. У меня есть родственники-марокканцы.

Тот кивнул и, пока Фалькон представлялся, пил чай; он явно успокоился, слыша корявый арабский Фалькона. Это был верный ход. Меризак держался куда менее настороженно, чем Харруш.

Чтобы разговорить его, Фалькон начал с вопроса, когда тот посещает мечеть. Выяснилось, что вдовец аккуратно приходит туда каждое утро и остается там примерно до середины дня. Потом Фалькон спросил о незнакомцах.

— На прошлой неделе? — переспросил Меризак, и Фалькон кивнул. — Два молодых человека приходили во вторник утром, ближе к полудню, и два человека постарше приходили в пятницу, в десять утра. Вот и все.

— И вы никогда их раньше не видели?

— Нет, но вчера я видел их опять.

— Кого?

— Тех двух молодых людей, которые были здесь в прошлый вторник.

Судя по описанию, которое дал Меризак, это были Хаммад и Сауди.

— А что они делали в прошлый вторник?

— Они прошли в комнату имама и разговаривали с ним примерно до половины второго.

— А вчера утром?

— Они принесли два тяжелых мешка. Каждый приходилось нести вдвоем.

— Во сколько это было?

— Примерно в половине одиннадцатого. В это же время явились электрики, — сообщил Меризак. — Да-да, электрики тоже приходили. Но я их тоже никогда раньше не видел.

— Куда эти двое сложили мешки?

— В кладовку, рядом с комнатой имама.

— Вы знаете, что было в мешках?

— Кускус.[38] Так было на них написано.

— Кто-нибудь раньше доставлял в мечеть подобные товары?

— Не в таких количествах. Люди приносили пакеты еды и отдавали имаму… вы же знаете, это наш долг — делиться с неимущими.

— Когда они ушли?

— Они пробыли около часа.

— А как насчет тех, кто приходил в пятницу?

— Это была инспекция муниципалитета. Обошли всю мечеть. Обсудили что-то с имамом и ушли.

— А отключение электричества?

— Это было в субботу вечером. Меня здесь не было. Имам был один. Он говорил, что раздался громкий хлопок — и свет погас. Он нам об этом рассказал на следующее утро, когда нам пришлось молиться в потемках.

— И электрики пришли в понедельник, чтобы все починить?

— В восемь тридцать пришел один. А через два часа пришли трое других, они-то и сделали всю работу.

— Испанцы?

— Они говорили по-испански.

— Что они сделали?

— Перегорел предохранитель, они поставили новый. А потом они сделали розетку в кладовой.

— Какую именно работу они для этого провели?

— Просверлили дырку в стене комнаты имама, там, где у него была розетка. А через стену как раз была кладовая. Потом они вставили в дырку какую-то серую гибкую трубку с проводом внутри и все зацементировали.

Меризак видел синий грузовой фургон, он описал его как «потрепанный», но не заметил никаких особых примет и не запомнил номер.

— Как имам расплачивался с ними за работу?

— Наличными.

— Вы не знаете, откуда у него был телефон этой компании?

— Нет.

— Вы бы узнали этих электриков, инспекторов и молодых людей, если бы увидели их еще раз?

— Да, но я вряд ли сумею их вам хорошо описать.

— Вы слушали новости?

— Они сами не знают, о чем болтают, — проговорил Меризак. — И это меня очень сердит. Как только взрывается бомба, они сразу думают на исламских боевиков.

— Вы когда-нибудь слышали о «Los Martires Islamicos para la Liberacion de Andalucia»?

— Первый раз — сегодня в новостях. Это выдумка журналистов, которые хотят опорочить ислам.

— Вы когда-нибудь слышали, как имам проповедует в мечети идеологию боевиков?

— Скорее он проповедовал прямо противоположное.

— Мне говорили, что у имама хорошие способности к языкам.

— Он очень быстро выучил испанский. Говорят, у него вся квартира полна книг на французском и английском. И немецкий он тоже знает. При мне он говорил по телефону на языках, которых я никогда раньше не слышал. Одним из них оказался турецкий, так он мне сказал. А в феврале сюда приехали несколько человек, они пробыли у него около недели, и он тоже говорил с ними на каком-то незнакомом языке. Кто-то сказал, что это пуштунский и что эти люди — из Афганистана.

14

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 18.30

В редакции газеты «АБС», расположенной в стеклянном цилиндре на острове Картуха, царила обстановка максимальной неразберихи, какую только может обеспечить такое истерическое занятие, как журналистика. Стоя на пороге отдела новостей, Анхел Зарриас наблюдал, как журналисты вопят в телефонные трубки, кричат на ассистентов и горячо разглагольствуют друг перед другом.

Мерцали компьютерные экраны; телефонные провода были натянуты до предела, так что казалось — они вот-вот лопнут; руки, подпирающие лбы, образовывали треугольники; и сквозь все это Анхел смотрел на открытую дверь кабинета редактора. Он выгадывал время. У охотников за новостями была сейчас самая горячая пора. Это их работа — находить сюжеты, которые редактор соткет воедино, придав им нужную окраску и интонации, и это будет еще один рассказ о городе, переживающем кризис.

По дороге от Мануэлы в редакцию он попросил таксиста высадить его на одной из улиц возле арены для боя быков «Маэстранса»: здесь жил его друг Эдуардо Риверо, и здесь же располагалась штаб-квартира политической партии Риверо — «Фуэрса Андалусия». Накануне вечером он как раз ужинал с Эдуардо Риверо и новыми спонсорами партии. Тогда же ему в голову пришло внезапное решение, о котором он не мог рассказать Мануэле, пока сегодня оно не приобрело официальный статус. Он не мог и сообщить ей, что теперь он намерен больше работать для «Фуэрса Андалусия», чем для «АВС». У него много серьезных идей, ему надоело рассуждать об однополых браках в своей ежедневной политической колонке.

Дом Риверо производил сильное впечатление. Казалось, он вобрал в себя все черты традиционного воспитания и мышления своего хозяина. Фасад был выкрашен темно-терракотовой краской, рамы окон были покрашены охрой, а на самих окнах имелись изящные кованые решетки. Трехметровой высоты дубовая парадная дверь была покрыта каштановым лаком; ее усеивали латунные медальоны. За дверью лежало огромное, вымощенное мрамором патио, где Риверо несколько отступил от традиции, высадив два квадрата живой изгороди из самшита. В центре каждого квадрата высилось по статуе: слева — Аполлон, справа — Дионис, а посередине лежала массивная чаша фонтана из белого мрамора, и скромные струйки воды придавали дому сходство с религиозной обителью — несмотря на этих языческих идолов.

Передняя часть дома служила штаб-квартирой партии: внизу располагалась администрация, а наверху вырабатывалась политика партии и велись дискуссии. Анхел поднялся по лестнице, которая начиналась сразу за парадной дверью и вела в кабинет Риверо. Они его ждали — сам Риверо и его правая рука, Хесус Аларкон: он был намного моложе своего руководителя.

Против обыкновения, он и Риверо сидели рядом в центре комнаты, а кожано-деревянное кресло шефа за его гигантским столом из английского дуба пустовало. Все обменялись рукопожатиями. Риверо был ровесником Анхела и, похоже, пребывал в весьма расслабленном состоянии. На нем даже не было галстука, а его пиджак висел на спинке стула, на котором он сидел. Под жизнерадостными седыми усами мелькнула улыбка. Он был похож на человека, которого никогда не затрагивают скандальные происшествия.

— Как всякий хороший журналист, Анхел, ты прибыл в ключевой момент, — провозгласил Риверо. — Решение принято.

— Не верится, — проговорил Анхел.

— Тебе придется поверить, потому что это правда, — заявил Риверо. — Знакомься: новый лидер «Фуэрса Андалусия» Хесус Аларкон. Реально вступил в должность пять минут назад.

— Полагаю, это смелое и во всех отношениях блестящее решение, — одобрил Анхел, пожимая им обоим руки и обнимая их. — До поры до времени вы держали его в секрете.

— Комитет проголосовал за него вчера вечером, перед нашим ужином, — сообщил Риверо. — Я не хотел разглашать эту новость, пока не спросил Хесуса и не получил его согласия занять этот пост. Перед избирательной кампанией две тысячи седьмого года надо было что-то изменить. После утреннего взрыва мы сочли необходимым начать кампанию уже сегодня. А что может быть лучше, чем стартовать с новым лидером?

На лице Аларкона была маска серьезности, отражавшая всю тяжесть ответственности, которой требовала ситуация, но эта маска не могла утаить исходившее от него сияние. Его серый костюм, темный галстук и белая рубашка не в состоянии были скрыть, как он гордится собственным достижением. Он был как школьник на церемонии награждения, которому уже шепнули, что он получил главный приз.

Анхел Зарриас знал Хесуса Аларкона с двухтысячного года: их познакомил его старый друг, Лукрецио Аренас, исполнительный директор мадридского «Банко омни». За прошедшие шесть лет Анхел успел вовлечь Хесуса в орбиту Эдуардо Риверо, постепенно продвигая его на все более значимые партийные посты. У Анхела никогда не возникало сомнений относительно мозгов Хесуса, быстроты его реакции и его политического рвения, но как опытного рекламщика его беспокоила недостаточная харизматичность этого нового лица. Однако финальная схватка за лидерство с Риверо коренным образом изменила Хесуса, победившего слабеющую хватку соперника. Внешне он остался тем же, но его ошеломляющая уверенность в себе, казалось, была физически ощутима. Анхел не смог сдержаться и еще раз обнял Хесуса — нового вождя «Фуэрса Андалусия».

— Как вы знаете, — сказал Риверо, — на последних трех выборах наметился стабильный рост числа отданных за нас голосов, но пока мы достигли лишь четырех и двух десятых процента, а этого недостаточно, чтобы Народная партия сочла возможным вступить с нами в коалицию. Нам нужно новое энергичное руководство.

— У меня есть предпринимательский опыт, — вмешался Аларкон, от которого так и веяло недавно обретенной самоуверенностью, — и я могу поднять наше финансирование до беспрецедентного уровня, но в атмосфере политического застоя это еще далеко не все. События сегодняшнего утра дали нам уникальную возможность сосредоточить внимание избирателей на реальной, зримой угрозе со стороны радикального ислама. Это еще один аргумент в пользу иммиграционной политики, за которую мы выступаем: раньше, даже после одиннадцатого марта, эти меры отвергались как излишне экстремальные и якобы идущие вразрез с путями развития современного общества. Если в ближайшие восемь месяцев мы донесем это послание до народа Андалузии, то на ближайших выборах, которые состоятся в две тысячи седьмом, нас ждет значительное увеличение процента отданных за нас голосов. Итак, у нас есть подходящая для текущего момента идеологическая платформа, и я могу найти финансовые средства для того, чтобы ее услышали по всему региону.

— Мы не считаем совпадением то, что первый звонок после взрыва в Сересо поступил именно от тебя, Анхел, — произнес Риверо. — Ты яснее, чем кто-либо, понимаешь, что именно может завтра утром произвести неизгладимое впечатление на народ Андалузии.

Анхел откинулся на стуле, взъерошил волосы и со свистом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Он знал, чего хочет Риверо; но при данных обстоятельствах это желание было трудновыполнимым.

— Только подумай, какой эффект это произведет, — продолжал Риверо, кивая в сторону Хесуса. — Его лицо, его биография и его идеи на страницах севильского выпуска «АВС» на следующий день после такой катастрофы. Мы смешаем с пылью Союз левых сил, а Партия Андалузии будет по ночам ворочаться в постели.

— Я могу для вас кое-что сделать. Вы к этому готовы? — спросил Анхел.

— Сейчас я подготовлен к этому лучше, чем когда-либо в жизни, — заявил Аларкон, протягивая ему свою автобиографию.

Сидя на заднем сиденье такси на обратном пути в редакцию «АВС», Анхел листал автобиографию Аларкона. Хесус Аларкон родился в Кордове в 1965 году. В семнадцать лет поступил в Мадридский университет, где изучал философию, политическую историю и экономику. Ревностный католик, он презирал атеистическую идеологию коммунизма и был убежден, что лучший способ расправиться с врагом — узнать его. Он продолжил образование в Берлинском университете, чтобы изучить русский язык и русскую политическую историю. Он находился в Берлине (имелась подтверждающая фотография), когда в 1989 году обрушилась Берлинская стена. Все должно было случиться иначе. Это знаковое событие лишило его цели в жизни.

В это же время бизнес его отца потерпел крах. Вскоре Аларкон-старший умер. Полгода спустя мать Хесуса разделила участь мужа. Ее сын поступил в парижскую «ИНСЕАД»,[39] чтобы получить диплом МВА.[40] В конце 1991 года он уже работал в Бостоне, в «Мак-Кинси»,[41] и в следующие четыре года стал одним из ее аналитиков и консультантов по Центральной и Южной Америке. В 1995 году он перешел в «Леман бразерс»,[42] войдя в их группу по слияниям и поглощениям. Тогда же он сменил зону деятельности на Евросоюз и сформировал внушительный список инвесторов, рассматривающих возможность вложений в быстро растущую испанскую экономику. В 1997 году его жизнь снова изменилась: он познакомился с прекрасной севильянкой Моникой Абеллон, отец которой был одним из главных клиентов Хесуса. Отец Моники познакомил его с Лукрецио Аренасом, принявшим его на работу в известный своей закрытостью «Банко омни». Хесус переехал в Мадрид, где Моника работала моделью.

В 2000 году Анхел, вконец устав от Народной партии, стал заниматься рекламными проектами для клиентов банка. Лукрецио Аренас, уверенный, что в лице Хесуса Аларкона он открыл будущего лидера Испании, очень хотел, чтобы его новая находка потренировалась на местной политике, и попросил Анхела о помощи. Как только Анхел познакомил Аларкона с Эдуардо Риверо и другими руководителями партии «Фуэрса Андалусия», они охотно приняли его в свои ряды, признав за своего. Хесус Аларкон был традиционалистом, активным католиком, человеком, ненавидящим коммунизм и социализм, верящим в возможность бизнеса изменить жизнь общества к лучшему; кроме того, он был любителем боя быков. Он был на двадцать лет моложе их. Он обладал приятной внешностью: возможно, несколько скучноватой, но он компенсировал это женитьбой на красавице Монике Абеллон; у них было двое очаровательных детей.

Прибыв в редакцию «АВС», Анхел поработал с досье Аларкона и с архивными материалами. Через час у него был готов проект полосы: редактора она должна вполне удовлетворить. Заголовок: «Он знает ответ». В качестве главного снимка он выбрал часть фотографии из делового журнала, в котором Хесус рассуждал о будущем Испании. Хесус смотрел вверх, словно бы на солнце (хотя, скорее всего, это был специальный осветительный зонтик фотографа), и его лицо лучилось надеждой и верой в будущее. Еще имелись снимки Хесуса с ослепительной Моникой, а также фотографии этой четы с детьми. Подзаголовок гласил: «Новый лидер «Фуэрса Андалусия» верит в наше будущее». В тексте, поданном в форме заметки, описывалась не только жесткая политика партии по отношению к иммигрантам, но и важнейшие экономические и аграрные реформы, которые должны были сделать Андалузию мощной силой. Здесь же была представлена хроника трудовой деятельности Хесуса, показывавшая, что он был «экономически благоразумным», обладал международными связями, а также контактами в сфере промышленности, что даст ему возможность осуществить свои идеи на практике.

Перед обедом, около двух часов, в редакции наметился спад активности. Поток, текущий в кабинет редактора, обмелел. Тогда-то Анхел и сделал свой ход.

— По-видимому, нам придется снять вашу колонку по крайней мере на ближайшие несколько дней, — предупредил редактор, увидев Анхела, переступающего порог.

— Разумеется, — согласился Анхел. — В такое время не до политических пересудов.

— Зачем же вы тогда ко мне пришли? — спросил редактор. В нем пробудилось любопытство, когда он понял, что Анхел явился не для спора.

— Почти все материалы в сегодняшнем номере — это тяжелые новости, многие из которых станут просто травмирующими, взять хотя бы репортажи о разрушенном детском саде и погибших детях. Единственный позитив — в репортажах об отличной работе аварийно-спасательных служб. Кроме того, я слышал, что среди жертв есть выживший. Вы напишете передовицу, в которой будут переданы настроения в городе, выражена реакция на полученный по почте текст Абдуллы Аззама и высказано предположение, что с одиннадцатого марта мы продвинулись вперед не так далеко, как многим казалось.

— А теперь, Анхел, после того как вы объяснили мне мою часть работы, — язвительно ответил редактор, — самое время перейти к вашим предложениям.

— Образ надежды, — сказал Анхел, подавая ему только что созданную страницу. — Сейчас, в период кризиса, в одной из партий существует молодой, энергичный, способный человек, который может обеспечить Андалузии безопасность и процветание.

Редактор проглядел страницу, уяснил себе все, кивнул и хмыкнул.

— Значит, слухи насчет Эдуардо Риверо все-таки верны.

— Не совсем понимаю, на что вы намекаете.

— Бросьте вы, Анхел, — произнес редактор, пренебрежительно взмахнув сжатой в кулак рукой. — Его застали со спущенными штанами.

— Не думаю, что в этом есть хоть капля правды.

— С несовершеннолетней. Говорят, есть и диск.

— Который никто не видел.

— Ходили очень громкие сплетни. А теперь вот это. — Редактор помахал страницей в воздухе. — Если бы не бомба, я бы заставил кого-нибудь покопаться в грязном белье вашего старого друга.

— Видите ли, планы зрели давно, — сообщил Анхел. — Когда произошел взрыв, он просто почувствовал, что пришло время уступить место более молодому лидеру, чтобы он вывел партию на новый этап развития. В конце этого года ему исполнится семьдесят.

— Итак, перед нами первая политическая жертва этой бомбы.

— Нам следует отнестись к этому иначе, — возразил Анхел. — Да, это резкое изменение, но это просто означает, что нам необходимы перемены, если мы хотим выстоять после этого вызова, брошенного нашей свободе.

— Да вы серьезно, Анхел. Что сталось с нашим великим ниспровергателем? С человеком, который острой иглой протыкал воздушные шарики политических амбиций?

— Возможно, мой цинизм тоже стал жертвой бомбы.

— Вы вечно жалуетесь, что ничего не происходит, — продолжал редактор, — а теперь… Вы верите в этого парня, а между тем ни слова о нем раньше не написали.

— Как вы только что отметили, главная цель моей колонки — прокалывание надутых «я», — ответил Анхел. — А у Хесуса Аларкона не было времени на то, чтобы выработать «я», которое нужно проколоть. Он без лишнего шума превратил «Фуэрса Андалусия» из организации с весьма небольшим капиталом в партию, чью кассу регулярно пополняют как ее члены, так и отдельные предприниматели. Пусть он и не харизматичен, но он проделал фантастическую работу.

— А почему вы думаете, что у него есть необходимые личностные качества?

— Я виделся с ним сегодня утром, — сказал Анхел. — Он многому научился…

— Но можно ли научиться харизме?

— Харизма — просто концентрированная форма веры в себя, — ответил Анхел. — А Хесус Аларкон всегда обладал уверенностью в себе. Он амбициозен. Жизнь не раз чинила ему препятствия, а поведение в таких испытаниях яснее характеризует мужчину, чем его способность заключать международные финансовые сделки. В нем есть внутренняя твердость и здравый смысл, которыми обладал наш предыдущий премьер. Вы знаете политику. В ней как в боксе. Замечательно, если у вас быстрые руки и ловкие ноги, но даже величайшие боксеры, случается, получают сильные удары, и если ты не умеешь держать удар — ты проиграл. Хесус Аларкон наделен всеми этими чертами, и я вижу, что после того, как он возглавил партию, в нем пробуждается и растет не выразимое словами качество, благодаря которому люди захотят идти за ним.

— Хорошо, — сказал редактор одобрительно. — Новое лицо для новой эпохи. Подготовьте мне его портрет. И, кстати, я согласен насчет харизмы: это действительно концентрированная форма веры в себя. Но в ней есть что-то ослепляющее и одновременно слепое. Харизма может легко породить коррупцию — если вы поверите, что можете совершать что угодно, не страшась наказания. Надеюсь, у Хесуса Аларкона нет задатков трагической фигуры подобного рода.

— Он — не полый человек, — ответил Анхел. — Он сам страдал и прошел через многое.

— Пусть запомнит эти страдания, — призвал редактор. — У каждого политика должны постоянно звучать в ушах слова Пилар Манхон, президента Ассоциации жертв терроризма. Когда-то она сказала о политиках: «Они думают только о себе».

Мадридская полиция и эксперты-криминалисты провели большую работу в квартире, которую недавно занимали Джамель Хаммад и Смаил Сауди. Они нашли прикрепленный клейкой лентой к днищу газового баллона набор украденных и подделанных удостоверений и паспортов, фотографии на которых соответствовали описаниям внешности, полученным от Трабелси Амара и севильского отдела расследования убийств. Кроме того, в трех свертках, спрятанных в разных местах квартиры, имелось в общей сложности 5875 евро мелкими купюрами. Найденные в ванной волосы, лобковые волоски и волоски с других участков кожи были отправлены на анализ ДНК. На кухонном столе был обнаружен чистый блокнот, где удалось разглядеть тайные пометки: вдавленные в бумагу значки, как выяснилось, представляли собой зашифрованный адрес строения, расположенного к юго-западу от Мадрида, близ деревни Вальмохадо. Уединенный дом у реки Гуадаррама был пуст, и в нем не нашлось никаких свидетельств того, что здесь недавно жили люди. Полиция заключила, что это была просто перевалочная база, место для хранения материалов. Дом был снят по поддельному паспорту на имя некоего вымышленного испанца. Владельцам заплатили за полгода вперед, и они не склонны были задавать лишние вопросы. Эксперты продолжали обследовать дом, но пока не обнаружили в нем следов взрывчатых веществ. Гражданская гвардия опросила ряд местных жителей, в том числе пастухов, и они сообщили, что за те четыре месяца, что дом сдавался внаем, сюда пять раз приезжал белый фургон. Три из этих приездов примерно совпадали по времени с теми днями и часами, когда Трабелси Амар одалживал «пежо-партнер» Хаммаду и Сауди.

Но у этой версии было свое слабое место: адрес дома, найденный в мадридской квартире, был недавно написан рукой Хаммада, а значит, вероятно, эти двое впервые совершили поездку в этот дом только в воскресенье днем. Из этого, в свою очередь, можно сделать вывод, что в двух других случаях, когда они брали фургон у Амара, они отдавали его напрокат кому-то еще, кто и ездил в дом под Мадридом. Более явное доказательство того, что этот дом посещали не только Хаммад и Сауди, было получено из показаний свидетелей, видевших, как туда приезжали по меньшей мере шесть разных людей, в том числе одна женщина. Эта информация подстегнула мадридское управление КХИ, где сделали вывод, что Хаммад и Сауди действовали в рамках значительно более крупной сети, чем предполагалось. Комитет связался с крупнейшими разведслужбами мира, но ни у кого не было никаких «перехватов» относительно планируемого теракта в Испании. Между тем появились опасения, что старания Хаммада и Сауди по материально-техническому обеспечению были частью более масштабной операции.

Теперь КХИ пытался с помощью Гражданской гвардии выяснить, по какому маршруту двигались Хаммад и Сауди, следуя из Мадрида в дом близ Вальмохадо и затем — в Севилью. В КХИ хотели узнать, не делали ли эти двое еще каких-нибудь остановок, например — для встреч в придорожных барах с якобы случайными знакомыми, для заезда в другие уединенные строения или, что было бы хуже всего, для доставки «груза» куда-то еще, например в другой крупный город Андалузии.

Таково было краткое содержание предварительного семистраничного отчета, составленного несколькими старшими офицерами антитеррористического отдела КХИ и направленного мадридским управлением КХИ комиссару Эльвире непосредственно в разрушенный детский сад в Севилье. К отчету прилагалось заключение, сделанное директором СНИ; оно было также направлено премьер-министру Сапатеро:

«На основании данных нашего собственного расследования, а также рапортов, полученных нами из различных подразделений КХИ, рассматриваемых совместно с первоначальными рапортами с места происшествия, составленными взрывотехниками и полицией на месте катастрофы, мы можем на данный момент заключить, что имеем дело с исламистской террористической сетью, планировавшей атаку или, что более вероятно, серию атак, направленных на дестабилизацию политической и социальной инфраструктуры региона Андалузия. Несмотря на то что следственные органы сумели обнаружить ряд отклонений от обычного образа действий радикальных исламистских групп, они не сообщили нам о подозрительной деятельности или даже о заявленном намерении какой-либо иной группы нанести ущерб мусульманскому населению Андалузии. Исходя из вышеизложенного, рекомендуем правительству принять все необходимые меры для защиты крупнейших городов региона».

Шум работ по разбору завалов вновь стал слышен в комнате, когда комиссар Эльвира закончил чтение доклада. Старший инспектор Фалькон и судья Кальдерон сидели за маленькими детскими партами, сложив руки и скрестив лодыжки, и смотрели в пол, с которого уже подмели стекло. Сквозь пластиковую пленку, натянутую на пустые оконные проемы, смутно проступал окружающий мир, который вздувался и раскачивался в такт горячему ветру, дувшему с юга.

— Похоже, они изменили свое мнение, вам не кажется? — произнес Кальдерон. — Призывали нас не увлекаться только одной линией расследования, а сами поступили именно так. Даже не упоминают ни о сайте ВОМИТ, ни о других антимусульманских группировках.

— Кто их упрекнет? — заметил Эльвира. — С учетом всего, что они нашли в мадридской квартире Хаммада и Сауди, и следов гексогена в кузове «пежо-партнера», и исламской атрибутики в его передней части.

— Да, сейчас многое указывает на исламских радикалов, — признал Фалькон. — Но взрывотехники еще не добрались до эпицентра взрыва. Кроме того, мы ждем важнейшую информацию от экспертов. Я говорил со специалистами, которые обследуют «пежо-партнер», и пока они обнаружили только, что недавно на машину была поставлена новая левая задняя покрышка, а на запасной имеется прокол.

А то, что они нашли в мадридской квартире, и существование этого сельского дома можно интерпретировать и как террористическую деятельность, и как деятельность в сфере нелегальной иммиграции. Нам сказали, что Хаммад и Сауди, как следует из их досье, были причастны к материально-техническому обеспечению террористических операций, но что это означает? Если бы они попались на чем-то конкретном, мы бы об этом знали. А если их имена просто называли другие, то это недостоверная информация.

— На мой взгляд, — проговорил Эльвира, несколько иронически похлопывая документом об стол, — это своего рода черновик, составленный для политиков, чтобы в дни кризиса они выглядели знающими и способными принимать решение. СНИ и КХИ придерживаются известных фактов. Они упомянули об «отклонениях», но предпочли не вдаваться в детали. ВОМИТ и другие группы не названы, потому что нет никаких подтверждений, что они в этом замешаны. О МИЛА тоже ничего не сказано, хотя о ней и говорилось в новостях. Потому что у них нет разведданных по этим группам.

— Разрешено ли нам говорить о КХИ? — с невинным видом поинтересовался Фалькон.

Внутренний радар Кальдерона, настроенный на всякого рода секретность, тут же включился. Эльвира предостерегающе поднял ладони.

— Незачем напоминать, что сказанное не должно выходить за пределы этой комнаты, — проговорил Эльвира, — но так как вы — судебный следователь, контролирующий ход этого расследования, вам будет небесполезно узнать, что существовали определенные опасения относительно благонадежности севильского управления КХИ. Наверху пока не приняли решения, которое бы позволило им в полной мере принять участие в нашем сражении. Их агенты поддерживают контакт со своей сетью информаторов и уже составили ряд черновых рапортов, но мы этих рапортов пока не видели. Доступ же к нашим отчетам им закрыт, поэтому они ничего не знают о некоторых вещественных доказательствах, например, о покрытом пометками издании Корана, о котором, насколько я понимаю, журналистам не сообщали.

— Это наносит серьезный удар по расследованию, — заметил Кальдерон. — Нам не могли поведать об этом раньше?

— Я не имею права рассказывать об этом ни вам, ни вам, — ответил Эльвира.

— И с этим покрытым пометками изданием Корана связано что-то важное? Что именно? — поинтересовался Кальдерон.

— Не знаю, но к нему с очень большим интересом отнеслись в СНИ, — сказал Эльвира. — Так или иначе, нас это сейчас не касается. Когда вам в последний раз докладывали ваши сотрудники? — обратился он к Фалькону.

— Сравнительно недавно. Можно сказать, сейчас у нас есть достаточно четкая картина того, что здесь происходило в последние сорок восемь часов. Некоторые из этих событий связаны с тем, что происходило здесь в течение недели перед взрывом.

Сейчас у Фалькона было по меньшей мере по два свидетеля каждого из важных событий, предшествовавших взрыву. Хаммада и Сауди впервые увидели в мечети тридцатого мая, во вторник, в 12.00. Они пришли пешком и беседовали с имамом до 13.30. Кроме того, на этой же неделе мечеть посетили инспекторы муниципалитета (второго июня, в пятницу, в десять утра), а вечером третьего июня, в субботу, произошло отключение электричества, когда имам был в мечети один.

В результате в понедельник, пятого июня, в 8.30 пришел электрик, чтобы оценить повреждения и понять, какие работы необходимо провести. В 10.30 он вернулся с двумя рабочими, чтобы сменить перегоревший предохранитель и сделать розетку в кладовой, граничащей с комнатой имама.

Второй визит электриков совпал по времени с приездом Хаммада и Сауди на «пежо-партнере» и выгрузкой двух больших пластиковых мешков, где, как полагают, был кускус. Эти двое оставались в мечети около часа. Электрики ушли перед обедом, около половины третьего. Хаммад и Сауди вернулись около 17.45 с четырьмя тяжелыми картонными коробками, содержавшими, по мнению очевидцев, сахар, и несколькими большими пакетами мяты. Все это было отнесено в кладовую. В семь вечера они еще не ушли; пока не удалось найти людей, которые бы видели, как они покидают помещение мечети.

— И что вас во всем этом больше всего интересует?

— У нас есть свидетели прибытия и отбытия почти всех, о ком я сказал, — ответил Фалькон. — Но мы пока не смогли связаться с электриком. Чтобы сделать это как можно быстрее, я попросил своих сотрудников, которые и без того перегружены опросами, обратиться к местной полиции, чтобы та посетила каждый электромагазин и электромастерскую в радиусе километра от места взрыва. Пока результат нулевой. Сейчас нам известно только, что эти трое приехали на синем грузовом фургоне без всяких надписей. Номера никто не запомнил.

— Хотите дать объявление в прессе? — спросил Эльвира.

— Пока нет. Продолжим опрашивать людей.

— Что-нибудь еще?

— Другие мои сотрудники беседуют с торговыми агентами «Информатикалидад». Пока мне не сообщили ничего существенного, но мне еще предстоит поговорить с моими людьми и восстановить всю картину.

— Это все?

— Больше всего меня сейчас беспокоит, кроме ненайденного электрика, тот факт, что в муниципалитете нет никаких записей о том, что они направляли инспекцию в мечеть, в какую-то другую часть этого здания и вообще в этот район — не только второго июня, в пятницу, но и, если уж на то пошло, в последние три месяца.

15

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 19.55

Перед тем как они ушли с места взрыва, чтобы вернуться туда утром, Кальдерон сообщил уточненные сведения о погибших и раненых. Четыре ребенка погибли в детском саду от травм головы и внутреннего кровотечения. Семь детей серьезно пострадали — кому-то оторвало ногу ниже колена, кто-то получил глубокие порезы лица. У восемнадцати детей были легкие ранения — в основном царапины от стекла. Два мужчины и женщина, проходившие мимо рушащегося здания на улице Лос-Ромерос, были убиты летящими обломками или падающими кусками строительного материала. Пожилая женщина, живущая через дорогу, умерла от сердечного приступа. Серьезные ранения получили тридцать два человека, находившиеся внутри или около строений, расположенных вблизи взорванного дома, легкие ранения — триста сорок три. Из завалов пока извлекли трупы двух мужчин и двух женщин, а также маленькую Лурдес Аланис, которая выжила. Список пропавших в мечети, включая и имама, состоял из тринадцати человек. Если не считать этих людей, пока общий итог был таким: двенадцать погибших, тридцать девять тяжелораненых и триста шестьдесят один легкораненый.

Группы по разбору завалов сейчас убирали куски бетона, некогда составлявшие пятый этаж. Площадка была залита светом прожекторов: они собирались работать всю ночь. На пустыре между детским садом и другим многоквартирным домом поставили кондиционированную палатку для хранения вещественных доказательств. Еще одна палатка была предназначена для работы с трупами и частями тел, которые рано или поздно извлекут из разрушенной мечети. Судьи, отдел расследования убийств, эксперты и спасательные службы выработали особое расписание, чтобы ночью на месте катастрофы постоянно присутствовал кто-то от каждой группы.

Было еще светло и очень тепло, когда Эльвира, Фалькон и Кальдерон незадолго до восьми вечера вышли из здания детского сада. В углу детской площадки собрались люди. На земле среди букетов цветов мерцали сотни свечей. К металлической сетке ограды были прикреплены лозунги и плакаты: «No mas muertes». «Paz». «Solo los inocentes han caido». «Роr el derecho de vivir sin violencia». «Хватит смертей». «Мир». «Пали лишь невинные». «За право жить без насилия». Но самый большой плакат был написан красным по белому: «Odio eterno al terrorismo». «Терроризму — вечная ненависть». В правом нижнем углу стояла подпись: «ВОМИТ». Фалькон спросил, не видел ли кто-нибудь, кто развернул этот плакат, но таких не нашлось. Именно большой плакат привлек людей в этот угол детской площадки, и, что вполне естественно, именно сюда стали приходить местные жители, чтобы отдать дань памяти погибшим.

Они стояли в лиловатом свете солнца этого рокового дня: оно уже садилось. Машины неумолимо ворочали своими железными челюстями, пробираясь по кучам обломков, а здесь было бормотание молитв, трепет пламени свечей и цветы, которые уже начали вянуть, и это было скорбное и трогательное зрелище, вызывающее жалость и сжимающее сердце, как все напрасные смерти всех человеческих существ — жертв чудовищного гротеска войны. Когда служители закона, пятясь, отступали от этого святилища, у Эльвиры зазвонил телефон. Он передал трубку Фалькону. Это был Хуан из СНИ: он сказал, что им надо встретиться сегодня вечером. Фалькон ответил, что будет дома через час.

После утренней бешеной суеты в больнице наступило затишье. В палате скорой помощи все еще вынимали осколки стекла, которые попали пострадавшим в лицо, и зашивали порезы. В приемной ожидали пациенты, но здесь больше не чувствовалось того ужаса, который охватывал людей при виде медсестры, определявшей, кому оказать помощь в первую очередь, с трудом пробиравшейся через поток жертв, оскальзывавшейся на пятнах крови, заглядывавшей в расширенные, потемневшие глаза раненых, полные безмолвной мольбы. Фалькон показал свое полицейское удостоверение и спросил о Лурдес Аланис. Она была в отделении интенсивной терапии на первом этаже.

Сквозь стеклянные стены отделения было видно, что Фернандо сидит у кровати дочери, держа ее за руку. Она была подключена к аппаратуре, но, кажется, дышала самостоятельно. Врач отделения сказал, что ее состояние улучшается. У нее сломана рука и раздроблена нога, но повреждений позвоночника нет. Больше всего их беспокоят черепные травмы. Она по-прежнему пребывала в коме, но сканирование не выявило повреждений мозга или внутричерепного кровотечения. Пока старший инспектор разговаривал с врачом, Фернандо вышел в туалет. Фалькон дал ему несколько минут, а потом вошел туда вслед за ним. Тот мыл руки и лицо.

— Кто вы? — с подозрением спросил он, глядя на Фалькона в зеркало и понимая, что это не врач.

— Мы встречались сегодня рядом с вашим домом. Меня зовут Хавьер Фалькон. Я старший инспектор отдела расследования убийств.

Фернандо нахмурился, покачал головой; он не мог вспомнить.

— Стало быть, вы поймали людей, которые разрушили мою семью?

— Нет, мы продолжаем над этим работать.

— Вам не надо далеко ходить. Эта крысиная нора ими просто кишит.

— Кем?

— Долбаными марокканцами, — ответил тот. — Паршивыми ублюдками. Мы за ними наблюдаем все это время, с одиннадцатого марта, и мы все думали… когда же следующий раз. Мы всегда знали, что он будет, следующий раз.

— Кто это — «мы»?

— Ну ладно, я. Я так думал, — сказал Фернандо. — Но я знаю, что я не один такой.

— Не думал, что между различными общинами такие плохие отношения, — заметил Фалькон.

— Потому что вы никогда не жили в таких «общинах», — бросил Фернандо. — Я смотрел новости. Там всякие милые люди утешают нас, говорят, что все в порядке, и про какой-то диалог мусульман и католиков, и про какой-то «процесс исцеления». Это все бред, вот что я вам скажу. Мы живем в страхе, все время всех подозреваем.

— Даже несмотря на то, что вы знаете, что среди мусульманского населения лишь очень немногие — террористы?

— Нам так говорят, но мы этого не знаем, — ответил Фернандо. — И потом, мы понятия не имеем, кто они. Может, кто-то из них стоит рядом со мной в баре, пьет пиво и ест хамон.[43] Да, некоторые из них даже это делают. Едят свинину и пьют спиртное. Но, похоже, они так же готовы себя взрывать, как те, кто всю жизнь елозит носом по полу в мечети.

— Я пришел не для того, чтобы вас разозлить, — произнес Фалькон. — Вам и без того есть о чем подумать.

— Вы не злите. Я сам злюсь. Я уже долго злюсь. Два года и три месяца. Глория, моя жена…

Он замолчал. Он отвернулся. Рот у него разбух от слюны. Ему пришлось ухватиться за раковину, чтобы справиться с физической болью. Прошло несколько минут, прежде чем он сумел собраться:

— Глория была хороший человек. Она верила, что в каждом есть что-то хорошее. Но ее вера не защитила ее и не защитила нашего сына. Ее убили те, за кого она заступалась, точно так же как они убивали тех, кого они ненавидели и кто ненавидел их. В общем, хватит. Мне надо вернуться к дочке. Я знаю, вы не нарочно пришли, чтобы меня тут застать. Вам и так есть чем заняться. Так что спасибо вам за… за вашу заботу. И удачи вам с вашим расследованием. Чтобы вы нашли убийц раньше, чем их найду я.

— Звоните мне, — сказал Фалькон, протягивая ему свою визитку. — В любое время, хоть днем, хоть ночью, по любому поводу. Если вы почувствуете злость, подавленность, агрессивность, одиночество или просто голод, позвоните мне.

— Я думал, вашим запрещены всякие личные контакты.

— А еще я хочу, чтобы вы сообщили мне, если на вас выйдут члены группировки, которая именует себя «ВОМИТ», так что нам будет вдвойне полезно поддерживать связь.

Выйдя из туалета, они пожали друг другу руки. По ту сторону стеклянной стены зеленые кривые на экранах измеряли жизнь девочки. Фернандо помедлил, прислонившись к двери.

— Только один политик со мной сегодня поговорил, — сказал он. — Я видел, как все они расхаживали перед камерами вместе с жертвами и их родными. Это было как раз когда Лурдес делали операцию на черепе, так что у меня было время посмотреть на их представление. Меня только один нашел.

— И кто же это был?

— Хесус Аларкон, — ответил Фернандо. — Никогда про него раньше не слышал. Новый вождь «Фуэрса Андалусия».

— Что он вам сказал?

— Он ничего не говорил. Он слушал. И я не заметил рядом ни одной камеры.

Небо над старым городом сгустилось до лиловости — как побледневшая было кожа вокруг свежей раны, начинающей по-настоящему болеть. Фалькон вел машину автоматически, его мысли были сосредоточены на неразрешимой проблеме: взрывается бомба, убивает, калечит, разрушает. После того как осядет пыль и уберут трупы, остается немыслимое политическое и социальное смятение, когда на поверхность выплескиваются эмоции и, подобно тому как ветер шевелит податливую траву равнин, то или иное влияние может направить умы людей в ту или иную сторону, превратив их из тех, кто мирно-потягивает пиво, в тех, кто яростно колотит себя кулаками в грудь.

Три человека из СНИ ожидали Фалькона возле его дома на улице Байлен. Он припарковал автомобиль перед дубовыми дверями. Все они пожали ему руку и направились вслед за ним в патио, которое выглядело в эти дни несколько запущенным: Энкарнасьон, экономка, была уже не так сноровиста, как раньше, а у Фалькона не было денег на ремонт. И вообще он привык получать удовольствие от того, что окружающее домашнее пространство делается все более обшарпанным.

Он расставил вокруг мраморного стола в патио несколько кресел, волоча их по полу, и на какое-то время оставил людей из СНИ слушать журчание воды в фонтане. Вернулся он с холодным пивом, маслинами, каперсами, маринованным чесноком, хрустящим картофелем, хлебом, сыром и хамоном. Они поели, попили, поговорили о шансах испанской сборной на чемпионате мира в Германии: вечно одно и то же — команда, состоящая из гениальных игроков, и надежды, которые никогда не сбываются.

— Вы понимаете, почему мы захотели с вами поговорить? — спросил Пабло, который казался теперь более расслабленным, не таким неусыпным наблюдателем.

— Это имеет отношение к моим марокканским связям, как мне сказали.

— Вы представляете для нас большой интерес, — сообщил Пабло. — Не станем скрывать, мы уже довольно долго за вами следим.

— Я не уверен, что у меня сейчас подходящее мировоззрение для работы в секретных службах. Если бы вы предложили мне это пять лет назад, тогда, может быть, вы бы нашли во мне идеального кандидата…

— А что такое, по-вашему, идеальный кандидат? — поинтересовался Хуан.

— Человек, который уже многое скрывает от мира, от семьи, от жены и от себя. Несколько государственных тайн в придачу не станут для него большим бременем.

— Мы не хотим делать из вас шпиона, — заметил Хуан.

— Вы хотите, чтобы я обманывал?

— Нет, мы считаем, что обман при данных обстоятельствах — очень плохой путь.

— Вы лучше поймете, чего мы хотим, когда ответите на несколько вопросов, — вклинился Пабло, перехватывая у шефа инициативу.

— Только не слишком сложных, — попросил Фалькон. — У меня был длинный день.

— Расскажите нам, как получилось так, что вы познакомились с Якобом Диури.

— Это займет некоторое время, — предупредил Фалькон.

— Мы никуда не спешим, — заверил его Пабло.

Словно по какому-то условному знаку, Хуан и Грегорио откинулись на спинки кресел, вытащили сигареты и закурили. В подобных случаях, после долгого дня, потребив некоторое количество пива и пищи, Фалькон начинал сожалеть, что бросил курить.

— Вы наверняка знаете, что чуть больше пяти лет назад, двенадцатого апреля две тысячи первого, я проводил расследование жестокого убийства одного предпринимателя, ставшего ресторатором. Его звали Рауль Хименес.

— У вас профессиональная полицейская память на даты, — отметил Хуан.

— Когда я умру, вы увидите, что эта дата выжжена в моем сердце, — произнес Фалькон. — К работе в полиции это не имеет отношения.

— Эта дата оказала большое влияние на вашу жизнь? — спросил Пабло.

Фалькон сделал еще один большой укрепляющий глоток «крускампо».[44]

— Эту историю знает вся Испания. О ней несколько недель трубили газеты, — ответил Фалькон, испытывая некоторое раздражение от демонстративного неведения, с которым они задавали свои вопросы.

— Нас тогда не было в Испании, — пояснил Хуан. — Мы ознакомились с материалами, но выслушать рассказ из первых уст — совсем другое дело.

— Я изучал прошлое Рауля Хименеса и установил, что он знал моего отца, художника Франсиско Фалькона. В Танжере они вместе создали бизнес, связанный с контрабандой, и занимались этими делами во время и после Второй мировой. Благодаря этому они смогли встать на ноги и обзавестись семьями, а Франсиско Фалькон к тому же сумел начать процесс превращения в художника.

— А Рауль Хименес? — спросил Пабло. — Кажется, он познакомился со своей будущей женой, когда она была очень молодой?

— У Рауля Хименеса была нездоровая тяга к молоденьким девушкам, — сказал Фалькон и сделал глубокий вдох: он знал, к чему они клонят. — В те годы в Танжере и Андалузии не было так уж необычно, чтобы девушка выходила замуж в тринадцать лет, но ее родители попросили Рауля подождать, пока ей не исполнится семнадцать. Потом у Рауля и его жены родилось двое детей, но роды были трудными, и врач посоветовал его жене больше не заводить детей.

В пятидесятые годы, во время борьбы за независимость Марокко, Рауль познакомился с предпринимателем Абдуллой Диури, у которого была молодая дочь. У Рауля был секс с этой девушкой и, насколько я знаю, она даже забеременела. Все было бы в порядке, если бы он, что называется, поступил как честный человек и женился на девушке. В мусульманском обществе он бы мог просто взять себе вторую жену — и все. Но для католика такое невозможно. Возникло и еще одно затруднение: несмотря на рекомендации врача, его жена забеременела в третий раз.

В конце концов Рауль предпочел поступить трусливо и бежал вместе со своей семьей. Когда Абдулла Диури об этом узнал, он впал в ярость и написал письмо Франсиско Фалькону, в котором рассказал о предательстве Рауля и выразил свою решимость отомстить. Это желание он осуществил пять лет спустя.

Третьего ребенка Рауля, мальчика Артуро, похитили, когда он возвращался домой из школы; дело было на юге Испании. Рауль Хименес отреагировал на эту чудовищную потерю так: он забыл о существовании ребенка. Это нанесло сокрушительный удар по его семье. Его жена покончила с собой, а его дети получили серьезную психическую травму, причем дочь — неизлечимую.

— Значит, именно эта печальная история побудила вас попытаться найти Артуро через тридцать семь лет после того, как он исчез? — спросил Пабло.

— Как вы знаете, расследуя убийство Рауля, я познакомился с его второй женой, Консуэло. Примерно через год после этого у нас начались близкие отношения. В этот период мы признались друг другу, что после убийства ее мужа и всего, что всплыло при его расследовании, нас обоих преследует мысль об исчезновении Артуро. Где-то у нас в душе постоянно обитал образ навсегда потерянного шестилетнего мальчика.

— Это было в июле две тысячи второго, — сказал Пабло. — Когда вы начали искать Артуро?

— В сентябре того же года, — ответил Фалькон. — Мы не могли поверить, что Абдулла Диури стал бы убивать ребенка. Мы считали, что он тем или иным способом включил его в собственную семью.

— Что вами двигало? — задал вопрос Хуан. — Что послужило причиной? Пропавший мальчик… или что-то еще?

— Я отлично понимал, что ищу сорокатрехлетнего мужчину.

— Может быть, в это время что-нибудь изменилось в ваших отношениях с Консуэло Хименес? — спросил Пабло.

— Они закончились, едва начавшись, но я не собираюсь это с вами обсуждать.

— Это Консуэло Хименес разорвала отношения? — осведомился Пабло.

— Их разорвала она, — подтвердил Фалькон, разведя руками. Он отлично понимал, что об этой истории знает все управление полиции. — Она не хотела в это погружаться.

— И вас это опечалило?

— Меня это очень опечалило.

— Что же вами руководило, когда вы искали Артуро? — спросил Хуан.

— Консуэло отказалась видеться со мной, говорить со мной. Она вычеркнула меня из своей жизни.

— То же самое Рауль пытался сделать с Артуро, — заметил Хуан.

— Если угодно.

Хуан взял зубчик маринованного чеснока и с легким хрустом откусил.

— Я понял, что единственный способ ее увидеть, если обстоятельства сложатся благоприятно, — это не стать безумцем, который ее преследует, а совершить нечто необыкновенное. Я знал, что если я найду Артуро, то ей придется со мной увидеться. Когда-то нас соединила подобная история, и я знал, что в душе у нее может что-то всколыхнуться.

— И как, это сработало? — спросил Хуан, зачарованно наблюдая за мучениями Фалькона.

16

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 20.45

Теплый ветерок облетел патио, взъерошив большое мертвое, высохшее растение в темном дальнем углу галереи.

— Думаю, лучше будет придерживаться хронологического порядка, — заметил Пабло. — Почему бы вам не рассказать, как вы нашли Артуро Хименеса?

Треск и шелест мертвых листьев заставили Фалькона посмотреть в иссохший угол. Давно надо было избавиться от этого растения.

— Поиск Артуро я связывал с надеждой на воссоединение с Консуэло, я представлял себе это как нечто вроде испытания. Но в действительности все оказалось несколько проще. Мне повезло: мне помогли, — сказал Фалькон. — Я поехал в Фес с одним из членов моей вновь обретенной марокканской семьи. Он нашел проводника, который привел нас к дому Абдуллы Диури где-то в глубине медины.[45] Дверь была украшена затейливой резьбой, в остальном же снаружи дом не представлял собой ничего особенного. Но за дверью оказался настоящий рай — несколько патио, бассейны, миниатюрные сады, которым позволили прийти в упадок, но которые еще хранили следы былого величия. Где-то не хватало черепицы, где-то растрескались полы, решетки вокруг галереи были кое-где сломаны. Слуга, впустивший нас, рассказал, что Абдулла Диури умер лет двадцать назад, но память о нем жива, ибо он был добрым и поистине великим человеком.

Мы хотели поговорить с кем-нибудь из его сыновей, но слуга сказал нам, что в доме живут только женщины, а сыновья рассеялись по Марокко и Ближнему Востоку. Тогда мы спросили, не согласится ли кто-то из женщин обсудить с нами деликатную историю, которая произошла около сорока лет назад. Он спросил наши имена и удалился. Через четверть часа он вернулся, попросил моего марокканского родственника остаться у дверей и повел меня в долгое путешествие по дому. Наконец мы оказались в одной из комнат второго этажа, откуда сквозь отремонтированные решетки открывался вид в сад. Он оставил меня там, и через какое-то время я обнаружил, что в комнате есть кто-то еще. Женщина в черном, с лицом полностью скрытым вуалью, указала, куда мне сесть, и я поведал ей свою историю.

По счастью, я поговорил с моими марокканскими родственниками о своем намерении, так что теперь я знал, что мне надо быть очень осторожным, излагая эту историю. Мне следовало придерживаться марокканской точки зрения.

— Что это означает? — спросил Хуан.

— Что Рауль Хименес — злодей, а Абдулла Диури — спаситель семейной чести. Если бы я хоть раз непочтительно отозвался о патриархе, если бы я выставил его преступником, похитителем детей, я бы ничего не добился. Это был хороший совет. Женщина выслушала меня молча, неподвижная, как статуя под черным покрывалом. Когда я закончил, из рукава одеяния показалась рука в перчатке и бросила карточку на низкий столик между нами. Затем она встала и вышла. На карточке был напечатан адрес в Рабате, номер телефона и имя: Якоб Диури. Еще через несколько минут слуга вернулся и проводил меня до дверей.

— Не совсем поиски Святого Грааля, — заметил Хуан, — но впечатляет.

— Марокканцы любят таинственность, — пояснил Фалькон. — Абдулла Диури был весьма ревностным мусульманином, и Якоб потом сказал мне, что в доме в Фесе специально ничего не меняют — в память о великом человеке. Никто из сыновей не смог оставаться в этом доме, они не вынесли этой атмосферы, вот почему он пришел в такое плачевное состояние. Им стали безраздельно владеть женщины этого семейства.

— Итак, вы получили адрес в Рабате… — напомнил Пабло.

— Я переночевал в Мекнесе[46] и позвонил Якобу оттуда. Он уже знал, кто я такой и чего хочу, и мы договорились встретиться на следующий день у него в Рабате. Как вы, наверное, знаете, он живет в громадном современном доме, который выстроен в арабском стиле и располагается на окраине города, в районе, отведенном для посольств. Там не меньше двух гектаров земли: апельсиновая роща, сады, теннисные корты, бассейны, — маленький дворец. Лакеи в ливреях, розовые лепестки в фонтанах и прочее в том же духе. Меня провели в огромную комнату с видом на один из бассейнов. Повсюду стояли кожаные диваны кремового цвета. Мне принесли мятного чая и оставили одного; я томился там полчаса, пока не появился Якоб.

— Он был похож на Рауля?

— Я видел танжерские снимки Рауля, когда он был молодым человеком, не таким потрепанным жизнью. Черты сходства были, но Якоб — животное совсем другой породы. Рауль разбогател, но, как ни старался, в душе так и остался андалузским крестьянином, а Якоб — человек очень утонченный, он много читает по-испански, по-французски и по-английски. Он говорит и по-немецки. Этого требует его бизнес. Он делает одежду для всех крупнейших европейских производителей. Среди его клиентов — Диор и Адольфо Домингес.[47] Якоб — как леопард, а Рауль — как ворчливый старый лев.

— И как же прошла ваша первая встреча? — спросил Пабло.

— У нас сразу все пошло как по маслу, а со мной такое нечасто случается, — ответил Фалькон. — Сейчас мне трудно общаться с людьми моего круга и воспитания, а вот со всякими неудачниками, с теми, кто не вписывается в свой слой, я схожусь быстро: похоже, у меня к этому особый талант.

— Почему так? — поинтересовался Хуан.

— Видимо, привычка сосуществовать с собственными страхами дала мне способность понимать комплексы других или, по крайней мере, не судить о человеке по первому впечатлению, — сказал Фалькон. — Так или иначе, уже при первой встрече мы с Якобом подружились — и, хотя мы мало видимся, мы остаемся друзьями. Собственно, он мне позвонил вчера вечером, сказал, что хотел бы встретиться со мной в Мадриде в ближайшие выходные.

— Якоб знал вашу историю?

— Он читал о ней в газетах, когда был скандал с Франсиско Фальконом. У них там было много шума, когда выяснилось, что знаменитых фальконовских обнаженных на самом деле нарисовал марокканский художник Тарик Чечауни.

— Удивляюсь, как это журналисты не попытались его выследить, — сказал Пабло.

— Они пытались, — ответил Фалькон. — Но не продвинулись дальше порога дома Абдуллы Диури в Фесе.

— Вы сказали, что Якоб не вписывается в свой слой, — подал голос Грегорио. — Но с первого взгляда так не кажется. Преуспевающий бизнесмен, женат, двое детей, правоверный мусульманин. Судя по всему, он отлично вписан в социум.

— Да, при взгляде со стороны кажется именно так, но, как только я с ним познакомился, я увидел его неприкаянность, — ответил Фалькон. — Он был доволен своим положением и при этом чувствовал, что находится не на своем месте. Его оторвали от собственной семьи, но Абдулла Диури ввел его в свою и даже дал ему свою фамилию. Его настоящий отец и не думал его разыскивать, но Диури обращался с ним точно так же, как с собственными сыновьями. Однажды он признался мне, что не только уважал Абдуллу Диури, своего похитителя, но и любил его, как отца. Но несмотря на то, что новая семья его приняла, он так и не избавился от ужасного ощущения, что собственная семья бросила его на произвол судьбы. Вот что я имел в виду, когда сказал, что он не вписывается в свой слой.

— Вы говорите, он женат, — сказал Пабло. — Сколько у него жен?

— Всего одна.

— Разве это в порядке вещей для такого человека, как Якоб Диури? — спросил Хуан.

— Может быть, вы лучше прямо зададите мне вопрос, вместо того чтобы ходить вокруг да около?..

— Нас интересует, насколько вы близкие друзья с Раулем, — объяснил Хуан. — Если он рассказывает вам интимные подробности о себе, значит, ваши отношения могут оказаться для нас полезными.

— Якоб Диури — гомосексуалист, — устало ответил Фалькон. — Его брак был вызван требованиями общества, в котором он вращается. Это одна из его обязанностей как мусульманина — жениться и завести детей. Но в сексуальном смысле его интересуют исключительно мужчины. И чтобы предвосхитить ваши вопросы: именно мужчины, а не мальчики.

— Почему вы считаете, что эта подробность может быть для нас важна? — полюбопытствовал Хуан.

— Вы — шпионы, и я просто хотел предупредить вас, что гомосексуальные связи не являются его уязвимым местом.

— Почему мы задаем вам вопросы о Якобе Диури? — спросил Хуан.

— Сначала мне хотелось бы узнать, каким образом Якоб признался вам, что он гомосексуалист, — проговорил Пабло.

— Обидно вас разочаровывать, Пабло, но он ко мне не приставал, — сказал Фалькон. — Как вы о нем это разузнали?

— В наши дни разведки многих стран мира тесно сотрудничают, — ответил Хуан. — Богатые, преуспевающие и ревностные в вере мусульмане… отслеживаются.

— Однажды мы с Якобом говорили о браке, и я сказал, что мой продержался недолго, что моя жена ушла от меня к известному судье, — объяснил Фалькон. — Я рассказал ему о Консуэло. А он сказал мне, что его собственный брак — только ширма, что он гей и что модельный бизнес ему очень подходит.

— Почему?

— Потому что в этой сфере много привлекательных мужчин, не ищущих постоянных отношений, которые он не может им предложить.

Молчание. Хуан всем своим видом показывал, что пора двигаться дальше.

— И что случилось после того, как вы подружились с Якобом? — спросил Пабло.

— В начале нашего знакомства я виделся с ним довольно часто — несколько раз за три-четыре месяца. Я начал изучать арабский и, когда мог, ездил к родственникам в Танжер. Якоб приглашал меня к себе. Мы беседовали, он помогал мне с арабским.

Люди из СНИ одновременно отхлебнули пива.

— А что стало с Консуэло? — поинтересовался Хуан, выпуская дым в вечерний воздух.

— Я уже упоминал, что рассказал Якобу о Консуэло и своем интересе к ней. Он только рад был приехать в Севилью, чтобы помочь мне. Ему понравилась идея стать посредником.

— Сколько тогда прошло времени после вашего разрыва с Консуэло?

— Около года.

— Вы не спешили.

— Такие вещи нельзя делать с налета.

— Как вы общались, — спросил Пабло, — если она с вами не разговаривала?

— Я написал ей письмо, спросил, не хочет ли она познакомиться с Якобом, — сказал Фалькон. — Она написала в ответ, что очень бы хотела, но что эта встреча должна пройти наедине.

— И вы так никогда больше и не увидели Консуэло? — изумился Хуан.

— Якоб делал для меня все возможное. Они друг другу понравились. Он пригласил ее на ужин от моего имени. Она отказалась. Он предложил сопровождать ее. Она отклонила это предложение. Объяснений она не давала, и на этом все закончилось, — сказал Фалькон. — Может быть, выпьем еще пива и вы мне объясните цель столь глубоко личных вопросов?

На кухне Фалькон поймал глазами свое прозрачное отражение в темном стекле. Он ни перед кем так не раскрывался с тех времен, когда побывал в руках Алисии Агуадо, а было это больше четырех лет назад. Собственно, с тех пор он ни с кем, кроме Якоба, не вел задушевных бесед. Не то чтобы он испытал облегчение, поговорив об этом с чужими людьми, но эта беседа вновь вызвала в нем прилив чувств к Консуэло. Глядя на свое отражение в окне, он заметил, что бессознательно поглаживает то место на руке, которым он вчера об нее случайно ударился. Он потряс головой и откупорил еще литр пива.

— Вы улыбаетесь, Хавьер, — заметил Хуан, когда Фалькон вернулся. — После таких страданий… Я поражен.

— Я одинок, но не подавлен, — заявил Фалькон.

— Не самое плохое состояние для детектива средних лет, который расследует убийства, — произнес Пабло.

— То, что я детектив по убийствам, не особенно осложняет мне жизнь. В Севилье случается не так уж много насильственных смертей, и большинство этих дел я раскрываю, так что работа в полиции дает мне иллюзию, что я решаю проблемы. А как вы знаете, иллюзии помогают жить, — сказал Фалькон. — Если бы я пытался что-нибудь сделать с глобальным потеплением или сокращением численности океанских рыб, тогда, вероятно, мое душевное состояние было бы куда хуже.

— А как насчет глобального терроризма? — поинтересовался Пабло. — Как вы собираетесь с этим справиться?

— Это не моя работа. Я расследую убийства людей, которые совершают террористы, — ответил Фалькон. — Я понимаю, что дело может оказаться сложным. Но, по крайней мере, у нас есть хоть какая-то возможность его распутать, к тому же трагедия пробуждает в большинстве людей их лучшие качества. Я бы не хотел оказаться на вашем месте: ваша работа — предвидеть и предотвращать теракты. В случае успеха вы становитесь безвестными героями. В случае неудачи на вашей совести оказываются жизни невинных жертв плюс проклятия прессы и наставления равнодушных политиков. Так что если вы собирались предложить мне работу — нет, спасибо.

— Не совсем работу, — уточнил Хуан. — Мы хотим знать, готовы ли вы предоставить кусочек-другой для заполнения одной разведывательной головоломки.

— Я уже говорил вам, что больше не гожусь в шпионы.

— На первых порах мы бы попросили вас послужить вербовщиком.

— Вы хотите, чтобы я завербовал Якоба Диури в информаторы разведки? — спросил Фалькон.

Люди из СНИ кивнули, отхлебнули пива, закурили.

— Во-первых, я не имею представления, о чем Якоб мог бы вам сообщать, а во-вторых, почему именно я? — спросил Фалькон. — Наверняка у вас есть опытные вербовщики, которые выполняют такие задания постоянно.

— Речь не идет о сведениях, которые он мог бы передать нам прямо сейчас. Он сможет кое-что нам сообщить, если сделает определенные вещи, — сказал Пабло. — Да, вы правы, у нас есть опытные сотрудники, но ни у одного из них нет с ним таких особых отношений, как у вас.

— Но в основе моих «особых отношений» с ним — дружба, душевная близость и доверие. Что от всего этого останется, если в один прекрасный день я спрошу у него: «Якоб, будешь шпионить в пользу Испании?»

— Ну, не только в пользу Испании, — заметил Грегорио. — В пользу всего человечества.

— Вот как, Грегорио? — произнес Фалькон. — Надо не забыть ему об этом сказать, когда я стану просить его предать родных и друзей и начать давать информацию человеку, которого он знает всего четыре года своей сложной жизни.

— Мы не делаем вид, будто это легко, — отозвался Хуан. — Кроме того, мы не склонны недооценивать важность такого контакта и понимаем, что в том, о чем мы вас просим, есть определенные моральные затруднения.

— Спасибо, Хуан, вы меня успокоили, — ответил Фалькон. — Вы сказали — «на первых порах». Значит ли это, что потом последует что-то еще? Лучше скажите мне сразу. Попытаюсь переварить это вместе с теми костями и хрящами, которые вы уже мне кинули.

Сотрудники СНИ переглянулись и пожали плечами.

— Нам только что сообщили, что антитеррористический отдел севильского управления КХИ собираются допустить к расследованию, — произнес Хуан. — Мы полагаем, что там имеет место утечка информации, и мы хотим знать, кто этот двойной агент и кому он передает информацию. Вам придется с ними тесно сотрудничать. Ваше мнение будет для нас неоценимым.

— Не понимаю, почему вы думаете, что я могу проделать такую работу.

— Вы набрали очень высокий балл в этом собеседовании, — объяснил Пабло.

— А по моральной шкале сколько у меня баллов?

Люди из СНИ хором рассмеялись. Не то чтобы они сочли сказанное смешным: это было просто облегчение от того, что неловкость удалось сгладить.

— Я получу что-нибудь в обмен на все это? — поинтересовался Фалькон.

— Деньги, если вы хотите именно этого, — озадаченно проговорил Хуан.

— Я думал не о количестве евро, а скорее о доверии, — сказал Фалькон.

— А конкретнее?

— Вы можете мне о чем-то рассказывать, — пояснил Фалькон. — Понимаете, сейчас я не говорю вам ни «да», ни «нет», но вы, вероятно, могли бы сказать мне, почему так важен оказался этот исписанный пометками Коран, который мы нашли в «пежо-партнере»…

— На данном этапе это невозможно, — отрезал Пабло.

— Мы начинаем склоняться к мысли, что наши севильские находки, — проговорил Хуан, перебив своего подчиненного, — отражают лишь фрагмент куда более масштабного террористического плана.

— Более масштабного, чем освобождение Андалузии? — спросил Фалькон.

— Мы склонны полагать, что в плане, о котором мы слишком мало знаем, что-то пошло не так, — ответил Хуан. — Мы считаем, что в нашем распоряжении оказалась представленная в форме Корана шифровальная книга террористической сети.

17

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 21.00

В ресторане был разгар ужина для первых вечерних туристов, перед тем как в десять вечера начнется наплыв местных жителей. Консуэло вышла из кабинета и отправилась на вторую беседу с Алисией Агуадо. Перед этим она сегодня выходила лишь один раз — пообедать у сестры. Они говорили исключительно о бомбе, и только на последних минутах трапезы Консуэло спросила ее, сможет ли она быть у нее дома, в Санта-Кларе, около половины одиннадцатого вечера. Сестра предположила, что возникли какие-то сложности с няней.

— Нет-нет, она будет приглядывать за мальчиками, — ответила Консуэло. — Мне просто сказали, что мне нужен какой-то близкий человек в доме, когда я вечером вернусь.

— Ты идешь к гинекологу?

— Нет. К психологу.

— Ты? — поразилась сестра.

— Да, Ана, твоя сестра Консуэло отправляется к целителю душ.

— Но я в жизни не видела человека в более здравом уме, чем ты, — заявила Ана. — Если уж спятила ты, тогда на что надеяться всем нам?

— Я не спятила, — ответила она, — но это возможно. Я сейчас словно хожу по лезвию ножа. Женщина, к которой я иду, поможет мне, но она говорит, что, когда я приду домой, мне нужна будет поддержка. Эта поддержка — ты.

На сестру эти слова произвели шокирующее действие, не в последнюю очередь потому, что обе с неудовольствием осознали: возможно, на самом деле они не так уж и близки, как им казалось.

Выйдя из кабинета, своей крепости, Консуэло почувствовала, как где-то у нее в животе нарастает чувство паники, и, словно по сигналу, она вспомнила слова Алисии Агуадо: «После работы сразу ко мне. Ни на что не отвлекайтесь». Это породило в ней какое-то смущение, внутренний голос спрашивал: «Зачем бы мне отвлекаться?» Когда она затягивала ремень безопасности, ее сознание отклонилось от первоначальной цели, и она подумала, не проехать ли ей мимо площади Пумарехо: может быть, он там? Сердце у нее учащенно забилось, и она мощно и долго жала на клаксон, так что один из официантов даже выбежал на улицу. Она отъехала от тротуара и пронеслась через площадь Пумарехо, глядя прямо перед собой.

Через пятнадцать минут она сидела в кресле в комнате с прохладно-голубыми стенами, обнажив запястье в ожидании, когда его коснутся испытующие пальцы Алисии Агуадо. Сначала они поговорили о бомбе. Консуэло не могла сосредоточиться. Она была занята попытками собрать воедино куски своего раздробленного «я». Разговор о разрушениях, причиненных взрывом, не помогал.

— Вы немного опоздали, — заметила Алисия, кладя пальцы ей на пульс. — Вы сразу приехали сюда?

— Задержалась на работе. Приехала, как только смогла вырваться.

— Ни на что не отвлекались?

— Нет.

— Попробуйте ответить на этот вопрос еще раз, Консуэло.

Она посмотрела на свое запястье. Неужели ее так выдает биение сердца? Она с трудом сглотнула. Ну почему это обязательно должно быть так трудно? У нее весь день не было никаких проблем. Глаза у нее увлажнились. Слеза скатилась к уголку рта.

— Почему вы плачете, Консуэло?

— Разве это не вы должны мне сказать?

— Нет, — ответила Агуадо, — наоборот. Я — всего лишь проводник.

— Я поборола внезапное желание отвлечься, — призналась Консуэло.

— Вы не хотели о нем рассказывать из-за его сексуального характера?

— Да. Я стыжусь этого.

— Чего именно стыдитесь? Нет ответа.

— Подумайте об этом перед нашей следующей встречей и решите, правда это или нет, — сказала Агуадо. — Расскажите мне об этом отвлечении.

Консуэло сообщила о том, что произошло ночью: это событие усилило ее потребность обратиться за помощью.

— Вы не знаете этого человека?

— Нет.

— Вы видели его раньше? Каким-то образом случайно сталкивались с ним?

— Он — из тех типов, которые проходят мимо женщин и шепчут им непристойности, — ответила она. — Я не выношу такого поведения и устраиваю скандал всякий раз, как это случается. Я хочу отучить их проделывать это с другими женщинами.

— Вы считаете это своим моральным долгом?

— Считаю. Женщины не должны подвергаться подобным случайным домогательствам. А этих мужчин нельзя поощрять, когда они предаются своим мерзким фантазиям. Это не имеет никакого отношения к сексу, речь тут идет о власти над другими, о злоупотреблении этой властью. Эти мужчины ненавидят женщин. Они хотят выразить эту ненависть на словесном уровне. Они шокируют и вызывают отвращение, и это доставляет им удовольствие. Если бы нашлись женщины, достаточно глупые для того, чтобы вступить с ними в связь, эти мужчины над ними бы физически издевались. Если такой человек становится чьим-то мужем, он избивает жену.

— Так почему же вас так очаровал этот мужчина? — поинтересовалась Агуадо.

Снова слезы, в сочетании со странным чувством схлопывания, словно все предметы проваливаются друг в друга, и вдруг, точно эти губительные гравитационные силы внутри нее придали вещам некую предельную скорость, она ощутила, как отдаляется, отплывает от той личности, которой, как ей казалось, она была. Это было похоже на крайнее проявление феномена, который она называла экзистенциальным маятником: внезапный взгляд на себя со стороны, когда вопрос о том, что мы делаем на этой планете, вращающейся в безбрежной пустоте, кажется невероятно важным и при этом не имеющим ответа. Обычно такое состояние проходило через мгновение и она вновь возвращалась в привычный мир, но на этот раз оно все длилось и длилось, и она не знала, сумеет ли вернуться назад. Она вскочила на ноги и обхватила себя руками, словно вот-вот могла разлететься на части.

— Все в порядке, — сказала Алисия, касаясь ее рукой. — Все в порядке, Консуэло. Вы по-прежнему здесь. Сядьте ко мне.

Кресло, так называемое «кресло для влюбленных», теперь больше напоминало пыточное сиденье. Место, где специальные инструменты всаживают в нервные узлы, вызывая невыносимую боль и терзающими движениями доводя человека до невиданных степеней агонии.

— Я не могу этого сделать, — услышала она собственный голос. — Не могу это сделать.

Она упала прямо в руки Алисии Агуадо. Ей нужно было человеческое прикосновение, чтобы вернуться. Она плакала, и хуже всего было то, что она понятия не имела, из-за чего страдает. Алисия усадила ее обратно в кресло. Они сидели, переплетя пальцы, словно теперь они действительно стали влюбленными.

— Я словно распадалась на части, — сказала Консуэло. — Я потеряла зрение… потеряла чувство того, кто я такая. Как космонавт, которого относит от корабля. Я была на грани помешательства.

— Что стало поводом для того, чтобы возникло это ощущение?

— Ваш вопрос. Я его не помню. Вы спрашивали о ком-то из моих друзей или, может быть, о моем отце?

— Наверное, мы уже достаточно поговорили о том, что вас беспокоит, — заметила Агуадо. — Давайте попробуем закончить на позитивной ноте. Расскажите мне о чем-нибудь, что вас радует.

— Меня радуют дети.

— Если вы помните, последняя наша консультация прервалась на споре о том, какие чувства возникают у вас в связи с детьми. Вы сказали…

— …что я их люблю так сильно, что мне больно, — закончила Консуэло.

— Давайте подумаем о состоянии радости, свободном от боли.

— Мне больно не все время. Только когда я вижу их спящими.

— Часто ли вы смотрите на них, когда они спят?

Консуэло осознала, что это стало для нее своего рода вечерним ритуалом: кульминация каждого дня — смотреть, как беспечно спят ее мальчики. И она поняла, что от боли в самой сердцевине своего существа она даже получает удовольствие.

— Хорошо, — произнесла Консуэло осторожно, — давайте вспомним момент счастья, свободного от боли. Это ведь не так трудно, правда, Алисия? Мы же с вами — в самом прекрасном городе Испании. Кто-то ведь сказал: «Кого Господь любит, тому Он дарует дом в Севилье»? Любовь Господня обходится в наше время в полмиллиона евро. Дайте мне подумать… Вы всем пациентам задаете этот вопрос?

— Не всем.

— А многие ли смогли вам ответить? — поинтересовалась Консуэло. — По-моему, психологам приходится иметь дело с множеством несчастливых людей.

— Всегда что-то есть. Люди, которые любят деревню, могут вспомнить, как лучи солнца играют на воде или как ветер колышет траву. Городские жители могут подумать о какой-то картине, которую они видели, или о балете, или просто о том, как они сидели в своем любимом сквере.

— Я не езжу за город. Когда-то я любила живопись, но утратила…

— Другие вспоминают дружбу с кем-то. Или былое увлечение.

Они расцепили руки, пальцы Агуадо снова оказались на запястье у Консуэло.

— Вот, например, о чем вы сейчас думаете? — спросила она.

— Ни о чем, — ответила Консуэло.

— Нет, не ни о чем, — возразила Агуадо. — Что бы это ни было… держитесь за это.

Инес просидела в квартире больше часа. Было чуть больше половины десятого вечера. Она пыталась позвонить Эстебану, но, как обычно, его мобильный был отключен. Она была довольно спокойна, хотя где-то у нее в голове словно бы натянулся тугой вибрирующий провод. Она ходила к своему врачу, но ушла до того, как ее должны были вызвать. Врач захотел бы осмотреть ее, а она не хотела, чтобы на нее глядели, чтобы в ее тело проникали.

Происшествие в парке с этой паршивой шлюхой-мулаткой продолжало вторгаться в ее внутреннее кино, выбивая фильм из проектора и заполняя ее голову другими образами: побагровевшее от злобы лицо Эстебана, заглядывающее под кровать, и подрагивание его босых ног на холодном кухонном полу.

Эта кухня была неподходящим для нее местом. Твердые края гранитных разделочных столов, зябкий мраморный пол, кривые зеркала хромированных поверхностей напоминали ей о жестокостях этого утра. Она ненавидела эту фашистскую кухню, невольно думая о Гражданской гвардии, об их сапогах и твердых, черных, блестящих фуражках. Она не могла представить в этой кухне ребенка.

Она сидела в спальне, чувствуя себя крошечной на огромной пустой супружеской кровати. Телевизор был выключен. Там слишком много говорили о бомбе, показывали слишком много кадров с места событий, слишком много свежей и запекшейся крови, разбитого стекла и разбитых жизней. Она посмотрела на себя в зеркало поверх стоящих в идеальном порядке щеток и наборов запонок. У нее внутри бился вопрос: «Какого хрена, что со мной случилось?»

К девяти сорока пяти вечера она уже не могла больше этого выносить и вышла на улицу. Она думала, что просто бесцельно бродит, однако обнаружила, что незаметно приблизилась к молодым людям, которые уже начали собираться в этот теплый вечер под массивными деревьями на площади Музео. Потом она оказалась на улице Байлен, перед домом своего бывшего мужа. Вид этого строения пробудил в ней укол ревности. Ей мог бы принадлежать этот дом или хотя бы его половина, если бы не эта сучка адвокат, которую нанял Хавьер. Это она разнюхала, что Инес уже несколько месяцев трахается с Эстебаном Кальдероном, и спросила (в лицо!), желает ли она, чтобы эту скандальную историю полоскали в суде. А поглядите на нее теперь. Как далеко она продвинулась. Замужем за человеком, физически унижающим женщин, человеком, который, когда не имеет свою жену в задницу «из противозачаточных соображений», готов вставить всякой бесплатной потаскухе, которая потрясет перёд ним своими сиськами… Откуда взялся этот Жуткий язык? Инес Конде де Техада не пользовалась подобным языком. Почему ее сознание вдруг оказалось полным грязи?

Так или иначе, сейчас она была здесь, у дома Хавьера. Ее тонкие ноги в короткой юбке дрожали. Она прошла мимо двери в сторону гостиницы «Колон» и вернулась. Она должна увидеться с Хавьером. Она должна рассказать ему. Не о том, что ее избили. Не о том, что она раскаивается в том, что сделала. Нет, она не хочет ничего ему рассказывать. Она просто хочет быть рядом с мужчиной, который любил ее, обожал ее.

Она спряталась под апельсиновыми деревьями и внутренне готовилась к этой встрече, и в это время дверь открылась и на улицу вышли трое мужчин. Они взяли такси у гостиницы «Колон». Дверь закрылась. Инес позвонила. Фалькон снова открыл дверь и был поражен, увидев странно съежившуюся фигурку бывшей жены.

— Hola,[48] Инес. Все в порядке?

— Hola, Хавьер.

Они поцеловались. Он отступил в сторону, пропуская ее. Они прошли в патио; Фалькон подумал: она выглядит маленькой и тоненькой, как дитя. Он убрал остатки трапезы с СНИ и принес бутылку мансанильи.[49]

— Я думала, ты вымотался после такого дня, — заметила она. — А к тебе еще заходят выпить.

— Да, день был длинный, — согласился Фалькон, думая: к чему бы это? — Как там Эстебан?

— Я его не видела.

— Наверное, он еще на месте взрыва. Они там посменно дежурят всю ночь, — сказал Фалькон. — У тебя все в порядке, Инес?

— Ты у меня уже спрашивал, Хавьер. Я выгляжу так, словно у меня не все в порядке?

— Ты о чем-то беспокоишься?

— Я выгляжу так, словно о чем-то беспокоюсь?

— Нет, ты просто немного похудела. Сбросила вес?

— Я поддерживаю себя в форме.

На этом Фалькон исчерпал весь запас вопросов, которые он мог задать Инес. Его всегда удивляло, как это он мог в нее влюбиться. Сейчас она поразила его своей полнейшей банальностью: специалист по разговорам ни о чем, превосходно излагающий готовые мнения, снобка и зануда. А между тем до свадьбы у них был страстный роман с бурными сексуальными сценами. Казалось, те буйства, до которых они доходили, смущают даже бронзового мальчика в фонтане.

Ее каблуки прощелкали по мраморным плитам патио. Ему захотелось избавиться от нее, как только он ее увидел, но была в ней какая-то трогательная беззащитность в сочетании с недостатком обычной для севильцев самоуверенности, — и это мешало ему вытолкнуть ее в ночь.

— Как ты вообще? — спросил он, пытаясь придумать что-нибудь поинтереснее, но его голова была почти целиком занята тем решением, которое он должен будет принять в ближайшие восемь часов. — Как жизнь с Эстебаном?

— Ты чаще его видишь, чем я, — заметила она.

— Мы какое-то время не работали вместе, и, ты сама знаешь, у него всегда хватало амбиций, поэтому…

— Да, у него всегда хватало амбиций, — согласилась она, — трахать всех баб, какие подвернутся.

Бокал мансанильи замер, не дойдя до рта Фалькона. Потом он сделал хороший глоток: уровень жидкости понизился сантиметра на три.

— Не уверен, что… — начал он, стараясь избегать темы, которая уже не первый год была общим местом в разговорах, ведущихся в полиции и в судах.

— Хавьер, не глупи, на хрен, — сказала она. — Вся долбаная Севилья знает, что он сует своего петушка в каждую киску, которая ему попадется.

Молчание. Фалькон стал вспоминать, слышал ли он раньше от Инес такие выражения. Как будто какая-то торговка, сидящая внутри нее, смела все барьеры.

— Сегодня я наткнулась на одну из его шлюшек в Садах Мурильо, — продолжала она. — Узнала ее по фотографии, которую он сделал своим цифровиком. Она сидела передо мной на скамейке и курила сигару, словно все думала, как сосет ему…

— Хватит, Инес, — прервал ее Фалькон. — Я не тот человек, с которым тебе следует об этом говорить.

— Почему бы и нет? — спросила она. — Ты меня знаешь. Мы были близки. Ты знаешь его. Ты знаешь, что он… то, что он… что я…

Она не выдержала. Фалькон вынул бокал у нее из руки, нашел салфетки. Она высморкалась, ударила кулачком по столу, попробовала вбить каблук в пол патио и поморщилась. Она стала ходить вокруг фонтана, но вдруг почувствовала режущую боль в боку и вынуждена была схватиться за него рукой.

— Все в порядке, Инес?

— Прекрати задавать мне этот вопрос, — сказала она. — Ничего страшного, просто камни в почках. Врач говорит, что мне надо пить больше воды.

Он принес ей стакан воды, думая о том, как бы ему урегулировать эту ситуацию, вот-вот должен был прийти Марк Флауэрс. Его мозг буксовал, пытаясь осознать абсурдный факт: она пришла к нему поговорить о неисправимом распутстве своего мужа. Что это означает?

— Я хотела поговорить с тобой, — сказала она, — потому что мне больше не с кем. С моими подругами такой уровень доверия невозможен. К тому же я уверена, что некоторых из них он успел завоевать. Мои страдания станут для них предметом сплетен, не более. Я знаю, несколько лет назад у тебя был очень тяжелый период, и поэтому ты поймешь то, что я сейчас переживаю.

— Я не уверен, что мой опыт можно сравнивать с твоим, — ответил Фалькон, хмурясь: она говорила, погрузившись в себя, и ситуация успела выйти из-под его контроля.

— Я знаю, что, когда мы расстались, ты еще меня любил, — проговорила она. — Я тогда очень тебя жалела.

Он знал, что ничего подобного она тогда не чувствовала. В то время она свалила на него всю вину, без устали повторяя ему, как заклинание, ужасную фразу о его бессердечии: «Тu no tienes corazon, Javier Falcon».[50]

— Ты думаешь уйти от Эстебана? — спросил он осторожно, впадая в панику при мысли, что она может счесть, будто он примет ее обратно.

— No, no, no que no, — ответила она. — До этого не дошло. Мы созданы друг для друга. Мы многое пережили вместе. Я бы никогда его не оставила. Он во мне нуждается. Просто…

Просто для обманутой жены существует не так уж много шаблонных фраз, мысленно закончил за нее Фалькон.

— Просто… ему нужна помощь, — произнесла Инес.

Что за день такой сегодня? СНИ хочет, чтобы он уговорил своего недавнего друга стать шпионом. А его бывшая жена хочет, чтобы он уговорил ее мужа, с которым его связывают только профессиональные отношения, показаться психоаналитику.

— Что ты об этом думаешь, Хавьер?

— Я думаю, что это не мое дело, — твердо ответил он.

— Все равно я хочу знать, что ты думаешь, — сказала она, и ее глаза казались огромными.

— Ты никогда не убедишь Эстебана — и, кстати, любого мужчину — пойти к психоаналитику или консультанту по семейным вопросам, если он сам не считает, что существует какая-то проблема, — ответил Фалькон. — А большинство мужчин в подобной ситуации редко считают, что проблема касается их.

— Он шляется налево еще с тех пор… мы тогда еще даже не поженились, — сказала она. — Он должен понимать, что ему надо измениться.

— Единственное, что может его изменить, — это какая-то крупная жизненная травма, которая могла бы заставить его задуматься о своих… ненасытных потребностях, — произнес Фалькон. — К сожалению, в результате может оказаться так, что те, с кем он близок сейчас, уже не будут…

— Я была рядом с ним во время его последнего кризиса с этой американской сучкой, и я буду с ним сейчас, — ответила она. — Я знаю, он меня любит.

— Таков был мой опыт, — сказал Фалькон, вытягивая перед собой руки и понимая, что он только что объяснил Инес, почему ее больше нет в его жизни. — Впрочем, у меня проблема была не в том, что я шлялся налево.

— Да, она была не в этом, правда? Ты был такой холодный, Хавьер, — сказала она.

От этой интонации фальшивого участия он готов был заскрипеть зубами, но тут позвонили в дверь, и это спасло его от необходимости вычерпывать последние запасы терпения. Он проводил ее к выходу.

— Ты сегодня популярен, — заметила Инес.

— Уж не знаю, что во мне находят, — проговорил Фалькон, тут же приняв ироничный тон.

— Мы сейчас редко видимся, — сказала она, целуя его еще до того, как он открыл дверь. — Прости… если мы не увидимся снова…

— Снова? — переспросил Фалькон, и тут в дверь позвонили еще раз.

— Прости, — повторила она.

В половине десятого вечера Кальдерон пришел в квартиру Марисы. Еще через двадцать минут они лежали, голые и пропитанные сексом, на полу у дивана. Они пили «куба либре»[51] со льдом и не спеша курили «Мальборо лайтc» из одной пачки. Оседлав его, она терлась отвердевшими сосками о его губы, постепенно опуская лобок так, что тот почти щекотал кончик его усталого члена. Он обхватил ладонями ее ягодицы и чересчур сильно укусил ее за сосок.

— Ай! — вскрикнула она. — Ты не ел?

— На еду было не так много времени.

— Может, тогда сделаю тебе макароны? — Теперь она стояла над ним, все еще в туфлях на каблуках, расставив ноги, положив руки на бедра, с пухлых губ свисала сигарета.

Я как Хельмут Ньютон,[52] подумал Кальдерон.

— Было бы неплохо, — проговорил он.

Она надела бирюзовый шелковый халат и направилась на кухню. Кальдерон потягивал питье, курил, глядел в плотную темноту ночи и думал: это — то, что нужно.

— Со мной сегодня случилась странная вещь, — сказала Мариса с кухни, орудуя ножом над луком и чесноком. — Я продала парочку своих работ одному из моих дилеров. Он платит наличными, а мне нравится побаловать себя сигарой — настоящей гаванской. И вот сажусь я под пальмами в Садах Мурильо, чтобы ее спокойно выкурить, — потому что эти места напоминают мне о родине и потому что сегодня было очень жарко, первый летний зной. И только я погрузилась в настоящее кубинское настроение…

Мариса видела по затылку Кальдерона, что он ее почти не слушает.

— …как вдруг напротив меня села женщина. Красивая. Очень стройная, длинные темные волосы, прекрасные большие глаза… Может быть, слишком худая, теперь мне так кажется. У нее были такие большие глаза, и она смотрела на меня очень странно.

Теперь она завладела его вниманием. Голова у него стала неподвижной, как камень.

— Я люблю спокойно курить сигары. Мне не нравится, когда на меня пялятся всякие психи. И я ее спросила, на что она глядит. Она ответила, что смотрит на шлюху с сигарой — la puta con el puro. Никто не смеет называть меня шлюхой и портить мне удовольствие от гаванской сигары высшего сорта. Я поделилась с ней этими мыслями — и знаешь что?

Кальдерон сделал яростную, долгую затяжку.

— Знаешь, что она мне сказала?

— Что? — спросил Кальдерон, словно откуда-то издалека.

— Она сказала: «Ты — шлюха, которая трахалась с моим мужем». Спросила, сколько ты мне платишь, и сказала, что, судя по моему виду, вряд ли больше пятнадцати евро за ночь, и что ты мне, видно, подарил рыжий парик и сигару, чтобы я чувствовала себя счастливой. Можешь мне сказать, откуда на хрен Инес узнала, кто я?

Кальдерон встал. От злости он не мог говорить. Губы у него побледнели, гениталии поджались к гнезду паха, словно ярость требовала для себя всю наличную кровь. Сжимая и разжимая кулак, он вглядывался в ночь, и в голове у него роились картины всесокрушающего насилия. Мариса раньше видела такие симптомы у физически слабых мужчин. Крупным, мускулистым парням нечего было доказывать, а вот толстым, неуклюжим и тупым непременно хотелось показать, что они сейчас всех проучат.

Услышав шум душа, Мариса перестала готовить. Кальдерон одевался в зловещем молчании. Она спросила его, что он делает, почему уходит. Он затянул галстук тугим гневным узлом.

— Никто не смеет так с тобой разговаривать, — сказал он и вышел.

Инес остановилась посмотреть на расписанный вручную фасад магазина черепицы на улице Байлен. После встречи с Хавьером ей стало лучше. Во время недолгой прогулки после их короткой беседы она успела убедить себя, что он по-прежнему о ней заботится. Как было мило с его стороны спросить, не думает ли она оставить Эстебана. После всех этих лет он по-прежнему надеется. Как печально его разочаровывать.

В темноте под огромными деревьями на площади Музео висело бормотание молодежи, позванивание пивных бутылок, запашок марихуаны. Она прошла мимо всего этого, чувствуя, что приободрилась. В квартире горел свет, и это ее воодушевило.

Эстебан дома. Он вернулся к ней. Они починят то, что сломалось. Она была уверена, что после случившегося сегодня утром он прислушается к ее доводам и ей удастся убедить его пойти на прием к психоаналитику.

Эта лестница уже не внушала ей ужас, и, хотя боль в боку мешала ей взлететь по ступенькам, к двери в квартиру она подошла с легким сердцем. Когда она закрывала за собой дверь, ее волосы так и летали над плечами. Она тут же ощутила его гнетущее присутствие. Ее лицо уже расплылось в улыбке, когда он схватил ее за волосы и обернул их вокруг своего запястья. Она опрокинулась назад, упала на колени; он поднял ее, и ее лицо оказалось вровень с его собственным, побледневшим от чистой, беспримесной ненависти.

18

Севилья

6 июня 2006 года, вторник, 22.05

Марк Флауэрс уже поел. Его американская пищеварительная система так и не привыкла к испанскому обыкновению даже не думать об ужине до половины десятого вечера. Он отверг предложенные Фальконом пиво и мансанилью, предпочтя односолодовый виски. На кухне Фалькон проглотил наспех сделанный сэндвич и в дальнейшем не пил ничего, кроме мансанильи. Было еще очень тепло, и они сидели под открытым небом в патио.

— Чего от тебя хотели «ваши»? — поинтересовался Флауэрс, всегда задававший вопросы первым.

— Пытаются склонить меня заняться рекрутинговым бизнесом.

— И ты займешься?

— Должен решить до шести утра.

— Было очень мило с их стороны обратиться к тебе, как раз когда тебе совершенно нечем заняться, — заметил Флауэрс, который всегда был рад показать ему, что не всем американцам удалили орган иронии. — Не знаю, кого они хотят через тебя завербовать, но если это твой друг, то, возможно, после этого он перестанет им быть. Так уж это бывает, сужу по опыту.

— Почему?

— Люди странно реагируют, когда их просят стать шпионом. Невольно подвергают сомнению ваши отношения, которые сложились до этого: «Что же, он подружился со мной только для того, чтобы меня завербовать?» И потом, тут предполагается нравственная двойственность. У тебя как у вербовщика единственная цель: ты просишь человека лгать и обманывать ради тебя. Необычные отношения.

— Посоветуешь что-нибудь?

— Это как когда идешь на свидание. Главное — правильно выбрать время. Если ты сделаешь ход слишком быстро, девица обвинит тебя в том, что ты чересчур нахрапист. А если припозднишься, ей может это успеть наскучить, и потом, ты покажешь ей свою неуверенность. Это процесс тонкий. Как и со свиданиями, такие штуки делаешь лучше, только когда… занимаешься ими много.

— Ты вселил в меня уверенность, Марк. С учетом того, что я не был на свиданиях больше года.

— Некоторые сравнивают это с ездой на велосипеде, — заметил Флауэрс. — Но есть большая разница между восемнадцатилетним парнем, который только учится ездить, и мужчиной средних лет, который после перерыва возвращается к этому занятию. Покупал бы ты другой виски, Хавьер. Я как будто болотную жижу хлебаю.

— Может быть, хочешь разбавить его кока-колой? — поинтересовался Фалькон.

Флауэрс хихикнул.

— А ваши знают, насколько чист твой марокканский друг? — спросил он.

— Я разве сказал, что вербую друга и что он марокканец? — проговорил Фалькон.

Флауэрс еще раз хихикнул и с хлюпаньем втянул в себя изрядную порцию виски.

— Ты не сказал, но при нынешних обстоятельствах я бы мог за это поручиться.

— Похоже, они его тщательно исследовали, — ответил Фалькон, мгновенно признавая свое поражение в игре.

— Таким манером не выяснишь, чист ли человек, — заявил Флауэрс. — Такие «исследования» — это как когда пытаешься добиться успеха в бизнесе по самоучителю.

— Я знаю, что он чист.

— Ну, ты — коп из отдела убийств, так что тебе полагается знать, когда тебе врут, — ответил Флауэрс. — Какие у вас с ним были разговоры о терроризме, об Ираке, о палестинском вопросе, которые заставили тебя поверить, что твой друг чист?

— Эти беседы никогда не переходили критическую черту, если ты об этом.

— В чайных Северной Африки можно найти тысячи мусульман, осуждающих действия экстремистских группировок и их неоправданную жестокость, но там лишь с большим трудом можно отыскать хотя бы одного человека, который дал бы мне информацию, способную привести к поимке и, возможно, гибели этих воинов джихада, — сказал Флауэрс. — В этом один из странных парадоксов такого рода шпионской деятельности: нужно иметь твердые нравственные принципы, чтобы вести себя безнравственно. Итак, откуда ты знаешь, что он чист?

— Не знаю, что я могу тебе сказать, чтобы ты поверил и чтобы я при этом не выглядел дураком, — произнес Фалькон.

— Попробуй.

— Как только мы познакомились, мы сразу разглядели друг в друге определенные вещи.

— То есть?

— Оказалось, что у нас сходный жизненный опыт, а значит, какие-то вещи мы понимаем без объяснений.

— Пока не очень понятно, — признался Флауэрс, прикрыв глаз над поднятым стаканом.

— Что происходит, когда двое влюбляются?

— Давай попроще, Хавьер.

— Как двум людям удается успешно обмениваться неизбежно сложными сигналами, которые позволяют им понять, что сегодня ночью они окажутся в одной постели?

— А ты знаешь, в чем тут проблема? Любовники вечно друг друга обманывают.

— Иными словами, Марк, ты хочешь сказать, что мы никогда ничего не знаем наверняка, что мы можем только утверждать что-то с максимально возможной степенью уверенности.

— Аналогия с любовью — правильная, — проговорил Флауэрс. — Только ты должен быть уверен, что он не любит кого-то больше, чем тебя.

— Спасибо.

— Кстати, о ком мы?

— Ты не спешил спрашивать.

— Если бы я знал, что ты будешь так запираться, я бы тебя вытащил где-нибудь поужинать.

— Это не мое дело, это дело СНИ.

— Думаешь, тебе удастся выехать из аэропорта в Касабланке так, чтобы мои ребята тебя не засекли? — спросил Флауэрс.

— Удивляюсь, как это вы раньше за мной не следили.

Молчание. Флауэрс улыбнулся.

— Так ты все время знал, — сказал Фалькон, разводя руками. — Зачем тогда ты играешь со мной в эти игры?

— Чтобы напомнить тебе, что в моем мире ты дилетант, — ответил Флауэрс. — И что же ты надеешься вытянуть из Якоба Диури?

— Не знаю. Я пока не уверен даже, возьмусь ли за это задание, а если возьмусь, разрешит ли мне его выполнять начальство.

— А что со здешним расследованием?

— Предстоит еще многое сделать, но мы, по крайней мере, теперь знаем, что происходило внутри и снаружи мечети в дни перед взрывом.

— И поэтому ты попросил меня разузнать об «Ай-4-ай-ти»?

— Они — на заднем плане… далеко на заднем плане, — сказал Фалькон и посвятил его в подробности относительно «Горизонта» и «Информатикалидад».

— На самом деле «Ай-4-ай-ти» базируется не в Индианаполисе, — начал Флауэрс. — Штаб-квартира компании — в городе Коламбус, штат Огайо. Дело в том, что это рядом с Вестервиллем, городком в том же штате, где в свое время зародилось американское движение трезвенников: именно отсюда начал в двадцатые годы свое шествие по стране закон, запрещающий продажу спиртного.

— Ты так говоришь, будто это существенно.

— Корпорацией владеют и активно руководят два новообращенных христианина, которые обрели веру, пройдя через излишества юности, — рассказал Флауэрс. — Кортленд Фолленбах — программист, он работал в «Майкрософте», пока его не «ушли» из-за проблем с алкоголем и другими веществами. Морган Хэвилленд был торговым агентом «Ай-би-эм», пока его необузданная сексуальность не вышла из-под контроля: его пришлось уволить, потому что иначе компании грозил судебный процесс, где ее сотрудника обвинили бы в сексуальных домогательствах.

— Эти парни познакомились на лечении?

— Они познакомились в Индианаполисе, — ответил Флауэрс. — Оба успели поработать в самых мощных информационно-технологических корпорациях в мире и решили создать группу, которая будет заниматься инвестициями в высокотехнологичные компании. Фолленбах был мастером по части программного обеспечения, а Хэвилленд хорошо разбирался в компьютерном «железе». Сначала они просто вкладывали деньги и извлекали прибыль, пользуясь тем, что знали эту сферу изнутри. Затем они стали покупать компании напрямую, усиливать их путем слияния и затем либо продавать, либо включать их в состав своих групп. Но тут было и есть одно важное условие: для того, чтобы войти в «Ай-4-ай-ти»…

— …Вы должны верить в Бога? — закончил Фалькон.

— Вы должны верить в правильного Бога, — уточнил Флауэрс. — Вы должны быть христианином. Это не значит, что они не покупают компании, принадлежащие индуистам, мусульманам, буддистам или синтоистам (или как там они называются), это означает лишь, что такие компании не становятся частью «Ай-4-ай-ти». Они просто вырывают из таких компаний то, что им нужно, и, если оставшееся еще представляет какую-то ценность, продают это, а если остаток не представляет ценности, предоставляют ему благополучно сгнить.

— Безжалостные христиане, — сформулировал Фалькон.

— Скорее крестоносцы, — поправил Флауэрс. — Весьма преуспевающие крестоносцы. У «Ай-4-ай-ти» — активы по всему миру на общую сумму больше двенадцати миллиардов долларов. Их прибыль за первый квартал этого года — триста семьдесят пять миллионов.

— А как насчет политики?

— Фолленбах и Хэвилленд — члены «Христианского права»,[53] а значит — завзятые республиканцы. Но в основе их этического кодекса — религия. Они уверены, что люди, исповедующие одну и ту же религию, всегда смогут друг друга понять. А если один — мусульманин, а другой — христианин, между ними всегда будут оставаться фундаментальные различия, которые будут препятствовать идеально адекватному общению. Атеисты вообще сбрасываются со счетов, а значит, коммунистов сюда не принимают. Агностики еще могут быть «спасены»…

— И в таком ключе проходят дискуссии на совете директоров перед поглощением компаний?

— Именно в таком. Они очень серьезно относятся к корпоративной культуре, а религия — основа этой культуры, — ответил Флауэрс. — Везде, где это возможно, они не берут на работу женщин, а где этого не избежать, они едва-едва натягивают минимальный процент. Они не нанимают гомосексуалистов. «Господь ненавидит голубых»… или как там, Хавьер?

— Не припоминаю в Библии такого стиха.

— Их успех, их прибыли — зримая демонстрация их «правильности».

— Они активно действуют за пределами своей корпорации?

— Насколько нам известно, у их деятельности есть ограничение: они не ведут дела с людьми, чьи принципы их не устраивают. Например, они производят много ультразвуковых приборов, но не поставляют их в клиники, где практикуются аборты, — ответил Флауэрс. — Что касается их сотрудничества с какими-то активными антирелигиозными движениями, мы о таком не слышали.

— Тебе не кажется странным, что «Информатикалидад» использовала эту квартиру для «мозгового штурма»?

— Скорее уж странно то, что компании и правительства транжирят миллиарды долларов и евро в год на всяких консультантов по корпоративному управлению, а те приходят и с важным видом сообщают им прописные истины, которые моя бабушка могла бы поведать им бесплатно, — сказал Флауэрс. — Похоже, «Информатикалидад» — из тех компаний, которые не попались на удочку этого шарлатанского бизнеса и придумали более дешевый и, возможно, более эффективный способ, который в конечном счете приносит им выгоду. Вот если бы ты сумел как-то увязать этих парней, занятых «мозговым штурмом», с мечетью, тогда другое дело…

— Пока до этого не дошло, — заметил Фалькон. — Еще один вопрос: у тебя есть какие-нибудь сведения об организации, которая именует себя ВОМИТ?

— ВОМИТ… Да, я видел их сайт. Сначала мы думали, что это расшифровывается как «Victims of Muslim and Islamic Теrror»,[54] пока один из наших сотрудников не увидел полное название по-испански. Их можно обвинить только в том, что они не дают полную картину, но это естественный перекос. В этом нет ничего криминального. Там нет никаких призывов отомстить, или рецептов, как смастерить бомбу, или советов, как научиться владеть оружием, или объявлений о наборе людей для «дела».

— Если это несколько юных хакеров с телефонами и компьютером — это одно, — произнес Фалькон. — Но если это международная корпорация с многомиллиардным оборотом — это совсем другое, тебе не кажется?

— Во-первых, я здесь не вижу связи. Во-вторых, угроза должна быть более зримой, чтобы мы стали что-то раскапывать по ВОМИТ, — заявил Флауэрс. — И вообще, Хавьер, зачем ты лезешь куда-то на периферию, занимаешься всякими нелепыми странностями? Все эти ВОМИТ, «Ай-4-ай-ти»… Лучше залезть в самое нутро.

— «Нутро» этой проблемы сейчас погребено под несколькими тоннами обломков, — произнес Фалькон. — «Информатикалидад» — часть сценария событий, которые шли вне мечети, и эту часть нельзя игнорировать. На ВОМИТ нам посоветовали обратить внимание в СНИ. В мечети происходили некоторые подозрительные вещи, которых мы пока не смогли адекватно объяснить.

— Какие, например?

Фалькон рассказал ему о муниципальных инспекторах, о перегоревшем предохранителе и об электриках.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — проговорил Флауэрс.

— Нет, не знаешь, потому что у меня самого пока нет четкой версии. Стараюсь не зацикливаться на какой-то одной, — сказал Фалькон. — Мы знаем, что два человека, подозреваемые в причастности к терроризму, Джамель Хаммад и Смаил Сауди, доставляли в мечеть некие товары, которые могли быть вполне невинными, а могли быть материалом для изготовления бомб. В кузове их фургона обнаружили следы гексогена, или циклонита, как у вас его называют.

— Хрен знает что, — Флауэрс выпрямился. — И это, по-твоему, не достаточное доказательство, черт возьми?

— Да, это производит неприятное впечатление, — признал Фалькон, — но мы здесь не говорим о впечатлениях. Нам надо проникнуть глубже, под все эти видимости.

— У тебя есть еще немного виски? Похоже, я распробовал этот твой жидкий уголь.

Фалькон долил его стакан и сделал очередной глоток мансанильи. Потом он откинулся на спинку кресла, чувствуя себя так, как он всегда себя чувствовал в разговорах с Флауэрсом, — глупым и изруганным в пух и прах.

— Видишь ли, Марк, пока ты не сказал мне ничего, что я не мог бы найти сам, полчаса полазив по Интернету, а я тебе рассказал… все. Я знаю, тебе нравится обыгрывать меня всухую, но я бы хотел получить реальную помощь, — сказал Фалькон. — Может быть, поведаешь мне что-нибудь о МИЛА или об имаме Абделькриме Бенабуре?

— Есть веская причина, почему от меня ты получаешь меньше информации, чем я от тебя, — заметил Флауэрс, проглотивший это название и имя не сморгнув глазом. — Моя резидентура занимается Южной Испанией и ее связями с Марокко, Алжиром и Тунисом. Я понятия не имею, что происходит в Мадриде, на севере Испании или на юге Франции. Я вижу только маленький уголок большой картины. Лондон, Париж, Рим и Берлин вносят свой вклад, но я ничего этого не вижу. Как и ты, я — просто поставщик сведений.

— Тебя послушать, так ты — пассивная фигура.

— Я получаю информацию из самых разных источников, но мне приходится использовать ее очень осторожно, — продолжал Флауэрс. — Шпионская деятельность — как игра, но я никогда не забываю, что в ней участвуют реальные люди, которых могут убить. Поэтому ты получаешь только такую информацию, которая не ставит под угрозу ни тебя, ни другие мои источники. Если у меня возникают какие-то сомнения, ты эти сведения не получаешь. И скажи спасибо, что я — не из рисковых руководителей резидентур.

— Очень тебе за это благодарен, Марк. А теперь, может быть, расскажешь мне о «Los Martires Islamicos para la Liberation de Andalucia»?

— Впервые я услышал о них в конце прошлого года — как о «Е1 Movimiento»,[55] а не как о «Los Martires».[56] Мой источник в Алжире сообщил мне, что они — отколовшаяся фракция алжирской ГИА, Вооруженной исламской группы: эта фракция перешла границу и, оказавшись в Марокко, объединилась с одной из тамошних группировок, целью которой в то время было освобождение двух испанских анклавов в Марокко — Сеуты и Мелильи. Алжирцы пришли к ним со своей готовой сетью, с агентами, уже внедренными в Мадрид, Гранаду, Малагу и Валенсию.

— Но не в Севилью?

— Я как раз к этому подхожу, — сказал Флауэрс. — По данным моего источника, марокканцы могли предоставить объединенной группе финансовое обеспечение. У них было много наличных благодаря их связям с торговцами гашишем в горах Риф. Но у них не было ни сети агентов, ни стратегии. И Сеута, и Мелилья — небольшие анклавы, они хорошо защищены и хорошо снабжаются испанской метрополией. Алжирцы увидели деньги и призвали своих соратников мыслить широко. Освободим Андалузию, перережем маршрут, по которому Испания снабжает Сеуту и Мелилью, — и этот западный угол Исламской империи вновь объединится.

— Чтобы завоевать Андалузию, понадобится армия и флот.

— А в Гибралтаре сидят британцы, у них тоже может быть свое мнение на этот счет, — добавил Флауэрс. — Но дело не в этом. Освобождение Андалузии — вдохновляющий идеал, который наполняет сердца исламских фанатиков священным жаром. Это мечта, которая привлечет к делу тысячи последователей. Мой источник тоже неверно истолковал намерения алжирцев. Они не хотели получить доступ к торговле гашишем из-за денег, они хотели использовать маршруты контрабандистов, чтобы переправлять людей и материалы в Испанию.

— И это осуществилось?

— Никого не поймали, — ответил Флауэрс. — Обычно контрабандные маршруты существуют, потому что им позволяют существовать. Постоянный поток гашиша из Марокко и кокаина из Южной Америки направляется на длинное, никем не патрулируемое иберийское побережье, и местным властям платят изрядные суммы, чтобы они были довольны и молчали.

От этого разговора Фалькон покрылся холодным потом. Все было налицо: деньги, наличие организации, коррупция. Все это делало кампанию по опустошению Андалузии не безумной авантюрой, а вполне вероятным делом.

— А как насчет Севильи и МИЛА? — спросил Фалькон.

— В январе в Марокко прибыли несколько афганцев.

— Куда именно в Марокко? Как твои источники получают такую информацию? И почему ее не получаем мы?

— У них нет своей базы. У них не принято встречаться в городском концертном зале, вешая на фасаде афиши: «Сегодня вечером — собрание МИЛА». У меня есть один источник, не на том уровне, на котором надо бы, и он дает мне кое-какие фрагменты и обрывки. В такие группировки не принимают людей с улицы. За тебя должны поручиться. Главное тут — семейные и племенные узы. Я доверяю сведениям, которые дает мой источник, но делюсь ими с осторожностью, потому что он находится лишь на периферии руководящего совета группировки.

— Значит, все это может быть и выдумкой?

— Сам видишь, Хавьер, когда тебе дают информацию, это не обязательно проясняет картину.

— Расскажи мне об этой афганской линии.

— Приехали какие-то афганцы, предложили группировке связи в Севилье. А именно — одного человека. Сказали, что он может заняться разведкой и материально-техническим обеспечением, но у него самого не хватит ресурсов провести акцию.

— Имя?

— Он не смог мне его сообщить.

— Один из прихожан мечети сказал мне, что какое-то время назад ее посетила группа афганцев и что имам говорил с ними на пушту.

— Я бы поостерегся объединять эти два фрагмента, пока не получены другие подтверждения, — заметил Флауэрс.

— Какие новости об Абделькриме Бенабуре? — спросил Фалькон. — Похоже, он не в самой высокой группе риска, но получить доступ к его биографии не так просто. В чем тут дело?

— Дело тут в том, что начиная с определенного времени они сами не знают, кто он. Понятно, что это время — конец две тысячи первого — начало две тысячи второго, когда США вошли в Афганистан и режим талибов пал, а его руководство рассеялось. Ты наверняка помнишь, что до одиннадцатого сентября разведсеть США и Евросоюза в исламском мире была очень слабо развита. В последующие годы мы разобрались, кто есть кто на подотчетной нам территории, но существовали — и продолжают существовать — весьма обширные пробелы, чего вполне можно ожидать от закрытой религии, которая покрывает пространство от Индонезии до Марокко и от Северной Европы до Южной Африки. Прибавь к этому трудности идентификации, с учетом одежды и головных уборов, которые носят эти люди, а также растительности у них на лице: биографию бывает трудно сопоставить с конкретным человеком.

— Ты пока мне ничего не сказал об Абделькриме Бенабуре.

— Почему этим ребятам из СНИ так важно, чтобы ты завербовал Якоба именно сейчас, когда ты должен возглавлять самое крупное расследование убийства в своей карьере?

— В СНИ думают, что они могут откопать что-то еще крупнее.

— Например?

— Они не готовы были мне сказать.

— А почему они так думают? Что у них есть?

— Ты ничего не упускаешь, а, Марк? — сказал Фалькон, но Флауэрс не ответил. Мысли его блуждали где-то далеко. Потом он посмотрел на часы, со стуком поставил стакан на столик и заявил, что ему пора. Фалькон проводил его до двери.

— Ты не пытался сам завербовать Якоба Диури? — спросил Фалькон.

— Стоит запомнить, — проговорил Флауэрс, — что он не любит американцев. А кто была та красавица, которая ушла, как раз когда я появился?

— Моя бывшая жена.

— У меня две бывших жены, — сообщил Флауэрс. — Забавно, бывшие жены почему-то всегда красивее нынешних. Подумай об этом, Хавьер.

— С тобой так всегда, Марк. После того как ты уходишь, у меня появляется больше тем для обдумывания. Вот и весь результат твоего визита.

— Я тебе подброшу еще кое-какую пищу для размышлений, — отозвался Флауэрс. — Это СНИ запустило в прессу историю про МИЛА. Что скажешь?

— Зачем бы им?

— Добро пожаловать в мой волшебный мир, Хавьер, — произнес Флауэрс, уходя в ночь.

Он остановился в конце маленькой апельсиновой аллеи и повернулся к Хавьеру, чей силуэт вырисовывался в проеме двери.

— Еще один совет, — сказал Флауэрс. — Не пытайся понять всю картину целиком. Этого не может никто на свете.

19

Севилья

7 июня 2006 года, среда, 04.05

Мануэла лежала в постели одна, пытаясь не обращать внимания на слабое щелканье клавиш ноутбука под пальцами Анхела в соседней комнате. Она моргала в темноте, стараясь не допустить себя до полного осознания ужасной вещи: продажи ее виллы в Пуэрто-де-Санта-Мария, на побережье, час езды на юг от Севильи. Виллу оставил ей отец, и каждая комната в ней была наполнена ностальгией по ее подростковых годам. То, что Франсиско Фалькон не очень любил этот дом и ненавидел всех соседей, так называемое высшее общество Севильи, начисто изгладилось из памяти Мануэлы. Она представляла себе, как дух ее отца корчится в агонии, узнав о предполагаемой сделке. Но другого способа поправить свое финансовое положение она не видела. Из банков перед закрытием уже позвонили ей, осведомившись, где те средства, поступления которых она, по ее словам, ожидала. И ей в голову пришло единственное решение — в четыре утра, в этот час смерти, час расплаты. Агент сказал ей очевидное: севильский рынок недвижимости замер в ожидании. У нее было четыре потенциальных покупателя виллы, и все они то и дело напоминали ей о своей готовности совершить сделку. Но сможет ли она с ней расстаться?

Анхел названивал ей весь день, пытаясь сдержать возбуждение, так и звеневшее в его голосе. Он очень много говорил о возможных последствиях отставки Риверо и о новой великой надежде «Фуэрса Андалусия» — Хесусе Аларконе: Анхел весь день рулил им, после того как взял у него интервью для биографической статьи в «АВС». Анхел великолепно умел манипулировать прессой. Он держал Хесуса подальше от камер, пока тот посещал больницу, и убедил его провести уединенные беседы с жертвами взрыва и их родными. Главной победой Анхела стало то, что он сумел провести его к Фернандо Аланису в палату интенсивной терапии. Хесус и Фернандо поговорили. Без камер. Без репортеров. И это сработало. Лучше и быть не могло. Позже, когда мэр и съемочная группа пробились в палату к Фернандо, тот упомянул Хесуса Аларкона перед камерой — как единственного политика, который не пытался сколотить себе политический капитал на несчастьях жертв трагедии. Это было чистое везение, но оно как нельзя лучше сыграло на руку кампании, которую проводил Анхел. Мэру с трудом удалось подавить нервную усмешку, которая так и норовила выступить на его лице.

Консуэло не могла удержаться. Да и зачем? Ей не спалось. Лучший способ вспомнить, что такое беззаботный сон, — понаблюдать за специалистами по этому занятию, лежащими в своих кроватях: невинно-спокойные лица, веки чуть подрагивают, тихое дыхание, крепкий сон без сновидений. Рикардо, ее первенцу, было теперь четырнадцать, переходный возраст, когда лицо причудливо вытягивается в разных направлениях, пытаясь обрести взрослую форму. Это был не самый мирный возраст: в его теле бродило слишком много гормонов, в его сознании сексуальное влечение соперничало с мыслями о футболе. Матиасу было двенадцать, и он, похоже, рос быстрее старшего брата; ему легче было идти по чьим-то стопам, нежели протаптывать собственную тропинку, как сделал Рикардо, у которого тоже не было отца, чтобы его направить.

Но Консуэло понимала, к чему все это идет. Рикардо и Матиас заботились о себе сами. Больше всего ее тянул к себе Дарио, младший: ему было восемь. Она обожала его лицо, его светлые волосы, янтарные глаза, идеальной формы маленький рот. Именно посреди его комнаты она села на пол, в полуметре от его кровати, и стала смотреть на его безмятежные черты, легко погружая себя в то нелегкое состояние, которого она так жаждала. Все началось с ее рта, с губ, которыми она всегда целовала его детскую головку. Она проглотила это ощущение, и оно стало спускаться вниз, пока она не ощутила боль в груди. Потом это чувство вошло к ней в желудок, улеглось вокруг диафрагмы: мучение, пронизывающее целиком, от внутренностей до поверхности кожи. Она усмехнулась, вспомнив вопросы Алисии Агуадо. Что неправильного в подобной любви?

Фернандо Аланис сидел в палате интенсивной терапии больницы Макарены. По экранам он следил за жизненно важными показателями дочери. Серые цифры и зеленые линии говорили ему хорошее: по крайней мере, она способна ободрить медицинские приборы, если не своего отца. Его разбитый ум метался в разные стороны, как забулдыга в узком переулке, набитом мусорными баками. То он натыкался на катастрофические разрушения жилого дома, то перед ним вспыхивали четыре прикрытых фартучками тела у детского сада. Он по-прежнему не мог поверить в свою потерю. Может быть, в мозгу есть механизм, который превращает вещи, слишком невыносимые для восприятия, в образы, которые едва помнишь, как когда просыпаешься после кошмара? Люди, пережившие опасные падения со строительных лесов, рассказывали ему, что страшнее всего — не удар о землю, которая словно поднимается тебе навстречу. Ужаснее всего — когда потом приходишь в себя. Именно с таким ощущением он обессиленно подавался вперед, к израненному и истерзанному лицу дочери, к овалу ее слабого рта у прозрачной пластиковой трубки. Он чувствовал, что все внутри него — слишком большое. Его органы сминались под колоссальным давлением ненависти и отчаяния, которые не находили выхода, и им оставалось только вселять в него как можно более неуютное ощущение. Мысленно он возвращался к тому времени, когда его родные и дом были еще целы, но воспоминание о третьем ребенке, которого он предложил ей завести, ломало что-то у него внутри. Невыносимо было пытаться вернуться в то состояние, которое больше повторится, невыносима была мысль о том, что он никогда больше не увидит Глорию и Педро, он просто не мог переварить окончательность этого слова — «никогда».

Он сосредоточил все внимание на сердцебиении дочери. На прыгающей линии. «Ту-тум, ту-тум, ту-тум». Тоненькая зеленая полоска на потусторонней черноте экрана заставила его, пятясь, опуститься в кресло. Как все это хрупко. В этой жизни все может случиться… и случалось, и случается. Может быть, укрыться в пустоте — вот выход. Ничего не чувствовать. Но в этом есть и свой ужас. Чудовищное всеотрицание космической черной дыры, засасывающей в себя все лучи. Он сделал вдох. Воздух наполнил его грудную клетку. Он выдохнул. Стенки его живота расслабились. Пока это единственный путь, по которому можно идти.

Инес лежала там, где упала. Она не шевельнулась с тех пор, как он ушел. Ее тело было пропитано болью от яростных ударов его твердых, белых костяшек пальцев. В желудке у нее сгустилась тошнота. Он бил ее, легко одолев взмахи ее рук; он вывихнул ей палец. Разъяряясь все больше, он сорвал с себя пояс и хлестал ее, и пряжка впивалась ей в ягодицы и бедра. При каждом ударе он цедил сквозь стиснутые зубы: «Никогда… не говори… с моей подругой… так… больше никогда… Слышишь? Больше… никогда». Она откатилась в угол комнаты, чтобы скрыться от него. Он стоял над ней, тяжело дыша, и это мало отличалось от тех минут, когда он бывал сексуально возбужден. Они встретились взглядом. Он наставил на нее палец, словно мог застрелить ее. Она не воспринимала его слова. Она видела чистоту его ненависти по этим пустым глазам василиска, по этим побледневшим губам и раздувшейся, побагровевшей шее.

Лишь когда он покинул квартиру, она начала вновь восстанавливать свои иллюзии. Его злоба понятна. Эта шлюха наговорила ему какой-то ерунды и настроила его против нее. Так всегда и делается. Он просто трахался с какой-то шлюхой, но теперь той захотелось большего. Она захотела влезть в шкуру его жены, спать с ним на супружеской постели, но она всего лишь шлюха, так что ей приходится играть в свои убогие игры. Инес ненавидела эту шлюху. В голове у нее всплыл кусок ее давнего разговора с Хавьером: «Обычно человека убивают те, кого он знает, потому что лишь те, кого мы знаем, могут пробудить в нас страсти, способные привести к вспышке неуправляемого насилия». Инес знала Эстебана. Бог ты мой, ей ли не знать Эстебана Кальдерона. Она видела его и увенчанным лавровым венком, и униженно заискивающим, как деревенская дворняга. Вот почему она пробуждает в нем такие эмоции. Только она. Старая банальность оказалась верной: у любви и ненависти — один и тот же источник. Он полюбит ее опять, как только эта черная сучка перестанет морочить ему голову.

Она сумела встать на четвереньки. Боль заставила ее судорожно глотнуть воздух. Изо рта у нее сочилась кровь. Видимо, она прикусила язык. Она подползла к кровати, чтобы встать на ноги. Дернула молнию на платье и позволила ему упасть. Расстегивание бюстгальтера было пыткой, а изгибаясь, чтобы спустить трусики, она чуть не потеряла сознание. Теперь она стояла перед зеркалом. Выше пояса расползся огромный синяк — сюда он бил ее вчера утром. Боль в груди отдавалась даже в позвоночнике. Ягодицы и верхнюю часть бедер покрывали скрещивающиеся рубцы, кожа была разорвана там, где в нее вонзалась пряжка. Она положила палец на одну из таких отметин и нажала. Боль была невыносимая. Эстебан в минуту страсти действительно уделил ей все свое внимание.

Хавьер лежал в темноте, но в его сознании по-прежнему возникали образы из ночных новостей: разобранное здание в хирургическом сиянии прожекторов; разбитые витрины в лавках, торгующих марокканскими товарами; пожарная бригада, поливающая из брандспойта горящую квартиру, которую закидали самодельными зажигательными бомбами беснующиеся подростки; изрезанный, весь в синяках, с распухшим лицом марокканский мальчик, которого подстерегли неонацистские бандиты и избили цепями и битами; фасад лавки, где продавалось халяльное мясо,[57] с машиной, проломившей металлические жалюзи. Фалькон изгнал все эти картины из своего мозга, пока не остался только несмываемый осадок ужаса — глубокая неуверенность.

Мысленно он вернулся к времени до взрыва, пытаясь нащупать среди всех этих крайних эмоций ключ, который помог бы ему уяснить себе смысл происходящего. Его ум выкидывал фокусы. Все дело в неуверенности. Человек всегда считает, что у события были те или иные предпосылки. Они нужны, чтобы разглядеть узор в ткани происходящего. Человеческая природа не выносит, когда вокруг слишком много хаоса.

У него появилась иллюзия, что с него спадает пелена непроницаемой тьмы — как в бесконечно расширяющейся вселенной. Родилась новая уверенность, и она отправила все прежние сказки, вокруг которых мы строили свою жизнь, туда, в глубину черной дыры человеческого понимания. В наши дни мы просто вынуждены становиться сильнее: наука убеждает нас, что на время нельзя положиться и что даже свет начинает вести себя иначе, когда мы отворачиваемся. В этом есть устрашающая ирония: наука раздвигает границы нашего понимания, а религия, величайшая и древнейшая из человеческих сказок, дает сдачи. Может быть, таким образом религия пытается отомстить за обиду на то, что оказалась на задворках современной европейской жизни? Фалькон закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы расслабить каждую часть тела. Наконец все неразрешимые вопросы уплыли куда-то вдаль и он погрузился в глубокий сон. Он был человеком, который принял решение: рано утром придет машина, чтобы отвезти его в аэропорт.

Машина, черный «мерседес» с тонированными стеклами, прибыла в шесть утра. Пабло сидел на заднем сиденье в темном костюме и рубашке апаш.

— Как прошел ваш вечерний разговор с Якобом? — спросил Пабло, когда они отъехали.

— Поскольку вчера в Севилье взорвалась бомба, он понимает, что я к нему не с визитом вежливости.

— Что он сказал?

— Он рад, что мы встретимся, но он знает, что здесь есть глубинный мотив.

— В этих делах он будет вести себя традиционно.

— Не думаю, что он воспримет это как комплимент, если учесть его ориентацию.

— Вы ведете расследование, так что время поджимает, поэтому мы подготовили частный реактивный самолет, который вас туда доставит. Полет до Касабланки займет меньше полутора часов, если нам дадут хороший воздушный коридор. У вас дипломатический статус, так что все формальности мы пройдем быстро и вы будете ехать в Рабат уже часа через два после взлета, — пообещал Пабло. — Насколько я понимаю, вы встречаетесь с Якобом у него дома?

— Я же его друг, а не партнер по бизнесу, — ответил Фалькон. — Хотя после сегодняшней встречи все может измениться.

— Уверен, что Марк Флауэрс дал вам несколько полезных советов.

— Вы давно знаете насчет Марка… и меня? — спросил Фалькон, улыбаясь.

— Еще с июля две тысячи второго, когда вы его впервые перехитрили и он сделал вас одним из своих источников, — сказал Пабло. — Насчет Марка мы не беспокоимся. Он — друг. После одиннадцатого сентября американцы сообщили, что собираются направить кого-то в Андалузию, и мы попросили, чтобы это был Марк. Хуан знает его еще с тех времен, когда они вместе работали в Тунисе, приглядывали за Каддафи. Марк подбросил вам какие-нибудь идеи, как привлечь к сотрудничеству Якоба Диури?

— Я почти уверен, что он пытался завербовать его, но ему дали от ворот поворот, — ответил Фалькон. — Он сказал, что Якоб недолюбливает американцев.

— Это облегчает вашу задачу, раз Якоб успел привыкнуть, что его пытаются задействовать.

— Не думаю, что Якоб Диури — из тех, кого удастся «задействовать». Если вы попытаетесь это сделать, вас ждет много бесплодных попыток. Мы просто, как всегда, поговорим обо всем. И по тому, как пойдет разговор, все станет ясно. Я не собираюсь применять к нему какую-то специальную тактику. Как и у многих арабов, у него очень твердые понятия о чести, он перенял их от человека, заменившего ему отца. Он — из тех, кто требует к себе уважения, и не только чисто формального, — проговорил Фалькон. — Возможно, вам следует сказать мне, какого рода задания вы собираетесь ему предложить, как вы хотите, чтобы он действовал, и налаживания каких контактов вы от него ожидаете. Вы рассчитываете получать от него информацию о МИЛА?

— МИЛА? Марк говорил с вами о МИЛА?

— Вы, разведчики, все одним миром мазаны, — заметил Фалькон. — Не можете вы принять вопрос как есть, вам обязательно надо ответить вопросом на вопрос. Вы обмениваетесь хоть какой-то информацией?

— МИЛА не имеет отношения к тому, что мы хотим от Якоба.

— В новостях по ТВЕ сообщили, что они взяли на себя ответственность за эту бомбу, — заметил Фалькон. — Из Севильи в мадридскую редакцию «АВС» отправили текст, где заявляется, что Андалузия должна вернуться в лоно ислама.

— МИЛА интересуют только деньги, — ответил Пабло. — Они маскируют свои намерения риторикой джихада, но на самом деле они хотят освободить Сеуту и Мелилью, потому что желают управлять этими анклавами сами.

— Расскажите, чего мы пытаемся добиться, — попросил Фалькон.

— В рамках вашей нынешней миссии важнее всего не то, кто и почему разрушил жилой дом в Севилье, а что нам показал этот взрыв, — сказал Пабло. — Забудьте о МИЛА, это неважно. Речь идет не о вашем расследовании вчерашнего взрыва. Речь не о прошлом, речь о будущем.

— Хорошо. Расскажите мне, — повторил Фалькон, подумав, что Флауэрс, возможно, был прав и историю о МИЛА запустило в прессу СНИ.

— В прошлом году в Британии прошли выборы в их парламент. Им даже не нужен был пример мадридских взрывов, чтобы понять, что выборы станут мишенью для террористов, которые не раз попытаются изменить направление мыслей населения.

— И ничего не случилось, — отметил Фалькон. — Тони Блэр, «малый Сатана», прошел с незначительным перевесом.

— Именно так. И никто не знал, что существовали три террористические ячейки, планировавшие активные действия, но теракты удалось предотвратить благодаря «МИ-5», — сказал Пабло. — Все эти ячейки были «спящими», они дремали, пока не получили инструкции в январе две тысячи пятого. Каждый из членов этих ячеек был иммигрантом во втором или третьем поколении, по происхождению — пакистанцем, афганцем или марокканцем, но теперь — британцем. Они отлично говорили по-английски, лишь с небольшим акцентом. У полиции ни на кого из них ничего не было. Все они имели работу, все были из приличных семей. Иными словами, их невозможно было отыскать в стране, где миллионы людей имеют сходные с ними этнические корни. Но они были найдены и эти теракты были предотвращены, потому что «МИ-5» помогла шифровальная книга.

Когда после серии арестов, проведенных в две тысячи третьем и начале две тысячи четвертого, они делали обыск у некоторых подозреваемых, они наткнулись на идентичные издания так называемой «Книги свидетельств». Ее автор — арабский писатель девятого века аль-Джахиз. В обоих экземплярах были пометки — все по-английски, так как обвиняемые вообще не говорили между собой по-арабски. Некоторые из пометок оказались совпадающими. В «МИ-5» сделали фотокопии книг, вернули на место оригиналы, отпустили обвиняемых и засадили за работу шифровальщиков.

— А когда они поделились этой информацией с СНИ?

— В октябре две тысячи четвертого.

— А как насчет взрывов в Лондоне седьмого и двадцать первого июля две тысячи пятого?

— Британцы считают, что террористы прекратили использовать «Книгу свидетельств» после майских выборов две тысячи пятого.

— И теперь вы думаете, что нашли новую книгу шифров, — заключил Фалькон. — А новенький Коран, который лежал на переднем сиденье «пежо-партнера»?

— Мы полагаем, что они собирались подготовить еще один экземпляр шифровальной книги, чтобы кому-то его отдать.

— Имаму Абделькриму Бенабуре?

— Мы пока не закончили обыск в его квартире, — ответил Пабло, пожимая плечами.

— Что-то долго.

— Имам живет в Сересо в квартире с двумя спальнями, и почти каждая комната от пола до потолка забита книгами.

— Все это не приближает меня к ответу на вопрос, почему вы хотите завербовать Якоба Диури.

— Воинам джихада нужна очередная грандиозная акция. Что-то масштаба одиннадцатого сентября.

— А не такого «мелкого масштаба», как теракты, при которых сотни людей погибли в мадридских поездах и лондонском метро, — мрачно сказал Фалькон, которому не по душе был такой уровень отстраненности.

— Я не преуменьшаю размах этих катастроф, я просто говорю, что они — иного масштаба. Вы больше поймете о разведывательной работе, когда будете ею заниматься, Хавьер. На этой работе вы не сидите в окопе, видя, как гибнут ваши товарищи: это влияет на ваше восприятие, — произнес Пабло. — Теракты в Мадриде приурочили к определенному времени, они имели определенную цель. Это не было громкое и наглое заявление. Это было просто сообщение: «Вот что мы можем сделать». Это нельзя сравнивать с операцией, которая уничтожила башни-близнецы. Никто не готовил пилотов, не учил захватывать самолеты. Нужно было просто сесть на поезда и оставить в них рюкзаки. Самой трудной частью операции была покупка и доставка взрывчатки, но теперь мы знаем, что в этом им очень помогли мелкие преступники на местах.

— И на что они нацелили свою грандиозную акцию? — спросил Фалькон, которому было не по себе от этого непринужденного разговора о смерти и разрушении. — На чемпионат мира в Германии?[58]

— Нет. По той же причине террористы не стали связываться с Олимпиадой в Греции. Это чересчур трудно. Приходится противостоять специалистам, которые долгие годы разрабатывали схемы безопасности для этих мероприятий. Даже спортивные объекты строились с учетом соображений безопасности. Шансы на то, что тебя обнаружат, многократно возрастают. Зачем зря тратить ресурсы?

Наступило молчание. «Мерседес», шурша шинами по асфальту, двигался к аэропорту, смутно выступавшему впереди из утренней дымки.

— Вы ведь не знаете, что это? — спросил Фалькон. — Вы только знаете, что оно приближается, или, может быть, «чувствуете», что оно приближается.

— Да, мы не представляем себе, что это, — кивнул Пабло. — Но мы не только «ощущаем» их отчаянное желание, мы о нем знаем. Идея атаки на башни-близнецы состояла в том, чтобы пробудить ярость в мусульманах всего мира: они должны были подняться против загнивающего Запада, который унижал их столько лет, и привести к власти своих собственных диктаторов и коррумпированные правительства. Этого не произошло. В мусульманском мире растет отвращение к действиям, на которые нацелены фанатики: например, к похищению и обезглавливанию людей, вспомним хотя бы Маргарет Хассан, ту, что оказывала гуманитарную помощь населению; вспомним ежедневные жестокие убийства иракцев, которые просто хотят жить нормальной жизнью. Такие вещи не могут легко сходить с рук. Но демография такова, что молодое поколение в мусульманском мире составляет все больший процент, а молодежи, лишенной авторитетов в жизни, больше всего нравится демонстрация бунтарской мощи. Вот что сейчас нужно этим радикалам: еще один символ их могущества, даже если после этого последнего большого взрыва они с тихим всхлипом уйдут в небытие.[59]

— О чем же вам говорит севильская бомба?

— Нас беспокоит то, что на месте был обнаружен гексоген — и, судя по степени разрушения, он был там в немалом количестве. Само использование этого вещества, к которому воины джихада никогда раньше не прибегали, заставляет предположить, что целью террористов было не запугать жителей Севильи, а совершить нечто более масштабное, — сказал Пабло. — Кроме того, британцы сообщили, что их местные источники слышали разговоры о том, что планируется нечто «большое», но их разведсеть не уловила никакого движения в местных национальных диаспорах. Впрочем, нам следует помнить, что после взрывов в лондонском метро седьмого июля эти диаспоры держатся более настороженно. «МИ-5» и «МИ-6» делают вывод, что возможна атака снаружи, а Испания, как давно известно, пользуется популярностью среди террористов как страна, в которой они собираются и планируют свои акции.

— А чем вам может помочь Якоб Диури? — поинтересовался Фалькон. — По делам он мало связан с Англией. Он ездит в Лондон закупать нужные ему товары, а также на две Недели моды. У него есть друзья, но все они тоже работают в области моды. Кстати, я предполагаю, что вам хочется убедить Якоба работать на вас, потому что он не вовлечен в международный терроризм, но может контактировать с людьми, о чьей причастности к этой деятельности он не подозревает.

— Мы не собираемся просить его совершать что-то необычное или не соответствующее его натуре. Он посещает нужную мечеть и уже знает тех людей, с которыми мы хотим попросить его вступить в контакт. Он просто должен сделать один шаг вперед.

— Не знал, что он ходит в радикальную мечеть.

— В мечеть, которую посещают радикальные элементы: они могут принять в свою среду человека с фамилией Диури. Как вы знаете, Абдулла, «отец» Якоба, был в пятидесятые годы одним из активистов движения за независимость — «Истиклал». Он был одним из главных борцов против тлетворного европейского влияния в Танжере. Среди консервативных исламистов его имя обладает громадным авторитетом. Радикалы с радостью примут человека из семьи Диури в свой лагерь.

— Значит, вам известно, кто эти радикальные элементы?

— Я хожу в церковь. Я умеренный католик, — проговорил Пабло. — У меня нет времени на участие в церковных делах или беседы с другими членами общины. Но даже я знаю прихожан с крайними взглядами, потому что они не в состоянии держать эти взгляды при себе, как и свою биографию.

— Но вы можете обладать экстремистскими убеждениями и с энтузиазмом относиться к радикальным идеям, не будучи при этом террористом.

— Совершенно верно. Именно поэтому единственный путь выяснить истину — войти в состав этих активистов и подняться на следующий уровень, — ответил Пабло. — Нас интересует командная цепочка. Откуда приходят приказы, которые пробуждают «спящие» ячейки? Где возникают идеи терактов? Существует ли специальная группа планирования? Есть ли независимые группы материально-технического обеспечения и разведки, которые перемещаются с одного места на другое, оказывая профессиональную помощь «пробудившимся» ячейкам? Наши представления о террористических сетях настолько неполны, что мы даже не всегда уверены, существует такая сеть или нет.

— А что же британцы? — спросил Фалькон. — Они ожидают нового масштабного нападения извне. Они наверняка знают Якоба по его поездкам в Лондон. Почему они не пытались завербовать его сами?

— Пытались. У них не получилось, — ответил Пабло. — Британцы очень внимательно относятся ко всему, что происходит на юге Испании и в Северной Африке, потому что их военно-морская база в Гибралтаре — как раз посередине. Они понимают потенциальные возможности совершения терактов, вспомним хотя бы начиненную взрывчаткой лодку, которую в октябре двухтысячного направили на американский военный корабль «Коул» у берегов Йемена. У них есть источники среди эмигрантских преступных сообществ, действующих от Коста-дель-Соль до отрезка марокканского побережья между Мелильей и Сеутой. В контрабанде наркотиков задействовано большое количество наличных, а значит, нужно иметь доступ к эффективным механизмам отмывания денег. Поэтому сюда неизбежно привлекаются другие преступные сообщества. Информация поступает отовсюду. Когда мы передали британцам, что во вчерашней севильской бомбе использовался гексоген, оказалось, что это перекликается с тем, что они уже знают, точнее — с тем, о чем они слышали.

— Они сказали вам, с чем именно?

— Эти предположения еще нужно подтвердить, — заметил Пабло. — На данном этапе важнее всего — понять, готов ли Якоб на нас работать. Если он уже отказал американцам и британцам, это может означать, что его не привлекает подобный образ жизни, а он, поверьте, очень многого требует от человека. Так что давайте сначала выясним, готов ли он вступить в игру, а потом уже будем думать о дальнейшем.

Автомобиль остановился за зданиями терминала, у въезда в аэропорт, предназначенного для пассажиров частных рейсов. Водитель поговорил с полицейским у ворот и показал пропуск. Пабло опустил окно, и полицейский, держа в руке свой планшет, заглянул внутрь. Он кивнул. Ворота открылись. Машина заехала в рентгеновскую рамку и выкатилась обратно. Они двигались позади погрузочной зоны, пока не оказались в ангаре, где стояли шесть небольших самолетов. Машина остановилась у реактивного «лира». Пабло поднял с пола «мерседеса» большой пластиковый пакет с утренними газетами. Они поднялись на борт самолета и заняли свои места. Пабло пролистал газеты, сплошь посвященные взрывам.

— Как вам такой заголовок? — спросил он, протягивая Фалькону один из британских таблоидов.

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ?

СОЧТИ ЧИСЛО ЗВЕРЯ: 666

6 июня 2006

20

Касабланка

7 июня 2006 года, среда, 08.03

Самолет приземлился в восемь с минутами по испанскому времени, на два часа опережающему марокканское. Их встретил «мерседес», где размещался представитель испанского посольства в Рабате; он взял у них паспорта. Затем их отвезли в тихий конец здания терминала и через несколько минут выпустили с другой стороны. «Мерседес» отправился на площадку, где были припаркованы автомобили, отдаваемые напрокат. Человек из испанского посольства передал им связку ключей, и Фалькон пересел в «пежо-206».

— Нельзя, чтобы у дома объекта видели посольскую машину, — пояснил Пабло.

Дипломат оплатил дирхемами таможенный сбор. Фалькон выехал из аэропорта и вскоре оказался на трассе, ведущей из Касабланки в Рабат. Солнце поднялось уже высоко, и жаркая дымка высасывала все краски из скучного, плоского пейзажа. Он откинулся на спинку сиденья, опустил стекло, и в салон устремился влажный морской воздух. Фалькон перегнал чудовищно перегруженные грузовики, кашляющие черным дымом; на грудах брезентовых тюков восседали мальчишки, оплетя ногами бортовые тросы. В поле человек, одетый в бурнус, сидел на белом костлявом осле, погоняя его палкой. Иногда мимо проносился «БМВ», оставляя на сетчатке мерцание арабской вязи. Пахло морем, древесным дымом, унавоженной землей и какими-то загрязнениями.

Впереди показались пригороды Рабата. Он двинулся по окружной дороге и въехал в город с востока. Он помнил, что надо свернуть у Марокканского банковского общества. Асфальт вдруг кончился, и машина оказалась на ухабистой, с глубокими колеями дороге, ведущей к главным воротам обнесенного стеной поместья Якоба Диури. Привратник узнал его. «Пежо» покатился по подъездной аллее, обсаженной пальмами Вашингтона, и остановился у парадной двери. Вышли двое лакеев в синих ливреях с красной окантовкой, на голове у каждого была феска. Прокатный автомобиль убрали. Фалькона провели в гостиную, откуда открывался вид на пруд, где Якоб совершал свои ежеутренние заплывы. Гость сел на один из кожаных диванов кремового цвета, перед низеньким деревянным столиком, инкрустированным перламутром. Слуга вышел. В саду пересвистывались птицы. Мальчик вытянул откуда-то шланг и стал поливать гибискус.

Появился Якоб Диури, одетый в синюю джеллабу[60] и белые барбуши.[61] Слуга поставил на столик латунный поднос с чайником мятного чая и двумя стаканчиками и удалился. Якоб отпускал волосы (сейчас они были влажными), а вот бороду он теперь стриг коротко. Они с арабским радушием обнялись и какое-то время, держа друг друга за плечи, смотрели друг другу в глаза и улыбались. Фалькон прочел в глазах Якоба теплоту и настороженность. Он понятия не имел, что можно разглядеть в его собственных.

— Может быть, тебе лучше кофе, Хавьер? — спросил Якоб, отпуская его.

— Чай — в самый раз, — ответил Фалькон, усаживаясь по другую сторону столика.

Главный вопрос неуклюже громоздился у Фалькона в мозгу. Он ощущал непривычное нервное напряжение, возникшее между ними. Теперь он точно знал, что испанская прямота не подойдет для ведения этого разговора. Нужен более окольный, более философский путь.

— Мир снова сошел с ума, — озабоченно заметил Диури, наливая мятный чай с огромной высоты.

— Он никогда и не был в своем уме, — откликнулся Фалькон. — Для скучного трезвомыслия у нас не хватает терпения.

— Но, как ни странно, желание скучного разложения никогда нас не покидает, — произнес Диури, протягивая ему стакан чая.

— Это потому что умники из мира моды убеждают нас, что важнее всего — принять решение, какую сумку выбрать, — ответил Фалькон.

— Touche,[62] — улыбнулся Диури, садясь на диван напротив. — Ты сегодня остроумен, Хавьер.

— Ничто так не заостряет ум, как небольшая доза страха, — улыбнулся Фалькон.

— По тебе не скажешь, что ты напуган, — возразил Диури.

— Однако это так. Быть в Севилье и видеть все по телевизору — разные вещи.

— Во всяком случае, страх будит творческие силы, — сказал Диури, плавно уходя в сторону от линии разговора, которую наметил было Фалькон. — А террор губит их или заставляет нас бестолково носиться, подобно цыплятам с отрубленными головами. Как ты думаешь, страх, который люди испытывали при Саддаме Хусейне, пробуждал в них творческие способности?

— А как насчет того страха, который приходит вместе со свободой? С ее широтой выбора и новой ответственностью?

— Или страх, вызванный недостаточной защищенностью, — проговорил Диури, потягивая чай и явно наслаждаясь: он понял, что Фалькон не собирается вести себя слишком по-европейски. — Мы когда-нибудь беседовали с тобой об Ираке?

— Мы много говорили про Ирак, — ответил Фалькон. — Марокканцы обожают говорить со мной об Ираке, зато все, кто живет севернее Танжера, терпеть не могут такие разговоры.

— Но у нас, у меня и у тебя, никогда не было настоящей беседы об Ираке, — заметил Диури. — Мы не обсуждали этот вопрос: «Почему туда вторглись американцы?»

Держа в руках стакан, Фалькон откинулся на спинку дивана. Да, так всегда и было, когда он приезжал в Марокко и встречался с Якобом. Так было с родственниками Фалькона в Танжере, да и со всеми марокканцами. Чай и бесконечные споры. В Европе Фалькон так никогда не разговаривал, а всякая попытка завязать подобную беседу натолкнулась бы на неприятие. Но на сей раз дискуссия давала ему возможность продвинуться в нужном направлении, найти лазейку. Им придется кружить друг вокруг друга, пока наконец не выпадет возможность сделать деловое предложение.

— Почти все марокканцы, с которыми я говорил, уверены, что в основе всего была нефть.

— Ты быстро учишься, — произнес Диури, заметив, что Фалькон встал на марокканскую точку зрения. — Похоже, в тебе больше марокканского, чем ты думаешь.

— Моя марокканская сторона постепенно заполняется топливом, — отозвался Фалькон, потягивая чай.

Диури засмеялся, потянулся к Хавьеру за его стаканом и налил еще две порции «высотного» чая.

— Если американцам хотелось прибрать к рукам иракскую нефть, зачем было тратить сто восемьдесят миллиардов долларов на вторжение, если они могли одним росчерком пера добиться санкций? — вопросил Диури. — Нет. Это — недальновидные размышления тех, кого британцы любят именовать «арабской улицей». Мыслители из чайных считают, что люди совершают поступки только для того, чтобы немедленно извлечь прибыль, они забывают, с какой поспешностью проводилась операция. Сначала в Ираке якобы обнаруживают оружие массового поражения. Потом ООН заставляют принять новые резолюции. Потом войска спешно подтягивают к границам. А затем — запланированное вторжение, которое происходит очень быстро и последствия которого не обеспечены ресурсами. Зачем все это было сделано? Куда должна была потечь иракская нефть? Вниз, в спускное отверстие?

— Может быть, речь шла о контроле над нефтью в глобальном масштабе? — предположил Фалькон. — Сейчас мы чуть больше знаем о растущей экономике Китая и Индии.

— Китайцы не так уж сильно продвинулись, — возразил Диури. — Их экономика не обгонит американскую до две тысячи пятидесятого года. Нет, это тоже бессмысленная идея, но, по крайней мере, ты не говоришь того, что я вынужден выслушивать на обедах в Рабате и Касабланке, когда оказываюсь рядом с американскими дипломатами и бизнесменами. Они заявляют, что вошли в Ирак, чтобы дать им демократию.

— Ну что ж, там все-таки прошли выборы. Есть Иракская ассамблея, есть конституция, и все потому, что простой народ страны пошел на немалый риск и проголосовал.

— Террористы допустили здесь политическую ошибку, — произнес Диури. — Они забыли предложить народу путь, не предполагающий насилия. Вместо этого они сказали: «Голосуй — и мы тебя убьем». Но они их и до этого убивали, когда люди просто шли по улице за хлебом для детей.

— Вот почему тебе приходится глотать на этих обедах слово «демократия», — сказал Фалькон. — «Оккупанты» победили.

— Когда я слышу от них это слово, я спрашиваю (надо сказать, очень тихо): «Когда вы собираетесь вторгнуться в Марокко, сместить нашего деспота короля и его коррумпированное правительство и насадить в Марокко демократию, свободу и равенство?»

— Готов поспорить, ты их об этом не спрашивал.

— Вот видишь. Ты прав. Не спрашивал. Хотя почему бы и нет?

— Потому что государственная система информаторов осталась еще со времен короля Хасана Второго?[63] — предположил Фалькон. — Что же ты им говорил на самом деле?

— Я поступал как большинство арабов и говорил это у них за спиной.

— Никто, в особенности лидеры современного арабского мира, не любит, когда их называют лицемерами.

— А им в лицо я цитировал Пальмерстона, британского премьер-министра девятнадцатого века, — продолжал Диури. — Во время беседы о Британской империи он заметил: «У нас нет вечных союзников и неизменных врагов. У нас есть вечные и неизменные интересы».

— И как на это отреагировали американцы?

— Они думали, что это сказал Генри Киссинджер, — ответил Диури.

— А разве это сказал не Юлий Цезарь, еще задолго до них?

— Многие считают, что с нами, арабами, невозможно вести дела, — возможно, потому что мы очень высоко ставим честь. Мы не умеем идти на компромиссы, когда на чаше весов лежит честь, — произнес Диури. — А у западного человека есть только интересы, ими торговать гораздо проще.

— Может быть, вам следовало бы выработать какие-то собственные интересы.

— Разумеется, у некоторых арабских стран есть вещи, представляющие самый острый интерес для глобальной экономики, — нефть и газ, — сказал Диури. — Но, как ни удивительно, они не дают арабскому миру могущество. Не только чужаки считают, что с нами невозможно иметь дело: похоже, мы сами не в состоянии договориться друг с другом.

— А это означает, что вы всегда действуете не с позиции силы, а с позиции слабости.

— Верно, Хавьер, — согласился Диури. — Мы ведем себя так же, как и все остальные в этом мире. В голове у нас противоречивые идеи, и со всеми этими идеями мы согласны. Мы говорим одно, думаем другое, а делаем третье. И, играя в эти игры, в которые играют и все остальные, мы забываем о главном — о защите собственных интересов. Так что мировая власть может снисходительно вещать нам о «демократии», в то время как их собственная внешняя политика привела к убийству демократически избранного Патриса Лумумбы и воцарению диктатора Мобуту в Заире, а также к убийству демократически избранного Сальвадора Альенде в Чили, которое проложило путь жестокому режиму Аугусто Пиночета. И все это — потому что у них нет чести, только интересы. Они всегда действуют с позиции силы. А теперь скажи, ты понимаешь наше место во всем этом?

— Не совсем.

— В этом еще одна наша беда. Мы очень эмоциональный народ. Вспомни, какая реакция была в этом году на карикатуры в датской газете.[64] Мы расстроились и разозлились, и это повлекло нас по разного рода любопытным путям, но все дальше от главной цели, — проговорил Диури. — Но мне надо вести себя прилично, а потому я возвращаюсь к вопросу, почему американцы вторглись в Ирак.

— Половина моих марокканских родственников думает, что нефть тут ни при чем, — сказал Фалькон, — и считает, что это было сделано, чтобы защитить израильтян.

— Ах да, вот еще одна идея, которая бурлит в головах чайных мыслителей, — согласился Диури. — Всем заправляют евреи. Большинство моих сотрудников думает, что одиннадцатое сентября было операцией «Моссад», которая должна была настроить мировое общественное мнение против арабов, и что Джордж Буш обо всем знал и позволил этому произойти. Даже некоторые из моих менеджеров высшего звена уверены, что израильтяне требовали захвата Ирака, «Моссад» поставляла дезинформацию об оружии массового поражения, а Ариэль Шарон командовал наземными американскими частями. В том, что касается евреев, мы — самые большие в мире любители теорий заговора.

Проблема в том, что из-за ярости по поводу израильской оккупации Палестины арабы закрывают глаза на все остальное. Эта глубокая несправедливость, эта пощечина арабскому чувству чести, приводит к тому, что в груди арабов вскипают слишком мощные чувства, и люди уже не в состоянии думать, не в состоянии видеть. Они думают только о евреях, забывая о своих собственных коррумпированных правителях, о недостаточном лоббистском потенциале проарабских сил в Вашингтоне, о малодушии почти всех диктаторских, авторитарных арабских режимов… Ох! Мне даже самому скучно это перечислять.

Понимаешь, Хавьер, мы не способны меняться. Сознание араба — как его дом и медина, где он живет. Все обращено вовнутрь. Здесь нет видов и пейзажей… здесь нельзя смотреть в будущее.

И вот мы сидим в таких местах и ищем решения в традициях, истории и религии, а между тем мир за нашими стенами и берегами, гремя, неустанно движется вперед, сокрушая наши верования своими интересами. Люди оглядываются назад, в девятнадцатый век, и изумляются. Как случилось так, говорят они, что народ, которому принадлежит самый мощный из мировых ресурсов, нефть, сырье, которое движет всю мировую систему, — как получилось так, что эти страны позволили большинству своих жителей прозябать в нищете, к тому же политическое, культурное и экономическое влияние этого народа ничтожно?

Ты сам знаешь, что последние, кого надо отправлять договариваться с арабами, — это американцы. Мы во всем противоположны друг другу. Чтобы стать американцем, надо соблюсти ряд условий, в том числе отречься от своего прошлого, своей истории, приняв с распростертыми объятиями будущее, прогресс и американский путь развития. А для араба то, что произошло в седьмом веке или тысяча девятьсот семнадцатом году, сегодня так же ярко и живо, как в тот момент, когда оно случилось. Они хотят, чтобы мы приняли новое будущее, но мы не можем предать свою историю.

— Почему, когда ты рассуждаешь об арабах, ты иногда говоришь «мы», а иногда — «они»?

— Как ты знаешь, я стою одной ногой в Европе, а другой — в Северной Африке, при этом мой ум — где-то посередине, — ответил Диури. — Я понимаю несправедливость ситуации в Палестине, но эмоционально я не могу согласиться с решениями, которые они предлагают: интифаду и террористов-камикадзе. Это ведь то же забрасывание танков камнями, только на другом, более страшном уровне, но все равно это — проявление слабости. Неспособность сплотить силы, необходимые для того, чтобы добиться перемен.

— После ухода Арафата стало возможным пойти вперед.

— Побрести вперед… качаясь из стороны в сторону, — уточнил Диури. — Инсульт Шарона ознаменовал собой конец старой гвардии. Голосование за «Хамас» стало голосованием против коррупции в «Фатх». Посмотрим, пожелает ли им успеха весь остальной мир.

— Но, несмотря на все эти неурядицы, ты все-таки не желаешь жить в Испании.

— У меня — особый случай. Я вырос в религиозной среде, и мне принесла пользу дисциплина ежедневной религиозной практики. Я люблю Рамадан. Я всегда устраиваю так, чтобы жить здесь во время Рамадана: на один месяц в году мирские заботы отступают на задний план, а духовная, религиозная жизнь становится важнее. Нас всех связывают общие ритуалы — посты и праздники. Это дает духовные силы и отдельному человеку, и целому сообществу. У вас в христианской Европе есть Великий пост, но он стал более личным делом, почти эгоистическим. Ты думаешь: я на месяц откажусь от шоколада и не буду пить пива. Это не сплачивает общество, как Рамадан.

— Это единственная причина, почему ты не живешь в Испании?

— Ты — один из немногих европейцев, с которыми я могу говорить о таких вещах и которые при этом не смеются мне в лицо, — сказал Диури. — Этим вещам я научился от своих двух отцов, один из которых предал меня, а другой научил правильно жить. И потому мне трудно и в Европе, и в Америке.

Знаешь, здесь сейчас произошли большие перемены. Наши люди всегда мечтали попасть в Америку. Молодые марокканцы считали, что тамошняя культура — это круто, что общество там — более свободное, чем в Старом Свете, опутанном расизмом, что там терпимее относятся к иммигрантам, а в университетах больше открытости. А теперь ребята думают по-другому. Их влечет к себе Европа, но, памятуя о прошлогодних бунтах во Франции и неуважении, которое в этом году проявила Дания, они мечтают вернуться домой. Что касается меня, то, когда я остаюсь один в гостиничном номере где-нибудь на Западе и пытаюсь расслабиться, включив телевизор, я чувствую, как мое «я» постепенно растворяется, и мне приходится опускаться на колени и молиться.

— И в чем же тут дело?

— Дело в упадке общества, которое пожирается материализмом, — объяснил Диури.

— При том что в этот упадок ты сам вносишь значительный вклад и получаешь от этого упадка немалую прибыль, — заметил Фалькон.

— Я хочу просто сказать, что, если бы я жил не в Марокко, у меня уже через несколько недель иссякла бы воля к действию.

— Между тем ты яростно восстаешь против недостаточного прогресса в арабском мире и его неспособности к переменам.

— Я восстаю против нищеты, против нехватки рабочих мест для молодого и растущего населения, против того, чтобы народ унижали какие-то…

— Но если ты дашь молодому парню работу, он заработает денег, пойдет и купит себе мобильник, портативный компьютер и машину, — возразил Фалькон.

— Да, купит, но только после того, как убедится, что его семья обеспечена, — ответил Диури. — И отлично. Главное, чтобы материализм не стал его новым божеством. Многие американцы глубоко религиозны, но при этом ими движет материализм. Они верят, что эти две вещи идут рука об руку. Что они богаты, потому что они — богоизбранный народ.

— Как все перемешалось, — проговорил Фалькон.

— Только экстремист поляризует общество путем упрощения, — со смехом произнес Диури. — Экстремисты понимают одно важное свойство человеческой натуры: никто не хочет ничего знать о сложности ситуации. Ирак захватили из-за нефти. Нет, неправда, тут все дело в демократии. Обе крайности далеки от истины, но каждого из этих утверждений достаточно, чтобы люди в него поверили. Да, дело тут действительно в нефти, но не в иракской нефти. Да, речь тут идет о демократии, но не о том диковинном звере, которого якобы надо клонировать и запустить в Ирак, чтобы страна не распалась.

— По-моему, мы прошли полный круг, — заметил Фалькон. — Видимо, мы приближаемся к истине.

— Нефть, демократия и евреи. Во всем этом есть доля правды, — сказал Диури. — Да, это был блестящий план — создать колоссальную отвлекающую зону, чтобы весь мир уже не смотрел в другие стороны.

— К сожалению, большинство конспирологических теорий всегда награждают феноменальным умом и способностью предвидения тех, кто редко проявляет эти качества, — вставил Фалькон.

— Эта затея не требовала какого-то феноменального ума или пророческих способностей, ибо она свела все сложности к очень простым и неизменным интересам. К тому же она устрашающе логична, а конспирологическим теориям обычно не хватает логики, — проговорил Диури. — Я уже говорил тебе, что все здесь вертелось вокруг нефти, демократии и защиты других стран, но к Ираку все это не имело отношения.

Для того чтобы американцы могли поддерживать свое мировое господство, им нужен постоянный источник нефти по выгодной с точки зрения конкуренции цене. Демократия — отличная вещь, если на выборах побеждает нужный человек, то есть тот, кто сможет лучше других защищать американские интересы. Демократия в арабском мире — штука опасная, потому что политика здесь всегда неразрывно связана с религией. Ее внедрили в Ираке лишь потому, что насаждение другого диктатора, более сговорчивого, чем Саддам Хусейн, остальной мир не принял бы.

— По крайней мере, это вносит идею демократии.

— До этого в арабском мире уже предпринимали попытки демократизации. Но все рушилось, как только становилось очевидным, что победит кандидат от исламистов. Демократия отдает власть в руки большинства, а у этого большинства ислам стоит на первом месте. Этим не очень-то защитишь американские интересы, вот почему демократически избранную Иракскую ассамблею и конституцию страны пришлось слегка… поднагнуть.

— Ты думаешь, причина — в этом?

— Неважно, в чем на самом деле причина. Важно то, что так это обычно воспринимают в арабском мире.

— Кого же тогда хотят защитить американцы, развивая такую бурную деятельность в этом регионе, если не израильтян?

— Израильтяне в состоянии позаботиться о себе сами, пока получают поддержку американцев, а она им гарантирована благодаря тому, что они очень неплохо представлены в Вашингтоне. Нет, американцы должны защищать слабых и шатких, разлагающихся и коррумпированных, тех, кто стоит на страже их самых главных и самых священных интересов — нефти. Я уверен, — и я не какой-то одинокий безумец, сторонник очередной теории заговора, — что они захватили Ирак для защиты саудовского королевского семейства.

— Саддам Хусейн зарекомендовал себя не самым удобным соседом.

— Именно так. Так что на основании событий прошлого был разработан идеальный сценарий, — сказал Диури. — Каждый мог понять, что после первой войны в Персидском заливе в девяносто первом Хусейн стал просто отработанным материалом, вот почему Буш-старший оставил его в покое и не стал создавать вакуум власти, чреватый опасной неопределенностью. Американцам повезло: Саддам продолжал кривляться на своей маленькой сцене с самоуверенностью арабского национального героя. Он был жесток, он осуществлял геноцид, он травил газом курдов и проводил массовое уничтожение шиитов. Было очень легко создать образ злого гения, который дестабилизирует обстановку на Ближнем Востоке. Они даже ухитрились обвинить его в событиях одиннадцатого сентября.

— Но он действительно был жестоким, агрессивным и деспотичным, — заметил Фалькон.

— Когда же силы коалиции обратят внимание, скажем, на Роберта Мугабе в Зимбабве? — поинтересовался Диури. — Но таковы уж правила игры у американцев. Они вносят в общую картину крупицы правды, что только осложняет дело.

— Если Саддам — отработанный материал, почему саудовская монархия сочла, что ей нужна защита?

— Она начала опасаться военной силы, которую сама же и создала, — ответил Диури. — Чтобы поддержать доверие к себе в арабском мире как к стражам святынь ислама, они финансировали медресе, религиозные школы, которые стали рассадником экстремизма. Как и всем загнивающим режимам, им свойственна паранойя. Они ощутили неприязнь к себе арабского мира и его экстремистских групп. Саудовцы не могли пригласить американцев войти в их страну, как они это сделали в девяносто первом, но они могли попросить их обосноваться по соседству. Американцам это сулило двойную выгоду: они не только защищали свои неизменные нефтяные интересы, но и отвлекали силы террористов от своей родины, создавая мишень в самом сердце исламского мира. Буш выплатил долги нефтяным компаниям, американский народ почувствовал себя в большей безопасности, и все это — под видом того, что силы Добра наносят сокрушительный удар по силам Зла.

Наступило молчание; Диури закурил первую за утро сигарету и отпил еще несколько глотков чая. Фалькон продолжал сосать сладкую, вязкую жидкость из своего стакана. Вопрос, с которым он приехал, распирал ему грудь.

— Чай, сигареты, продукты… все это — средства для ведения переговоров, — загадочно произнес Диури.

Фалькон изучал Якоба, глядя на него поверх стакана. Шпионы, даже те, которыми движут простые и ясные мотивы, должны быть сложными людьми. Неприятная, но необходимая особенность их личности — потребность (а значит, и способность) обманывать. Но почему «шпион»? Почему он сам поставляет информацию Марку Флауэрсу? Потому что он начал считать иллюзорную жизнь утомительной. Мнимая реальность политиков с их подковерной борьбой, бизнесменов с их самоуверенными широкими улыбками, ученых мужей с их напыщенностью: за ней было утомительно наблюдать по телевизору, сознавая, что ее покров очень тонок. Он шпионил не потому, что хотел обменять одну шаткую иллюзию на другую, в которой он обладал чуть большей информированностью: просто ему нужно было напоминать себе, что приятие существующего порядка вещей означает пассивность, а он уже понял, как опасны нерешительность и бездействие, он обнаружил эти качества в собственной душе. Но то, о чем он собирался попросить своего друга Якоба Диури, было настоящим шпионажем, а не какими-то деталями, которые он дает Марку Флауэрсу, чтобы тот заполнял пробелы в своих головоломках. Он собирается попросить Якоба передавать информацию, которая может привести к аресту, а может быть, и гибели тех, кого он, возможно, знает.

— Ты задумался, Хавьер, — проговорил Диури. — Обычно на этой стадии разговора европейцы начинают ерзать в кресле от скуки, потому что им не хочется говорить об Ираке, о палестинском вопросе и об остальных ужасных проблемах, не имеющих решения. У них больше нет аппетита к полемике. Мои коллеги по миру моды предпочитают обсуждать новый альбом «Колдплей»[65] или костюмы в новом фильме База Лурмана.[66] Даже бизнесмены больше любят говорить о футболе, теннисе и гольфе, чем о международной политике. Похоже, мы, арабы, производим товар, который никому не нужен. Мы заняли рыночную нишу самых скучных бесед в мире.

— Это должно только подстегивать арабов: у вас нет того, чего вы хотите. А тот, кто чувствует себя комфортно, никогда не захочет говорить о том, что вызывает у него чувство дискомфорта.

— Мне вполне комфортно, — возразил Диури.

— Разве? — спросил Фалькон. — Ты богат, но есть ли у тебя то, чего ты хочешь? Ты знаешь, чего ты хочешь?

— Комфорт у меня ассоциируется со скукой, — заметил Диури. — Может быть, дело в моем прошлом, но я не выношу самоуспокоенности. Я хочу перемен. Хочу перманентной революции. Только так я чувствую, что живу.

— Большинство марокканцев, с которыми я говорил, хотели бы обрести комфорт в виде работы, дома, семьи и стабильного общества.

— Если они всего этого хотят, они должны быть готовы к переменам.

— Никто из них не хочет терроризма, — сказал Фалькон. — И режима наподобие талибского.

— Многих ли из них ты убедил осудить теракты?

— Никто из них не одобрял…

— Я имею в виду полное и недвусмысленное осуждение, — отчеканил Диури.

— Только те, кто убедил себя, что теракты осуществили израильтяне.

— Сам видишь, арабское сознание — тонкая вещь, — заметил Диури, постукивая по виску.

— Во всяком случае, они не считали терроризм достойным занятием.

— А ты знаешь, когда терроризм — действительно достойное занятие? — спросил Диури, направляя на Фалькона меловую палочку своей французской сигареты. — Терроризм считался достойным занятием, когда евреи боролись с британцами за право создать сионистское государство. При этом он считался недостойным занятием, когда палестинцы применяли экстремальные меры против евреев, чтобы вернуть себе землю и собственность, которую у них, у палестинцев, отобрали. Террористы становятся приемлемыми фигурами, когда они набирают достаточно силы, чтобы их можно было признать борцами за свободу. Когда же они слабы и лишены гражданских прав, они — просто обычные кровавые убийцы.

— Но мы сейчас не об этом, — возразил Фалькон, стараясь побороть разочарование оттого, что разговор снова уходит в сторону.

— Это ощущение никуда не денется, — продолжал Диури. — Острая игла несправедливости раздирает нутро каждого араба. Они знают: то, что делают эти безумные фанатики, — неправильно. Но чувство обиды оказывает странное воздействие на сознание человека. Униженность идет рука об руку с экстремизмом. Возьми хотя бы Германию перед Второй мировой. Сила чувства униженности в том, что оно — глубоко личное. Каждый может это подтвердить, вспомнив свою первую детскую обиду. Экстремисты вроде бен Ладена или Заркави[67] отлично понимают, что обида становится по-настоящему опасным чувством, когда она делается коллективной, поднимается на поверхность и снабжается ясной целью для того, чтобы эту обиду можно было проявить. Вот чего хотят террористы. Вот какова конечная цель их акций. Они словно говорят: «Смотрите, если мы сможем сделать все это вместе, значит, мы сильны».

— А что потом? — поинтересовался Фалькон. — Так ты дойдешь до славных времен Средневековья.

— Вперед, в прошлое, — произнес Диури, сминая сигарету в серебряной ракушке пепельницы. — Я не уверен, что мы должны платить такую цену, чтобы утолить свои обиды.

— Ты когда-нибудь слышал о такой организации — ВОМИТ? — спросил Фалькон.

— Это антимусульманский сайт, здесь к нему относятся с большой злобой, — ответил Диури. — Сам я его не видел.

— Как я понимаю, на сайте перечисляются жертвы мусульманских акций против гражданского населения, причем не только в западном мире, но и атаки мусульман против мусульман, например, террористов-самоубийц, взрывавших иракских полицейских-новобранцев, женщин, убитых «во имя чести», групповые изнасилования, призванные «вселить стыд»…

— К чему ты клонишь, Хавьер? — спросил Диури, прищурившись. — Ты хочешь сказать, что в деятельности этой организации есть какой-то смысл?

— Насколько я знаю, они не вкладывают в это никакого смысла, они просто ведут счет.

— А название сайта?

— «Vomit» выражает отвращение…

— Видишь ли, жизнь мусульманина ценится на Западе сравнительно дешево. Подумай о том, как высоко оценили жизнь каждого из трех тысяч погибших в башнях-близнецах, сколько средств было вложено в каждого из взорванных мадридских пассажиров, общим числом сто девяносто один, или в пятьдесят с лишним человек, которые погибли при взрывах в Лондоне. А теперь оцени стоимость ста тысяч мирных иракцев, которые отдали свои жизни во время операций, предшествовавших вторжению. Стоимость считается нулевой. Я не уверен, что эти смерти вообще кто-то регистрировал, — проговорил Диури. — Был ли сайт, где перечислялись жертвы сербских зверств в Боснии? А нападений индуистов на индийских мусульман?

— Не знаю.

— Вот почему ВОМИТ — антимусульманская организация. Они выделяют акции немногочисленных фанатиков и взваливают вину за эти акции на весь регион, — произнес Диури. — Если бы ты сказал мне, что это они взорвали вчера мечеть в Севилье, я бы не удивился.

— Они обозначили свое присутствие, — сказал Фалькон. — Наша разведслужба, СНИ, знает о них.

— А еще о ком знает СНИ? — раздраженно спросил Диури.

— Ситуация очень запутанная, — проговорил Фалькон. — И мы ищем умных людей со связями, которые могут получать нужную информацию и которые хотят помочь нам.

Фалькон посасывал чай, мысленно благодаря собеседника за этот поворот беседы. Наконец-то удалось высказать вопрос открыто. Ему не верилось, что он сумел это произнести. Похоже, не верилось в это и Якобу Диури, который, моргая, сидел по другую сторону инкрустированного столика.

— Правильно ли я тебя понял, Хавьер, — произнес Диури, и его лицо вдруг отвердело, как пластмассовая маска, а из голоса ушла вся теплота, — правильно ли я понял, что ты специально решил явиться в мой дом, чтобы попросить меня шпионить на ваше правительство?

— Еще когда я позвонил тебе вчера вечером, ты понял, что это не будет просто визит вежливости, — ответил Фалькон, сохраняя твердость.

— Шпионы — самые презренные из воинов, — проговорил Диури. — Не псы войны, а крысы.

— Я бы никогда и не подумал попросить тебя, если бы хоть на секунду принял тебя за человека, который удовлетворен тем, во что нас убеждают верить в этом мире, — сказал Фалькон. — В этом была цель твоего монолога об Ираке, верно? Показать мне не только арабскую точку зрения, но и то, что ты понимаешь более глубокие истины.

— Но что заставило тебя поверить, будто ты можешь задать мне такой вопрос?

— Я задаю его, потому что ты, как и я, за мусульман, за арабов и против террористов. И ты хочешь, чтобы здесь происходили перемены, чтобы это был прогресс, а не великое сползание назад. Ты — целостный человек, человек чести…

— Я бы не стал связывать эти качества с безнравственностью шпионства, — сказал Диури.

— Кроме того, я знаю тебя и уверен, что тобой бы при этом руководила не жажда денежного вознаграждения или тщеславие, а вера в то, что ты можешь что-то изменить, не прибегая к бесцельному насилию.

— Мы с тобой очень похожи, — заметил Диури, — только вот мы поменялись ролями. С нами обоими отвратительно поступили наши отцы-чудовища. Ты вдруг обнаружил, что наполовину марокканец, а я должен был вырасти испанцем, но стал марокканцем. Возможно, мы — воплощение двух сплетенных друг с другом культур.

— И у каждой из них — запутанная история, — кивнул Фалькон.

21

Севилья

7 июня 2006 года, среда, 08.43

По радио севильцам обещали на сегодня нарастание жары: температура превысит сорок градусов, будет дуть легкий ветерок из Сахары, обжигающий глазные яблоки, высушивающий пот и подвергающий серьезной угрозе здоровье людей, работающих на месте разрушенного здания. Консуэло еще чувствовала вялость после таблетки, которую она приняла в три утра, когда поняла, что созерцание трепещущих век Дарио не поможет ей заснуть. Как всегда, ей предстоял деловой день, но теперь ее дни были заключены в скобки визитов к Алисии Агуадо. Она о них не думала. Она устранила себя из происходящего. Она больше осознавала костяной каркас своего лица и уютную маску своей кожи: она надеялась действовать, укрывшись за ними.

Радиоведущий был настроен мрачно. Его размышления до нее не доходили, как и его объявление о том, что в полдень в память о жертвах взрыва пройдет минута молчания. Ее веки поднимались и опускались, словно она ожидала, что, моргая, она всякий раз будет видеть перед собой новую сцену, а не ту же самую, только с незначительными изменениями.

Снотворное перекрыло приток адреналина. Если бы она была бодрее, устрашающее чувство распада на части, которое она испытала вчера, вспоминалось бы ей слишком остро и она бы, проскользнув мимо приемной Агуадо, отправилась прямо на работу. Но сейчас она припарковала машину, и ноги сами внесли ее вверх по лестнице. Ее рука встретилась с белой ладонью Алисии Агуадо, а ее бедра заполнили объем между ручками кресла. Она обнажила запястье. Откуда-то издалека донеслись слова, но она не смогла их понять.

— Извините, — произнесла она. — Я просто немного устала. Не могли бы вы повторить?

— Вы думали вчера вечером о том, что я вам сказала?

— Я не уверена, что помню о том, о чем я… о чем вы просили меня подумать.

— О том, что делает вас счастливой.

— Ах да, я об этом думала.

— Вы принимали какие-то препараты, Консуэло? Сегодня утром у вас очень замедленная реакция.

— В три утра я приняла снотворное.

— Почему вы не могли заснуть?

— Я была слишком счастлива.

Агуадо пошла на кухню, сделала крепкий черный кофе и принесла его Консуэло, но та оттолкнула чашку.

— На наши встречи вы должны приходить с ясной головой, иначе нет смысла, — сказала Агуадо. — Вы должны быть в контакте с собой.

Агуадо встала перед Консуэло, подняла ей лицо, словно готовя ребенка к поцелую, и надавила большими пальцами ей на лоб. У Консуэло прояснилось перед глазами. Агуадо уселась обратно.

— Почему вы не могли уснуть?

— Я слишком много думала.

— Обо всех этих вещах, от которых вы «слишком счастливы»?

— Счастье для меня — не самое обычное состояние. Мне нужен был перерыв.

— А какое состояние для вас обычное?

— Не знаю. Я его слишком хорошо скрываю.

— Вы прислушиваетесь к себе?

— Я не могу этого не делать. Я не умею этому сопротивляться.

— Значит, вы вчера не сделали то, что я просила вас сделать.

— Я же вам говорю. Счастье — необычное для меня состояние. Я к нему не привыкла.

— Что вы делали?

— Смотрела, как спят дети.

— Что это говорит вам о том состоянии, к которому вы привыкли?

— Обычно мне неуютно.

— Вы сильно выкладываетесь на работе?

— Конечно. Это единственный способ добиться успеха.

— Почему для вас важен успех?

— Потому что им легче измерить…

— Легче по сравнению с чем?

У Консуэло сжалось горло, в голосе нарастала паника.

— Легче измерить успех человека в бизнесе, чем измерить… вернее, увидеть… воспринять… Вы понимаете, что я пытаюсь сказать.

— Я хочу, чтобы вы это сказали.

Консуэло задвигалась на своей половинке кресла, сделала глубокий вдох.

— Я уравновешиваю свои промахи как личности, показывая миру свои блестящие достижения в бизнесе.

— И что же для вас означает успех?

— Это мое прикрытие. Благодаря ему люди мною восхищаются, а если бы они узнали, кто я на самом деле и что я совершила, они бы меня презирали.

— Ваши трое детей ночуют в отдельных спальнях?

— Теперь да. Двум старшим нужно собственное пространство.

— Когда вы смотрите, как они спят, с кем вы проводите больше всего времени?

— С младшим, Дарио.

— Почему?

— Мы с ним по-прежнему очень близки.

— У него большая разница в возрасте с остальными?

— Он на четыре года младше Матиаса.

— Вы любите его больше, чем двух других?

— Я знаю, что не должна бы, но это так.

— А внешне он больше похож на вас или на вашего покойного мужа?

— На меня.

— Вы всегда наблюдали, как спят ваши дети?

— Да, — ответила она и задумалась. — Но это… обострилось… в последние пять лет, после того как убили мужа.

— Раньше вы смотрели на них по-другому, чем теперь?

— Прежде я смотрела на них и думала: это — мои прекрасные творения. Только после смерти Рауля я стала сидеть рядом с ними, я даже на какое-то время поместила их всех в одну комнату, — да, и именно тогда появилась боль. Но это не была какая-то дурная боль.

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю. Не всякая боль — плохая. Как и не всякая печаль ужасна, как и не всякое счастье — это замечательно.

— Расскажите подробнее, — попросила Агуадо. — Когда печаль не бывает ужасна?

— Иногда меланхолия — желательное состояние. У меня были романы с мужчинами, и эти романы удовлетворяли меня, пока они продолжались, а когда они заканчивались, я грустила, но осознавала, что это к лучшему.

— А в каких случаях счастье — это не очень замечательно?

— Не знаю, — ответила Консуэло, крутя в воздухе свободной рукой. — Может быть, когда женщина выходит из зала суда и говорит, что она «счастлива», потому что ее сына-убийцу приговорили к пожизненному заключению. Я бы не назвала это…

— Я бы хотела, чтобы вы применили это к себе.

— Моя сестра думает, что я счастлива. Она видит во мне здоровую, богатую, преуспевающую женщину с тремя детьми. Когда я сказала ей о наших сеансах, она поразилась: «Если уж спятила ты, на что же тогда надеяться всем нам?»

— Но когда вам кажется, что ваше счастье — не настолько замечательное?

— Это я и имею в виду, — проговорила Консуэло. — Я должна быть счастлива, но это не так. У меня есть все, что только может пожелать человек.

— А как насчет любви?

— Мои дети дают мне всю любовь, какая мне нужна.

— Так ли это? — усомнилась Агуадо. — Не кажется ли вам, что дети забирают очень много любви? Вы — их путеводная звезда в процессе воспитания, вы учите их и вселяете в них уверенность, чтобы они могли освоиться в этом мире. В ответ они вознаграждают вас беспричинной любовью, просто потому что приучены это делать, но они не знают, что такое любовь. Вам не кажется, что дети по природе своей чрезвычайно эгоистичны?

— У вас нет детей, Алисия.

— Мы встречаемся не для того, чтобы говорить обо мне. И не всякая точка зрения, которую я высказываю, — моя собственная, — ответила Агуадо. — Вы считаете, что без взрослой любви жизнь может быть полной?

— Может. Такой вывод делают для себя очень многие женщины, — сказала Консуэло. — Спросите у всех этих избитых жен у нас в Испании. Они вам скажут, что любовь может оказаться смертельной.

— Вас не отнесешь к породе избитых.

— Не физически.

— Вы страдали когда-нибудь от психологического насилия мужчины?

По телу Консуэло прошла дрожь, и пальцы Агуадо соскочили с ее запястья. Консуэло подумалось, что содержание этой беседы она словно бы хранит где-то в другом месте. То, что она говорила, конечно, оставалось и у нее в голове, но при этом оно покоилось в замкнутом пространстве и было обнесено ограждением. Но теперь эта ограда каким-то образом сломалась. Словно бешеные коровы поняли хрупкость барьеров, вырвались наружу и начали с топотом носиться вокруг нее. На нее нахлынул вчерашний безотчетный ужас. Чувство распада на части — или страх того, что наружу выйдет что-то хранившееся под замком?

— Успокойтесь, Консуэло, — сказала Агуадо.

— Не знаю, откуда этот страх. Я даже не понимаю, связан ли он с чем-то, что я говорила, или это какие-то подводные течения, которые вдруг прорвались на поверхность.

— Постарайтесь выразить это словами. Это все, что вы можете сделать.

— Я стала сама к себе относиться с подозрением. Я начинаю думать, что у меня в жизни есть большая часть, которую я заполняю или, по крайней мере, как-то прикрываю иллюзиями: я придумала их сама, чтобы можно было двигаться дальше, не останавливаться.

— Большинство людей предпочитают иллюзорное состояние. Проще жить той жизнью, которой нас кормят телевидение и журналы, — ответила Агуадо. — Но это не для вас, Консуэло.

— Откуда вы знаете? Может быть, уже слишком поздно все ломать, а потом строить заново.

— Боюсь, вам уже поздно останавливаться, — заметила Агуадо. — Вот почему вы в конце концов пришли сюда. Вы как человек, который шел по переулку и увидел голую ногу, торчащую из мусорного бака. Вы хотите об этом забыть. Вы не хотите иметь к этому отношения. Но, к сожалению, вы видели эту ногу чересчур отчетливо, и вам не будет покоя, пока вы не распутаете это дело.

— Я пришла сюда из-за этого человека на площади Пумарехо, из-за моего странного… влечения к нему, которое для меня опасно. Мы поговорили о других вещах, которые с этим не связаны, и я чувствую, что мне некуда идти. В том смысле, что у меня в голове нет безопасных мест. Только работа позволяет мне отвлечься, но это временно. Даже мои дети теперь несут в себе опасность для меня.

— Все это взаимосвязано, — проговорила Агуадо. — Я вытягиваю ниточки из спутанного клубка. Рано или поздно мы найдем первопричину, и, когда вы ее увидите и поймете, вы сможете зажить более счастливой жизнью. Это станет наградой за ваши теперешние страхи.

Инес проснулась, вздрогнув от ужаса. Она моргнула, мгновенно окинув взглядом комнату. Эстебана не было. Его подушка не была смята. Она оперлась на локоть, откинула простыню. Боль заставила ее всхлипнуть. Она задыхалась, точно бегун, который бережет силы для очередного круга. Для следующего уровня боли.

Похоже, эта поза тоже не была безболезненной. Ей пришлось искать новый способ уложить тело, чтобы конечности и органы не приносили ей мучений. Она встала на четвереньки и открыла рот, свесив голову и глядя в туннель своих ниспадающих волос. В глазах у нее все мутилось от слез. На ее подушке расплылся красноватый круг. Она спустила ногу на пол и соскользнула с кровати. Шаркая, она подошла к зеркалу, отвела волосы назад. Не верилось, что на этом теле — ее собственная голова.

Следы от ударов были отвратительны. Абстрактная картина в лиловых, синих, черных и желтых тонах занимала почти всю область груди и теперь слилась с большим синяком, видневшимся выше пояса и доходившим до самых волос на лобке. Да, у нее легко появляются синяки, и на самом деле все не так ужасно, как кажется на вид. Боль — скорее от окоченения, чем от повреждений. Ей поможет теплый душ.

В ванной она поймала в зеркале отражение своей спины и ягодиц. Теперь рубцы показались ей более яростными и неприглядными. Надо будет продезинфицировать ранки от пряжки. Как легко она вжилась в этот новый режим. Она пустила воду и протянула под струи руку, еще распухшую в том месте, где был вывихнут палец. Вступив под душ, она держалась за смеситель, судорожно глотая ртом воздух от боли, которую вызывало в ней прикосновение падающей воды. Сегодня утром она не сможет надеть бюстгальтер.

Потом пришли слезы. Она опустилась на пол душа. Вода сеялась сквозь волосы. Что с ней произошло? Она даже больше не могла думать о себе в первом лице единственного числа, настолько она отдалилась от той женщины, которой была когда-то. Шлепком она закрыла воду и выбралась наружу, как побитая собака.

Она нашла в себе резервы, о которых не подозревала. Приняла болеутоляющее. Она пойдет на работу. В этой квартире, в этом аду, оставаться невозможно. Она вытерлась, оделась и накрасилась. Никто ничего не увидит. Она вышла и поймала такси.

Водитель говорил о бомбе. Он злился. Он стучал по рулю. Он обзывал их сволочами, не зная, кто эти «они». Он сказал, что хватит зря разевать пасть, что пора их проучить. Инес не участвовала в беседе. Она сидела сзади, закусив зубами щеку, и думала о том, как остро ей необходим кто-то, с кем она могла бы поговорить. Она мысленно перебрала всех своих подруг. Нет, это безнадежно. Никого из них она не могла бы причислить к категории близких. Коллеги? Хорошие люди, но совсем не для этого. Родственники? Она не сможет открыть перед ними свое поражение. Вдруг ей пришло в голову то, о чем раньше она запрещала себе думать: ее мать — идиотка, а ее отец — надутый осел, мнящий себя интеллектуалом.

В офисе было пусто, и она испытала облегчение. Посмотрев в расписание, она обнаружила, что у нее сегодня только два совещания — и все. Да, она специально так составила расписание, чтобы успеть подготовиться к завтрашнему выступлению в суде. Она направилась к двери, и тут вломился с охапкой бумаг один из ее коллег-мужчин. Боль от случайного столкновения отозвалась у нее в голове. Казалось, единственный способ изгнать это нескончаемое кружение боли — потерять сознание. Она упала и в виде оправдания схватилась за ногу. Коллега участливо наклонился над ней, бормоча извинения. Она ушла, не проронив ни слова.

Прошли совещания. Лишь в конце второго из них судья спросил, хорошо ли она себя чувствует. Она пошла в туалет и постаралась не обращать внимания на струйку крови, медленно растворяющуюся в воде. Менструация? Нет. По времени — нет. Неважно. Она приняла еще обезболивающее.

Она перешла улицу, направляясь в Сады Мурильо. Она знала, что ей нужно: ей хочется снова увидеть ту шлюху. Она толком не знала почему. Какая-то ее часть хотела показать шлюхе, что он с ней сделал, а какая-то другая часть… Чего хотела другая часть?

Шлюхи там не оказалось. Было жарко. Судя по табло на улице, в 11.45 было плюс тридцать девять. Она прошла через район Санта-Крус, среди слоняющихся туристов. Как ей найти эту шлюху? Болеутолители были хорошие. Ее сознание свободно парило отдельно от тела. От реальности остались лишь отдельные штрихи. С ней никогда так не бывало, чтобы обезболивающее уничтожило все виды боли.

Губы у нее покалывало, они онемели и стали какими-то чужими. Уличные звуки слышались глухо, перед глазами все расплывалось. Ее увлекла с собой большая толпа, собравшаяся на улице Конструсьон и двигавшаяся в сторону Новой площади. Они несли плакаты, которых она не могла прочесть, потому что они были обращены в другую сторону. На площади она увидела сотни плакатов, поднятых в воздухе, на всех было одно-единственное слово: «Paz». «Мир». Да, ей бы тоже не помешало немного мира и покоя.

Часы пробили полдень, и толпа погрузилась в глубокое молчание. Она шла между людьми, недоумевая, что произошло, ища объяснения на их лицах. Ей отвечали застывшими взглядами. Шум машин тоже смолк. Слышно было только пение птиц. Как это красиво, подумалось ей: люди собираются вместе, прося о мире. Она выбрела с площади, как раз когда люди ожили; позади нее вновь слышалось бормотание человеческих существ. Она двинулась по улице Сарагоса, размышляя, не зайти ли ей поесть в «Каир». В «Каире» ее любили. Она думала, что в «Каире» ее любили. Но в барах Севильи вообще все всех любили.

Тогда-то она и увидела ту шлюху. Не саму шлюху, а ее фотографию. Смутившись, она отступила на шаг. Теперь шлюхи делают и это? Вывешивают свои объявления в витринах магазинов? Да, после полуночи по кабельным каналам теперь показывают порно, передают его тебе прямо в гостиную, но разве шлюхам разрешается так рекламировать свой бизнес? Она с удивлением обнаружила, что это художественная галерея.

Машина негромко погудела ей. Она снова подошла к витрине. Рядом со снимком была карточка: «Мариса». Только одно слово — «Мариса». Сколько ей лет? На карточке не было написано. Вот что в наше время хочет знать каждый. Сколько тебе лет? Они хотят увидеть твою красоту. Им нужно знать твой возраст. Если у тебя есть талант, это полезный плюс, но на рынке важнее всего первые два фактора.

По ту сторону витрины сидела за столом молодая женщина. Инес вошла. Она слышала, как ее собственные каблуки стучат по мраморному полу. Она забыла взглянуть на работы шлюхи, но теперь она уже была в это вовлечена.

— Обожаю эту Марису, — услышала она собственные слова. — Просто обожаю.

Молодая женщина рада была это слышать. Инес была хорошо одета и, как ей показалось, достаточно глупа, чтобы заплатить смехотворно высокую цену. Они вместе подошли повосхищаться работами Марисы — двумя деревянными резными изделиями. Инес дала женщине разговориться и за считаные минуты узнала, где у Марисы мастерская.

Инес не имела ни малейшего представления, что ей делать с этими сведениями. Она отправилась в «Каир», где заказала фаршированный перец пикилло и стакан воды. Она поиграла с ярко-красным перцем, который выглядел довольно непристойно — словно острый любопытный язычок, выискивающий некую влажную полость. Она подцепила его вилкой и отправила в свой ватный рот.

Вернувшись домой, она включила кондиционер и легла на кровать. Она заснула и проснулась в прохладе квартиры, и после пробуждения в ней осталось ошеломляющее чувство одиночества. Она никогда не была так одинока, как в этом сне. Ей пришло в голову, что такое одиночество бывает только после смерти.

Действие болеутоляющего кончилось. Она окоченела от холода. Она осознала, что говорит сама с собой, и ей захотелось узнать, что же она сказала.

Было половина пятого дня. Надо бы пойти на работу и поработать над материалами дела, но сейчас она видела в этом мало смысла. Неизвестно почему завтрашний день начал казаться ей чем-то невероятным.

Она услышала, как говорит: «Не будь смешной». Она пошла на кухню, попила воды, приняла еще болеутолителей. Выйдя из квартиры, она очутилась на улице, где воздух, казалось, разбух от жары по сравнению с разреженным, холодным воздухом в комнатах. Она поймала такси и услышала, как ее голос просит водителя отвезти ее на улицу Бустос-Тавера. Почему она попросила, чтобы ее туда отвезли? От этого никакой пользы…

Что-то торчало из узкой горловины ее сумочки, которую она держала на коленях. Она не понимала, что это такое. Открыв сумочку, она увидела стальную кнопку, вделанную в черную рукоять, и прямое стальное лезвие рядом с ее щеткой для волос. Она посмотрела на таксиста, они встретились взглядами в зеркале заднего вида.

— Видали? — спросил водитель.

— Что? — спросила Инес, которую привел в ужас вид ножа.

Но он показывал куда-то за окно.

— Люди вывешивают у дверей свиные окорока, — пояснил он. — А если у них нет денег на настоящий окорок, вывешивают картинку, на которой он нарисован. Их раздает один андалузский мясной завод. По радио сказали, что это пассивный протест. Мол, напоминает о пятнадцатом веке, когда мавров прогнали из Андалузии и короли-католики призывали всех готовить и есть свинину, чтобы, значит, отметить конец исламской власти. Теперь это называется «Е1 Dia de los Jamones».[68] Что вы про это думаете?

— Я думаю… я сама не знаю, что я думаю, — ответила Инес, поглаживая пальцами рукоятку ножа.

Водитель переключил радио на другую станцию. Салон заполнили звуки фламенко.

— Достали все эти разговоры о бомбе, — заявил он. — Из-за них начинаю думать, кто же у меня там едет, на заднем сиденье.

22

Севилья

7 июня 2006 года, среда, 16.00

Вчерашняя эмоциональная нагрузка на службе, три вечерние встречи, краткий ночной сон, полет и напряжение, вызванное сомнительностью его миссии, измотали Фалькона. Он лаконично сообщил Пабло, что Якоб согласился на них работать, но не без дополнительных условий, потом упал в свое кресло в реактивном самолете «лир» и мгновенно провалился в сон.

Они приземлились в севильском аэропорту почти в половине третьего дня и разошлись в разные стороны, договорившись встретиться вечером. Вернувшись домой, Фалькон принял душ и переоделся. Экономка оставила ему свежий бифштекс, и он съел его, запив бокалом холодного красного вина. Он позвонил Рамиресу, который сообщил, что на 16.30 намечено очередное большое совещание, и ввел его в курс последних событий, которых было, впрочем, очень немного: самой хорошей новостью было то, что Лурдес, девочка, которую вчера вытащили из развалин, вскоре после полудня на несколько минут пришла в сознание. Видимо, у нее все будет в порядке. Насчет электриков и муниципальных инспекторов новостей не было, разве что Эльвира составил пресс-релиз и об этих людях объявили по телевизору и по радио. Беседы с торговыми представителями «Информатикалидад» не принесли ничего сверхъестественного. В отчете Рамиреса заслуживали внимания только его похвалы судье Кальдерону, которому удалось справиться с очень агрессивно настроенной прессой.

— Вы же знаете, я его не люблю, — сказал Рамирес, — но он проделал отличную работу. После наших вчерашних грандиозных новостей расследование встало, но благодаря Кальдерону мы выглядим толковыми ребятами.

— Если говорить реалистично, когда мы сможем добраться до эпицентра взрыва? — спросил Фалькон.

— Не раньше девяти утра завтрашнего дня, — ответил Рамирес. — Они дорылись до слоя обломков непосредственно над мечетью и теперь будут работать вручную, под наблюдением взрывотехников и экспертов. Это займет много времени, а условия работы, похоже, будут чудовищными. Да они уже чудовищные. Вонь, которая стоит там, внизу, проникает в тебя, как вирус.

— С вероятностью девяносто девять процентов подтвердилось, что один из погибших в мечети был источником КХИ, — сообщил комиссар Эльвира, открывая совещание в половине пятого дня. — Полная уверенность будет, когда образцы его ДНК сравнят с образцами из его квартиры.

— А что он делал в мечети? — спросил Кальдерон.

— Старший инспектор Баррос приготовил отчет, — сказал Эльвира.

— Его зовут Мигель Ботин, испанец, тридцать два года, житель Севильи, — вступил Баррос.

— У Эсперансы, той женщины, что дала комиссару Эльвире список мужчин, которые, видимо, находились в мечети, — у нее был партнер в разрушенном здании, — проговорил Фалькон. — Это был Мигель Ботин?

— Да, — ответил Баррос. — Он перешел в ислам одиннадцать лет назад. Его семья переехала сюда из Мадрида. Его брат потерял ступню во время взрывов одиннадцатого марта. Мигеля Ботина завербовал один из моих агентов в ноябре две тысячи четвертого, а начал он работу больше года назад, в апреле две тысячи пятого.

В здании детского сада слышался только шум переносных систем кондиционирования. Даже ровный рокот техники за окнами смолк, когда Баррос начал читать отчет.

— На протяжении первых восьми месяцев Ботин очень мало что мог нам сообщить. Члены общины, большинство — неиспанского происхождения, все были примерными мусульманами, и никто из них ни в малейшей степени не был радикалом. Все они сочувствовали тому, что случилось с его братом, и все они возмущались взрывами в Лондоне, которые произошли незадолго до того, как он начал активно работать на нас.

Но в январе нынешнего года Ботин впервые начал замечать перемены. Мечеть чаще стали посещать визитеры со стороны. На саму общину это заметного влияния не оказывало, зато, похоже, существенно повлияло на имама Абделькрима Бенабуру. Он был чем-то все время озабочен и, казалось, испытывал давление. Двадцать седьмого апреля мой агент попросил санкции на установку микрофона в комнате имама. Я имел по этому поводу дискуссию с председателем Совета магистратуры Севильи, которого ознакомил с рапортом моего агента. Улики были сочтены незначащими, и в ордере на установку прослушивающего устройства было отказано за недостаточностью веских доказательств.

По требованию моего агента Ботин активизировал свою деятельность и начал следить за имамом Абделькримом Бенабурой за пределами мечети. Между вторым мая и датой его рапорта (это было тридцать первое мая, среда) Ботин видел, как имам встречался с тремя парами мужчин — десять раз, в десяти разных местах Севильи. Он не имел представления, о чем говорилось во время этих встреч, но ему удалось сделать несколько фотографий. Только на двух из них четко видны лица людей. На основании этого рапорта, снабженного фотографическими доказательствами, в прошлый четверг, первого июня, в суд был направлен еще один запрос на установку подслушивающих устройств. Мы не получили на него ответ до вчерашнего взрыва.

— Сколько человек четко видны на этих двух снимках? — спросил Фалькон.

— Четверо, — ответил Баррос. — Мадридское управление КХИ прислало нам снимки из квартир, где они вчера провели рейды, и мы смогли опознать двух человек — Джамеля Хаммада и Смаила Сауди. Но мы пока не знаем, кто такие остальные двое, однако эти фото уже переданы в СНИ, «МИ-6» и Интерпол. Конечно, я бы хотел предоставить эту информацию раньше, но…

— А что это за десять разных мест? — Кальдерон оборвал его жалобу. — В них есть что-то особенное? Это где-то возле общественных зданий? Может быть, где-то рядом живут известные люди? Может быть, эти места — часть схемы атаки?

— В пределах ста метров от каждого места встречи имеется значимое здание, но для большого города это неудивительно, — ответил Баррос. — Одна из встреч проходила в ирландском пабе рядом с собором. Неизвестно, то ли это было идеальное прикрытие для трех мусульман, которые не пьют спиртного, то ли их встреча у последнего уцелевшего памятника Альмохадов[69] двенадцатого века имела какое-то особое значение.

— Когда председатель Совета магистратуры отклонил первый запрос на прослушку? — спросил Фалькон.

— В тот же день, когда этот запрос был ему направлен: двадцать седьмого апреля.

— А почему второй запрос не рассмотрели так же быстро?

— Председатель был тогда в Мадриде. Он увидел запрос только в понедельник, пятого июня.

— Как Мигель Ботин описывает душевное состояние имама на протяжении этого месяца, когда он наблюдал его ближе, чем раньше? — спросил Фалькон.

— Растущая озабоченность. Он был не так погружен в дела своей общины, как в прошлом году. Ботину стало известно, что имам принимает какие-то медицинские препараты, но он не смог выяснить, какие именно.

— Мы нашли на его ночном столике тенормин, его прописывают при гипертонии, — сообщил Грегорио из СНИ. — Кроме того, мы обнаружили переполненную аптечку. Его врач говорит, что имам лечился от гипертонии уже восемь лет. Недавно он обращался с жалобами на сердечную аритмию, а кроме того, у него была язва желудка, и он принимал соответствующие препараты.

— Когда мы получим доступ в квартиру имама и к вашим находкам? — поинтересовался Фалькон.

— Не беспокойтесь, старший инспектор, — проговорил Хуан, — мы работаем с командой экспертов-криминалистов с того момента, как открыли входную дверь.

— Тем не менее мы бы тоже хотели туда попасть, — настаивал Фалькон.

— Мы почти закончили, — вставил Грегорио.

— У СНИ есть мнение об информации, которую добыл Ботин и которую получили от врача имама? — спросил Кальдерон.

— И получил ли кто-нибудь доступ к таинственной биографии Бенабуры? — добавил Фалькон.

— Мы все еще ждем, когда нам предоставят допуск, чтобы ознакомиться с его досье, — ответил Грегорио.

— Имам находился под сильным давлением, — сказал Фалькон, прежде чем Кальдерон предпринял очередную атаку на Хуана. — Хаммад и Сауди были известны своим участием в материально-техническом обеспечении терактов. Они встретились с имамом. Побуждали ли они имама к каким-то действиям? Может быть, они вспоминали об услуге, которая когда-то была ему оказана, или обещании, которое он дал в какой-то момент своей биографии, к которой у нас нет доступа? Что, по-вашему, могло бы вызвать при подобных обстоятельствах серьезное душевное напряжение у такого человека, как имам?

— Возможно, они попросили его совершить что-то, что имело бы весьма печальные последствия, — предположил Кальдерон.

— Но если он верил в «общее дело», то он наверняка был бы только рад помочь? — проговорил Фалькон. — Для радикального фанатика большая честь — когда ему предлагают участвовать в такой миссии.

— Думаете, он испытывал напряжение, потому что ощущал себя недостаточно активным соучастником? — спросил Грегорио.

— Или же напряжение по поводу того, к каким действиям его призывали, — сказал Фалькон. — Это разное напряжение — когда тебя просят неделю-другую подержать у себя неизвестное вещество или же когда предлагают принять активное участие в теракте.

— Нам требуется больше информации о деятельности имама, — заявил Эльвира.

— Пока это не подтверждено, но нам представляется весьма вероятным, что Хаммад и Сауди находились в мечети, когда здание взорвалось, — сказал Фалькон. — Подтверждение мы получим после анализа ДНК. Надо опознать и найти двух других людей с фотографий, которые сделал Мигель Ботин, если мы хотим узнать, в какой степени причастен к делу имам.

— Это вот-вот будет сделано, — ответил Грегорио.

— Я бы хотел поговорить с агентом, который курировал Мигеля Ботина, — произнес Фалькон.

Старший инспектор Баррос кивнул. Комиссар Эльвира попросил кратко изложить ситуацию с электриками и инспекторами муниципалитета. Рамирес дал ему ту же скудную информацию, которой до этого поделился с Фальконом.

— Мы знаем, что антитеррористический отдел КХИ не держал мечеть под наблюдением, — сказал Фалькон. — Кроме того, у нас есть два человека, выдававшие себя за инспекторов и явно желавшие получить доступ в мечеть. У нас есть электрики, которые пришли починить перегоревший предохранитель. Нам надо рассмотреть возможность связи между этими лжеинспекторами и электриками. Не верю, чтобы законопослушный электрик к этому времени не объявился. Очевидное преимущество профессии электрика — в том, что ты можешь пронести в нужное место большое количество оборудования, а свидетели подтверждают, что так оно и было.

— Думаете, это они заложили бомбу? — спросил Баррос.

— Такой вариант надо рассмотреть, — ответил Фалькон. — Мы не должны отвергать его только потому, что он не вписывается в картину тех находок, которые мы успели сделать. Нельзя исключить и возможность того, что в мечети уже имелся склад взрывчатки. Мы должны поговорить с вашим агентом. В каком он сейчас состоянии?

— Не в лучшем. Он молодой парень, чуть постарше Мигеля Ботина. Мы вербовали людей этого возраста, потому что им легче налаживать общение друг с другом. Он очень сблизился с Ботином. В частности, на религиозной почве.

— Они оба были новообращенными мусульманами?

— Нет, мой агент — католик. Но они оба серьезно относились к своей религии. Они уважали друг друга и относились друг к другу с симпатией.

— Мы хотели бы поговорить с ним сейчас же, — сказал Фалькон.

Баррос вышел, чтобы позвонить.

— Экспертам надо связаться с женами и другими родственниками мужчин, которые находились в мечети, — произнес Эльвира. — Они хотят как можно скорее начать собирать образцы ДНК. Женщина, которая их представляет, Эсперанса, заявила, что будет говорить только с вами.

Эльвира дал Фалькону номер ее мобильного телефона. На этом совещание закончилось. Все разошлись. Эльвира задержал Фалькона.

— Мне направляют сюда из Мадрида еще людей, — сообщил он. — Пусть это не задевает вас и ваш отдел: мы с вами знаем, какие серьезные требования предъявляют к этому делу. Вам нужно больше полевых бойцов, а это все опытные инспекторы и старшие инспекторы.

— Я с радостью приму все, что облегчит нагрузку, — ответил Фалькон. — Если только они не будут ничего усложнять.

— Они под моим началом. Вам не нужно будет иметь с ними дело. Их будут направлять туда, где в них возникнет необходимость.

— Гражданской гвардии удалось получить больше информации о маршруте Хаммада и Сауди по пути из Мадрида в Севилью?

— Это требует времени.

Баррос отстранил Фалькона, когда тот выходил.

— Мой агент еще не пришел с обеда, — сообщил он. — Мне перезвонят, как только он будет на месте.

— Уже больше половины пятого, — заметил Фалькон и дал ему номер своего мобильного. — Он немного припозднился, вам не кажется?

Баррос покачал головой и пожал плечами. Для него все складывалось не слишком удачно.

— Как зовут вашего агента?

— Рикардо Гамеро, — ответил Баррос.

Фалькон позвонил Эсперансе, и они договорились встретиться в одном из близлежащих парков. Он попросил разрешения взять с собой женщину-полицейского.

Кристина Феррера ожидала его у детского сада. По пути он кратко ознакомил ее с ситуацией. Эсперанса узнала Фалькона, когда тот выходил из машины. Он познакомил женщин. Они забрались в салон. Эсперанса села рядом с Фальконом, а Феррера — сзади; она смотрела на Эсперансу так, словно где-то встречала ее раньше.

— Как держатся женщины? — спросил Фалькон. — Представляю, как им трудно в этом положении.

— Колеблются между отчаянием и страхом, — ответила Эсперанса. — Они раздавлены потерей близких, а теперь они увидели в новостях все эти погромы. Они почувствовали себя чуть в большей безопасности, после того как ваш комиссар выступил по телевизору и заявил, что насилие против мусульман и акты вандализма против их имущества будут строго караться.

— Вы — их представитель, — произнесла Феррера.

— Они доверяют мне. Я — не одна из них, но они мне доверяют.

— Не одна из них?

— Я не мусульманка, — сказала Эсперанса. — Мой партнер принял ислам. Я знаю их через него.

— Ваш партнер — Мигель Ботин, — проговорил Фалькон.

— Да, — ответила Эсперанса. — Он хочет, чтобы я тоже перешла в ислам, тогда мы сможем пожениться. Я — активная католичка, и мне, как европейскому человеку, трудно принять то, как обращаются с женщиной в исламской традиции. Мигель познакомил меня со всеми женщинами в мечети, чтобы помочь мне понять, помочь избавиться от предрассудков. Но от католичества до ислама путь неблизкий.

— Как вы познакомились с Мигелем? — спросила Феррера.

— Через одного моего старого школьного друга, — сказала Эсперанса. — Примерно год назад я случайно столкнулась с ними обоими, и вскоре после этого мы с Мигелем начали встречаться.

— Как зовут вашего друга? — поинтересовался Фалькон.

— Рикардо Гамеро, — ответила она. — Он служит в полиции, точно не знаю кем. Говорит, что на административной работе.

Севилья — большая деревня, подумалось Фалькону. Он рассказал Эсперансе, что требуется от женщин, и сообщил, что Феррера будет сопровождать ее, собирая и помечая образцы ДНК.

— Нам нужен и образец от Мигеля Ботина, — добавил Фалькон. — Извините.

Эсперанса кивнула, глядя в пространство. У нее было чистое, без косметики лицо. Единственными украшениями были золотой крестик на шее и две крошечные золотые сережки: они становились видны, когда она откидывала свои чуть волнистые черные волосы. У нее были очень прямые брови, и именно они первыми выдали ее смятение, а потом из ее темно-карих глаз начала сочиться влага. Она пожала им руки и вышла из машины. Фалькон быстро посвятил Ферреру в детали участия Рикардо Гамеро в этой истории и попросил выяснить, знала ли Эсперанса о том, чем занимается ее партнер.

— Не волнуйтесь, старший инспектор, — сказала бывшая монахиня. — Мы с Эсперансой узнали друг друга. Когда-то мы шли по одному пути.

Две женщины удалились. Фалькон сидел в кондиционированной прохладе машины и, глубоко дыша, пытался избавиться от напряжения. Он заставлял себя поверить, что время — на его стороне. Террористический аспект взрыва пока был ему недоступен, как и биография имама, но все же продвижение было налицо. Сейчас ему надо сосредоточить усилия на том, чтобы найти связь между фальшивыми инспекторами и электриками. Должны существовать другие свидетели, которые видели инспекторов и электриков, более надежные, чем Меджид Меризак. Фалькон позвонил Феррере и попросил ее выяснить у женщин, знают ли они кого-нибудь еще, кто мог быть в мечети по утрам второго июня, в пятницу, и пятого, в понедельник.

Он вернулся к своей записной книжке: ему в голову приходило столько мыслей, что мозг уже не мог запомнить все подробности. Первый запрос КХИ на прослушку был подан городскому судье 27 апреля и отклонен в тот же день. Когда «Информатикалидад» купила квартиру? Три месяца назад. Точной даты нет. Он позвонил в агентство недвижимости. Сделка прошла 22 февраля. Чего он ожидал? Что он искал? Он хотел надавить на «Информатикалидад». Он не снимал с них подозрений, несмотря на результаты опросов их торговых представителей. Но он не хотел давить напрямую. Воздействие должно исходить не со стороны отдела убийств, а откуда-то еще. Ему хотелось посмотреть, отреагируют ли они.

Вот если бы ему удалось найти кого-то, кого недавно уволили из «Информатикалидад» или кто «оставил» компанию… Эти люди помнят своих коллег. Может быть, среди уволенных найдутся и те, кто посещал квартиру на Лос-Ромерос? Он нашел списки, которые составил для него Диего Торрес, директор по персоналу. Имена, фамилии, адреса, номера домашних телефонов, даты, когда они покинули компанию. Как ему их найти в это время дня? Он начал с сотрудников, ушедших совсем недавно, предполагая, что они, возможно, до конца лета пробудут без работы. Автоответчик, автоответчик, номер недействителен… и наконец — длинные гудки, которые продолжались довольно долго. Ответил сонный женский голос. Фалькон попросил к телефону Давида Курадо. Абонентка что-то крикнула и отшвырнула трубку; та совершила мягкую посадку. Подошел Курадо. Голос у него был едва живой. Фалькон ввел его в курс дела.

— А то как же, — отозвался Курадо, мгновенно просыпаясь. — Об этих ублюдках я с кем угодно готов потолковать.

Курадо жил в современном многоквартирном доме в Табладилье. Фалькон знал эти места. Три года назад он приезжал сюда для наблюдения за положением заложников, которых держали в здании напротив этого дома. Курадо подошел открыть дверь голым по пояс; на нем были белые шорты, такие же, как у теннисиста Рафаэля Надаля. Как и Надаль, он выглядел так, словно частенько посещал тренажерный зал. На лбу у него выступили капельки пота.

В квартире было жарко. Девушка, которая подходила к телефону, лежала, раскинувшись на кровати; на ней были короткие штаны и крошечная безрукавка. Курадо предложил что-нибудь выпить. Фалькон попросил воды. Девушка со стоном перевернулась, шлепнув руками по матрасу.

— Злится, — пояснил Курадо. — Когда я не зарабатываю, я не включаю днем кондиционер.

— Дави-и-ид, — заныла девушка.

— Но раз вы здесь… — произнес он, вращая глазами.

Он встал и щелкнул выключателем. В щелях кондиционера появился легкий туман. Девица испустила оргиастический крик.

— Сколько времени вы работали в «Информатикалидад»? — спросил Фалькон.

— Год с чем-то. Год и три месяца, где-то так.

— Как вы получили эту работу?

— Меня нашли специалисты по кадрам, но я провел целое исследование, чтобы убедить их это сделать.

— Что за исследование?

— Я пошел в церковь, — ответил Курадо. — Торговым представителям в «Информатикалидад» платят больше, чем их коллегам где бы то ни было, и эти деньги определяются не только процентами с продаж. Они платят хорошую базовую зарплату, около тысячи четырехсот евро в месяц, и ты можешь утроить эту цифру, если будешь по-настоящему пахать. Я тогда вкалывал за тысячу триста в месяц, включая сюда и проценты с продаж. И вот я начал расспрашивать всех вокруг — и выяснилась странная штука: никто не знал, как эта компания набирает себе сотрудников. Я обзвонил все агентства, пролистал всякие журналы, в том числе специальные торговые, порылся в Интернете. Я даже позвонил в «Информатикалидад», но они мне не сказали, как они нанимают на работу. Я попытался сдружиться с торговыми агентами «Информатикалидад», но они меня отшили. Я стал приглядываться к тем, кому они продают свои товары, но, какие бы цены я ни предлагал, у меня никто ничего не покупал. Как только компания начинает покупать у «Информатикалидад», те становятся ее эксклюзивным поставщиком. Вот почему они смогли установить такую высокую базовую зарплату: им не приходилось заботиться о конкуренции. Тогда я попытался сблизиться с отдельными сотрудниками тех компаний, которым они продавали товары. Не удалось.

Так я ничего и не добился, пока одну из сотрудниц такой компании не уволили. Она-то мне и рассказала, как это делается: вам надо прийти в церковь, и при этом вы не должны быть женщиной. Так что по одному параметру я уже проходил, но я не был в церкви пятнадцать лет. Они пользовались тремя храмами: Иглесиа-де-ла-Магдалена, Санта-Мария-ла-Бланка и Сан-Маркос. Я купил себе черный костюм и отправился в церковь. Не прошло и пары месяцев, как меня взяли.

— И вот вы получили работу, деньги, неплохую квартиру, — заключил Фалькон. — Что пошло не так?

— Почти сразу же они начали урезать мне свободное время. Нас отправляли на курсы — тренинги по продажам, информация о продуктах… Обычная вещь. Только вот это было почти каждые выходные, плюс в нас постоянно вдалбливали эти чертовы правила корпоративной этики, да к тому же еще и всякие религиозные штуки, причем одно от другого не всегда легко было отличить. И это еще не все. Они приставляли к тебе старшего, который проработал в компании уже два-три года, и он делался твоим наставником. Если тебе не везло и ты попадал на «серьезного» старшего, то он забивал тебе голову дополнительными порциями корпоративной лабуды. Я видел людей, которых взяли одновременно со мной и которые попросту растворились.

— Растворились?

— Потеряли свою индивидуальность. Они становились «людьми «Информатикалидад», со стеклянным взглядом и мозгами, которые у них у всех настроены на одну частоту. Меня от этого в дрожь бросало. Да еще от того… — Курадо заговорщически наклонился к нему, — что во всем отделе продаж не было ни одной женщины. То есть ни единой…

— Как у вас складывались отношения с вашим наставником?

— С Марко? Он был хороший мужик. Я даже время от времени с ним болтаю, хотя служащим «Информатикалидад» запрещено общаться с бывшими сотрудниками.

— Почему вы ушли?

— Кроме нехватки женщин и вечного промывания мозгов, — сказал Курадо, — было еще вот что: они не допускали меня туда, где у них делаются большие деньги. Как я уже говорил, при продаже компаниям у них не было конкурентов, поэтому вы получали хорошую базовую зарплату. Но если вы хотели получать большие проценты, вам надо было обязательно научиться переориентировать новые области рынка под «Информатикалидад». После такой переориентации вы начинали получать проценты от всех товаров, которые поставляются этой компании.

— И как это делалось?

— Я так и не понял. Я не продвинулся дальше самого нижнего звена в отделе продаж. У меня было не то сознание, — ответил он, постукивая пальцами по лбу. — В конце концов они меня решили выжить скукой. Я заполнял формы и служил рассыльным. Принимал указания и передавал их «поставщикам». Так от вас и избавляются в «Информатикалидад».

В этот момент Фалькону позвонил старший инспектор Баррос.

— Я направляюсь в квартиру на улице Бутрон, — сообщил Баррос. — Хорошо бы вам тоже приехать.

— Я провожу беседу, — раздраженно ответил Фалькон.

— Рикардо Гамеро действительно задержался на обеде, и я послал другого своего агента к нему на квартиру. На звонок в дверь никто не ответил. Его впустила в дом женщина, которая живет внизу. Она сказала, что видела, как Гамеро встал, но не видела, чтобы он уходил. Агент перезвонил мне, и я велел ему проникнуть в квартиру, чего бы это ни стоило, и тут раздался крик этой женщины. В доме есть внутренний двор. Она открыла окно, чтобы окликнуть верхнего жильца. И увидела, что тот свешивается из окна своей спальни.

23

Севилья

7 июня 2006 года, среда, 16.30

Мариса вышла из своей квартиры. Было жарко, наверняка больше сорока; наступило идеальное время для того, чтобы поработать в студии. Ее упругая смуглая кожа страстно желала спокойно попотеть. Выйдя на улицу, она пошла по солнцу, вдыхая воздух пустыни. Улицы были пусты. Она побрела по булыжникам Бустос-Тавера, пока глаза не привыкли к внезапной тени. Потом она свернула в переулок, ведущий во внутренний двор. Дальний конец переулка ослеплял. Солнце сожрало даже края зданий под аркой. Она чуть содрогнулась от тех ощущений, которые всегда у нее возникали, когда она шла по этому туннелю.

В конце туннеля, там, где громадные булыжники у порога казались оловянными, она остановилась. В такой час во дворе должно быть пусто. Но инстинкт подсказал ей: там кто-то есть. На середине лестницы, ведущей к ней в студию, она увидела Инес: видимо, та поднималась наверх и теперь спускалась.

Ярость сотрясла ее, заклубилась в ее плоской груди. Эта чванливая сучка из среднего класса хочет осквернить святилище ее рабочего места расхожими мнениями своей буржуазной среды, бездушным изложением своих потребительских нужд, самодовольным превосходством соответствия «идеалу худобы». Мариса отступила назад, во мрак туннеля.

Когда Инес повернулась и начала подниматься вновь, сзади у нее на бедрах стали видны багровые полосы. Эти люди друг друга стоят, подумала Мариса. Они идут по жизни, совершенно уверенные в том, что великолепно контролируют окружающую реальность, даже не замечая радужного блеска мыльного пузыря иллюзий, в котором сами же плывут. С таким же успехом они могут быть мертвы.

Мариса подавила в себе искушение взбежать по ступенькам, избить эту мерзкую женщину до бесчувствия, сбросить с лестницы, раскроить ей череп и посмотреть, какая малость таится внутри. Господи, как она ненавидела этих людей, выросших на традициях, лелеющих свои дикие имена: Инес Конде де, на хрен, Техада: фамилия и титул, слипшиеся вместе.

Инес дошла до верха лестницы, сняла с плеча сумочку, растянула ее горловину и извлекла нож с черной рукояткой. Вот это уже интересно. Неужели сучка пришла убить ее? Может, у этой коровы с тощими ногами все-таки есть cojones.[70] Инес нацарапала что-то на входной двери, отступила назад и, выпятив подбородок, полюбовалась на свою работу. Потом убрала нож в сумочку и спустилась вниз. Мариса, сердито ворча, попятилась и на час укрылась в своей квартире. Когда она вернулась, во дворе было пусто, а жара усилилась. Она взбежала по лестнице, чтобы прочесть послание от Инес. На двери было вырезано предсказуемое: «Puta». «Шлюха».

Теперь все, подумала она. Нет, она не допустит, чтобы эта сучка совалась туда, где она работает.

Новость о самоубийстве Гамеро настолько выбила Фалькона из колеи, что он уехал от Курадо, не сказав ему почти ни одного слова. Теперь же, пока он ехал через город, ему в голову начали приходить идеи, и он позвонил Курадо на мобильный.

— Вы слышали о таком человеке — Рикардо Гамеро?

— А должен был? — спросил тот. — Он из «Информатикалидад»?

Может быть, это была чересчур уж блестящая идея.

— Я хочу, чтобы вы оказали мне одну услугу, Давид, — сказал Фалькон. — Хочу, чтобы вы позвонили вашему старому другу из «Информатикалидад»… Марко?..

— Марко Барреда.

— Скажите Марко Барреде, что к вам приходил старший инспектор отдела убийств Хавьер Фалькон. Тот самый коп, что расследует взрыв. Расскажите ему о том, что мы с вами обсуждали: мол, вы подумали, что ему это будет интересно узнать. И скажите ему, каков был мой последний вопрос к вам.

— Про Рикардо Гамеро?

— Именно так.

Судмедэксперт уже поднялся по приставной лестнице и проводил первичный осмотр тела Рикардо Гамеро, когда на место прибыл Фалькон. Не было никаких сомнений, что этот человек мертв.

Агент КХИ, который его обнаружил, Пако Молеро, уже проверил пульс. Даже если бы Гамеро не умер сразу, спрыгнув со своего карниза с веревкой на шее, он бы не протянул долго. На полу валялось двенадцать упаковок из-под парацетамола. И даже если бы его доставили в больницу и сделали промывание желудка, он бы, скорее всего, оставался в коме и в ближайшие двое суток умер из-за отказа печени. Это было сделано не для того, чтобы привлечь внимание: опытный полицейский просто хотел гарантированно добиться результата. Дверь в его квартиру была заперта и закрыта на цепочку. Дверь в спальню тоже была заперта, ее ручку подпирало опрокинутое кресло Фалькон потряс руку старшего инспектора Барроса.

— Сочувствую, Рамон. Очень сочувствую, — проговорил Фалькон, который никогда не терял сотрудников, но знал, что это ужасно.

Двое санитаров поместили тело на приставную лестницу, втащили его в окно спальни и уложили на полу гостиной, пока эксперты обследовали спальню. Фалькон попросил у судебного следователя разрешения обыскать тело.

Гамеро был одет в брюки от костюма и рубашку. В одном кармане у него лежал бумажник, в другом — мелочь. Когда Фалькон переворачивал тело, чтобы осмотреть задние карманы, голова с пугающей легкостью перекатилась. В правом заднем кармане обнаружился билет в Археологический музей. Фалькон показал его старшему инспектору Барросу, который никак не мог избавиться от гримасы смятения. На билете стояло сегодняшнее число.

— Он — житель Севильи, — заметил Фалькон. — Ему не нужно покупать билет, чтобы пройти в этот музей.

— Возможно, он не хотел показывать удостоверение, — предположил Баррос. — Хотел сохранить инкогнито.

— Он там встречался со своими информаторами?

— Их учат выбирать не самые банальные места.

— Я бы хотел поговорить с агентом, который его нашел. Как его зовут — Пако Молеро?

— Конечно, поговорите, — кивнул Баррос. — Они были близкими друзьями.

Пако сидел на кухонном столе, уткнувшись лицом в ладони. Фалькон тронул его за плечо и представился. Глаза у Пако были красные.

— Вы беспокоились о Рикардо?

— На это не было времени, — ответил Пако. — Понятно, что он был расстроен: он считал, что потерял одного из лучших своих людей в мечети.

— Вы были знакомы с его информатором?

— Видел, но лично не знал, — сказал Молеро. — Несколько раз Рикардо просил меня пойти вместе, чтобы прикрыть ему спину. Обычная предосторожность: проверял, не следит ли кто-нибудь за ним.

— Он сегодня уходил куда-нибудь с работы, кроме того времени, когда пошел обедать?

— Никуда. Он вышел в половине второго. Должен был вернуться через два часа. Когда он не пришел в половине пятого и оказалось, что его мобильный выключен, старший инспектор Баррос послал меня сюда выяснить, что случилось.

— Во сколько вы его нашли?

— Я был здесь без десяти пять, так что, видимо, в пять с минутами.

— Расскажите мне, что было вчера… после взрыва.

— Мы все сидели на работе, когда это случилось. Начали связываться со своими информаторами, чтобы назначить встречи. Рикардо не мог дозвониться Ботину. Потом нам запретили покидать офис, так что мы составили черновики рапортов на основании того, что сообщили нам наши источники в последний раз, когда мы с ними виделись. Обед нам доставили на работу. Нам разрешили уйти домой только после десяти вечера.

— Вы не чувствовали, что Рикардо испытывает какое-то давление в придачу к обычной рабочей нагрузке?

— Вы хотите сказать — необычной рабочей нагрузке?

— Почему необычной?

— Нас проверяли, — ответил Молеро. — Грош цена была бы нам как борцам с терроризмом, если бы мы не могли определить, когда проверяют нас самих.

— Вы давно об этом знали?

— Похоже, это началось в конце января.

— Что произошло?

— Ничего. Просто изменилось отношение… атмосфера…

— Вы подозревали друг друга?

— Нет, мы полностью доверяли друг другу и верили в свое дело, — сказал Молеро. — И должен сказать, что из нас четверых, тех, кто занимался угрозой исламского терроризма, Рикардо работал с самым большим рвением.

— Потому что он был религиозен?

— Вы успели сделать домашнее задание, — заметил Молеро.

— Я только что встречался с партнершей его информатора, а она оказалась еще и старой школьной подругой Рикардо.

— Эсперанса, — кивнул Молеро. — Они вместе учились в школе и в университете. Перед тем как она познакомилась с Рикардо, она хотела стать монахиней.

— Они когда-нибудь сближались?

— Нет. Рикардо она никогда не интересовала.

— У него была подруга?

— Нет. Во всяком случае, ничего об этом не знаю.

— Эсперанса говорила мне, что в основе отношений Рикардо и его информатора было уважение к религиозным убеждениям друг друга.

— Да, религия тут занимала свое место, — ответил Молеро. — Но они оба были настроены против фанатизма. Рикардо отлично знал, что такое фанатики.

— Почему?

— Потому что сам когда-то был одним из них, — сказал Молеро, и Фалькон кивком попросил его продолжать. — Он считал, что фанатизм возникает от глубинного желания человека быть хорошим, которое смешивается с постоянным беспокойством по поводу зла. Вот откуда вырастает ненависть.

— Ненависть?

— Фанатик, со своим острым желанием делать добро, постоянно опасается зла. Он начинает видеть зло во всем, что его окружает. Там, где мы видим безобидную моральную слабость, фанатик различает коварное наступление зла. Он начинает беспокоиться обо всех, кто делает добрые дела не с таким рвением, как он сам. Через какое-то время он устает от жалкого бессилия окружающих, и у него происходит сдвиг восприятия. Он больше не воспринимает их как заблудших глупцов, он видит в них посланцев дьявола, вот когда он начинает ненавидеть их. С этого момента он становится опасен, потому что делается восприимчивым к экстремистским идеям.

Рикардо вел долгие беседы с Ботином, тот объяснял ему фундаментальное различие между католицизмом и исламом: в основе этого различия — Книга. Коран — прямое изложение слов Бога пророком Мухаммедом. Слово «коран» означает «цитата». Это не как наша Библия, состоящая из серии рассказов, которые изложены выдающимися людьми. Нет, это настоящее Слово Божье, в том виде, в каком оно было передано нам пророком. Рикардо предлагал нам представить, какое значение это имеет для фанатика. Эта Книга — не произведение талантливых человеческих существ, осененных вдохновением, а Слово Божье. В своем отчаянном желании добра и в своей боязни зла фанатик проникает в Слово все глубже и глубже. Он ищет «лучшие», более адекватные интерпретации Слова. И, постепенно продвигаясь в этом направлении, он доходит до крайностей. В этом была сила Рикардо: он сам когда-то был фанатиком, поэтому помогал нам понять сознание тех людей, против которых мы боремся.

— Но он больше не был фанатиком? — уточнил Фалькон.

— Он говорил, что однажды достиг точки, откуда смотрел на своих собратьев-людей сверху вниз, не просто думая, что в них чего-то недостает, но и считая их в каком-то смысле недочеловеками. Это была острая форма религиозной гордыни. Он осознавал, что, когда достигаешь состояния, в котором не считаешь всех людей равными, их становится легче убивать.

— И он дошел до такого состояния?

— Его вытащил обратно один священник.

— Вы знаете, кто был этот священник?

— В сентябре прошлого года он умер от рака.

— Должно быть, для Рикардо это был удар.

— Похоже, что так. Он со мной об этом не говорил. Думаю, это были слишком личные переживания, чтобы вываливать их на службе, — сказал Молеро. — Он стал работать еще упорнее. Теперь это был человек со своей миссией.

— Что это была за миссия?

— Предотвращать теракты до того, как они произошли, вместо того чтобы помогать ловить виновных уже после того, как погибнет много людей, — ответил Молеро. — В июле прошлого года у Рикардо был очень тяжелый период. Он очень болезненно воспринял взрывы в Лондоне, а потом, в конце месяца, у его священника обнаружили рак. Через шесть недель тот умер.

— Почему на него так повлияли лондонские теракты?

— Его тревожил портрет типичного террориста: молодые британцы, принадлежат к среднему классу, у некоторых — маленькие дети, у всех — какие-то родственники. Они не были одинокими людьми. Вот когда он сосредоточился на природе фанатизма. Он развивал свои теории, оттачивал идеи на одном из своих друзей, умирающем священнике, и на другом, недавно принявшем ислам.

— Значит, он должен был воспринять вчерашний взрыв как личное поражение.

— Да. И потом, при этом погиб Мигель Ботин, с которым у него установились очень тесные отношения.

— Он как раз послал второй запрос на прослушку.

— Когда отклонили его первый запрос, мы подумали, что это странно. После взрывов в Лондоне нас призывали отслеживать малейшие изменения в… настроениях мусульманских общин. А в этой мечети происходило много такого, из-за чего туда бы стоило поставить «жучок», — во всяком случае, по данным источника Рикардо.

— Вы думаете, этот отказ имел какое-то отношение к проверке вашего управления?

— Рикардо так думал. Но мы не видели в этом логики. Мы думали, он просто сердится на то, что ему отказывают. Знаете, как это бывает: у вас все мешается в голове, и вы повсюду видите заговоры.

— У него в заднем кармане лежал билет в Археологический музей. Видимо, он побывал там во время обеденного перерыва, — сказал Фалькон. — У вас есть какие-нибудь мысли по этому поводу?

— Никаких. За исключением того, что ему не нужно было покупать билет.

— Это может иметь особое значение? — спросил Фалькон. — Он принадлежал к типу людей, которые могли бы оставить такую вещь в качестве знака?

— Мне кажется, вы придаете этому слишком уж глубокий смысл.

— Он встретился с кем-то в обеденный перерыв и потом покончил с собой, — проговорил Фалькон. — До встречи он еще не принял окончательное решение: зачем трудиться куда-то идти, если планируешь совершить самоубийство? Значит, во время этой встречи случилось что-то, что переполнило чашу, что заставило его поверить (возможно, еще и потому, что он был в состоянии смятения), будто он в какой-то мере несет ответственность за произошедшее.

— Понятия не имею, с кем он мог встретиться и что ему могли сказать, — заметил Молеро.

— В какой церкви проповедовал его друг священник?

— Это недалеко. Вот почему он поселился в этой квартире, — ответил Молеро. — Церковь Сан-Маркоc.

— Он посещал этот храм и после смерти священника?

— Не знаю, — сказал Молеро. — Вне офиса мы с ним мало виделись. Я знаю про Сан-Маркоc, только потому что я предложил пойти туда вместе с ним на отпевание этого священника.

Чтобы понять, почему Гамеро совершил самоубийство, нужно было поговорить с человеком, с которым он встречался в Археологическом музее. Фалькон попросил Барроса выяснить у остальных сотрудников антитеррористического отдела, не видели ли они Гамеро с какими-нибудь незнакомцами. Он затребовал также все телефоны, по которым звонили с рабочего номера Гамеро, и фамилии абонентов; одновременно велась проверка его мобильного, а также стационарного телефона в его квартире. Баррос дал ему номера мобильных телефонов двух других сотрудников антитеррористического отдела и оставил с Пако Молеро. Судебный следователь подписал levantamiento del cadaver, и тело Гамеро убрали. Фалькон и два эксперта, Фелипе и Хорхе, начали тщательный обыск квартиры.

— Мы знаем, что он совершил самоубийство, — заявил Фелипе. — Все двери были заперты изнутри, а опечатки на стакане воды рядом с упаковками из-под парацетамола совпадают с отпечатками пальцев трупа. Что мы тогда ищем?

— Все, что может нас вывести на человека, с которым он встречался в обеденный перерыв, — ответил Фалькон. — Визитку, наспех нацарапанный телефон, запись о встрече…

Фалькон сел за кухонный стол, положив перед собой бумажник Гамеро и билет в музей. Сухожилия его рук стянуло мутной мембраной латексных перчаток. У него было такое чувство, что сейчас он мог бы прийти к каким-то выводам, проследить какие-то нити, которые отсюда тянутся и которые он упускает. Каждая линия расследования, по которой они шли, обрывалась, так и не развернувшись в подробную историю о том, что же произошло. И еще было что-то вроде остаточных ударных волн после землетрясения: вот почему погиб Рикардо Гамеро, человек, целиком посвятивший себя своему делу, человек, которым восхищались коллеги и который вдруг увидел… что? Свою ответственность за случившееся? Или это было просто признание собственного промаха?

Он вытряс на стол бумажник Гамеро: деньги, кредитные карты, удостоверение, чеки, ресторанные карточки, выписки из банкоматов, — все как обычно. Фалькон позвонил Серрано и попросил узнать фамилию и телефон священника, который служит в церкви Сан-Маркоc. Он вернулся к содержимому бумажника и стал переворачивать карточки и чеки, думая о том, что Гамеро был человеком, привыкшим к высокому уровню секретности в жизни. Важнейшие телефоны он вряд ли записывал или сохранял в памяти мобильного, скорее он их запоминал или каким-то образом зашифровывал. В день взрыва он не вступил в контакт с человеком, с которым сегодня встречался в музее: вероятно, тогда это почему-либо было невозможно. Их управление проверяли, и им всем было предписано оставаться в офисе. Он мог сделать этот звонок вечером после того, как их отпустили с работы. Возможно, он воспользовался для этого телефоном-автоматом. Единственная зацепка: может быть, он не помнил наизусть этот номер, потому что звонил по нему редко. Фалькон перевернул последнюю выписку из банкомата. Ничего. Он стукнул кулаком по столу.

— Вы там что-нибудь нашли? — спросил он у экспертов.

— Ничего, — ответил Хорхе. — Этот парень — из КХИ, он не станет оставлять ничего на виду, разве что сам захочет, чтобы мы это нашли.

Ему позвонила Кристина Феррера. Она сообщила имя и телефон еще одного испанского новообращенного, который обычно бывал в мечети в утренние часы, но в понедельник утром уехал в Гранаду. Сейчас он уже вернулся в Севилью. Его звали Хосе Дуран.

Через несколько минут позвонил Серрано: он узнал имя и телефон священника церкви Сан-Маркос. Фалькон велел ему бросить все дела, заехать на улицу Бутрон, взять удостоверение Гамеро, отправиться с этим документом в Археологический музей и спросить у кассиров и охранников, не видели ли они Гамеро и, возможно, кого-то, с кем он там встречался.

Священник мог уделить Фалькону время лишь после вечерней службы, примерно в девять вечера. Было уже полседьмого. Фалькон не мог поверить часам: день почти прошел, а никакого значительного продвижения добиться не удалось. Он позвонил Хосе Дурану. Тот был сейчас в центре, и они договорились встретиться в кафе «Аликантина-Вилар» — большой, людной кондитерской на одной из центральных улиц.

Серрано все не было. Фалькон поручил Фелипе отдать ему удостоверение и решил, что быстрее будет дойти до кондитерской пешком, чем торчать в вечерних пробках. По пути он позвонил Рамиресу, кратко рассказал о Рикардо Гамеро и предупредил, что украдет у него Серрано на несколько часов.

— С этими долбаными электриками пока ничего не выходит, — пожаловался Рамирес. — Столько людей, столько сил — чтобы найти что-то, чего не существует.

— Они существуют, Хосе Луис, — возразил Фалькон. — Просто не в той форме, в какой мы ожидаем.

— Все на свете знают, что мы их ищем, но они не появляются. По мне, так это значит, что они нечисты на руку.

— Не всякий — идеальный гражданин. Возможно, они перепугались. Вероятно, не хотят впутываться в это дело. Они наверняка беспокоятся. А может быть, они действительно к чему-то причастны, — сказал Фалькон. — А значит, это мы должны найти их, потому что они — связующее звено между мечетью и окружающим миром. Мы должны понять, как они вписываются в этот сценарий. Бог ты мой, их же было трое. Где-нибудь кто-нибудь должен что-то знать.

— Нам нужно совершить прорыв, — заявил Рамирес. — Все совершают прорывы, кроме нас.

— Вы сделали самый главный прорыв — нашли «пежо-партнер» со всем содержимым, — заметил Фалькон. — Мы должны усилить давление, и тогда материал начнет подаваться. А что это за «другие прорывы»?

— Эльвира назначил совещание на завтра, на восемь утра. До тех пор он не может нам ничего сообщить, но совещание будет международное. Сеть с каждым часом раскидывают все шире.

— Сейчас так принято, — отозвался Фалькон. — Помнишь Лондон? Тогда за какую-то неделю удалось взять подозреваемых, а они были в Пакистане. Но вот что я тебе скажу, Хосе Луис. Тут у нас есть и что-то свое, местное. Разведслужбы приспособлены к тому, чтобы заниматься всей мировой сетью международного терроризма. А наше дело — разбираться с тем, что происходит на нашем участке. Ты читал материал о неопознанном трупе, который нашли на свалке в понедельник утром?

— Вот черт, нет.

— Перес составил рапорт. Там же, в деле, найдешь протокол вскрытия. Прочти вечером. Завтра об этом поговорим.

Официант принес кофе и какой-то клейкий конверт из теста с гнойного цвета массой внутри. Фалькону требовался сахар. Ждать Хосе Дурана предстояло еще полчаса. За это время позвонили Пабло из СНИ, Марк Флауэрс из американского консульства, Мануэла, комиссар Эльвира и Кристина Феррера. Он выключил мобильный. Слишком многие хотели увидеться с ним сегодня вечером, а он больше никому не мог уделить время.

Хосе Дуран оказался бледным и изнуренным, с прилизанными волосами, в круглых очках и с растрепанной бородой. Его тело не знало дезодоранта, а на улице по-прежнему было сорок градусов. Фалькон заказал ему чай с ромашкой. Дуран слушал объяснения Фалькона, туго скручивая бороду у подбородка. Он подышал на очки и протер их своим коротким галстуком. Потягивая чай, он, в свою очередь, дал Фалькону объяснения. На прошлой неделе он заходил в мечеть каждый день. Он видел, как тридцатого мая, во вторник, Хаммад и Сауди беседуют с имамом у того в комнате. Он не слышал их разговора. Он видел инспекторов муниципалитета второго июня, в пятницу.

— Видно, они были из департамента здоровья и безопасности, потому что проверяли все: водопровод, канализацию, электричество. Даже качество дверей: это что-то противопожарное, — рассказывал Дуран. — Заявили имаму, что он должен сменить предохранитель, но он не обязан был ничего делать, пока они не представят письменный отчет, а после этого у него по закону еще пятнадцать дней, чтобы в нем разобраться.

— И этот предохранитель перегорел в субботу вечером? — уточнил Фалькон.

— Так нам сказал имам в воскресенье утром.

— Вы знаете, когда он вызвал электриков?

— В воскресенье, после утренней молитвы.

— Откуда вам это известно?

— Я был у него в комнате.

— Как он нашел их телефон?

— Ему дал Мигель Ботин.

— Мигель Ботин дал имаму телефон электриков?

— Нет. Он напомнил имаму о визитке, которую давал ему раньше. Имам начал рыться в бумагах на столе, и тогда Мигель дал ему еще одну карточку и сказал, что там есть номер мобильного, по которому можно позвонить в любое время.

— Тогда имам и вызвал электриков?

— Вам не кажется, что это несущественные детали по сравнению с?..

— Вы и понятия не имеете, насколько это важная деталь. Просто ответьте.

— Имам позвонил им со своего мобильника. Они сказали, что придут в понедельник утром, посмотрят все и сообщат ему, сколько это будет стоить. Ну, так я понял по вопросам, которым им задавал имам.

— А утром в понедельник вы там были?

— Этот парень явился в полдевятого, посмотрел предохранитель…

— Испанец?

— Да.

— Опишите его.

— Да нечего описывать, — проговорил Дуран, блуждая взглядом среди пустых столиков и стульев. — Обычный человек, ростом примерно метр семьдесят пять. Не очень толстый, не очень худой. Темные волосы, сбоку пробор. Без бороды, без усов. Ничего примечательного. Извините.

— Вы не должны сейчас стараться рассказывать мне все, но просто подумайте об этом. Позвоните мне, если что-то вспомните, — сказал Фалькон и дал ему свою визитку. — Этот парень поздоровался с Мигелем Ботином?

Дуран заморгал. Ему пришлось подумать.

— Не уверен, что Мигель тогда там был.

— А позже, когда тот вернулся с двумя другими?

— Точно, ему нужна была помощь. Имам хотел поставить розетку в кладовке, и надо было просверлить канал от ближайшей распределительной коробки, а она была у имама в комнате, — ответил Дуран. — Мигель был в той же комнате, с этим первым электриком. Наверное, они поздоровались.

— А другие, рабочие, они тоже были испанцами?

— Нет. Они говорили по-испански, но сами были не испанцы. Из каких-то стран восточного блока. Из Румынии или Молдавии, откуда-то из тех мест.

— Как они выглядели?

— Не спрашивайте, — расстроенно попросил Дуран, проводя руками по лицу.

— Подумайте про них, Хосе, — сказал Фалькон. — И позвоните мне. Это важно. И еще: у вас есть номер мобильного телефона имама?

24

Севилья

7 июня 2006 года, среда, 20.30

Фалькон позвонил старшему инспектору Барросу узнать, обыскивал ли кто-нибудь квартиру Мигеля Ботина. Выяснилось, что никто из КХИ там не был. Он связался с Рамиресом, дал ему адрес Ботина и попросил приехать и поискать карточку электрика. Потом он позвонил Баэне, дал ему номер мобильного телефона имама и велел узнать данные по звонкам. Он позвонил Эсперансе, подруге Мигеля, но она не слышала, чтобы какие-нибудь его друзья работали электриками. К тому времени, как он сделал эти звонки, он уже добрался до дверей церкви Сан-Маркое. Еще не было девяти. Он просмотрел список текстовых сообщений, чтобы проверить, нет ли новостей от Серрано. Новости были. Сотрудники музея видели Рикардо Гамеро у стола продажи билетов. По словам двух охранников, он быстро прошел по залам, не глядя на экспонаты. Третий охранник видел, как Гамеро около двадцати минут разговаривает с человеком лет шестидесяти с лишним. Этот охранник сейчас в управлении полиции, с ним работает художник-криминалист, который составляет портрет этого пожилого мужчины.

Отцу Роману было сорок с небольшим. Он уже снял с себя облачение; теперь на нем был обычный темный костюм, пиджак он перекинул через руку. Он стоял в нефе, в выложенном кирпичом внутреннем пространстве храма, и разговаривал с двумя женщинами в черном. Увидев Фалькона, он извинился перед своими собеседницами, подошел к нему, пожал руку и провел его в свой кабинет.

— У вас усталый вид, старший инспектор, — заметил он, усаживаясь за стол.

— Первые дни после таких событий — всегда самые длинные, — проговорил Фалькон.

— После утра вторника число моих прихожан удвоилось, — сказал отец Роман. — Неожиданно много молодежи. Они в смущении. Не знают, когда это кончится и как это может кончиться.

— В смущении не только молодые, — произнес Фалькон. — Но извините, святой отец, мне надо спешить.

— Разумеется, — согласился отец Роман.

— Возможно, вам уже известно, что один из ваших прихожан сегодня покончил с собой. Рикардо Гамеро. Вы его знали?

Отец Роман заморгал, сраженный этой внезапной новостью. От потрясения он на время лишился дара речи.

— Извините, что так вывалил на вас это известие, — сказал Фалькон. — Он совершил самоубийство сегодня днем. Видимо, вы его знали. Как я понимаю, он был очень…

— Я познакомился с ним, когда мой предшественник заболел, — проговорил отец Роман. — Они были очень близки. Мой предшественник помог ему решить многие вопросы относительно его веры.

— А насколько близко вы знали Рикардо?

— Мне кажется, он не стремился установить со мной такие же отношения, как с моим предшественником.

— Вам известно, что это были за «вопросы веры»?

— Это было строго между ними. Рикардо со мной об этом не говорил.

— Когда вы видели Рикардо в последний раз?

— Как всегда, он был здесь на воскресной службе.

— И с тех пор вы его не видели?

Отец Роман молчал; казалось, он борется с мучительной тошнотой.

— Извините, — наконец сказал он, справившись с собой. — Пытался вспомнить наш с ним последний разговор… и были ли тогда какие-нибудь указания на то, что он озабочен до такой же степени, как бывало во времена моего предшественника.

— Вы, случайно, не видели его сегодня, святой отец?

— Нет-нет, сегодня нет, — ответил он рассеянно.

— Вы слышали о такой компании — «Информатикалидад»? — спросил Фалькон.

— Я должен был о ней слышать? — произнес отец Роман, хмурясь.

— Они активно набирают персонал среди вашей паствы, — пояснил Фалькон. — Это происходит без вашего ведома?

— Простите, старший инспектор, но меня смущает путь, по которому развивается наша беседа. Я чувствую на себе давление ваших подозрений, но я не совсем понимаю, в чем вы меня подозреваете?

— Лучше просто отвечать на вопросы, чем пытаться разгадать их подоплеку. Сложилась очень запутанная ситуация, — произнес Фалькон. — Вы когда-нибудь встречались с человеком по имени Диего Торрес?

— Не самое необычное имя и фамилия.

— Он к тому же директор по персоналу компании «Информатикалидад».

— Я не всегда знаю, кем работают мои прихожане.

— Но вашу церковь посещает человек с таким именем и фамилией?

— Да, — выдавил из себя отец Роман.

Фалькон проглядел список руководителей «Информатикалидад». Четверо из десяти были прихожанами отца Романа.

— Не будете ли вы так любезны сообщить мне, что здесь, собственно, происходит? — осведомился Фалькон.

— Здесь ничего не «происходит», — ответил отец Роман — Если, как вы говорите, эта компания использует мою церковь как своего рода неофициальное агентство по набору персонала, то что я могу сделать? Такова природа людей: они встречаются в церкви, между ними возникают социальные связи. Вполне возможно, что кто-то кого-то куда-то приглашает, и вполне вероятно, что кто-то может предлагать кому-то работу. Многим кажется, что сейчас церковь стала оказывать меньшее влияние на общество, но это не значит, что некоторые храмы не могут выполнять ту же роль, какую они играли когда-то.

Фалькон кивнул. Он воодушевился было, наконец найдя связь, но потом понял, что она слишком хрупка.

— Вы знали профессию Рикардо Гамеро?

— Я узнал от моего предшественника, что он работает в полиции, но я не имел представления, чем именно он занимается, точнее, занимался. Он был сотрудником вашего отдела?

— Он работал в КХИ, а именно — в антитеррористической группе, — ответил Фалькон. — Исламский терроризм.

— Думаю, вряд ли он говорил об этом со многими, — заметил отец Роман.

— Вы, случайно, не замечали, чтобы он проводил какое-то время с людьми из «Информатикалидад», о которых я упоминал?

— Наверняка проводил. За углом есть два кафе, и, когда люди выходят из моей церкви, они отправляются туда. Там они общаются.

— Как вам кажется, у него с ними были регулярные встречи?

Отец Роман покачал головой.

Фалькон откинулся на спинку стула. Ему нужно было получше подготовиться к этой беседе. К тому же он устал. Казалось, полет в Касабланку и обратно был месяц назад. Каждая минута была заполнена под завязку не только его собственными находками, но и все новыми сведениями, добываемыми в ходе одновременно идущих расследований: колоссальные людские ресурсы задействовались по всей Испании, по всей Европе, по всему миру, — и в итоге часы казались днями.

— Вам было известно, что «Информатикалидад» использовала для тех же целей не только вашу церковь, но и два других храма в старом городе? — спросил Фалькон.

— Видите ли, старший инспектор, вполне возможно, что у этой компании была такая неофициальная кадровая политика — принимать на работу лишь активных католиков. Не знаю. По-моему, в наши дни вы не вправе просить у агентства по подбору персонала проявлять дискриминацию, действуя в вашу пользу. Что бы вы сделали на их месте?

— У них действительно есть своя неофициальная кадровая политика, — сказал Фалькон. — Они не берут на работу женщин. В этом их сходство с католической церковью.

Возвращаясь к машине, Фалькон позвонил Рамиресу; тот все еще обыскивал квартиру Мигеля Ботина.

— Никакого продвижения, — сообщил Рамирес. — Странное место. У меня такое ощущение, что здесь кто-то побывал до нас. Как-то тут слишком уж аккуратно. Мы перевернули все вверх дном, сейчас взялись за библиотеку.

— У меня есть свидетель, который видел, как он дает визитку имаму.

— Может быть, она до сих пор у имама в портфеле, под развалинами.

— В каком состоянии было место взрыва, когда ты там был в последний раз?

— Работу с главными тяжестями закончили. Кран уехал. Теперь они действуют руками, рядом — всего два самосвала. Они поставили леса и отгородили оставшиеся обломки. Около шести групп экспертов готовы войти внутрь. Они рассчитывают попасть в саму мечеть завтра поздним утром.

— Когда закончите с квартирой Ботина, пусть все разъедутся по домам и поспят, — сказал Фалькон. — Завтра нам предстоит еще один большой день. Ты видел судью Кальдерона?

— Только по телевизору, — ответил Рамирес. — Он давал пресс-конференцию вместе с комиссаром Лобо и комиссаром Эльвирой.

— Что-нибудь важное для нас?

— Если Кальдерону надоест быть судьей, он вполне может стать ведущим какого-нибудь ток-шоу.

— То есть он ничего им не сообщил, но выглядело так, будто он рассказал им все.

— Именно так, — подтвердил Рамирес. — И хотя мы за сегодня ни хрена не добились, он сделал из нас героев.

Путь домой был непривычно тихим. В десять вечера на улицах Севильи обычно царит оживление, в барах полно народу. Сейчас многие заведения оказались закрыты. Машин было так мало, что Фалькон двинулся через центр. Под деревьями на площади Музео собралось сегодня совсем немного молодежи. Настроение в городе было сумрачное, и на узких улицах висело напряженное раздражение.

При обследовании холодильника удалось обнаружить немного вареных креветок и свежий стейк из меч-рыбы. Он заправил креветки майонезом и съел их, запивая пивом прямо из бутылки. Он поджарил рыбу, выдавил на нее лимон, налил себе бокал белой риохи[71] и стал есть; его сознание выцеживало важнейшие подробности дня. Он вернулся к своему диалогу с отцом Романом. Может быть, священник пытался избежать греха лжи, всячески уклоняясь от вопросов, обходя их, игнорируя их? Похоже, так и было. Он налил себе еще бокал вина, отодвинул тарелку, сложил руки на груди и только начал размышлять над главным событием дня — самоубийством Рикардо Гамеро, — как пожаловал первый посетитель.

Пабло пришел по делу. Он отказался от пива, и они сразу прошли в кабинет.

— Перед тем как вы сегодня утром заснули в самолете, вы сказали, что Якоб поставил свои условия, — произнес Пабло.

— Первое условие: он будет разговаривать и вообще иметь дело только со мной, — сказал Фалькон. — Он не будет встречаться с другими агентами и не будет принимать звонки ни от кого, кроме меня.

— Вполне нормально. Хотя, конечно, вы с ним в разных странах. Позже я ознакомлю вас с процедурой установления связи, но это не будет прямой контакт, — заметил Пабло. — Прямой контакт создает дополнительное напряжение для вас.

— Еще он сказал, что не дает пожизненных обязательств, — сообщил Фалькон.

— Это понятно, — ответил Пабло. — Но, знаете, для некоторых разведдеятельность может стать чем-то вроде наркотика.

— Для таких, как Хуан, — проговорил Фалькон. — Он производит впечатление человека, у которого есть секреты. Как будто у него две семьи, и они не знают друг о друге.

— Так и есть. Жена и двое детей — и СНИ. И они друг о друге ничего не знают. Рассказывайте дальше про его условия.

— Якоб не будет давать нам информацию, которая может поставить под угрозу жизнь его родных, — сказал Фалькон.

— Это предсказуемо, — отозвался Пабло. — А он подозревает кого-то из родственников?

— Говорит, что нет. Но все они — ревностные мусульмане и ведут совершенно иную жизнь по сравнению с ним, — ответил Фалькон. — Возможно, он обнаружит, что они в той или иной степени причастны, но, если это действительно окажется так, он не собирается становиться инструментом их гибели. Эти люди оказали ему высочайшее доверие, приняли его, он стал одним из них, и он не хочет их подводить.

— Что-нибудь еще? — спросил Пабло.

— Это уже моя проблема: Якоб никак не готовился к этой работе.

— Как и большинство шпионов. Они просто оказываются в том месте, где через них может распространяться информация.

— Вы так говорите, как будто все это легко.

— Опасность может возникнуть, только если вы безрассудны.

Фалькону пришлось повысить уровень сосредоточенности, чтобы понять краткую инструкцию Пабло о методе связи с Якобом. Фалькон попросил его излагать как можно проще, и в простом изложении это выглядело так: они будут общаться по Интернету, используя защищенный сайт, который контролируется СНИ. Фалькон и Диури установят на свои компьютеры две разные шифровальные программы. Письма, попав на сайт СНИ, будут расшифровываться и пересылаться дальше. Естественно, СНИ будет читать все эти послания и давать указания относительно дальнейших действий. Сегодня вечером Фалькон должен просто позвонить Якобу и попросить его купить в рабатском магазине две книги. Из этих книг Якоб получит всю информацию, которая ему сейчас нужна. Фалькон позвонил и был краток, сказав, что устал.

— Мы должны подключить его к работе как можно скорее, — заметил Пабло. — Вся эта штука раскручивается быстро.

— «Вся эта штука»?

— Игра, план, операция, — сказал Пабло. — Мы толком не понимаем, что именно. Мы знаем только, что после вчерашнего взрыва количество шифрованных сообщений, которые передаются по Интернету, увеличилось впятеро.

— И много ли из этих шифрованных посланий вы можете прочесть?

— Не так много.

— Значит, вы не разгадали шифр из Корана, который был найден в «пежо-партнере»?

— Пока нет. Но мы привлекли к работе лучших математиков мира.

— Что СНИ думает по поводу самоубийства Рикардо Гамеро? — спросил Фалькон.

— Естественно, у нас появилась мысль, что он был «кротом», — ответил Пабло. — Но пока это только теория. Мы пытаемся ее логически обосновать.

— Если он был двойным агентом, то, судя по тем фактам, которые я о нем знаю, мне было бы трудно поверить, что он передавал информацию какому-нибудь исламскому террористическому движению.

— Хорошо, а Мигель Ботин? Что вам о нем известно?

— Что его брата искалечило при взрыве поезда под Мадридом. Это могло дать Мигелю вескую причину действовать против исламского терроризма, — сказал Фалькон. — Еще мы знаем, что его девушка была школьной подругой Гамеро, что она убежденная католичка и не склонна была принимать ислам. И мы знаем, что именно Ботин следил за имамом, сфотографировал Хаммада и Сауди, а также двух других загадочных субъектов, и передал эти снимки в КХИ. Кроме того, он убеждал Гамеро поставить кабинет имама на прослушку. Вот что мы о нем знаем.

— Он не выглядит многообещающим кандидатом на роль террориста, верно?

— Вы обыскали квартиру Ботина? — спросил Фалькон.

Пабло кивнул, обняв ладонью колено.

— Что вы там нашли?

— Не могу сказать.

— Что-то, из-за чего вы решили, что Ботин действовал в интересах террористов, одновременно работая на Гамеро?

— Так оно и бывает, Хавьер, — проговорил Пабло, пожимая плечами. — Как в зеркальном зале. Приходится все время проверять то, что якобы видишь своими глазами.

— Вы нашли еще один Коран, весь в пометках, так? — спросил Фалькон и пораженно откинулся на спинку стула. — Какого черта, что это означает?

— Это означает, что вы ни слова никому не должны передавать из нашего разговора, — ответил Пабло. — Это означает, что мы должны как можно скорее поднять на ноги нашу контрразведку.

— Но это означает и то, что террористы, кем бы они ни были, позволяли Мигелю Ботину снабжать КХИ информацией, которая компрометировала имама, Хаммада и Сауди и при этом ставила под удар некую операцию в мечети.

— Мы еще не закончили выяснять все обстоятельства, — заметил Пабло.

— Они приносили их в жертву? — предположил Фалькон. Его тошнило от собственной неспособности переварить эту новую информацию.

— Начать с того, что мы живем в эпоху террористов-самоубийц, так что жертвы в нашем мире — не редкость, — произнес Пабло. — И потом, разведслужбам всего мира постоянно приходится жертвовать своими агентами ради блага той или иной операции. Так что ничего нового в этом нет.

— Значит, электрик, чью визитку Мигель Ботин дал имаму, был агентом-разрушителем? Исламские террористы, хозяева Ботина, прислали электрика взорвать здание? Слишком фантастично.

— Мы пока не знаем, — сказал Пабло. — Но, как вам известно, не все террористы-камикадзе знают, что они — террористы-камикадзе. Некоторым просто велят перегнать куда-то машину или оставить рюкзак в поезде. Ботину просто сказали передать имаму карточку электрика. Нам нужно узнать, кто попросил его это сделать.

— И на это мы тратим время? — проговорил Фалькон. — Получается, все наше расследование посвящено какому-то спектаклю, потому что некая террористическая группа решила остановить выполнение операции и устроить взрыв, чтобы уничтожить все нити, которые могли бы вывести на их сеть?

— Тем не менее нам очень важно знать, что будет найдено в мечети, — заявил Пабло. — И мы настаиваем на том, чтобы Якоб приступил к работе как можно скорее.

— А как вы узнаете, с нужной ли вам группой вступит в контакт Якоб? — спросил Фалькон. Он смертельно устал и готов был впасть в ярость от разочарования.

— Мы в этом уверены, потому что получили надежную информацию от одного арестованного преступника, к тому же она подтверждается британскими агентами в Рабате.

— Какую группу вы имеете в виду?

— ГИКМ, Groupe Islamique de Combattants Marocains, она же — Марокканская группа исламских боевиков. Они имеют отношение к взрывам в Касабланке, Мадриде и Лондоне, — сказал Пабло. — Мы сейчас не пробуем идею, которая родилась только вчера: мол, стоит попытаться. Нет, Хавьер. За этим стоят месяцы разведработы.

Вскоре Пабло ушел. Фалькон был почти раздавлен этим разговором. Все усилия его сотрудников казались теперь пустой тратой энергии, к тому же в том, что Пабло ему сообщил, были неприятные пробелы. Было такое ощущение, что каждая группа, участвовавшая в расследовании, больше всего доверяла информации, которую добыла она сама. Так, в СНИ верили, что найденный Коран — это шифровальная книга, потому что у них был перед глазами пример «Книги свидетельств», найденной британской разведкой, — и это окрашивало в соответствующие тона все, на что они смотрели. Пабло не обращал внимания на тот факт, что Хосе Дуран, свидетель из мечети, описал электрика и его помощников как испанца и двух граждан восточноевропейских стран, что мало согласовывалось с типичным портретом исламского террориста. Впрочем, мелкие испанские преступники снабжали мадридских террористов взрывчаткой, а что нужно для того, чтобы оставить где-нибудь бомбу? Совсем небольшие усилия плюс психопатический склад ума.

После пресс-конференции на ТВЕ с комиссарами Лобо и Эльвирой судья Кальдерон взял такси и отправился на «Канал Сур», где ему прицепили микрофон и подключили к дискуссии за круглым столом: обсуждалась проблема исламского терроризма. В эти дни он был одной из главных фигур, и ведущая программы быстро вовлекла его в беседу. Вся оставшаяся часть передачи прошла под полным его контролем. Он давал тонкие и компетентные комментарии, он блистал юмором и простодушной мудростью: все это он приберегал для так называемых специалистов по вопросам безопасности и высоколобых экспертов по терроризму.

Затем его пригласили на ужин сотрудники отдела текущих событий «Канал Сур» и ведущая программы. Они кормили его и льстили ему в течение полутора часов, пока он не обнаружил, что остался наедине с ведущей, которая дала ему понять, что это общение можно продолжить в более комфортной обстановке. В кои-то веки Кальдерон отказался. Он устал. Ему предстоял очередной длинный день, но главное — он был уверен, что Мариса — вариант получше.

Кальдерон расположился посередине заднего сиденья лимузина «Канал Сур». Он чувствовал себя героем. После выступлений по телевидению его сознание подхлестывали эндорфины. У него было такое ощущение, что весь мир лежит у его ног. Севилья, ночные огни которой мелькали мимо, уже казалась ему мала. Он представлял себе, каково было бы достичь подобного успеха где-нибудь в Нью-Йорке, где по-настоящему умеют сделать так, чтобы человек ощутил себя значительной персоной.

Его высадили у церкви Сан-Маркос в двенадцать сорок пять, и он, вопреки своему обыкновению, не стал огибать храм сзади, а пошел по другую его сторону, мимо баров, надеясь встретить там друзей Инес, которые остановят его и станут поздравлять. Он ведь и вправду необыкновенно блеснул. Однако бары уже закрылись. Кальдерон, в своем приподнятом настроении, даже не заметил, как тихо в городе.

Поднимаясь на лифте, он думал, что сумеет заснуть только после изматывающего, безумного секса с Марисой — на балконе, в коридоре, в лифте на обратном пути, на улице. Он чувствовал себя победителем, и ему нужно было, чтобы все видели его в деле.

Мариса посмотрела телевизор в состоянии безразличной скуки. Она поняла, что вся пресс-конференция вертелась вокруг Эстебана, потому что журналисты задавали вопросы только ему. Она поняла и то, что он управлял этой дискуссией за круглым столом, и даже то, что ведущей до смерти хотелось залезть ему в штаны, но тема «круглого стола» удержала ее поползновения на ранней стадии. Почему западным людям всегда надо так все обмусоливать, говорить о разных вещах до посинения, как будто это может чем-то помочь? Потом ей надоело. Вот что раздражало ее в западных людях: они всегда смотрят на вещи поверхностно, потому что только так могут их контролировать и оценивать. Они повсюду сеют ложь, а потом поздравляют друг друга с тем, что «взяли ситуацию под контроль». Вот почему ей было скучно с белыми людьми. Их не интересует то, что лежит в глубине. «Что ты делаешь, Мариса? Просто сидишь весь день?» — вот вопрос, который ей чаще всего задавали в Америке. А в Африке ее никогда об этом не спрашивали — да и вообще ни о чем не спрашивали. Когда задаешь вопросы о существовании, это не помогает тебе существовать.

С балкона она наблюдала за прибытием Кальдерона. Она видела его уверенную поступь, его маленькие приготовления. Когда он, как всегда, сказал в домофон: «Это я», она откликнулась: «Мой герой».

Он ворвался к ней в квартиру, точно телевизионный шоумен, воздев руки и ожидая аплодисментов. Он притянул ее к себе и поцеловал, протолкнув язык за барьер ее зубов, хотя она этого не любила. Обычно они целовались только губами.

Нетрудно было сообразить, что он до сих пор на гребне волны этого успеха на экране. Она позволила ему вытащить ее на балкон, где они и занялись сексом. Он смотрел на звезды, не отрываясь от ее губ и предвкушая еще более яркую славу. Она принимала в этом участие, прижимаясь к перилам и издавая нужное количество звуков.

Закончив, он тут же почувствовал страшную физическую и душевную усталость, словно прошло действие большой дозы кокаина. Ей удалось поместить его в постель и снять с него ботинки, прежде чем он погрузился в глубокий сон: это было в час пятнадцать. Она стояла над ним с сигаретой в руке и размышляла, удастся ли ей разбудить его часа через два.

Она подмылась в биде, жмуря правый глаз от сигаретного дыма. Она лежала на диване, предоставляя времени делать то, что оно так хорошо умеет. В три часа ночи она попыталась его поднять, но он оставался совершенно безучастным. Тогда она поднесла к его подошве зажигалку. Он дернулся и брыкнул ногой. Она не сразу смогла привести его в чувство. Он не понимал, где находится. Она объяснила, что ему надо домой, ему рано утром на работу, он должен переодеться.

В три двадцать пять она вызвала такси. Она сама надела ему ботинки, помогла не упасть, вдела ему руки в рукава пиджака и нажала кнопку лифта. Потом она стояла рядом с ним на улице, и его голова клонилась то на грудь, то к ней на плечо, а потом, вздрогнув, приподнималась. Такси приехало вскоре после половины четвертого. Она разместила его на заднем сиденье и дала таксисту указание отвезти его на улицу Сан-Висенте. Она объяснила шоферу, что он устал, что он — главный судебный следователь по делу о взрыве, и шофер ощутил, что выполняет ответственное задание. Он отмахнулся от ее десятиевровой бумажки. Такой человек не должен платить за поездку. Такси отъехало. Кальдерон сидел, откинув голову назад. В желтоватом свете он был похож на мертвеца. Из-под век виднелись белки глаз.

В этот ранний утренний час, при том что вся Севилья вымерла, точно город призраков, машин на улицах не было, и такси домчалось до Сан-Висенте меньше чем за десять минут. После многократных окликаний таксисту пришлось, просунувшись в салон, самому вытаскивать Кальдерона на улицу. Он довел его до подъезда и спросил ключи. Затем шофер отпер дверь и понял, что ему придется пройти весь путь. Они ввалились в вестибюль.

— Свет зажигается? — спросил таксист.

Кальдерон шлепнул по стене. Брызнул свет, раздалось тикание таймера. Шофер помог ему подняться по лестнице.

— Вот сюда, — сказал Кальдерон, когда они оказались на первом этаже.

Таксист отпер дверь в квартиру, которая была заперта на два оборота, и вернул ключи Кальдерону.

— Как, пришли в себя? — спросил он, заглядывая в мутные глаза судьи.

— Да, все нормально. Все будет в порядке, спасибо, — ответил тот.

— Вы великое дело делаете, — сказал таксист. — Видел вас по ящику перед сменой.

Кальдерон похлопал его по плечу. Шофер спустился по лестнице, и свет в вестибюле с громким щелчком погас. Послышался звук заводимого мотора; такси уехало. Кальдерон обогнул дверной косяк и вошел в квартиру. На кухне горел свет. Кальдерон захлопнул дверь и прислонился к ней. Он был измотан, веки у него словно налились свинцом, но он все равно стиснул зубы от раздражения.

25

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 04.07

Кальдерон пришел в себя, вздрогнув и задев головой стену. Он лежал лицом на деревянном полу. В нос ему бил запах лака. Его веки резко поднялись. Он вдруг почувствовал себя предельно бодрым и собранным, словно где-то рядом таилась опасность. На нем по-прежнему была та одежда, в которой он проходил весь вчерашний день. Он не понимал, почему лежит в коридоре своей квартиры. Неужели он был так измотан, что упал и сразу отключился? Он посмотрел на часы: четыре с минутами. Значит, он отрубился всего минут на десять. Таинственная история. Он помнил, как вошел в квартиру, помнил, что на кухне горел свет. Свет там был до сих пор, но сейчас Кальдерон лежал подальше, в глубине квартиры, где было совершенно темно и где благодаря кондиционерам стояла прохлада. Он с трудом поднялся на ноги, прислушался к себе. Нет, он цел и невредим, даже не стукнулся головой. Видимо, он просто сполз по стене.

— Инес! — громко позвал он, озадаченный светом на кухне.

Кальдерон расправил плечи. У него затекло тело. Он вступил в ромб света на полу коридора.

Сначала он увидел кровь — огромное, быстро ширящееся темно-красное пятно на белом мраморе. Этот цвет в ярко-белом сиянии был как сигнал тревоги. Он отступил назад, словно ожидая, что тот, кто сюда вторгся, еще здесь. Нагнувшись, он увидел ее за стулом и столом. Он сразу понял, что она мертва. Ее глаза были широко раскрыты, и в них не было ни единого проблеска света.

Кровь растеклась по правую сторону стола и затекла под него. Казалось, вязкую жидкость засасывает под ножки стула и стола. Она была настолько яркой, что ему казалось, будто она пульсирует, словно в ней еще оставалась жизнь. Кальдерон на четвереньках обогнул стол: слева лежала Инес, ее вялые ступни были разведены и смотрели в сторону раковины. Ночная рубашка у нее задралась. Он перевел взгляд с ее белых ног на белые хлопчатобумажные панталоны и дальше, — и там, выше пояса, как раз и начинались синяки. Он понятия не имел, что его кулаки нанесли такие чудовищно зримые повреждения. Только теперь он подумал, что ему следовало бы увидеть это раньше: все его тело захлестнуло знакомое паническое ощущение, которое, казалось, сжимает горло и перекрывает ток крови, поступающей в мозг. Не вставая с колен, он попятился и подпер голову руками.

Он выполз из кухни и уже в коридоре встал на ноги. Потом он поспешно вышел из квартиры, для чего пришлось отпереть дверь. Он резким движением включил свет на лестнице, огляделся и вошел обратно. На кухне по-прежнему горел свет. Инес по-прежнему там лежала. Пятно крови было на расстоянии одной кафельной плитки от деревянного пола коридора. Он нажал на глазные яблоки и потер их, но это не изменило той жуткой картины, которая лежала перед ним. Он снова обрушился на четвереньки.

— Долбаная сука, безмозглая долбаная сука, — повторял он. — Вот полюбуйся, какую хрень ты натворила.

Кричаще-яркая кровь, казалось, заполнила собой кухню. Жидкость двигалась, пожирая белый мрамор и подбираясь к нему. Он отступил в обход стола. Омерзительная лиловость синяков, казалось, успела за это короткое время сгуститься, или это с ним шутили шутки постоянные переходы из света в темноту и обратно. Она лежала ничком, разведя ноги, и он увидел у нее на бедрах следы своего ремня. Он снова упал на колени, прижал кулаки к глазам и начал всхлипывать. Вот и все. Это конец. С ним покончено, покончено, покончено. Даже самый неопытный государственный судья сможет легко сколотить против него совершенно очевидное дело. Человек, избивавший жену, зашел слишком далеко. Человек, избивавший жену, трахался с любовницей, только что вернулся от нее, произошла ссора, и на этот раз… Ну да, это могла быть случайность. Это была случайность? Возможно. Просто на этот раз он переборщил и она раскроила свою глупую башку. Он стукнул по столу.

И вдруг все прошло так же быстро, как накатило на него. Кальдерон опустился на корточки и понял, что ужасная паника вдруг исчезла. Его ум снова заработал. Во всяком случае, ему казалось, что он заработал. Он не понимал только природы того внутреннего ущерба, который наносила ему паника, не понимал, как она открывает электронные двери, за которыми таятся слабости его характера. Но, насколько Кальдерон мог судить, его ум снова обрел стальную ясность, свойственную ведущему судье Севильи, и ему пришло в голову, что большого холодильника у него нет и единственный выход — вынести ее из квартиры, притом немедленно. До рассвета оставалось чуть больше часа.

Ее вес не представлял сложностей: в Инес было сорок восемь килограммов. Но ее рост, метр семьдесят два, вызвал определенные трудности. Он обежал стол и ворвался в пустующую комнату, где хранились дорожные вещи. Он взял самый большой чемодан, какой смог найти: громадный серый «самсонайт»[72] на четырех колесиках. Из шкафа он выхватил два белых полотенца.

Одно полотенце он расстелил на пороге кухни, чтобы кровь не просочилась в коридор. Другим обернул Инес голову. Его чуть не стошнило. Ее затылок был раздавлен в кашу, и кровь жадно впитывалась в полотенце, алое пятно пожирало белизну. Он нашел мешок для мусора, натянул ей на голову и завязал бечевкой. Потом он вымыл руки. Он положил чемодан на стол, поднял Инес и положил внутрь. Нет, она была слишком большая, даже в позе эмбриона она сюда не помещалась. Он никак не мог впихнуть ее ступни, а даже если бы ему это удалось, все равно у нее были чересчур широкие плечи, и он не смог бы закрыть чемодан. Он опустил на нее взгляд; его немалый интеллект бешено работал — но, увы, двигался не в том направлении.

— Придется мне ее разрезать, — сказал он себе. — Отпилю ей ноги и сломаю ключичные кости.

Нет. Это не поможет. Он видел фильмы и читал детективы, где кромсают трупы, и это, похоже, никогда не срабатывало, даже в тех выдуманных историях, где по замыслу автора везде должна хлестать кровь. И потом, он брезглив. Он всегда корчился от омерзения на своем диване, когда смотрел по телевизору «Радикальное изменение».[73] Подумай еще раз. Он обошел квартиру, рассматривая предметы обихода с совершенно непривычной точки зрения. Стоя в гостиной, он какое-то время смотрел на ковер, словно желая, чтобы этот путь не был банальнейшим из банальных.

— Тебе нельзя заворачивать ее в ковер. Это сразу выведет на тебя. То же самое и с чемоданами. Думай еще.

Река была всего в трехстах метрах от Сан-Висенте. Ему нужно просто положить ее в машину, проехать пятьдесят метров, повернуть на улицу Альфонса Двенадцатого, двигаться прямо, до светофора, потом пересечь улицу Нуэво-Торнео, а за ней будет, как он помнил, довольно темная дорога, которая спускается к реке и загибается влево позади огромной автобусной станции на площади Армас. Оттуда уже считаные метры до воды, но этот отрезок набережной облюбовали утренние бегуны, так что ему надлежит действовать быстро и решительно.

Маляры. Недавно он разозлился на них за то, что они оставили на лестнице мешковину, служившую им укрывной тканью, теперь же мысль о ней вспыхнула у него в голове. Он снова выбежал из квартиры, ударил по выключателю, зажигая свет на лестнице, и тут же остановил себя и поставил замок двери на «собачку». Это было бы слишком: выбежать без ключей и захлопнуть дверь в свою квартиру, где на полу в кухне лежит твоя собственная мертвая жена. Он ринулся вниз, одолевая по три ступеньки разом. Да, там оно все и лежало, под лестницей. Нашлись даже банки с краской, чтобы утянуть тело на дно. Он вытащил кусок забрызганной краской мешковины. Потом взлетел вверх по лестнице и расстелил его на чистой половине кухни. Потом вынул ее из чемодана, где она лежала, словно ассистентка иллюзиониста, уложил ее на мешковину и завернул края. Он приоткрыл рот, судорожно глотая воздух: вдруг его захлестнул ужас. Прекрасное лицо Инес теперь было скрыто мешком для мусора, покрывавшим, казалось, голову пугала.

Кровь дотекла до полотенца, положенного на пороге, и ему пришлось перепрыгнуть через нее. С неуправляемостью тяжелой падающей вешалки он обрушился в коридор, врезавшись в стену головой и плечом. Пожатием плеч он стряхнул с себя боль. Он прошел к себе в кабинет, рывком выдернул ящики и нашел катушку упаковочной ленты. Он поцеловал ее. На обратном пути он старался ступать ровнее; на сей раз он осторожнее перемахнул через пропитанное кровью полотенце.

Он обернул ленту вокруг ее лодыжек, коленей, пояса, груди, шеи и головы. Бечевку и оставшуюся ленту он положил в карман. Он не стал тратить время на то, чтобы полюбоваться своей женой, он выбежал из квартиры, схватив ключи от дверей и брелок от гаража. Снял дверь с «собачки». Снова врубил этот проклятый свет на лестнице — тик-так-тик-так — и ринулся вниз по ступенькам. Он помчался по Сан-Висенте к гаражу, который был рядом, за углом. На повороте он ткнул пальцем в кнопку на брелоке, и ворота гаража начали подниматься, но так медленно, что он подпрыгивал перед ними в растущем раздражении, ругаясь и молотя кулаками воздух. Нырнув под на четверть поднявшиеся ворота, он побежал вниз по пандусу, нажимая другую кнопку на брелоке, чтобы зажечь свет. Он отыскал свою машину. Он не садился за баранку этой чертовой штуковины уже несколько недель. Кому в Севилье нужен автомобиль? Спасибо всем чертям, что у меня есть машина.

Ошибки недопустимы. Он выкатился задним ходом, спокойно, словно вдруг принял бета-блокатор.[74] Не спеша поднялся по пандусу. Ворота гаража только сейчас поднялись полностью. Автомобиль, подпрыгнув, выехал на улицу, где стояла мертвая тишина. Красные цифры на приборной доске сообщили ему, что сейчас 4.37. Он остановился на обочине рядом со своим домом, нажав кнопку, чтобы открыть багажник. Потом рванулся вверх по лестнице, на этот раз в темноте, упал и так сильно ударился голенью о верхнюю ступеньку, что боль рикошетом прокатилась по костям, дойдя до черепной коробки. Он даже не остановился. Он отпер дверь, замедлил движение перед кухней и перешагнул через кровавое полотенце.

Инес. Нет, это больше не Инес. Он подхватил ее. Она была нелепо тяжелой для женщины, которая весила меньше пятидесяти кило и потеряла не меньше трех килограммов крови. Он вытащил ее в коридор, но она оказалась слишком тяжелой, чтобы нести ее на руках. Он перекинул ее через плечо и закрыл дверь квартиры. Он осторожно спустился по лестнице, снова в темноте. На данном этапе это было бы уже совершенно невыносимо — долбаное тиканье и свет. Он высунул голову из подъезда, поглядел на улицу. Пусто.

Два шага. В багажник ее. Закрыть багажник. Закрыть дверь подъезда. Подожди. Не торопись. Подумай. Банки с краской, балласт для тела. Открыть багажник. Назад под лестницу. Взять две банки. По весу — как Инес. Погрузить их в багажник. Закрыть его. В машину. Зеркало заднего вида. Фар не зажигать. Спокойно. Медленно и плавно. Уже почти все. Это сработает.

Машина Кальдерона в одиночестве стояла перед светофором на площади Армас, светофор горел красным. Огоньки на приборной доске лучились ему в лицо. Он снова для проверки посмотрел в зеркало заднего вида, увидел в нем свои глаза. Глаза были жалкие. Зеленый свет. Он пересек шесть пустых полос и поехал по спуску, ведущему к реке. Уже начинало брезжить. У реки было не так темно, как ему бы хотелось. Он предпочел бы подземную тьму, черную, как антиматерия, начисто лишенную света, как погибшая звезда.

Еще много нужно было сделать. Ему надо вытащить тело, прикрепить банки с краской и отправить все это в реку. Он хорошенько, не спеша огляделся по сторонам, но все равно не мог поверить, что вокруг ничто не шевелится. Помотав головой, он постарался избавиться от этой паранойи. Открыл багажник, вынул тело, положил его на набережную — рядом с машиной, используя ее как прикрытие. С нечеловеческой силой он выволок банки с краской. С него градом лился пот. Рубашка прилипла к телу. Ум отказывался работать. Это последний этап. Делай.

Он не видел мужчину на задах автобусной станции, не знал, что тот звонит в полицию. Он работал с яростной торопливостью, пока человек бормотал в свой мобильный, докладывая обо всем, что видит, в том числе и о номере машины Кальдерона.

Автомобилей на улицах не было, и патрульная машина прибыла меньше чем через минуту. Она совершала объезд у реки, ниже по течению, меньше чем в километре отсюда, когда двое ехавших в ней патрульных полицейских получили сообщение из коммуникационного центра управления полиции. Машина скатилась по спуску, ведущему к воде, с выключенным двигателем и потушенными фарами. В зоне видимости был только автомобиль Кальдерона. Он стоял на коленях за своей машиной, приматывая вторую банку с краской к шее Инес. Пот капал с него на мешковину. Он закончил. Теперь ему оставалось только протащить эти почти сто килограммов около метра по набережной, перевалить их через невысокий парапет и бросить в воду. Он собрал последние силы. Вместе с двумя банками краски труп стал совершенно неподъемным. Он подсунул под него руки, не заботясь о том, что обдерет кожу на пальцах и костяшках. Он подталкивал ее бедрами. Его грудь и пах были очень близко от земли, и со стороны он напоминал гигантскую ящерицу с добычей, с которой она не в состоянии справиться. Тело Инес повернулось и ударилось о парапет. Он задыхался и всхлипывал. По лицу у него текли слезы. Он не чувствовал боли в ободранных пальцах и сорванных ногтях, но, когда фары патрульной машины наконец зажглись и он оказался пойман в эту световую клетку, словно экспонат террариума, он застыл на месте, как подстреленный.

Полицейские вышли из машины, держа оружие на изготовку. Кальдерон вытащил руки из-под трупа, перевернулся. Теперь он лежал на спине. В такт рыданиям его желудок трясся в конвульсиях. Главным чувством, которое он выкашливал из себя, было облегчение. Все кончилось. Его поймали. Все это омерзительное отчаяние ушло, и теперь он может расслабиться, окунувшись в бесславие и позор.

Пока один патрульный стоял над рыдающим Кальдероном, другой шарил фонарем по перевязанному клейкой лентой свертку из мешковины. Он надел латексные перчатки и сжал плечо Инес — просто чтобы убедиться в том, что он уже знал: что перед ним труп. Затем он вернулся к патрульной машине и вызвал управление.

— Говорит «Альфа-два-ноль», мы у реки, недалеко от поворота на Торнео, за автобусной станцией на площади Армас. Подтверждаю: здесь находится мужчина сорока с небольшим лет, он только что пытался избавиться от неопознанного трупа. Хорошо бы сюда прибыл старший инспектор отдела убийств.

— Номер машины?

— SE 4738 НТ.

— Ни хрена себе.

— Что?

— Это тот же номер, который дал мне тот тип, что сообщил об инциденте. Черт подери, не верится.

— Кто владелец машины?

— А ты его не узнаешь?

Патрульный позвал напарника, и тот направил фонарь Кальдерону в лицо. По виду в нем было трудно узнать человеческую особь, не говоря уж о конкретной личности. Его лицо кривилось, точно в агонии, как у самого пылкого певца фламенко. Патрульный пожал плечами.

— Понятия не имею, — сказал он в рацию.

— А тебе не кажется, что это судья Эстебан Кальдерон? — спросил оператор.

— Черт! — выговорил патрульный, роняя микрофон.

Он наставил свой собственный фонарь в лицо этому человеку, схватив его за подбородок, чтобы стоял смирно. Агония Кальдерона отступила, на лице читалось удивление. Патрульный позволил себе двусмысленную улыбку, прежде чем залезть обратно в машину.

Фалькону пришлось вырываться из сна, как спелеологу, который застрял в пещере и отчаянно пытается достичь пятнышка света, сияющего среди непроглядного мрака. Он проснулся, сильно вздрогнув и всхрапнув от отвращения, словно его извергла из себя собственная кровать. Свет ночника больно бил по глазам. Зеленые цифры на часах известили его, что сейчас 5.03. Какое-то время он боролся с телефоном и потом снова утонул в подушке, прижимая трубку к уху.

В трубке раздался голос дежурного по коммуникационному центру управления полиции. Он говорил сбивчиво и настолько торопливо, да еще и с таким сильным андалузским акцентом, что Фалькон улавливал в каждом втором слове лишь начальный слог. Он остановил дежурного и велел ему повторить все еще раз.

— Инцидент у автобусной станции на площади Армас. За автобусной станцией, на берегу реки, рядом с мостом Чапина, обнаружен мужчина, который пытался избавиться от трупа. Мы достоверно установили, кто владелец машины, которую использовали для перевозки трупа на это место, и мы достоверно идентифицировали мужчину, который пытался избавиться от тела. Старший инспектор, этот мужчина… это Эстебан Кальдерон.

У Фалькона свело ногу, словно его внезапно ударило током. Одним движением он выскочил из кровати и тотчас же зашагал по комнате.

— Эстебан Кальдерон, судья? Вы уверены?

— Теперь да. Патрульный проверил у него документы и прочел мне номер. Этот номер плюс номерной знак машины подтверждают, что этот человек — Эстебан Кальдерон.

— Вы уже с кем-нибудь об этом говорили?

— Еще нет, старший инспектор.

— Вы звонили дежурному судье?

— Нет, вы первый, кому я звоню. Я должен был…

— Как сообщили об инциденте?

— Поступил анонимный звонок от человека, который выгуливал собаку у реки.

— Во сколько?

— Звонок принят в четыре пятьдесят две.

— Разве в это время гуляют с собаками?

— Старики, у которых бессонница, гуляют. Особенно когда днем такая жара.

— Как он об этом сообщил?

— Позвонил сюда с мобильного, рассказал о том, что видит, продиктовал мне номер машины и оборвал связь.

— Его имя и адрес?

— У меня не было времени, чтобы спросить.

— Никому об этом не говорите, — приказал Фалькон. — Позвоните этим патрульным и скажите им, чтобы они не упоминали в эфире об этой ситуации, пока я не свяжусь с комиссаром Эльвирой.

Казалось, спальню зримо заполняет атмосфера катастрофического скандала. Фалькон вышел в галерею над патио. Утро было теплое. Его тошнило. Он позвонил Эльвире, дал ему несколько секунд на то, чтобы проснуться, и затем изложил новости самым взвешенным тоном, на какой оказался способен. Последовавшее молчание Фалькон прервал сам, сообщив Эльвире, сколько человек на данный момент знают о произошедшем.

— Мы должны во что бы то ни стало как можно скорее убрать с улицы и его, и машину, и тело, — сказал Эльвира. — Нам понадобится судья и судмедэксперт.

— Судья Ромеро — надежный человек, к тому же он не враг и не друг судьи Кальдерона.

— Не должно возникнуть впечатление, будто мы его прикрываем, — проговорил Эльвира, словно бы обращаясь к самому себе.

— Такое не прикроешь, — заметил Фалькон.

— Мы должны абсолютно все делать по правилам. Возможно, расследование придется проводить не вам, если учесть статус судьи Кальдерона.

— Думаю, начать процедуру лучше мне, — сказал Фалькон.

— Проведите все обычные действия, но никто, ни один человек не должен об этом распространяться. Нельзя допустить утечек, пока мы вместе не составим заявление для прессы. Я поговорю с комиссаром Лобо. Пусть дежурный по коммуникационному центру сделает все нужные звонки, но ни под каким видом не информирует прессу. Если это выплывет до того, как мы успеем приготовиться, нам придется век расхлебывать эту кашу.

— Единственный человек, которого мы не можем проконтролировать, — тот аноним, что сообщил о происшествии, — напомнил Фалькон.

— Но он вряд ли знает, о ком именно сообщал, верно? — спросил Эльвира.

Такой громкий скандал вряд ли удастся замолчать. Эльвира требовал слишком многого. Новость начнет просачиваться наружу сквозь стены управления. Фалькон связался с коммуникационным центром, дал нужные инструкции и приказал дежурному вызвать на место Фелипе и Хорхе. Он принял душ. Стоя под сверлящими струями воды, он пытался придумать разумное и невинное объяснение того, почему Кальдерона обнаружили рядом с трупом на берегу реки.

Было уже половина шестого, и давно начался рассвет, когда он пересекал площадь Армас, направляясь к месту происшествия. Машин на Тор-нео было по-прежнему очень мало. Патрульная машина стояла на верхней части спуска, выставив на дорогу аварийные конусы, чтобы сюда не сворачивали другие машины. Дежурный судья уже был на месте, как и полицейский фотограф: сейчас он делал снимки. Приехали Хорхе и Фелипе; их пропустили вниз.

Кальдерона нигде видно не было. Двое патрульных следили за тем, чтобы оградить этот участок берега от утренних бегунов. Дежурный судья сообщил Фалькону, что Кальдерон сидит на заднем сиденье патрульной машины с одним из полицейских, обнаруживших происшествие.

— Мы ждем только судмедэксперта, он должен осмотреть тело.

Вверху спуска взвизгнули шины, и вниз скатился автомобиль. Вылез судмедэксперт со своим саквояжем. Он уже надел белый комбинезон с капюшоном, на шее у него висела маска. Он пожал всем руки, натянул перчатки, и они приступили к осмотру тела. Приехала «скорая помощь» — не включая сирену и мигалку.

Судебный медик разрезал скальпелем ленту, которой было обернуто тело. Он продвигался от ног к голове. Затем он раскрыл мешковину. Голова, завернутая в черный мешок для мусора, выглядела устрашающе, словно тело стало жертвой какого-то полового извращения. У Фалькона закружилась голова. Эксперт бормотал в диктофон что-то о серьезных гематомах на торсе. Он разрезал скальпелем бечевку вокруг шеи трупа и приподнял край мешка. У Фалькона потемнело в глазах, и ему пришлось ухватиться за рукав судьи.

— С вами все в порядке, старший инспектор? — спросил тот.

Голова под мешком была завернута в полотенце, передняя часть которого была белой, с потеками крови. Эксперт поднял край полотенца и опустил его обратно. Контуры лица проступали, как сквозь саван. Он отвел другой край полотенца, и Фалькон рухнул без сознания, когда ему в сетчатку впечатались черты его бывшей жены.

Фалькон пришел в себя на земле. Дежурному судье удалось подхватить его и прервать его падение. Над ним склонились санитары из «скорой помощи». Он услышал голос дежурного судьи над их головами:

— У него шок. Это его бывшая жена. Не надо бы ему здесь быть.

Санитары помогли ему подняться. Судмедэксперт продолжал бормотать в микрофон. Он измерил температуру трупа, провел расчет и вывел предположительное время смерти.

Фалькон смотрел сверху вниз на тело Инес, и к глазам у него подступили слезы. Это была сцена из ее жизни, которую он никогда себе не представлял, — ее смерть. За эти годы он много думал и говорил об Инес. Он десять раз заново переживал их совместную жизнь и чуть не свел с ума Алисию Агуадо. Он сумел избавиться от навязчивых мыслей о ней, только когда осознал, кто она на самом деле, и отдал себе отчет в том, как плохо она с ним обращалась, как дурно вела себя по отношению к нему. Но это должно было кончиться не так. При всем своем эгоизме она такого не заслуживала.

Санитары увели его от тела и усадили на низенький парапет у реки, подальше от того места, где трудился судмедэксперт. Фалькон делал глубокие вдохи и выдохи. Подошел дежурный судья.

— Вы не сможете заниматься этим делом, — сказал он.

— Я позвоню комиссару Эльвире, — кивнул Фалькон. — Он пригласит внешнего следователя. Весь мой отдел — заинтересованная сторона.

Эльвира на какое-то время утратил дар речи, пока наконец не выдавил из себя положенные соболезнования. Катастрофа была гораздо чудовищнее, чем он предполагал, и, пока он говорил сначала с Фальконом, а потом с дежурным судьей, омерзительность предстоящей утренней пресс-конференции начала расползаться по его внутренностям, точно злокачественная опухоль.

Дежурный судья закончил разговор и отдал мобильный Фалькону. Они пожали друг другу руки. Фалькон в последний раз посмотрел на тело. Ее лицо было совершенным, на нем не было никаких повреждений. Он недоверчиво покачал головой. Перед ним возникло воспоминание: несколько лет назад он встретил Инес на улице. Она смеялась, смеялась так громко, что ее летящие волосы, казалось, увлекают ее вперед, и она клонилась назад на своих высоких каблуках.

Он отвернулся и покинул место происшествия. Он прошел мимо патрульной машины, куда поместили Кальдерона. Дверца была открыта. Квакала рация. Кальдерон был в наручниках, его истерзанные кровоточащие руки лежали на коленях. Он смотрел прямо перед собой, не изменив направления взгляда, даже когда Фалькон, наклонившись, заглянул в машину.

— Эстебан, — позвал Фалькон.

Кальдерон повернулся к нему и произнес фразу, которую Фалькон слышал из уст убийц чаще, чем все остальные слова:

— Это сделал не я.

26

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 08.04

В классе детского сада уже заново вставили стекла, повесили новые жалюзи. Кондиционеры уже были включены на полную: это был единственный способ удержать на приемлемом уровне сернистую вонь от разлагающихся трупов, которые еще оставались в разрушенном жилом доме. Было уже начало девятого, но комиссар Эльвира еще не появился. Несмотря на то что все устали, в комнате не умолкал глухой шум разговоров; в воздухе повисло ожидание.

— Что-то случилось, — предположил Рамирес. — И сдается мне — что-то серьезное. Как по-вашему, Хавьер?

Но Фалькон не мог говорить.

— Где судья Кальдерон? — не унимался Рамирес. — Вот почему я думаю, что стряслось что-то очень важное. Он просто создан для пресс-конференций.

Фалькон кивнул; то, что он видел у реки, вынуждало его молчать. Открылась дверь, и вошел Эльвира. Он направился к доске в дальнем конце класса; за ним следовали трое мужчин. На совещании уже присутствовали Пабло и Грегорио из СНИ, старший инспектор Рамон Баррос и один из его ведущих сотрудников из антитеррористического отдела КХИ, а также Фалькон и Рамирес из отдела убийств. Эльвира повернулся. Лицо у него было мрачное.

— Об этом трудно говорить, — произнес он, — так что я изложу вам только факты. Около шести часов утра судья Эстебан Кальдерон был помещен под арест по подозрению в убийстве своей жены. Незадолго до этого его обнаружили двое патрульных. Он пытался сбросить тело жены в Гвадалквивир. С учетом этих обстоятельств он прекращает выполнять функции судебного следователя в нашем расследовании. Кроме того, для нашего собственного отдела убийств не представляется возможным заниматься разбором этого преступления: это расследование берут на себя три сотрудника мадридской полиции. Руководить расследованием будет старший инспектор Луис Зоррита. Спасибо за внимание.

Трое мадридских полицейских кивнули и гуськом вышли из комнаты, ненадолго задержавшись, чтобы познакомиться с Фальконом и Рамиресом и обменяться с ними рукопожатиями. Дверь закрылась. Эльвира возобновил совещание. Рамирес пораженно воззрился на Фалькона.

— Мы решили пригласить судебного следователя не из Севильи, — сообщил Эльвира. — Судья Серхио дель Рей уже выехал сюда из Мадрида. После его прибытия на пресс-конференции, которая пройдет в здании Андалузского парламента, будет сделано соответствующее заявление, а до этого момента я хотел бы попросить вас не разглашать информацию, которую вы сейчас получили.

После вчерашнего самоубийства Рикардо Гамеро, сотрудника КХИ, в расследовании произошло определенное продвижение, и СНИ сейчас о нем расскажет.

Ночь и утро словно бы высосали что-то из лица Эльвиры. Шокирующие сообщения, которые ему пришлось сделать, казалось, совершенно измотали его. Он бесчувственно откинулся на спинку воспитательского кресла и подпер подбородок кулаком, словно иначе его голова не удержалась бы на месте. Пабло выступил вперед.

— Как раз перед самоубийством агента КХИ Рикардо Гамеро мы получили информацию от британской разведки: они опознали двух других мужчин, которых сфотографировал Мигель Ботин, информатор Гамеро. Эти двое — афганцы по национальности, они живут в Риме. В «МИ-5» их знают, так как их арестовали через две недели после провала попытки взрывов в Лондоне двадцать первого июля и задержали для допросов согласно закону о терроризме. Затем их выпустили без предъявления обвинения. Британцы не смогли доказать, что эти люди занимались в Лондоне чем-то еще, кроме посещения родственников. Вчера вечером итальянская полиция провела рейд по известным ей адресам этих людей в Риме, но никого там не обнаружила. Их нынешнее местонахождение неизвестно. Нас беспокоит тот факт, что этих людей подозревают в связях с высшим руководством «Аль-Каеды» в Афганистане, а кроме того, британцы считают, что эти двое находятся в тесном контакте с марокканской ГИКМ. Известно, что в прошлом году они побывали в Великобритании, Бельгии, Франции, Италии, Испании и Марокко. Полагают, что во всех этих странах имеются «спящие» ячейки ГИКМ. Предстоит провести значительную разведывательную работу, чтобы точно выяснить роль в этом деле Мигеля Ботина, связь имама Абделькрима Бенабуры с этими двумя людьми и степень их участия в том, что произошло в Севилье.

После самоубийства Рикардо Гамеро мы провели обыск в квартире Мигеля Ботина и обнаружили испещренный пометками Коран: такое же издание было найдено в «пежо-партнере», на котором ездили Хаммад и Сауди. Большие фрагменты записей в обоих экземплярах в точности совпадают, и мы полагаем, что перед нами шифровальные книги. Сейчас специалисты считают, что, когда каждая «спящая» ячейка активизируется, ее снабжают новой шифровальной книгой, которую группа использует до тех пор, пока не завершит выполнение своего задания.

То, что в квартире Мигеля Ботина был обнаружен этот экземпляр Корана, очень важно: это может означать, что информатор, которого завербовал Рикардо Гамеро, вел двойную игру, работая и на КХИ, и на террористическую ячейку. Это в значительной степени запутывает наше расследование, так как это может означать, что Ботин сообщал Гамеро лишь те сведения, о которых его руководители-террористы хотели поставить нас в известность. А значит, Хаммад, Сауди, два афганца и имам могут оказаться фигурами незначительными.

В этой версии есть еще одна подозрительная деталь: она касается действий Ботина. Как вы знаете, к поискам электриков и лжеинспекторов муниципалитета было привлечено очень много людских ресурсов. Старший инспектор Фалькон нашел свидетеля, который был в мечети в воскресенье утром, после того как там в субботу вечером перегорел предохранитель. На глазах свидетеля Ботин дал имаму карточку электрика; тот же свидетель видел, как имам звонит по этому номеру и вызывает специалистов. Старший инспектор Баррос заявил нам, что ни он, ни кто-либо из его управления таких действий не санкционировал. КХИ продолжал ждать разрешения на установку в мечети прослушивающей аппаратуры.

Теперь нам придется рассмотреть возможность того, что и эти инспекторы, и электрики состояли в какой-то террористической ячейке или же их действия оплачивались террористами. Не исключено, — хотя мы сумеем установить это лишь после того, как эксперты смогут попасть в мечеть, — не исключено, что инспекторы поставили специальное устройство, из-за которого перегорел предохранитель, а затем появились электрики и заложили бомбу. Это сняло бы подозрения с имама, Хаммада и Сауди, а также с самого Ботина.

— В логической цепочке этой версии есть разрыв, — заметил Баррос. — Да, можно согласиться, что Ботин, сам того не зная, послужил средством уничтожения этих людей, но я не представляю себе главаря террористов, который позволил бы, чтобы такое количество гексогена пропало зря, если вспомнить, какого риска и каких расходов стоит его доставка в страну.

— Возможно, электрики и инспекторы представляют новый тип террористической ячейки, с каким мы никогда раньше не сталкивались, — вставил Фалькон. — Свидетель утверждает, что один из них — испанец, а двое — из Восточной Европы.

— А как в этот сценарий вписывается самоубийство Рикардо Гамеро? — поинтересовался Баррос.

— Видимо, он ощутил глубокое чувство вины, когда осознал, что не сумел предотвратить катастрофу, — ответил Пабло. — Насколько мы понимаем, он очень серьезно относился к своей работе.

Наступила тишина. Все мысленно пытались опровергнуть версию, которую предложило СНИ. Фалькон стряхнул с себя шок; ему снова пришло в голову, что версии, согласно которой эти экземпляры Корана — шифровальные книги, придают слишком большое значение. Но иначе невозможно было объяснить, почему два идентичных издания оказались в «пежо-партнере» и в квартире Ботина.

— Почему, по-вашему, эта ячейка совершила самоуничтожение? — спросил Баррос.

— Мы можем предполагать только, что это был эффектный отвлекающий маневр. Мы направляем на это расследование все усилия наших следственных подразделений и всех европейских разведслужб, а они в это время спокойно готовятся нанести удар где-то в другом месте — и наносят его, — сказал Пабло. — Если Ботин был двойным агентом, его хозяева-террористы знали, что мечеть находится под подозрением. И они подпитывали это подозрение, доставив туда гексоген, а также Хаммада и Сауди, о которых известно, что они занимаются материально-техническим обеспечением терактов. Потом они взорвали мечеть. Им все равно. Они в любом случае собираются попасть в рай, неважно, в каком качестве: как бомбисты, успешно совершившие взрыв, или как отличная приманка для спецслужб.

— А как насчет афганцев? — спросил Баррос. — Их опознали, но нельзя сказать, чтобы их в прямом смысле слова принесли в жертву.

— Возможно, Ботин хотел, чтобы мы интерпретировали снимок двух афганцев как указание на то, что боевики планируют осуществить теракт в Италии. Ботин передал эти фотографии, когда он считался надежным информатором КХИ.

— Значит, это был еще один отвлекающий маневр?

— Итальянцы, датчане и бельгийцы входят в наивысшую группу риска еще со времен взрывов в Лондоне.

— Значит, письмо с текстом Абдуллы Аззама, которое пришло в редакцию «АВС», и все эти рассуждения в прессе насчет МИЛА — все это часть грандиозного отвлекающего плана? — осведомился Баррос, чуть ли не радуясь возможности наконец уязвить СНИ после всех унижений, которые перенесли от разведуправления он и его служба.

— Сейчас мы ставим перед собой реальную цель, — ответил Пабло. — Текст Абдуллы Аззама и идея существования организации МИЛА — мощные инструменты террора. Они устрашают население. Мы рассматриваем это как проявление роста соответствующего направления терроризма. Мы боремся с чем-то вроде мутирующего вируса. Как только мы находим лекарство, он адаптируется к нему и становится еще более смертоносным. Здесь не существует готовых моделей. Только после того, как мы пережили атаки террористов, мы смогли сделать выводы об их образе действий. Данные, собранные у сотен людей, которых опросили после взрывов в Мадриде и Лондоне, ничем нам сейчас не могут помочь. Мы говорим сейчас не об интегрированной организации с определенной структурой, а скорее об организации-паразите с текучей структурой и невероятной гибкостью.

— Не слишком ли большое значение вы придаете тактике отвлечения? — спросил Эльвира. — После взрывов в Мадриде…

— Мы почти уверены, что ЭТА применила отвлекающий маневр, который и помог террористам совершить эти чудовищные акции. Вряд ли можно считать совпадением, когда Гражданская гвардия задерживает в ста двадцати километрах к юго-востоку от Мадрида фургон, в котором едут две мелкие сошки из ЭТА, везущие в Мадрид пятьсот тридцать шесть килограммов титадина, — и когда в тот же день на расстоянии пятисот километров от этого места, в Авилесе, трое террористов получают сто килограммов «Гома-2 ЭКО» — взрывчатки, которую использовали для подрыва мадридских поездов, — произнес Пабло. — Британские спецслужбы ожидали терактов на саммите «Большой восьмерки» в Эдинбурге, а между тем террористы-камикадзе взорвали себя в лондонском метро.

— Значит, тактику отвлечения применяли и раньше, — заключил Эльвира.

— И в рамках этой тактики террористы готовы были принести в жертву пятьсот тридцать шесть килограммов титадина, — подчеркнул Пабло, пристально глядя на Барроса.

— Реальность, — сказал Эльвира, — состоит в том, что мы почти никогда не знаем, с кем мы, собственно, имеем дело. Мы называем их «Аль-Каедой», потому что это помогает нам крепче спать, но, кажется, мы столкнулись с чистейшей формой терроризма, чья «цель» — любой ценой наносить удары по нашему образу жизни и «ценностям загнивающего общества». Похоже, между этими не связанными друг с другом группами существует даже своего рода соревнование: кто спланирует и осуществит самый разрушительный из возможных терактов.

— Именно это нас беспокоит, — подхватил Пабло, воодушевленный тем, что Эльвира понял его точку зрения. — Может быть, происходит серия отвлекающих маневров перед терактом того же масштаба, что и уничтожение Всемирного торгового центра в Нью-Йорке?

— Нам сейчас нужно понять, — вмешался Рамирес, уставший от всех этих рассуждений, — куда должно двигаться наше расследование здесь, в Севилье.

— Судебного следователя у нас нет, пока не прибудет из Мадрида Серхио дель Рей, — напомнил Эльвира. — Мадридское управление КХИ допрашивает всех, с кем контактировали Хаммад и Сауди, но, похоже, они действовали вдвоем. Гражданской гвардии удалось выяснить маршрут, по которому «пежо-партнер» двигался из Мадрида к перевалочной базе под Вальмохадо: предполагается, что именно там боевики хранили гексоген. Но им оказалось труднее прочертить маршрут фургона от Вальмохадо до Севильи. Есть опасения, что этот путь не был прямым.

— Когда в последний раз видели «пежо-партнер» перед Севильей? — спросил Фалькон.

— Он ехал на юг по шоссе Н4 — Е5. Остановился на бензозаправке у Вальдепеньяса. Сложность в том, что через девяносто километров дорога разветвляется. Н4 идет дальше, на Кордову и Севилью, а Н323 — Е-902 — на Хаэн и Гранаду. Они обследовали оба направления, но не так-то просто выяснить маршрут одного белого фургона, когда по этим дорогам ездят тысячи таких же. Единственный шанс — если машина где-то останавливалась и эти двое из нее выходили, что дало бы возможность кому-то впоследствии опознать их, как это и случилось на заправочной станции у Вальдепеньяса.

— Иными словами, есть большая вероятность, что гексоген лежит где-то еще, — заметил Пабло. — Сейчас мы должны выявить, с кем Ботин вступал в контакт. Сегодня утром мы поговорим с его подругой Эсперансой.

— Отлично, — отозвался Рамирес. — А нам что делать? Продолжать искать несуществующих электриков и муниципальных инспекторов? Сейчас нас всякий может обвинить в некомпетентности. Судья Кальдерон отлично защищал нас от излишнего внимания прессы. Теперь он в камере. Агент КХИ из антитеррористического отдела покончил с собой, при этом его источник может оказаться двойным агентом. Мы в кризисе. Наш отдел больше не может топтаться на месте.

— Нам мало что остается, пока эксперты не дадут нам информацию об осмотре мечети изнутри, — ответил Фалькон. — Мы можем снова обратиться к прихожанам мечети и расспросить их о Мигеле Ботине: возможно, что-то всплывет. Но я убежден, что мы должны упорно продолжать разыскивать электриков и инспекторов городского совета — которые действительно существуют. Их на самом деле видели. И, если я правильно понял СНИ, эти инспекторы специально создали повод для электриков, чтобы те могли прийти и заложить бомбу. Они — виновники катастрофы. Мы должны найти их и тех, кто их послал. Вот наша цель как отдела по расследованию убийств.

— Но, по всей видимости, этой цели вы можете достигнуть только получая качественные разведданные, — добавил Эльвира. — Кто эти люди — члены исламистской террористической ячейки или нет? Возможно, ответ лежит где-то в прошлом Мигеля Ботина, который дал карточку электриков имаму.

— Да, и как там с имамом? — спросил Рамирес, который не хотел, чтобы кто-то ставил ему палки в колеса. — Какова его роль во всем этом? СНИ закончило обыск у него в квартире? Можно нам узнать, что они там нашли? Может быть, к его биографии наконец получил доступ кто-то, кому позволят нам о ней рассказать?

— У нас нет к ней доступа, потому что она хранится не у нас, — ответил Пабло.

— А у кого она?

— У американцев.

— Вы нашли в квартире имама экземпляр Корана с множеством пометок? — спросил Фалькон.

— Нет.

— Значит, вы не думаете, что он причастен? — осведомился Рамирес.

— Мы пока недостаточно знаем, чтобы отвечать на этот вопрос.

Вскоре после этого обмена репликами совещание завершилось. Люди из СНИ и КХИ вышли из детского сада вместе. Эльвира попросил Фалькона прийти на пресс-конференцию в здании Андалузского парламента, которая начнется после прибытия нового судьи: все они должны выступить единым фронтом. Рамирес ждал Фалькона в коридоре.

— Сочувствую вашей потере, Хавьер, — проговорил он, придерживая его за плечо и пожимая ему руку. — Знаю, вы с Инес расстались, но… это жуткая штука. Надеюсь, вы не ездили на место.

— Ездил, — ответил Фалькон. — Сам не знаю, о чем я думал. По телефону мне сказали, что в этом человеке опознали судью Кальдерона и что он пытался избавиться от трупа. Не знаю почему… но я совершенно не подумал, что это может быть Инес.

— Это сделал он?

— Я подошел к патрульной машине поговорить с ним. Он сказал только: «Это не я».

Рамирес покачал головой. Все отрицать — обычный способ психологической защиты у мужей, которые убили своих жен.

— Теперь начнется, — сказал Рамирес. — Набросятся, как акулы. Столько народу ждало этого момента.

— Знаешь, Хосе Луис, хуже всего то, — с усилием проговорил Фалькон, — что у нее очень серьезные синяки в верхней части тела и на левом боку… и это старые синяки.

— Он ее бил?

— У нее на лице не было совершенно никаких следов.

— Взять бы вам с собой на эту пресс-конференцию ребят из отдела по борьбе с уличными беспорядками, — заметил Рамирес. — Журналисты станут как бешеные, если про это услышат.

— Позавчера вечером Инес приходила ко мне домой, — сказал Фалькон. — Вела себя очень странно. Я даже подумал, что она хочет ко мне вернуться, но теперь я понимаю, что она пыталась рассказать мне о том, что с ней происходит.

— Как вам показалось, она испытывала какие-то боли? — спросил Рамирес, предпочитая придерживаться фактов.

— Она ругалась, я никогда раньше не слышал, чтобы она так ругалась. И в какой-то момент она действительно схватилась за бок, — вспомнил Фалькон. — Она была в ярости из-за всех его…

— Ну, это мы знаем, — прервал Рамирес, который не предполагал перехода на такой уровень доверительности.

Глаза Фалькона наполнились слезами, его душа большими глотками пила горе. Рамирес сжал его плечо громадной сочувствующей ручищей.

— Лучше бы нам подумать насчет сегодня, — сказал Фалькон. — Ты успел прочесть материалы о неопознанном трупе, который в понедельник нашли на свалке?

— Пока нет.

— У нас в Севилье не так часто находят трупы, — заметил Фалькон. — И потом, я ни разу не встречал в своей практике настолько изувеченного покойника, к тому же отравленного цианидом. И все это происходит за считаные дни до того, как в городе взрывается бомба.

— Здесь не обязательно должна быть связь, — возразил Рамирес, опасаясь взвалить на себя еще одну работу, не сулящую результатов.

— Но пока мы не получили тонну информации из мечети, я хочу узнать, есть эта связь или нет, — сказал Фалькон. — По крайней мере, я хотел бы опознать жертву. Это может помочь по-новому взглянуть на ситуацию.

— Есть в этих материалах какие-то зацепки?

— Судмедэксперт считает, что ему было сорок с лишним, у него были длинные волосы, он вел сидячий образ жизни и редко носил обувь. В крови у него нашли следы гашиша, а в лимфоузлах — следы татуировочной краски, вот почему ему отрезали кисти рук: на них была татуировка, небольшая, но, видимо, примечательная.

— По-моему, это кто-то из университетских, — заявил Рамирес, с подозрением относившийся ко всем чересчур образованным. — Аспирант?

— Или профессор, который пытался вернуть молодость?

— Испанец?

— Кожа желто-коричневая, — ответил Фалькон. — Когда-то ему сделали операцию грыжи. Эксперт вынул нитки, которыми зашивали шов. Так что можешь определить, какой марки эти нитки, какая компания их поставляла и в какую больницу. Конечно, ему это могли сделать за границей…

— Хотите, чтобы я занялся этим один?

— Подключи Ферреру. Она уже провела кое-какую работу по этому делу, — ответил Фалькон. — А Перес, Серрано и Баэна могли бы обойти стройки Севильи, особенно те, где работают иммигранты. Скажи им, что они должны найти электриков.

— Вроде бы кто-то говорил, что вы заказали модель головы этого типа… ну, того, которого нашли на свалке?

— Скульптор — друг нашего судмедэксперта, — сказал Фалькон. — Я прослежу за этим.

— Вы пропустили вчерашний вечерний сеанс, — заметила Алисия Агуадо.

— Произошла неожиданная вещь, — ответила Консуэло. — Очень неприятная.

— Мы встречаемся как раз для того, чтобы это обсуждать.

— Вы попросили меня устроить так, чтобы после нашей беседы во вторник вечером меня ждал дома кто-нибудь из членов семьи, — сказала Консуэло. — Я попросила сестру. Она пришла, но не могла оставаться долго. Мы поговорили о сеансе. Она увидела, что я спокойна, и ушла. В среду днем она позвонила мне, чтобы узнать, по-прежнему ли у меня все в порядке, мы поболтали, и она вспомнила, о чем хотела спросить меня накануне вечером. Мой новый смотритель бассейна.

— Смотритель бассейна?

— Он следит за бассейном. Проверяет кислотность воды, чистит дно, снимает грязь с поверхности, удаляет… — начала перечислять Консуэло, нарочно погружаясь в детали.

— Хорошо, Консуэло. Я не собираюсь профессионально заниматься очисткой бассейнов, — прервала ее Агуадо.

— Дело в том, что у меня нет никакого нового смотрителя, — пояснила Консуэло. — Каждый вторник, днем, приходит один и тот же парень, и так с тех пор, как я купила дом. Мне этот человек достался в наследство от предыдущих хозяев.

— И что же?

Консуэло попыталась сглотнуть, но не смогла.

— Моя сестра описала его, и оказалось, что это тот омерзительный chulo[75] с площади Пумарехо.

— Очень неприятно, — согласилась Агуадо. — Конечно, вы забеспокоились. Вызвали полицию и остались с детьми. Это вполне понятно.

Молчание. Консуэло склонилась на бок в кресле, точно мягкая кукла, потерявшая часть набивки.

— Ладно, — произнесла Агуадо. — Скажите мне, что вы делали и чего вы не делали.

— Я не вызвала полицию.

— Почему?

— Я была слишком смущена, — ответила она. — Мне пришлось бы все им объяснять.

— Вы могли бы просто сообщить им, что вокруг вашего дома шныряет нежелательная личность.

— Наверное, вы плохо себе представляете работу полиции, — сказала Консуэло. — Пять лет назад я две недели пробыла подозреваемой в убийстве. Они тебя подвергают почти тому же, что со мной делаете вы. Ты начинаешь говорить, и они буквально чуют разные вещи. Они знают, когда люди скрывают всякие мерзости насчет своей жизни. Они каждый день это видят. Они спросили бы меня: «Как вы думаете, может ли оказаться так, что вы знакомы с этим человеком?» — и что тогда? Особенно в моем хрупком психическом состоянии.

— Полагаю, вам трудно будет в это поверить, но я рассматриваю это как позитивный сдвиг, — заметила Агуадо.

— А для меня это промах, — сказала Консуэло. — Я не знаю, может ли этот человек представлять опасность для моих детей, и из-за собственного стыда я подвергаю их риску.

— По крайней мере, теперь я знаю, что он существует на самом деле, — произнесла Агуадо.

Консуэло промолчала, потому что не задумывалась о тревожной возможности обратного.

— У нашего сознания — свои способы исправлять дисбаланс, — проговорила Агуадо. — Например, могущественный топ-менеджер, контролирующий жизни тысяч людей, может компенсировать дисбаланс, представляя себя школьником, которому учитель дает указания, что делать. Это — очень мягкая форма обретения равновесия. Существуют и более агрессивные формы. Влиятельные бизнесмены нередко посещают проституток, играющих роль «госпожи» в садомазохистских играх: такой мужчина жаждет, чтобы его связали, лишили воли и наказали. Один психолог из Нью-Йорка рассказывал мне, что некоторые его клиенты ходят в специальные ясли, где они надевают гигантские подгузники и сидят в громадных манежах. Опасность возникает, когда стираются грани между фантастическим, реальным и иллюзорным. Сознание путается и уже не в состоянии проводить различия, и тогда может произойти срыв, ущерб от которого может растянуться надолго.

— Вы хотите сказать, что у меня была фантазия и что я могу сделать еще один шаг, чтобы найти что-то реальное в том же духе.

— По крайней мере, вы описывали мне не иллюзию, — сказала Агуадо. — До того как ваша сестра подтвердила его существование, я не знала, насколько далеко вы зашли. Я просила вас не позволять себе отвлекаться по пути сюда, потому что, если он существует на самом деле, та реальность, которую вы искали, могла оказаться очень опасной… для вас лично. Этот мужчина не имеет ни малейшего представления о природе ваших проблем. Он почувствовал вашу уязвимость. Скорее всего, он просто хищник.

— Он знает мое имя и знает, что мой муж мертв, — произнесла Консуэло. — Эти две подробности выяснились, когда он остановил меня в ночь на вторник.

— Тогда вам действительно нужно поговорить об этом с полицией, — заявила Агуадо. — Если они сочтут вас странной, сошлитесь на меня.

— Тогда они подумают, что я сумасшедшая, и не обратят внимания, — ответила Консуэло. — В Севилье взорвалась бомба, а какая-то богатая стерва переживает насчет chulo в своем саду.

— Попытайтесь с ними поговорить, — сказала Агуадо. — Этот человек может нанести вам увечья или изнасиловать.

Молчание.

— Что вы сейчас делаете, Консуэло?

— Смотрю на вас.

— И думаете, что…

— Что я доверяю вам больше, чем кому-нибудь в жизни.

— Чем кому бы то ни было? Даже родителям?

— Я любила родителей, но они ничего обо мне не знали, — сказала Консуэло.

— И кому же вы в своей жизни доверяли?

— Какое-то время — одному арт-дилеру из Мадрида, до тех пор, пока он не переехал сюда, — ответила Консуэло.

— А кому еще? — спросила Агуадо. — Как насчет Рауля?

— Нет, он не любил меня, — сказала Консуэло, — и он жил в замкнутом мире, был пленником своих собственных несчастий. Он не говорил мне о своих проблемах, а я не открывала ему свои.

— Между вами и этим арт-дилером что-то было?

— Нет, наша привязанность совершенно не была сексуальной или романтической.

— Чем же тогда она была?

— Мы оба признавали, что мы — сложные люди, что у нас есть тайны, о которых мы не можем говорить. Но однажды он признался мне, что убил человека.

— Такое признание не так просто сделать, — отозвалась Агуадо, чувствуя, что они, — быть может, ближе, чем казалось Консуэло, — подобрались к центру запутанного клубка.

— Мы пили бренди в одном баре на Гран-Виа. Я была подавлена. Я как раз тогда рассказала ему все о своих абортах. И в ответ он поведал мне эту свою тайну, но сказал, что это была случайность, хотя на самом деле это было нечто гораздо более стыдное.

— Более стыдное, чем съемка в порнофильмах для того, чтобы заплатить за аборт?

— Да, конечно. Он убил одного человека из-за…

Консуэло умолкла, словно ей воткнули в горло нож. Она не могла больше произнести ни слова. Она могла только издать кашляющий хрип, словно ее дыхательное горло перерезали лезвием. От нахлынувших чувств ее бросило в дрожь. Агуадо выпустила ее запястье и схватила ее за предплечье, чтобы унять этот трепет. Сползая на пол, Консуэло испустила странный звук, что-то вроде оргиастического крика: да, в нем было облегчение, но это не было криком наслаждения, это был вопль острой боли.

Агуадо не ожидала, что эта точка будет достигнута на столь ранней стадии лечения, но, в конце концов, ум — непредсказуемый орган. Он постоянно что-то извергает, то и дело, словно рвоту, выбрасывает в сознание ужасы, а иногда, и это страннее всего, сознание умеет отгораживаться от этих чудовищных откровений, обходить их, перепрыгивать через внезапно разверзающиеся пропасти. А иногда оно словно падает как подкошенное. Консуэло испытала сейчас то же, что испытывает человек, в которого врезается сзади полутонный бык. В конце концов она улеглась на афганском ковре, свернувшись калачиком, издавая хриплые скрипы, точно из нее рвалось наружу что-то громадное.

27

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 09.28

Зал для пресс-конференций в Андалузском парламенте был забит до отказа, и снаружи, в коридорах, тоже были люди. Двойные двери оставили открытыми. Фалькон подумал, что утечка информации не могла не произойти. Интерес к рутинной пресс-конференции не мог быть таким невероятно высоким.

Серьезность недавних событий привела на пресс-конференцию комиссара Лобо, и его хмурое присутствие вселяло ощущение надежности. Лобо вызывал уважение. Он внушал страх. Ни у кого не возникало желания посмеяться над его громадным корпусом и грубым сложением. Он был главным полицейским Севильи и вместе с тем выглядел человеком, которому лишь с большим трудом удается сдержать свой необузданный темперамент.

На возвышении шесть кресел размещались за двумя столами, на которых были установлены шесть микрофонов. Шесть звезд пресс-конференции — комиссары Лобо и Эльвира, судья дель Рей, председатель Совета магистратуры Севильи Спинола, старшие инспекторы Баррос и Фалькон — стояли за кулисами, вертя в руках сложенные вдвое полоски картона, где были напечатаны их фамилии. Дель Рей прибыл всего пять минут назад, доехав на такси прямо с вокзала Санта-Хуста. Он выглядел чрезвычайно спокойным для человека, которого разбудили в шесть пятнадцать утра, приказав сесть на ближайший скоростной поезд, идущий в Севилью, и взять на себя контроль над самым крупным криминальным расследованием в истории Андалузии.

Ровно в девять тридцать Лобо вывел их на сцену — словно когорту гладиаторов, представляемую публике. Раздалось щелканье фотоаппаратов, засверкали вспышки. Лобо сел посередине, поднял свой крупный палец и окинул взглядом аудиторию, которая тотчас же погрузилась в глубокое молчание.

— Главная цель нынешней пресс-конференции — представить новую команду, которая будет проводить расследование взрыва в Севилье, именуемого теперь «шестым июня».

Он представил всех членов следственной группы, объяснив их функции. Когда он объявил, что судьей, направляющим ход расследования, станет Серхио дель Рей, в зале зашевелились, и в этих звуках потонуло объяснение роли Фалькона.

— Где судья Кальдерон? — крикнул кто-то из задних рядов.

Лобо вновь воздел свой громадный палец, на сей раз — словно бы мягко предупреждая. Воцарилась тишина.

— Председатель Совета магистратуры Севильи сейчас разъяснит причину смены судебного следователя.

Спинола встал и представил такое же лаконичное, строго фактическое описание событий раннего утра на берегу Гвадалквивира, какое дал Эльвира часом раньше. Когда он закончил, все на мгновение замерло, а потом раздался рев, словно толпа зрителей вокруг баскетбольной площадки только что увидела скандальный фол. Руки размахивали блокнотами, ручками и диктофонами. Когда оказалось, что обычный крик не приносит результатов, они начали вопить, точно обезумевшие трейдеры в момент обвала котировок на bourse.[76] Вопросы расслышать было невозможно. Лобо встал. Но и полицейский колосс не оказал на толпу никакого воздействия. Скандал был слишком велик, а стадо собравшихся в зале слишком ополоумело, чтобы покоряться его громадному авторитету. Журналисты штурмовали возвышение. Фалькон мысленно возблагодарил барьер стола. Лобо принял решение быстро. Шестеро покинули сцену через заднюю дверь, стараясь не бежать. Баррос был последним, и ему пришлось вырывать руку из женских кроваво-красных ногтей. Охрана захлопнула и заперла дверь. С той стороны в нее колотили журналисты. Казалось, двойные двери разбухают, словно вот-вот взорвутся.

— Никаких разговоров с ними, — распорядился Лобо. — К тому же, помимо этого заявления, нам нечего им сказать. Позже мы соберем еще одну пресс-конференцию и попросим их подавать вопросы заранее.

Они вышли из здания. Всех, кроме Лобо, Эльвиры и Спинолы, отвезли обратно к детскому саду. Судья дель Рей еще не дочитал материалы по делу: их скопилось уже огромное количество. Он сказал, что завершит чтение к середине дня и тогда хотел бы встретиться со следственной группой.

Фалькон позвонил доктору Пинтадо, судмедэксперту, который занимался трупом, найденным на свалке, и спросил номер телефона Мигеля Ково, сказав, что хотел бы как можно скорее увидеть, чего удалось добиться скульптору. Пинтадо ответил, что Ково сам даст о себе знать, если ему будет что показать.

На его личный мобильный позвонили. Это был Анхел. Надо было вырубить проклятую штуковину.

— Я там был, — заявил Анхел. — Никогда в жизни не видел ничего подобного.

— Я уж думал, нам придется распылять против вашего брата слезоточивый газ, — проговорил Фалькон, стараясь держаться легковесного тона.

— Для вашего расследования это катастрофа.

— Судья дель Рей — очень способный человек.

— Хавьер, и это ты говоришь мне — Анхелу Зарриасу, специалисту по связям с общественностью. Сейчас на вас висит…

— Мы знаем, но что мы можем сделать? Нельзя перевести часы назад и вернуть Инес к жизни.

— Извини, — произнес он. Это имя напомнило ему о необходимости соблюдать деликатность. — Мне очень жаль, Хавьер. Меня просто захватило сегодняшнее безумие. Конечно, для тебя это очень тяжело. К такому не приготовишься, даже при твоем опыте.

Во рту у Фалькона сгустилась слюна: на него снова неожиданно накатила горькая волна несчастья. Он удивился. Ему казалось, что он уже избавился от всех эмоциональных связей с Инес, но, оказывается, что-то еще оставалось. Когда-то он любил ее, или, по крайней мере, сейчас ему так казалось, — и он был поражен, что это чувство выдержало испытание ее жестокостью и эгоизмом.

— Что я могу для тебя сделать, Анхел? — спросил он деловым тоном.

— Послушай, Хавьер, я не идиот. Я понимаю, что ты не можешь ни о чем рассказывать, даже если знаешь, что произошло, — сказал Анхел. — Я просто хочу поставить тебя в известность: «АВС» — на твоей стороне. Я говорил с редактором. Если комиссару Эльвире понадобится помощь, мы готовы оказать полнейшее содействие.

— Я ему передам, Анхел, — ответил Фалькон. — Мне пора, у меня еще один звонок.

Он закрыл один телефон и открыл другой. Звонил Мигель Ково, скульптор. Он был готов кое-что показать. Он объяснил Фалькону, как найти мастерскую. Фалькон сказал, что будет через десять минут. Потом он позвонил Эльвире и сообщил о беседе с Анхелом Зарриасом.

— Ничто в этом мире не достается даром, — заметил Эльвира, — но нам действительно нужна любая помощь, какую мы только сможем получить. Я только что прочел протокол вскрытия и… простите, Хавьер, я не должен был об этом говорить.

— Я видел ее, — произнес Фалькон, и у него екнуло в животе.

Но он не хотел этого слышать. Ему доводилось читать протоколы вскрытия избитых жен и подружек, и он всегда поражался способности человеческого тела принимать удары и продолжать жить. Он отключился от звуков голоса Эльвиры. Нет, он не хочет знать, что перенесла Инес.

— …Культурный человек, умнейший, уважаемый юрист, образованная личность. Иногда мы случайно встречались с ним в опере. Не было никаких признаков, Хавьер. Страшно думать, что даже таким несомненным вещам не всегда можно доверять.

— Может быть, мне не следовало говорить вам о предложении Анхела Зарриаса.

— Не понимаю вас.

— У Анхела Зарриаса есть талант: он умеет управлять имиджем людей.

— Нас наверняка заподозрят в том, что мы знали о поведении Кальдерона и покрывали его молчанием, памятуя о его выдающихся способностях, — сказал Эльвира, которого стала больше страшить власть прессы, после того как он потерял Кальдерона, своего блистательного публичного представителя. — Все начнет выплывать наружу, как только старший инспектор Зоррита начнет копать. Объявятся все эти женщины, которых он… ну, вы понимаете…

— Трахал?

— Я хотел употребить другое слово, но, так или иначе, это, как я понимаю, была не одна и не две, — проговорил Эльвира. — Менее щепетильные газеты, чем «АВС», могут ухватиться за них, и тогда начнут выясняться истории, которые происходили в течение всех этих лет… Мы будем выглядеть полными идиотами, или, что еще хуже, сочтут, что мы не сумели заблаговременно разглядеть недостатки его характера.

— Никто из нас об этом не знал, — возразил Фалькон. — Так что мы не должны чувствовать свою вину по поводу того, кто был нашим представителем в этом деле. И потом, так уж принято в современном мире, что эти вещи обязательно полощет пресса. Во всяком случае, тут есть и положительные стороны.

— В чем же они?

— Изменятся представления людей. Теперь они поймут, что мучителем женщин может оказаться каждый. Это не обязательно удел необразованных мужланов, не умеющих себя контролировать: этим могут заниматься и цивилизованные, культурные, высокоинтеллектуальные мужчины, которые плачут, когда слушают «Тоску».

На этом разговор завершился. Мастерская Ково располагалась близ модернистской площади Пеликано — уродливого участка земли, застроенного жилыми домами в семидесятые годы, а центральная часть площади, где стояли скамейки, давно превратилась в место, куда владельцы собак выводили испражняться своих питомцев. Фалькон припарковался рядом со студией Ково, среди примыкающих к ней маленьких мастерских, и вынул из бардачка цифровой фотоаппарат.

— Раньше я все это держал в доме, — рассказывал Ково, проводя Фалькона через обшитую сталью дверь в комнату, где не было совершенно никаких украшений и имелся лишь стол и два стула. — Но моя жена стала жаловаться, когда я распространился на другие комнаты.

Ково заварил крепкий кофе, оторвал фильтр от «дуката» и закурил. Его бритая голова была выбрита до короткой седой щетины. Он носил очки с половинками стекол в золоченой оправе, так что выше шеи он напоминал бухгалтера. Кожа у него была орехового оттенка, а руки и ноги — жилистые, мускулистые: это было легко заметить, ибо он носил черную майку, спортивные шорты и сандалии.

— Одна беда — летом здесь очень жарко, — заметил он.

Они пили кофе. Ково не собирался по доброй воле сообщать еще какую-либо информацию. Он изучал лицо Фалькона, его глаза метались вверх-вниз, вправо-влево. Он кивал, курил, отхлебывал кофе. Фалькон не ощущал неловкости. Ему приятно было отдохнуть от безумия окружающего мира в компании этого странного человека.

— Каждый из нас уникален, — проговорил Ково спустя несколько минут, — а между тем все мы, в сущности, очень похожи.

— Люди делятся на типы, — ответил Фалькон. — Я замечал.

— Единственная проблема: мы живем в той части Европы, где проходил весьма интенсивный обмен генами. Например, берберский генетический маркер[77] «Е-ЗБ» можно встретить и в Северной Африке, и на Иберийском полуострове, — проговорил Ково. — Как бы нам ни хотелось, мы не можем точно сказать, откуда именно ваш покойник: он либо испанец, либо североафриканец.

— Это уже кое-что, — отозвался Фалькон. — А как вы нашли этот маркер?

— Доктору Пинтадо помогли в лабораториях, — ответил Ково. — У вашего покойника хорошие зубы. Вы уже знаете, что ему их специально выпрямляли; для его поколения это процедура дорогая и необычная. Эту работу проделали не в Испании.

— Вы очень тщательно все изучили.

— Я предположил, что смерть этого человека как-то связана со взрывом, так что я работал быстро и интенсивно, — пояснил Ково. — Важно понять, как зубы влияют на форму лица. Общее же влияние хороших зубов на внешность очень велико. Волосы — тоже важная вещь: и те, что в верхней части головы, и те, что на лице.

— Вы считаете, у него была борода?

— Его лицо протравили кислотой не так старательно, как могли бы. Я уверен, что он носил бороду, но тогда появляются новые сложности. Какая у него была форма бороды? Могу сказать только, что она не была у него длинной и лохматой. Зубы указывают на то, что этот человек, видимо, очень заботился о своей внешности.

— И он носил длинные волосы.

— И у него были высокие скулы, — добавил Ково. — И длинный нос: часть носовой перегородки осталась нетронутой. Думаю, у этого человека была довольно примечательная наружность, вот почему над ним так потрудились, чтобы стереть его черты.

— Удивляюсь, почему они не раздробили ему зубы.

— Для надежности им пришлось бы выдергивать их по одному, а это слишком долго, — объяснил Ково. — Давайте я вам покажу, что я сделал.

Сделав последнюю долгую затяжку, Ково затушил свой «дукат» в пепельнице, и они прошли в студию. Свет с улицы озарял здесь лишь определенные участки. Посреди помещения высилась каменная глыба, из которой выступали лица. На всех было выражение борьбы, словно они были заключены внутри скалы и теперь выглядывали наружу, отчаянно стремясь освободиться из постыдного плена косной материи. А из сумрака на них глядели зрители, расположившиеся вдоль стен: сотни голов, некоторые — из глины, некоторые — устрашающе жизнеподобные — из воска.

— Я мало кого сюда вожу, — заметил Ково. — Люди пугаются.

— Думаю, их пугает тишина, — сказал Фалькон. — Невольно ожидаешь, что все эти лица должны как-то себя проявлять, издавать звуки.

— Это зрелище слишком напоминает о смерти, — проговорил Ково. — Я не художник, я ремесленник. Я могу воссоздать лицо, но не могу вдохнуть в него жизнь. Все они неживые, их не воспламеняет душа. Я словно бальзамирую людей с помощью воска и глины.

— Лица, которые выступают из камня, кажутся мне живыми, — сказал Фалькон.

— Видимо, я начал ощущать границы, которые устанавливает моя собственная смертность, — ответил Ково. — Давайте я вам покажу вашего друга.

Справа от каменной глыбы стоял стол, на котором лежало что-то похожее на четыре головы под покрывалом.

— Я сделал четыре копии его головы без лица, — сказал Ково. — Потом я сделал серию набросков его предполагаемой внешности. И наконец я начал строить модель.

Он поднял покрывало, показав первую голову. У нее не было ни носа, ни рта, ни ушей.

— Здесь я пытался понять, сколько кожи и жира было у него на лицевых костях, — пояснил Ково. — Я осмотрел его тело и оценил толщину кожных покровов и жировых отложений.

Он показал две следующих головы.

— Здесь я работал с чертами лица, пытаясь одновременно поместить на лицо нос, рот, уши и глаза, — сказал Ково. — Третья голова, как вы, наверное, видите, выполнена более тонко. Дойдя до этой стадии, я еще поработал с волосами и цветом. Четвертую я сделал вчера вечером. Сегодня утром я ее раскрасил и добавил волосы. На мой взгляд, это самая близкая модель.

Покрывало соскользнуло. Фалькон увидел голову с карими глазами, длинными ресницами, орлиным носом и острыми скулами, при том что сами щеки были слегка впалыми. Борода была совсем короткая, ниспадающие волосы — длинные, темные, а зубы — идеальные, белоснежные.

— Боюсь только, что я увлекся, — заметил Ково, — и сделал его слишком уж щеголем.

Фалькон фотографировал, пока Ково выбирал самые удачные наброски, отражающие другие возможные варианты внешности. В одиннадцать утра Фалькон уже ехал на ту сторону реки, обратно в управление полиции. Наброски отсканировали, изображение жертвы ввели в компьютер. Он позвонил Пинтадо и попросил его переслать по электронной почте рентгеновские данные о зубах убитого. Он собрал на одну страницу сведения о предполагаемом возрасте жертвы, о росте и весе, а также данные об операции грыжи, татуировках и трещине в черепе. Он позвонил Пабло, и тот дал ему электронный адрес нужного сотрудника СНИ в Мадриде, который разошлет эту информацию по всем разведслужбам, а также в ФБР и Интерпол.

Когда он уходил, позвонил Рамирес.

— Я поговорил с хирургом в больнице, он специалист по операциям на сосудах, — сообщил он. — Он опознал нитки швов, которые извлекли из трупа: марка — «Сурумеш», их производит компания «Суру интернешнл лимитед», город Бомбей, Индия.

— Он их использует?

— При паховой грыже он применяет немецкие, марки «Тимеш».

— Ты расширяешь сферу своих познаний, Хосе Луис.

— Я в полном восторге, — сухо отозвался Рамирес. — А еще он сказал, что «Суру интернешнл», вероятно, снабжает больницы через посреднические компании, которые торгуют медицинским оборудованием и препаратами.

— Я поговорю с Пабло. СНИ может получить их список у «Суру интернешнл».

— Им надо будет связаться с больницами, которые снабжали эти поставщики. Вполне возможно, что одна больница может получать нитки от разных производителей. А еще есть клиники, которые специализируются на грыже. Это займет много времени.

— Мы продвигаемся по нескольким фронтам, — сказал Фалькон. — Сейчас у меня есть модель лица, с ней можно работать. У нас есть рентгеновские данные по его зубам. Я все больше думаю об Америке. С ним поработали стоматологи…

— Обычно паховая грыжа случается после сорока лет, — сказал Рамирес. — Доктор Пинтадо предполагает, что этому типу сделали операцию года три назад. Значит, мы должны рассматривать лишь последние четыре года таких операций, максимум — пять. По всему миру их за это время провели что-нибудь около двух с половиной миллионов.

— Оставайся оптимистом, Хосе Луис.

— До встречи в следующем году.

Фалькон сообщил ему о встрече с судьей дель Реем, намеченной на полдень, и попрощался. Он послал тому же «нужному человеку» из СНИ запрос о «Суру интернешнл». Он снова встал, чтобы уйти. Завибрировал его личный мобильный, но на экране не высветилось никакое имя. Все равно он принял звонок.

— Diga, — сказал он.

— Это я, Консуэло.

Он медленно сел, думая: о господи. Внутри у него что-то дрогнуло, кровь побежала быстрее. Сердце громко стучало в голове.

— Давненько, — произнес он.

— Я смотрела новости, узнала про Инес, — проговорила она. — Хотела сказать тебе, что мне очень жаль. Хочу, чтобы ты знал: я о тебе думаю. Я знаю, ты сейчас, наверное, занят, так что я не буду тебя отвлекать.

— Спасибо, Консуэло, — ответил он, желая, чтобы в голову пришло что-нибудь еще. — Приятно снова услышать твой голос. Когда я увидел тебя на улице…

— И насчет этого мне тоже жаль, — сказала она. — Это не могло быть иначе.

Он не понимал, что она имеет в виду. Ему нужно было сказать что-то, чтобы удержать ее у телефона. Ничего подходящего он придумать не мог. Голова у него была забита мыслями о трупе, нитках для зашивания грыжи и двух с половиной миллионах операций по всему миру.

— Я не должна тебя отрывать, — сказала она. — У тебя сейчас, наверное, все очень напряженно.

— Хорошо, что ты позвонила.

— Это самое меньшее, что я могла сделать, — ответила она.

— Знаешь, я был бы рад, если бы ты объявилась еще.

— Я о тебе думаю, Хавьер, — сказала она, и на этом все кончилось.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на телефон; ее голос по-прежнему звучал внутри него. Она хранила его номер все эти четыре года. Она думает о нем. Имеет ли все это значение? Может быть, это была просто дань вежливости? Но ему так не показалось. Он записал ее номер в память телефона.

На автостоянке за зданием управления полиции было адски жарко, в ветровые стекла машин било ослепительное солнце, висевшее в безоблачном небе. Фалькон сел в машину, струя воздуха из кондиционера ударила ему в лицо. Эти ее несколько фраз, сам звук ее голоса, — все это открыло в его памяти целую главу, которую он несколько лет держал закрытой. Он покачал головой и выехал со стоянки. Он направился в район Сересо кружным путем, через старую площадку «Экспо», и переехал реку по мосту Аламилло. Он оказался на месте взрыва одновременно с Рамиресом.

— Есть новости насчет электриков? — спросил Фалькон.

— Звонил Перес. Они обошли семнадцать строек. Ничего.

— Чем занимается Феррера?

— Охотится на свидетелей, которые могли видеть, как нашего приятеля с грыжей кидают в мусорный бак на улице Ботерос.

Они вошли в здание детского сада. Судья дель Рей в одиночестве ждал их в классе. Они уселись на парты. Дель Рей, сложив руки на груди, смотрел в пол. Он с исчерпывающей полнотой изложил им все главные факты, которые на данный момент обнаружило следствие. Он не использовал никаких заметок. Он правильно назвал фамилии всех марокканских свидетелей. У него в голове имелся полный график событий, происходивших внутри и вокруг мечети. Он явно решил произвести впечатление на двух детективов, и ему это удалось. Фалькон почувствовал облегчение Рамиреса. Человек, заменивший Кальдерона, не был болваном.

— Больше всего меня беспокоят два самых заметных момента среди недавних событий, — сказал дель Рей. — Самоубийство Рикардо Гамеро и предположение, что его источник был двойным агентом.

— Один из охранников Археологического музея в парке Марии-Луизы видел Гамеро, — сообщил Фалькон. — Полицейский художник пытается составить портрет человека, с которым на глазах у этого свидетеля разговаривал Гамеро.

— Позвоню Серрано, — сказал Рамирес, — посмотрим, как дела с этим портретом.

— Не убежден, что ощущение промаха из-за того, что не удалось предотвратить взрыв, могло стать для такого человека, как Гамеро, достаточной причиной для самоубийства, — проговорил дель Рей. — Здесь что-то еще. «Промах» — слишком общее понятие. Чувство личной ответственности за случившееся — вот что заставляет человека покончить с собой.

— Полицейскому художнику не так много удалось вчера вечером вытрясти из охранника, — сказал Рамирес, поговорив по телефону. — Сегодня утром они опять за это засели. К обеду должны что-то нам дать.

— И я не убежден, что Мигель Ботин — двойной агент, — продолжал дель Рей. — Господи, ведь его брата изувечило взрывом бомбы исламских террористов. Можете себе представить, чтобы такой человек начал на них работать?

— Он принял ислам, — ответил Фалькон. — Он очень серьезно относился к своей религии. Трудно сказать, какое влияние может оказать на такого человека харизматичный радикальный проповедник. У нас перед глазами пример Мохаммеда Сидик-хана, одного из лондонских бомбистов: из учителя, занимавшегося с детьми-инвалидами, он превратился в боевика-экстремиста.

— К тому же мы не знаем, в каких отношениях Мигель Ботин был со своим пострадавшим братом, — заметил Рамирес.

— Кроме того, меня смущают эти электрики и фальшивые муниципальные инспекторы. Меня не устраивает версия СНИ, что они входили в террористическую ячейку. Мне кажется, СНИ пытается впихнуть квадратные сведения в круглую дыру.

В дверь постучали. Полицейский просунул голову в класс.

— Эксперты расчищают мусор над кладовой мечети, — сообщил он. — Они нашли огнеупорный, противоударный металлический ящик. Его отнесли в палатку экспертов, и они думают, что вам, возможно, захочется там быть, когда они станут его открывать.

28

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 12.18

За стенами детского сада все ходили в масках, защищаясь от трупного запаха, а Фалькон, Рамирес и дель Рей шли к палатке экспертов, зажимая руками рот и нос. В палатке имелось подобие прихожей, где пришедшие надели белые комбинезоны с капюшонами и натянули маски. Кондиционеры поддерживали в палатке температуру +22°. На месте находилось пять групп экспертов, но все они прервали работу, чтобы посмотреть, как будут вскрывать найденный ящик. Что-то в человеческой психике не позволяло даже экспертам устоять перед тайной закрытой емкости.

Диктофон проверили и установили посреди стола. Руководитель группы экспертов кивнул судье и двум детективам, и они собрались вокруг. Его руки в латексных перчатках обхватывали торцы красного металлического ящика. Рядом лежала плоская коробка для вещественных доказательств, на крышке которой значился адрес квартиры имама и дата. Внутри были три пластиковых пакетика с ключами. Фигура в белом подтолкнула Фалькона локтем. Это был Грегорио.

— Любопытно будет, если сундучок открывает какой-то из этих ключей, — сказал он. — Две связки — из стола имама, а третья — из его кухни.

— Все готовы? — спросил руководитель экспертов. — Итак, сегодня восьмое июня две тысячи шестого года, четверг, сейчас двенадцать часов двадцать четыре минуты. Перед нами запертый металлический ящик, крышка которого слегка повреждена взрывом, но замок, как представляется, остался цел. Сейчас мы попробуем открыть ящик, используя ключи, изъятые из квартиры имама во время обыска, который прошел седьмого июня две тысячи шестого года, в среду.

Он отверг один пакетик с ключами, взял другой и выцедил из него на ладонь два одинаковых ключа. Затем он вставил один из них в замок, повернул ключ, и пружинная крышка отскочила.

— Ящик удалось открыть с помощью ключа, найденного в кухонном шкафу квартиры имама.

Он полностью открыл крышку и вытащил три цветные пластиковые папки, набитые бумагами. Больше в ящике ничего не оказалось, и его переставили на другой стол. Он открыл первую папку, она была зеленого цвета.

— Перед нами лист с текстом по-арабски, прикрепленный скрепкой к набору документов, которые, по-видимому, являются архитектурными чертежами.

Он развернул чертежи: оказалось, что на них — подробный план средней школы в Сан-Бернардо. Содержимое двух других папок было схожим: во второй папке обнаружился план начальной школы в Триане, а в третьей — биологического факультета на улице Рейна-Мерседес.

Наступило молчание. Мужчины и женщины из экспертных групп обдумывали свою находку. Фалькон буквально чувствовал, как присутствующие склоняются ко все более и более неприятным выводам. Каждое масштабное злодеяние исламских террористов впрыскивало новые штаммы вируса страха в организм Запада. Как только Запад стал учиться защищаться от мужчин-бомб, ему пришлось учиться бороться с женщинами-бомбами и даже с детьми-бомбами. Было до отвращения очевидно, что машины-бомбы мутировали, превратившись в лодки-бомбы и даже самолеты-бомбы. Катастрофические теракты происходили уже не где-то далеко, на Ближнем или Дальнем Востоке или в Америке: они пришли в Мадрид и Лондон. А потом наступило невообразимое. От такого мог бы задрожать ночью даже автор романов ужасов: по всему миру прокатилась волна убийств, мужчин и женщин обезглавливали кухонными ножами. И наконец — Беслан: детей держат в заложниках, не давая им ни пищи, ни воды, и над головой у них висит взрывчатка. Как ум обычного человека может работать в таких условиях, когда заражение происходит настолько легко?

— Они собирались все это взорвать? — спросил кто-то.

— Взять заложников, — сказала одна из женщин. — Видите, они нацелились на детей и молодежь, от пяти до двадцати пяти лет.

— Скоты.

— Они на все готовы? У них, черт побери, нет никаких границ?

— Думаю, — проговорил судья дель Рей, торопясь обуздать поднимающуюся истерию, — нам надо подождать перевода арабских текстов, прежде чем спешить с выводами.

Но эти люди не хотели слышать голос разума, по крайней мере — сейчас. Они долго ждали веского доказательства, и теперь они нашли нечто впечатляющее, то, на чем можно сорвать гнев. Дель Рей это чувствовал. Он еще раз попробовал направить мысли собравшихся в конструктивное русло.

— На всякий случай эти три здания необходимо обыскать. Если у террористов существовал план захватить их, значит, возможно, в них хранится оружие или взрывчатка.

Все закивали, довольные тем, что даже человек из Мадрида поддался общей паранойе, что и в его мозгу кружат те же нездоровые мысли.

— Надо как можно скорее провести экспертизу этих чертежей и арабского текста, — сказал он. — Нам нужно быстрее получить перевод.

— Еще кое-что, — сообщил руководитель экспертов. — Саперы говорят, что им удалось выяснить интересные вещи насчет взрывчатки.

К столу протолкался армейский офицер в белом комбинезоне с зеленой повязкой на рукаве.

— Пока у нас был полный доступ только к площадке над кладовой, так как на этом участке не было обнаружено тел или их фрагментов. Мы по-прежнему считаем, что основные разрушения вызвала детонация большого количества гексогена, но мы обнаружили также следы «Гома-2 ЭКО» — взрывчатки, которую используют на шахтах и которую применяли при взрывах в Мадриде.

— Может быть, один заряд вызвал детонацию другого?

— Весьма вероятно, но у нас нет возможности это доказать.

— Есть ли какая-то причина, по которой могли быть задействованы два вида взрывчатки?

— «Гома-2 ЭКО» — промышленное вещество, гексоген — военное. Если у вас имеется серьезное количество гексогена, — а бризантность[78] у него выше, чем у «Гома-2 ЭКО», — непонятно, зачем вдобавок применять менее эффективное вещество, разве что вы намерены провести другой, отвлекающий, взрыв или же постоянно держать людей в страхе.

— По вашим оценкам, в здании хранилось около ста килограммов гексогена, — вспомнил дель Рей.

— По самым осторожным оценкам.

— Какой ущерб нанесло бы такое количество взрывчатки школам и факультету университета, которые представлены на этих чертежах?

— Настоящий специалист, который хорошо знает архитектуру этих зданий, вероятно, мог бы сровнять их с землей, — ответил офицер. — Но это требует серьезной подготовительной работы, как при сносе ветхих строений. Им пришлось бы просверлить отверстия в железобетонном каркасе дома и с помощью проводов соединить заряды, чтобы они взорвались одновременно.

— А как насчет людей?

— Если бы террористы согнали всех находящихся в каждом здании в одну или две комнаты, то тридцать килограммов гексогена не оставили бы никого в живых. Или же выживших осталось бы очень мало.

— Вы можете сейчас сказать, сколько «Гома-2 ЭКО» было в мечети?

— Лично я предполагаю, что там было двадцать пять килограммов или меньше, но я не мог бы с уверенностью утверждать это в суде, потому что эти следы слишком перекрываются следами гексогена.

— В Испании производят гексоген?

— Нет. Его выпускают в Великобритании, Италии, Германии, США и России. Возможно, еще и в Китае, но китайцы ничего об этом не сообщают.

— Зачем прилагать столько усилий и ввозить его из-за границы?

— Это вещество легко достать, — сказал офицер. — Повсюду в мире происходят военные конфликты, а значит, используются боеприпасы, а из них можно легко извлечь гексоген. И вы получаете взрывчатое вещество, даже малый объем которого дает серьезный эффект; такое вещество трудно обнаружить, его легко перевозить, прятать и маскировать. После одиннадцатого марта наши местные пороховые склады стали жестче контролироваться, но тем не менее и там случались кражи — например, в прошлом году в Португалии. Кроме того, вероятность того, что в открытой европейской транспортной системе удастся выследить передвижение гексогена, ничтожна. А организация ограбления складов у нас в стране позволит вам получить лишь взрывчатку низкого класса, к тому же это сразу привлечет внимание властей.

— А самодельная взрывчатка, как в Лондоне? — спросил дель Рей. — Не проще ли смешать доступные ингредиенты, вместо того чтобы с большими усилиями и риском ввозить гексоген или красть «Гома-2 ЭКО»?

— Вы правы, триацетонтрипероксид можно сделать довольно просто, но я бы не хотел оказаться рядом с тем, кто его делает, разве что он дипломированный химик и мы работаем в лаборатории, где поддерживается определенная температура, — ответил офицер. — Это летучее и нестабильное вещество. И потом, все зависит от того, какого рода теракт вы планируете. Если вы собираетесь просто кого-то убить, вполне подойдет ТАТП, а вот если вы намерены совершить впечатляющий взрыв, с серьезными разрушениями и многочисленными жертвами, тогда лучше использовать гексоген. Кроме того, гексоген стабилен и не так чувствителен к температуре, что важно в это время года в Севилье, где перепады в течение суток могут доходить до двадцати градусов.

Работа ускорялась. С места взрыва шел непрерывный поток материалов: кусочки кредитных карточек, обрывки удостоверений и водительских прав, клочья одежды, ошметки обуви. Фрагменты тел и другие страшные находки отправляли в палатку-морг, стоявшую рядом. Пока дель Рей наблюдал за работой экспертов, Фалькон кратко ознакомил с положением дел Эльвиру, который только что прибыл из здания муниципалитета, где у него было совещание с мэром, комиссаром Лобо и председателем Совета магистратуры Спинолой. Эльвира распорядился немедленно провести обыски в трех зданиях, чертежи которых были найдены в ящике. Местная полиция должна осуществить эвакуацию, а обыски будут выполнять саперы — на случай обнаружения бомб-ловушек. Эльвиру беспокоило то, что, возможно, какие-то другие террористические группы активизировались и готовятся захватить эти здания. Следовало предупредить КХИ. Грегорио из СНИ уже сообщил новости своему коллеге Пабло, который попросил прислать ему по защищенному электронному каналу переводы найденных арабских текстов, как только они будут готовы.

Фалькон, Рамирес и дель Рей сняли с себя комбинезоны в предбаннике палатки экспертов и вернулись в детский сад, чтобы возобновить совещание.

— Какие выводы вы делаете из этих новых данных, старший инспектор? — поинтересовался дель Рей.

— Нас просили рассматривать в этом расследовании все возможные версии, и особенно нас убеждал в этом большой человек из СНИ, — сказал Фалькон. — И тем не менее с тех пор, как мы обнаружили «пежо-партнер» со всем его содержимым, почти все последующие находки приводят нас к убеждению, что в этой мечети исламские террористы планировали крупную кампанию.

— Почти все последующие находки?

— Мы не можем удовлетворительно объяснить роль самозваных инспекторов муниципалитета и электриков, хотя их участие в этом деле вызывает большие подозрения, — ответил Фалькон. — Представляется, что они играли какую-то роль в подготовке собственно взрыва. Теперь, после того как мы поговорили с офицером-взрывотехником, становится очевидным, что в мечеть был заложен небольшой заряд, из-за которого и сдетонировал хранившийся там гексоген. Между Мигелем Ботином и электриками есть связь: видели, как он дает имаму их карточку. Но на кого он работал?

— Вы тоже не принимаете версию СНИ?

— Я бы принял, если бы они могли ее доказать, но доказательств нет.

— А как же ключи из квартиры имама, которыми удалось открыть ящик? — спросил Рамирес. — Кем тогда становится имам?

— Частью общего плана, — ответил дель Рей.

— Но ключи нашли в кухонном шкафу, — заметил Фалькон. — Мне кажется странным, что при этом все остальные ключи хранились у него в столе. И потом, там есть два одинаковых ключа. Разве станешь держать их в одном месте?

— Если мы поверим, что Ботин был двойным агентом и что он подставил имама комиссариату по поручению какого-то другого командира боевиков, как, похоже, считают в СНИ, то что нам делать с чертежами из металлического ящика? — спросил дель Рей.

— Ящик открывается ключами имама, а значит, его содержимое не представляет особой важности и может быть «засвечено», — ответил Фалькон. — СНИ вынуждено было бы признать, что это — еще одна часть отвлекающей операции.

— А что вы сами думаете по этому поводу, старший инспектор?

— У меня пока недостаточно информации, чтобы что-нибудь думать, — ответил Фалькон.

— Вы сказали, что стараетесь рассматривать все возможные версии, старший инспектор. Что это означает? Вы проводили изыскания и по другим линиям?

Фалькон рассказал ему об «Информатикалидад», а также о «Горизонте» и «Ай-4-ай-ти», которые за ней стоят. Он изложил причины, по которым компания купила квартиру, и объяснил, как эту квартиру использовали торговые представители. Он сообщил и о процедуре найма на работу в «Информатикалидад».

— Что ж, все это звучит странно, но я не вижу никаких деталей, которые могли бы указывать на их участие в этом сценарии.

— Я никогда не слышал, чтобы компании так работали, — заявил Рамирес.

— Пока я могу найти в их деятельности единственный незаконный момент: они купили квартиру на «черные» деньги, — проговорил Фалькон. — Я пытался нащупать какие-то связи между ними и тем, что происходило в мечети.

— И вы их не нашли.

— Единственная нить — то, что одну из церквей, которые «Информатикалидад» использовала для найма сотрудников, — церковь Сан-Маркое, — посещал Рикардо Гамеро из антитеррористического отдела КХИ.

— Но у вас нет доказательств, что Гамеро встречался с кем-то из «Информатикалидад»?

— Никаких. Я поговорил со священником этого храма. Некоторые его ответы были весьма уклончивыми, вот и все.

— Вы надеетесь, что полицейский художник, который составляет портрет того, с кем Гамеро встречался в музее, поможет вам протянуть эту нить к «Информатикалидад»?

— Это непросто — вытянуть у музейного охранника приметы человека, который его не заинтересовал, — ответил Фалькон. — Они присматриваются к возможным нарушителям спокойствия, а не к двум людям зрелых лет, которые ведут между собой беседу.

— Вот почему прошло уже пять часов, а нам пока ничего не дали, — вставил Рамирес.

— Кроме того, мы продвигаем вперед расследование, которое начали накануне взрыва, — сообщил Фалькон и рассказал о находке обезображенного трупа.

— И близость этих событий во времени наводит вас на мысль, что здесь может быть связь со взрывом? — спросил дель Рей.

— Не только это. После весьма жестоких действий, призванных скрыть личность жертвы, тело зашили в саван. Мне показалось это проявлением своего рода уважения, которое имеет религиозную подоплеку. Кроме того, у трупа обнаружен так называемый берберский генетический маркер, а значит, этот человек — либо с Иберийского полуострова, либо из Северной Африки.

— Вы сказали, что его отравили.

— Яд попал через рот, — пояснил Фалькон, — так что, возможно, он не знал, что его подвергают «казни». Потом они уничтожили его приметы, но обращались с ним уважительно.

— И как это поможет нам опознать фальшивых инспекторов и электриков?

— Я не смогу этого сказать, пока не сумею опознать убитого, — ответил Фалькон. — Очень надеюсь, что сейчас это удастся сделать: предполагаемый портрет жертвы и полный набор рентгеновских данных по его зубам мы разослали спецслужбам всего мира, в том числе Интерполу и ФБР.

Дель Рей кивнул, делая заметки.

— Мы ничего не добьемся, если будем искать этих электриков по обычным каналам, — заявил Рамирес.

— Когда перед нами выступал офицер-взрывотехник, я подумал, что специалист по бомбам должен бы разбираться в электронике, а значит, видимо, и вообще в электроприборах, — сказал Фалькон. — «Гома-2 ЭКО» — взрывчатка, которую применяют на шахтах, поэтому нам следовало бы показать нашим свидетелям фотографии всех подрывников в Испании, имеющих лицензию.

— Ваши свидетели смогли описать электриков?

— Больше всего можно доверять показаниям Хосе Дурана, испанца, который принял ислам. Но он не смог их как следует описать. Похоже, у них не было особых примет.

— Вы сказали «свидетели», во множественном числе.

— Есть еще один старый марокканец, но он даже не заметил, что двое рабочих — не испанцы.

— Может быть, нам стоило бы направить полицейского художника к Хосе Дурану, когда тот будет рассматривать снимки подрывников, — предложил Рамирес. — Я бы за это взялся.

Фалькон дал ему свой мобильный, чтобы он взял номер Дурана. Рамирес вышел.

— Боюсь, СНИ либо видит события в искаженном свете, либо сообщает нам не все, что нам нужно знать, — проговорил дель Рей. — Не понимаю, почему они до сих пор не допустили вас в квартиру имама.

— Их больше не волнует то, что здесь произошло, — ответил Фалькон. — Они считают этот взрыв ошибкой или отвлекающим маневром. В любом случае, по их мнению, незачем тратить силы на выяснение мелочей, когда террористы планируют нанести другой, более мощный удар где-то в другом месте.

— Но вы не согласны с точкой зрения СНИ?

— Мне кажется, здесь действуют две силы, — сказал Фалькон. — Одна сила — исламская террористическая группа, которая, видимо, готовила теракт с применением гексогена, привезла его сюда на «пежо-партнере» и спрятала в мечети…

— А акции против школ и биологического факультета?

— Посмотрим, что нам скажут эксперты по поводу этих чертежей и арабского текста, — ответил Фалькон. — Если им удастся что-нибудь из этого извлечь. И дождемся перевода.

— А другая сила?

— Я не знаю.

— Но как эта сила себя проявляет?

— Она ломает логику нашего сценария, — сказал Фалькон. — Мы не может вписать в нашу версию ни инспекторов, ни электриков, и мы не можем объяснить, при чем тут «Гома-2 ЭКО».

— Но кто, по-вашему, представляет эту силу?

— За что борются эти исламские террористические группировки — или против кого они, по-вашему, борются? — спросил Фалькон.

— Трудно сказать. Вряд ли у них есть какая-то четкая программа действий или стратегия. Похоже, они просто совершают акции возмездия и наказания. Лондон и Мадрид — это, вероятно, за Ирак. Найроби,[79] корабль «Коул» и башни-близнецы — потому что они считают Америку империей зла. Бали[80] — из-за действий Австралии в Восточном Тиморе против мусульманского населения Индонезии. Касабланка — видимо, против испанцев и евреев. Карачи… не знаю… там было что-то с «Шератоном»,[81] верно?

— Вот в чем трудность, — произнес Фалькон. — Мы понятия не имеем, кто их враг. Возможно, эта другая сила — группа людей, которые долго терпели и наконец решили, что больше не будут сидеть сложа руки и не допустят, чтобы их терроризировали. Они хотят наносить ответные удары. Они хотят сохранить свой образ жизни, пусть даже кто-то считает его безнравственным. Возможно, именно эти люди стоят за сайтом ВОМИТ. Возможно, это неизвестная андалузская группировка, которая услышала о МИЛА и восприняла ее как угрозу себе и своим близким. А может быть, это религиозная группа, которая решила поддержать святые устои католической веры в Испании и изгнать ислам обратно в Северную Африку. А может быть, мы еще более аморальны, чем кажется, и это просто игра, чистая демонстрация могущества. Кто-то осознал политический или экономический потенциал, который несет в себе запугивание населения. Когда в башни-близнецы врезались самолеты, все переменилось. Люди стали смотреть на вещи по-иному — и хорошие люди, и плохие. В истории человечества открылась очередная ужасная глава, и самые разные люди начали использовать свои творческие способности, чтобы вписать в нее новые абзацы.

29

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 13.10

— Вам удалось поговорить с Марко Барредой, вашим бывшим наставником в «Информатикалидад»? — спросил Фалькон.

— Вышло даже лучше, — ответил Давид Курадо. — Я с ним виделся.

— Как это произошло?

— Ну, я ему позвонил и начал рассказывать, о чем мы с вами говорили, а он меня прервал, сказал — как жаль, что мы с ним не встречались с тех пор, как я покинул компанию, и почему бы нам не посидеть вместе за пивом и тапой.

— Такое бывало раньше?

— Ничего такого не было, мы только говорили по телефону, — ответил Курадо. — Я удивился. С бывшими сотрудниками запрещается даже беседовать, не говоря уж о том, чтобы встречаться и пить пиво.

— Вы были вдвоем?

— Да, и вот что было странно, — сказал Курадо, — по телефону он был полон энтузиазма, но, когда мы встретились, было такое ощущение, что он, чуть ли не передумал, как будто теперь он на все это стал смотреть иначе. Он казался рассеянным, но, по-моему, он просто притворялся.

— Почему?

— Я рассказал ему о нашем с вами разговоре, и он почти не обратил на это внимания, — произнес Курадо. — Но потом я задал ему вопрос о Рикардо Гамеро, и он просто окаменел. Я спросил его, кто такой этот Рикардо Гамеро, и он мне ответил, что это прихожанин его церкви, который вчера покончил с собой. Как вы знаете, я сам хожу в храм Сан-Маркос, но никогда не видел Рикардо Гамеро, так что я спросил у него, не потому ли тот себя убил, что за ним охотились копы, и тогда он мне ответил, что этот парень сам был копом.

— Как, по-вашему, он воспринял известие о самоубийстве Рикардо Гамеро?

— Ему было неприятно. Очень он был расстроен.

— Они были друзьями?

— Похоже, что да, но он этого не сказал.

Фалькон понимал, что ему придется поговорить с Марко Барредой напрямую. Курадо дал детективу его номер. На этом телефонный разговор кончился. Фалькон откинулся на спинку водительского кресла, постукивая мобильником по рулю. Может быть, самоубийство Гамеро сделало Марко Барреду в какой-то степени уязвимым? И если это слабое место и Фалькону удастся его использовать, то сможет ли он благодаря этой слабости выяснить достаточно, — да и сможет ли он вообще что-нибудь выяснить?

Он понятия не имел, в каком направлении продвигается. Он говорил судье дель Рею о двух силах — исламском терроризме и другой, пока неизвестной, — каждая из них действовала безжалостно, однако он ничего не знал об их структуре, об их целях, о том, насколько они готовы убивать. Возможно, одно движение многому научилось у другого: не провозглашать четкой программы действий, применять гибкую схему управления, создавать самодостаточные, не связанные друг с другом ячейки, которые, получив дистанционный приказ активизироваться, выполняют свои разрушительные задачи?

Он говорил обо всем этом с самим собой, и у него наступило кратковременное прозрение. Вот в чем различие между исламской и западной культурой: когда исламисты совершают теракт, Запад всегда ищет «мозговой центр», который стоит за этим терактом. Где-то в сердцевине замысла должен таиться некий злой гений, таков порядок, которого требует западный ум: иерархия, план, достижимая цель. Итак, какова цепочка?

Он начал двигаться вспять начиная от электрика, заложившего бомбу. Электрика вызвал имам, которому, в свою очередь, дал карточку электрика Мигель Ботин. Карточка — это связь между заданием и той иерархической вертикалью, которая это задание дала. Ни электриков, ни, если уж на то пошло, лжеинспекторов муниципалитета не было в здании в момент взрыва, и обе эти группы людей были такой же частью плана, как и карточка. Исламская террористическая ячейка не стала бы так действовать. Из этого логически вытекает, что единственным человеком, кроме исламистов, который мог активизировать Мигеля Ботина, был Рикардо Гамеро. Почему Гамеро совершил самоубийство? Потому что, пробуждая Мигеля Ботина к активности с помощью карточки электрика, Гамеро не понимал, что тем самым он делает его инструментом уничтожения здания и всех людей, которые в нем находятся.

Это могло бы стать достаточным основанием для того, чтобы покончить с собой.

В день взрыва сотрудников антитеррористического отдела КХИ никуда не выпускали из офиса: существовала возможность, что в их рядах орудует «крот». Лишь на следующий день Рикардо Гамеро смог выйти и потребовал встречи с кем-то из своего руководства — с пожилым мужчиной в Археологическом музее, — а от него потребовал объяснений. Но объяснения его не удовлетворили, и он совершил самоубийство. Фалькон позвонил Рамиресу.

— Полицейский художник так и не сделал портрет человека, с которым Гамеро встречался в музее?

— Мы его только что отсканировали и отправили в СНИ и КХИ.

— Пришлите и на компьютер детского сада, — попросил Фалькон.

— Вот-вот появится свидетель Хосе Дуран. Мы покажем ему снимки лицензированных подрывников, но я не питаю особых надежд, — проговорил Рамирес. — Бомбу мог сделать кто-то еще и потом оставить ее в мечети. А может быть, тот, кто ее сделал, когда-то был помощником специалиста по взрывчатым веществам и научился всему необходимому.

— Продолжай работу, Хосе Луис, — сказал Фалькон. — А если тебе хочется взяться за действительно невыполнимое задание, попытайся разыскать фальшивых муниципальных инспекторов.

— Я добавлю это к списку из двух с половиной миллионов операций грыжи, который мне еще предстоит проверить, — произнес Рамирес.

— И вот еще какая мысль, — сказал Фалькон. — Пообщайся со всеми братствами, имеющими отношение к трем церквям: Сан-Маркос, Санта-Мария-ла-Бланка и Ла-Магдалена.

— Чем это нам поможет?

— Неизвестно, что именно у нас здесь случилось, но тут есть явные религиозные мотивы. «Информатикалидад» набирает сотрудников в церковных общинах. Рикардо Гамеро был ревностным католиком и регулярно посещал храм Сан-Маркос. Выдержка из Абдуллы Аззама был отправлена в «АВС», ведущую католическую газету, и в этом тексте содержалась прямая угроза католической вере в Андалузии.

— И при чем тут, по-вашему, монашеские братства этих церквей?

— Возможно, ни при чем. Все известные братства слишком на виду. Но кто знает, может быть, они слышали о каком-нибудь тайном ордене или же видели, как в какой-то церкви происходили необычные вещи, что даст нам возможность надавить на священников. Мы должны попробовать все.

— Может получиться паршиво, — заметил Рамирес.

— Паршивее, чем есть?

— На нас ополчилась пресса. Мне только что сказали, что комиссар Лобо и председатель Совета магистратуры Севильи собираются устроить еще одну пресс-конференцию, чтобы объяснить ситуацию с отзывом судьи Кальдерона, — сообщил Рамирес. — Я слышал, что сегодняшняя утренняя конференция в здании парламента была просто катастрофической. А теперь по телевизору и по радио масса всяких сволочей объясняет, что после ареста Кальдерона по обвинению в убийстве и жестоком обращении с женой наше расследование совершенно лишилось доверия общества.

— Как все это выплыло наружу?

— Репортеры набились в Дворец правосудия, выспрашивали друзей и коллег Инес. Теперь они говорят не только об очевидном физическом насилии, но и о длительном процессе психологических издевательств и публичных унижений.

— Вот чего боялся Эльвира.

— Многие давно ждали возможности сбросить Эстебана Кальдерона с пьедестала, а теперь, когда им это удалось, они его запинают до смерти, даже если это вконец разрушит наше расследование.

— А чего Лобо и Спинола надеются достичь этой пресс-конференцией? — спросил Фалькон. — Они не имеют права говорить о расследовании убийства, пока оно не завершено.

— Будет что-то вроде оценки ущерба, — ответил Рамирес. — И потом, они намерены выпустить к ним дель Рея. Он приедет чуть позже вместе с комиссаром Эльвирой, чтобы сообщить о продвижении по нашему делу на текущий момент.

— Неудивительно, что он нам все так четко изложил, — заметил Фалькон. — Возможно, будет не совсем правильно, если он станет рассказывать о том, над чем мы сейчас работаем.

— Это вы правы, — согласился Рамирес. — Надо бы вам ему позвонить.

Мобильный у дель Рея был выключен: возможно, судья уже был в студии. Фалькон позвонил Эльвире и попросил его передать краткое послание дель Рею, непонятное для непосвященных. Не было времени вдаваться в подробности. Фалькон взял распечатку портрета у оператора компьютера в детском саду.

По крайней мере, это было похоже на изображение реального человека. Мужчине было сильно за шестьдесят, возможно — семьдесят с небольшим. Костюм, галстук, редкие волосы на темени, боковой пробор, без бороды и усов. Художник приложил к портрету вес и рост мужчины, записанные по оценке охранника: не выше метра шестидесяти пяти, около семидесяти пяти килограммов. Но похож ли он на того, кого они хотят найти?

В машине он просмотрел списки, которые дал ему Диего Торрес, директор по персоналу компании «Информатикалидад». Марко Барреда не входил в число сотрудников, проводивших время в квартире на Лос-Ромерос. Возможно, для этого он занимал слишком высокую должность. Фалькон позвонил по номеру, который дал ему Давид Курадо, и представился, перечислив все свои чины и звания.

— Думаю, нам следует поговорить лично, — сказал Фалькон.

— Я занят.

— Это отнимет у вас пятнадцать минут.

— У меня их нет.

— Я расследую террористический акт, массовое убийство и самоубийство, — пояснил Фалькон. — Вы должны выделить мне время.

— Не понимаю, чем я могу помочь. Я не террорист и не убийца, и я не знаю никого, кто бы такое совершал.

— Но вы знали самоубийцу, Рикардо Гамеро, — заметил Фалькон. — Где вы сейчас?

— У себя в офисе. Уже выхожу.

— Выберите место.

Было слышно, как Барреда тяжело дышит. Видимо, он понимал, что в конечном счете ему не удастся отвертеться. Он назвал бар в Триане.

Фалькон снова связался с Рамиресом.

— У тебя есть распечатка всех звонков, которые были сделаны с мобильных телефонов Рикардо Гамеро?

Рамирес сорвался с места, минуту носился по кабинету и потом снова взял трубку. Фалькон дал ему номер Барреды.

— Интересно, — произнес Рамирес. — Это последний вызов, который он сделал со своего личного мобильного.

— Пока я буду об этом думать, — сказал Фалькон, — раздобудь список всех звонков, которые делал со своего мобильного имам. Особенно важен тот, который он сделал на глазах у Хосе Дурана в воскресенье утром: это номер электриков.

Бар был заполнен наполовину. Все смотрели на телевизионный экран, забыв о своих напитках. Новости только что кончились, и теперь на экране были Лобо и Спинола. Но Рамирес ошибся: это была не пресс-конференция, у них брали интервью. Фалькон прошел по бару, высматривая одинокого молодого человека. Ему никто не кивнул. Он сел за столик на двоих.

Журналистка нападала на Спинолу. Она не могла поверить, что он не знал о том, как Кальдерон терроризировал собственную жену. Председатель Совета магистратуры Севильи, толстокожий законник старой школы с глазами рептилии и улыбкой, с готовностью возникающей на лице, но довольно пугающей, не чувствовал никакого неудобства под градом неприятных вопросов.

Фалькон перестал слушать бесплодный спор. Спинолу ей не припереть к стенке. Журналистка слишком напирала на эмоциональную сторону дела.

Она могла бы нанести Спиноле удар, заговорив о том, насколько Кальдерон способен осуществлять профессиональную деятельность, и о том, может ли человек с такими личными качествами быть судебным следователем в этом деле. Между тем она требовала каких-то скандальных личных впечатлений, но она выбрала для этой цели явно не того человека.

Молодой человек в костюме поймал взгляд Фалькона. После взаимных представлений они сели. Фалькон заказал два кофе и воду.

— У ваших сейчас нелегкое время, — заметил Барреда, кивнув в сторону телеэкрана.

— Мы привыкли, — ответил Фалькон.

— И сколько же раз случалось так, что судебного следователя заставали в тот момент, как он пытается избавиться от трупа жены во время крупного расследования, связанного с международным терроризмом?

— Примерно столько же, сколько раз ценный сотрудник антитеррористического отдела совершал самоубийство во время крупного расследования, связанного с международным терроризмом, — отпарировал Фалькон. — Вы давно знали Рикардо Гамеро?

— Года два, — ответил Барреда, присмирев после мгновенной отповеди Фалькона.

— Он был вашим другом?

— Да.

— Значит, вы встречались с ним не только на воскресных службах?

— Иногда мы виделись в течение недели, от случая к случаю. Мы оба любим классическую музыку. Мы вместе ходили на концерты. «Информатикалидад» предоставляет абонемент.

— Когда вы в последний раз его видели?

— В воскресенье.

— Как я понимаю, «Информатикалидад» использует церковь Сан-Маркос и другие храмы для найма сотрудников. Кто-нибудь еще из вашей компании был знаком с Рикардо Гамеро?

— Разумеется. После воскресной службы мы шли пить кофе, и я представлял его своим знакомым. Это ведь нормально, как по-вашему? Если он коп, это не значит, что он не может общаться с людьми.

— Итак, вам было известно, что он работает в антитеррористическом отделе КХИ.

Барреда замер, когда понял, что его уличили.

— Мы были знакомы два года. В конце концов я об этом узнал.

— Вы помните, когда именно?

— Примерно через полгода после нашего знакомства. Я пытался уговорить его перейти в «Информатикалидад», делал ему все более выгодные предложения, и наконец он мне рассказал. Он сказал, что для него это что-то вроде призвания и что он не намерен менять профессию.

— Призвание?

— Он употребил это слово, — ответил Барреда. — Он очень серьезно относился к своей работе.

— А также к своей религии, — добавил Фалькон. — Он считал, что эти две вещи неразрывно связаны?

Барреда воззрился на Фалькона, стараясь понять, к чему тот клонит.

— В конце концов, вы были друзьями, встречались в церкви, — сказал Фалькон. — Думаю, вы наверняка должны были говорить об исламской угрозе. И однажды выяснилось… какого рода у него работа. Думаю, после этого было бы только естественно заговорить о связи одного и другого.

Барреда откинулся назад, сделал глубокий вдох и огляделся по сторонам, словно в поисках вдохновения.

— Вы когда-нибудь встречались с Пако Молеро? — спросил Фалькон.

Тот моргнул два раза. Да, встречался.

— Так вот, Пако, — продолжал Фалькон, — рассказывал, что Рикардо, по собственному признанию, был когда-то фанатиком, но ему удалось превратить себя из экстремиста в просто правоверного мусульманина. И что он сумел этого достичь благодаря плодотворному общению со священником, который недавно умер от рака. Куда бы вы себя поместили на шкале между, скажем так, равнодушием и фанатизмом?

— Я всегда был очень ревностен в вере, — ответил Барреда. — У меня в роду в каждом поколении был священник.

— И в вашем?

— Кроме моего.

— И вы ощущаете по поводу этого «кроме»… разочарование?

— Да, это так.

— Возможно, в этом одна из привлекательных сторон корпоративной культуры «Информатикалидад»? — проговорил Фалькон. — Что-то вроде семинарии с капиталистическим уклоном.

— Они там всегда очень хорошо ко мне относились.

— А вам не кажется, что есть определенная опасность в том, что люди с похожим сознанием, одинаково горячие в вере, могут в отсутствие уравновешивающего внешнего влияния прийти к радикальным позициям?

— Я слышал, что такое происходило в сектах, — ответил Барреда.

— А что такое, по-вашему, секта?

— Это организация с харизматическим лидером, которая применяет сомнительные психологические методы для того, чтобы контролировать своих адептов.

Фалькон оставил это определение без ответа, отхлебнул кофе и отпил немного воды. Подняв глаза на экран, он увидел, что место Лобо и Спинолы заняли Эльвира и дель Рей.

— Та квартира, которую купила «Информатикалидад» на улице Лос-Ромерос, рядом с мечетью, — вы там когда-нибудь были?

— Перед тем как ее купить, они попросили меня посмотреть, подойдет ли она.

— Подойдет для чего? — спросил Фалькон. — Диего Торрес говорил мне…

— Вы правы. Там особенно не на что было смотреть. Поэтому она подходила идеально.

— Вас сильно расстроила смерть Рикардо? — задал вопрос Фалькон. — Это ужасный поступок для ревностного католика — убить себя. Ни отпущения грехов, ни заупокойной службы. Вы знаете, почему люди совершают самоубийство?

Марко начал хмуриться. Он хмурился, и кожа у него на лбу подрагивала. Он смотрел в свою чашку, прикусив щеку, пытаясь совладать со своими чувствами.

— Некоторые люди совершают самоубийство, потому что считают себя ответственными за какую-то катастрофу. Другие вдруг теряют импульс, побуждающий их двигаться дальше. У нас у всех есть что-то, что удерживает нас в жизни: любимый человек, друзья, семья, работа, дом, — но есть другие, необыкновенные люди, которых удерживают гораздо более масштабные идеалы. Рикардо был из их числа: неординарный человек с горячей верой и, кроме того, с призванием. Возможно, когда шестого июня взорвалась бомба, он в одночасье потерял именно это?

Барреда отхлебнул кофе, слизнул с губ горькую пену и со стуком поставил чашку на блюдце.

— Меня очень расстроила его смерть, — проговорил Барреда, казалось, лишь для того, чтобы остановить поток слов, льющийся из уст Фалькона. — Я не имею никакого представления, почему он совершил самоубийство.

— Но вы осознаете, что означает такой поступок для столь убежденного верующего?

Барреда кивнул.

— Вы знаете еще одного близкого друга Рикардо? — спросил Фалькон. — Мигель Ботин. Вы знакомы?

Никакой реакции. Да, он был с ним знаком. Фалькон усилил давление.

— Мигель был информатором Рикардо в мечети. Испанец, принял ислам. Они были очень близки. Относились с большим уважением к вере друг друга. У меня такое чувство, что и Мигель Ботин, и старый священник в равной мере помогли Рикардо отойти от опасной грани фанатизма к чему-то более разумному. Как по-вашему?

Поставив локти на стол, Барреда прижал кончики пальцев ко лбу, а большими пальцами уперся в скулы — так сильно, что кожа у него побледнела.

Фалькон привел Барреду на самый край, но не мог заставить его пройти последний сантиметр. Казалось, ум Барреды заперт глубокой неуверенностью и сомнениями. У Фалькона еще оставался туз в рукаве. Но как насчет портрета? Если он его покажет и Барреда не узнает человека на рисунке, фалькон растеряет набранное преимущество; но если портрет похож, тайна может с треском раскрыться. Он решил выложить туза.

— В последний раз вы видели Рикардо в воскресенье, — сказал Фалькон. — Но это был не последний раз, когда вы с ним говорили, верно? Вы знаете, кто был последним человеком на свете, с которым говорил Рикардо, прежде чем повесился на окне спальни? Какой был последний номер в списке звонков, которые он делал со своего мобильного?

Молчание, нарушаемое лишь бормотанием телевизора в дальнем конце кафе.

— Что он вам сказал, Марко? — спросил Фалькон. — Вы смогли отпустить ему грехи?

Внезапно весь бар всколыхнулся. Все мужчины вскочили на ноги, осыпая бранью телевизор. В него полетела пара пластиковых бутылок; они отскочили от экрана, который сейчас заполняло лицо дель Рея.

— Что он сказал? — спросил Фалькон у ближайшего к нему человека, кричавшего «Сabron!Сabron!»[82] вместе с другими посетителями бара.

— Он нас пытается уверить, что это, может, вовсе и не исламские террористы, — ответил мужчина, его огромный живот трясся от ярости. — Что это, может, сделали наши же люди. Наши люди решили взорвать дом и школы и убить невинных мужчин, женщин и детей? Убирайся в свой Мадрид, вонючий ублюдок.

Фалькон повернулся к Марко Барреде, которого, похоже, ошеломила реакция окружающих.

— Проваливай к себе в Мадрид, cabron!

Хозяин бара подошел и переключил канал, пока кто-нибудь не кинул в экран стеклянной бутылкой. Мужчины уселись обратно. Толстяк толкнул Фалькона локтем в бок.

— Тот, другой судья, он бил свою жену, но он хоть понимал, о чем говорит.

По телевизору шла теперь другая передача, тоже посвященная текущим событиям. Ведущая представляла двух гостей. Одним из них был Фернандо Аланис, представление которого потонуло в аплодисментах посетителей бара. Они его знали. Это он потерял жену и сына, а его дочь чудом выжила, и теперь он борется в больнице за ее жизнь. Фалькон понял, что именно этому человеку все они готовы поверить. Неважно, что он скажет: его трагедия облекла его полномочиями, которые и не снились судье дель Рею, при всем его колоссальном опыте и великолепном владении фактами. В другом кресле в студии сидел Хесус Аларкон, новый лидер партии «Фуэрса Андалусия». Весь бар замолк, все напряженно слушали. Вот люди, которые скажут им правду.

Барреда, извинившись, вышел в туалет. Фалькон откинулся назад. Он был в смятении. Он потерял все рычаги давления, которые успел создать. Почему Эльвира не передал дель Рею послание, что тот не должен упоминать другое направление расследования? Теперь, когда ошибка уже была допущена, стало очевидно, что этот вариант совершенно не устраивал местное население даже как версия, а уж тем более — как возможная истина.

Темой телевизионной дискуссии была иммиграция. Первый вопрос ведущей не имел никакого значения: Фернандо хорошо подготовили к эфиру. Бар погрузился в безмолвие, когда он заговорил.

— Я не политик. Извините, что говорю это перед сеньором Аларконом, которого я очень зауважал в дни после взрыва, но я не люблю политиков и не верю ни одному их слову, и я знаю, что я не один такой. Я пришел сюда, чтобы рассказать вам, каково это. Я не какой-то деятель, который внушает мнения. Я работаю на стройке, и у меня была семья. — У Фернандо дернулся кадык, и он вынужден был сделать паузу. — Я жил в доме в Сересо, который взорвался во вторник. Я знаю от всех этих журналистов, с которыми я встречался в эти дни, что им хочется поверить, — и они хотят, чтобы весь мир поверил, — что, мол, мы тут в Испании живем в гармоничном и терпимом современном обществе. Я с ними поговорил и понял, почему они так себя ведут. Они все очень умные, куда умнее, чем простой строитель, но штука в том, что они не живут той жизнью, которой живу я. Они люди небедные, живут в красивых домах в хороших районах, они регулярно берут отпуск, и дети у них ходят в хорошие школы. С этой точки зрения они и смотрят на нашу страну. Они хотят, чтобы и дальше было так, как им кажется.

Я живу… то есть жил в жуткой квартире в мерзком доме, и вокруг была масса других уродливых домов. Мало у кого из нас есть машина. Мало кто из нас берет отпуск. Мало кто из нас скопил денег хотя бы на то, чтобы протянуть месяц. И это мы живем рядом с марокканцами и другими североафриканцами. Я человек терпимый. Приходится таким быть. Я работаю на стройках, где много дешевой иммигрантской рабочей силы. Я уважаю право людей верить в тех богов, в каких они хотят верить, и ходить в ту церковь или мечеть, в какую им хочется. Но после одиннадцатого марта две тысячи четвертого у меня появились подозрения. С того самого дня, когда в поездах погиб сто девяносто один человек, я все думал: откуда придет следующий удар? Я не расист, я знаю, что террористы — лишь малая доля большого населения, но штука в том, что… я не знаю, кто они. Они живут рядом со мной, в нашем обществе, они пользуются его благами, и вот однажды они решили заложить бомбу под мой дом и убить мою жену и сына. Многие из нас жили в подозрениях и страхе с одиннадцатого марта две тысячи четвертого до нынешнего вторника, шестого июня. И теперь мы разозлились — мы, а не кто-то еще.

Барреда вернулся из туалета. Ему пора было идти. Фалькон вышел вместе с ним на улицу, под безжалостно жаркий свет. Все было потеряно: все его достижения, вся инициатива. Они встали под навесом бара и обменялись рукопожатиями. Барреда вернулся в нормальное состояние. В туалете он внутренне собрался, а по пути обратно его, по-видимому, укрепил монолог Фернандо Аланиса.

— Вы не сказали, что вам говорил Рикардо во время этого последнего телефонного звонка, — напомнил Фалькон.

— Мне неудобно об этом… после того, что мы с вами о нем говорили…

— Неудобно?

— Я не осознавал, какие чувства он ко мне испытывает, — произнес Барреда. — Но, в конце концов… я ведь не гей.

30

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 14.05

— Почему же тогда все остальные линии расследования не нашли отражения в отчете? — поинтересовался комиссар Эльвира, переводя взгляд с дель Рея на Фалькона.

— Как вы знаете, я помогал СНИ в одной из их операций, — сказал Фалькон. — Мне надо было продолжать расследование убийства, которое произошло незадолго до взрыва, а вскоре мне пришлось заняться еще и разбором самоубийства. Однако я считаю, что все эти линии взаимосвязаны и их можно изучать совместно. Я ни разу не отклонялся от своего первоначального намерения — выяснить, что произошло в разрушенном здании. Согласитесь, в логической цепи основной версии был разрыв, а моя работа в том и состоит, чтобы развивать различные линии расследования и находить звенья цепи, которые заполнят эти пробелы. Я не слышал, что происходило в студии, но потом мне объяснили, что ведущая прервала судью дель Рея и спросила: «Значит, вы считаете, что это злодеяние совершил кто-то из наших собственных граждан?» Именно этот вопрос породил проблемы с общественным мнением.

— Проблемы? Катастрофу, — поправил Эльвира. — Еще одну, в придачу к утреннему шабашу.

— Вы говорили с Анхелом Зарриасом из «АВС»? — спросил Фалькон.

— Мы сейчас немного сторонимся прессы, — ответил Эльвира. — После нашей с вами беседы у нас с комиссаром Лобо состоится стратегическое совещание, где мы будем решать, как нам компенсировать ущерб.

— Судья дель Рей проделал отличную работу, он сумел быстро включиться в очень сложное и деликатное расследование, — заметил Фалькон. — Мы не можем позволить, чтобы журналисты диктовали нам, в каком направлении двигаться: они уже увидели возможность легко манипулировать общественным сознанием, играя с нами в свои игры по телевизору.

— Мы играем с правдой, — произнес Эльвира. — С удобопредставимой правдой и приемлемой правдой. И все это…

— А как насчет истинной правды? — спросил Фалькон.

— И все это — вопрос правильного выбора времени, — продолжил Эльвира, кивком ответив на его замечание. — Какую правду когда сообщать.

— Доделан ли перевод арабских текстов, которые были приложены к чертежам? — спросил Фалькон.

— Значит, вы не видели новостей перед тем, как мы продолжили наши исследования, — сказал Эльвира. — И мы тоже их не видели, вот почему проклятая журналистка так уцепилась за слова судьи дель Рея. Только после передачи мы узнали, что эвакуацию двух школ и биологического факультета снимали телевизионщики и что в эфир эти кадры дали вместе с переводом арабского текста с одного из листов.

— На каждом листе давалась полная инструкция, как перекрыть все подходы к зданию, где держать заложников и где разместить взрывчатку, чтобы добиться максимума жертв, если спецслужбы станут штурмовать здание, — объяснил дель Рей. — Последний пункт в каждой инструкции был таким: каждый час одного заложника (начиная с самых младших там, где речь шла о школах) следует выпускать, и, пока он бежит на свободу, в него стреляют на глазах у журналистов. Так будет продолжаться до тех пор, пока испанское правительство не признает Андалузию исламским государством, которым управляют законы шариата.

— Теперь понятно, почему в баре, где я тогда был, так все разбушевались, — проговорил Фалькон. — Как СМИ заполучили текст?

— Его привезли на мотоцикле и оставили в «Канал Сур» на столе дежурного, в коричневом конверте из плотной бумаги, который был адресован продюсеру редакции текущих событий, — ответил дель Рей.

— Ведется разбирательство, — добавил Эльвира. — Что вы делали в этом баре?

— Беседовал с последним человеком, который разговаривал с Рикардо Гамеро перед тем, как тот покончил с собой, — сказал Фалькон — Это менеджер по продажам компании «Информатикалидад».

— Это не тот старик, которого видели с Гамеро в Археологическом музее? — спросил дель Рей.

— Нет. Я говорю о последнем звонке, который Гамеро сделал со своего личного мобильного, — ответил Фалькон. — Я полагаю, комиссар, что все сотрудники антитеррористического отдела КХИ проходили проверку, которая касалась в том числе и их сексуальной ориентации?

— Конечно, — подтвердил Эльвира. — Все, кто имеет доступ к закрытой информации, проходят предварительную проверку: следует убедиться, что у них нет уязвимых мест.

— Значит, если бы Гамеро был гомосексуалистом, об этом стало бы известно?

— Безусловно. Разве что он был, так сказать… не практикующим.

— Марко Барреда, тот парень, с которым я говорил, уже был готов расколоться, когда в баре началось это безумие. Он что-то знает. Думаю, он чувствует, что то, во что он или они вовлечены, вырвалось из-под контроля. Начать с того, что он очень переживает из-за смерти Гамеро. Этого в сценарии не было.

— А что это был за сценарий? — сейчас же спросил Эльвира, которому не терпелось получить хотя бы один.

— Не знаю, — ответил Фалькон. — Но он объясняет то, что случилось во вторник в мечети. Если бы у нас хватало людей, я бы привел всех сотрудников «Информатикалидад» в наше управление и допрашивал бы их, пока они не расколются.

— И какими же, как говорит Марко Барреда, были последние слова Гамеро? — поинтересовался Эльвира.

— Что Гамеро в него влюблен, — сказал Фалькон. — Барреде не хотелось что бы то ни было рассказывать, он был смущен. Думаю, он не случайно пошел в туалет. Наверняка он кому-то оттуда позвонил, и ему дали совет, что говорить. Он уже готов был все выложить, а потом, похоже, вдруг вернулся в прежнее состояние.

— Что же у нас есть на «Информатикалидад»?

— Ничего, кроме того факта, что квартиру они купили на «черные» деньги.

— И для чего, по-вашему, использовали эту квартиру?

— Для наблюдения за мечетью.

— С какой целью?

— Совершить на нее нападение — или дать возможность другим совершить такое нападение.

— На это были какие-то определенные причины?

— Пока у меня только одна причина: это организация, которая набирает сотрудников среди прихожан католической церкви, а значит, представляет их религиозное право и противостоит влиянию ислама в Испании. Может быть, тут есть политическая или финансовая сторона, но я о них пока ничего не знаю.

— Этого недостаточно, — заявил Эльвира. — Вы опросили всех торговых представителей и безуспешно попытались использовать уязвимые места Марко Барреды. Для продолжения расследования у вас есть лишь неподтвержденная теория. Как вам удастся усилить давление? Если вы пригласите их к нам в управление, они явятся со своими адвокатами. А потом нам придется иметь дело с прессой. Чтобы расколоть «Информатикалидад», нужно нечто более веское, чем ваши интуитивные предположения.

— А еще меня беспокоит, что это, возможно, все, чем они занимались, — кивнул Фалькон. — Обеспечивали наблюдение — и больше ничего. Тогда мы можем допрашивать их хоть целыми днями и все равно не продвинемся дальше. Мне требуется еще одно звено. Мне нужен старик, с которым Гамеро разговаривал в Археологическом музее.

— Вы показали рисунок Марко Барреде? — спросил дель Рей.

— Нет. Я опасался, что сходство может оказаться слишком отдаленным, и потом, я хотел бить в его уязвимую точку, а эта точка — Рикардо Гамеро.

— Каков будет ваш следующий шаг?

— Посмотрю на членов правления «Информатикалидад» и других компаний из этой группы, а также из их материнской компании, «Горизонта». Может быть, кто-то из них похож на портрет, — сказал Фалькон. — Чем сейчас занимаются СНИ и КХИ?

— Сейчас их заботит будущее, — ответил Эльвира. — Хуан вернулся в Мадрид. Остальные с помощью имен, которые всплыли в этом расследовании, надеются выйти на другие террористические ячейки или сети.

— Значит, в нашем здешнем расследовании мы остались в одиночестве?

— Они вернутся к нам, только если мы после анализа ДНК выясним, что имама или Хаммада и Сауди не было в мечети в момент взрыва, — сказал Эльвира. — На их взгляд, из этой ситуации они больше ничего не могут для себя извлечь. Сейчас их больше волнуют будущие теракты.

Вернувшись к себе в кабинет, Фалькон поискал в Интернете информацию об «Информатикалидад» и «Горизонте» и нашел фотографии директоров всех отдельных компаний, групп компаний и материнской компании. Просматривая результаты поиска по «Горизонту», он набрел на страницу, посвященную празднованию сороковой годовщины компании: она отмечалась в 2001 году. Как он и надеялся, на странице имелись снимки банкета — больше двадцати пяти фотографий сильных мира сего за пиршественными столами.

Память — странный орган. Иногда кажется, что она работает случайным образом, однако порой ее могут подстегивать другие органы чувств. Фалькон понимал, что, если бы он не видел его только что по телевизору, он никогда бы не выделил его среди прочих лиц на ужине «Горизонта», среди цветов и зажженных свечей. Он остановил просмотр, вернулся к снимку. Да, это, несомненно, был Хесус Аларкон, его красавица жена сидела справа, через три места от него. Он посмотрел на подпись к фотографии, но там было сказано лишь, что за этим столом сидели банкиры «Горизонта» — представители «Банко омни». Ну да, все совпадает. Перед тем как переехать в Севилью, Аларкон работал в мадридском банке. Он распечатал страницу вместе со всеми фотографиями директоров и вышел из управления, узнав у Серрано фамилию охранника из Археологического музея.

Охранника вызвали к столу продажи билетов, и Фалькон показал ему фотографии, которые он быстро пролистал, качая головой. Потом он поводил пальцем по снимкам праздничного банкета. Его внимание не привлек никто.

Было чересчур жарко даже для того, чтобы наскоро закусить под лиловыми цветами джакаранд в парке, и Фалькон поехал обратно в центр. Слишком о многом надо было подумать. Ему позвонил Пабло из СНИ, и они договорились встретиться в баре на улице Леона Двенадцатого рядом с взорванным жилым домом.

Фалькон приехал первым. Это было низкопробное заведение. Персонал не удосужился даже убрать по щиколотку покрывавший пол слой окурков, пакетиков из-под сахара и салфеток, которые в спешке бросали те, кто забегал сюда с работы во время коротких перерывов. Он заказал гаспаччо, который оказался слегка пузырчатым, и кусок тунца, в котором было меньше приправ, чем в фарфоре тарелки, на которой он лежал; жареная картошка так и хлюпала маслом. Все шло просто отлично. Появился Пабло и заказал кофе.

— Первое, — сказал он, усаживаясь. — Якоб вышел на связь, и мы дали ему инструкции от вашего имени. Теперь он знает, что делать.

— И что же ему делать?

— Якоб посещает две мечети. Первая — в Рабате: Большая мечеть Аль-Фес, в нее ходят богатые и влиятельные люди. Никакого радикального исламистского уклона за ней не замечено. Но он посещает также мечеть в Сале, рядом со своей работой, это совсем другого рода место, и Якоб это знает. Ему надо просто шагнуть на другую сторону и дать себя вовлечь. Он знает этих людей…

— Откуда он их знает?

— Хавьер, — проговорил Пабло, посмотрев на него предупреждающе, — не спрашивайте. Вам это знать незачем.

— Насколько опасно это для него может быть? — спросил Фалькон. — Радикальный ислам далек от всепрощения, и, думаю, особенно они не склонны прощать, когда речь идет о предательстве.

— Пока он будет держаться своей роли, опасности не возникнет. Он общается с нами на расстоянии. Никаких личных встреч, из-за которых обычно и возникают шероховатости. Если ему понадобится кого-то увидеть, он может устроить себе деловую поездку в Мадрид.

— А если они его раскроют и начнут присылать нам электронные письма с дезинформацией?

— Существует условная фраза, которую он должен использовать в своей корреспонденции, адресованной нам. Если этой фразы не будет, мы поймем, что пишет не он, и немедленно примем меры.

— Насколько быстро он войдет к ним в доверие? — спросил Фалькон. — Вы всегда считали, что этот взрыв — ошибка или отвлекающий маневр. Если вы думаете, что он может помочь вам вычислить уже спланированные теракты, вряд ли стоит ожидать, что от него скоро начнет поступать информация.

— Они сразу поймут его значимость…

— Его уже пыталась вербовать ГИКМ? — спросил Фалькон, которому только сейчас это пришло в голову.

— Его профессия определяет его уникальное положение, — сказал Пабло, умышленно проигнорировав вопрос. — Он может свободно путешествовать, и его хорошо знают многочисленные партнеры по бизнесу, они уважают его и доверяют ему. Он не вызовет никаких подозрений ни у марокканских властей, которые разыскивают экстремистов, ни у европейских властей, которые ищут террористов или тех, кто планирует теракты. Он — идеальный человек для того, чтобы его использовала террористическая организация.

— Но они наверняка сначала захотят его испытать? — спросил Фалькон. — Не знаю, как это делается, но, вероятно, ему сообщат какую-то ценную информацию и посмотрят, что он станет с ней делать. Например, будут следить, не всплывет ли она где-нибудь. Как, собственно, СНИ поступило с КХИ в Севилье.

— Это наша работа, Хавьер. Мы знаем, какими его сведениями мы можем пользоваться, а какими — нет. Если мы получим информацию, которую мог нам передать только он, мы будем осторожны, — ответил Пабло. — Если он сообщит нам, что штаб одной из ячеек ГИКМ располагается по такому-то адресу в Барселоне, мы не кинемся сразу же штурмовать здание.

— Это было «первое». А что второе?

— Мы хотим, чтобы сегодня вечером вы связались с Якобом. Сейчас нам нечего ему передать, но мы хотим, чтобы он знал, что вы на месте и в контакте с ним.

— Это все?

— Не совсем. ЦРУ прислало нам ответ насчет вашего загадочного незнакомца без рук и лица.

— Быстро.

— Они разработали у себя целую систему наблюдения за лицами арабского происхождения, особенно если те стали американскими гражданами, — пояснил Пабло. — Ваш моделист проделал отличную работу с лицом. Эти данные подкрепляются сведениями об операции грыжи, татуировках и рентгеновских характеристиках зубов.

— Что это были за татуировки?

— Между большим и указательным пальцами у него были четыре точки, образующие квадрат, на правой руке, и пять точек в том же месте — на левой.

— Зачем?

— Они помогали ему считать, — ответил Пабло.

— До девяти?

— Видимо, женщины никогда не упускали возможность пройтись по этому поводу.

— И это написано в его деле? — изумился Фалькон.

— Вы поймете почему, когда я скажу, что он был профессором арабистики в Колумбийском университете, пока в марте прошлого года его не уволили, после того как застали в постели с одной из его студенток, — ответил Пабло. — И знаете, как все стало известно? Его выдала другая его студентка, с которой он в то время тоже миловался.

Нельзя, чтобы тебя застукали за такими вещами в американском университете. В дело вмешалась полиция. Родители девушки угрожали подать в суд на университет и на него лично. Это был конец его карьеры, и потом, это стоило ему немалых денег. Ему удалось избежать судебного процесса по совету адвокатов, которые знали, что он проиграет дело и тогда им не заплатят. Он вынужден был продать свою городскую квартиру, которую ему оставили родители. Единственная работа, которую он смог получить после этого громкого дела, — работа учителя математики в Коламбусе, штат Огайо. Он три месяца терпел зиму Среднего Запада, а потом, в апреле прошлого года, улетел в Мадрид.

Дальше мы имеем о нем лишь отрывочные сведения. Есть запись о том, что в конце апреля он на три недели уезжал в Марокко. Двадцать четвертого апреля он на пароме добрался от Альхесираса до Танжера, а двенадцатого мая вернулся обратно. Вот и все.

— А имя у него есть?

— Его настоящее имя — Татеб Хассани, — ответил Пабло. — Когда он сделался американским гражданином в восемьдесят четвертом, в том же году, когда умерли его родители (автомобильная катастрофа, рак), — он стал Джеком Хэнсеном. Иммигранты довольно часто англизируют свои имена. Он родился в Фесе в шестьдесят первом, его родители уехали из Марокко в семьдесят втором. Его отец был бизнесменом, он часто ездил туда-сюда. За тридцать лет Татеб возвращался в Марокко всего дважды. Ему там не нравилось. Родители заставляли его продолжать арабское образование, а мать разговаривала с ним исключительно по-французски. Он свободно писал и говорил по-арабски. Он получил диплом математика, но не смог поступить в аспирантуру по специальности, поэтому переключился на арабистику и написал диссертацию об арабских математиках. После нескольких лет в Принстоне он в восемьдесят шестом году получил там докторскую степень. Он провел какое-то время в университетах Мэдисона, Миннесоты и Сан-Франциско, пока наконец не оказался в Нью-Йорке. Ему хорошо жилось: университетское жалованье плюс доход от сдачи в аренду родительской квартиры. Затем, когда он стал профессорствовать в Колумбийском университете, он поселился в этой квартире и вел великолепное существование, пока не начал спать со своими студентками.

— Как насчет его вероисповедания?

— Написано, что он мусульманин, но, как видно из его биографии, он относился к религии без особого пиетета.

— Высказывал ли он какие-то мнения по поводу радикального ислама?

— Вы можете посмотреть его дело, нам прислали из ЦРУ, — ответил Пабло, вынимая его из портфеля и кладя на столик. С виду в деле было страниц десять.

— Там есть образцы его почерка? — спросил Фалькон.

— Не видел.

— Может быть, ЦРУ нам перешлет? — Фалькон пролистывал страницы. — И по-арабски, и по-английски.

— Я их попрошу.

— Он знал еще какие-нибудь языки, кроме французского, английского и арабского?

— Еще он говорил и писал по-испански, — сказал Пабло. — Каждое лето он читал математику у нас, в Гранадском университете.

— Комиссар Эльвира говорил мне, что вас уже не очень интересует наше расследование и что Хуан вернулся в Мадрид, — проговорил Фалькон. — Значит ли это, что вы разгадали шифр в этих изданиях Корана с пометками?

— Хуана отозвали в Мадрид, потому что поступили сообщения об активизации других ячеек, не связанных с Хаммадом и Сауди, — ответил Пабло. — Нас по-прежнему интересует ваше расследование, но не в том аспекте, в каком оно интересует вас. Нет, мы не разгадали шифр.

— Как поживает теория отвлекающих маневров?

— В Мадриде проверили связи Хаммада и Сауди и уперлись в тупик, — сказал Пабло. — Кое-кого арестовали, но, как обычно и бывает, арестованные знали только свой участок работы. Они получали шифрованные электронные письма и делали то, что им велели делать. Пока нам удалось взять только нескольких «подельников» Хаммада и Сауди, а это не позволяет раскрыть всю сеть — если, конечно, она вообще существует. Мы надеемся, что Якоб сможет нам в этом помочь.

— А что там с МИЛА?

— История, которую выдумали журналисты, основана на фактах: эта группа действительно существует. Но она к этому совершенно непричастна, — сказал Пабло. — Пресса сделала далеко идущие выводы из текста Абдуллы Аззама, присланного в «АВС». Теория должна была привлечь внимание публики, но в конечном счете оказалась фальшивкой. На мой взгляд, это пример безответственной журналистской болтовни.

— А ВОМИТ? — спросил Фалькон. — С ними вы тоже разобрались?

— Сейчас они для нас не приоритетны, — отозвался Пабло, сделав вид, что не заметил иронии Фалькона. — Нас больше беспокоят будущие теракты в европейских странах, которые могут планироваться в Испании, чем систематизация прошлого.

— Значит, ничего не изменилось? — поинтересовался Фалькон. — Вы по-прежнему считаете, что Мигель Ботин был двойным агентом и что кто-то из его радикальной исламской сети велел ему передать карточку электрика имаму?

— Я знаю, что вы в это не верите, — сказал Пабло, — но у нас больше информации, чем у вас.

— И вы не собираетесь ею со мной поделиться?

— Попросите вашего старого друга Майкла Флауэрса, — ответил Пабло. — А мне пора.

— Как вы знаете, набор ключей из кухонного шкафа имама подошел к огнеупорному ящику, который извлекли из кладовки его мечети, — сказал Фалькон. — Когда его открывали, Грегорио, который был в этот момент рядом со мной, очень заинтересовался, но, как всегда, не сказал мне, почему СНИ так увлекла эта находка.

— Нам приходится так себя вести, Хавьер, — произнес Пабло. — Ничего личного. Просто таков характер нашей работы и работы наших коллег.

— Обязательно позвоните мне, как только ЦРУ перешлет вам образец почерка, — попросил Фалькон.

— Что вы нам предлагаете с ним сделать?

— У вас ведь есть в Мадриде эксперт-графолог?

— Конечно.

Наклонив голову, Фалькон стал пролистывать дело Татеба Хассани. Он знал, что это мальчишество, но ему хотелось показать, что он тоже умеет играть в игру под названием «эту информацию вы от меня не получите».

— Мы с Грегорио сегодня вечером зайдем к вам домой.

Фалькон кивнул, ожидая, когда Пабло уйдет. Он закрыл папку, откинулся на спинку стула и позволил своим мыслям поблуждать. Телевизор был включен; в четырехчасовых новостях показывали эвакуацию школ и биологического факультета и прибытие взрывотехников с собаками. Постепенно сквозь эти кадры начал проступать арабский манускрипт, найденный вместе с чертежами; закадровый голос читал перевод. Затем камера переключилась на репортера, стоящего на фоне школы и пытающегося выжать что-то из того факта, что в помещениях пока ничего подозрительного не обнаружили.

В поле зрения Фалькона попал стул, который недавно освободил Пабло. Он вернулся к фотографиям с празднования сороковой годовщины «Горизонта», к снимку стола «Банко омни». Да, вот что он тогда заметил: пустой стул рядом с Моникой, женой Хесуса Аларкона. Более пристальное изучение фотографии показало, что стул только что освободил мужчина в темном костюме: на фото было видно, как он удаляется. На темном фоне были различимы лишь манжеты рубашки, рука и воротник с седыми волосами над ним.

В детском саду было пусто, если не считать женщины-полицейского у входа и другой, дежурящей у компьютера в одном из классов. Вонь, доходившая сюда с места взрыва, не способствовала популярности этого здания в качестве места для отдыха. Фалькон вошел в Интернет и набрал ключевые слова: «Горизонт», сороковая годовщина». Он открыл ссылку на первую статью — из делового раздела «АВС». Ему бросилась в глаза подпись: «А. Зарриас». Он просмотрел статью, ища в ней упоминаний «Банко омни». Банк упоминался, но без всяких имен. На фотографии был изображен совет директоров «Горизонта» за праздничным ужином. Он перешел к другой статье, которая была напечатана в одном из деловых журналов. И снова подпись — «А. Зарриас». Фалькон просмотрел еще пять статей, автором трех из которых был Анхел. Возможно, он продвигал в прессе сороковую годовщину «Горизонта». Он ввел в поисковую систему ключевые слова «Банко омни» и «Горизонт».

Выпало несколько тысяч ссылок. Он пролистал их, пока не добрался до статей, написанных в 2001 году. Он щелкал по ссылкам не для того, чтобы прочесть статьи, а чтобы узнать, кто их автор. Восемьдесят процентов статей написал Анхел Зарриас. Итак, уйдя из политики, Анхел ударился в журналистику, но у него имелся еще и хороший побочный заработок — пиар-проекты для «Банко омни», который, по-видимому, и свел его с «Горизонтом». Он набрал в строке поиска: «Совет директоров «Банко омни». Он двигался назад во времени, выводя на экран одну статью за другой. Имена, имена, но ни одной фотографии. Собственно, единственной фотографией сотрудников «Банко омни», которую он смог отыскать, был снимок банкетного стола, сделанный на сороковой годовщине «Горизонта».

31

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 17.30

— У меня ушло несколько часов на то, чтобы добраться до этого человека и поговорить с ним, — заявила Феррера. — Но, думаю, дело того стоило. Я нашла… надежного свидетеля, он видел, как выбрасывают тело, которое потом нашли на мусорной свалке под Севильей.

— У нас есть теперь и имя для этого трупа. Его звали Татеб Хассани, — сообщил Фалькон. — Вы как-то неуверенно произнесли слово «надежный».

— Он пьяница, а это никогда не производит благоприятного впечатления на суд. И я вообще не уверена, что нам удастся вытащить его на процесс.

— Расскажите мне, что видел этот тип, а уж мы позаботимся о его реноме на суде, если его сведения что-то нам дадут.

— Он живет в конце тупика рядом с улицей Ботерос. Его дочери принадлежат третий и четвертый этаж дома. Она обитает на третьем, а ее отец живет над ней. Из обеих квартир открывается прекрасный вид на эти мусорные баки на углу Ботерос.

— Я уверен, что дочь купила их именно поэтому, — заметил Фалькон. — И почему он в три часа ночи не спал, а смотрел в окно?

— У него бессонница. Точнее, он не может спать ночью, только днем, — объяснила она. — Он спит с восьми до четырех. Дочь не разрешила мне его беспокоить, пока она не покормит его обедом. Она знает, что, если у него нарушится распорядок дня, ей обеспечена неделя адских мучений.

— Он сразу начинает с обеда? — осведомился Фалькон. — Она не дает ему завтрак?

— Он любит пить вино, а к вину она ему приносит что-нибудь существенное в качестве закуски.

— Что с ним, собственно, такое?

— Довольно необычное заболевание для севильца: у него агорафобия. Он не может выходить на улицу и не выносит, когда в комнате больше двух человек.

— Теперь понятно, почему его трудно будет привести в суд, — проговорил Фалькон. — Так или иначе, в три часа ночи он не спал и был достаточно трезв, чтобы увидеть, что происходит возле мусорных баков.

— Он был пьян, но говорит, что на его зрение это не влияет, — сказала Феррера. — В ночь на воскресенье, в три часа с минутами, он увидел большой темный автомобиль с кузовом «универсал». Машина заехала в тупик и стала задним ходом двигаться к бакам. Из передних дверей вышли водитель и пассажир, оба — мужчины, а третий вылез с заднего сиденья. Водитель вышел на середину улицы Ботерос и посмотрел вверх и вниз. Другие двое открыли багажник. Они проверили баки, которые в этот час пусты, наклонили один из них и прислонили к задней части машины. Потом они сунули руки в багажник и переволокли что-то в бак. Они задвинули бак, который теперь, похоже, стал тяжелым, обратно на тротуар и вернулись к багажнику. Вытащили два черных мешка для мусора, которые свидетель описывает как объемистые, но легкие, и кинули их в бак поверх того, что они уже туда положили. Потом закрыли бак. Водитель захлопнул багажник. Они уселись обратно в машину, задним ходом выехали на Ботерос и направились в сторону Альфальфы.

— Он смог что-нибудь сказать об этих троих?

— По тому, как они двигались, он заключил, что двое из них были молодые: под этим он подразумевает, что им было около тридцати. Водитель был постарше, пошире в поясе. Все они были одеты в темную одежду, но ему показалось, что на них что-то вроде белых перчаток. Видимо, это были перчатки из латекса. У водителя и одного из молодых людей были темные волосы, а третий был либо лысый, либо бритый.

— Не так уж мало для старого пьяницы, который смотрит с верхнего этажа, — проговорил Фалькон.

— В этот угол проникает свет с улицы, — объяснила Феррера. — Но, так или иначе… не так плохо для человека, о котором его дочь говорит, что он пьет, пока не свалится.

— Главное — чтобы об этом не упоминалось в его показаниях, — предупредил Фалькон. — А что это за «объемистые, но легкие» мешки, которые они бросили поверх трупа?

— Он думает, что в них был какой-то садовый мусор — обрезки живых изгородей и прочее в том же роде.

— Почему?

— Он видел, как такие же штуки туда выбрасывают, но в начале вечера, а не в три ночи.

— Вы нашли в этих местах какие-нибудь большие дома, где может быть столько садового мусора? — спросил Фалькон. — В районе Альфальфы — в основном квартиры.

— Они могли подхватить эти мешки по пути, где угодно, — возразила Феррера.

— Если так, то мешки с мусором они должны были вынуть первыми, а твой приятель уверяет, что сначала они вытащили «что-то тяжелое».

— Посмотрим, что мне удастся найти.

— Кстати, Фелипе и Хорхе говорили, что подобрали на свалке мешок садовых обрезков, который валялся рядом с трупом, — вспомнил Фалькон. — Но я не знаю, нашлось ли у них время внимательно его изучить.

Рамирес позвонил Фалькону, когда тот уже направлялся к палатке экспертов.

— Данные по звонкам с мобильного телефона имама, — сказал Рамирес. — В СНИ их получили, но мне давать не хотят. Точнее, Пабло сказал, что посмотрит их, но теперь он не отвечает на мои звонки и не перезванивает.

— Попробую что-то сделать, — пообещал Фалькон.

В палатке экспертов толпилось больше двадцати неотличимых друг от друга существ в масках и белых комбинезонах с капюшонами. Фалькон позвонил Фелипе и попросил его выйти наружу. Фелипе помнил садовый мусор, он успел на него взглянуть.

— Все это были обрезки одного и того же типа живой изгороди, — сообщил он. — Такую используют в декоративном садоводстве. Самшитовая изгородь. Мелкие, глянцевитые темно-зеленые листья.

— Насколько свежая срезка?

— Срезано в конце недели. В пятницу днем или в субботу.

— Есть какие-нибудь мысли, насколько большую часть изгороди отстригли?

— Имейте в виду, это могла быть только часть обрезков, — предупредил Фелипе. — И потом, я живу в квартире. Живые изгороди — не моя специальность.

Кальдерон лежал на складной койке в камере. Голова его покоилась на ладонях, а глаза смотрели на четыре ярких белых квадрата солнечного света на стене высоко над дверью. Когда он закрывал глаза, эти квадраты вспыхивали красным на внутренней стороне век. Когда он смотрел в сумрак камеры, пятна словно испускали зеленоватый дымок. Он был сравнительно спокоен. Он был спокоен начиная с той минуты, как его застали, когда он пытался избавиться от Инес. Избавиться от Инес? Как эта фраза просочилась в его лексикон?

Его привезли в управление полиции на рассвете. Он был без рубашки, потому что эксперты забрали этот чудовищно заляпанный кровью предмет одежды. У копов в машине был включен кондиционер даже в такой час, и у него затвердели соски, он дрожал от холода. Когда они проезжали над рекой, под мостом проскользнули две гребные «восьмерки», направляясь на утреннюю тренировку, — и ему вдруг показалось, что у него с плеч свалилась колоссальная тяжесть. Мышцы шеи и мускулы между лопатками расслабились, вызвав почти эротические ощущения. Его организм состряпал мощное лекарство для борьбы со страхом, и оно дало совершенно неуместный эффект, приведя его в половое возбуждение.

Он прошел процесс заключения бесчувственно, словно животное, влекомое на убой, переместившись из машины в коридор тюрьмы, а оттуда в камеру, без всяких мыслей о том, что все это означает. У него взяли образец ДНК, поскоблив ему внутреннюю поверхность щеки, его сфотографировали и выдали ему оранжевую рубаху с короткими рукавами. Он испытал громадное облегчение, когда его наконец оставили одного, изъяв все вещи, включая ремень, и оставив лишь пачку сигарет. Усталость загнала его на койку. Он скинул туфли, повалился на жесткую койку и погрузился в сон без сновидений. В три часа дня его разбудили: пришло время обеда. Поев, он направил свой мощный ум на то, чтобы придумать, что он скажет следователю во время допроса, но потом он впал в прострацию, созерцая белые квадраты света на стене. Было неожиданно приятно вдруг освободиться от давления времени. В пять часов охранник пришел сообщить, что старший инспектор Луис Зоррита готов с ним побеседовать.

— Разумеется, вы имеете право попросить, чтобы при этом присутствовал ваш адвокат, — сказал Зоррита, входя в комнату для допросов.

— Я сам юрист, — заявил Кальдерон, не утратив самоуверенности, свойственной ему до ареста. — Давайте приступим.

Зоррита назвал его и себя в микрофон и попросил Кальдерона подтвердить, что ему была предоставлена возможность отвечать в присутствии адвоката, но он от этой возможности отказался.

— Я не хотел говорить с вами до тех пор, пока не получу от судмедэкспертов полный протокол вскрытия, — проговорил Зоррита. — Теперь он у меня имеется, и я могу перейти к выяснению первоначальных обстоятельств…

— Какого рода первоначальных обстоятельств? — спросил Кальдерон, просто чтобы показать, что он не собирается быть пассивным участником беседы.

— Я более или менее выяснил, что вы и ваша жена делали в течение последних двадцати четырех часов перед убийством.

— Более или менее?

— Есть некоторые пробелы относительно того, чем занималась ваша жена вчера днем. Вот и все, — ответил Зоррита. — Теперь я бы хотел, сеньор Кальдерон, чтобы вы сами, своими собственными словами, рассказали мне, что произошло этой ночью.

— Начиная с какого времени?

— Давайте начнем с того момента, когда вы покинули студию «Канал Сур» и прибыли в квартиру вашей возлюбленной, — попросил Зоррита. — То, что происходило до этого, хорошо задокументировано.

— Моей возлюбленной?

— Это слово употребила Мариса Морено, описывая ваши отношения, — объяснил Зоррита, просматривая свои записи. — Она ясно выразила нежелание называться вашей любовницей.

Это признание Марисы вызвало в нем почти сентиментальные чувства. Забавно, что из нее это вытянуло только следствие. С тех пор как его арестовали, он мало о ней думал, но вдруг ощутил, что скучает по ней.

— Это верное определение? — поинтересовался Зоррита. — С вашей точки зрения?

— Да, я бы сказал, что мы были влюблены друг в друга. Мы были знакомы около девяти месяцев.

— Тогда понятно, почему она делала все возможное, чтобы вас защитить.

— Защитить меня?

— Она пыталась уверить нас, что вы покинули ее квартиру позже, чем это было в действительности, чтобы тем самым вам было труднее убить свою жену…

— Я не убивал свою жену, — заявил Кальдерон со всей профессиональной жесткостью голоса.

— …но она «забыла», что вызывала вам такси и что мы можем получить доступ к данным по всем телефонным разговорам, а также к журналу вызовов таксомоторной компании, а кроме того, разумеется, побеседовать с самим водителем. Так что, боюсь, ее попытки выгородить вас оказались тщетными.

Допрос шел не по тому руслу, которое Кальдерон прочертил своим юридическим умом, пока лежал на койке в камере. Работая судьей, он присутствовал лишь на нескольких беседах с задержанными, а потому плохо себе представлял, как они проходят. Вот почему не прошло и минуты с начала разговора, как он почувствовал, что его загнали в угол. Его согревала мысль, что Мариса назвала его своим возлюбленным, но при этом бросало в холодную дрожь, когда он думал о том, что она сочла, что ему требуется ее помощь, из чего можно было сделать безрадостные выводы. Этот перепад температур привел к тому, что в его организме нарушилось равновесие. Его мысли не желали выстраиваться в обычном строгом порядке, они начинали блуждать, метаться, словно стайки детей на школьном дворе.

— Итак, сеньор Кальдерон, пожалуйста, скажите мне, когда вы явились в квартиру вашей возлюбленной.

— Видимо, около двенадцати сорока пяти.

— И что вы делали?

— Мы вышли на балкон и занялись любовью.

— Занялись любовью? — с безразличным видом переспросил Зоррита. — Могло так случиться, что вы занимались в том числе и анальным сексом?

— Безусловно, нет.

— Похоже, вы в этом совершенно уверены, — заметил Зоррита. — Но я задал вам столь интимный вопрос исключительно потому, что осмотр трупа показал: ваша жена, по всей видимости, весьма часто испытывала подобное проникновение.

В груди у Кальдерона начало подниматься паническое ощущение. После краткого обмена репликами он утратил контроль над беседой. Его самодовольство дорого ему обошлось. Его предположение, что он легко обставит Зорриту в любом интеллектуальном или словесном поединке, оказалось чересчур оптимистичным. Перед ним сидел человек, привыкший к уклончивости преступников и явившийся допрашивать его с четкой стратегией, что, похоже, делало бесполезным аналитический ум Кальдерона.

— Мы занимались любовью, — повторил Кальдерон, не в состоянии больше ничего добавить, потому что иначе это бы выглядело как описание биологического акта.

— Вы хотите сказать, что характер тех и других отношений обычно был именно таким? — поинтересовался Зоррита. — Вы относились к своей возлюбленной с уважением и восхищением, а жену унижали, как дешевую шлюху.

В горле у Кальдерона закипело возмущение, но он успел извлечь уроки из этого разговора. Он понял, что при допросе Зоррита пользуется двумя орудиями: сначала наносит эмоциональный удар, а потом полосует клинком логики.

— Я не обращался с женой, как с дешевой шлюхой.

— Разумеется, вы правы, потому что даже дешевая шлюха не позволит, чтобы ее били и к тому же проникали в нее сзади, ничего за это не платя.

Молчание. Кальдерон так сильно вцепился в край стола, что ногти у него побелели. Зоррита, казалось, не обращал на это внимания.

— По крайней мере, у вас не хватает наглости отрицать, что вы обращались со своей женой столь постыдным образом, — произнес Зоррита. — Полагаю, ваша возлюбленная не знала о такой двусторонности вашей личности?

— Какого хрена, кем вы себя возомнили, что делаете предположения о моих отношениях с моей женой или возлюбленной? — взорвался Кальдерон. Губы у него побелели от гнева. — Какой-то долбаный старший инспектор, явился сюда из Мадрида…

— Теперь я понимаю, почему ваша жена могла вас бояться, — проговорил Зоррита. — За блистательным юристом скрывается весьма вспыльчивый человек.

— Ни хрена не вспыльчивый, — заявил Кальдерон, ударяя по столу с такой силой, что его копна волос подпрыгнула. — Это вы меня подначиваете, старший инспектор.

— Если я вас и подначиваю, то делаю это не путем криков или оскорблений. Я делаю это, всего лишь задавая вопросы, основанные на доказанных фактах. Осмотр трупа показал, что вы занимались со своей женой анальным сексом и что вы избивали ее настолько сильно, что у нее оказались повреждены некоторые жизненно важные органы. Кроме того, вы с давних пор унижали ее, вплоть до того, что завели роман с другой женщиной в тот же день, когда объявили о помолвке с вашей будущей женой.

— С кем вы говорили? — спросил Кальдерон, все еще не в силах обуздать свое бешенство.

— Как вы знаете, у меня была возможность поработать с вашим делом лишь в течение сегодняшнего дня, но мне удалось пообщаться с вашей возлюбленной, и это был очень любопытный разговор, а также с некоторыми вашими коллегами и коллегами вашей жены. Кроме того, я поговорил с некоторыми секретарями в Edificio de los Juzgados и Дворце правосудия, а также, разумеется, с охранниками. Они видели все. На данный момент я провел около двадцати бесед, и никто из опрошенных не выступил в защиту вашего поведения. Наименее эмоциональное описание ваших действий звучало как «неисправимый бабник».

— А что любопытного было в вашем разговоре с Марисой? — не удержавшись и глотая наживку, спросил Кальдерон.

— Она рассказывала мне о вашей беседе, посвященной браку. Помните? — спросил Зоррита.

Кальдерон заморгал, роясь в памяти. Слишком много всего произошло за слишком короткое время.

— Причина, по которой вы женились на Инес: Мэдди Кругмен… И то, что Инес означала для вас стабильность после этого… катастрофического романа?

— Что вы пытаетесь сделать, старший инспектор?

— Подстегнуть вашу память, сеньор Кальдерон. Вы были там, а я нет. Я лишь говорил с Марисой. Вы беседовали о «буржуазном институте брака» и о том, насколько он неинтересен для нее, Марисы. Вы с ней соглашались, верно?

— Что вы имеете в виду? — спросил Кальдерон.

— Вы не были счастливы в этом браке, но не хотели развода. Почему? — задал вопрос Зоррита.

Кальдерон не мог поверить: он снова угодил в ловушку. На сей раз ему удалось собраться.

— Я считаю, что, если вы заключили союз перед Господом, в церкви, вы не должны разрушать эти узы, — заявил он.

— Но своей возлюбленной вы сказали иначе, не так ли?

— А что я ей сказал?

— Вы сказали: «Это не так просто». Что вы под этим подразумевали, сеньор Кальдерон? Ведь в нашем обществе уже давно нет страха отлучения от церкви. Вас заботило не нарушение брачных обетов. Что же вас в таком случае беспокоило?

Даже гигантский мозг Кальдерона не мог просчитать все бесчисленные возможные ответы на этот вопрос меньше чем за полминуты. Откинувшись назад, Зоррита наблюдал за агонией судьи, пытающегося сказать все, что угодно, кроме правды.

— Это не такой уж трудный вопрос, — заметил Зоррита, после того как целая минута прошла в молчании. — Всем известны осложнения, которые влечет за собой развод. Если вы захотите разорвать законные супружеские узы, вы можете многое потерять. Что вы боялись потерять, сеньор Кальдерон?

Если это выразить таким образом, все оборачивается не так плохо. Да, это действительно обычные опасения мужчин, которые хотят получить развод. И он — не исключение.

— Обычные вещи, — произнес он наконец. — Я беспокоился по поводу своего финансового положения и своей квартиры. Я никогда не рассматривал всерьез возможность развода. Инес была единственной женщиной, которую я когда-либо…

— А кроме того, вас тревожило, что развод может повлиять на ваш социальный статус и, вероятно, на вашу работу? — добавил Зоррита. — Как я понимаю, жена оказала вам очень большую поддержку после чудовищной истории с Мэдди Кругмен. Ваши коллеги говорят, что она помогла вам возобновить карьерный рост.

Его коллеги так сказали?

— Моей карьере никогда ничто серьезно не угрожало, — возразил Кальдерон. — Например, не возникало никаких сомнений при назначении меня судебным следователем в таких важных делах, как, например, взрыв в Севилье.

— Но ваша возлюбленная предложила вам решение этой проблемы, не так ли? — спросил Зоррита.

— Какой проблемы? — смутившись, произнес Кальдерон. — Я как раз говорил, что в моей карьере никаких проблем не было, а Мариса…

— Решение неприятной проблемы развода.

Молчание. Память Кальдерона металась в его голове, словно мотылек в поисках света.

— «Буржуазное решение буржуазной проблемы», — напомнил Зоррита.

— А, вы имеете в виду — я мог ее убить. — Кальдерон саркастически фыркнул. — Это была просто глупая шутка.

— Да, с ее стороны, — уточнил Зоррита. — Но как это повлияло на ваше сознание? Вот в чем вопрос.

— Это смешно. Это абсурд. Мы оба над этим смеялись.

— Мариса тоже так сказала. Но как это повлияло на вас?

Молчание.

— У меня никогда не было и мысли убить свою жену, — заявил Кальдерон. — И я не убивал ее.

— Когда вы впервые избили свою жену, сеньор Кальдерон?

Допрос походил на скачку с препятствиями: чем дальше он бежал, тем выше становились преграды. Зоррита наблюдал за его внутренней эмоциональной борьбой. Он видел подобное уже много раз: неприемлемая правда, вытекающий из нее необходимый обман и попытка сконструировать ложь из этих двух ненадежных составляющих.

— Вы били ее до начала этой недели? — спросил Зоррита.

— Нет, — твердо ответил он и тут же понял, что это подразумевает некоторое признание вины.

— Это кое-что проясняет, — сказал Зоррита, делая у себя пометку. — Судмедэксперту трудно было датировать первые побои, которые вы ей нанесли, так как, насколько я понимаю, застарелые синяки не так легко поддаются точной оценке, как, скажем… температура тела. Установить время появления давних синяков непросто… То же самое касается разрыва внутренних органов и внутреннего кровотечения.

— Послушайте, — произнес Кальдерон, у которого перехватило дыхание от этих жутких открытий, — я знаю, что вы пытаетесь сделать.

— В данный момент я пытаюсь выяснить, когда вы в первый раз избили Инес. Это было в ночь с воскресенья на понедельник или в понедельник утром?

— Это были не избиения, а несчастные случаи, — заявил Кальдерон и сам испугался, что употребил множественное число. — Так или иначе, это не означает, что я убил свою жену… Я этого не делал.

— Но когда произошло первое избиение — в воскресенье или в понедельник? — спросил Зоррита. — Или во вторник? Ну да, вы ведь выразились во множественном числе, а значит, вероятно, это происходило в воскресенье, понедельник, вторник и, наконец, в трагическую среду. Мы никогда не сумеем отнести тот или иной синяк к определенному дню. Во сколько вы вернулись домой во вторник утром, после того как провели ночь с Марисой?

— Около половины седьмого утра.

— Что ж, это совпадает с тем, что сказала Мариса. Инес спала?

— Я думал, что она спит.

— Но это было не так, — сказал Зоррита. — Она проснулась, верно? И что она делала?

— Ну ладно. Она нашла мой цифровой фотоаппарат и стала загружать с него снимки в компьютер. В том числе две фотографии Марисы.

— Наверняка вы очень рассердились, когда это обнаружили. Когда вы застали ее за этим занятием, поймали ее за руку, — проговорил Зоррита, не в силах скрыть удовольствие. — Она была такая хрупкая, ваша жена, не так ли? По оценкам судмедэксперта, ее вес перед летальной потерей крови составлял сорок семь килограммов.

— Поймите, мы были на кухне, я просто ее оттолкнул, — сказал Кальдерон. — Я не осознавал ни своей силы, ни ее хрупкости. Она очень неудачно упала на разделочный стол. А он из гранита.

— Но это не дает объяснения следу кулака у нее на животе, следу пальца ноги в области ее левой почки, а также большому количеству ее волос, которые были разбросаны по вашей квартире.

Кальдерон откинулся назад. Руки соскользнули с края стола. Он не был профессиональным преступником, он понял, что запирательство — очень тяжелая работа. Он помнил лишь единственный случай, когда ему приходилось громоздить такое количество лжи: он был тогда мальчишкой.

— Видимо, когда я ее оттолкнул, я задел ее диафрагму. Она ударилась о стол и упала на мою ступню.

— Вскрытие выявило разрыв селезенки и почечное кровотечение, — сообщил Зоррита. — Полагаю, вы скорее не «задели», а ударили, не так ли, сеньор Кальдерон? Судмедэксперт заключил по форме синяка в области ее поясницы и темно-красному следу от ногтя большого пальца, что это был скорее сильный пинок босой ногой, нежели «падение» человека на чью-то ступню, которая, разумеется, стояла бы в таком случае на полу плоско.

Молчание.

— И все это произошло во вторник утром?

— Да, — ответил Кальдерон.

— Сколько тогда прошло времени после того, как ваша возлюбленная пошутила насчет решения проблемы вашего развода?

— Ее шутка не имела к этому отношения.

— Хорошо, а когда вы избили жену в следующий раз? — спросил Зоррита. — Это было после того, как вы обнаружили, что ваша жена и ваша возлюбленная случайно встретились в Садах Мурильо?

— Какого хрена, как вы это узнали? — проговорил Кальдерон.

— Я поинтересовался у Марисы, виделась ли она когда-нибудь с вашей женой, — ответил Зоррита, — и сначала она стала мне лгать. Как вы считаете, почему?

— Я не знаю.

— Она сказала, что не виделась с ней, но я допрашиваю лжецов половину своей профессиональной жизни, а когда у тебя есть опыт, это как с детьми: ты уже настолько хорошо умеешь видеть признаки лжи, что любые попытки соврать кажутся тебе смехотворными. Итак, почему, как вы думаете, она хотела солгать ради вас?

— Ради меня? — переспросил Кальдерон. — Она ничего не делала ради меня.

— Почему она не хотела, чтобы я узнал об ее… препирательстве с вашей покойной женой?

— Понятия не имею.

— Потому что ее это до сих пор злило, сеньор Кальдерон, вот почему, — объяснил Зоррита. — А если она сама злилась из-за того, что ее оскорбила ваша жена, из-за того, что ваша жена прилюдно обозвала ее шлюхой… можно только догадываться, какие чувства относительно этого происшествия она вызвала в вас… Впрочем, она мне рассказала.

— Она рассказала вам?

— О, она снова пыталась вас выгородить, сеньор Кальдерон. Она пыталась представить это каким-то пустяком. Она повторяла: «Эстебан — не жестокий человек». И что вы просто были «раздражены». Но, думаю, она понимала, как сильно вы были рассержены. Что вы сделали в ту ночь, когда Мариса сообщила вам, что Инес обозвала ее шлюхой?

Кальдерон снова замолчал. Ему никогда не было так трудно говорить. Он был слишком переполнен эмоциями, чтобы найти подходящий ответ.

— Это была та ночь, когда вы пришли домой и стали колотить свою жену по груди и хлестать ее ремнем, так что пряжка рассекала ей ягодицы и бедра?

Кальдерон пришел на допрос с ощущением, что его словно бы защищает стена, прочная и плотная, как железобетонная дамба, но после получаса вопросов от нее остались лишь изломанные, истрепанные щепки. Потом исчезли и они. Он вообразил себя перед государственным обвинителем, который будет задавать ему такие же вопросы, и осознал всю безнадежность своего положения.

— Да, — автоматически ответил он, не в состоянии проявить хотя бы мальчишескую смекалку, чтобы изобрести какую-нибудь смехотворную ложь, которая прикрыла бы его жестокие действия. Его недвусмысленно выдавали полосы от ремня и царапины от пряжки.

— Предлагаю вам подробно рассказать, что произошло в последнюю ночь жизни вашей жены, — сказал Зоррита. — Мы остановились на том, как вы занимались любовью с Марисой на балконе.

Глаза Кальдерона отыскали точку на полпути между ним и Зорритой, и он впился в нее взглядом с пугающей пристальностью человека, круг за кругом спускающегося все глубже в темные области своего «я». Никогда прежде ему не говорили ничего подобного. Ему никогда не открывались такие вещи в подобной эмоциональной обстановке. Он поражался собственной жестокости и недоумевал, откуда, при всем его светском лоске, она могла взяться. Он даже пытался представить себе, как наносит Инес эти побои, — и не мог. Он не видел себя таким. Он не мог представить, как кулаки Эстебана Кальдерона обрушиваются на его тонкокостную жену. Да, это действительно сделал он, тут не было никаких сомнений. Он мысленно видел себя до и после этого поступка. Он помнил гнев, который приводил к избиениям, и то, как потом гнев проходил. Его поразила мысль, что он, видимо, находился в тисках слепого бешенства, настолько дикой жестокости, что ей не было места в его цивилизованном облике. Чудовищное сомнение начало тесниться у него в груди, мешая дыхательным рефлексам, так что ему пришлось командовать себе: вдох-выдох, вдох-выдох. И вот, оказавшись в самом нижнем и самом темном круге своих мыслей, в полностью лишенной света области своей души, он понял, что мог убить ее. Хавьер Фалькон как-то сказал ему, что никто так не отрицает содеянного, как мужчина, убивший свою жену. Эта мысль испугала его настолько, что им овладела глубочайшая сосредоточенность. Он никогда раньше не вглядывался в свое сознание с такой дотошностью, с таким вниманием к мельчайшим деталям. Он заговорил, но так, словно описывал какой-то фильм, одну жуткую сцену за другой.

— Он очень устал. Вымотался после всего, что перенес за день. Добрел до спальни, рухнул на кровать и тут же отключился. Он осознал лишь боль. Он бешено задергал ногой. Он проснулся, не понимая, где он. Она сказала, что ему нужно вставать. Было три часа с минутами. Ему нужно домой. Ему нельзя надеть ту же одежду, какую он носил вчера, и появиться в таком виде по телевизору. Она вызвала такси. Она отвезла его вниз на лифте. На улице ему хотелось уснуть у нее на плече. Приехало такси, она поговорила с водителем. Он упал на заднее сиденье, голова у него откинулась. Он почти не чувствовал движения машины и мелькания света за закрытыми веками.

Открылась дверца. Его вытащили наружу чьи-то руки. Он дал таксисту ключи от дома. Таксист открыл дверь в подъезд. Он включил свет. Они поднялись по лестнице вместе. Таксист открыл дверь в квартиру. Два оборота ключа. Таксист пошел вниз по лестнице. Свет в подъезде погас. Он вошел в квартиру и увидел, что из кухни падает свет. Он почувствовал раздражение. Он не хотел ее видеть. Ему не хотелось все объяснять… опять. Он двинулся в сторону этого света…

Кальдерон прервался. Вдруг он усомнился в том, что же сейчас увидит.

— Его нога пересекла границу тени и шагнула в свет. Он повернулся к дверному проему.

Кальдерон заморгал: в глазах у него стояли слезы. Он испытал такое облегчение, когда он увидел, как она стоит у раковины в ночной рубашке. Услышав его шаги, она обернулась. Он хотел обогнуть стол, прижать ее к себе, выплеснуть в нее свою любовь, но он не мог сдвинуться с места, потому что, повернувшись, она не раскрыла ему свои объятия, она не улыбалась, ее темные глаза не лучились радостью… нет, они широко раскрылись от малодушного ужаса.

— И что произошло? — спросил Зоррита.

— Что? — произнес Кальдерон, словно очнувшись.

— Вы повернулись к кухонному дверному проему — и что вы сделали? — спросил Зоррита.

— Я не знаю, — ответил Кальдерон, с удивлением обнаружив, что у него влажные щеки. Он осушил их руками, тыльной стороной ладоней, и потом вытер руки о брюки.

— У людей нередко случаются провалы в памяти, если речь идет о каких-то их ужасных поступках, — заметил Зоррита. — Расскажите мне, что вы увидели, когда повернулись к дверному проему кухни.

— Она стояла у раковины, — проговорил он. — Я был так рад ее увидеть.

— Рады? — переспросил Зоррита. — А мне казалось, вы были раздражены.

— Нет, — ответил он, обхватив голову руками. — Нет, это было… Я лежал на полу.

— Вы лежали на полу?

— Да. Я очнулся на полу в коридоре, опять пошел на свет кухни — и именно тогда увидел, что Инес лежит на полу, — сказал он. — Там было чудовищное количество крови, она была очень, очень красная.

— Но как она оказалась на полу? — спросил Зоррита. — Вот она стоит, а вот уже лежит в луже крови. Что вы с ней сделали?

— Я не знаю, стояла ли она, — произнес Кальдерон, роясь в своем сознании, чтобы понять, действительно ли существовал этот образ.

— Позвольте мне изложить вам несколько фактов относительно убийства вашей жены, сеньор Кальдерон. Как вы сказали, водитель такси открыл дверь вашей квартиры, дважды повернув ключ в замке. Это означает, что дверь была заперта изнутри на два оборота. Ваша жена была единственным человеком, находившимся в квартире.

— Да-а-а, — протянул Кальдерон, старательно впитывая в себя каждый слог Зорриты в надежде на то, что эти слова дадут ему тот необходимый ключ, который поможет отомкнуть его память.

— Когда судмедэксперт измерил температуру трупа вашей жены, там, на берегу реки, она составляла тридцать шесть и одну десятую градуса. Она была еще теплая. Температура воздуха прошлой ночью составляла двадцать девять градусов. Это означает, что вашу жену убили незадолго до этого. Обследование трупа показало, что задняя часть черепа вашей жены была разбита, что имело место тяжелейшее кровоизлияние в мозг и два шейных позвонка были раздроблены. При осмотре места преступления на кухонном столе из черного гранита были обнаружены волосы и кровь, а кроме того, еще большее количество крови на полу, рядом с тем местом, где лежала голова вашей жены; там же были найдены осколки костей и частицы мозга. Образцы ДНК, взятые из вашей квартиры, принадлежат лишь вам и вашей жене. Рубашка, которая была у вас изъята у реки, была покрыта кровью вашей жены. На трупе вашей жены обнаружены следы вашей ДНК — у нее на лице, на шее и на нижних конечностях. Все это позволяет сделать вывод о том, что на кухне вашей квартиры произошло следующее: кто-то схватил Инес за плечи или за шею и швырнул на гранитный разделочный стол. Вы сделали именно это, сеньор Кальдерон?

— Я только хотел ее обнять, — произнес Кальдерон, лицо которого исказилось от смятения. — Я просто хотел прижать ее к себе.

32

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 18.30

«Таберна колониалес» располагалась в дальней части площади Кристо-де-Бургос. И в самом деле, было что-то колониальное в ее зеленых стеклах, длинной деревянной стойке и каменном полу. Она славилась превосходной тапой и была популярна благодаря своему старомодному интерьеру и возможности посидеть снаружи, на тротуаре площади. Анхел и Мануэла часто сюда заходили: они жили неподалеку. Фалькону не хотелось, чтобы Анхел совал свой журналистский нос в полицейскую работу, идущую в районе разрушенного здания; не хотелось ему и обсуждать какие-либо деликатные материи в стеклянном цилиндре редакции «АВС» на острове Картуха. Но, что важнее всего, ему нужно было оказаться поближе к дому Анхела, чтобы тому было проще дать Фалькону то, что ему требовалось. Вот почему он сидел около «Таберна колониалес», под ситцевым зонтиком, потягивал пиво и впивался зубами в ледяную мякоть жирной зеленой маслины, ожидая появления Анхела. Ему позвонил Пабло.

— Американцы переслали образцы почерка, которые вы просили: арабский и английский текст, написанные рукой Джека Хэнсена.

— Для меня он скорее Татеб Хассани, чем Джек Хэнсен, — заметил Фалькон.

— Что вы нам предлагаете сделать с этими образцами?

— Попросите ваших графологов сравнить то, что писал Татеб Хассани по-арабски, с листами, прикрепленными к чертежам, которые нашли в огнеупорном ящике в мечети. А то, что он писал по-английски, пусть сравнят с заметками на полях тех экземпляров Корана, которые обнаружили в «пежо-партнере» и в квартире Мигеля Ботина.

— Думаете, он один из них? — спросил Пабло. — Не понимаю.

— Давайте сначала сравним, а потом будем делать выводы, — сказал Фалькон. — И, кстати, нам нужно взглянуть на данные по переговорам с мобильного телефона имама. Один из номеров, по которым он звонил в воскресенье утром, принадлежит электрику.

— Я уже говорил об этом с Хуаном, — ответил Пабло. — Грегорио проверил все номера, по которым имам звонил утром в воскресенье. Единственным вызовом, который он не смог объяснить, был звонок семидесятичетырехлетней женщине, она живет в районе Эсте и никогда не была электриком.

— Я бы хотел получить доступ к этим данным, — сказал Фалькон.

— Об этом вам тоже стоит поговорить с вашим старым другом Флауэрсом, — произнес Пабло и отключился.

Фалькон маленькими глотками пил пиво и пытался убедить себя, что спокоен и что его нынешняя стратегия верна. Он снял Серрано и Баэну с обхода строек, где они искали электриков, и велел им помочь Феррере найти местонахождение живой изгороди, обрезки которой были выброшены вместе с трупом. Рамирес и Перес с фотографиями Татеба Хассани обходили улицы в районе Альфальфы, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы узнать этого человека. Все это означало, что никто из отдела убийств сейчас не занимался непосредственно расследованием взрыва. Эльвира его сейчас не волновал. Комиссар по горло загружен проблемами отношений с общественностью, и ему не до игры, которую ведет Фалькон.

— Для человека, который, как полагают, ведет самое крупное криминальное расследование в истории Севильи, у тебя удивительно расслабленный вид, — заметил Анхел, усаживаясь и заказывая пиво.

— Нам необходимо сохранять внешнее спокойствие перед взвинченным населением, которое должно поверить, будто хоть кто-то держит все под контролем, — в тон ему ответил Фалькон.

— Это означает, что на самом деле оно не под контролем? — осведомился Анхел.

— Комиссар Эльвира неплохо работает.

— Может быть. С точки зрения полицейского, — сказал Анхел. — Но ему не удается убедить широкие массы в своей способности справиться с этим делом. В том, что касается связей с общественностью, он полный профан, Хавьер. Чем он думал, когда спрашивал этого несчастного сукина сына… судью…

— Серхио дель Рея.

— Да, его. Вытащил его на общенациональное телевидение, когда у парня вряд ли даже хватило времени прочесть дело, не говоря уж о том, чтобы прочувствовать эмоциональный аспект, — проговорил Анхел. — Комиссару пора бы понять, что телевидение не имеет отношения к правде. Или он из тех, кто смотрит ящик и думает, что это и есть реальность?

— Не суди его строго, Анхел. У него множество превосходных качеств, просто они не вписываются в телевизионную эпоху.

— К сожалению, именно в эту эпоху мы сейчас живем, — сказал Анхел. — Вот Кальдерон — это был человек. Он давал телевидению то, чего оно жаждет: драму, юмор, эмоции, поверхностный блеск. Для вас это очень большая потеря.

— Ты сам сказал — «поверхностный блеск». Под этой поверхностью все не так красиво.

— Как, по-твоему, вы теперь выглядите? — спросил Анхел. — Помнишь взрывы в Лондоне? Помнишь, что беспрерывно крутили по телевизору в дни после терактов? Сюжет, который поддержал эмоциональную напряженность, но направил эмоции людей в другое русло? Показывали не жертв. Не террористов. Не бомбы и разрушения. Да, об этом тоже шла речь, но главным сюжетом был рассказ о том, как полицейский в штатском, сотрудник спецотряда, по ошибке застрелил этого бразильца, Жоана Чарлеса де Менезеса.

— А какой главный сюжет у нас?

— В этом и состоит ваша проблема. Сюжет у вас такой: судебного следователя, который отвечал за все ваше расследование, арестовали по подозрению в убийстве собственной жены. Ты хоть знаешь, что льется из телевизора по поводу Кальдерона? Возьми и послушай…

Столики вокруг них заполнились людьми, толпа собралась на улице, у распахнутых дверей бара. Все говорили об Эстебане Кальдероне. Он это сделал? Или он этого не делал?

— Не о вашем расследовании. Не о террористических ячейках, которые сейчас могут действовать в Севилье. Даже не о девочке, которая пережила разрушение здания, — сказал Анхел. — Все говорят об Эстебане Кальдероне. Передай это своему комиссару Эльвире.

— Должен тебе сказать, Анхел, для человека, который любит Севилью больше, чем чуть ли не все, кого я знаю, ты сейчас как-то слишком… на подъеме.

— Ужасно, правда? Так и есть. Я уже столько лет не чувствовал такого прилива энергии. Мануэла в бешенстве. По-моему, я ей больше нравился, когда помирал со скуки.

— Как она?

— Подавлена. Думает, что ей придется продать виллу в Пуэрто-де-Санта-Мария. Собственно, она ее уже продает, — сообщил Анхел. — Струсила. Идея исламского «освобождения» Андалузии целиком ею овладела. Так что теперь она продает золотые рудники, чтобы сохранить оловянные и медные.

— С ней бесполезно говорить, когда она в таком состоянии, — заметил Фалькон. — Так почему же у тебя такой прилив энергии, Анхел?

— Если ты редко смотришь новости, то, может быть, и не в курсе, что мое маленькое хобби стало приносить неплохие плоды.

— Ты о «Фуэрса Андалусия»? — уточнил Фалькон. — Я несколько часов назад видел по телевизору Хесуса Аларкона вместе с Фернандо Аланисом.

— Ты посмотрел целиком? Это было сенсационно. После программы «Фуэрса Андалусия» набрала по опросам четырнадцать процентов. Я понимаю, это чудовищно необъективные цифры. Это все из-за эмоциональной реакции электората, но, так или иначе, это на десять процентов больше, чем мы когда-нибудь набирали, так что левые покачнулись.

— Когда ты впервые встретился с Хесусом Аларконом? — спросил Фалькон с искренним любопытством.

— Много лет назад, — ответил Анхел. — И тогда он меня мало занимал. В общем-то — обычный скучный банковский клерк. Меня встревожило, когда он сказал, что хочет пойти в политику. Я сомневался, что кто-нибудь станет за него голосовать. В костюме он был как деревянный. А ведь в наше время главное — не твоя программа или влияние на региональную политику, главное — как ты выглядишь и держишься. Но после того, как он перебрался сюда, мне удалось изучить его получше, и, должен тебе сказать, эти отношения, которые он завязал с Фернандо Аланисом… это просто золотая жила. С точки зрения пиара о таком можно только мечтать.

— Вы с ним тогда и познакомились — когда ты занимался пиаром?

— Когда я ушел из политики, я стал делать пиар-проекты для «Банко омни».

— Наверное, это была приятная отдушина, — предположил Фалькон.

— Мы, католики, крепко держимся друг за друга, — подмигнул Анхел. — К тому же мы с исполнительным директором этого банка — старые друзья. Вместе ходили в школу, в университет, служили родине. Когда я распрощался с этими ублюдками из Народной партии, он знал, что я не смогу просто «уйти на покой», поэтому он пригласил меня к себе, и в итоге я пришел к другим вещам. Они занимались банковскими операциями для одной группы компаний в Барселоне, и я организовал для этой группы пиар их сороковой годовщины; потом была одна страховая группа в Мадриде и компания по недвижимости на Коста-дель-Соль. Это могло бы стать для меня прибыльным бизнесом, если бы я серьезно этим занялся. Но знаешь, Хавьер, корпоративный пиар — это так… мелко. Занимаясь этим дерьмом, мир не переделаешь.

— Ты его не переделал и когда был в политике.

— Честно говоря, пиар от нее мало отличается. Политика действительно сродни работе на очень крупную корпорацию: не рискуй, держись линии партии, сдвиги происходят миллиметр за миллиметром, никакого бодрого вышагивания к новым горизонтам, никакого изменения образа жизни и образа мысли людей.

— Кто хочет перемен? — проговорил Фалькон. — Большинство настолько ненавидит перемены, что требуются войны и революции, чтобы они произошли.

— Но смотри, Хавьер: сейчас мы с тобой разговариваем об этом, сидя в баре, — заметил Анхел. — Почему? Потому что в кризисе. Наш образ жизни — под угрозой.

— Ты сам это сказал, Анхел. Большинство людей не могут с этим справиться, и о чем же они поэтому говорят?

— Ты прав. С их уст не сходит имя Эстебана Кальдерона, — проговорил Анхел. — Но это, по крайней мере, не какая-то рутинная болтовня. Речь идет о трагедии. О катастрофе, которая низвергает великого человека в пропасть.

— И что бы ты сейчас сделал на месте комиссара Эльвиры? — поинтересовался Фалькон.

— А! Так вот зачем ты затеял этот разговор, Хавьер? — усмехнулся Анхел. — Вытащил меня сюда, чтобы получить бесплатный совет для своего шефа.

— Мне хочется узнать, как воспринимает мир специалист по пиару.

— Вам надо сфокусироваться, причем сфокусироваться на чем-то незыблемом. Из-за характера теракта вам это трудно сделать, но сейчас вы наконец проникли в мечеть, и вам пора открыть общественности больше и быть конкретнее. Эвакуация из зданий школ и университета: зачем это? Людям нужно бросить кость; неопределенность порождает слухи и не помогает обуздать панику. Ошибка судьи дель Рея — в том, что он не вслушался в пульс города, так что когда он начал сеять новую неопределенность…

— Неопределенность посеял вопрос журналистки, — заметил Фалькон.

— Зрители восприняли это иначе.

— Дель Рей только потом узнал, что произошла утечка и кто-то выдал прессе арабский текст, который нашли в ящике.

— Дель Рею ни за что не следовало говорить о реальном положении вещей: о том, что до сих пор существует значительная неясность относительно того, что происходило в мечети. Он должен был внушить некую определенную теорию. А если бы правда оказалась иной, вы бы просто сменили легенду. Ваше расследование сильно утратило доверие, когда вашего главного публичного представителя арестовали за убийство. Единственная возможность снова получить доверие людей — подтвердить подозрения общественности. Ведущая знала: настроения зрителей сейчас таковы, что они не желают слышать о возможном «домашнем» элементе в этом террористическом замысле.

— Эльвире трудно решить, когда какой тип правды использовать, чтобы его расследование могло спокойно выяснять дальше, что же произошло на самом деле, — проговорил Фалькон.

— Политика — великая школа этого искусства, — заметил Анхел.

— Значит, ты считаешь, что у Хесуса Аларкона есть все нужные качества?

— Начал он хорошо, но судить пока рано. Важно то, что будет месяцев через шесть-семь, — ответил Анхел. — Сейчас он оседлал мощную волну эмоций общественности, но даже самые большие волны в конце концов оставляют лишь рябь на прибрежном песке.

— Если у него не получится, он всегда сможет вернуться в «Банко омни».

— Они его не примут, — возразил Анхел. — Из «Банко омни» не уходят. Как только они дают тебе работу, они облекают тебя доверием. Если ты их покидаешь и становишься чужаком, ты так потом и остаешься чужаком.

— Получается, Хесус идет на определенный риск.

— Не совсем так. У него хорошие рекомендации от моего друга, который о нем очень высокого мнения и подберет для него что-нибудь еще, если здесь ничего не удастся.

— Я когда-нибудь встречался с этим твоим загадочным другом?

— С Лукрецио Аренасом? Не знаю. Мануэла с ним знакома. Сейчас, когда он ушел на покой, он уже не столь загадочен.

— Значит, раньше он был загадочным?

— «Банко омни» — частный банк. Он управляет порядочной долей финансовых средств католической церкви. Это скрытная организация. Вплоть до того, что ты нигде не увидишь фотографий ее руководителей. Я делал для них один пиар-проект, но я получил эту работу лишь благодаря Лукрецио. Я не узнал об этой организации ничего, кроме того, что мне было непосредственно необходимо для того, чтобы выполнить мою задачу, — сказал Анхел. — Почему вообще мы заговорили о «Банко омни»?

— Потому что Хесус Аларкон — герой дня, — ответил Фалькон. — На втором месте после Эстебана Кальдерона.

— Ах да. Кстати, ты так пока и не сказал мне, зачем ты хотел меня видеть, — напомнил Анхел.

— Я тебя прощупываю, — пожал плечами Фалькон. — Я рассказал Эльвире о нашем с тобой утреннем разговоре, но он опасается. Я хочу вернуться к нему и все-таки попробовать убедить воспользоваться твоими талантами. Его просто надо подтолкнуть, вот и все.

— Я готов помочь в кризисной ситуации, — заявил Анхел. — Но постоянную работу я не ищу.

— Проблема Эльвиры — в том, что он воспринимает тебя как журналиста, а значит — как врага, — объяснил Фалькон. — Если бы я смог рассказать ему о твоей пиаровской деятельности и о том типе клиентов, которых ты представлял, он бы посмотрел на тебя иначе.

— Я могу дать совет, но не стану работать по найму, — повторил Анхел. — Иначе кое-кто может счесть это конфликтом интересов.

— Просто назови мне еще какие-нибудь компании, с которыми ты сотрудничал, — попросил Фалькон. — Чьей сороковой годовщиной ты занимался?

— «Горизонта». Компания по недвижимости называлась «Мехорвиста», а страховая группа — «Вигилансия», — ответил Анхел. — Не продвигай меня слишком сильно, Хавьер. У меня и так дел по горло: я рулю «Фуэрса Андалусия», провожу ее по лабиринтам массмедиа.

— Только вот пиар — не самая простая вещь для продажи, — проговорил Фалькон. — Материалы о других людях не имеют для нас никакого значения. А вот если бы я смог зримо показать Эльвире, на каких важных людей ты работал, это могло бы помочь. У тебя есть фотографии кого-нибудь из «Горизонта», или из «Банко омни», или снимки с той сороковой годовщины? Портреты Анхела Зарриаса с топ-менеджерами. Эльвире нравятся осязаемые вещи.

— Конечно, Хавьер, для тебя — все, что угодно. Только смотри не перехвали меня.

— Мы в кризисе, — сказал Фалькон. — Оба наших судебных следователя дискредитированы. Мы должны восстановить свой имидж, пока не поздно. Эльвира — хороший полицейский, и я не хочу, чтобы он потерпел поражение только потому, что не умеет играть в игры с прессой.

Они поднялись в квартиру. Мануэлы дома не было. Они оказались в громадных апартаментах с четырьмя спальнями, две из которых использовались как рабочие кабинеты. Анхел подошел к стене своего кабинета и указал на снимок в самом центре.

— Вот что тебе нужно, — сказал он, постукивая пальцем по фотографии в рамке. — Редкий снимок: все руководители «Горизонта» и «Банко омни» в одном месте. Снято к сороковой годовщине. Где-то у меня есть копия.

Анхел сел за стол, выдвинул ящик и стал рыться в пачке фотографий. Фалькон изучал снимок, пытаясь выяснить, не похож ли кто-нибудь из присутствующих на сделанный полицейским художником примерный портрет человека, которого видели с Рикардо Гамеро.

— Кто из них Лукрецио Аренас? — поинтересовался Фалькон. — Похоже, я тут никого не знаю. Если я с ним встречался, то где это могло быть?

— У него дом в Севилье, хотя он в нем по полгода не живет. Его жена не переносит жару, так что на это время они переселяются в Марбелью, на роскошную виллу, которую для них построила «Мехорвиста», — сказал Анхел. — Помнишь большой ужин, который я устраивал в октябре в ресторане «Ла Худериа»? Он был там.

— Меня не было, я читал тогда курс в полицейской академии.

Анхел дал ему снимок и показал Лукрецио Аренаса, располагавшегося в самом центре, тогда как Анхел притулился на самом краю двух рядов мужчин. Аренас походил на портрет, нарисованный полицейским художником, разве что по возрасту, особого же сходства не было.

— Спасибо тебе, — сказал Фалькон.

— Не потеряй, — попросил Анхел, кладя снимок в конверт.

— А как насчет твоего портрета с королем Хуаном-Карлосом? — осведомился Фалькон. — У тебя есть копия?

Оба рассмеялись.

— Его величеству не требуется, чтобы я делал для него пиар-кампанию, — сказал Анхел. — Он натурал.

— Есть какое-то продвижение, Хосе Луис? — спросил Фалькон.

— Абсолютно пусто, самому не верится, — ответил Рамирес. — Мы ничего не нашли. Если Татеб Хассани действительно жил у кого-то в этом районе, то он не выходил попить кофе, не ел тапу, не пил пива, не покупал хлеб, не заходил в супермаркет, не выписывал газет, — ничего. Никто раньше не видел этого типа, а ведь у него такое лицо, которое не забудешь.

— Какие новости от Кристины и Эмилио?

— Они посмотрели почти все большие дома в этих местах. Самшитовых изгородей нигде нет. У всех внутренние дворики, а не сады. Правда, остаются еще монастырь Сан-Леандро и Каса-Пилатос, но это мало чем нам поможет.

— Хочу, чтобы вы нашли и проверили еще один дом. Адреса у меня нет, но я знаю, что этот дом принадлежит человеку по имени Лукрецио Аренас, — сказал Фалькон. — Кроме того, я поговорил со СНИ насчет данных по телефонным переговорам имама. Они уже проверили, нет ли там номера электрика. Глухо.

— А нам нельзя самим посмотреть на эти данные по переговорам?

— Их объявили закрытой информацией, — ответил Фалькон и дал отбой.

Он поехал встретиться с охранником, который закончил смену в Археологическом музее и отправился домой. Путь был неблизкий: охранник жил на северо-востоке города. Фалькону позвонил Пабло.

— Вам это понравится, — заявил человек из СНИ. — Наш графолог говорит, что арабские записи Татеба Хассани и листки, которые были приложены к чертежам школ и биологического факультета, написаны одной рукой. То же самое касается английских записей Хассани и пометок в обоих экземплярах Корана. Что это значит, Хавьер?

— У меня нет полной уверенности, что из этого можно сделать какие-то далеко идущие выводы, но я убежден в одном: ваши дешифровщики могут прекратить искать ключ к несуществующему шифру в этих книгах, — заявил Фалькон. — Их наверняка просто подбросили в «пежо-партнер», а также в квартиру Мигеля Ботина, специально, чтобы нас запутать.

— И это все, что вы сейчас можете сказать?

— Позже увидимся у меня дома, — ответил Фалькон. — Надеюсь, к тому времени многое прояснится.

Квартира охранника была на шестом этаже; лифт не работал. Добравшись до дверного звонка, Фалькон успел вспотеть. Жену и детей удалили в спальни, и Фалькон выложил снимок на стол в столовой. Сердце у него билось туго и быстро; он желал, чтобы охранник нашел Лукрецио Аренаса.

— Вы видите на фотографии того пожилого мужчину?

На снимке было два ряда мужчин, всего их было около тридцати. Охранник, видимо, проделывал такую процедуру и раньше: он взял два кусочка бумаги и, отделяя с их помощью каждое лицо от остальных, пристально в него всматривался. Он начал слева и стал двигаться к центру. Он изучал их очень внимательно. Фалькон не мог вынести этого напряжения и стал смотреть в окно. Охранник провел над снимком довольно много времени. Он знал, что для старшего инспектора это очень важно, раз он не поленился доехать до его дома, чтобы показать ему фото.

— Это он, — произнес охранник. — Я в этом абсолютно уверен.

Фалькон глянул вниз; сердце у него колотилось. Но охранник показывал не на Лукрецио Аренаса, располагавшегося в центре. Он постукивал пальцем по лицу на самом краю правого ряда, и лицо это принадлежало Анхелу Зарриасу.

33

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 20.15

Садилось солнце третьего дня после взрыва. Пока Фалькон ехал обратно в центр, его ум замер, достигнув при этом глубокой сосредоточенности: он думал сейчас только об Анхеле Зарриасе.

Там, в квартире охранника, он порядочно рассердился. Он выхватил из кармана портрет, сделанный полицейским художником, расправил его на столе в столовой и попросил беднягу показать ему сходство. Фалькон вынужден был признать несколько обстоятельств: что все пожилые люди кажутся более молодым похожими друг на друга или невидимыми; что рост Анхела — метр шестьдесят пять, а вес — лишь чуть больше семидесяти пяти килограммов; что у Анхела нет ни бороды, ни усов и действительно имеется боковой пробор, и даже если волос у него на темени было маловато, он старательно использовал весь их наличный запас, словно давая понять, что по-прежнему возлагает на них большие надежды. Только после того, как охранник объяснил ему про линию нижней челюсти и нос, Фалькон разглядел в этом рисунке черты Анхела, как взрослый наконец видит очертания лица в облаке, в которое ему тычет пальцем расстроенный ребенок.

Рамирес встретил его на стоянке у детского сада.

— Мы нашли дом Лукрецио Аренаса, — сообщил Рамирес. — Это на площади Мерсенариас. Я отправил Кристину посмотреть, но там все закрыто. Соседи говорят, что летом хозяева редко там бывают и что сада при доме нет, только внутренний дворик. Татеба Хассани они тоже не опознали.

Они вернулись в класс в задней части помещения; судья дель Рей и комиссар Эльвира уже ждали их. За трое суток Эльвира спал в общей сложности восемь часов, и это его просто убивало. Они сели. Все были измотаны. Даже дель Рей, которому полагалось быть посвежее, выглядел встрепанным, словно только что продрался сквозь рассерженную толпу.

— Хорошие новости или плохие? — спросил Эльвира.

— И то и другое, — ответил Фалькон. — Хорошая новость: я выяснил личность человека, которого видели разговаривающим с Рикардо Гамеро в Археологическом музее за несколько часов до того, как Гамеро покончил с собой.

— Имя?

— Анхел Зарриас.

Наступило молчание: казалось, все они смотрят, как кому-то наносят страшной силы удар.

— Это партнер вашей сестры, верно? — спросил Рамирес.

— Как вы его опознали? — поинтересовался Эльвира.

Фалькон кратко рассказал им о своей беседе за уличным столиком «Таберна колониалес» и о том, как ему удалось заполучить у Анхела снимок руководства «Горизонта» и «Банко омни».

— Но это еще не все плохие новости, — сказал Фалькон. — Я не уверен, позволит ли это нам продвинуться дальше по цепочке.

— То есть?

— Что мы нашли такого, что позволило бы нам надавить на Зарриаса, чтобы он рассказал нам больше? — проговорил Рамирес.

— Вот именно, — согласился Фалькон. — Он был последним, с кем говорил Рикардо Гамеро, ну и что из этого? Он знал Гамеро по церкви, и на этом цепочка обрывается. Почему тот пошел к Зарриасу, а не к своему священнику? Его священник умер. О чем они говорили? Гамеро был очень расстроен. Почему? Может быть, Зарриас ответит мне так же, как ответил Марко Барреда. Возможно, это Зарриас велел Барреде сказать мне, что Гамеро был скрытым геем. Мы слишком мало знаем, чтобы расколоть Зарриаса.

— Я не верю, что Рикардо Гамеро в такой момент обратился бы к Анхелу Зарриасу для того, чтобы обсуждать эмоциональные проблемы, — заметил дель Рей.

— Вы могли бы показать Зарриасу снимок Татеба Хассани и понаблюдать за его реакцией, — предложил Эльвира.

Ни Эльвира, ни дель Рей не получали никаких сведений от Пабло, поэтому Фалькон рассказал им новости о Татебе Хассани — в частности, о том, что его почерк совпадает с почерком на документах, найденных в огнеупорном ящике в мечети, и с пометками в двух экземплярах Корана.

— А почему вы сразу попросили, чтобы сделали такое сравнение? — спросил Эльвира.

— Я вернулся к вопросу, который задал своим сотрудникам, как только мы обнаружили труп на свалке. Зачем, убив человека, идти на такие ухищрения, чтобы скрыть его личность? Только если знание личности убитого может вывести следствие на тех, с кем он был знаком, или если знание о его опыте или умении способно поставить под угрозу какую-то предстоящую операцию. Личность Татеба Хассани открыла нам несколько обстоятельств. Он был профессором арабистики, а значит, умел писать по-арабски и хорошо знал Коран. Кроме того, он не один год преподавал летом математику в Гранаде, а следовательно, говорил и писал по-испански. Он не был похож на типичного исламского боевика: он был вероотступник, развратник и пьяница. Потеряв работу в Колумбийском университете, что стоило ему нью-йоркской квартиры, он стал так отчаянно нуждаться в деньгах, что ему пришлось давать частные уроки математики в Коламбусе, штат Огайо, а именно там располагается штаб-квартира «Ай-4-ай-ти», а этой компании принадлежит «Горизонт», а «Горизонт», в свою очередь, владеет компанией «Информатикалидад». И наконец, меня смущал тот факт, что ключи, которые нашли в квартире имама и которыми удалось открыть огнеупорный ящик из мечети, лежали в кухонном шкафу, а не в столе у имама вместе с другими ключами. Это навело меня на мысль, что эти ключи подложил кто-то, кто мог в отсутствие имама заходить в его квартиру, но не в его кабинет.

— Кто мог подложить ключи?

— Ботин, по указанию Гамеро? — предположил Рамирес.

— В начале расследования Хуан призывал нас учитывать все возможные версии и не искать аналогий в прошлом, потому что у исламских террористов нет определенных моделей деятельности. Это верно. Таков их стиль. Каждая атака происходит неожиданно, и она всегда связана с каким-то новым поворотом, который вселяет еще больший страх в душу Запада. Вспомните, с какой виртуозностью были организованы теракты, о которых мы знаем.

Когда я ехал от охранника, мне вдруг пришло в голову, что севильскому взрыву не хватает оригинальности. Конечно, сначала я об этом не думал. Сначала я сказал себе: эти террористы готовы атаковать жилые дома. Но теперь я начинаю понимать, что в севильском теракте угадываются отголоски некоторых предыдущих акций. Разрушение жилого дома напоминает о взрывах домов в Москве в девяносто девятом году. Обнаружение в «пежо-партнере» исламского кушака, капюшона-маски и Корана заставляет вспомнить аудиозаписи текста Корана и детонаторы, найденные в «рено-кангу» у станции Алькала-де-Энарес. Применение «Гома-2 ЭКО» в устройстве, которое поместили в мечеть, напоминает о взрывчатке, которую использовали одиннадцатого марта. Угроза двум школам и биологическому факультету — отсылка к Беслану. Такое ощущение, что человек, который планировал эту операцию, черпал вдохновение в предыдущих терактах.

— ВОМИТ, — проговорил Рамирес. — Если уж кто знает об исламистских терактах все, что надо знать, так это автор сайта ВОМИТ.

— А теперь, когда охранник показал пальцем на Анхела Зарриаса, во всем этом появляется логика. Зарриас — не только журналист, но и пиарщик. Он знает механизмы работы человеческого сознания, — продолжал Фалькон. — Теперь я спрашиваю себя: кто выдал телевизионщикам с «Канал Сур» арабский текст, который нашли в огнеупорном ящике? Точнее, кому даже не нужно было ничего выдавать, потому что этот текст и так был в их распоряжении? И кто запустил историю о МИЛА? Кто послал из Севильи в мадридскую редакцию «АВС» выдержку из Абдуллы Аззама?

— Насколько далеко это, по-вашему, заходит? — спросил Эльвира. — Они подбросили Коран, капюшон и кушак, потому что знали о гексогене?

— Не думаю, — ответил Фалькон. — Мне кажется, изначально они планировали атаковать мечеть и тех, кто в ней находится. От Мигеля Ботина, через Рикардо Гамеро, они получали информацию: что-то происходит. В КХИ были разочарованы, когда отклонили их первый запрос на прослушивание имама. Гамеро нашел иной путь, а точнее, этот иной путь подсказал ему Зарриас: мечеть можно было поставить под наблюдение торговых представителей «Информатикалидад». Как только выяснилось, что Хаммад и Сауди делают опасные приготовления, их решили убить до того, как они проведут теракт, который планируют, — а вместе с ними убить и всех, кому выпало несчастье находиться в мечети в это время.

Решение было принято. Наблюдение прекратили. Квартиру на Лос-Ромерос снова сдали. Между тем фальшивые муниципальные инспекторы явились в мечеть и установили в ней небольшой прибор, чтобы вывести из строя предохранитель, благодаря чему в здание смогли проникнуть электрики. Мигелю Ботину дали визитку электрика и велели передать ее имаму. Вполне возможно, что сам Ботин не входил в число заговорщиков: может быть, Гамеро сказал ему, что они получили ордер на прослушку и что электрики поставят микрофоны, чтобы КХИ мог вести наблюдение. Ботин должен был проследить, чтобы имам позвонил именно нужным электрикам. Затем в мечеть была помещена взрывчатка «Гома-2 ЭКО» и огнеупорный ящик. Все должно было выглядеть так, словно бомба взорвалась на стадии изготовления. Все будут убиты. О конечной же, ужасной цели этого мнимого плана террористов должны были рассказать документы из огнеупорного ящика.

Они знали, что Хаммад и Сауди не замышляют ничего хорошего, но я сомневаюсь, чтобы они понимали, насколько мощный заряд взрывчатки те хранили в мечети. Детонация ста килограммов гексогена, полное разрушение жилого дома и повреждение детского сада — все это в их планы не входило. Вот почему Рикардо Гамеро покончил с собой. Не только потому, что погиб его друг и информатор, а и потому, что он чувствовал свою ответственность за смерть всех этих людей.

— Да, теперь в этой версии вырисовывается логика, — признал Эльвира. — Но, прежде всего, я не готов воспринимать Анхела Зарриаса как единственного организатора и виновника этого заговора. А во-вторых, я не знаю, на какие дьявольские ухищрения вы должны будете пойти, чтобы доказать хотя бы часть этих предположений в суде.

— Трудность в том, что, если эта гипотеза верна, я не могу пойти к Анхелу Зарриасу и бросить карты на стол, потому что у меня есть только один козырь: я знаю, что он — последний, кто лично общался с Гамеро. И еще есть надежда поразить его тем, что мы опознали Татеба Хассани.

— Вам надо найти следующее звено цепи после Анхела Зарриаса, — проговорил дель Рей. — Он журналист и пиарщик. С кем он связан по линии пиара?

— Этим путем я на него и вышел, — ответил Фалькон. — Я был уверен, что люди из «Информатикалидад» не могли действовать самостоятельно. Я предположил, что они получали указания из материнской компании. Я обратил внимание на «Горизонт» и уже потом узнал об их банкирах — «Банко омни». И…

— И?

— Хесус Аларкон когда-то работал в «Банко омни», — сказал Фалькон, которому пришли в голову новые мысли. — Его продвигал как политического кандидата старый друг Анхела Зарриаса, исполнительный директор «Банко омни» Лукрецио Аренас.

— Куда он кандидат? — спросил дель Рей.

— Аларкон — новый лидер «Фуэрса Андалусия».

— Но «Фуэрса Андалусия» не играет никакой роли в региональной политике, — заметил Эльвира. — По опросам они в лучшем случае набирают четыре процента голосов.

— После того как сегодня Хесус Аларкон появился на экране вместе с Фернандо Аланисом, они набрали четырнадцать процентов, — сообщил Фалькон. — Зарриас в восторге. Он называет пиаровскую работу, которую делает для «Фуэрса Андалусия», своим хобби, но, думаю, для него это — нечто большее. Он хочет, чтобы с ними поделилась властью Народная партия, потому что впервые в своей политической карьере он стремится получить в свои руки силу, способную изменить положение вещей. Думаю, он пытается поставить Хесуса Аларкона на такое место, где тот сможет претендовать на лидерство в Народной партии. Вряд ли я преувеличу, если скажу, что он делает для Хесуса Аларкона то же, что Карл Роув[83] сделал для Джорджа Буша.

— И какое же следующее звено в цепи? — спросил дель Рей.

— Татеб Хассани, когда его привлекли к работе, где-то жил, и, по всей вероятности, там его и убили, — сказал Фалькон. — Я предполагал, что это произошло в одном из домов рядом с тем местом, куда выбросили его труп. Мусорные баки стоят в тупике на тихой улочке, а значит, кто-то должен был хорошо знать этот район. Как я понимаю, эти сведения исходили от Анхела Зарриаса, который живет неподалеку, на площади Кристо-де-Бургос. Теперь мне кажется, что дом, где какое-то время находился Татеб Хассани, — это штаб-квартира «Фуэрса Андалусия» на улице Кастелар. Дом принадлежит Эдуардо Риверо.

— А сад там есть? — спросил Рамирес. — С живой изгородью?

— Есть что-то вроде английского сада между передней частью дома, где у Риверо офис, и его задней частью, где живет семья. Я был там однажды, когда Анхел и Мануэла устраивали вечеринку, но было темно и на живые изгороди я не смотрел. Сейчас нам нужны свидетели, которые видели бы, как Татеб Хассани входит в дом. Так мы и получим следующее звено.

— А как насчет Анхела Зарриаса? — поинтересовался Рамирес. — Как по-вашему, стоит установить за ним круглосуточное наблюдение?

— Думаю, стоило бы, тем более что это, скорее всего, долго не протянется, — ответил Фалькон. — Но меня во всем этом беспокоит еще одна вещь: собственно убийство.

— Татеба Хассани отравили цианидом, — сказал Рамирес. — Не забили, не застрелили, не задушили.

— Прежде всего — где они достали цианид? — проговорил Фалькон. — И потом — расчленение трупа. Аккуратная ампутация кистей рук. Думаю, в деле участвовал хирург или еще какой-то врач.

— А бомба? — спросил Рамирес. — Нужно быть по-настоящему безжалостным преступником, чтобы проделать что-то подобное.

Фалькон позвонил Анхелу Зарриасу, чтобы договориться о встрече с комиссаром Эльвирой по поводу восстановления имиджа следственной группы. Решено было проявить интерес к пиаровским талантам Зарриаса. Кроме того, такая встреча привела бы Зарриаса непосредственно к полицейским, что позволило бы Серрано и Баэне начать первую смену наружного наблюдения.

Фалькону было слишком рискованно появляться на улице Кастелар рядом с домом Эдуардо Риверо, где его могли узнать в лицо. Работу по выяснению подробностей пребывания Татеба Хассани в доме Риверо возложили на Ферреру, Переса и Рамиреса.

Эльвира, дель Рей и Фалькон ждали в детском саду появления Анхела.

— Вы не очень-то довольны, Хавьер, — заметил Эльвира. — Беспокоитесь о том, как это повлияет на ваши отношения с сестрой?

— Нет. Это действительно меня беспокоит, но дело в другом, — ответил Фалькон. — Я сейчас думаю о том, что, даже если моя версия окажется правильной, она все же не объясняет, почему Хаммад и Сауди привезли в Севилью сто килограммов гексогена.

— Это работа СНИ, а не ваша, — возразил Эльвира.

— Вот что меня пугает: если вы действительно хотите вернуть Андалузию в лоно ислама, не имея в своем распоряжении армии или флота, то оптимальный способ достигнуть этой цели — захват заложников по бесланскому сценарию, — проговорил Фалькон. — В свое время мне казалось, что российские спецслужбы открыли огонь, потому что Путин увидел, насколько безвыходной становится ситуация. Ему надо было действовать, пока масс-медиа всего мира не сосредоточились на этом событии как на узловой эмоциональной точке. Если бы это произошло, ему бы пришлось стать человеком, вынужденным идти на переговоры и компромиссы. А репутация Путина зиждется на силе и твердости. Он не мог себе позволить выглядеть слабым из-за горстки террористов. Поэтому он ответил на их безжалостность своей собственной — и погибли больше трехсот человек. Представьте, что такое происходит и здесь: детей берут в заложники, как раз когда они собираются разъезжаться на каникулы. Можете себе вообразить реакцию в Испании, в Европе и во всем мире? Жестокость в духе Путина здесь не пройдет.

— Меры приняты, — отозвался Эльвира. — Мы не можем прочесать все андалузские школы так же тщательно, как мы это сделали с тремя зданиями в Севилье, но мы попросили руководство школ обыскать свои помещения и подключили к этому местную полицию.

— Кроме того, вы сказали нам, что, по вашему мнению, гипотеза о причастности МИЛА — журналистская выдумка Зарриаса, — напомнил дель Рей. — Таким образом, у нас нет никакой реальной гипотезы, каковы же были изначальные намерения террористов.

— Но зачем привозить мощную взрывчатку в Севилью, столицу Андалузии? — спросил Фалькон. — Это блестящая, волнующая умы идея — что МИЛА готовит кровопролитную кампанию, цель которой — вернуть Андалузию под крыло ислама. Правда и выдумка здесь с легкостью переплетаются. Есть ли у нас результаты анализа образцов ДНК? Уверены ли мы, что Хаммад и Сауди погибли в мечети? Удалось ли нам узнать, как они отклонялись от своего маршрута, пока ехали от перевалочной базы под Вальмохадо к Севилье?

— Эксперты пообещали связаться со мной, как только получат подтверждение, что среди погибших были Хаммад и Сауди, но вряд ли это будет сегодня, — сказал Эльвира. — А от Гражданской гвардии мы пока больше ничего не слышали о маршруте «пежо-партнера». Не пытайтесь думать слишком о многом, Хавьер. Сосредоточьтесь на вашем задании.

Анхел Зарриас явился в девять вечера. Фалькон представил всех друг другу и покинул их. Он направился к палатке экспертов. В зоне взрыва шла работа при свете прожекторов; площадка стала почти плоской. Кран уехал, исчезли и экскаваторы. Остался лишь один самосвал, который должен был вывозить оставшийся мусор. Фалькон надел комбинезон и прошел в палатку, ярко освещенную галогенными лампами. Он застал руководителя экспертов нависшим над громадным количеством обрывков ткани, кусочков обуви, обломков пластмассы, полосок кожи. Он снова представился.

— Я ищу что-нибудь похожее на фрагменты инструкции по изготовлению и закладке бомб, — сказал Фалькон.

— После того, что мы нашли в огнеупорном ящике?

— Меня интересует описание изготовления бомб, — повторил Фалькон. — Возможно, инструкции были зашиты в подкладку пиджака или в бумажник.

— Нам еще надо серьезно поработать, чтобы попасть в мечеть. Мы сравнительно рано добрались до огнеупорного ящика, потому что его выбросило наверх ударной волной, — сказал эксперт. — Сейчас мы прокладываем путь вниз, но это очень кропотливое дело, мы должны документировать каждый кусочек, который находим. В основное помещение мечети мы проникнем самое раннее завтра утром.

— Я просто хотел вам сообщить, что мы продолжаем искать еще один фрагмент головоломки, — объяснил Фалькон. — Это может быть какой-то шифр, цифры или арабская вязь.

Снаружи работали под прожекторами десять человек. Это было похоже на археологические раскопки; на столе, куда клали находки, лежал план мечети с координатной сеткой. Пока эксперты углубились под землю лишь сантиметров на тридцать. В теплом воздухе по-прежнему держался сильный запах разложения. Работа шла в молчании, время от времени слышалось тихое бормотание. Это был тяжелый, страшный труд. Фалькон позвонил Марку Флауэрсу и попросил о встрече.

— Идет. Ты где?

— Я сейчас на месте взрыва, но, думаю, неплохое местечко для встречи — квартира имама Абделькрима Бенабуры, — проговорил Фалькон. — Ты ведь знаешь, где это, а, Марк?

Флауэрс не отреагировал на сарказм. Фалькон пошел пешком: имам жил рядом, в таком же доме, как разрушенный. У двери дежурил полицейский. Фалькон показал ему удостоверение, но часовой заявил, что не имеет полномочий пропустить его.

— Вы знаете, кто я? — спросил Фалькон.

— Да, старший инспектор, но вас нет у меня в списке.

— Можно мне посмотреть список?

— Извините, сэр. Это закрытая информация.

У часового зазвенел мобильный, и он внимательно выслушал то, что ему сказали в трубку.

— Он уже здесь, — сказал он и отключился.

Потом он отпер дверь и провел Фалькона внутрь.

Люди из СНИ не преувеличивали, когда говорили о количестве книг в квартире. Стены гостиной и столовой были сплошь заставлены книгами, а в спальне они стопками громоздились на полу. Книги охватывали все области знания и были главным образом на французском и английском, хотя одна комната была целиком отведена под арабские тексты. Задняя комната, судя по планировке, должна была служить главной спальней, но имам устроил в ней кабинет, с узкой кроватью у одной стены и письменным столом у противоположной. Стены были уставлены книгами. Фалькон сел за стол, в деревянное вращающееся кресло. Он заглянул в ящики стола, но они оказались пусты. Он повернулся вместе с креслом и наугад достал книгу с ближайшей полки. Книга называлась «Риманова дзета-функция». Он поставил ее на место, не потрудившись даже открыть ее.

— Он их все прочел, — заявил Флауэрс, стоя в дверях. — Потрясающе: столько знаний в голове у одного человека. У нас в Лэнгли кое-кто тоже прочел примерно столько же, но таких мало.

— Сколько ты его знал? — спросил Фалькон. — Если считать, что он мертв.

— Наверняка мертв, — сказал Флауэрс. — Мы познакомились в Афганистане в восемьдесят втором. Он был тогда совсем мальчишкой, но при этом он был одним из немногих моджахедов, говоривших по-английски, потому что, хотя он родился в Алжире, в школу он ходил в Египте. Мы снабжали их оружием и тактическими советами, когда они воевали с русскими. Он это ценил и в ответ помогал не пускать этих безбожников коммунистов на священную землю Аллаха. Как вы знаете, так поступали далеко не все. Кто это сказал: помогать человеку — самый верный способ сделать так, чтобы он на тебя обиделся?

— И ты все это время поддерживал с ним связь?

— Как ты сам можешь догадаться, случались перерывы. В девяностые годы я потерял его след, а в две тысячи втором мы возобновили контакт. Я выкопал его во время одной из своих поисковых экспедиций в Тунис. Он никогда не покупался на идеи Талибана и всю эту ваххабитскую чушь. Как ты уже, наверное, понял, он парень неглупый, а потому не мог найти в Коране ни единой строчки, которая бы оправдывала террористов-камикадзе. Он тоже был исламистом, но он очень четко все видел.

— И ты даже не подумал рассказать одному из ваших начинающих шпионов, который расследует…

— Слушай, Хавьер, тебе с самого начала давали информацию. Хуан тебе сказал, что у него нет допуска к биографии имама и что американцы поручились за Бенабуру, когда он подавал на визу. Что тебе еще нужно? Его полное жизнеописание? В этой игре тебе ничего не собираются подносить на блюдечке, — проговорил Флауэрс. — Я не собираюсь извещать общественность, что имам был моим шпионом в одной из мечетей Севильи.

— Значит, вот почему мы не смогли сюда попасть? — спросил Фалькон. — И получить доступ к данным по его телефонным переговорам.

— Я должен был убедиться, что здесь не осталось ничего, что могло бы указать на его связь с ЦРУ. Для этого пришлось пролистать все эти книги, — ответил Флауэрс. — И не считай меня безответственным. Я проследил, чтобы СНИ поискало номер электрика.

— Хорошо, принято. Я просто должен был отнестись к этому более… реалистично, — произнес Фалькон. — Бенабура говорил тебе о Хаммаде и Сауди?

— Не говорил.

— Должно быть, тебе это обидно.

— Ты не понимаешь, как давят на этих людей, — сказал Флауэрс. — Он мне дал массу полезной информации: имена, передвижения и прочее. Но про Хаммада и Сауди он не сказал, потому что не мог.

— Ты хочешь сказать, что он не мог рисковать сообщать тебе о них и что потом ты действовал в соответствии с его информацией, чтобы всю вину можно было взвалить на Абделькрима Бенабуру?

— Ты быстро обучаешься, Хавьер.

— Он знал о Мигеле Ботине?

— Бенабура был парень опытный.

— Понимаю, — задумчиво проговорил Фалькон. — И он решил, что будет удобнее передать информацию о Хаммаде и Сауди через Мигеля Ботина, вот почему он воспользовался услугами электриков, которых предложил Ботин.

— Он отлично разобрался в ситуации. Он понял, зачем приходили лжеинспекторы, ему было ясно, почему перегорел предохранитель и почему ему прямо в руки сунули телефон «нужного» электрика, — сказал Флауэрс. — Он не ожидал только, что электрики подложат бомбу, а не только поставят микрофон.

— Там был микрофон?

— Разумеется, ему надо было узнать, где этот микрофон находится, чтобы свободно вести разговоры в мечети, — проговорил Флауэрс. — Они подключили его к розетке у него в кабинете.

— Интересно, пользовались ли им и кто слушал разговоры? — полюбопытствовал Фалькон. — Что на этот счет говорит СНИ?

— Предполагалось, что микрофон установил КХИ, — сказал Флауэрс. — Ботин работал на Гамеро, а Гамеро служил в КХИ, и я никогда с ними об этом не говорил, потому что мне сказали, что в их комитете есть проблемы с утечкой информации.

— А что с той дополнительной розеткой, которую Бенабуре поставили в кладовку?

— Видимо, это было требование Хаммада и Сауди, — ответил Флауэрс. — Он со мной это не обсуждал.

— И про гексоген ты тоже не знал?

— Все должно было выплыть наружу, только когда Бенабура будет готов к тому, чтобы это выплыло.

— Он заметил наблюдение?

— Из квартиры на той стороне улицы? — уточнил Флауэрс. — Он был так поражен тем, насколько непрофессионально это делается, что даже начал думать, что это вообще не наблюдение.

— Ты об этом с кем-нибудь говорил?

— Я спросил Хуана, и он ответил, что они тут ни при чем, а потом он по моей просьбе выведал подробности насчет КХИ и сказал, что те тоже в этом не участвуют. Однажды вечером я сам заглянул в эту квартиру, но там было пусто. Никакого оборудования. Потом я больше об этом не переживал.

— Ты позволяешь мне задавать необычно много вопросов.

— Все это — давние новости.

— Похоже, тебя не волнует, что электрики Ботина заложили в мечеть бомбу.

— Волнует, Хавьер. Еще как. Я потерял одного из лучших агентов.

— Ты веришь в гипотезу СНИ?

— Что Ботин был двойным агентом? — уточнил Флауэрс. — Что исламский террорист, на которого он работал, знал о Бенабуре и хотел избавиться от имама?

— А также от Хаммада и Сауди.

— Чушь собачья, — мрачно ответил Флауэрс. — Но я сейчас не об этом думаю. Это твоя работа — копаться в прошлом.

— Ты думаешь: что Хаммад и Сауди делали в Севилье со ста килограммами гексогена?

— ГИКМ не заинтересована в возвращении Андалузии под власть ислама, — сказал Флауэрс. — Приоритетная задача у них — сделать Марокко исламским государством под управлением законов шариата. Но они действительно относятся к Западу так же, как те, кого мы называем «Аль-Каедой».

— Хаммад и Сауди точно входили в ГИКМ?

— Раньше они на них работали.

— Для чего же тогда собирались использовать этот гексоген?

— И был ли гексоген где-то еще? — подхватил Флауэрс. — Это серьезные вопросы, и ответа на них нет. Когда случился взрыв, гексоген был, скорее всего, в сырой форме. Можно только надеяться, что мы получим еще какие-то зацепки, когда попадем внутрь мечети.

— Что нужно сделать с гексогеном, чтобы его можно было использовать?

— Обычно его смешивают с пластмассой, чтобы потом помещать в разные емкости. Удачнее всего было бы, если бы мы нашли, во что они собирались его упаковать. Тару.

— Но если ты хочешь разрушить здание, тебе надо просто набить гексогеном чемодан, положить его в багажник машины, разогнаться и протаранить вход?

— Точно.

— Ты знаешь, над чем сейчас работает СНИ? — поинтересовался Фалькон, вдруг осознав, что беседа с Флауэрсом начала топтаться на месте.

— Спроси у них сам, — ответил Флауэрс. — Но мой тебе совет, Хавьер: делай то, за что тебе платят зарплату. Занимайся прошлым.

У Фалькона завибрировал мобильный. Звонил Рамирес. Фалькон ушел с телефоном на кухню, подальше от Флауэрса.

— Татеба Хассани действительно видели в доме Риверо, — сообщил Рамирес. — Снаружи нам ничего не удалось узнать, но Кристина выследила женщину, которая выходила из дома. Оказалось, что это горничная, которая отвечала за комнату Хассани. Первый раз она видела его двадцать девятого мая, последний раз — второго июня. По выходным она не работает, как и все горничные в большом доме, где живет семья. Она не на сто процентов в этом уверена, но ей кажется, что он не выходил на улицу все то время, пока там жил. Он работал в офисе «Фуэрса Андалусия» в переднем доме и обычно ел там.

— Какие новости об Анхеле Зарриасе?

— Я поэтому и звоню. Он пришел в дом Риверо минут через пять после того, как там появился Хесус Аларкон. Они все там собрались. Видимо, у «Фуэрса Андалусия» намечается стратегическое совещание.

— Пусть Кристина найдет кого-нибудь, кто работал в доме Риверо в субботу вечером. В честь Татеба Хассани наверняка устраивали что-то вроде торжественного ужина, а значит, были повара, официанты и прочие.

34

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 21.50

— Думаю, нам надо застать Эдуардо Риверо одного, — сказал Фалькон, — чтобы он не чувствовал поддержки Хесуса Аларкона и Анхела Зарриаса. Татеб Хассани жил в его доме, в качестве его гостя, и он был убит в его офисе. Я уверен, что, если мы расколем его первым, он выдаст нам остальных.

— Как насчет транспортного средства? — спросил Эльвира. — Мы сможем добраться до машины, на которой труп увезли из дома Риверо, чтобы выбросить в мусорный бак на улице Ботерос?

— Из тех, кого нам удалось найти, эту машину видел только старый алкоголик, который смотрел на нее ночью из своего окна, с высоты в десять метров. Мы узнали от него только, что это был темный легковой автомобиль с кузовом типа «универсал», — ответил Фалькон. — Сейчас там Рамирес и Перес, пытаются разыскать более надежных свидетелей. Кроме того, мы проверяем все машины, зарегистрированные на имя Риверо и его жены: может быть, какая-то из них подойдет под это грубое описание.

— Кто следит за домом Риверо?

— Серрано и Баэна держат Анхела Зарриаса под круглосуточным наблюдением. Они не уйдут, пока он не выйдет, — сказал Фалькон. — Как с ордером на обыск дома Риверо?

— Этот вопрос меня беспокоит, Хавьер, — проговорил Эльвира. — Может быть, Риверо и не лидер какой-то ключевой партии, но в севильском обществе он — фигура очень значительная. Он знает всех. У него влиятельные друзья во всех сферах, в том числе и в судебной. Сейчас ваш козырь — неожиданность. Он не в курсе, что вы опознали Татеба Хассани и выяснили, что тот был в его доме за несколько дней до того, как был убит. Если я попрошу ордер на обыск, мне придется сформулировать обвинение и все рассказать судье. И тогда вы можете лишиться важнейшего преимущества, потому что повысится вероятность утечки информации.

— Предпочитаете, чтобы сначала я его расколол?

— Оба пути — рискованные.

— У них сейчас собрание, а после него, вероятно, будет ужин, — сказал Фалькон. — Давайте посмотрим, что нам принесут ближайшие несколько часов, а потом обсудим наш финальный ход.

Фалькон вернулся домой поесть и подумать о том, как лучше всего заставить Эдуардо Риверо говорить. Позвонил старший инспектор Луис Зоррита и сказал, что хочет побеседовать с ним об убийстве Инес. Фалькон ответил, что может уделить ему время только сейчас.

Энкарнасьон оставила ему свежее свиное филе. Он сделал салат и нарезал картошку и мясо. Потом раздавил несколько зубчиков чеснока и положил их на сковородку вместе со свининой и картошкой. Сверху он налил немного дешевого виски и зажег его от газовой конфорки. Он поел, не думая о пище, и выпил бокал красной риохи, чтобы отпустить ум на волю. Он обнаружил, что вместо того, чтобы думать о Риверо, он погрузился в мысли об Инес, и эти мысли стали играть с ним странные шутки. Он не мог до конца поверить, что она мертва, хотя сам видел, как она лежит на берегу реки. Она была здесь всего лишь… вчера вечером? Или это было позавчера?

На кухне было слишком душно, и он взял бокал риохи и уселся на край фонтана в патио, где жара все еще опускалась сверху, сползала вниз по стенам, точно гигантский невидимый пресс. Когда-то они занимались любовью в этом фонтане, он и Инес. Это были безумные, упоительные дни: только он и она в этом колоссальном доме. Они бегали голыми по галерее, вверх и вниз по ступенькам, забегали в укромные закоулки и выбегали обратно. Она была тогда такая красивая, в те времени, когда в ней еще бурлила молодость. А он уже нес на себе приметы взрослой ответственности, но не осознавал их, не видел их. Ему вдруг пришло в голову, что, вероятно, это он толкнул ее в объятия Эстебана Кальдерона, человека, который в конце концов убил ее.

Позвонили в дверь. Он впустил Зорриту, усадил его в патио, налил ему пива. Фалькон как раз закончил описывать свой брак с Инес, ее роман с Кальдероном, их отчуждение и развод, когда у него завибрировал мобильный. Он вынес его в кабинет, закрыв дверь в патио.

— Нам немного повезло с этой машиной, — сообщил Рамирес. — На улице Ботерос есть один бар, называется «Гарлоччи». Странное место. Весь разукрашен рисунками и барельефами с Пресвятой Девой. Сверху над баром тент — как полог над платформой на Страстной неделе. Внутри все освещено свечами, там жгут благовония, а фирменный коктейль у них подается в стеклянной чаше и называется «Sangre de Crista».[84]

— Подходящее место. Изысканное.

— Там уже было закрыто, когда мы проверяли этот район раньше. Хозяин мне сказал, что он как раз закрывался в ночь на воскресенье, или скорее ранним воскресным утром, когда увидел, как в тупик въезжает машина и задним ходом подкатывает к бакам. Он описал его точно так же, как свидетель Кристины, с той разницей, что он смог хорошо разглядеть машину, когда та выезжала из тупика, тоже задним ходом. Он узнал в ней «мерседес Е500», потому что сам хотел такой купить, но у него не хватило денег. Он посмотрел и на номер, потому что ему показалось, что эти три парня ведут себя подозрительно, но это было почти неделю назад, и теперь он помнит только, что это был номер нового типа и что начинался он на 82, и ему кажется, что последняя буква была «М».

— Это тебе помогло?

— Только что позвонил Баэна, сказал, что у дома Риверо появились еще три машины, — проговорил Рамирес. — Мы проверили номера. Владельцы машин — Лукрецио Аренас, Сезар Бенито и Агустин Карденас. Мы ищем информацию по этим людям…

— Лукрецио Аренас ввел Хесуса Аларкона в «Фуэрса Андалусия» через Анхела Зарриаса, — прервал его Фалькон. — О двух других ничего не знаю.

— Слушайте. Автомобиль Агустина Карденаса — черный «мерседес-универсал Е500», номер 8247ВНМ.

— Вот он, наш человек, — откликнулся Фалькон.

— Перезвоню, когда узнаю побольше.

Фалькон, извиняясь, вернулся к Зоррите. Тот успокаивающе отмахнулся. Фалькон рассказал ему о том, как в последний раз виделся с Инес. Как она неожиданно пришла к нему домой во вторник вечером, осыпая бранью своего мужа и его бесконечные увлечения.

— Вы хорошо относились к Эстебану Кальдерону? — спросил Зоррита.

— Когда-то — да. Все этому удивлялись. Я только гораздо позже узнал, что у него с Инес был роман в конце нашего с ней недолгого брака, — сказал Фалькон. — Я думал, что он — умный, знающий, культурный человек, и он таким, видимо, и остался. Но, кроме того, это человек самодовольный, амбициозный, самовлюбленный, есть еще много эпитетов, но сейчас они не приходят мне в голову.

— Интересно, — произнес Зоррита, — потому что он спрашивал меня, не хотите ли вы зайти с ним увидеться.

— Для чего? — спросил Фалькон. — Он знает, что я не имею права говорить о его деле.

— Он сказал, что хочет вам что-то объяснить.

— Я не уверен, что это хорошая мысль.

— Вам решать, — сказал Зоррита. — Меня это не обеспокоит.

— А теперь — не для протокола, — проговорил Фалькон. — Он раскололся и сознался?

— Почти, — ответил Зоррита. — Прорыв был, но не совсем обычный. Не то чтобы его сознание вытолкнуло на поверхность правду: скорее он вдруг усомнился в себе. Вначале он был очень самоуверен и твердо решил сопротивляться. Он отказался от адвоката, в результате чего я смог достаточно жестко поговорить с ним о том, как он унижал свою жену. Думаю, он не осознавал степени своего гнева, той ярости, которая из него выплеснулась, и тех повреждений, которые он ей нанес. Он был поражен, когда услышал детали вскрытия. Вот когда его уверенность поколебалась и он начал верить, что мог это сделать.

Он описывал приход в свою квартиру так, словно пересказывал мне какой-то фильм, но у него были некоторые сомнения относительно того, как развивался сценарий. Сначала он сказал, что увидел, как Инес стоит у раковины, но потом изменил показания. Короче говоря, мне кажется, существовало два Кальдерона — судья и другой человек, который почти все время был заперт где-то в глубине, но иногда выходил наружу и брал власть в свои руки.

— Инес сказала, что ему нужна помощь психолога, — вспомнил Фалькон, — но не думаю, что она имела в виду шизофрению или что-нибудь столь же серьезное.

— Не шизофрения в клиническом смысле, — уточнил Зоррита. — Внутри большинства из нас сидит зверь, он просто никогда не выбирается наружу. А вот зверь Кальдерона почему-то сумел вырваться из клетки.

— Вы убеждены, что это сделал он?

— Я уверен, что в этом деле не участвовал никто другой, так что весь вопрос в том, было ли это преступление преднамеренным или случайным, — ответил Зоррита. — Не думаю, чтобы его возлюбленная могла что-нибудь выиграть в результате смерти Инес. Она не хотела за него замуж. Она не из тех, кто выходит замуж. Она призналась, что у них с ним в разговоре проскользнула «шутка» насчет «буржуазного решения буржуазного вопроса»: под таким решением подразумевалось убийство, но я не думаю, что у нее было такое намерение — чтобы он пошел и убил свою жену. Он попытается представить все как случайность, но никакому суду не понравится рассказ о том, как он перед этим издевался над ней.

Зоррита допил пиво. Фалькон проводил его до двери. Рамирес позвонил снова. Зоррита растворился в ночи, помахав рукой.

— Итак, Сезар Бенито — президент строительной компании «Конструксьонес ПЛМ». Кроме того, он — член совета директоров «Горизонта», возглавляет их управление по работе с недвижимостью, куда входят такие компании, как «Мехорвиста» и «Плайадоро». С другим типом, Агустином Карденасом, поинтереснее. Он — высококвалифицированный хирург, у него свои клиники пластической хирургии в Мадриде, Барселоне и Севилье. Он тоже входит в совет директоров «Горизонта», руководит медицинским управлением, куда входят «Кирургикалидад», «Экографикалидад» и «Оптивисьон».

— Похоже, заговорщики собрались, чтобы обдумать следующий шаг после того, как первая стадия успешно завершилась, — проговорил Фалькон.

— Но я не уверен, что у нас есть полная картина, — заметил Рамирес. — Могу себе представить, как Риверо, Зарриас, Аларкон и Карденас отравили Хассани, а потом, вероятно, Карденас потрудился над трупом, но никто из них не подходит под описание тех людей из «мерседеса Е500», который выбросили тело.

— И еще: кто заложил бомбу и кто отдал приказ, чтобы ее заложили?

— Здесь есть пропущенное звено, — сказал Рамирес. — Я могу понять: для того чтобы сработать дело с Татебом Хассани, нужны деньги, власть и известная безжалостность. Но как можно велеть кому-то проделать работу в мечети и рассчитывать, что они будут держать рот на замке?

— Единственный способ установить это — подвергнуть их давлению полиции, — ответил Фалькон и услышал, как в дверь звонят. — Сообщи Эльвире новости. У меня здесь встреча с СНИ. И скажи Кристине, что она должна найти тех, кто видел Татеба Хассани в субботу вечером, причем как можно более поздним вечером. Нам важно иметь эти сведения, прежде чем мы приступим к разговору с Риверо.

Пабло и Грегорио сразу же прошли к компьютеру. Грегорио сел за работу, загрузив компьютер и зайдя на защищенный сайт СНИ, через который они могли общаться с Якобом Диури в режиме чата.

— Мы договорились с Якобом, что вы будете выходить с ним на связь каждый день в двадцать три часа, если только накануне вы не условились, что сеанса связи не будет. Двадцать три ноль-ноль по испанскому времени, двадцать один ноль-ноль по марокканскому, — сказал Пабло. — Понятно, что при этом вам надо быть одному и, более того, во всем доме не должно быть никого, кроме вас. Вы должны опознавать друг друга следующим образом: каждый сеанс вы начинаете с набора случайных реплик, в который вставляете фразу вот из этой книги…

Пабло протянул ему роман Хавьера Мариаса[85]«В час битвы завтра вспомни обо мне».

— В первый день он выбирает фразу из первого абзаца на первой странице, а вы вставляете в свой ответ фразу из последнего абзаца на той же странице, — объяснил Пабло. — После успешного взаимного опознания можете общаться свободно.

— А если он не употребит нужную фразу?

— В этом случае важнее всего — не напоминать ему об этом и не сообщать ему никакой конфиденциальной информации. Вы вставляете условную фразу в ваше первое сообщение, и, если он не проясняет ситуацию, вы прерываете связь. После этого вы не должны общаться с ним до тех пор, пока мы не проверим его статус, — сказал Пабло. — И еще одно: никаких распечаток. Мы будем записывать ваши разговоры непосредственно на нашем сайте, но без нас вы не сможете получить туда доступ.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы решили, что ГИКМ так легко примет Якоба, — проговорил Фалькон.

— Мы этого не говорили, — заметил Пабло. — Мы сказали, что его примут радикальные элементы мечети в Сале. Вы же помните биографию Якоба: что совершил его родной отец Рауль Хименес и как Раулю отомстил Абдулла Диури, приемный отец Якоба. Это происходило не в замкнутом пространстве. Об этом знала вся семья. К этому с известной долей сочувствия относятся некоторые более радикально настроенные исламисты. Не спрашивайте подробности. Давайте просто посмотрим, вступил ли Якоб в контакт с радикальными элементами мечети, а если да, то насколько быстро ему удастся начать общение с высшим руководством ГИКМ.

— И какая же цель моего с ним разговора?

— На данном этапе — просто дать ему знать, что вы здесь, — ответил Пабло. — В конечном счете мы хотели бы установить, что должно было произойти здесь, в Севилье, и по-прежнему ли у них есть возможность осуществить свой замысел, но, возможно, пока нам придется удовлетвориться подтверждением того, о чем мы уже знаем.

Сеанс связи начался в 23.03. Они обменялись условными фразами, и Фалькон задал первый вопрос:

— Как прошел твой первый день в школе?

— Это как первый день для нового члена клуба. Каждый смотрел на меня оценивающе: кто-то дружелюбно, кто-то с подозрением, а некоторые — недружелюбно. Как и во всякой организации, я сразу попал на определенный уровень, и меня радушно встретили равные мне, но ко мне отнеслись с презрением те, кто считает себя важными птицами: они считали, что я претендую не на свое место. У них есть иерархия. Так и должно быть. Это организация, у которой есть военное крыло. Существенное отличие от обычной военной организации — в том, что главнокомандующий здесь — не человек, а Аллах. Ни о каких действиях этой группы, а также действиях других групп, о которых они читают, не рассказывается без упоминания высшего источника власти. Нам постоянно напоминают, что мы участвуем в Священной войне. Это вселяет силы и вдохновляет, я вернулся оттуда ошеломленным. Родной дом кажется каким-то странным, а точнее, до крайности банальным местом после того, как проведешь день с людьми, которые так уверены, что их место в жизни и их судьба находятся в руках Аллаха. Я понимаю, как это может действовать на юные умы. И еще они очень разумно поступают, обезличивая врага: они редко называют конкретных людей, если не считать Тони Блэра и Джорджа Буша, а говорят больше о нравственном разложении и безбожии, которые охватили Запад. Думаю, легче взрывать нравственное разложение и безбожие, чем мужчин, женщин и детей.

— Идут какие-нибудь разговоры о том, что случилось в Севилье шестого июня?

— Они не говорят ни о чем другом. Они жадно смотрят новости по испанскому спутниковому каналу, стараясь узнать свежую информацию, но не так-то просто понять степень их вовлеченности в эти события.

— Что-нибудь говорят о Джамеле Хаммаде и Смаиле Сауди и о том, зачем они доставили в Севилью сто килограммов гексогена?

— Не знаю, что здесь домыслы, а что — факты. Ты должен понять, что эти люди — не члены ГИКМ. Они поддерживают их акции, некоторые прихожане мечети участвовали в их действиях, но главным образом здесь, на родине. Не думай, что я зашел с улицы в палатку, полную моджахедов с «АК-47». На данном этапе я могу тебе рассказать скорее о том, что уже случилось, чем о том, что случится, потому что о будущих акциях знают лишь руководители ГИКМ, которых, насколько я понимаю, здесь нет.

Мои друзья рассказали мне, что Хаммад и Сауди работали на несколько различных группировок, не только на ГИКМ. Они добывали деньги, подделывая кредитные карточки. Они участвовали только в разведывательной деятельности, материально-техническом обеспечении и подделке документов. Они не изготовляли бомбы. Гексоген поступил из Ирака. Его извлекли из боеприпасов, которые были захвачены в начале 2005 года на американском тайном складе оружия.

Через Сирию он был доставлен в Турцию, где его поместили в упаковки для дешевого стирального порошка и в контейнерах отправили в Германию для продажи турецким иммигрантам. Никто не знает, как он попал в Испанию. Предполагают, что общая масса гексогена, отправленного в Германию под видом стирального порошка, — около трехсот килограммов.

— Кто-нибудь рассуждал о том, как его собирались использовать? — спросил Фалькон.

— Нет. Они говорят только, что все, что печатают в испанских газетах и показывают по испанскому телевидению, — сплошная фальсификация: выдержка из Абдуллы Аззама, МИЛА, план нападения на школы и биологический факультет и идея о возвращении Андалузии в лоно ислама. Да, они хотят вернуть Андалузию к исламу, но в будущем. Сейчас их первоочередная задача — превратить Марокко в исламское государство, которое будет жить по законам шариата. Мы поговорили об этом, но для тебя это интереса не представляет. Что касается зарубежных операций, то стратегия на данный момент четко не определена, хотя они до сих пор очень сердятся на датчан и считают, что те должны быть наказаны. Они хотят экономически ослабить Европейский союз, заставив его тратить громадные средства на антитеррористические мероприятия. Они планируют атаковать финансовые центры Северной Европы, а именно — Лондон, Франкфурт, Париж и Милан, — и одновременно проводить менее масштабные акции в туристических зонах Средиземноморья.

— Амбициозно.

— Разговоров много. Что касается их реальных возможностей… кто знает?

— Севильский гексоген плохо вписывается в их стратегию.

— Они утверждают, что не имеют никакого отношения к взрыву гексогена.

— Откуда они это знают?

— Потому что в момент взрыва еще не прибыла «тара» для изготовления бомб, — написал Якоб. — С учетом того, что Хаммад и Суди занимались разведкой и материально-техническим обеспечением, я предполагаю, что были еще какие-то люди, которые должны были доставить «тару» — контейнеры, пластмассу, детонаторы и таймеры, — из какого-то другого источника.

— Многому ли из этого ты веришь? — задал вопрос Фалькон.

— Что-то определенно происходит. В воздухе чувствуется напряжение и неопределенность. Точнее сказать не могу. Это просто информация, которая ко мне пришла. Я пока не занимаюсь расспросами. Например, я не спрашивал о действующих в Севилье ячейках. Из разговоров я могу только сделать вывод, что сейчас некие боевики что-то делают на местах.

Завибрировал лежащий на столе мобильный Фалькона. Он ответил на звонок Рамиреса, пока Пабло и Грегорио переговаривались у него над головой.

— Кристина нашла слугу, который видел Татеба Хассани в субботу вечером, перед ужином. Его зовут Марио Гомес. Он говорит, что обычных приборов не было, это был ужин «а-ля фуршет», но он видел, как Татеб Хассани, Эдуардо Риверо и Анхел Зарриас поднялись в офис «Фуэрса Андалусия» как раз перед тем, как он ушел, то есть около девяти сорока пяти.

— Он больше никого не видел?

— Он сказал, что, когда он уходил, у дома не было никаких машин.

— Думаю, это уже неплохо, — сказал Фалькон и отключился.

— Спросите, не слышал ли он каких-нибудь имен и вообще чего-то, что могло бы нам дать ключ к деятельности сети, которая, возможно, здесь работает, — попросил Пабло.

Фалькон набрал вопрос.

— Они не называют имен. Они лишь смутно представляют себе зарубежные операции. Они больше осведомлены о нынешнем состоянии Марокко, чем о происходящем за границей.

— Есть иностранцы? — спросил Пабло. — Афганцы, пакистанцы, саудовцы?..

Фалькон напечатал вопрос.

— Один человек упомянул афганцев, которые приезжали в этом году. Больше ничего.

— В каком контексте упоминал?

— Не помню.

— Где встречается группа?

— В Рабате, в частном доме в медине, но меня туда привезли, и я не уверен, что сумею найти дорогу сам.

— Поищи зацепки в том, что вас окружает. Документы. Книги. Все, что может указывать на какие-то исследования.

— Здесь есть библиотека, мне ее показали, но с тех пор я в ней не был.

— Проникни туда и узнай, какие там книги.

— Меня известили/предупредили, что будет некий обряд посвящения, который должен показать мою преданность группе. Через это обязан пройти каждый, независимо от связей со старшими членами группы. Они заверили, что это не потребует от меня насильственных действий.

— Они знают о нашей с тобой дружбе? — спросил Фалькон.

— Конечно, да. И это меня беспокоит. Я знаю, как работает их ум. Они проверят мою преданность им, заставив предать кого-то из близких мне людей.

На этом диалог завершился. Фалькон откинулся назад; последний обмен репликами его немного задел. Люди из СНИ смотрели на него выжидающе, словно хотели понять, как он относится к этому новому уровню участия в деле.

— Если вас вдруг интересует… — проговорил Фалькон. — Мне не понравилось, как это происходит.

— В этой игре мы не можем рассчитывать лишь получать информацию, — заметил Грегорио.

— Я — сотрудник полиции высокого ранга, — ответил Фалькон. — Я не могу ставить под угрозу свое положение, выдавая конфиденциальную информацию.

— Мы пока не знаем, о чем они собираются его попросить, — сказал Пабло.

— Мне не понравилось слово «предать», — заявил Фалькон. — Они ведь не удовлетворятся сообщением о том, какой у меня любимый цвет, верно?

Пабло покачал головой, глядя на Грегорио.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Пабло.

— Если они знают обо мне, почему мы так уверены, что они не догадались о следующем шаге, который мы сделали? — спросил Фалькон. — О том, что я предложил Якобу стать одним из наших шпионов? У него в доме работает десять—пятнадцать человек. Откуда вы знаете, что он «чист», что его не перевербуют и что они по-прежнему думают, что я просто его «друг»?

— У нас есть там, внутри, свои люди, — произнес Пабло.

— Которые работают на Якоба?

— Мы придумали эту операцию не на этой неделе, — сказал Грегорио. — У нас есть свои люди у него дома, у него на фабрике, мы следили за ним во время его деловых поездок. То же самое делали британцы. Мы проверили всю его подноготную. У нас только не было прямого доступа к нему. И ни у кого не было. Тогда-то в игру и вступили вы.

— Не думайте об этом слишком много, Хавьер, — посоветовал Пабло. — Мы вступили на новую территорию и продвигаемся по ней шаг за шагом. Если вы почувствуете, что не можете что-нибудь сделать… что ж, нет так нет. Никто вас не собирается принуждать.

— Меня больше беспокоит не принуждение, а унижение.

35

Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 23.55

Да, Флауэрс так и сказал: «Ты сам не знаешь, как давят на этих людей». Оставшись один, Фалькон стиснул ручки кресла, сидя перед погасшим экраном компьютера. Он взглянул на эти дела лишь краем глаза, но теперь он понимал, что имел в виду Флауэрс. Он сидел в своем уютном доме, в центре города с одним из самых низких показателей преступности в Европе; да, у него была ответственная работа, но не такая, которая требовала бы от него каждый день притворяться или же пройти «обряд посвящения» с обязательным «предательством». Он не мог бы привыкнуть сосуществовать с умами не знающих сомнений фанатиков, верящих, что убийство невинных — это исполнение воли Божьей, да и не считающих этих людей невинными: они «заслуживают наказания за демократию», они — продукт «нравственного разложения и безбожия», а значит — игра идет честно. Он мог бы вынести ситуацию морального выбора, но не положение на грани жизни и смерти, в результате которого могли бы пострадать Якоб, его жена и дети.

Якоб знал, «как работает их ум», он знал, что они потребуют предательства, ибо оно лишь укрепляет взаимоотношения. Их не интересует информация низкого качества, поставляемая севильским детективом. Они хотят отсечь Якоба от тех отношений, которые связывают его с внешним миром. Якоб пробыл в их группе всего сутки, а они уже пытаются заключить его сознание в клетку.

Он вздрогнул: на столе завибрировал мобильный.

— Просто чтобы вы были в курсе, — сказал Рамирес. — Аренас, Бенито и Карденас только что ушли. Риверо, Зарриас и Аларкон остались. Мы представляем себе, что нам делать дальше?

— Мне надо позвонить Эльвире, прежде чем мы сделаем следующий шаг, — ответил Фалькон. — Мне хочется, чтобы мы вдвоем проникли туда, когда Риверо будет один, и раскололи его: пусть он выдаст всех участников заговора, а не только отдельных игроков.

— Вы знакомы с Эдуардо Риверо? — спросил Рамирес.

— Как-то раз встречался с ним на вечеринке, — сказал Фалькон. — Совершенно никчемный человек. Анхел Зарриас не один год пытался спихнуть его с руководящего кресла «Фуэрса Андалусия», но Риверо очень нравилось то общественное положение, который давал ему этот пост.

— И как же Зарриас его сместил?

— Понятия не имею, — ответил Фалькон. — Но Риверо — не тот человек, который легко отказывается от своего «я».

— Это произошло в день взрыва, верно?

— В тот день они об этом объявили.

— Но они должны были какое-то время готовиться, — заметил Рамирес. — Зарриас никогда при вас ни о чем таком не упоминал?

— У тебя есть какая-то инсайдерская информация, Хосе Луис?

— Некоторые мои знакомые журналисты рассказывали мне о слухах насчет сексуального скандала, в который вляпался Риверо, — сказал Рамирес. — Несовершеннолетние девчонки. Они потеряли к этому интерес после взрыва, но передача власти Хесусу Аларкону вызвала у них большие подозрения.

— И какую же стратегию ты предлагаешь, Хосе Луис? — полюбопытствовал Фалькон. — Судя по всему, ты опять хочешь навлечь на себя всеобщий гнев.

— Похоже, что да. Я тут немного поработал по Эдуардо Риверо и, думаю, у нас есть способ сделать так, чтобы он почувствовал себя неуютно, — заявил Рамирес. — Убаюкаем его ложным чувством облегчения: намекнем на скандал, а потом уйдем от этой темы. А когда он расслабится, швырнем ему в лицо Татеба Хассани.

— Да, это твой стиль, Хосе Луис.

— Человек его типа будет смотреть на меня свысока, — заметил Рамирес. — Но он знает вас и знает, что ваша сестра — подруга Зарриаса, поэтому он будет ожидать, что вы поможете провести процедуру достойно. Он обратится к вам за поддержкой. Думаю, он рухнет, когда вы покажете ему фото Татеба Хассани.

— Будем надеяться.

— Никчемные люди слабы.

Фалькон связался с комиссаром Эльвирой и сообщил ему последние новости. Он почти чувствовал запах пота, стекающего по трубке собеседника.

— Вы уверены, Хавьер? — спросил он, словно умоляя о пощаде.

— Он — самое слабое звено из этих трех, самое уязвимое, — сказал Фалькон. — Если мы его не расколем, остальных нам будет одолеть гораздо труднее. Мы можем выдвинуть против него оглушительные улики.

— Комиссар Лобо считает, что это — наилучший путь.

Фалькон положил в карманы мобильный и фотографию Татеба Хассани. Глядя на свое отражение в стеклянной двери патио, завязал галстук. Двигая плечами, влез в пиджак. Он ясно ощущал, как его ботинки движутся по мраморным плитам патио, пока он шел к машине. Он поехал сквозь ночь. Безмолвные улицы, освещенные фонарями под темными деревьями, были почти пусты. Рамирес позвонил сообщить, что Аларкон ушел. Фалькон велел отпустить всех по домам, кроме Серрано и Баэны, которые будут следить за Зарриасом.

До дома Риверо было близко. На площади имелась стоянка. Он встретился с Рамиресом на углу. Серрано и Баэна сидели в машине без полицейских знаков напротив дома Риверо.

Подъехало такси, развернулось у дубовых дверей Риверо. Водитель вылез и позвонил в дверь. Не прошло и минуты, как Анхел Зарриас вышел и сел на заднее сиденье машины, которая тут же отъехала. Серрано и Баэна подождали, пока она почти не скрылась из виду, и затем поехали следом.

Кристина Феррера отправилась домой на такси. Она была так измотана, что забыла попросить у водителя чек. Она достала ключи и двинулась к подъезду. И тут же насторожилась: на ступеньках у входа сидел какой-то человек. Он поднял руки, чтобы показать, что не желает ей зла.

— Это я, Фернандо, — сказал он. — Потерял ваш телефон, а вот адрес запомнил. Пришел поймать вас на слове: вы мне предлагали ночлег. Лурдес, мою дочку, сегодня выписали из интенсивной терапии и перевели в обычную палату, а значит, я больше не могу ночевать в больнице.

— Вы давно ждете?

— После бомбы я не смотрю на часы, — ответил он. — Так что не знаю.

Они поднялись к ней на четвертый этаж.

— Вы устали, — сказал он. — Простите, не надо мне было приходить, но мне больше некуда пойти. Ну, то есть больше нет таких мест, где бы мне было уютно.

— Ничего, — проговорила она. — Это просто еще один длинный день в череде длинных дней. Я привыкла.

— Вы их еще не поймали?

— Мы уже близко, — ответила она.

Она поставила сумку на стол в гостиной, сняла пиджак и повесила на спинку стула. На поясе у нее висела кобура.

— Ваши дети спят? — шепотом спросил он.

— Они ночуют у соседки, когда я поздно прихожу с работы, — ответила она.

— Понимаете, я просто хотел посмотреть, как они спят… — пробормотал он, помахав рукой, словно этот жест объяснял его потребность в нормальной жизни.

— Они еще слишком маленькие, их нельзя оставлять на всю ночь одних, — сказала она. Потом она прошла в спальню, отстегнула кобуру и положила ее в верхний ящик комода. Затем вытянула блузку из-под пояса.

— Вы ели? — спросила она.

— Не беспокойтесь обо мне.

— Поставлю пиццу в микроволновку.

Кристина вынула пиво и накрыла на стол. Потом постелила свежее белье в одной из детских.

— Ваши соседи любят сплетничать?

— Вы теперь знаменитость, так что они волей-неволей будут о вас говорить, — заметила Феррера. — И потом, они знают, что я была монахиней, так что о моей добродетельности они не очень пекутся.

— Вы были монахиней?

— Да, я же вам сказала, — ответила она. — Ну что, каково это?

— Каково что?

— Быть знаменитым.

— Не понимаю, — признался Фернандо. — То я рабочий на стройке, а то вдруг я голос народа, хотя я-то тут ни при чем, это все потому что Лурдес осталась жива. Это можно объяснить, как по-вашему?

— Вы стали центром того, что случилось, — сказала она, вынимая из микроволновки пиццу. — Люди не хотят слушать политиков, они хотят услышать человека, который страдал. Трагедия обеспечивает вам их доверие.

— Никакой логики, — произнес Фернандо. — Я говорю то же самое, что всегда говорил в баре, куда ходил утром выпить кофе, и тогда меня никто не слушал. А теперь вся Испания ловит каждое мое слово.

— Что ж, завтра это может перемениться, — проговорила Феррера.

— Что может перемениться?

— Извините. Ничего особенного. Я не имею права об этом говорить. Я не должна была об этом упоминать. Забудьте. Я слишком устала.

Фернандо прищурился, не донеся кусок пиццы до рта.

— Вы близко, — произнес он. — Вы так сказали. Получается, вы знаете, кто они? Или вы уже их поймали?

— Это просто значит, что мы близко, — сказала она, пожимая плечами. — Мне не надо было этого говорить. Это дело полиции. У меня вырвалось, потому что я устала. Я не подумала как следует.

— Просто назовите мне группу, — попросил Фернандо. — У них у всех дурацкие сокращенные названия вроде МИЕДО — Martires Islamicos Enfrentados a la Domination del Occidente. «Исламские мученики в борьбе против засилья Запада».

— Вы этого не слышали.

Он нахмурился и повторил их диалог.

— Вы хотите сказать, что это были не террористы?

— Это действительно были террористы, но не исламские.

Фернандо недоверчиво покачал головой.

— Не понимаю, как вы можете так говорить.

Феррера пожала плечами.

— Я читал все сообщения, — сказал Фернандо. — Вы нашли у них в фургоне взрывчатку, Коран, исламский пояс и черную маску. Они принесли взрывчатку в мечеть. Мечеть взорвалась и…

— Все это правда.

— Тогда не понимаю, о чем вы говорите.

— Вот почему вам надо об этом забыть, пока завтра об этом не скажут в новостях.

— Тогда почему вы не можете мне сейчас сказать? — спросил он. — Я никуда отсюда не ухожу.

— Потому что подозреваемых еще надо допросить.

— Каких подозреваемых?

— Людей, которых подозревают в том, что они планировали взорвать мечеть.

— Вы меня просто хотите запутать.

— Я скажу вам, если вы мне пообещаете, что больше не будете ничего спрашивать, — проговорила Феррера. — Я знаю, что для вас это важно, но речь идет о полицейском расследовании и строго конфиденциальной информации.

— Скажите.

— Сначала пообещайте.

— Обещаю, — пробормотал он, отмахнувшись.

— Похоже на обещание политика.

— С кем поведешься. Учишься слишком многому и слишком быстро, — произнес Фернандо. — Я вам обещаю, Кристина.

— В мечеть подложили другую бомбу, и, когда она взорвалась, сдетонировала вся та масса гексогена, которую там держали исламские террористы. Вот что разрушило ваш дом.

— И вы знаете, кто подложил эту бомбу?

— Вы мне обещали, что больше не будете ничего спрашивать.

— Я знаю, но мне же нужно… я должен знать.

— Сегодня ночью мы как раз это выясняем.

— Вы должны сказать мне, кто они.

— Не могу. И никаких споров. Это невозможно. Если об этом узнают, я потеряю работу.

— Они убили мою жену и моего сына.

— И если они виновны, они предстанут перед судом.

Фернандо распечатал пачку сигарет.

— Вам придется выйти на балкон, если хотите покурить.

— Посидите со мной?

— Больше не будет вопросов?

— Обещаю. Вы правы. Я не могу вас подвести.

Фалькон и Рамирес позвонили в дверь, как только такси с Зарриасом свернуло с улицы Кастелар. Эдуарде Риверо открыл дверь, думая, что это Анхел вернулся за своей записной книжкой. Он с удивлением увидел в дверном проеме двух полицейских с каменными лицами; они демонстрировали ему свои удостоверения. Его лицо мгновенно утратило всякое выражение, словно нервные волокна перестали управлять мышцами. Но их тут же вновь оживило гостеприимство.

— Чем могу служить, господа? — спросил он, и его седые усы вдвое увеличили широту и теплоту его улыбки.

— Мы хотели бы с вами поговорить, — сказал Фалькон.

— Уже очень поздно, — заметил Риверо, глядя на часы.

— Дело срочное, — пояснил Рамирес.

Риверо отвернулся от него с видом легкого отвращения.

— Мы где-то встречались? — спросил он у Фалькона. — Кажется, мне знакомо ваше лицо.

— Несколько лет назад я был здесь на одной вечеринке, — напомнил Фалькон. — Моя сестра — подруга Анхела Зарриаса.

— Ах, да-да-да-да-да… Хавьер Фалькон. Разумеется, — проговорил Риверо. — Могу я полюбопытствовать, о чем вы хотите со мной побеседовать в столь поздний час?

— Мы из отдела убийств, — объяснил Рамирес. — В такое время мы беседуем с людьми только об убийствах.

— А вы, собственно?.. — спросил Риверо, еще меньше маскируя свою неприязнь.

— Инспектор Рамирес, — представился тот. — Мы никогда раньше не встречались, сеньор Риверо. Иначе вы бы запомнили.

— Не понимаю, чем я могу быть вам полезен.

— Мы просто хотим задать вам несколько вопросов, — сказал Фалькон. — Это не займет много времени.

Это разрядило напряжение, возникшее в дверях. Риверо, видимо, уже представил себе, как не позже чем через час он уляжется в постель. Он позволил двери распахнуться, и двое полицейских вошли внутрь.

— Поднимемся ко мне в кабинет, — сказал Риверо, пытаясь направить Рамиреса в нужную сторону: тот прошел под аркой, сразу же двинулся во внутренний дворик и стал ерошить своими длинными испытующими пальцами грубую верхушку невысокой живой изгороди.

— Как это называется? — спросил он.

— Самшит, — ответил Риверо. — Из семейства Buxaceae.[86] В Англии из этого растения делают лабиринты. Пойдемте наверх?

— Похоже, ее недавно подстригли, — заметил Рамирес. — Когда это было?

— Вероятно, в выходные, инспектор Рамирес, — ответил Риверо, протягивая руку, чтобы направить его. — А теперь поднимемся наверх, вы не против?

Рамирес оторвал веточку и стал вертеть ее между большим и указательным пальцами. Они поднялись в кабинет Риверо, где он указал им на кресла, прежде чем утонуть в своем собственном, стоящем у дальнего края стола. Он с раздражением наблюдал, как Рамирес изучает фотографии на стене: снимки Риверо, занятого политической деятельностью и отдыхающего вместе с руководством Народной партии, разнообразными аристократами, хозяевами бычьих ферм и местными тореро.

— Вы что-нибудь ищете, инспектор? — поинтересовался Риверо.

— Вы были лидером партии «Фуэрса Андалусия» до самого последнего времени, — проговорил Рамирес. — Вы ведь ушли со своего поста в утро взрыва?

— Видите ли, это не было внезапным решением. Я уже давно об этом размышлял. Но когда происходит такое событие, оно буквально открывает новую главу в севильской политике, и я счел, что новая глава требует появления новой силы. Хесус Аларкон — человек, который сможет двинуть партию вперед. Мне представляется, что мое решение оказалось весьма удачным. По опросам наш рейтинг сейчас выше, чем когда-либо в истории нашей партии.

— Как я понимаю, вас очень привлекала позиция лидера, — проговорил Рамирес. — Раньше уже делались попытки убедить вас уступить власть, но вы всякий раз отказывались. Что случилось, почему вы передумали?

— Мне кажется, я только что это разъяснил.

— В начале этого года оставили свои посты два члена руководства вашей партии.

— У них были на это свои причины.

— Газеты писали, что это произошло из-за того, что они устали от вашего лидерства.

Молчание. Фалькона всегда поражало, какое огромное удовольствие испытывает Рамирес, изводя «важных людей».

— Помню, один из них даже заявил, что потребуется взорвать бомбу, чтобы вынудить вас уйти со своего поста. Цитирую: «Это имело бы благотворный побочный эффект: дон Эдуардо ушел бы из политики». Похоже, вы не очень-то активно думали о том, чтобы покинуть свой пост, сеньор Риверо.

— Человек, который это сказал, ожидал, что руководство партией перейдет к нему. Но я не счел его подходящим кандидатом, так как он всего на семь лет младше меня. Жаль, что у нас произошла такая неуместная дискуссия по этому вопросу.

— В газетах писали по-другому, — заметил Рамирес. — Там сообщали, что два члена руководства вашей партии продвигали не себя, а Хесуса Аларкона. Меня интересует, что с тех пор произошло? Что побудило вас внезапно изменить свое решение?

— Вы там хорошо осведомлены о деятельности моей партии. Я польщен, — проговорил Риверо. Он приободрился, напомнив себе, что перед ним — детективы из отдела убийств, а не из группы по расследованию преступлений на сексуальной почве. — Но, кажется, вы сказали, что пришли поговорить со мной о чем-то другом? Уже поздно, не станем терять время.

— Конечно, — согласился Рамирес. — И потом, это, скорее всего, просто слухи, клевета недоброжелателей…

Рамирес уселся, очень довольный собой. Риверо поглядел на него поверх золоченой оправы очков, которые он только что надел. Трудно было понять, какие чувства в нем бурлят. Хотел ли он узнать, в чем состоят эти слухи? Или он предпочел бы, чтобы Рамирес, черт побери, заткнулся?

— Мы разыскиваем пропавшего человека, дон Эдуардо, — проговорил Фалькон.

Риверо дернул головой, переключаясь с Рамиреса на Фалькона.

— Пропавшего человека? — переспросил он, и на лице у него промелькнуло облегчение. — Не могу вспомнить никого из своих знакомых, кто бы пропадал, старший инспектор.

— Мы пришли сюда, потому что этого человека последний раз видели в вашем доме, таковы показания одной из ваших горничных, — сказал Фалькон, произнося каждое слово медленно и отчетливо, чтобы лучше видеть, как фраза постепенно входит в Эдуардо Риверо с неумолимостью медицинского зонда.

Риверо был опытным политиком, но даже он не смог, слушая эту фразу, изобразить расслабленность и вежливое оживление, — возможно, потому, что это были слова, которые он смертельно боялся услышать и которые старательно загонял в самую мрачную область сознания.

— Я не совсем понимаю, кого вы имеете в виду, — проговорил Риверо, хватаясь за якорь надежды, но обнаруживая, что этот якорь висит на прогнившей веревке.

— Его зовут Татеб Хассани, хотя в Америке его знали как Джека Хэнсена. Он был профессором арабистики в Колумбийском университете Нью-Йорка, — сказал Фалькон, вынимая из внутреннего кармана фотографию и выкладывая ее перед Риверо. — Я уверен, что вы сможете узнать одного из гостей вашего собственного дома, дон Эдуардо.

Риверо наклонился вперед, упер локти в стол. Он опустил глаза, погладил подбородок и начал массировать челюсти большим пальцем, еще и еще, словно пытаясь настроить механику своего мозга так, чтобы она подсказала ему нужный ответ и помогла двигаться дальше.

— Вы правы, — произнес Риверо. — Татеб Хассани был гостем этого дома до субботы, когда он уехал. С тех пор я больше его не видел и ничего о нем не слышал.

— Во сколько он уехал в субботу и как именно он покинул ваш дом? — спросил Фалькон.

— Я точно не знаю во сколько…

— Было светло?

— Меня здесь не было, когда он уходил, — сказал Риверо.

— Когда вы видели его в последний раз?

— После обеда. Вероятно, около половины пятого. Я сказал, что пойду отдохну, устрою себе сиесту. Он сказал, что уйдет.

— Когда вы проснулись после сиесты?

— Примерно в половине седьмого.

— И Татеба Хассани уже не было?

— Именно так.

— Я уверен, что ваши слуги смогут это подтвердить.

Молчание.

— Когда вы в последний раз видели пластического хирурга Агустина Карденаса?

— Он был здесь сегодня вечером… Мы ужинали.

— А перед этим?

Молчание. Сознание Риверо захлестывали волны чудовищных, тошнотворных образов, эти волны вскипали, опадали и поднимались вновь.

— Он был здесь в субботу вечером, тоже на ужине.

— Как он прибыл на ужин?

— На своей машине.

— Вы можете описать эту машину?

— Черный «мерседес-универсал Е500». Он купил его только в прошлом году.

— Где он оставил машину?

— Внутри, за воротами, под аркой.

— Агустин Карденас оставался здесь на ночь?

— Да.

— Во сколько он уехал в воскресенье?

— Было около одиннадцати утра.

— Эта машина отъезжала от вашего дома в промежутке между прибытием Агустина Карденаса и его отъездом в воскресенье утром? Вам что-нибудь об этом известно?

— Нет, — ответил Риверо. Пот струился у него по спине.

— Кто еще присутствовал на том ужине в субботу вечером?

Риверо прочистил горло. Он тонул; вода, казалось, поднималась все выше и уже щекотала подбородок.

— Я не совсем понимаю, какое это может иметь отношение к исчезновению Татеба Хассани.

— Дело в том, что в ту же ночь Татеб Хассани был отравлен цианидом, ему ампутировали кисти рук, сожгли ему лицо кислотой и отделили скальп от черепа, — отчеканил Фалькон.

Риверо вынужден был напрячь ягодицы: у него внезапно схватило живот.

— Но я уже говорил вам, что Татеб Хассани ушел отсюда до ужина, — произнес Риверо. — Может быть, часа за четыре до ужина.

— И я не сомневаюсь, что это сможет подтвердить прислуга, которая дежурила в это время, — заметил Фалькон.

— Мы не обвиняем вас во лжи, дон Эдуардо, — вставил Рамирес. — Но мы должны четко понять, что произошло здесь, в этом доме: мы надеемся, что это поможет нам объяснить то, что произошло позже.

— Произошло позже!

— Давайте двигаться шаг за шагом, — попросил Фалькон. — Кто присутствовал на этом ужине, кроме вас и Агустина Карденаса?

— Это не поможет вам ничего узнать об исчезновении Татеба Хассани, потому что к тому времени ОН УЖЕ ПОКИНУЛ ЭТОТ ДОМ! — прокричал Риверо, стуча кулаком по столу в такт последним пяти словам.

— Не стоит расстраиваться, дон Эдуардо, — сказал Рамирес, наклонившись вперед с наигранным сочувствием. — Вы же понимаете, с учетом того, что этот человек был убит, после чего с ним весьма жестоко обошлись, старший инспектор просто вынужден задавать вопросы, которые могут казаться загадочными, но которые, мы вас уверяем, имеют отношение к этому делу.

— Давайте вернемся на шаг назад, — проговорил Фалькон, словно стараясь снизить накал безжалостности беседы. — Расскажите нам, кто готовил в субботу ужин и кто подавал его на стол.

— Готовил его повар. Обычной сервировки не было. Блюда принесли в соседнюю комнату и устроили там ужин «а-ля фуршет».

— Пожалуйста, сообщите нам имена этих ваших домашних работников, — попросил Фалькон.

— Они сразу же после этого разошлись по домам.

— Тем не менее нам нужно записать их имена и телефоны, — заявил Фалькон. Рамирес протянул свою записную книжку, но Риверо отказался ее взять.

— Это вторжение в частную…

— Расскажите нам, что произошло после ужина, — сказал Фалькон. — Во сколько он закончился, кто ушел, кто остался и что те, кто остались, делали оставшуюся часть ночи.

— Нет, с меня хватит. Я сообщил вам все, что может иметь отношение к исчезновению Татеба Хассани. Я максимально активно помогал следствию. Все прочие вопросы я считаю возмутительным вмешательством в мою частную жизнь и не вижу причины на них отвечать.

— Почему Татеб Хассани пять дней гостил в вашем доме?

— Я же вам сказал, я не собираюсь отвечать на дальнейшие вопросы.

— В таком случае мы должны поставить вас в известность, что Татеб Хассани подозревается в террористических действиях, напрямую связанных с севильским взрывом. Его почерком написаны документы, найденные в разрушенной мечети. Следовательно, вы укрывали у себя террориста, дон Эдуардо. Думаю, вы понимаете, что это означает для нашего расследования. И мы хотели бы попросить вас проследовать с нами в управление полиции, где мы продолжим эту беседу уже с точки зрения антитеррористического…

— Давайте не будем торопиться, старший инспектор, — заявил Риверо. Кровь отлила от его лица. — Вы пришли сюда с вопросами об исчезновении Татеба Хассани. Я помогал вам как мог. Теперь вы меняете тему вопросов, даже не дав мне возможность рассмотреть проблему в новом свете.

— Мы не хотели вас подгонять, дон Эдуардо, — заметил Фалькон. — Давайте вернемся к вопросу о том, почему вы в течение пяти дней оказывали гостеприимство Татебу Хассани…

Риверо сглотнул и, обхватив себя руками, привалился к столу, готовясь к следующему кругу этого марафона.

— Он помогал нам вырабатывать нашу политику в области иммиграции. Он, как и мы, не верил, что Африка и Европа совместимы и что ислам и христианство могут гармонично сосуществовать. Он глубоко разбирался в арабском менталитете, и это было для нас чрезвычайно полезно. И, конечно, его имя и профессиональная репутация добавляли веса нашей работе.

— Даже несмотря на то, что он редко бывал на родине, всю свою взрослую жизнь провел в США и вынужден был уйти из Колумбийского университета под угрозой судебного процесса о сексуальных домогательствах, в результате чего лишился квартиры и всех сбережений? — задал вопрос Фалькон.

— Несмотря на это, — ответил Риверо. — Он обладал неоценимыми знаниями.

— Сколько «Фуэрса Андалусия» заплатила ему за работу?

Риверо смотрел в стол, его ужасала необходимость импровизировать все дальше и дальше. Как ему хоть что-то из этого запомнить? Внутри у него все свело от усталости. Он яростно стряхнул ее с себя. Ему надо держаться; как смертельно раненный, он должен продолжать говорить, преодолевая желание сдаться. Внутри у него разрастались пробоины. Его скорлупа дала трещину, как только неизвестные прислали ему этот DVD и он вынужден был воочию увидеть всю омерзительность своих невоздержанных деяний. Трещины поползли дальше, когда к нему пришел Анхел. Риверо слушал, его седая грива тряслась, а лицо побагровело от избытка алкоголя, когда Анхел сказал, как он может его спасти. Слухи распространялись, как костер в лесу, пожирающий пересохший подлесок, набирающий силу, готовясь обратиться в могучий пожар. Анхел спас его, но за это пришлось заплатить свою цену. Пришло время уйти — иначе тебя уничтожат.

Эта беседа с Анхелом ослабила его больше, чем он думал. День за днем трещины расползались, пока не разрушили все части его «я». Теперь каждый шаг был шагом вниз, во тьму. В его дом вошло убийство и осквернение мертвого тела. После того как это произошло, он не мог понять, как дошел до такого за считаные недели. Он был блестящим, целостным человеком — и вдруг оказался разломан, разбит, разорван на части без всякой надежды на восстановление. Он должен удержаться. Должен сохранить сердцевину своей личности.

— Вы должны помнить, сколько вам пришлось заплатить за столь бесценные советы, — проговорил Фалькон, наблюдавший с другой стороны стола за его мучительными внутренними борениями.

— Пять тысяч евро, — ответил Риверо.

— Чеком?

— Нет, наличными.

— Вы заплатили ему «черным налом»?

— Даже полицейские знают, как делаются дела у нас в стране, — кисло заметил Риверо.

— Должен признать, дон Эдуардо, я восхищаюсь вашим самообладанием в этих весьма тяжелых обстоятельствах, — проговорил Фалькон. — Будь я на вашем месте и узнай я, что человек, которому я заплатил пять тысяч евро за консультацию в области иммиграционной политики, участвовал в заговоре террористов, которые планировали взорвать две школы и факультет университета, — я бы впал в состояние шока. А то, что этот человек еще и виновен в написании этих чудовищных инструкций, которые учат убивать школьников одного за другим, пока требования террористов не будут выполнены, — меня бы это просто раздавило, окажись я на вашем месте.

— Но, в конце концов, вы же политик, — заметил Рамирес, улыбаясь.

По бокам у него стекал пот, его желудок начал яростно протестовать, нарастающее давление крови кричало ему в уши, сердце у него билось так быстро и туго, что он вынужден был глотать при каждом вдохе, и его мозг жадно требовал кислорода. И все-таки он сидел на месте, постукивая пальцами по носу, обхватив себя руками, прижавшись к столу.

— Должен сказать, — произнес Риверо, — я не могу даже представить себе, что все это может означать.

— Итак, у вас был ужин в субботу вечером, — сказал Фалькон. — Блюда не подавались одно за другим, поскольку это был ужин «а-ля фуршет». Сколько человек присутствовало на этом ужине? Пока мы знаем о вас и об Агустине Карденасе, но вы вряд ли стали бы трудиться затевать такое мероприятие ради вас двоих?

— Еще был Анхел Зарриас, — охотно проговорил Риверо, думая: да, пусть они получат и Анхела, пусть он потонет вместе с нами, паршивый ублюдок. — В субботу вечером я часто устраиваю ужин «а-ля фуршет», чтобы слуги могли пораньше уйти домой и спокойно поужинать в кругу семьи.

— Во сколько приехал Анхел?

— Думаю, он был здесь примерно в половине десятого.

— А Агустин Карденас?

— Около десяти вечера.

— Он приехал с кем-то еще?

— Нет.

— Он был один в своей машине?

— Да.

— Так вы говорите, за ужином вас было всего трое?

Риверо больше не волновало, лжет он или нет. Все это была ложь. Он уставился в стол и уронил слова с языка, словно гладкие, скользящие золотые монеты:

— Да. Я довольно часто устраиваю фуршеты. Кто приходит… тот и приходит.

Фалькон взглянул на Рамиреса, который пожал плечами и потом кивнул, одобряя убийственный удар, который сейчас последует.

— В число ваших слуг входит Марио Гомес, вы его знаете?

— Разумеется.

— Это он накрывал ужин в соседней комнате в субботу вечером.

— Это его работа, — ответил Риверо.

— Он сообщил нам, что кормил Татеба Хассани здесь, в этих комнатах, как минимум раз в день с тех пор, как тот прибыл в ваш дом.

— Возможно.

— Он знал, кто такой Татеб Хассани, и он видел, как вы провожаете его вверх по лестнице на ужин с Анхелом Зарриасом в субботу вечером, в девять сорок пять. Через несколько часов Татеба Хассани отравили цианидом, чудовищно обезобразили его труп и вывезли отсюда в машине Агустина Карденаса, чтобы выбросить в мусорный бак на улице Ботерос.

Риверо сложил ладони, засунул их между своими тощими бедрами, свесил голову на грудь и зарыдал. Наконец-то наступило облегчение.

36

Севилья

9 июня 2006 года, пятница, 01.45

— Отличная новость, — заметил Эльвира, сидя за столом в своем кабинете в управлении полиции.

— Не совсем, — уточнил Фалькон. — Мы не сумели заставить Риверо выдать нам всех участников заговора. Он назвал нам только два имени. Вероятно, мы сможем предъявить обвинение им троим, но только в убийстве Татеба Хассани, а не в том, что они заложили бомбу в мечеть.

— Но теперь мы можем получить ордер на обыск дома Эдуардо Риверо и офисов «Фуэрса Андалусия», — сказал Эльвира. — Мы обязаны хоть что-то выжать из этих помещений.

— Но не что-то написанное, — проговорил Фалькон. — Такие вещи не заносят в протоколы собраний «Фуэрса Андалусия». Сейчас у нас есть слабая связь между Анхелом Зарриасом и Рикардо Гамеро, но нет никаких свидетельств относительно того, о чем они говорили в Археологическом музее. И мы понятия не имеем, какая связь существует между кем-либо из этих людей и теми, кто действительно заложил бомбу. Хосе Луис, как и я, считает, что нам неизвестен какой-то недостающий элемент заговора.

— Криминальный элемент, — добавил Рамирес.

— Мы уверены, что Лукрецио Аренас и Сезар Бенито в какой-то степени причастны к этому делу, но мы не смогли вынудить Риверо даже назвать нам их имена, — продолжал Фалькон. — Вероятно, они составляют «вторую половину» заговора. Аренас выдвинул Хесуса Аларкона кандидатом в лидеры партии, так что мы предполагаем, что и Аларкон — в числе соучастников. Но вступали ли Аренас и Бенито в контакт с преступными элементами, которые и поместили бомбу в мечеть? Мы вообще не убеждены, что сможем найти, кто или что такое этот недостающий элемент.

— Но вы можете подвергнуть Риверо, Зарриаса и Карденаса колоссальному давлению…

— Если только инстинкт самосохранения не подскажет им, что они должны просто держать рот на замке: в таком случаем мы сможем повесить на одного из них убийство, а на всех троих — преступный сговор с целью совершения убийства, но не более того, — сказал Фалькон. — Что же касается Лукрецио Аренаса, Хесуса Аларкона и Сезара Бенито, то тут у нас шансов нет. Феррера провела огромную работу только для того, чтобы найти свидетеля, который последним видел Татеба Хассани. После того как эти несколько последних слуг ушли, в доме никого из прислуги не осталось, а значит, нам придется попотеть, чтобы понять, где находились и что делали Аренас, Бенито и Аларкон… если, конечно, предположить, что они явились непосредственно поучаствовать в убийстве.

— На их месте я бы держался подальше, — заметил Рамирес.

— Нить к заговору насчет бомбы тянется через Татеба Хассани, — сказал Эльвира. — Поработайте с подозреваемыми, пока они не расскажут, почему им понадобилось убить Хассани. Как только они сознаются…

— Если бы от этого зависела моя жизнь, — вставил Рамирес, — я бы молчал в тряпочку.

— Не поручусь за Риверо и Карденаса, но я знаю, что Анхел Зарриас — человек очень религиозный, глубоко верующий, пусть, может быть, и ложно понимающий веру. Более того, я уверен, что он найдет в себе достаточно веры, чтобы отпустить себе все свои грехи, — проговорил Фалькон. — Анхел — светский человек. Он понимает, до какой степени в современном испанском обществе приемлемо публичное выражение религиозных взглядов. Но я не думаю, что в данном случае идет речь о сознании менее фанатичном, чем у исламского воина джихада.

— Риверо, Зарриас и Карденас проведут ночь в камерах, — сказал Эльвира. — И посмотрим, что принесет нам завтрашний день. Вам обоим надо поспать. Завтра утром мы получим ордер на обыск всей недвижимости, которая им принадлежит.

— Мне придется уделить хотя бы полчаса своей сестре, — произнес Фалькон. — Ее партнера только что, среди ночи, вытащили из постели и арестовали. Она мне наверняка уже прислала на мобильный не меньше сотни посланий.

Кристина Феррера очнулась, ощутив пронзительную ясность в голове, и села в постели, слегка покачиваясь, точно корабль на якоре под ветром. Так она просыпалась, лишь когда ее материнский инстинкт получал высоковольтный сигнал тревоги от нервной системы. Несмотря на глубину сна, из которой она только что выплыла, она мгновенно все осознала: она понимала, что ее дети не в опасности, но что при этом что-то не так, совершенно не так.

При свете, идущем с улицы, было видно, что в ее комнате никого нет. Она спустила ноги с кровати и осмотрела гостиную. Ее сумка больше не стояла посреди стола в столовой, ее сдвинули на угол. Пальцем ноги она открыла дверь в спальню, которую она приготовила для Фернандо. Постель была пуста. На подушке виднелась вмятина, но одеяло не было откинуто. Она посмотрела на часы. Еще не было половины пятого утра. Неужели он пришел сюда, чтобы проспать всего несколько часов?

Она зажгла свет над столом в столовой и раздернула горловину своей сумки. Записная книжка лежала на кошельке. Он бросила ее на стол. Из сумки ничего не пропало, даже пятнадцать евро наличными. Она села и стала вспоминать их разговор: Фернандо пытался вытянуть из нее новости. Она перевела взгляд с сумки на записную книжку. В ней были личные записи. Она всегда делала две колонки: одну — для фактов, другую — для мыслей и наблюдений. Вторая не всегда согласовывалась с первой и иногда балансировала на грани вымысла. Она перевернула книжку и раскрыла ее. Ей бросилось в глаза одно из ее умозаключений. Оно было написано рядом с именами тех людей, которых Марио Гомес видел поднимающимися вместе с Татебом Хассани на его «последнюю трапезу». В колонку наблюдений и мыслей она занесла единственный возможный вывод из всех исследований, которые провела: бомбу заложила «Фуэрса Андалусия». Никакого вопросительного знака. Смелое утверждение, основанное на фактах, которые она собрала.

В комнате вдруг стало холодно, как будто кондиционер сам собой переключился на повышенные обороты. Она сглотнула, чувствуя прилив адреналина. Она прошла в спальню, дрожа под просторной футболкой, которую надевала на ночь. Хлопнув по стене, она зажгла свет и выдвинула ящик комода, где у нее лежала куча трусиков и бюстгальтеров. Ее рука снова и снова перерывала ящик. Она вытащила из него все и перевернула. Потом она распотрошила другой ящик и сделала то же самое. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание от того количества химических веществ, которое выбрасывает в кровь ее организм. Ее пистолета не было на месте.

Она не могла справиться с этим самостоятельно. Она позвонит старшему инспектору. Она нажала на кнопку быстрого соединения, слушая бесконечные гудки и напоминая себе дышать. Фалькон ответил на восьмом гудке. Он спал полтора часа. Она все ему рассказала, уложившись в три секунды. Сообщение пошло по линии, словно большой файл, который сжала программа-архиватор.

— Придется вам еще раз мне это рассказать, Кристина, — ответил он. — И чуть помедленнее. Дышите. Закройте глаза. Говорите.

На сей раз поток лился тридцать секунд.

— Есть единственный человек из «Фуэрса Андалусия», которого знает Фернандо и который сейчас не под арестом, и это Хесус Аларкон, — произнес Фалькон. — Заеду за вами через десять минут.

— Но он собирается его убить, старший инспектор, — сказала Феррера. — Застрелить его из моего пистолета. Может быть, нам…

— Если мы пошлем туда патрульную машину, он может испугаться и как раз это и сделать, — объяснил Фалькон. — Мне кажется, Фернандо сначала хочет ему что-то высказать. Наказать его перед тем, как попытается его убить.

— С пистолетом ему не придется прилагать особых усилий.

— Задумать легко, осуществить труднее, — ответил Фалькон. — Будем надеяться, что он разбудил вас, когда уходил из квартиры. Если он пешком, он не мог уйти далеко.

Фернандо опустился на корточки рядом с мусорными баками на краю парка Марии-Луизы. Свет уличных фонарей освещал только его кисти рук. Он посмотрел из темноты на синий металл маленького револьвера тридцать восьмого калибра. Он перевернул его, удивляясь его тяжести. Раньше он держал в руках только детские пистолеты, сделанные из алюминия. Настоящая штуковина весила больше, чем казалось по ее размерам, это был серьезный инструмент, воплощение эффективности и портативности.

Он вынул патроны из барабана и сунул их в карман. Потом со щелчком поставил барабан на место. Руки у него всегда работали хорошо. Он поиграл оружием, привыкая к его тяжести и к простым убойным механизмам. Освоившись с револьвером, он вставил патроны обратно в барабан. Он был готов. Он встал и сделал так же, как делали люди в фильмах: заткнул пистолет сзади за пояс и натянул сверху рубашку с короткими рукавами с надписью «Фуэрса Андалусия», подарок Хесуса Аларкона.

Широкая улица, отделявшая парк от богатого квартала Порвенир, была пуста. Он знал, где живет Хесус Аларкон, потому что тот предлагал ему комнату у себя — на столько, на сколько понадобится. Но он отказался, потому что его смущали классовые различия.

Он стоял перед громадными металлическими воротами, за которыми был дом. Перед гаражом был виден серебристый «мерседес». Если бы Фернандо знал, что эта машина стоит вдвое больше его разрушенной квартиры, это бы еще больше подстегнуло его ярость. Но и так злокачественная опухоль ярости, распирающая его, была слишком велика, чтобы удержать ее внутри. Казалось, его грудная клетка поскрипывает, не в силах вместить бесконечно растущий гнев против того, что совершил Хесус Аларкон. Не только взрыв: этот человек сделал Фернандо своим близким другом с тайной целью, а ведь он сам был виноват в гибели его семьи. Это было коварство и предательство неслыханного масштаба: лишь политик может быть к такому нечувствителен. Хесус Аларкон, со всей своей неподдельной заботой и искренним сочувствием, оказывается, играл с ним, как кошка с мышкой.

Машин не было. Улица квартала Порвенир была пуста. Те, кто живут в этих домах, никогда не встают до рассвета. Фернандо позвонил Аларкону на мобильный. После череды гудков включился автоответчик. Он набрал домашний номер Аларкона и посмотрел наверх, в окно, которое, как он себе представлял, должно быть окном главной спальни. Хесус и Моника, в гигантской постели, под дорогими одеялами, в шелковых пижамах… Занавески озарились слабым свечением. В трубке раздался сонный голос Аларкона.

— Хесус, это я, Фернандо. Извини, что звоню так рано. Я здесь. У твоего дома. Я всю ночь провел на улице. Меня выкинули из больницы. Мне некуда пойти. Мне надо с тобой поговорить. Ты можешь спуститься? Я… я в отчаянии.

Это правда. Он в отчаянии. Он отчаянно жаждет мести. Раньше он только слышал о чудовищности этого жуткого чувства. Он не был готов к тому, что оно заполнит собой каждую клеточку его тела. Его органы кричали, желая ее. Его кости выли, сочась ею. Она скрипела в его суставах. Она кипела в его крови. Это было так невыносимо, что он должен был как-то выплеснуть это из себя. Ему хотелось встать на ходули, перемахнуть ворота, проломиться через стекло, залезть в кровать Аларкона, вытащить его красавицу жену, швырнуть ее на землю, переломать ей кости, разбрызгать ее мозги, воткнуть заострившуюся ходулю ей в сердце и потом посмотреть, что станет делать Хесус Аларкон. Да, ему хотелось стать великаном, сунуть руку в дом Аларкона, точно в кукольный домик. Он видел, как его рука шарит по спальням, охотясь за детьми Аларкона, которые с воплями разбегаются от его жадных пальцев. Он хотел, чтобы Аларкон увидел их раздавленные тела, разложенные под маленькими простынями рядом с домом.

— Я иду, — сказал Аларкон. — Никаких проблем, Фернандо.

Если бы он знал о тайной жажде, горящей в глазах, которые глядели сквозь прутья ворот, Хесус Аларкон остался бы в постели, вызвал бы полицию и умолял бы выслать к нему войска специального назначения.

Перед домом зажегся свет. Дверь открылась. Аларкон, в шелковом халате, нажал на кнопку управления воротами Фернандо вздрогнул, как подстреленный. Створки ворот поехали назад по своим направляющим. Фернандо проскользнул в щель и быстро пошел к дому. Аларкон уже повернулся к входной двери, простерев руку, которой он предполагал обнять Фернандо, приглашая его войти.

Бабочки кружили вокруг фонаря над крыльцом, обезумев при мысли об еще более глубокой тьме, чем та, что стояла вокруг, — мысли, которая никогда не материализуется. Аларкон был еще слишком сонным, чтобы осознать степень угрозы, которая на него надвигается. Он ошеломленно почувствовал, как его хватают сзади за ворот халата; входная дверь откачнулась от него, когда Фернандо развернул его с грубой силой человека физического труда. Аларкон потерял почву под ногами и рухнул на колени. Фернандо рванул его назад и зажал его голову между своими бедрами. Он вытащил пистолет из-за пояса. Аларкон тянул руки, хватая Фернандо за брюки и рубашку. Фернандо показал ему пистолет, ткнув ему дулом в глаз так, что у Аларкона перехватило дыхание от боли.

— Видишь это? — спросил Фернандо. — Видишь, ублюдок?

Аларкона парализовал страх. Его шея была крепко зажата, и он смог издать только хриплый скрип. Фернандо сунул пистолет между губ Аларкона, почувствовал, как дуло проехалось по зубам и как сталь уткнулась в мякоть языка.

— Давай, попробуй. Попробуй на вкус. Теперь ты знаешь, каково это.

Он выдернул пистолет у него изо рта вместе с осколком зуба. Потом он прижал дуло к шее Аларкона, сзади.

— Готов? Молись, Хесус, скоро ты встретишься со своим тезкой.[87]

Фернандо нажал на спуск, пистолет уперся в трясущуюся шею Аларкона. Раздался сухой щелчок. Аларкон глотнул воздух, и снизу потянуло вонью: содержимое его кишечника перешло в пижамные штаны.

— Это было за Глорию, — пояснил Фернандо. — Теперь ты знаешь ее страх.

Фернандо повел дуло вокруг головы Аларкона, к виску, и ввинтил его туда, где начинались бакенбарды, так что Аларкон, морщась, отвел глаза. Еще один сухой щелчок, еще один всхлип Аларкона.

— А это было за моего маленького Педро, — проговорил Фернандо, кашляя от раздиравших ему горло чувств. — Он не знал страха. Он был слишком маленький, чтобы это знать. Слишком невинный. А теперь смотри на пистолет, Хесус. Ты видишь барабан. Два пустых гнезда, а четыре — с патронами. Сейчас мы поднимемся наверх, и ты посмотришь, как я пристрелю твою жену и двух детей, просто чтобы ты понял, каково это.

— Что ты делаешь, Фернандо? — спросил Аларкон, вновь обретя голос и присутствие духа, когда опомнился после неожиданного нападения. — Какого хрена, что это ты делаешь?

— Ты и твои друзья. Вы все одинаковые. Что ты, что другие политики, — все едино. Все вы лжецы, жулики и эгоисты. Не знаю, как я купился на твою долбаную брехню. Хесус Аларкон, человек, который будет с тобой говорить без камер, без того, чтобы его щелкали фотографы, он не будет думать о своем красивом профиле.

— О чем ты говоришь, Фернандо? Что я сделал? В чем я обманул и сжульничал? — умоляющим голосом спрашивал Аларкон.

— Ты убил мою жену и ребенка, — ответил Фернандо. — А потом подружился со мной, потому что я тебе был нужен.

— Как я их убил?

— Я это прочел в полицейских записях. Вы все в это влезли. Риверо, Зарриас, Карденас. Вы подложили в мечеть бомбу. Вы убили мою жену и сына. Вы убили всех этих людей. Зачем?

— Фернандо…

Он глянул вверх. Чей-то голос из-за ворот. Женский. Не у него в голове. Кровь кипела у него в мозгу, яростно пузырясь и бурля, так что он вдруг смутился.

— Глория?

— Это я, Кристина, — сказала она. — Я здесь со старшим инспектором Фальконом. Мы хотим, чтобы ты опустил пистолет, Фернандо. Вопросы решают не так. Ты неправильно понял…

— Нет-нет. Неправда. Я наконец понял, слишком хорошо понял. Давайте, послушайте. Послушайте моего «друга», Хесуса Аларкона.

Фернандо опустился на колени рядом с Аларконом и свирепо зашептал ему в ухо:

— Я не застрелю тебя и твою семью при одном условии. Условие такое: ты должен рассказать им правду. Они копы. Они знают, что такое правда. Ты первый раз в жизни скажешь правду своим золоченым ртом политика. Расскажи им, как ты подложил бомбу, и ты доживешь до конца этого дня. А если ты не расскажешь, я тебя застрелю, а когда ты умрешь, я войду в дом, найду Монику и застрелю ее тоже. Давай, расскажи им.

Фернандо встал и ткнул Аларкона стволом в шею. Аларкон прочистил горло.

— Правду, — потребовал Фернандо, — или я отправлю тебя во тьму. Скажи им.

Аларкон перекрестился.

— Он попросил меня рассказать вам правду о бомбе, — произнес Аларкон, свесив голову на грудь; его руки вяло болтались по сторонам тела. — Он говорит, что, если мне не удастся сказать вам правду, он застрелит меня, а потом мою жену. Я могу рассказать вам только то, что знаю. Может быть, это не вся правда, а только часть.

Фернандо отступил назад, вытянув руку. Ствол пистолета он положил Аларкону на темя.

— Я не имел никакого отношения ни к какой бомбе в мечети, и да поможет мне Бог, — проговорил Аларкон.

37

Севилья

9 июня 2006 года, пятница, 05.03

Выстрела не было. Какая-то сила прошла от головы Аларкона, вверх по стволу пистолета, по руке Фернандо, по его плечу — и прямо в его сознание. Верхняя часть его тела затряслась, так что дуло отошло от цели, и его пришлось наводить снова — не раз и не два, а трижды. И каждый раз его палец гладил спусковой крючок. Он моргал, жадно глотал воздух и глядел вниз, на человека, который всего несколько мгновений назад служил предметом его глубочайшей ненависти. Он не мог этого сделать. Слова Аларкона как будто выпили из него всю решимость. Это было волшебное лекарство для опухоли его мести. Он абсолютно точно знал, что услышал правду.

На рассвете, когда небо из полночно-синего становится анилиново-голубым, Фернандо уронил руку, и она опустилась вниз под тяжестью пистолета. Феррера шагнула вперед, вынула оружие из его ослабевших пальцев и положила в кобуру. Она увела его из-за спины Аларкона, упавшего на четвереньки.

— Отведите Фернандо в машину, — приказал Фалькон. — Наручники.

Когда внезапно исчезло напряжение, Аларкона начало всухую выворачивать, он зарыдал без слез. Фалькон поднял его на ноги и повел к входной двери, где стояла его жена, с расширенными глазами и застывшим лицом. Фалькон потребовал ванную. Эти слова вернули Монику Аларкон к реальности. Она провела Фалькона и своего мужа вверх по лестнице, где стояли дети, один из которых держал игрушечного мягкого тигра, а другой голубое одеяльце; они не понимали волнений взрослых. Моника увела детей обратно в свою спальню. Потом она присоединилась к Фалькону в ванной, где ее муж пытался расстегнуть пуговицы на пижаме. Фалькон попросил ее снять с мужа одежду и поставить его под душ. Он подождет внизу, на кухне.

Усталость навалилась на Фалькона, словно большой глупый пес. Он захлопнул входную дверь и сел за кухонный стол, глядя в сад. В голове у него челноком ходила туда-сюда одна-единственная мысль. Хесус Аларкон не входил в число заговорщиков. Похоже, он был их ничего не ведающим и на все согласным представителем.

Моника спустилась на кухню и предложила ему кофе. Она вся тряслась, посуда дрожала в ее руках. Ей пришлось попросить его заняться кофеваркой-автоматом.

— У него был пистолет? — спросила она. — У Фернандо был пистолет?

— Ваш муж очень хорошо держался, — сказал Фалькон, кивая.

— Но у Фернандо и Хесуса были отличные отношения.

— Фернандо прочел то, что не должен был читать, и принял наблюдение за факт, — объяснил Фалькон. — Благодаря храбрости вашего мужа это не кончилось трагически.

— Мы оба так восхищались Фернандо, он так стойко переносил свою ужасную потерю, — проговорила она. — Я понятия не имела, что он такой неуравновешенный.

— Он думал, что ваш муж предал его, подружился с ним ради своей политической карьеры. И потом, Фернандо действительно неуравновешенный. Никого нельзя считать уравновешенным после того, как он так потеряет жену и сына.

В дверях появился Аларкон. Он уже не был таким мертвенно-бледным. Он успел побриться и надеть белую рубашку и черные брюки. Фалькон сделал ему кофе. Моника поднялась наверх проверить, как там дети. Они сели за кухонный стол.

— Со вчерашнего дня много чего произошло, — начал Фалькон. — Прежде чем мы это обсудим, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

Аларкон кивнул, размешал сахар в кофе.

— Не могли бы вы сказать, где вы были третьего июня, в субботу? — спросил он.

— На выходные мы уезжали, — ответил Аларкон. — Севернее Мадрида. Одна из подруг Моники выходила замуж. Свадьба была на вилле, рядом с дорогой, которая ведет в Эскориал. Мы пробыли там все воскресенье и вернулись на скоростном поезде в понедельник утром.

— Вы заходили в офис «Фуэрса Андалусия» в доме Эдуардо Риверо в течение недели перед прошедшими выходными?

— Нет, не заходил, — ответил Аларкон. — По совету Анхела Зарриаса я держался вдали от Эдуардо. Анхел продолжал вести с ним работу, чтобы тот сложил с себя полномочия главы партии, и он считал, что, если Эдуардо будет видеть рядом с собой юную смену, он сочтет это оскорблением. Так что я никого из них не видел, кроме Анхела, который раза два заходил сюда, чтобы рассказать мне, как идут дела.

— Когда вы сказали — «никого из них», кого вы под этим подразумевали?

— Эдуардо Риверо и трех партийных спонсоров, которые поддерживают также и меня: Лукрецио Аренаса, Сезара Бенито и Агустина Карденаса.

— Когда вы последний раз видели Эдуардо Риверо?

— Во вторник утром, когда он официально передал мне руководство партией.

— А до этого?

— Кажется, у нас был обед примерно двадцатого мая. Мне придется свериться с дневником.

— Вы когда-нибудь видели этого человека? — спросил Фалькон, толкая через стол фото Татеба Хассани и глядя при этом на Аларкона. Было совершенно ясно, что он не узнает человека на снимке.

— Нет, — ответил он.

— При вас когда-нибудь упоминали имя Татеба Хассани или Джека Хэнсена?

— Нет.

Фалькон забрал фотографию и стал вертеть ее в руках.

— Этот человек имеет какое-то отношение к тому, о чем говорил Фернандо? — поинтересовался Аларкон. — Он похож на североафриканца. И первое имя, которое вы назвали…

— По происхождению он марокканец, позже стал американским гражданином, — сказал Фалькон. — Теперь он мертв. Убит. Риверо, Зарриас и Карденас арестованы по подозрению в его убийстве.

— Вы меня смутили, старший инспектор.

— Дон Эдуардо несколько часов назад сообщил мне, что на прошлой неделе он заплатил Татебу Хассани гонорар в пять тысяч евро за его консультации по поводу выработки иммиграционной политики «Фуэрса Андалусия».

— Это смешно. Наша иммиграционная политика сформулирована еще несколько месяцев назад. Мы начали работать в октябре, когда Евросоюз открыл двери для Турции и все эти африканские иммигранты попытались просочиться в Мелилью. «Фуэрса Андалусия» не верит, чтобы мусульманская страна, даже если в ней светская власть, могла быть совместима с христианскими государствами. На протяжении всей истории европейцы последовательно проявляли нетерпимость по отношению к другим религиям. Мы не представляем себе, к каким социальным последствиям приведет вхождение Турции в Евросоюз: пятая часть его населения окажется мусульманским.

— Вы не на предвыборном митинге, сеньор Аларкон, — заметил Фалькон, поднимая руки, словно чтобы защититься от этой лавины тезисов.

— Извините. Это у меня автоматизм, — проговорил он, покачав головой. — Но почему Риверо, Зарриаса и Карденаса обвиняют в убийстве человека, которому они просто заплатили за помощь в выработке иммиграционной политики? Почему Фернандо думает, что «Фуэрса Андалусия» каким-то образом несет ответственность за бомбу, которую заложили в мечеть?

— Я дам вам неопровержимый факт, а вы мне скажите, какие выводы можно из него сделать, — проговорил Фалькон. — Вы слышали в новостях, что в разрушенной мечети был найден огнеупорный ящик, в котором лежали архитектурные чертежи двух школ и биологического факультета университета, а также листки с арабским текстом.

— В которых давались чудовищные инструкции.

— Они были написаны Татебом Хассани.

— Значит, он был террористом?

Фалькон сделал паузу, постукивая краями снимка об стол: одним краем, потом другим. В углу тихо источала дымок кофеварка. Аларкон нахмурился, глядя на тыльную сторону ладоней; его ум перебирал возможные версии. Фалькон изложил ему другие факты, пока не ставшие достоянием общественности: почерком Татеба Хассани были сделаны пометки на экземплярах Корана, найденных в «пежо-партнере» и квартире Мигеля Ботина; кроме того, он рассказал о последней встрече Рикардо Гамеро с Анхелом Зарриасом и произошедшем вскоре после нее самоубийстве агента КХИ. Аларкон перевернул руки и стал смотреть на ладони, словно его политическое будущее утекало, просачиваясь сквозь пальцы.

— Я не знаю, что сказать.

Фалькон кратко изложил ему историю жизни Татеба Хассани и спросил, похоже ли это на портрет опасного исламского экстремиста.

— Зачем им было платить Хассани, чтобы тот сфабриковал документы, которые указали бы на планируемый теракт, если, как это показывают следы гексогена в «пежо-партнере», исламские террористы и так занимались перевозкой и размещением взрывчатки, намереваясь провести серию взрывов? — спросил Аларкон. — Бессмысленно.

— Руководство «Фуэрса Андалусия» не знало о гексогене, — проговорил Фалькон и рассказал о наблюдении со стороны «Информатикалидад», о фальшивых муниципальных инспекторах, об электриках и о том, как в мечеть поместили дополнительное взрывное устройство, начиненное «Гома-2 ЭКО», и огнеупорный ящик.

Аларкон был ошеломлен. Он знал всех директоров «Информатикалидад», он сказал, что все они — «участники игры». Только сейчас он понял, как его использовали.

— И меня сделали новым лицом «Фуэрса Андалусия», чтобы после трагедии я привлек голоса противников иммиграции, а это, в свою очередь, позволило бы нам набрать необходимый процент для того, чтобы естественным образом войти в коалицию с Народной партией перед парламентскими выборами будущего года, — проговорил Аларкон.

Эти открытия лишили Аларкона остатков энергии, и он откинулся назад, бессильно свесив руки, размышляя о катастрофе, невольным виновником которой он оказался.

— Я понимаю, вам это тяжело… — начал Фалькон.

— Конечно, это будет иметь колоссальные последствия, — произнес Аларкон, и на лице у него отразилось странное сочетание чувств — смесь отчаяния и облегчения. — Но я думал не об этом. Я думал, что безумный поступок Фернандо имел незапланированный побочный эффект: он позволил мне оправдаться перед старшим инспектором полиции, который ведет расследование.

— В наши следственные методы больше не входят инсценировки казни, — заметил Фалькон. — Но мне действительно удалось сэкономить много времени.

— И я не это имел в виду, когда размышлял о расширении полномочий полиции в отношении террористов, — добавил Аларкон.

— Вам надо серьезнее потрудиться, чтобы завоевать мой голос, — проговорил Фалькон. — Как бы вы описали ваши отношения с Лукрецио Аренасом?

— Я бы не преувеличил, если бы сказал, что он был для меня как отец, — сказал Аларкон.

— Вы давно его знаете?

— Одиннадцать лет, — ответил Аларкон. — Собственно, я познакомился с ним еще раньше, когда работал в Южной Америке в филиале компании «Мак-Кинси», но сблизились мы, когда я перешел в «Леман бразерс» и стал сотрудничать с испанскими промышленниками и банками. В девяносто седьмом он взял меня к себе на работу, и с тех пор он стал мне как второй отец… он сформировал всю мою дальнейшую карьеру. Это он дал мне веру в себя. В моей жизни он занимает второе место после Бога.

Фалькон ожидал этого ответа.

— Если вы считаете, что он вовлечен во что-то подобное, — подумайте как следует. Вы не знаете его так, как знаю я, — заявил Аларкон. — Это какая-то местная интрига, ее затеяли Зарриас и Риверо.

— Риверо — человек конченый. С ним было кончено еще до того, как все произошло. Вокруг него так и пахло скандалом, — проговорил Фалькон. — Я знаю Анхела Зарриаса. Он не лидер по натуре. Он выводит в лидеры других, но сам он не инициирует события. Что вы можете мне сказать об Агустине Карденасе и Сезаре Бенито?

— Мне нужен еще кофе, — заявил Аларкон.

— Есть интересная связь, подумайте о ней, — сказал Фалькон. — От «Информатикалидад» к «Горизонту», оттуда — к «Банко омни»… и к «Ай-4-ай-ти»?

Кофеварка журчала, капала, шипела и дымилась, пока Аларкон бродил вокруг нее, моргая и стараясь увязать этот новый взгляд со своим собственным набором знаний. В его бровях залегло сомнение. Фалькон понимал, что этих сведений ему будет недостаточно, но ничего другого у него сейчас не было. Если Риверо, Зарриас и Карденас не сломаются, тогда Аларкон, возможно, станет единственной дверью, через которую удастся проникнуть в заговор, но это будет неподатливая дверь. Он слишком мало знал о Лукрецио Аренасе, чтобы возбудить в Аларконе чувство ярости по поводу того, как бесстыдно его эксплуатировал так называемый «отец».

— Я знаю, чего вы от меня хотите, — произнес Аларкон, — но я не могу этого сделать. Я понимаю, сейчас не в моде сохранять верность, особенно в политике и в бизнесе, но я не могу себя побороть. Даже подозревая этих людей, я словно ополчаюсь на собственную семью. И потом, они действительно — моя семья. Мой тесть — один из них…

— Вот почему вас выбрали, — объяснил Фалькон. — Вы представляете собой уникальную комбинацию. Я не согласен с вашей политикой, но я вижу, что вы, прежде всего, человек очень смелый и что ваши намерения по отношению к Фернандо были абсолютно честными. Вы умны и талантливы, но ваше уязвимое место — лояльность по отношению к сторонникам, о которой вы сами сказали. Влиятельным людям нравится видеть все это в человеке, потому что у вас есть все те качества, которыми они сами не обладают, и при этом они могут манипулировать вами, чтобы достичь своих целей.

— Удивительный мир: верность в нем считается слабым местом, — проговорил Аларкон. — Видимо, ваша работа сделала вас циником, старший инспектор.

— Я не циник, сеньор Аларкон, я просто в конце концов понял, что добродетель по определению предсказуема, — ответил Фалькон. — Такова ее природа. А зло всегда изумляет нас своей наглой и непостижимой виртуозностью.

— Я это запомню.

— Не делайте мне больше кофе, — попросил Фалькон. — Мне надо поспать. Возможно, нам следует поговорить еще раз, после того как вы найдете время на то, чтобы подумать о том, что я вам сказал, и после того, как я начну работать с Риверо, Зарриасом и Карденасом.

Аларкон проводил его до входной двери.

— Что касается меня, то я бы не хотел, чтобы Фернандо наказывали из-за того, как он со мной поступил, — произнес он. — Мое чувство верности дает мне возможность почувствовать, какие далеко идущие последствия могут иметь неверность и предательство. Если хотите, можете предъявить ему обвинения, но я никакого иска выдвигать не стану.

— Если это попадет в прессу, у меня не останется выбора, мне придется его обвинить, — сказал Фалькон. — Он похитил полицейское оружие, и против него можно возбудить серьезное дело о покушении на убийство.

— Я не буду говорить об этом журналистам. Даю вам слово.

— Вы только что спасли карьеру одного из лучших моих сотрудников, — заметил Фалькон, сходя с крыльца.

Он направился к воротам, но потом снова повернулся к Аларкону.

— Как я понимаю, после вчерашнего вечернего совещания Лукрецио Аренас и Сезар Бенито еще в Севилье, — сказал он. — Я бы хотел встретиться наедине с кем-то из них или с обоими, пока информация, которую я вам только что сообщил, не стала известна общественности.

— Сезара не будет. Он уезжает на конференцию в Мадрид, остановится в «Холидей-инн»,[88] — ответил Аларкон. — Как вы думаете, семьдесят два часа от старта политической карьеры до ее полного краха, когда никакого политического будущего не остается, — это рекорд Испании?

— Сейчас у вас есть преимущество: вы лично чисты. Если вы его сохраните, у вас всегда останется политическое будущее. Крах наступает, только когда вы оказываетесь замараны преступлением, — проговорил Фалькон. — Ваш старый друг Эдуардо Риверо может это подтвердить благодаря бездонной сокровищнице своего опыта.

Кристина Феррера и Фернандо расположились на заднем сиденье машины Фалькона. Она сковала ему руки за спиной, и сейчас он сидел, опершись головой о спинку переднего кресла. Фалькон подумал, что они поговорили, но потом устали. Он повернулся к ним с водительского места.

— Сеньор Аларкон не будет выдвигать обвинений и не будет рассказывать об этом инциденте журналистам, — сказал он. — А если бы я выдвинул против вас иск, я бы потерял одного из лучших своих сотрудников, ваша дочь потеряла бы отца, единственного из своих родителей, и ее бы отдали в детский дом или же отправили бы к бабушке и дедушке. Вы бы отправились в тюрьму как минимум на десять лет, и Лурдес успела бы вас забыть. Как вы думаете, стоит ли платить такую цену за вспышку неуправляемого гнева, Фернандо?

Кристина Феррера посмотрела в окно, помаргивая от облегчения. Фернандо оторвал голову от переднего кресла.

— А если бы вас совсем поглотила ярость, если бы ваша ненависть оказалась такой острой, что доводы разума на нее бы уже не действовали, и вы бы действительно убили Хесуса Аларкона, тогда все, о чем я сказал, осталось бы в силе, только ваш тюремный срок был бы длиннее и на вашей совести была бы смерть невинного человека, — продолжал Фалькон. — Как вам это, на рассвете нового дня?

Фернандо смотрел прямо перед собой, через ветровое стекло, на улицу, где становилось все светлее.

Он ничего не сказал. Сказать было нечего.

38

Севилья

9 июня 2006 года, пятница, 08.17

— Вчера вечером вы не пришли на сеанс, — сказала Алисия Агуадо.

— Я была не в состоянии, — ответила Консуэло. — Я ушла от вас, отправилась в аптеку с рецептом, который вы мне выписали, купила лекарства, но не приняла их. Я приехала к сестре и провела почти весь день в ее комнате для гостей. Какое-то время я так плакала, что даже не могла дышать.

— Когда вы плакали в последний раз?

— Вообще не думаю, чтобы я когда-нибудь… По-настоящему — никогда. От горя — нет, — проговорила Консуэло. — Я даже не помню, чтобы я плакала в детстве, разве что когда поранюсь или ударюсь. Мама говорила, что я была тихим ребенком. Мне кажется, я не была плаксой.

— И как вы сейчас себя чувствуете?

— А вы не можете определить? — Консуэло дернула запястьем под пальцами Агуадо.

— Расскажите.

— Такое состояние трудно описать, — произнесла Консуэло. — Не хочу показаться слезливой дурой.

— «Слезливая дура» — это хорошее начало.

— Мне сейчас лучше, я давно так себя не ощущала, — продолжала Консуэло. — Не могу сказать, чтобы я сейчас чувствовала себя хорошо, но это ужасное ощущение какой-то подступающей мерзости прошло. И странные сексуальные позывы тоже пропали.

— Значит, вам больше не кажется, что вы сходите с ума? — осведомилась Агуадо.

— Не уверена, — призналась Консуэло. — Я совсем утратила ощущение равновесия. Похоже, я испытываю не одно чувство, а одновременно два противоположных. Я ощущаю себя пустой и при этом полной, храброй и испуганной, сердитой и миролюбивой, счастливой и при этом охваченной горем. Я не могу найти середину.

— Не ждете же вы, что ваше сознание исцелится после двадцати четырех часов плача, — заметила Агуадо. — Как вам кажется, сможете вы описать то, что с вами произошло вчера утром? Вы пришли к пониманию, которое вас совершенно перевернуло. Я хотела бы, чтобы вы об этом поговорили.

— Не уверена, что я смогу вспомнить, как это всплыло, — ответила Консуэло. — Это как бомба, которая взорвалась у нас в Севилье. Столько всего успело произойти, что сейчас кажется, будто это было десять лет назад.

— Я потом объясню вам, как это всплыло, — сказала Агуадо. — Сосредоточьтесь на том, что произошло. Постарайтесь описать это как можно подробнее.

— Все началось как некое давление, словно поперек моего сознания натянули мембрану, мутную пленку из латекса, и что-то пыталось сквозь нее прорваться, что-то или кто-то. Со мной такое бывало раньше. При этом я всегда чувствую тошноту, словно я — уже не просто «навеселе», но еще и не совсем пьяная. Когда это случалось со мной раньше, я старалась прогнать это ощущение, берясь за какое-нибудь дело, например разбирая сумочку. Физическое действие помогало возвращать чувство реальности, но все равно потом у меня оставалось ощущение чего-то неминуемого, чего-то, что пришло не для того, чтобы исчезнуть. Интересно то, что несколько лет назад такие переживания прекратились.

— Их заменило что-то другое?

— Тогда мне так не казалось. Я просто была рада избавиться от этих ощущений. Но теперь я понимаю, что именно тогда меня начали одолевать сексуальные желания, — проговорила Консуэло. — Точно так же, как давление приходило во время спада мозговой активности, появлялись и эти желания — во время деловой встречи, или когда я играла с детьми, или когда примеряла новые туфли. Меня тревожило, что я не могу контролировать время их возникновения, потому что они сопровождались образами, которые вызывали у меня отвращение к себе.

— И что же было вчера? — спросила Агуадо.

— Мембрана появилась снова, — сказала Консуэло, и у нее вдруг увлажнились ладони, лежащие на подлокотниках кресла. — Возникло давление, но оно было гораздо сильнее, чем прежде, и казалось, оно нарастает с невероятной скоростью, я подумала даже, что у меня вот-вот лопнет голова. У меня действительно возникло ощущение, что она лопается, вернее — раскалывается на части, и это сопровождалось чувством, какое бывает во сне при нескончаемом падении. Я подумала, что это все. Мне конец. Чудовище поднялось из глубины, и теперь я сойду с ума.

— Но этого не произошло, не так ли?

— Не произошло. Чудовища не было.

— А было там что-нибудь вообще?

— Это просто была я. Одинокая молодая женщина на улице, залитой дождем, полная горя, отчаяния и чувства вины. Я не знала, что делать с собой.

— Когда мы об этом говорили, вы рассказывали о человеке, которого знали, — сказала Агуадо. — О мадридском арт-дилере.

— Ах да, о нем. Я вам говорила, что он убил человека?

— Да, но вы сообщили мне об этом довольно своеобразно.

— Теперь вспоминаю, — проговорила Консуэло. — Я сказала вам об этом так, словно его преступление было больше, чем мое собственное.

— Что это значит?

— Что я считала, будто совершила преступление? — с вопросительной интонацией произнесла Консуэло. — Хотя я ведь знала о том, что я совершила. Я всегда признавала тот факт, что я делала аборты, и даже тот омерзительный путь, которым я достала деньги на первый из них.

— Что привело к известному смятению в вашем сознании, — проговорила Агуадо. — Сексуальные образы…

— Не понимаю.

— Вы упоминали о боли, которую испытываете, когда смотрите, как спят ваши дети, особенно младший. Что это, по-вашему, было такое?

Консуэло глотнула воздух; во рту у нее сгустилась слюна, слезы наполнили глаза и потекли по лицу.

— Раньше вы говорили мне, что эту боль вам причиняет любовь, — сказала Агуадо. — Вы по-прежнему думаете, что это любовь?

— Нет, — ответила Консуэло спустя несколько долгих минут. — Это было чувство вины из-за того, что я совершила, и печаль из-за того, что могло быть.

— Вернитесь в то время, когда вы стояли на залитой дождем улице. По-моему, вы мне говорили, что смотрели на элегантных людей, которые выходили из художественной галереи. Вы помните, о чем вы думали, перед тем как решили стать как они, «заново придумать» себя?

Последовало долгое молчание. Агуадо не шевелилась. Она смотрела прямо перед собой своими невидящими глазами и ощущала пульс под своими пальцами, как разматывающуюся нить.

— Я почувствовала раскаяние, — произнесла Консуэло. — Я подумала, что лучше бы я этого не совершала. И когда я увидела людей, которые выходили на улицу, я подумала: вот они — не из тех, кто позволил бы себе дойти до такого состояния. Тогда я и решила перестать быть этой бедной, жалкой, одинокой личностью на мокрой улице и стать кем-то еще.

— И хотя вы всегда «осознавали» то, что совершили, все же чего-то недоставало. Чего?

— Того человека, который это совершил, — ответила Консуэло. — Меня.

Ордеры на обыск дома Эдуардо Риверо, офисов «Фуэрса Андалусия», квартиры Анхела Зарриаса и резиденции Агустина Карденаса были выписаны в 7.30 утра. К 8.15 эксперты, вошедшие в помещения, уже успели скопировать содержимое компьютерных дисков и, собирая вещественные доказательства, партиями отправляли их в управление полиции. Комиссар Эльвира, все шесть сотрудников отдела убийств и три человека из антитеррористического отдела КХИ в 8.45 собрались в управлении полиции на стратегическое совещание. Была выдвинута идея: команда из девяти человек будет допрашивать трех подозреваемых в течение тринадцати с половиной часов, с несколькими перерывами. Чтобы подозреваемые не успели установить слишком близкие связи со следователями и привыкнуть к определенному стилю допросов, было решено, что каждый член команды будет допрашивать каждого подозреваемого по полтора часа. Пока первые три опрашивающих будут работать, следующая смена будет наблюдать за процессом, а третья смена — отдыхать или обсуждать результаты. Обед будет в три часа дня, тогда же пройдет еще одно тактическое совещание. Следующий цикл продлится с четырех дня до десяти вечера, и, если никто из подозреваемых не поддастся, будет устроен перерыв на ужин, а завершающая серия допросов начнется в полночь и продлится полтора часа.

Цель допросов — не убедить задержанных сознаться в убийстве Татеба Хассани, а вынудить их рассказать, кто свел с ним «Фуэрса Андалусия», почему его наняли, куда отправляли документы, которые он делал, и кто еще присутствовал на ужине, где был отравлен Татеб Хассани.

Всеми владела усталость. Когда совещание кончилось, раздались вздохи, руки ерошили волосы, снимались пиджаки, закатывались рукава рубашек. Было решено, что Фалькон сначала возьмет Анхела Зарриаса, Рамирес будет обрабатывать Эдуардо Риверо, а Баррос начнет с Агустина Карденаса. Как только им сообщили, что подозреваемых привели в комнаты для допросов, они спустились вниз.

Феррера должна была беседовать с Анхелом Зарриасом после Фалькона. Они стояли перед стеклянным смотровым окном, глядя на него. Он сидел за столом в белой рубашке с длинными рукавами, сложив ладони и не отрываясь глядя на дверь. Он выглядел спокойным. Фалькон почувствовал себя слишком уставшим для того, чтобы с ним бороться.

— Вы увидите, что Анхел Зарриас — очень обаятельный человек, — предупредил Фалькон. — Особенно ему нравится общаться с женщинами. Я не очень хорошо его знаю, потому что он из тех, кто держит тебя своим обаянием на расстоянии. Но за всеми их действиями должен стоять какой-то реальный человек. Фанатик, который и стал главной пружиной заговора. Вот до кого мы хотим добраться, а когда мы до него доберемся, мы хотим выставить его на всеобщее обозрение, и пусть это длится как можно дольше.

— И как вы собираетесь это сделать? — поинтересовалась Феррера. — Он же, можно сказать, ваш зять.

— Я кое-чему научился у Хосе Луиса. — Фалькон кивнул на комнату, где сидел Риверо и куда только что вошел Рамирес.

— Тогда я буду наблюдать за вами обоими, — пообещала Феррера.

Анхел Зарриас поднял глаза, когда Фалькон открыл дверь. Он улыбнулся и встал.

— Рад, что ты пришел, Хавьер, — проговорил он. — Так рад, что ты пришел. Ты говорил с Мануэлой?

— Я говорил с Мануэлей, — ответил Фалькон. Усевшись, он не стал включать записывающую аппаратуру и проводить обычную процедуру представлений. — Она очень рассержена.

— Что ж, люди по-разному реагируют, когда их близких людей арестовывают среди ночи по обвинению в убийстве, — промолвил Зарриас. — Вполне могу себе представить, что некоторые из-за этого сердятся. Не знаю, как бы я сам чувствовал себя на ее месте.

— Она была рассержена не из-за твоего ареста, — сказал Фалькон.

— Она довольно свирепо обошлась с твоими ребятами, — заметил Анхел.

— Это после того, как я с ней поговорил, она… впала в необузданную ярость, — сказал Фалькон. — Думаю, это верное описание.

— Когда ты с ней говорил? — взволнованно-озадаченно спросил Анхел.

— Сегодня, часа в два ночи, — ответил Фалькон. — К тому времени она уже оставила у меня на мобильном около пятидесяти посланий.

— Разумеется… Это в ее духе.

— Как ты знаешь, иногда с ней страшновато иметь дело, когда она взвинчена, — заметил Фалькон. — Я не мог просто сообщить, что ты арестован по подозрению в убийстве, и отключиться. Ей обязательно надо было узнать, кто, где и почему.

— И что же ты ей сказал?

— Я вынужден был рассказать ей лишь часть, так как, разумеется, тут есть законодательные ограничения, но, могу тебя уверить, я сказал ей только правду.

— И какую же «правду» ты ей поведал?

— А вот это ты должен сказать мне, Анхел. Ты — тот, кто совершил преступление, я — тот, кто задает вопросы, а между нами — правда. Идея в том, чтобы в ходе беседы мы постепенно добрались до самой ее сути, но это не мое дело — говорить тебе о том, что, по моему мнению, ты совершил. Это твоя работа.

Наступило молчание. Зарриас посмотрел на выключенную аппаратуру. Фалькон с удовольствием отметил, что он смутился. Он наклонился, включил запись и представил участников допроса.

— Почему ты убил Татеба Хассани? — спросил он, откидываясь назад.

— А если я скажу, что не убивал его?

— В рамках этого допроса мы можем для удобства считать, что между убийством и заговором с целью совершения убийства нет разницы, — проговорил Фалькон. — Теперь тебе будет легче ответить на вопрос?

— А если я скажу, что не имею никакого отношения к убийству Татеба Хассани?

— Твое имя, как и имя Агустина Карденаса, уже назвал организатор последнего ужина Татеба Хассани, ставшего для него роковым, — Эдуардо Риверо. Кроме того, о твоем присутствии на месте преступления сообщил один из слуг, работающих в его доме, — сказал Фалькон. — Так что тебе очень трудно будет доказать, что ты не имеешь никакого отношения к смерти Хассани.

Анхел Зарриас пристально посмотрел Фалькону в лицо. На Фалькона смотрели так и раньше. У него была старая методика, которую он применял до своего душевного слома 2001 года: отвечать на это взглядом, закованным в стальную броню. Новая же методика была такова: принимать эти взгляды, доводить их до края глубокого колодца, таящегося у него в душе, и приглашать заглянуть вниз. Это он и проделал сейчас с Анхелом Зарриасом. Но Зарриас не пошел за ним. Он выглядел твердым человеком, но он никогда не доходил до края. Он отвел глаза и стал осматривать комнату.

— Давай не будем слишком погружаться в детали, — проговорил Фалькон. — Меня не интересует, кто куда подложил цианид или кто присутствовал, когда Агустин Карденас делал свою чудовищную работу. Хотя меня действительно занимает, чья это была идея — зашить Татеба Хассани в саван. Вы нашли для него подходящие исламские молитвы? Вы его вымыли, перед тем как зашить? Потому что нам это было трудновато определить, когда мы нашли его, раздувшегося и воняющего, в разодранном саване, на свалке под Севильей. Но, мне кажется, это было неплохое проявление уважения к одной религии со стороны другой. Это была твоя идея?

Анхел Зарриас оттолкнул стул и стал возбужденно мерить шагами комнату.

— Ты уже сейчас не хочешь мне отвечать, Анхел, а ведь мы только начали.

— Какого черта, чего ты от меня ждешь?

— Ладно. Я знаю. Это трудно. Ты всегда был хорошим католиком, горячо верующим человеком. Тебе даже удалось заставить Мануэлу посещать службы, и она наверняка обожала тебя за это, — проговорил Фалькон. — Чувство вины ослабляет хороших людей — таких, как ты. Жить со смертным грехом на душе страшно, и не менее жутко готовиться исповедаться в ужаснейшем из человеческих злодеяний. Но я облегчу твое положение. Давай на время забудем о Татебе Хассани и побеседуем на более приятные для тебя темы — о том, о чем ты сможешь говорить, что расслабит твои голосовые связки, так что потом ты, быть может, сумеешь порассуждать и о более сложных материях.

Анхел Зарриас прервал свой путь и повернулся к Фалькону. Плечи его ссутулились, грудь напоминала своды собора, которые вот-вот обрушатся.

— Ну, задавай свой вопрос.

— Где ты был в среду, седьмого июня, днем, между половиной второго и тремя часами?

— Не могу вспомнить. Вероятно, обедал.

— Сядь подумай, — сказал Фалькон. — Это было в день после взрыва. Тебе позвонил отчаявшийся человек. Я уверен, что ты это вспомнишь: один из твоих ближних попал в беду, ему нужно было с тобой поговорить.

— Ты знаешь, кто это, значит, ты и скажи, — произнес Анхел и вновь начал свою нервную прогулку.

— Сядь, Анхел! — взревел Фалькон.

Зарриас никогда раньше не слышал, как Фалькон кричит. Его поразило, какой гнев, оказывается, клокочет под этой спокойной поверхностью. Крутанувшись на каблуке, он повернулся к стулу, сел и стал смотреть в стол, плотно сжав ладони.

— Тебя видел и опознал охранник, — сообщил Фалькон.

— Я пошел в Археологический музей и встретился там с человеком по имени Рикардо Гамеро.

— Тебе известно, что случилось с Рикардо Гамеро примерно через полчаса после того, как ты с ним поговорил?

— Он совершил самоубийство.

— Ты был последним человеком, который говорил с ним лично. О чем вы разговаривали?

— Он рассказал, что у него возникли чувства к одному мужчине. Ему было очень стыдно, он был очень расстроен.

— Ты лжешь, Анхел. Чтобы высокопрофессиональный агент КХИ оставил рабочее место в разгар самого серьезного антитеррористического расследования, какое когда-либо случалось в этом городе, и отправился обсуждать с тобой свои сексуальные порывы?

— Ты задал вопрос — я ответил, — произнес Зарриас, не отрывая взгляда от стола.

Три четверти часа Фалькон бомбардировал Зарриаса вопросами о Рикардо Гамеро, но не смог заставить его отойти от этой версии событий. Он обвинил Зарриаса в том, что тот вынудил Мигеля Барреду из «Информатикалидад» повторить ту же ложь. Зарриас ни единым движением не показал, что знает этого человека, не доставив Фалькону даже этого удовольствия. Фалькон сделал вид, что вызывает Барреду в управление полиции на допрос. Зарриас мрачно ждал, зная, что балансирует на грани между жизнью и смертью заживо.

Уже давно перевалило за десять, когда Фалькон вернулся к убийству Татеба Хассани. Зарриас был болезненно-бледным, ему нелегко давалось поддержание этой стены обмана. Один глаз налился кровью, нижние веки набрякли, обнажив поблескивающие, испещренные красноватыми прожилками белки.

— Давай еще раз поговорим о Татебе Хассани, — предложил Фалькон. — Марио Гомес, слуга, видел, как вы с Риверо и Хассани поднимаетесь по лестнице дома Риверо, направляясь в помещения «Фуэрса Андалусия», чтобы поужинать за столом «а-ля фуршет», который он только что накрыл. Было девять сорок пять вечера. Риверо сказал нам, что Агустин Карденас прибыл чуть позже и припарковал свой автомобиль под аркой у входа. Расскажи мне, что случилось начиная с того момента, как вы поднялись по лестнице, и кончая тем моментом, когда труп Татеба Хассани спустили вниз, чтобы положить в «мерседес Е500» Агустина Карденаса.

— Мы пили охлажденную мансанилью, ели маслины. Агустин появился в десять с минутами. Мы угощались «а-ля фуршет». Эдуардо открыл какое-то особенное вино, «Вега Сицилия». Мы ели, мы пили, мы болтали.

— Во сколько приехали Лукрецио Аренас и Сезар Бенито?

— Они не приезжали. Их там не было.

— Марио Гомес сказал, что там хватило бы еды на восьмерых.

— Эдуардо всегда славился щедрыми порциями.

— На каком этапе ужина ты подал цианид Татебу Хассани?

— Ты же не собираешься заставлять меня обвинять себя самого, — заметил Анхел. — Пусть в этом разбирается суд.

— Каким образом тебя познакомили с Татебом Хассани?

— Мы встретились в Торговой палате.

— Что для вас делал Татеб Хассани?

— Помогал вырабатывать нашу иммиграционную политику.

— Хесус Аларкон утверждает, что она уже была разработана несколько месяцев назад.

— Татеб Хассани обладал огромными знаниями о Северной Африке. Он прочел много докладов ООН о массовом насилии, которое учиняли нелегальные иммигранты в анклавах Сеута и Мелилья. Мы вводили в свою политику новые идеи. Мы даже не представляли себе, какими своевременными окажутся его взгляды в свете шестого июня.

Фалькон объявил, что допрос окончен, и остановил запись. Сейчас было важнее подготовить Зарриаса к следующей беседе. Ему в лицо швырнули много обезоруживающих доказательств, но он укрылся в себе, в своей раковине, сосредоточив все свои силы на обороне. Фалькону удалось нанести этой оболочке лишь поверхностные повреждения. Теперь он должен был сделать его уязвимым.

— Мне пришлось рассказать Мануэле, — проговорил Фалькон. — Ты знаешь, какая она. Я сказал ей, что вы вынуждены были убить Татеба Хассани, потому что он был единственным внешним человеком в вашем заговоре, а значит, лишь он, Хассани, представлял для этого заговора угрозу. Если бы его оставили в живых, у «Фуэрса Андалусия» появилось бы слабое место. Мануэла не готова была воспринимать такие обобщения, и я волей-неволей должен был выложить ей подробности: как ты его нанял и где были обнаружены вещественные доказательства с его почерком. Конечно, она знает тебя, Анхел. Она очень хорошо тебя знает. Но она не до конца осознавала, насколько далеко успело зайти твое увлечение. Она не понимала, что ты из человека крайних взглядов превратился в фанатика. Она так тобой восхищалась, Анхел, ты ведь это знаешь, правда? Своей позитивной энергией ты очень ей помог. И мне ты тоже помог. В свое время ты спас мои отношения с ней, а для меня это было важно. Думаю, она могла бы простить тебе твою извращенную попытку наконец заполучить реальную власть, даже если не разделяла твоих радикальных убеждений. Она считала, что ты, по крайней мере, человек чести. Но есть одна вещь, которую она тебе простить не сможет.

Наконец Зарриас поднял взгляд, словно выплыл из глубин собственного «я». Усталые, опухшие глаза с набрякшими веками вдруг зажглись интересом. В это мгновение Фалькон вдруг осознал то, в чем он раньше не был уверен: Анхел любил Мануэлу. Фалькон знал, что его сестра привлекательна, многие говорили ему, что считают ее забавной и что она в высшей степени обладает вкусом к жизни, и он видел, как она без малейших усилий покоряет мужчин, разыгрывая перед ними то девочку, то взрослую женщину. Но Фалькон слишком хорошо ее знал, и ему всегда казалось невероятным, чтобы кто-то, не будучи родственником Мануэлы, мог полюбить ее абсолютно и безоглядно, потому что у нее имелось множество недостатков и неприятных черт, которые постоянно были на виду. Однако, очевидно, она давала Анхелу что-то, чего ему не хватало в его предыдущем браке, потому что сейчас было совершенно ясно видно: ему нужно знать, почему она его возненавидела.

— Я слушаю, — произнес Зарриас.

— Она не сможет простить того, как ты разговаривал с ней в то утро, когда вы уже запланировали взрыв бомбы, а она еще не успела продать свою недвижимость.

39

Рабат

9 июня 2006 года, пятница, 08.45

Якоб был в библиотеке общинного дома в медине, когда за ним пришли. Без всякого предупреждения вокруг него внезапно возникли четверо мужчин. Они надели ему на голову черный колпак и пластиковыми наручниками сковали ему руки сзади. Никто не произнес ни слова. Они провели его через дом и вывели на улицу, а потом бросили на пол в задней части машины. Следом в машину сели три человека, поставив ноги на его лежащее навзничь тело. Машина тронулась с места.

Они ехали не один час. На полу было неудобно, но они, по крайней мере, двигались по асфальту. Якоб обуздывал страх, уверяя себя, что происходящее — часть обряда посвящения. Через несколько часов они съехали с хорошей дороги и начали пробираться вверх по какому-то изрытому колдобинами проселку. Было жарко. Кондиционера в машине не было. Окна были открыты. Видимо, было пыльно: он чувствовал запах даже под колпаком. Машина целый час карабкалась вверх и ныряла вниз, пока наконец не замерла. Послышался звук передергивания винтовочного затвора, и повисла напряженная тишина, словно каждое лицо в машине подвергалось тщательному осмотру. Им разрешили двигаться дальше.

Автомобиль ехал еще полчаса, потом снова остановился. Дверцы открыли, Якоба выволокли наружу, при этом он потерял свои барбуши. Они пробежали с ним по какой-то каменистой почве так быстро, что он споткнулся. Не обращая внимания на то, что он лишился обуви, они тащили его дальше. Открылась дверь. Его провели по утоптанному земляному полу. Затем — несколько ступенек вниз. Еще одна дверь. Его швырнули к стене. Он упал на пол. Дверь захлопнулась. Шаги удалились. Сквозь плотную материю колпака не проникал свет. Он изо всех сил вслушивался и наконец различил звук, который, похоже, раздавался не в этой комнате. Звук исходил из горла мужчины, который хватал ртом воздух и стонал, словно от сильной боли. Он позвал этого человека, но в ответ голос затих, слышались лишь слабые всхлипывания.

От звука приближающихся шагов у Якоба сильнее забилось сердце. Когда открылась дверь, у него пересохло во рту. Казалось, комната наполнилась людьми. Все они кричали, все толкали его. Из соседней комнаты донесся вопль и потом умоляющий мужской голос. Они подхватили Якоба, держа его лицом вниз, и поднялись с ним вверх по лестнице, вышли наружу, двинулись по неровной поверхности. Потом они бросили его наземь и отошли. Тот, кто был там, внизу, в камере, теперь оказался здесь, снаружи, рядом с ним, и кричал от боли. Рядом с ухом Якоба клацнул затвор. Якобу подняли голову, сняли колпак. Он увидел ступни мужчины, распухшие и кровоточащие. Якоба схватили сзади за волосы, так что его взгляд был направлен прямо на человека, лежащего перед ним. Выстрел, громкий и близкий. Голова человека дернулась, выплеснулся мозг. Окровавленные ступни вздрогнули. Якобу снова надели колпак. Сзади ему приставили к шее дуло пистолета. Сердце колотилось у него в ушах, глаза были плотно зажмурены. Позади щелкнул курок.

Они снова подхватили его. Теперь они, казалось, обращаются с ним мягче. Они увели его. На сей раз — без всякой спешки. Его привели в дом, дали стул, чтобы он на него сел. С него сняли пластиковые наручники и черный колпак. Пот градом лился по его шее, затекая под воротник джеллабы. Мальчик поставил его барбуши у его ног. Ему налили стакан мятного чая. Он был настолько растерян, что не мог даже по-настоящему увидеть лица окружавших его, до того как они вышли из комнаты. Потом он опустил голову на стол, глотнул ртом воздух и заплакал.

Под колпаком его глаза привыкли к темноте, и он смог многое различить в темной комнате. В углу стояла узкая кровать. Одна стена была сплошь заставлена книгами. Все окна были закрыты ставнями. Он отхлебнул чай. Пульс снова замедлился, стал меньше ста ударов в минуту. Горло, сдавленное истерикой, расслабилось. Он подошел к книгам и стал по очереди изучать заглавия. Большинство из них были об архитектуре и инженерном деле: тома, посвященные подробному описанию зданий и механизмов. Имелись тут даже автомобильные руководства, толстые заводские инструкции с чертежами полноприводных транспортных средств. Все книги были на французском, английском и немецком. По-арабски были только восемь томов поэзии. Он сел обратно.

Вошли двое мужчин и оказали ему довольно официальный, но теплый прием. Один назвался Мохамедом, другой — Абу. За ними появился мальчик, несший поднос с чаем, стаканами и тарелкой лепешек. У обоих мужчин была большая борода, на каждом был темно-коричневый бурнус и армейские ботинки. Они сели за стол. Мальчик разлил всем чай и ушел. Абу и Мохамед внимательно разглядывали Якоба.

— Обычно это не входит в процедуру инициации, — произнес Мохамед.

— Член нашего совета счел, что ты представляешь особый случай, — добавил Абу, — потому что у тебя много внешних связей.

— Он решил, что у тебя не должно оставаться никаких сомнений относительно наказания за предательство.

— Мы с ним не согласились, — сказал Абу. — Мы подумали, что для человека, который носит фамилию Абдуллы Диури, такие демонстрации излишни.

Якоб понял, с каким почтением здесь относятся к его отцу. Налили и выпили еще немного чая. Разломили и раздали хлеб.

— В среду тебя посещал друг, — произнес Мохамед.

— Хавьер Фалькон, — сказал Якоб.

— Что он хотел с тобой обсудить?

— Он расследует взрыв в Севилье, — ответил Якоб.

— Мы знаем о нем все, — заметил Абу. — Мы просто хотим знать, что вы обсуждали.

— Испанская разведка попросила его обратиться ко мне от их имени, — сказал Якоб. — Он интересовался, не желаю ли я стать их источником.

— И что ты ему ответил?

— То же самое, что я отвечал американцам и британцам, когда они обращались ко мне с такими же предложениями, — проговорил Якоб. — Вот почему сегодня я здесь.

— И почему?

— Отвергнув предложения всех этих людей, которые унижали меня, суля деньги за мои услуги, я понял, что мне пора показать свою решимость и самому сделать шаг. Если я уверен, что я не с ними, из этого следует, что я с кем-то еще. Я отказал им, потому что это было бы самое непростительное предательство всего, за что боролся мой отец. А если так, я сам должен был выступить за то, во что он верил, и против того нравственного разложения, которое он так презирал. Поэтому, когда уехал мой друг, я сразу же отправился в мечеть в Сале и дал понять, что хочу помогать, делая все, что в моих силах.

— Ты по-прежнему считаешь Хавьера Фалькона своим другом?

— Да, считаю. Он действовал не от своего имени. Я по-прежнему считаю его честным человеком.

— Мы с интересом следили за взрывом в Севилье и его последствиями, — проговорил Мохамед. — Как ты, должно быть, понял, это сильно нарушило один из наших планов, и он потребовал серьезного пересмотра. Как мы понимаем, этой ночью было сделано несколько арестов. Задержали трех человек. Все они — члены политической партии «Фуэрса Андалусия», которая исповедует антиисламские взгляды: на их основе она хочет строить региональную политику. Мы давно и пристально за ними наблюдаем. Недавно они избрали нового лидера, о нем нам мало известно. Но мы знаем, что этих трех человек арестовали по подозрению в убийстве. Думают, что они убили отступника и предателя Татеба Хассани. Нас это не интересует, как не интересуют нас и эти три человека: мы считаем их незначительными фигурами. Мы хотим знать — и мы думаем, что твой друг Хавьер Фалькон сумеет помочь, — кто отдал приказ взорвать мечеть?

— Если бы он это знал, этих людей наверняка бы арестовали.

— Мы так не думаем, — произнес Абу. — Мы думаем, что они слишком влиятельны, чтобы твой друг смог до них дотянуться.

Севилья

9 июня 2006 года, пятница, 10.00

Фалькон знал, что, подначивая Анхела Зарриаса, он не добьется никакой зримой пользы, но он рассчитывал нанести его оболочке некие невидимые повреждения, которые позже могут привести к прорыву. Анхел Зарриас все-таки раскрылся, да и как могло быть иначе? Пока он готовился к битве против разрушительных сил материализма и безжалостной энергии радикального ислама, его подруга, женщина, которую он любил, дулась, точно обиженная двухлетняя девочка: эту женщину пожирали ее жалкие потребности и заботы. Она воплощала для него все неправильное в современной жизни, которую он выучился презирать: вот почему он решился использовать столь же разрушительные силы и фанатичную энергию, дабы вернуть лишившийся целей мир обратно в прежнее русло.

Фалькона начало беспокоить, что ярость, которую вызвало у Анхела известие о неуместном раздражении Мануэлы, может привести к опасной закупорке сосудов или фатальному инфаркту. Сорок пять лет политических разочарований Анхела наконец вылились в извержение разрозненных признаний, которые, несомненно, показывали, что он и «Фуэрса Андалусия» участвовали в заговоре, но они не помогли следствию перескочить пропасть и вступить на неизведанные территории.

Как они предварительно договорились, Фалькон не должен был никого допрашивать между половиной одиннадцатого и полуднем. Он собирался посетить похороны Инес Конде де Техада. Он поехал на северную окраину города, на кладбище Сан-Фернандо. Приблизившись к кладбищу, он насчитал три телевизионных фургона и семь операторских групп.

На кладбище был весь Edificio de los Juzgados и весь Дворец правосудия. У ворот клубились около двухсот человек, большинство из них курили. Фалькон знал их всех и не сразу смог пробраться сквозь толпу к родителям Инес.

Они и так не были высокими, а после смерти дочери, казалось, уменьшились в размерах. Они словно съежились от огромности этого события, а количество людей вокруг просто ошеломило их. Фалькон произнес должные слова соболезнования; мать Инес поцеловала его и обняла так крепко, словно он был спасателем в этом море человеческих существ. Рукопожатие ее мужа было почти неощутимым. Лицо его было вялым, глаза слезились. За ночь он постарел на десять лет. Он разговаривал так, словно не узнает Фалькона. Когда Фалькон собрался уходить, мать Инес схватила его за предплечье и хрипло прошептала: «Ей надо было остаться с тобой, Хавьер», но ответа на это не последовало.

Фалькон влился в толпу, направлявшуюся по обсаженной деревьями аллее к фамильному склепу. Операторские группы были тут как тут, но держались на расстоянии. Когда гроб стали поднимать по ступеням, некоторые женщины в толпе запричитали. Подобные случаи, особенно если речь идет о безвременной смерти, всегда производят эмоциональное потрясение и заставляют глаза увлажниться; многие мужчины вынули носовые платки. Одна из пожилых женщин закричала: «Инес! Инес!» — когда гроб исчез во мраке, и по всей толпе, казалось, прошла конвульсивная дрожь от горя.

После короткой погребальной церемонии толпа рассосалась. Фалькон вернулся к машине, склонив голову; ему так сильно стиснуло горло, что он не мог ответить тем немногочисленным людям, которые пытались его остановить. Он поехал обратно, он был один, и это было облегчение: наконец-то развязался огромный узел запутанных чувств. Он остановился у управления полиции и с минуту поплакал, положив голову на руль, прежде чем собраться с духом, чтобы отправиться на следующую серию допросов.

К обеду все они осознали фундаментальную проблему. Даже Риверо, самый слабый из троих, не дал допрашивающим необходимого звена, которое связало бы «Фуэрса Андалусия» и изготовителей бомбы.

На совещании между Эльвирой, дель Реем и Фальконом, где они пытались сформулировать наиболее серьезные реальные обвинения, которые можно предъявить трем подозреваемым, Эльвира высказал предположение, что недостающее звено найти не удастся, ибо его не существует.

— Им нужно было кому-то отдать то, что сделал Хассани, — возразил дель Рей.

— Кроме того, думаю, мы все теперь согласимся, что Рикардо Гамеро покончил с собой из-за карточки электрика, которую он передал имаму через Ботина: Гамеро чувствовал свою ответственность за то, что произошло, — сказал Фалькон. — Марк Флауэрс говорил мне, что имам ожидал более плотного наблюдения. Собственно, он сам хотел, чтобы в его кабинете установили микрофон: благодаря этому антитеррористический отдел КХИ мог бы узнать о плане Хаммада и Сауди. Очевидно, никто из них не знал, что вместе с микрофоном будет установлена и бомба. И вот ключевой момент: Гамеро вернулся к тому человеку, который дал ему карточку, и потребовал объяснений. Кто дал карточку Зарриасу?

— Возможно, Зарриас тоже не знал о бомбе, — заметил Эльвира. — Может быть, он просто считал, что передача карточки связана с усилением наблюдения со стороны «Информатикалидад».

— Мне очень хочется увидеть здесь Лукрецио Аренаса, — проговорил Фалькон. — Он продвигал своего протеже Хесуса Аларкона, чтобы тот принял бразды правления у Риверо. Он — давний друг Анхела Зарриаса, он входит в состав группы «Горизонт», с ним сотрудничают Бенито и Карденас и именно он в конечном счете владеет «Информатикалидад».

— Но пока эти ребята его не выдадут, вы можете только разговаривать с ним, — напомнил дель Рей. — Рычагов давления на него у вас нет. Мы продвинулись так далеко исключительно потому, что нам повезло найти свидетеля, который видел Татеба Хассани в доме Риверо в субботу вечером, а также потому, что Риверо в результате смутился и потерял самообладание — во время первой беседы с ним, которую проводили вы с инспектором Рамиресом.

Фалькон был в комнате наблюдения, следя за новой серией допросов, которая началась в четыре. Около пяти у его плеча возник Грегорио.

— Якобу нужно с вами поговорить, — сказал он.

— Я думал, у нас не предполагается сеанса до сегодняшнего вечера.

— Мы дали Якобу возможность выходить на связь в экстренных случаях, — объяснил Грегорио. — Разговор касается ритуала посвящения.

— У меня нет с собой книги Хавьера Мариаса.

Грегорио достал из портфеля запасной экземпляр. Они поднялись в кабинет Фалькона, и Грегорио подготовил компьютер к сеансу связи.

— На этот раз реплики могут появляться на экране с запозданием, — предупредил Грегорио. — Мы стали применять другую программу шифрования, а она работает немного медленнее.

Грегорио уступил Фалькону его место и отошел к окну. Фалькон сел за компьютер и обменялся вводными фразами с Якобом, который начал с того, что времени у него мало, и кратко изложил утренние события. Он написал о казни, при которой присутствовал, но ни словом не упомянул об инсценировке своей собственной казни. Фалькон откатился от экрана вместе с креслом.

— Положение вышло из-под контроля, — сказал он, и Грегорио прочел сообщение Якоба из-за его плеча.

— Пусть держится. Успокойте его, — произнес Грегорио. — Они его просто предупреждают.

Фалькон начал набирать текст, но тут от Якоба пришло еще одно послание.

— Важные вещи, перечисляю не по порядку. 1. Меня забрали из дома в медине примерно в 6.45 утра. Мы были в пути примерно три с половиной часа, а еще минут через сорок я встретился с двумя мужчинами, которые представились как Мохамед и Абу. Они сказали мне, что очень внимательно следят за последствиями взрыва в Севилье. 2. Они сказали, что взрыв «сильно нарушил один из их планов, и он потребовал серьезного пересмотра». 3. Меня оставили в комнате, одна из стен которой была уставлена книгами. Судя по названиям, все они были об архитектуре и инженерном деле. Там были также заводские инструкции по полноприводным автомобилям. 4. Они знают об аресте трех человек из политической партии «Фуэрса Андалусия», которых подозревают в убийстве «отступника и предателя» Татеба Хассани. Они знают и то, что это каким-то образом связано с севильской бомбой, но называют этих людей «незначительными». 5. Вот какую информацию они хотят получить от тебя, Хавьер: личности людей, которые несут ответственность за планирование взрыва мечети в Севилье. Они знают о трех арестах, и они считают, что, хотя ты знаешь реальных виновников, они слишком влиятельны, чтобы ты смог до них дотянуться.

Я не ожидаю немедленного отклика. Я знаю, что сначала тебе нужно посоветоваться со своими. Но мне нужен твой ответ как можно скорее. Если я смогу предоставить им такую информацию, я уверен, что это сразу же неизмеримо укрепит мое положение в совете.

— О последнем пункте мне даже не надо раздумывать, — произнес Фалькон. — Я не могу этого сделать.

— Погодите, Хавьер, — сказал Грегорио, но Фалькон уже набирал ответ:

— Якоб, сейчас у меня нет совершенно никакой возможности дать тебе такую информацию. У нас есть подозрения, но нет абсолютно никаких доказательств. Предполагаю, что руководители совета хотят отомстить за взрыв мечети. Я не готов к тому, чтобы на моей совести оказалось что-то подобное.

Ему пришлось удерживать Грегорио на расстоянии, нажимая кнопку «Отправить». Секунд через пятнадцать по экрану прошла рябь и защищенный сайт СНИ исчез с монитора, сменившись страницей почтового сервера. Грегорио поиграл пальцами на клавиатуре, пытаясь вернуться на сайт СНИ, но доступа не было. Подойдя к окну, он позвонил.

— У нас прервалась связь, — сообщил он. Несколько минут послушав и покивав, он сложил мобильный.

— Проблема с программой шифрования. Они вынуждены были из предосторожности прервать соединение.

— Мое последнее сообщение прошло?

— Они говорят, что да.

— И дошло до Якоба?

— Этого я пока не знаю, — ответил Грегорио. — Встречаемся у вас дома в одиннадцать вечера. К тому времени я успею обсудить с Хуаном и Пабло главное из того, что передал Якоб, и то, что из этого вытекает.

40

Севилья

9 июня 2006 года, пятница, 17.45

По пути обратно в комнаты для допросов Фалькон столкнулся в коридоре с Эльвирой и дель Реем. Они его искали. Эксперты по компьютерам проникли в содержимое компьютерных дисков «Фуэрса Андалусия». Из статей и фотографий, найденных в одном из компьютеров, они заключили, что пользователь готовил информацию для страниц, которые должны были появиться на сайте ВОМИТ. Из другого материала, находившегося на том же диске, можно было сделать вывод, что этот пользователь — Анхел Зарриас. Эльвиру, казалось, задело, что эта новость не произвела должного впечатления на Фалькона, который никак не мог отойти после своего диалога с Якобом.

— Это дает больше рычагов давления, — заявил Эльвира. — Это помещает Зарриаса и «Фуэрса Андалусия» ближе к ядру заговора.

У Фалькона не было готового мнения на сей счет.

— Не уверен, что это так, — возразил дель Рей. — Это можно воспринимать как нечто отдельное. Зарриас может доказывать, что это его личная инициатива. Он просто использовал компьютер «Фуэрса Андалусия», чтобы составлять черновики статей, которые он потом перекидывал на компакт-диск и отдавал какому-нибудь компьютерщику, а тот анонимно выкладывал их на сайт ВОМИТ. Не вижу, какие рычаги мы можем здесь получить.

Фалькон переводил взгляд с одного на другого, по-прежнему ничего не говоря. Эльвире позвонили на мобильный. Фалькон начал удаляться.

— Это комиссар Лобо, — сообщил Эльвира. — Давление прессы достигло критического уровня.

— Что успели рассказать журналистам о трех арестованных? — спросил Фалькон, возвращаясь к Эльвире из коридора.

— Подозрение в убийстве и заговоре с целью убийства, — ответил Эльвира.

— Имя Татеба Хассани называли?

— Пока нет. Если мы его назовем, это позволит слишком много узнать о направлении расследования, — сказал Эльвира. — Мы по-прежнему чутко относимся к ожиданиям общественности.

— Мне лучше вернуться к работе. Мне надо через несколько минут приступать к Эдуардо Риверо, — произнес Фалькон, глядя на часы. — Скажите, эксперты нашли в помещениях «Фуэрса Андалусия» следы крови? Особенно меня интересует ванная.

— Ничего об этом не слышал, — ответил Эльвира, удаляясь вместе с дель Реем.

Все допрашивающие высыпали в коридор. Санитар во флуоресцирующем зеленом халате беседовал с Рамиресом, который поверх его плеча поймал взгляд Фалькона.

— Риверо свалился, — сообщил он. — Начал задыхаться, потом потерял ориентацию в пространстве, а потом упал со стула.

Риверо лежал на полу, по бокам были два санитара, они давали ему кислород.

— В чем дело? — спросил Фалькон.

— Сердечная аритмия и повышенное давление, — ответил санитар. — Мы собираемся отвезти его в больницу и поместить под наблюдение. Пульс у него подскочил до ста шестидесяти, к тому же он очень неравномерный. Если мы его не отвезем, есть опасность, что кровь разольется и закупорит сердце, а когда кровоток пробьет этот тромб, может произойти инсульт.

— Черт, — сказал Рамирес из коридора. — Кто его знает, как это представят журналисты. Растрезвонят на весь мир, что у нас тут сущий Абу-Грейб.[89]

Все следователи сошлись во мнении, что среди всех подозреваемых Риверо был в наименьшей степени причастен к ядру заговора. Он был важен только как лидер партии, а если учесть, что его были намерены сместить с этого поста, посадив на его место Хесуса Аларкона, вполне вероятно, что ему предоставляли лишь минимум информации. Он не выдержал после того, как старший инспектор Рамон Баррос стал настойчиво задавать ему вопросы об истинной причине его отказа от власти. Давление оказалось слишком сильным: ему приходилось повторять старую ложь о прошлом, между тем как правда просачивалась сквозь бреши его сознания.

В девятнадцать часов с минутами доставили Марко Барреду, менеджера по продажам компании «Информатикалидад». Его встретили прямо в аэропорту: он только что прилетел из Барселоны. Проверили данные по переговорам с его мобильного, но ни один из набранных им номеров не совпадал с номерами, принадлежащими Анхелу Зарриасу. Фалькон позаботился о том, чтобы Зарриас узнал о появлении Барреды в управлении полиции. Но Зарриаса это не взволновало. Барреду в течение полутора часов спрашивали о его отношениях с Рикардо Гамеро. Он не отступил от своей первоначальной версии. Они отпустили его в половине девятого вечера, вернулись к Зарриасу и солгали ему, сказав, что Барреда признался: Гамеро ничего не говорил о любви к нему, Барреде, и вообще не был гомосексуалистом. Но Зарриас не клюнул на эту удочку.

К девяти часам вечера Фалькон понял, что больше не может. Он вышел на улицу глотнуть свежего воздуха, но этот воздух показался ему горячим и удушающим после прохлады, царившей в управлении. В кафе на другой стороне улицы он выпил кофе. Якоб, допрос трех подозреваемых — всего этого было слишком много, мысли его путались. Он выпил немного воды, чтобы смыть горечь кофе, и ему вспомнились слова Зорриты, которые тот сказал вчера вечером.

Вернувшись в управление, он спустился к камерам и спросил дежурного, можно ли поговорить с Эстебаном Кальдероном. Тот был в последней камере: лежал на спине, разглядывая тыльную сторону ладоней. Охранник отпер дверь и впустил Фалькона. Фалькон взял табуретку и опустился на нее, прислонившись к стене. Кальдерон сел на своей койке.

— Не думал, что ты придешь, — проговорил Кальдерон.

— Не думал, что есть особый смысл приходить, — заметил Фалькон. — Я не могу тебе помочь, не имею права обсуждать с тобой твое дело. Я пришел из чистого любопытства.

— Я думал об отрицании вины, — сказал Кальдерон.

Фалькон кивнул.

— Я знаю, ты часто с этим сталкивался в своей работе.

— Убийство — самое тяжкое преступление, — произнес Фалькон. — И отрицание вины — самая мощная защита, какую может изобрести человеческий ум.

— Объясняешь мне механику процесса? — сказал Кальдерон. — Теория всегда отличается от реальности.

— Только после серьезных преступлений, таких как убийство, мотивы столь чудовищных действий вдруг начинают казаться до смешного несоразмерными, — объяснил Фалькон. — Нам кажется безумием, что можно было, к примеру, убить кого-то по жалкой причине — из ревности. Нам кажется, что это противоречит здравому смыслу. Справиться с этой аберрацией проще и быстрее всего так: отрицать, что это вообще было. А как только отрицание утвердилось у нас в сознании, ум вскоре создает собственную версию событий, которой мозг начинает всецело доверять.

— Я стараюсь быть как можно осторожнее, — проговорил Кальдерон.

— Иногда осторожности недостаточно, чтобы побороть глубинное желание, — ответил Фалькон.

— Это меня пугает, Хавьер, — сказал Кальдерон. — Не понимаю, как это мозг может быть такой игрушкой сознания. Не понимаю, как информация, факты, то, что мы видели и слышали, — как это может с такой легкостью трансформироваться, переадресовываться, как этим может манипулировать… что? Что именно? Что такое сознание?

— Возможно, это не самая лучшая мысль — мучить себя неразрешимыми вопросами, лежа в тюремной камере, — проговорил Фалькон.

— Мне больше ничего не остается, — ответил Кальдерон. — Я не могу остановить работу мозга. Он задает мне эти вопросы.

— Желание заполнить пустоту — мощная человеческая потребность и для отдельной личности, и для коллектива.

— Я знаю, вот почему я так осторожно себя исследую, — сказал Кальдерон. — Я начал с самого начала, и я признал несколько тяжелых вещей.

— Я не твой исповедник и не твой психоаналитик, Эстебан.

— Но, если не считать Инес, ты — человек, с которым я поступил в своей жизни хуже всего.

— Ты поступил так не со мной, Эстебан, а даже если это так, я не хочу об этом знать.

— Но мне нужно, чтобы ты это знал.

— Я не могу отпустить тебе грехи, — предупредил Фалькон. — Я на это не уполномочен.

— Я просто хотел показать тебе, с какой осторожностью и тщательностью я себя исследую.

Фалькон вынужден был мысленно сознаться, что заинтересовался. Он прислонился к стене и пожал плечами. Кальдерон сделал паузу, чтобы найти нужные слова.

— Я соблазнил Инес, — проговорил он. — Я решил ее соблазнить не из-за ее красоты или ума, не из-за того, какой женщиной она была. Я решил соблазнить ее из-за ее отношений с тобой.

— Со мной?

— Не из-за того, кем ты был: сын знаменитого Франсиско Фалькона… именно поэтому тобой заинтересовалась Инес. Нет, скорее дело было в твоей… не знаю, как сказать… особости. Тебя в то время не очень-то любили. Большинство считало тебя холодным и недоступным, а следовательно, самоуверенным и надменным. Я видел в тебе что-то, чего не мог понять. Поэтому первым, самым естественным для меня способом понять тебя стало соблазнение твоей жены. Что эта прекрасная, многими обожаемая женщина нашла в тебе, чего нет во мне самом? Вот почему я ее соблазнил. Горькая ирония в том, что она совершенно не помогла мне это узнать. Но не успел я оглянуться, как это уже была не просто интрижка, как я планировал: теперь это был секрет, о котором знали все. В том, что касается связей с общественностью, она всегда на голову опережала меня. У нее был в этом огромный опыт, и она с легкостью манипулировала людьми и ситуациями. Итак, мы стали идеальной парой, а ты стал рогоносцем, и над тобой с удовольствием смеялись у тебя за спиной. И я теперь готов признаться, Хавьер, просто для того, чтобы ты знал, что я такое: я тоже получал удовольствие от этого положения вещей, поскольку, хотя я не понимал тебя и из-за этого чувствовал себя слабым, я вдруг неожиданно выиграл у тебя одно очко и ощутил себя сильным.

— Ты уверен, что хочешь мне это рассказывать? — поинтересовался Фалькон.

— Следующий пункт не так близко касается лично тебя, — сказал Кальдерон, похлопывая руками в воздухе, словно Фалькон собирался уходить. — Важно, что ты знаешь меня как… я хотел сказать — «мужчину», но не уверен, что это слово здесь уместно. Помнишь Мэдди Кругмен?

— Она мне не нравилась, — заметил Фалькон. — Она казалась мне коварной.

— Похоже, она — самая красивая женщина из всех, с кем я никогда не был в постели.

— Ты не спал с ней?

— Я ее не интересовал, — ответил Кальдерон. — Красота для женщины, — я имею в виду выдающуюся красоту, — это и капитал, и самое большое проклятие. К таким женщинам все тянутся. Нормальному человеку трудно понять это давление. Каждый хочет угодить красавице. Они воспламеняют что-то во всех, не только в мужчинах; а поскольку давление постоянно, они понятия не имеют, у кого из окружающих благие намерения, кого им следует выбрать. Конечно, они легко могут распознать глупых слабовольных бедняг, которые валяются у них в ногах, но есть и другие, сотни и тысячи, — богатые, обаятельные, блестящие, харизматичные. Ты нравился Мэдди, потому что не обращал внимания на ее красоту…

— Не думаю, что это правда. На меня так же действовала ее красота, как и на всех остальных.

— Но ты не позволял, чтобы красота застилала тебе глаза, Хавьер. И Мэдди видела это, и ей это нравилось. Она сходила по тебе с ума, — проговорил Кальдерон. — Конечно, я должен был ее заполучить. Она дразнила меня. Она играла со мной. Я ее развлекал. Вот что это было такое. И хуже всего было то, что нам приходилось говорить о тебе. Я не мог этого вынести. Думаю, ты знаешь, что это сжирало меня изнутри.

Фалькон кивнул.

— Так что когда мы впутались в эту последнюю и роковую историю с Мэдди и ее мужем… Потом мне пришлось об этом лгать, — сказал Кальдерон. — Я давал ложные показания, потому что не мог вынести твоего бесстрашия. Я не мог видеть, с каким самообладанием ты справляешься с этой ситуацией.

— Могу тебе сказать, что я не чувствовал себя бесстрашным.

— Значит, я не мог видеть, как ты превозмогаешь свой страх, а я в это время в прострации сижу на диване, — ответил Кальдерон.

— Я был подготовлен к таким ситуациям. Я уже в них бывал, — сказал Фалькон. — Твоя реакция была естественной и совершенно понятной.

— Но сам я воспринимал себя иначе, — проговорил Кальдерон.

— Значит, у тебя очень высокие стандарты, — сказал Фалькон.

— Инес чудесно со мной обходилась после моего романа с Мэдди Кругмен, — продолжал Кальдерон. — Лучшей реакции от невесты просто нельзя было ожидать. Я оскорбил ее: объявил о нашей помолвке и в тот же день, да, по-моему, в тот же день, сбежал с Мэдди Кругмен. И все равно она осталась со мной. Она по кусочкам собрала и склеила мою карьеру, мою самооценку, и я… ненавидел ее за это.

Я накапливал всю ее доброту ко мне, смешивал со своей собственной горечью, и получалась отвратительная похлебка глубокого презрения. Я наказывал ее, заводя романы. Я даже трахался с ее лучшей подругой, однажды в выходные, на вилле родителей Инес. И я не остановился на романах. Я отказался искать дом. Я вынудил ее продать ее собственную квартиру, но не позволил ей купить такой дом, о каком она отчаянно мечтала. Я не позволил ей поменять мою квартиру на другую, чтобы ей было удобнее. Когда я начал ее бить, — а это было всего четыре дня назад, — это было просто физическим выражением того, что я все эти годы делал с ней психологически. Еще хуже было от того, что чем больше я над ней издевался, тем теснее она ко мне привязывалась. А теперь — история об отрицании вины, специально для тебя, Хавьер. Инес — великий прокурор. Она может убедить любого. И она полностью убедила себя саму.

— Тебе надо было уйти от нее.

— К тому времени было уже слишком поздно, — ответил Кальдерон. — Мы уже сплелись в роковом объятии. Нам невыносимо было оставаться вместе, но мы не могли расцепиться.

В двери заскрежетал ключ. Охранник просунул голову внутрь.

— Комиссар Эльвира хочет видеть вас у себя в кабинете. Он говорит, что-то срочное.

Фалькон встал. Кальдерон поднялся на ноги с большим трудом, словно его тело утратило гибкость или на него давила огромная тяжесть.

— И еще, последнее, Хавьер. Я знаю, это может показаться невероятным после всего, что я тебе рассказал, — проговорил Кальдерон, — и я уже, в общем, приготовился понести наказание за ее убийство, потому что я этого наказания заслуживаю. Но мне нужно, чтобы ты знал: я ее не убивал. Может быть, ты говорил с этим старшим инспектором из Мадрида, и, может быть, он тебе сказал, что я очень путано излагал то, что произошло в ту ночь. Я действительно был в совершенно безумном состоянии…

— И кто же ее убил?

— Я не знаю. Я не знаю, какой тут мог быть мотив. Я ничего не знаю, кроме того, что я не убивал Инес.

Комиссар был в своем кабинете не один. Его секретарша кивком пригласила Фалькона войти. В кабинете были Пабло и Грегорио, а также главный эксперт-патолог. Все расселись где могли, кроме патолога, который остался стоять у окна. Эльвира познакомил с ним присутствующих и попросил его представить отчет.

— Мечеть в настоящее время очищена от мусора, обломков, клочков одежды и фрагментов тел. Мы провели анализ ДНК всех фрагментов тел, а также крови и других биологических жидкостей, которые мы смогли найти. Это означает, что мы проверили каждый квадратный сантиметр всей доступной площади мечети. У нас есть результаты всех этих анализов, за исключением данных по двум квадратным метрам вблизи выхода: пробы с этого участка были отправлены в лабораторию последними. Мы сумели найти ДНК, соответствующие всем образцам, предоставленным нам родственниками тех мужчин, которые, как полагают, находились в мечети. Кроме того, мы нашли в мечети материал с теми же ДНК, что и в образцах из квартиры имама. Однако мы не смогли найти в мечети материал, который бы отвечал образцам ДНК из мадридской квартиры, принадлежащей Джамелю Хаммаду и Смаилу Сауди. Наш вывод таков: ни тот ни другой не находился в мечети в момент взрыва.

41

Севилья

10 июня 2006 года, суббота, 07.00

Фалькон проснулся рано, с обновленной решимостью. Как только накануне вечером патологоанатом ушел, обнародовав свое ошеломляющее сообщение, они стали обсуждать, что могло случиться с Хаммадом и Сауди. Пабло поделился с Эльвирой свежими разведданными, полученными от Якоба, чья группа считала, что в Испанию было переправлено в общей сложности триста килограммов гексогена. Офицер-взрывотехник считал, что, «по осторожным оценкам», шестого июня в Сересо взорвалось сто килограммов гексогена, а значит, где-то еще могло оставаться от 150 до 200 килограммов. Все сошлись на том, что, поместив в безопасное место оставшийся гексоген, Хаммад и Сауди либо легли на дно, либо покинули страну.

Эльвира связался с Гражданской гвардией и спросил о маршруте «пежо-партнера»: в последний раз машину видели на бензозаправке возле Вальдепеньяса четвертого июня, в воскресенье, в четыре часа дня. Все еще не удалось найти свидетелей, которые заметили бы этот фургон на больших дорогах в треугольнике Севилья — Кордова — Гранада. Сейчас проходила колоссальная по масштабам операция по поиску свидетелей, которые видели бы машину на других, не таких крупных дорогах, но это была почти невыполнимая задача с учетом того, что таких фургонов в этих местах много и что сама поездка имела место почти неделю назад. Фалькон отправил Переса и Ферреру обратно в район Сересо, чтобы те уточнили у местных жителей, действительно ли «пежо-партнер» не видели до утра понедельника, пятого июня.

По окончании собрания Эльвира составил черновик пресс-релиза, где сообщалось о Хаммаде и Сауди и объявлялось о возобновлении выборочных проверок транспортных средств, въезжающих в город. Сообщение планировалось передать по ТВЕ в десятичасовых новостях, а также по «Канал Сур». Грегорио вернулся вместе с Фальконом в дом старшего инспектора на улице Байлен, где они предприняли очередную безуспешную попытку связаться с Якобом. Они набросали отчет о Хаммаде и Сауди, включив в него фотографии, которые Грегорио скопировал с сайта СНИ для того, чтобы потом переслать их Якобу в надежде, что тот сможет обнаружить их местонахождение в Марокко.

По разным причинам Фалькон так до сих пор и не допросил Агустина Карденаса, и было решено, что утром он начнет с него, в то время как Рамирес будет по второму разу беседовать с Зарриасом. Остальные сотрудники отдела должны были встать пораньше и выйти на улицы Сересо, чтобы попытаться найти свидетелей, которые видели бы Хаммада и Сауди в воскресенье вечером, в ночь на понедельник, в понедельник утром или во вторник после взрыва.

К половине восьмого утра Фалькон уже успел позвонить в управление, чтобы убедиться, что Агустин Карденас будет ожидать его в комнате для допросов, когда он приедет. По пути он остановился выпить кофе и съесть тост; в 7.50 он уже сидел перед еще сонным Агустином Карденасом.

Судя по снимку, Агустину Карденасу было лет тридцать пять, хотя из его биографии Фалькон узнал, что ему сорок шесть. Но к этому субботнему утру он дошел лет до пятидесяти с лишним: отметка, которой он никогда раньше не достигал.

— Вы не очень хорошо выглядите, Агустин, — заметил Фалькон. — Сегодня утром вам бы не мешало еще чуть-чуть уютненько поспать.

— Я не из числа «жаворонков», — ответил тот.

— Вы давно знаете Сезара Бенито?

— Около восьми лет.

— Как вы с ним познакомились?

— Я выполнял кое-какую работу для его жены, а потом он захотел увидеться со мной сам.

— Тоже для работы?

— Я убрал у него мешки под глазами и сделал подтяжку шеи и щек.

— И он был доволен?

— Настолько доволен, что завел себе любовницу.

— В тот момент ваша клиника входила в группу «Горизонт»?

— Нет, это Сезар Бенито решил, что «Горизонту» следует купить мой бизнес.

— Что принесло вам много денег, — вставил Фалькон. — Они дали вам долю акций в «Горизонте»?

Карденас кивнул.

— Вы стали частью их группы, а значит, у вас был капитал, — произнес Фалькон.

— Я расширил бизнес, число моих клиник увеличилось до девяти — в Барселоне, Мадриде, Севилье, Нерхе. И еще одна скоро должна открыться в Валенсии.

— Как жаль, что вы выстроили такой успешный бизнес, но не увидите плодов своего труда, — сказал Фалькон. — Вы ведь защищаете Сезара Бенито не только потому, что он принес вам богатство, которым вы все равно никогда не сможете насладиться?

Карденас глубоко вздохнул и посмотрел в стол, о чем-то задумавшись.

— Нет, — сам себе ответил Фалькон. — Видимо, тут было что-то еще, верно? Все дело в клятве Гиппократа, которую вы давали. Сезар должен был иметь возможность надавить на вас, чтобы заставить вас не только отравить Хассани во время его последней трапезы, но и применить ваш опыт хирурга для того, чтобы отсечь ему кисти рук, сжечь ему лицо и оскальпировать его. Вы ведь сделали все это для Сезара не потому, что благодаря ему вы стали богаты?

Карденас снова промолчал. Его словно что-то разъедало изнутри. Перед Фальконом сидел человек, который в эту ночь много думал и мало спал.

— Что вы можете мне предложить? — спросил Карденас спустя несколько долгих минут.

— Вы о сделке со следствием? — уточнил Фалькон. — Ничего.

Карденас кивнул, покачиваясь в кресле. Фалькон знал, что рвется из Карденаса наружу: обида.

— Я могу сдать вам только Сезара Бенито, — проговорил Карденас. — Он — единственный, с кем я контактировал.

— Мы будем этому очень рады, — ответил Фалькон. — Что вы можете мне рассказать?

— Одной из причин, по которым я в момент знакомства с Сезаром был не так богат, как мог бы, стало то, что я почти десять лет был патологически азартным игроком, — признался Карденас.

— Сезар Бенито знал об этом, когда он организовывал покупку «Горизонтом» вашей клиники пластической хирургии?

— Нет, но вскоре он это выяснил, — ответил Карденас. — Именно благодаря ему мне удалось поставить это увлечение под контроль.

— А как оно снова вышло из-под контроля?

— В марте я отправился с Сезаром в деловую поездку на Коста-дель-Соль. Он повел меня в казино.

— Он повел?

Карденас кивнул, невозмутимо глядя на Фалькона.

— И я снова сорвался. Но на этот раз было даже еще хуже. Я был гораздо более обеспеченным человеком, чем раньше. По сравнению с прошлыми временами мои средства казались неисчерпаемыми. К началу мая я задолжал больше миллиона евро и вынужден был продавать свои вещи, чтобы выплачивать проценты по некоторым займам.

— А как об этом узнал Сезар?

— Я рассказал ему, — ответил Карденас. — Перед этим ко мне приходили от одного из моих кредиторов. Меня завели в ванную квартиры, которую я снимаю, и стали пытать мокрым полотенцем. Знаете, когда тебе кажется, что вот-вот утонешь. Они сказали, что вернутся через четыре дня. Я так испугался, что в конце концов пошел к Сезару и попросил о помощи. Мы встретились в его барселонской квартире. Он был поражен моим рассказом, но сказал, что понимает меня. Через три дня полного ужаса я наконец испытал облегчение. И тут он сказал, каким образом он может избавить меня от этой проблемы.

— Вы религиозный человек, сеньор Карденас?

— Да, наши семьи вместе ходят в церковь.

— Как бы вы описали ваши отношения с Сезаром Бенито?

— Он стал моим очень близким другом. Вот почему я тогда обратился к нему.

— Когда Бенито сказал, что вы должны совершить убийство и жестокое расчленение, вы, конечно, спросили у него обо всех подробностях заговора?

— Я спросил, но не в тот раз, — проговорил Карденас. — Когда я осознал, о чем он меня просит, я придумал стратегию самозащиты. В следующий раз мы встретились у меня, в квартире, которую я снимаю в Мадриде, и я тайком записал весь наш разговор.

— И где сейчас эта запись?

— По-прежнему в квартире, — сказал Карденас и написал адрес и телефон. — Я прикрепил ее клейкой лентой к задней стенке одного из ящиков кухонного шкафа.

Когда Лукрецио Аренас жил на своей вилле в Марбелье, он любил вставать рано, до появления слуг, а по субботам они приходили в девять утра или позже. Аренас надел плавки, залез в громадный белый купальный халат и сунул ноги в сандалии. По пути из дома он прихватил большое толстое белое полотенце и очки для плавания. Он терпеть не мог, когда в глаза ему попадала хлорка, и всегда любил видеть четко и ясно, даже под водой. Он спустился по отлогому склону сада, в глубину теплого утра, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться великолепным видом на зеленые холмы и средиземноморскую синеву, которая в это время дня, до того как поднялась жаркая дымка, была настолько яркой, что даже его непроницаемое сердце слегка защемило.

Бассейн был оборудован у подножия садового склона и окружен плотными зарослями олеандров, бугенвиллеи и жасмина. Его жена настояла, чтобы бассейн разместили именно там, потому что Лукрецио хотел, чтобы это было чудовище двадцатиметровой длины. Пришлось вырвать динамитом из склона триста тонн скальной породы, чтобы он мог проплывать свою ежедневную километровую дистанцию за пятьдесят заплывов, вместо того чтобы нудно разворачиваться всякий раз, как он начинал набирать скорость. Он дошел до бассейна, кинул полотенце на шезлонг и уронил халат сверху. Потом вылез из сандалий и направился к краю бассейна. Приладил очки к лицу, поместил глаза в резиновые гнезда.

Он поднял руки и сквозь розоватые затемненные линзы очков увидел что-то похожее на открытку, лежащую в конце трамплина. Он уронил руки, ощутив два чудовищных удара в спину, словно его били кузнечным молотом, но только этот молот проникал вглубь. Третий удар пришелся по шее и сразил его, как тяжелый мясницкий топор. Ноги больше не держали его, и он неуклюже рухнул в воду. Плотные заросли за его спиной снова сомкнулись. Было слышно, как рядом заводят небольшой мотороллер. Сияющий день продолжался. В морозно-голубой воде бассейна появилось красное облако, окружившее тело. В синее утро вырвался катер, за ним неслась белая пенная волна.

«Холидей-инн» на мадридской площади Карлос-Триана-Бертран не принадлежал к числу любимых отелей Сезара Бенито, но у него имелись свои преимущества: он располагался вблизи делового центра, где Бенито накануне вечером выступил с речью перед руководством ведущих строительных компаний Испании. Кроме того, отель был недалеко от стадиона Бернабо, и, даже когда «Реал-Мадрид» не играл, Сезару нравилось находиться рядом с бьющимся сердцем испанского футбола. В эту субботу отель обладал для него еще одним достоинством: отсюда было всего двадцать минут до аэропорта, а он должен был успеть на лиссабонский рейс, самолет вылетал в одиннадцать утра. Он заказал завтрак в номер, потому что ненавидел созерцать ранним утром лица других людей, если они не были его родственниками. Мальчик вкатил тележку и ушел; Бенито пролистывал субботнюю «АВС» и жевал круассан, когда снова раздался стук в дверь. Это было сразу же после ухода мальчика, и Бенито подумал, что тот по какой-то причине вернулся. Он не стал смотреть в глазок. Впрочем, если бы он посмотрел, он бы никого не увидел.

Он открыл дверь; коридор был пуст. Его голова только еще выдвигалась вперед, как вдруг в него с мгновенной и смертоносной силой врезалось чье-то ребро ладони, с громким треском сминая его адамово яблоко и трахею. Он опрокинулся назад, в номер, рассыпая крошки круассана по халату. Его пятки прорывали борозды в ковре, пока он пытался втянуть воздух в легкие. Дверь закрылась. Через минуту движение его ног замедлилось; потом они перестали действовать. Из его сжавшегося горла донесся хриплый шорох, и его руки полностью утратили хватку. Он не ощутил, как чьи-то пальцы щупают ему пульс на шее, как ему на грудь кладут карточку

Дверь номера снова открылась и закрылась; на ручке закачалась табличка «Не беспокоить». В тишине пустого коридора легко дышали кондиционеры, и невостребованные газеты в пластиковых пакетах висели на других, безразличных дверях.

В половине десятого утра Фалькон сделал перерыв после беседы с Карденасом и вызвал Рамиреса, чтобы рассказать о записи, которую сделал Карденас: была надежда, что ее удастся использовать для давления на Анхела Зарриаса. Карденаса отвели обратно в камеру, а Фалькон прошел к себе в кабинет, чтобы позвонить Эльвире: надо было попросить мадридскую полицию забрать запись из квартиры, которую снимал Карденас, и одновременно арестовать Сезара Бенито в «Холидей-инн».

Это Феррера, позвонив ему из кафе на улице Сен-Ласаро, предложила посмотреть последние новости на «Канал Сур». Фалькон пробежал по управлению и ворвался в коммуникационный центр, как раз когда Марбелья исчезла с экрана и появился ведущий, повторивший срочное сообщение: Лукрецио Аренас был найден плавающим лицом вниз в своем бассейне, тело обнаружила его горничная сегодня утром, в девять ноль пять. Ему трижды выстрелили в спину.

Завибрировал мобильный: ему звонил Эльвира.

— Я только что видел, — сказал Фалькон, — Лукрецио Аренас у себя в бассейне.

— Они добрались и до Сезара Бенито в гостинице, — произнес Эльвира. — Новость должны передать через несколько минут.

Срочное сообщение о Бенито прошло в эфир через пять минут. Съемочная группа ТВЕ добралась до «Холидей-инн» еще до того, как их коллеги с «Канал Сур» попали на виллу Аренаса в Марбелье. Ушло еще полчаса, прежде чем оператор наставил камеру в лицо горничной, которая только-только оправилась от истерики после того, как нашла своего хозяина мертвым в бассейне. Ведущие новостей быстро переключались с одной трагедии на другую. Фалькон вызвал Рамиреса из комнаты для допросов, чтобы передать ему новости, вернулся к себе в кабинет и обрушился в кресло. Весь утренний энтузиазм улетучился.

Первой мыслью было: это конец. И уже неважно, что им удастся вытрясти из Карденаса и Зарриаса: все это теперь несущественно. Он посмотрел на свое отражение в мертвом сером экране компьютера, и это побудило его начать думать о случившемся не так прямолинейно. Он провел несколько неприятных ассоциаций, которые вызвали у него ярость, и потом ему в голову пришла еще одна идея и испугала его настолько, что он вдруг даже успокоился. Он связался с коммуникационным центром и велел отправить патрульную машину к дому Аларкона в квартале Порвенир. Потом он позвонил Хесусу Аларкону. Трубку взяла его жена Моника.

— Вы слышали новости, — сказал он.

— Он сейчас не может с вами говорить, — произнесла Моника. — Он слишком расстроен. Вы же знаете, Лукрецио был для него как отец.

— Первое: никому из вас не выходить из дома, — распорядился Фалькон. — Заприте все двери и окна и поднимитесь наверх. Никому не открывайте дверь. Я выслал к вам патрульную машину.

Моника ничего не ответила.

— Я расскажу вам, в чем дело, когда приеду, — продолжал Фалькон. — Хесус говорил вчера с Лукрецио Аренасом?

— Да, они встречались.

— Я сейчас приеду. Заприте все двери. Никого не впускайте.

По пути в Порвенир Фалькон позвонил Эльвире и попросил предоставить вооруженную охрану Аларкону и его семье. Просьба была немедленно удовлетворена.

— Все время поступает что-то новое, — сообщил Эльвира. — Но об этом — не по телефону. Я сейчас буду.

— Я еду к Аларкону, — сказал Фалькон.

— Нам известно, где был Аларкон в ночь убийства Татеба Хассани?

— На свадьбе в Мадриде.

— Значит, вы думаете, что он чист?

— Я знаю, что он чист, — ответил Фалькон. — У меня особые сведения.

— Особые сведения, даже ваши особые сведения, не всегда хорошо смотрятся в полицейском рапорте, — заметил Эльвира.

Людей на улице не было; Фалькон припарковался позади патрульной машины, которая уже стояла у металлических ворот дома Аларкона. Моника нажала кнопку и впустила его. Фалькон внимательно огляделся по сторонам, прежде чем войти в дверь дома; он закрыл ее за собой и запер на три оборота. Затем он прошел в заднюю часть дома и проверил все двери и окна.

— Мы просто принимаем меры предосторожности, — сказал Фалькон. — Мы пока не знаем, с кем имеем дело и входит ли Хесус в их список. Пока мы этого не узнаем, мы помещаем вас под вооруженную охрану.

— Он на кухне, — проговорила она, болезненно-бледная от страха.

Она пошла наверх, чтобы посидеть с детьми.

Аларкон сидел за кухонным столом, перед ним был нетронутый эспрессо. Он протянул руки по столу, сжал кулаки и смотрел в пространство. Он вышел из транса, лишь когда Фалькон появился в его поле зрения и принес свои соболезнования.

— Я знаю, как он был для вас важен, — проговорил Фалькон.

Аларкон кивнул. Судя по его виду, спал он мало. Он негромко постукивал кулаками по столешнице.

— Вы вчера говорили с Аренасом? — спросил Фалькон.

Аларкон кивнул.

— Как он отреагировал на ту информацию, которую я вам дал?

— Лукрецио достиг такого положения в жизни и бизнесе, что ему больше не нужно беспокоиться о подробностях, — сказал Аларкон. — У него были специальные люди, которые занимались подробностями. Не думаю, чтобы за последние двадцать пять лет он лично видел какой-нибудь счет, или читал контракт, или даже осознавал, какие тонны бумаг теперь изводят при слияниях-поглощениях. Его рабочий стол всегда пуст и чист. На нем даже нет телефона, с тех пор как он понял, что все люди, с кем он хочет разговаривать, есть у него в мобильном. Он так и не научился пользоваться компьютером.

— Что вы хотите мне сказать, Хесус? — проговорил Фалькон, теряя терпение. — Что услуги Татеба Хассани и его последующее убийство были «подробностями», которые не заботили Лукрецио Аренаса?

— Я хочу вам сказать, что он — из тех, кто будет со смехом слушать деловые новости, со всеми их потрясающими «деталями, о которых стало известно в последнюю минуту», или смотреть канал вроде «Блумберга», пусть тот и отлично разбирается в своей тематике, — пояснил Аларкон. — А потом он расскажет вам о том, что происходит на самом деле, потому что он общается с людьми, которые действительно делают так, чтобы это произошло, и вы поймете, что эти так называемые новости — просто некоторые детали, которые добыл журналист или которые этому журналисту дали.

— Так о чем вы говорили?

— Мы говорили о власти.

— Вряд ли мне это чем-то поможет.

— Да. Но мне это оказало гигантскую помощь, — заявил Аларкон. — Я откажусь от лидерства в «Фуэрса Андалусия» и вернусь в бизнес. Я сделаю заявление для прессы сегодня утром, в одиннадцать часов. Ничего больше не осталось, Хавьер. С «Фуэрса Андалусия» покончено.

— Что же он говорил вам о власти?

— Что все, что имеет отношение к политике и так для меня значимо: люди, здоровье, образование, религия… что все это — частности, и ничто из этого невозможно без власти.

— Думаю, я могу это понять.

— У бизнесменов есть поговорка: то, что происходит в США, лишь лет через пять начинает происходить у нас, — продолжал Аларкон. — Лукрецио сказал мне: посмотри на администрацию Буша, и ты поймешь, что при демократии можно достичь власти, лишь обладая ярко выраженным ощущением, что вы никому ничего не задолжали.

— Вы должны всем тем людям, которые сделали возможным ваш приход на высокий пост, — заметил Фалькон.

— И вы должны им так много, что начинаете чувствовать: их потребности формируют вашу политику.

Фалькон уходил, когда прибыли трое вооруженных полицейских. Фалькон поехал обратно в управление, удивляясь собственной наивности: как он мог подумать, что Хесусу Аларкону удастся получить что-нибудь хоть отдаленно напоминающее признание от такого существа, как Лукрецио Аренас?

Эльвира был один в своем кабинете, он стоял у окна и всматривался в улицу сквозь жалюзи, словно ожидал увидеть каких-то захватчиков. Не оборачиваясь, он сказал Фалькону, чтобы тот готовился к большой телевизионной пресс-конференции, время которой пока не назначено.

— Вот-вот приедет СНИ, — сообщил он. — Вам удалось что-нибудь вытрясти из Аларкона?

— Ничего. Сегодня утром он уходит в отставку, — сказал Фалькон. — Он получил от своего старого хозяина урок власти, который отбивает всякую охоту заниматься политикой.

— Похоже, его старого хозяина настигло возмездие, — заметил Эльвира. — На трамплине в бассейне нашли карточку. Такую же, как на трупе Сезара Бенито в номере отеля. Арабский текст. Цитата из Корана насчет врагов Аллаха.

Эльвира повернулся, лишь когда почувствовал, что за его спиной вот-вот разразится буря.

— С вами все в порядке, Хавьер?

— Нет, — ответил тот сквозь стиснутые зубы. — Не все в порядке.

— Вы рассердились? — удивился Эльвира. — Конечно, новость очень тревожная, но…

— Меня предали, — сказал он. — Эти сволочи из СНИ предали меня, и из-за этого мы лишились возможности раскрыть все дело.

В открытую дверь постучали. Вошли Пабло и Грегорио. Фалькон не стал пожимать им руки, поднялся и подошел к окну.

— Что здесь происходит? — осведомился Эльвира.

Пабло пожал плечами.

— Я завербовал своего друга-марокканца… — начал Фалькон.

Грегорио попытался перебить его, заявив, что это сверхсекретная операция СНИ, не подлежащая разглашению. Пабло велел ему сесть и заткнуться.

— Мой марокканский друг внедрился в группу, которая отправила Хаммада и Сауди с гексогеном в Севилью. Группа потребовала, чтобы он показал свою преданность, пройдя обряд посвящения. В ходе этого ритуала они велели ему узнать у меня, кто стоял за заговором «Фуэрса Андалусия». Я отказался это делать. И как раз в этот момент очень вовремя произошел разрыв связи — из-за «проблем с новой программой шифрования». С тех пор я так и не смог установить контакт со своим другом. Не думаю, что смерть Сезара Бенито и Лукрецио Аренаса не имеет отношения к случившемуся. Полагаю, мой отказ помочь был перехвачен и заменен той информацией, которую просил мой друг. Тот факт, что оба этих человека были найдены мертвыми и рядом с ними лежали цитаты из Корана, видимо, указывает на то, что им успешно отомстили.

Эльвира взглянул на людей из СНИ.

— Это не так, — заявил Пабло. — Эти факты ничего не доказывают, но мы можем показать вам протоколы передачи данных. Ваш отказ помочь действительно не дошел до адресата до того, как отказала система, но мы не заменяли это сообщение никаким другим. Проблемы с программой шифрования так и не удалось решить, и мы сейчас думаем вернуться к прежней программе, чтобы, по крайней мере, суметь выйти на связь с вашим другом. Что касается смерти Аренаса и Бенито: группы детективов и экспертов, работающие на месте преступления в Марбелье и Мадриде, независимо друг от друга сообщили нам, что, на их взгляд, оба случая — работа профессиональных наемных убийц. У них нет свидетельств о том, чтобы исламские воины джихада проводили индивидуальные акции подобного рода, но у них есть много примеров того, как такими методами пользовались киллеры.

— Агустин Карденас только что выдал мне Сезара Бенито, — медленно проговорил Фалькон.

— Мы знаем, — ответил Пабло. — Мы говорили с Мадридом. Они забрали запись, о которой он рассказал, когда вы его допрашивали.

— Вы приперли его к стенке, — заметил Грегорио.

— По убийству Татеба Хассани, — уточнил Фалькон. — Вам не кажется, что родные погибших в Сересо заслуживают немного большего?

— Возможно, им поможет суд, — проговорил Эльвира.

— Вы же сами сказали во вторник вечером, — напомнил Пабло, — теракты — вещь сложная. У вас есть лишь возможность раскрыть дело. Во всяком случае, в нынешнем деле пострадали все виновники.

— Кроме электрика, который принес «Гома-2 ЭКО», — уточнил Фалькон. — И, конечно, кроме тех людей, которые настолько презирают закон и порядок, что уничтожают всех, кто может сделать их уязвимыми.

— Вы должны быть довольны тем, чего вы достигли, — проговорил Пабло. — Вы предотвратили укрепление в андалузской политике влиятельной группы опасных католических фанатиков. Кроме того, в ходе расследования мы благодаря анализу действий Хаммада и Сауди раскрыли заговор исламских экстремистов. Хуан считает, что это не такой уж чудовищно плохой результат.

— Что подводит нас к текущим задачам, — вставил Эльвира. — Хаммад и Сауди. Их фото активно показывали в новостях, и отклики так и посыпались. К сожалению, их видели по всей Испании. Их встречали в один и тот же день и в одно и то же время в Ла-Корунье, Альмерии, Барселоне и Кадисе.

Эльвире позвонили на мобильный.

— Охота на Хаммада и Сауди — пустая трата времени, — заявил Пабло. — Прошло четыре дня. Они давно сделали то, что им нужно было сделать, и исчезли. Теперь нам может помочь только разведка.

Эльвира снова подключился к разговору:

— Звонили из Гражданской гвардии. Они нашли свидетелей, которые видели Хаммада и Сауди во вторник, пятого июня, рано утром, на участке проселочной дороги около деревни Саусехо, примерно в двадцати пяти километрах к югу от Осуны.

— А как нам убедиться, что это надежное свидетельство? — поинтересовался Пабло.

— Они меняли левую заднюю покрышку белого «пежо-партнера», — ответил Эльвира.

42

Севилья

10 июня 2006 года, суббота, 10.00

— Я думал, мы вас потеряли, — заметил Пабло.

— Я сам думал, что вы меня потеряли, — откликнулся Фалькон.

— Вы с нами?

— Я устал; я поражен тем, насколько глубоко оказался вовлечен во все это партнер моей сестры; я волнуюсь о Якобе; кроме того, из-за последних двух убийств я лишился возможности раскрыть дело, которое веду, — ответил Фалькон. — Может быть, вы в своем мире к такому и привыкли, но в моем это вызывает мрачные чувства.

— Когда мы впервые высказали идею воспользоваться вами, я сказал Хуану, что мы ожидаем от вас слишком многого, — заметил Пабло. — Когда действуешь одновременно в двух мирах, реальном и подпольном, — это прямой путь к паранойе.

— Так или иначе, теперь я где-то по другую сторону, — сказал Фалькон. — Думаю, нам надо вместе поехать в Саусехо.

— Не могу, — ответил Пабло. — Хуан только что вызвал меня обратно в Мадрид. В Интернете идет сейчас много любопытных переговоров, а в последнее время начались и кое-какие действия. Он не может отпустить меня, чтобы я вам помогал…

— А что вы собираетесь делать с Хаммадом и Сауди, с оставшимся количеством гексогена, с «тарой», которая не прибыла на место, и с «нарушением плана, которое потребовало большой реорганизации»? — осведомился Фалькон. — Разве не это вы называете разведкой? Якоб перепугался до полусмерти, но все-таки раздобыл для вас эту информацию.

— Не знаю, что вы ожидаете найти в Саусехо, — сказал Пабло. — Хаммада и Сауди, которые сидят на гексогене, помогают упаковать его в «тару» и продолжают развивать свой план? Сомневаюсь.

Фалькон шагал по комнате, грызя ноготь большого пальца.

— Эта «тара»… о ней постоянно упоминают. Похоже, ее не так легко достать: нельзя просто пойти в магазин и купить ее, — произнес Фалькон. — Почему-то мне кажется, что ее изготовляют на заказ для какого-то серьезного задания.

— Возможно. Продолжайте высказывать идеи. Продолжайте снабжать ими Якоба: может быть, он сумеет выявить что-то подходящее. Это все, что мы можем сделать.

— Вы говорили, что вас может снова заинтересовать наше расследование и вы вскочите и побежите им заниматься, только если мы обнаружим, что имама либо Хаммада и Сауди не было в мечети в момент взрыва, — напомнил Фалькон. — А теперь вам, похоже, наплевать.

— Положение изменилось. Меня отзывают в Мадрид. Меня попросили рассмотреть другие версии.

— Но не кажется ли вам, что это важно — что одну порцию гексогена привезли в Севилью, что гексоген есть и где-то поблизости, что Хаммад и Сауди живы и отлично себя чувствуют и что мы знаем — планируется теракт? — спросил Фалькон. — Как по-вашему, все эти факты… ни о чем не говорят?

— С учетом уровня охраны всех важнейших зданий, объявления о возобновлении выборочных проверок машин, которое было сделано вчера вечером, а также количества полиции на улицах я считаю невероятным, чтобы они начали какую-либо акцию в Севилье, — произнес Пабло.

— Звучит как официальное заявление, — отозвался Фалькон.

— Так и есть, — сказал Пабло. — На самом деле мы ничего точно не знаем. Во вторник днем проверяли все машины, которые въезжают в Севилью и выезжают из нее, к вечеру среды перешли на выборочные проверки, потому что люди стали жаловаться на пробки, в пятницу прекратили и их, поскольку люди все равно жаловались, сейчас проверки возобновляют, и вы увидите, что произойдет. Жизнь идет своим чередом, Хавьер.

— Вы как будто хотите сказать, что нам не надо чересчур беспокоиться, раз население не волнуется, — заметил Фалькон. — Но они не знают того, что знаем мы: что есть еще гексоген, что планируется теракт и что в проверке машин был двадцатичетырехчасовой перерыв.

— У Хуана есть вся эта информация, и он вызывает меня в Мадрид, поскольку то, что происходит там, по его словам, «важнее» всего, что может случиться здесь, — ответил Пабло.

Они отправились в Саусехо: на переднем сиденье — Грегорио и Фалькон, сзади — взрывотехник с собакой и эксперт Фелипе. В Осуне их встретили сотрудники Гражданской гвардии, которые на своем «ниссан-патроле» проводили их в Саусехо. Они остановились в деревне, посадили в машину еще двух человек и двинулись в сторону Кампильоса. Холмы, круглящиеся вокруг Саусехо, были или покрыты бесконечными оливковыми рощами, или распаханы: в этих местах обнажилась серовато-бурая земля с белыми как мел проплешинами. «Ниссан-патрол» остановился у заброшенного дома, стоявшего справа от дороги, откуда открывался вид на сияющие кроны олив на склонах отдаленных гор. Въезд и примерно двадцатипятиметровый участок изгороди на противоположной стороне дороги, ведущей в деревню, были отгорожены лентой как место преступления.

Гражданская гвардия познакомила их с хозяином дома и с человеком, который заметил, как Хаммад и Сауди рано утром в понедельник меняли заднюю шину. Фелипе начал изучать следы покрышек на обочине и вскоре подтвердил, что они совпадают со следами «пежо-партнера», находящегося в распоряжении полиции. Потом он осмотрел следы шин автомобилей, въезжавших во двор, который находился слева от ветхого дома, и выезжавших из него.

Через полчаса Фелипе смог сообщить им, что «пежо-партнер» приехал со стороны Кампильоса, то есть с востока, въехал во двор и затем выехал, проколов шину: через двадцать пять метров ее сменили.

Во дворе взрывотехник спустил собаку с поводка; несколько минут побегав по двору, она уселась под навесом около основного строения. Взрывотехник провел экспресс-анализ образцов сухой утоптанной земли из-под навеса и подтвердил, что в них есть следы гексогена.

Хозяин дома заявил, что здесь не жили уже больше тридцати лет, потому что большинству сюда слишком далеко добираться и потому что здесь сложности с водой. Он сдал этот дом на шесть месяцев испанцу, говорившему с мадридским акцентом. Никакого контракта они не заключали; этот человек заплатил ему шестьсот евро, сказав, что будет использовать дом от случая к случаю в качестве склада. Человек, видевший, как Хаммад и Сауди меняют покрышку, сказал, что проезжает мимо этого дома каждый день и ни разу не видел, чтобы им кто-нибудь пользовался. Он даже не видел, как «пежо-партнер» выезжает со двора: машина уже стояла на обочине, и один из парней менял шину.

— Важно вот что, — сказал Фалькон. — Видел ли кто-то из вас, чтобы какая-нибудь машина въезжала в этот двор или выезжала с него в любое время после утра вторника?

Те покачали головами. Фалькон поехал обратно в Саусехо. Там они опросили всех, кого смогли найти в деревне, но никто не видел, чтобы кто-нибудь на машине пользовался этим ветхим домом. Фалькон и его спутники оставили Гражданскую гвардию решать эту задачу.

По пути обратно в Севилью Грегорио позвонили из коммуникационного управления СНИ: была поставлена прежняя программа шифрования, и теперь система работает отлично. Якобу переслали файл с данными по Хаммаду и Сауди, но он пока его не забрал.

В половине третьего дня они уже сидели в управлении полиции перед компьютером. Они сразу увидели, что Якоб уже скачал файл. Ему отправили условный сигнал по электронной почте, и он вышел на связь.

— Люди, которых вы знаете как Хаммада и Сауди, уже вернулись в Северную Африку, — написал Якоб. — Они были здесь с утра вторника. Я узнал это лишь потому, что здесь было много восторженных возгласов и аплодисментов, когда по спутниковым новостям сообщили, что теперь стало известно: этих двоих не было в мечети, когда она взорвалась.

— Мы нашли место, где они хранили остальную часть гексогена, но не представляем себе, когда и куда его оттуда вывезли.

— Об этом здесь не говорили.

— Убийство сегодня утром двух человек, Лукрецио Аренаса и Сезара Бенито, стало ответом на испытание, которое ты проходил во время обряда посвящения. Все было обставлено так, словно эти преступления — дело рук исламских террористов.

— В «Аль-Джазиру» уже направлено заявление о непричастности.

— Ты слышал что-нибудь еще о «таре», которую должны были приготовить для всего объема привезенного гексогена?

— Это не обсуждали.

— Со вчерашнего дня возросла интенсивность интернет-переговоров террористов, некоторые испанские ячейки зашевелились. Что скажешь?

— В этом нет ничего особенного. Здесь царит возбуждение, поговаривают о том, что активизируется одна или больше ячеек, но ничего определенного не слышно. Из того, что мне говорили члены группы, которые собираются здесь, в доме в медине, ничему нельзя полностью доверять.

— Ты успел обдумать то, что видел, когда тебя вывозили из Рабата на испытание? Ты упомянул о книгах по архитектуре и инженерному делу и автомобильных инструкциях.

— Я подумаю над этим. Сейчас мне пора.

После обеда Фалькон организовал встречу с Зарриасом в комнате для допросов.

— Я не собираюсь записывать, — предупредил Фалькон. — Из того, что мы сейчас скажем друг другу, ничто не будет использоваться в суде.

Зарриас ничего не сказал, он просто смотрел на человека, который мог бы стать его шурином.

— Мой инспектор уже рассказал тебе, что Лукрецио Аренаса убили тремя выстрелами в спину, — проговорил Фалькон. — Горничная нашла его в бассейне, лицом вниз. Ты хочешь, чтобы людям, которые поступили так с Лукрецио, сошло это с рук?

— Нет, — ответил Зарриас, — но я не могу тебе помочь, Хавьер, потому что я не знаю, с кем он взаимодействовал.

— Почему им был так важен Сезар Бенито? — спросил Фалькон. — Как ты думаешь, это имело отношение к его строительной компании?

Зарриас выглядел озадаченным, словно этот вопрос заставил его задуматься о чем-то, что раньше не приходило ему в голову.

— Я не думаю, что речь шла о деньгах, Хавьер, — проговорил Зарриас.

— С твоей стороны, — уточнил Фалькон. — Во вчерашней беседе между Лукрецио и Хесусом твой старый друг сказал ему, что при демократии можно достичь власти, лишь обладая четким ощущением, что ты никому ничего не должен.

Голова Зарриаса откинулась назад, словно его ударили ногой в лицо.

— Возможно, ваши цели взаимно дополняли друг друга, Анхел, — произнес Фалькон. — Вы с Хесусом участвовали в этом деле, чтобы сделать мир лучше в соответствии с вашими представлениями, а Лукрецио и Сезар просто хотели получить власть и деньги, которые это дает.

Молчание.

— Такое уже случалось во время Крестовых походов, почему же это не может повториться сейчас? — сказал Фалькон. — Одни сражались за христианство, а другим просто хотелось убивать, грабить и захватывать новые земли.

— Я не могу поверить, что Лукрецио — такой.

— Может быть, мне надо привести сюда Хесуса, чтобы он поведал тебе о своем разочаровании, — проговорил Фалькон. — Сам я этого заявления не смотрел, но он сказал мне, что в одиннадцать утра собирается оставить свой пост и вернуться в бизнес. Я никогда не видел, чтобы из человека так явно улетучивался идеализм.

Анхел Зарриас покачал головой, словно хотел возразить.

— Ты перестал думать о природе тех сил, которые ты объединяешь, верно? — спросил Фалькон. — И после того, как ты отравил Татеба Хассани, когда ты знал, что Агустин Карденас ампутирует ему руки, сжигает ему лицо и снимает с него скальп, ты ни разу не подумал: «Неужели надо дойти до таких крайностей, чтобы принести в этот мир добро?» А если не тогда, то, может быть, когда ты увидел разрушенное здание и четырех мертвых детей под фартучками? Уж тогда-то ты наверняка подумал, что непреднамеренно соединился с чем-то очень темным?

— Если бы я и подумал, — тихо ответил Анхел, — тогда было бы уже поздно.

Пресс-конференция в здании андалузского парламента началась в 18.00. Фалькон подготовил отчет о своем расследовании, который был включен в официальный пресс-релиз комиссара Эльвиры. Фалькон и дель Рей присутствовали на пресс-конференции, но лишь для ответов на те вопросы, по которым у Эльвиры может не оказаться конкретной информации. Их попросили отвечать как можно более кратко.

Пресс-конференция продолжалась около часа; она была скорее формальностью. Эльвира уже готовился сворачивать мероприятие, когда в задних рядах встал один из журналистов.

— Последний вопрос — к старшему инспектору Фалькону, — сказал он. — Вы удовлетворены результатами?

Краткая пауза. Предостерегающий взгляд Эльвиры. Женщина в переднем ряду наклонилась, чтобы лучше видеть Фалькона.

— Судя по моему собственному опыту, я мог бы быть удовлетворен, — ответил Фалькон. — Таков характер всех дел об убийстве: чем больше проходит времени, тем меньше вероятность, что будут сделаны какие-то новые открытия. Однако я бы хотел сказать жителям Севильи, что лично я не удовлетворен этими результатами. С каждой новой акцией терроризм все глубже погружается в пучину зла. Человечеству сейчас приходится жить в мире, где некоторые готовы воспользоваться уязвимостью населения перед терроризмом, чтобы получить власть. Я бы предпочел исчерпывающим образом раскрыть это преступление, то есть посадить на скамью подсудимых всех — от тех, кто его планировал, до того человека, который заложил бомбу. Пока мы добились лишь частичного успеха, но для меня борьба не заканчивается на этой пресс-конференциии, и я хочу заверить севильцев, что я вместе со своим отделом сделаю все, что в наших силах, чтобы найти всех виновников, где бы они ни находились, даже если это будет стоить мне карьеры.

После пресс-конференции Фалькон до половины одиннадцатого вечера пробыл в управлении, занимаясь бумажной работой: за пять дней расследования ее накопилось громадное количество. Потом он поехал домой, принял душ и переоделся; когда в одиннадцать приехал Грегорио, Фалькон уже был готов к вечернему сеансу связи с Якобом.

Грегорио пребывал в состоянии нервного возбуждения.

— Несколько различных источников подтвердили, что активизировались три ячейки. Одна группа вчера вечером выдвинулась из Валенсии, семейная пара сегодня рано утром выехала из Мадрида на фургоне, а еще одна группа вышла из Барселоны между серединой дня пятницы и сегодняшним утром, поодиночке и по нескольку человек. Видимо, все они направляются в Париж.

— Посмотрим, что нам скажет по этому поводу Якоб, — проговорил Фалькон.

Они установили связь и обменялись вводными фразами.

— У меня нет времени, — написал Якоб. — Я должен лететь в Париж рейсом 23.30,[90] а до аэропорта мне больше часа.

— Причины?

— Не сказано. Мне велели забронировать номер в том отеле в Марэ,[91] где я обычно останавливаюсь. Инструкции получу по прибытии на место.

Фалькон спросил о трех ячейках, которые с пятницы активизировались в Испании и выдвинулись в Париж.

— Ничего об этом не слышал. Не знаю, связана ли с этим моя поездка.

— Как насчет «тары»?

— Пока ничего не знаю. Есть еще вопросы? Мне пора.

Грегорио покачал головой.

— Ты писал, что, когда тебя возили в лагерь ГИКМ на обряд посвящения, ты видел там целую стену книг — автомобильных руководств. Ты что-нибудь о них помнишь? Какая-то неожиданная тематика.

— Они все касались полноприводных машин. Я запомнил эмблемы «фольксвагена» и «мерседеса». Третья книга была о «рейндж-ровере», а что касается последней, то мне пришлось проверить в Интернете, правильно ли я запомнил эмблему. Это оказался «порше». Все. Попытаюсь выйти на связь из Парижа.

Грегорио встал, собираясь уходить, словно он зря потерял время.

— Есть какие-нибудь мысли? — спросил у него Фалькон.

— Поговорю с Хуаном и Пабло, узнаю, что они думают.

Грегорио вышел. Фалькон снова опустился в кресло. Ему не нравилась эта разведывательная работа. Было такое ощущение, словно все вокруг него вдруг задвигалось с угрожающей скоростью, все надо было делать срочно, а причиной этого было всего лишь мелькание символов на мониторе. Теперь он понимал, почему люди иногда сходят с ума в этом мире, где реальность сведена к «информации» от «источников» и где агентам велят останавливаться в гостиницах и ожидать «инструкций». На его вкус это было слишком бесплотно. Он никогда бы не сказал об этом вслух, но он предпочитал свой мир, где были трупы, патологоанатомы, эксперты, улики, диалоги лицом к лицу. Ему казалось, что работа в разведке требует такой же горячей веры, как и религия, и, подумав об этом, он вдруг обнаружил, что находится в каком-то сумеречном мире, где его вера в духовное начало словно бы не могла подняться до признания верховного существа.

На столе у него, рядом с кипой бумаг, которые он взял домой, лежали три записные книжки: он заполнял их во время этого расследования. Он вынул из принтера лист бумаги и раскрыл первую записную книжку. Дата: пятое июня, тот день, когда его вызвали осмотреть труп Татеба Хассани на мусорной куче близ Севильи. Оказывается, рядом с датой он тогда полуосознанно вывел: «Росио».

Наверное, что-то такое сообщали по радио. Всегда объявлялось, когда образ Пресвятой Девы из Росио выносили из храма для участия в шествии в понедельник Пятидесятницы. Рисуя повозку — такие же повозки, только раскрашенные, были типичной приметой паломничества в эти места, — он вдруг осознал, что праздник в Росио стал привлекать не меньше туристов, чем Страстная неделя или Ферия. Туда всегда стекались тысячи паломников со всей Андалузии, а теперь к ним прибавились сотни туристов, ищущих новых севильских впечатлений. Его брат Пако на своей ферме по разведению быков даже начал предоставлять лошадей и временное жилье агентству, которое специализировалось на более роскошных способах паломничества, с великолепными тентами, ужинами с шампанским, фламенко каждую ночь. В наше время существуют версии люкс для чего угодно. Вероятно, есть и ВИП-вариант шествия в Сантьяго-де-Компостелу.[92] Моральное разложение проникло даже в паломнический бизнес. Под изображением повозки он подписал: «Росио. Туристы. Севилья».

Он стал листать дальше эти заметки и зарисовки. При этом он невольно подумал о художниках и писателях, у которых тоже есть записные книжки. Ему нравилось, когда в музеях, среди наследия больших художников, выставляли и наброски из записной книжки, которые в конечном счете превратились в знаменитое, всеми признанное полотно.

Его внимание привлекла ни с чем не связанная короткая запись, которую он недавно сделал на обороте листка бумаги: «истощать ресурсы Запада, вынуждая тратить их на растущие меры безопасности, угрожать экономической стабильности, атакуя курорты на юге Европы и финансовые центры на севере: Лондон, Париж, Франкфурт, Милан». Кто это сказал? Хуан? Или это написал ему Якоб?

На стене рядом с его столом висела карта Испании, и он потянулся к ней, сдвинувшись вместе с креслом. Насколько напрашивался выбор Севильи как места для того, чтобы свезти сюда взрывчатку для последующих терактов против туристических объектов Андалузии? Скорее выбрали бы Гранаду, она ближе к центру. До Коста-дель-Соль удобнее добираться из Малаги. Потом он вспомнил о «таре». Чтобы посеять панику на курорте, достаточно обыкновенной самодельной бомбы, начиненной гвоздями, болтами и гайками, зачем же трудиться готовить специальную тару и добывать гексоген? Обратно к столу. Еще одна запись: «гексоген, высокая бризантность = большая взрывчатая сила, разрушительное действие». Именно так. Гексоген был выбран из-за его мощи. Малое количество причиняет большой ущерб. От этой мысли его ум снова скользнул к важнейшим зданиям Андалузии: региональному парламенту в Севилье, соборам в Севилье и Кордове, Альгамбре и Хенералифе в Гранаде. Пабло прав: невозможно было бы заложить бомбу где бы то ни было рядом с этими местами, когда по всему региону объявлена террористическая тревога.

Часы в компьютере показывали полночь. Он так и не поел. Ему захотелось выйти из дома, побыть среди людей. Обычно его субботние ночи заподняла Лаура, но теперь это кончилось. Он позволил себе эту циничную мысль, и она заставила его снова увидеть похороны Инес. Ее родители в море людей, словно потерянные дети. Он стряхнул с себя это видение и бесцельно побрел из кабинета в патио, когда вспомнил звонок Консуэло. Он не ожидал, что она проявит такое участие. Она была единственным человеком, который позвонил ему насчет Инес. Даже Мануэла этого не сделала. Он извлек мобильник. Подходящее ли сейчас время? Он нашел ее номер, нажал на кнопку вызова, дал два гудка и отключился. Ночь на воскресенье. Она в своем ресторане или с детьми. В голове у него пронеслись две-три сцены из их сексуальных отношений. Такие насыщенные, такие утоляющие. На него вдруг нахлынуло физическое, химическое желание. Он снова ткнул пальцем в кнопку вызова и, даже еще до гудков, уже словно бы слышал, как пытается прикрыть свое желание неуклюжей светской болтовней. Нет, не время. Слишком много для одной недели: он расстался с подружкой, его бывшую жену убили, а теперь он пытается вновь воспламенить роман, который в считаные дни сгорел дотла еще четыре года назад. Консуэло позвонила ему насчет Инес, как звонят друзья. Ничего больше.

Снаружи было тепло, и на улицах шла своя жизнь. Человек — живучее существо. Он добрел до района Ареналь и нашел галисийский бар, где великолепно готовили осьминогов и подавали вино в белых фарфоровых блюдах. Пока он ел, он увидел в новостях самого себя, отвечающего на последний вопрос, который задал журналист на пресс-конференции. Его ответ дали полностью. Официант узнал его в лицо и не стал брать денег за еду: наоборот, он подлил еще вина в белое фарфоровое блюдо.

Оказавшись на улице, он вдруг ощутил изнеможение. Сказались долгие часы работы на повышенном уровне адреналина. Он купил pringa — острый мясной рулет — и съел его по дороге домой. Он упал в постель; ему приснился Франсиско Фалькон, в этом же самом доме: он простукивал стену в поисках тайника. В результате он проснулся в кромешном мраке своей спальни, сердце стучало в ушах. Он знал, что после этого не заснет еще часа два.

Он спустился вниз и стал перебирать бесчисленные спутниковые каналы в поисках какого-нибудь фильма — чего-нибудь, что умерило бы активность его мозга. Он знал, почему проснулся: он снова услышал, как дает в новостях обещание жителям Севильи. В голове у него все еще были Хаммад и Сауди. И гексоген, который они держали в разрушенном доме близ Саусехо. И тот «серьезный пересмотр планов» ГТКМ, который вызвало «уничтожение» бомбы.

Экран заполнила батальная сцена из недавнего эпического фильма в стиле «мечи и сандалии»; лиц не было видно. Он уже смотрел эту картину, но она не оставила в нем глубоких впечатлений. Запомнился только деревянный конь: он выглядел так, словно греки сделали его из обломков трирем (художник фильма считал, что так оно и было). Ему пришлось ждать больше часа, прежде чем коню пришло время сыграть свою роль; Фалькон лежал на диване, а конь двигался вместе с сюжетом. Он удивлялся силе мифа. Каким образом идея, даже с ошибочными логическими связями, может просочиться в сознание западного человека. Почему троянцы все-таки затащили эту проклятую штуковину внутрь? Почему после всего, что им пришлось пережить, они не проявили ни малейшей подозрительности?

Как раз когда он дошел до размышлений о том, появится ли когда-нибудь поколение детей, которое ничего не будет знать об этом деревянном коне, зверь снова вплыл на экран. Это зрелище помогло сдвинуться чему-то у него в мозгу, и все случайные мысли, заметки и наброски последних пяти дней сошлись воедино, сбросили его с дивана и погнали в кабинет.

43

Севилья

11 июня 2006 года, воскресенье, 08.00

Отель «Альфонс Тринадцатый» был, если говорить о размерах, величайшей гостиницей в Севилье. Он был построен к выставке «Экспо-29», чтобы произвести впечатление, и его интерьер вокруг центрального патио имитировал стиль mudejar,[93] с плитками правильной геометрической формы и арабскими арками. У столика портье было темно; острый запах лилий из громадной цветочной композиции вносил какую-то похоронную ноту.

Управляющий явился в восемь с минутами: Фалькон поднял его с постели. Фалькона провели в контору. Управляющий посмотрел на полицейское удостоверение с таким видом, словно лицезрел их каждый день.

— Я думал, у кого-то сердечный приступ, — заметил он. — У нас тут их много бывает.

— Нет, ничего такого, — ответил Фалькон.

— Я вас знаю. Вы расследуете взрыв, — заявил управляющий. — Я вас видел в новостях. Чем я могу вам помочь? У нас тут нет марокканских постояльцев.

Люди смотрят новости, подумал Фалькон, но слышат лишь то, что хотят услышать.

— Я точно не знаю, что именно ищу. Кто-то мог комплексно забронировать у вас как минимум четыре номера: какие-то иностранные туристы, может быть, из Франции, не исключено, что из Парижа. Забронировали, возможно, на время Росио, — сказал Фалькон. — Возможно, номеров было больше, но важнее всего то, что у них были полноприводные машины, причем скорее их пригнали из Северной Европы, чем взяли напрокат здесь.

Управляющий посидел за клавиатурой, покачивая головой, по мере того как вводил разные варианты данных, предложенных Фальконом.

— На Росио приезжали большие группы на междугородных автобусах, — сообщил он. — Но более мелкого комплексного бронирования, от четырех до восьми номеров, я не вижу.

Рядом с отелем «Альфонс Тринадцатый» велись дорожные работы: здесь прокладывали метро, — и Фалькон решил, что в таком месте они останавливаться не стали бы. Он успел почитать про «порше-кайенн» в Интернете и пришел к выводу, что владелец такого автомобиля стал бы искать для себя что-нибудь эксклюзивное. В роскоши «Альфонса Тринадцатого» было нечто старомодное. Это был отель для консерваторов.

Он попытал счастья в отеле «Империал». Тот таился на тихой улочке и был обращен окнами на сады Каса-Пилатос. Но ему не повезло и здесь. Прозрение, которое произошло у него этой ночью, понемногу оттесняло мрачную идею, явившуюся ему рано утром: в трезвом свете дня она казалась абсурдной.

Первое свидетельство того, что он не совсем утратил интуицию, он получил в изящной гостинице, портье которой вспомнил женщину из Лондона: она звонила в марте, хотела заказать четыре номера на период до и после Росио с парковкой для четырех машин. Парковки в гостинице не было, и на нужные ей дни оставались свободными лишь два номера. Женщина попросила придержать эти номера на двадцать четыре часа, на случай, если ей удастся найти где-нибудь еще два. Портье показал электронное письмо от британской компании, пришедшее после звонка от некой Моуны Чедади, делавшей бронирование на имя Аманды Тернер. Фалькон был уверен, что нашел именно то, что искал.

Он начал двигаться по списку местных гостиниц, спрашивая, не бронировала ли в них номера Аманда Тернер. Спустя тридцать пять минут он сидел в кабинете управляющего отелем «Лас-Касас-де-ла-Худерия».

— Ей повезло, — заметил тот. — Буквально за десять минут до того, как она позвонила, одна группа аннулировала бронирование, и она получила свои четыре «люкса», расположенные рядом.

— А как насчет их машин? — спросил Фалькон и дал ему имя Моуны Чедади, чтобы тот проверил ее по базе электронных писем отеля.

— У них были четыре машины, — ответил управляющий. — И, тут отмечено, она спрашивала, можно ли им оставить их в отеле, пока они будут совершать паломничество в Росио.

— Вы им разрешили?

— У нас не такой большой гараж, чтобы в это время года держать в нем четыре машины, владельцы которых не являются нашими постоянными клиентами. Мы ответили, что в Севилье есть много парковок, где их можно оставить.

— Есть предположения, как они поступили со своими машинами?

Управляющий позвал портье и попросил ее принести регистрационные анкеты для этих четырех номеров. Она подтвердила, что восемь человек прибыли на такси из какого-то места, где они оставили свои машины.

— Они остановились здесь тридцать первого мая, — сообщил управляющий, — а на следующий день отправились в свое паломничество. Пятого июня они вернулись и восьмого июня отбыли снова.

— Помню, они собирались переночевать в Гранаде, — сказала портье.

— Они возвратились девятого и уехали… когда они уехали?

— Вчера вечером они заплатили по счету и съехали сегодня утром в половине восьмого, когда открылся гараж.

— Значит, они все-таки оставляли здесь свои машины, когда вернулись из Гранады? — уточнил Фалькон. — Вы знаете, каких они были марок?

— Только номера.

— Как они указали свои профессии?

— Фондовые менеджеры, все четверо мужчин.

— Они не оставили номеров мобильных?

Фалькон попросил фотокопии анкет. Он вышел на улицу, позвонил Грегорио, продиктовал ему четыре британских номера машин и попросил выяснить, автомобилям каких моделей они принадлежат. Вернувшись в отель, он сказал, что хотел бы поговорить с персоналом бара, дежурившим накануне вечером. Он знал, что такое англичане.

Обслуга бара запомнила эту компанию. Они очень щедро раздавали чаевые, скорее как американцы, а не как англичане. Мужчины пили пиво, женщины пили мансанилью, а потом — джин с тоником. Никто из персонала не знал английский настолько хорошо, чтобы понять что-либо из их разговоров. Они помнили мужчину, который немного поговорил с этой компанией и вскоре ушел, а еще была пара, тоже иностранцы, они подсели к группе, чтобы вместе выпить. Потом они все вместе пошли куда-то поужинать.

Удалось определить, что эта пара — голландцы; их вызвали к стойке портье. Фалькон пытался узнать личность мужчины, который пообщался с группой и ушел. Персонал бара сообщил, что он был похож на испанца и говорил скорее с кастильским, чем с андалузским акцентом. Портье запомнила его и сказала, что он тоже вчера вечером оплатил счет. Она вытащила его анкету. Он назвал испанское имя и предъявил испанскую карточку-удостоверение. Он прибыл шестого июня и тоже оставил свою машину в гараже отеля. Фалькон попросил их отсканировать анкету и копию удостоверения и отослал файл Грегорио.

Появился голландец, явно с похмелья. Ночью они славно погуляли с англичанами, с которыми познакомились во время паломничества в Росио. Все улеглись спать в два ночи или даже позже, тем не менее англичане заявили, что уезжают рано.

— Они говорили, куда направляются?

— Они просто сказали, что возвращаются в Англию.

— А маршрут?

— По пути они собирались останавливаться в парадорах,[94] а потом через Биарриц и Луару двинуться к туннелю под Ла-Маншем. Им всем на будущей неделе на работу.

Фалькон мерил шагами патио, страстно желая, чтобы его мобильный начал вибрировать. Грегорио перезвонил незадолго до десяти утра.

— Прежде всего: это испанское удостоверение украли в прошлом году, и по нашим досье не проходит человек с таким лицом. Он ехал на «мерседесе», который был взят напрокат в Херес-де-ла-Фронтере пятого июня, в понедельник, днем, и был возвращен сегодня утром, в девять пятнадцать. Я попросил прокатчиков не прикасаться к машине, пока мы им не разрешим. Вы не собираетесь рассказать мне, что все это значит?

— Как насчет британских номеров, какие там модели машин?

— Как раз сейчас поступают данные, — ответил Грегорио и прочел: — «Фольксваген-туарег», «порше-кайенн», «мерседес М270» и «рейндж-ровер».

— Помните автомобильные руководства, которые видел Якоб?

— Давайте прямо сейчас встретимся у вас в кабинете. Я смогу подключиться оттуда к защищенным телефонным линиям.

Сорок пять минут спустя Фалькон все еще дожидался в своем кабинете, делая заметки по мере того, как в его голове появлялись возможные усложнения сценария. Грегорио позвонил из кабинета Эльвиры и сказал, что он организовал конференц-связь с Хуаном и Пабло, которые были сейчас в Мадриде.

— Первым делом я бы хотел увидеть во всем этом логическую линию, — заявил Хуан. — Грегорио уже рассказал нам, но я хочу услышать это от вас, Хавьер.

Фалькон заколебался; ему казалось, что они могли бы обсудить вещи поважнее, чем механизм работы его мозга.

— Дело срочное, — продолжал Хуан, — но мы не паникуем. Эти люди возвращаются домой не спеша, и благодаря этому у нас будет время понять, с чем мы боремся. Я послал ребят из отдела взрывотехников в Херес, чтобы они взглянули в прокатной компании на этот «мерседес». Давайте сначала получим информацию, а потом будет планировать наши действия. Рассказывайте, Хавьер.

Фалькон посвятил его в свои мыслительные процессы прошедшей ночи, сообщил о диалогах с Якобом, об автомобильных руководствах, о заметках насчет Росио, о которых он чуть не забыл, о высокой бризантности гексогена, об идее расшатывания мощи Евросоюза с помощью атак на курорты и финансовые центры. Хуан то и дело раздраженно перебивал его. Когда Фалькон случайно упомянул, что видел себя по телевизору, Хуан саркастически заметил:

— Мы здесь тоже это видели. Очень мило, Хавьер. Мы в СНИ не позволяем себе впадать в излишнюю сентиментальность.

— Людям нужна надежда, Хуан, — возразил Пабло.

— Политики и без того льют им в мозги достаточно всякой чуши, людям незачем еще и выслушивать версию полиции.

— Пусть говорит дальше, — сказал Грегорио, взглянув на Фалькона.

— Я лег в постель и через несколько часов проснулся. Я смотрел фильм «Троя», — произнес Фалькон и подпустил шпильку Хуану: — Вы ведь знаете историю про Трою, Хуан?

Грегорио потряс рукой в воздухе, словно чувствуя, что обстановка накаляется.

— Греки набили воинов в деревянного коня, оставили его у ворот Трои и сделали вид, что отступили. Троянцы затащили коня внутрь и таким образом предрешили свою участь, — отбарабанил Хуан.

— Первая мысль у меня была такая: как в наш век развитых систем безопасности исламские террористы могли бы поместить бомбу в важное здание в финансовом центре крупного города?

— А! — отозвался Пабло. — Вы обращаетесь к людям, которые работают в центре города, и они ее туда доставляют.

— И как именно это сделать? — осведомился Хуан.

— Вы набиваете чей-нибудь автомобиль высокоэффективной взрывчаткой, пока хозяин машины этого не видит, — ответил Фалькон. — Туристы, которые направляются на Росио, останавливаются в Севилье до и после праздника. Главная паломническая церемония завершается пятого июня. Хаммад и Сауди привезли гексоген в Севилью шестого июня, они планировали упаковать его в «тару» и поместить в автомобили этих людей, чтобы те отвезли их обратно в Британию, в самое сердце Лондона.

— Первое и, вероятно, самое важное обстоятельство касательно этой версии, — проговорил Хуан, вновь обретая контроль над беседой. — У террористов есть своя разведка. Четыре человека, которые владеют этими машинами, все работают в одной компании — «Краус, Мейтленд и Пауэрс». Они управляют одним из крупнейших в Сити хеджированных фондов,[95] который специализируется на Японии, Китае и Юго-Восточной Азии. Это означает, что все они — люди богатые. Все они живут в больших домах под Лондоном, а значит, им приходится каждый день ездить на работу на машине; и они не попадают в пробки, потому что рабочий день у них начинается в три утра и заканчивается к обеду. Поэтому есть гарантия, что их машины будут в сердце Сити в час пик. Их офис — очень приметное здание, его прозвали «Огурец».

— Откуда у вас вся эта информация? — поинтересовался Фалькон.

— К делу уже подключились «МИ-5» и «МИ-6», — ответил Хуан. — Теперь они перебирают различные кандидатуры, ищут, кто мог предоставлять террористам разведданные.

— Как насчет этой женщины, Моуны Чедади, той, что бронировала номера для Аманды Тернер? — спросил Фалькон.

— Они как раз сейчас изучают материалы по ней. Она не входит в число подозреваемых в терроризме. Живет в Эссексе, в Брейнтри, это совсем рядом с Лондоном. Она мусульманка, но не очень ревностная и уж точно не радикальная, — сказал Хуан. — Она работает в рекламном агентстве Аманды Тернер всего лишь с начала марта. Конечно, она могла бы все знать об их планах на отпуск.

— Но вряд ли она много знала о дружке Аманды Тернер и его коллегах по фонду, — заметил Пабло. — А значит, у террористов, скорее всего, было два или больше источников.

— Но мы не знаем, кто эти источники, поэтому не можем говорить ни с кем из компаний, как-то связанных с этими восемью людьми, — произнес Хуан.

— Мы проконсультировались с британцами, и они согласились, что нам нельзя говорить и с теми, кто сейчас едет в этих автомобилях, — добавил Пабло. — Только хорошо тренированный солдат может адекватно себя вести за рулем машины, зная, что она набита взрывчаткой.

— Что подводит нас к финальной проблеме, — заявил Хуан. — Поскольку «тару» постоянно держат отдельно от взрывчатки и она, скорее всего, доставляется из какого-то иного места, британцы беспокоятся, что внутри этой «тары» может содержаться что-то токсичное, например ядерные отходы. Кроме того, они предполагают, что машины будут сопровождать при их движении к пункту назначения. А значит, мы вряд ли сможем убрать людей подальше от этих автомобилей.

— Вас вызывают по четвертой линии, Хуан, — сказал Пабло в Мадриде.

— Подождите минуту, — попросил их Хуан. — Не разговаривайте, пока буду на другой линии. Нам всем надо знать все, что будет говориться.

Грегорио поискал глазами пепельницу, но в этом кабинете курить было запрещено. Он вышел в коридор. Фалькон стал смотреть вниз, на ковер. Одно из преимуществ подпольного мира — в том, что для тебя нет ничего реального. Если бы они действительно увидели Аманду Тернер, как она сидит в пассажирском кресле «порше-кайенна», несущегося мимо испанских деревень, все было бы по-другому. Она бы стала для них элементом видеоигры.

Хуан вернулся в общий разговор. Грегорио смял сигарету.

— Взрывотехники звонили из Херес-де-ла-Фронтеры, — сообщил Хуан. — Они нашли в багажнике прокатного «мерседеса» следы гексогена, смешанного с пластмассой. Кроме того, они обнаружили два воздушных отверстия, просверленных в заднем сиденье, и свидетельства того, что в багажнике ели и пили. Похоже, он въехал на парковку отеля, а в багажнике у него были бомбы и один-два механика. Механиков оставили там на ночь, чтобы те поставили бомбы в автомобили британских туристов.

— Не думаю, что нам нужны еще какие-то подтверждения, — сказал Пабло.

— Но теперь мы должны найти этих туристов, — проговорил Хуан, — не объявляя общенациональный полицейский розыск.

— Сколько они уже времени в пути?

— Они выехали из Севильи вскоре после половины восьмого утра, — ответил Фалькон. — Сейчас десять сорок пять. Голландская пара сообщила, что британцы направляются на север и планируют провести несколько ночей в парадорах.

— Долгий маршрут — через Мериду и Саламанку, — сказал Пабло. — Быстрый — через Кордову, Вальдепеньяс и Мадрид.

— Мы позвоним в главный офис испанских парадоров и узнаем, в каких гостиницах они заказали номера, — сказал Пабло. — И вышлем взрывотехников, чтобы уже ждали их на месте. Можно будет обезвредить бомбы ночью, и туристы продолжат путь, ни о чем не подозревая.

— Кроме того, так мы узнаем и их маршрут, — добавил Грегорио.

— Хорошо, с этого и начнем, — сказал Хуан. — Есть новости от Якоба?

— Пока нет, — ответил Грегорио.

— Я вам для этого нужен? — спросил Фалькон.

— В севильском аэропорту вас двоих ждет военный самолет, он доставит вас в Мадрид, — сообщил Хуан. — Встречаемся в Баррахасе[96] через два часа.

— У меня еще здесь много дел, — возразил Фалькон.

— Я уже поговорил с комиссаром Эльвирой.

— Вы прикрепили кого-нибудь к Якобу в Париже? — спросил Грегорио.

— Мы решили этого не делать, — ответил Хуан.

— А как насчет этих трех ячеек, которые активизировались и направились к Парижу? — спросил Фалькон.

— Сейчас нам кажется, что это скорее отвлекающий маневр, — сказал Пабло. — ДГСЕ, французская разведка, предупреждена и следит за их передвижениями.

На этом телефонный разговор завершился. Грегорио и Фалькон поехали прямо в аэропорт.

— Не понимаю, зачем вы меня в это вовлекаете, — заметил Фалькон.

— Хуан всегда так работает. Идея была ваша. Значит, вы следите за ее развитием до самого конца, — объяснил Грегорио. — Он разозлился, что никто из нас не сумел правильно оценить информацию, которая стала бы ключом к этой версии, но он всегда действует эффективнее, когда стремится что-то кому-то доказать.

— Но это было чистое везение — то, что я правильно оценил ни с чем не связанную информацию.

— В этом суть разведработы, — сказал Грегорио. — Помещаете в опасную ситуацию кого-нибудь вроде Якоба. Никто и понятия не имеет, что он, собственно, должен искать. У нас есть представление о каком-то развивающемся сценарии, но он этого не видит. Он рассказывает нам то, что может. Это уже наша задача — оформить это во что-то осмысленное. Вам это удалось. Хуан разозлился, потому что ему пришлось всего лишь наблюдать за отвлекающим маневром, но, опять же, он не мог себе позволить его игнорировать.

— Вас не беспокоит то, что Якоба отправили в Париж? — спросил Фалькон. — Если это тоже была часть отвлекающего маневра, тогда ГИКМ теперь знает или, по крайней мере, подозревает, что он шпионит на нас.

— Вот почему Хуан оставил его в одиночестве. Он даже не сообщил о нем в ДГСЕ, — ответил Грегорио. — Если ГИКМ следит за ним, она увидит, что он совершенно чист. В этом есть свое изящество. Они сами поставили Якоба в такое положение, что он получил определенную информацию, хотя и не понимал, что означают эти автомобильные руководства. Следовательно, ему не пришлось никак себя раскрывать. Когда их операция провалится, они не смогут указать на него пальцем. Якоб — в отличной позиции для следующего раза.

— Может быть, это глупо, но я все-таки спрошу: если вы столько знаете о ГИКМ, почему бы вам просто ее не взять? — поинтересовался Фалькон.

— Потому что нам нужно взять вместе с ней всю сеть, — ответил Грегорио.

Они приземлились в мадридском аэропорту днем, в час пятнадцать; было жарко, и над бетоном дрожал воздух. Самолет встретила машина, которая отвезла их к терминалу: там, в одной из комнат в боковой части здания, их ожидали Хуан и Пабло.

— Есть новости, — сообщил Хуан. — В центральном офисе парадоров нам сообщили, что у них есть бронирование в Заморе на сегодня и в Сантильяне-дель-Мар — на завтра. Пабло позвонил в обе гостиницы и узнал, что четыре часа назад британцы отменили бронирование.

— «МИ-5» сейчас пытается понять, почему они изменили планы, — сказал Пабло. — Возможно, какие-то семейные обстоятельства. Две из женщин — сестры. Или это связано с работой. Единственная проблема в том, что у них нет в этой фондовой компании проверенных людей. На дальневосточных рынках не отмечено никаких сейсмических колебаний. Сейчас они беседуют с людьми в Сити, чтобы узнать, не идут ли разговоры о каком-то крупном выкупе акций или поглощении.

— Вы еще не нашли сами машины? — спросил Фалькон.

— Если они отказались от номеров четыре часа назад, они успели уехать далеко, и мы по-прежнему не знаем, как они едут на север — через Мадрид или через Саламанку.

— А паромы? — спросил Грегорио.

— Мы проверили паромные линии Бильбао — Портсмут и Сантандер — Плимут. Они не бронировали там места. Бронирование билетов в туннель под Ла-Маншем остается, дата не изменена, — сообщил Пабло. — Вас вызывает линия министра внутренних дел, Хуан.

Хуан принял звонок, делая заметки. Потом бросил трубку.

— Британская разведка вступила в контакт с французской, — сказал он. — Аманда Тернер только что поменяла бронирование билетов в туннель на понедельник, то есть на завтра, на дневное время, так что, похоже, они собираются ехать на север Франции без остановок. Ни французское, ни британское министерство внутренних дел не желают, чтобы эти машины шли по туннелю. Французы заявили, что вообще не хотят, чтобы эти автомобили ехали по Франции. Их путь на север будет проходить рядом с ядерными реакторами и через густонаселенные районы. Машины — на испанской земле. У нас есть территории с низкой плотностью населения. Мы должны справиться с ними здесь. Министр дал нам прямой доступ к спецподразделениям.

— От Севильи до Мадрида около пятисот пятидесяти километров, — произнес Грегорио. — От Севильи до Мериды — двести. Если они изменили планы четыре часа назад, они, видимо, по-прежнему движутся по более быстрому пути, ведущему на север, — через Мадрид.

— Значит, если они направились прямо на Мадрид, они уже проехали мимо нас, но, если они изменили маршрут, они должны огибать Мадрид именно сейчас.

Пабло связался с Гражданской гвардией, чтобы те установили наблюдение за шоссе HI — Е5, ведущим на север, в Бургос, и за шоссе Н2 — Е90, идущим на северо-восток, в Сарагосу, подчеркивая, что от них требуется лишь сообщение о машинах, что не должно быть никакого преследования и ни в коем случае — никакого общего объявления тревоги.

Хуан и Грегорио подошли к карте Испании и стали изучать два возможных маршрута. Пабло связался со спецвойсками и попросил их подготовить две гражданские машины с водителем и двумя вооруженными бойцами в каждой.

В 14.00 из Гражданской гвардии передали, что засекли искомую группу машин на дороге Мадрид — Сарагоса, рядом с Гвадалахарой. Пабло распорядился отправить полицейских на мотоциклах на все бензозаправочные станции на их пути и дать знать, если машины свернут с дороги. Потом он сообщил спецвойскам о маршруте и предупредил их, что у машин может быть «пастух». Два автомобиля спецвойск выехали из Мадрида в 14.05.

В 14.25 Гражданская гвардия сообщила, что машины свернули с дороги возле бензозаправки на сто третьем километре. Был замечен также серебристый «фольксваген-гольф ГТИ», который, судя по номеру, взяли напрокат в Севилье; он свернул одновременно с группой. Из него вышли двое мужчин. Никто из них не пошел на бензозаправку. Они прислонились к задней части «гольфа», и один из них стал звонить по мобильному.

Пока Пабло передавал эту информацию автомобилям спецподразделений, Грегорио позвонил в севильскую компанию проката машин. Там было закрыто. Фалькон связался с Рамиресом и велел ему сделать так, чтобы прокатная контора как можно скорее открылась. Хуан приказал подготовить вертолет, чтобы в случае необходимости немедленно вылететь. Он сообщил последние новости министру внутренних дел и сказал, что по некоторым причинам придется заблокировать мобильную телефонную связь в районе дороги Мадрид — Сарагоса между Калатаюдом и Сарагосой.

— Спецподразделения собираются взять машину-«пастуха» на одном из горных перевалов, — сказал он. — Тогда, если они применяют для детонации бомб мобильную связь, сеть окажется отключена, а если они дают прямой сигнал, то снижается вероятность хорошего приема.

В 15.00 Рамирес позвонил из прокатной компании. Грегорио дал ему номер серебристого «гольфа ГТИ». В компании сообщили данные с удостоверения водителя. Грегорио проверил по базе данных: документ был украден на прошлой неделе в Гранаде.

Вертолет чуть наклонился и взлетел в безоблачное небо над аэропортом Баррахас. Фалькон не пожелал занять почетное место рядом с пилотом. Он десять лет не был внутри вертолета. Он чувствовал себя открытым всем стихиям, и у него было тревожное ощущение чрезмерной легкости бытия.

Они шли над автострадой Н2 — Е90, ведущей из Мадрида в Сарагосу, и меньше чем через час были над горами, окружающими Калатаюд.

— Нам не так уж часто приходится такое видеть воочию, — раздался в наушниках голос Хуана. — Я имею в виду — финал разведоперации.

Даже сейчас, когда они мчались к кульминации нескольких месяцев работы и нескольких дней, полных огромного напряжения, трудно было поверить в реальность происходящего. Под их ногами проносилась Испания, где-то внизу кто-то совершал последние приготовления, пока кортеж полноприводных машин, полных настоящих, живых людей, быстро ехал на север, и никто в этих машинах не подозревал о том гигантском сложнейшем механизме, который ради них приведен в действие.

Пилот дал им бинокли и указал на участок дороги внизу: он увидел, как серебристый «гольф» был остановлен темно-синим «БМВ». «БМВ» затормозил так резко, что из-под крыльев у него повалили клубы дыма. «Гольф» врезался в него сзади, но солдаты уже успели выскочить с автоматами наготове, руки у них подергивались от отдачи. Вертолет снизился. Двух мужчин волоком оттаскивали от машины; ее ветровое стекло было разбито, передняя часть смята, из-под капота вырывался пар.

Вертолет перелетел на другую сторону перевала: внизу передняя машина спецподразделений заставила кортеж автомобилей туристов остановиться на краю склона. Вертолет совершил поворот и завис; было видно, как четыре пары выбираются из своих машин и отбегают.

Нереальности происходящему добавляло то, что все это разворачивалось без звука — вернее, на фоне слишком громкого звука, который производили стучащие лопасти винта, вспарывающие воздух. Фалькон ощутил мгновенную слабость, когда подумал, что вся эта финальная операция происходит на основе его догадки. Что, если на самом деле окажется, что в машинах не было бомб, а в «гольфе» ехали двое ни в чем не повинных людей, которые теперь получили травмы? Наверное, у него был озадаченный и растерянный вид, потому что у него в голове зазвучал голос Хуана.

— Мы частенько так думаем, — сказал он. — Неужели все это происходит на самом деле?

Вертолет полетел прочь от Сарагосы, поблескивавшей вдалеке под жаркой дымкой и застоявшимся смогом. Пилот пробормотал в микрофон свои координаты и направление полета, и перед ними вновь появились коричневые, пропеченные солнцем предвечерние горы.

Эпилог

Севилья

10 июля 2006 года, понедельник

Фалькон сидел в ресторане позади бара в Каса-Рикардо. Прошло почти четыре года с того дня, как он последний раз был в этом месте, и тогда, как и сейчас, он пришел сюда не случайно. Он глотнул пива и съел маслину. Он только начал остывать после прогулки сюда из своего дома по адской жаре.

Целый месяц у него ни на что не было времени. Объемы бумажной работы достигали сверхъестественных размеров, и, отрываясь от нее, он нырял в мир, ожидая увидеть его изменившимся. Но взрыв был как эпилептический припадок. Город испытал чудовищные конвульсии, какое-то время очень заботился о своем здоровье в будущем, но прошли дни, приступ не повторился, и жизнь вернулась в обычное русло. Отметины остались. Были семьи, где место за столом теперь всегда будет пустовать, и заполнить его не удастся. Были люди, которым каждый день приходилось собираться с силами, чтобы снова общаться с другими, глядя на них на уровне пояса, хотя раньше они могли смотреть им в глаза. Были и сотни безвестных людей, которые теперь каждое утро перед зеркалом должны были обходить шрам, бреясь, или накладывать крем на недавние повреждения кожи. Но была сила, неподвластная террористам: потребность человека вернуться к повседневной жизни.

Разбор разведоперации продолжался четыре дня. Фалькон вздохнул с облегчением, когда в британских полноприводных машинах были обнаружены четыре взрывных устройства. Каждое устройство было маленьким инженерным чудом: алюминиевая оболочка каждой бомбы идеально вписывалась в конструкцию каждого автомобиля, словно была его неотъемлемой частью. Фалькону невольно подумалось, что эти бомбы напоминают сам терроризм, с его идеальной вписанностью в общество и неразличимостью зловещих деталей. Он испытал облегчение, узнав, что бомбы существовали на самом деле. Они не были плодом воображения Фалькона или разведывательного мира. В сердцевине устройств, вопреки опасениям британцев, не оказалось «грязных» элементов.

С тех пор как Фалькон вернулся из Мадрида, он вместе с судьей дель Реем работал над тем, чтобы довести до суда дело Риверо, Карденаса и Зарриаса, хотя после инсульта Риверо не мог говорить и дело было, по сути, направлено против двух последних. В подготовке к процессу тоже было что-то нереальное. Дель Рей решил первым делом предъявить этим двоим обвинение в убийстве Татеба Хассани, потому что хотел двигаться шаг за шагом, доказывая их участие в более масштабном заговоре. Широкая общественность знала о Хассани только то, что он написал чудовищные инструкции, которые были прикреплены к планам школ и биологического факультета. Каким-то образом, из-за своего рода коллективной слепоты, эти инструкции в сознании людей отделились от заговора и того ложного впечатления, которое хотели создать заговорщики. В результате многие слои населения начали считать Карденаса и Зарриаса народными героями.

Якоб вышел на связь, вернувшись из Парижа. Высшее руководство ГИКМ не давало ему никаких указаний. Он думал, что его подозревают, и потому не делал никаких попыток установить контакт с СНИ. Он бродил в людных местах, боясь оставаться в номере, где в любую минуту могли постучать в дверь: он бы не решился открыть. Он вернулся в Рабат. Он посещал собрания группы в доме в медине. О проваленной операции никто не говорил ни слова.

Дело Кальдерона должны были слушать в сентябре. Старший инспектор Луис Зоррита и судебный следователь Хуан Ромеро были убеждены в его вине. Доказательства были неопровержимы. Фалькон больше не виделся с Кальдероном, но слышал, что тот смирился со своей участью — провести пятнадцать лет в тюрьме за убийство жены.

Фалькон беспокоился о Мануэле. Он думал, что пустота, возникшая после ухода Анхела, сделает ее одинокой и подавленной, но он недооценил сестру. Когда схлынули ужас, ярость и отчаяние, вызванные его преступлением, она испытала новый прилив жизненных сил. Сказались уроки позитивной энергии, некогда преподанные ей Анхелом. Она не продала виллу в Пуэрто-де-Санта-Мария; к ней вновь обратился ее немецкий покупатель, а для другой своей недвижимости в Севилье она нашла покупателя-шведа. Кроме того, она не испытывала недостатка в приглашениях на ужин. Людям хотелось знать все о ее жизни с Анхелом Зарриасом.

В дни после взрыва произошли и другие перемены к лучшему. Сидя в прошлое воскресенье на скамейке в парке Марии-Луизы, в тени деревьев, Фалькон вдруг обратил внимание на одну семью. Мужчина толкал перед собой инвалидную коляску с маленькой девочкой и разговаривал с небольшого роста блондинкой в бирюзовой блузке и белой юбке. Лишь когда их нагнали двое детей, Фалькон понял, что это — отпрыски Кристины Ферреры, которая обняла своего сына, между тем как ее дочь, нагнувшись, помогала мужчине катить коляску. Только тогда Фалькон осознал, что перед ним Фернандо Аланис.

Фалькон явился в Каса-Рикардо слишком рано. Он допил пиво и попросил проходящего официанта принести охлажденной мансанильи. Тот вскоре вернулся с бутылкой «Ла-Гуиты» и меню. Сухое шерри затуманило бокал, стекая внутрь. Он стал обмахиваться меню. Сейчас он был не за тем столиком, за которым сидел четыре года назад. Сегодня от его столика отлично была видна дверь, которая привлекала к себе его внимание всякий раз, как кто-нибудь входил. Он не мог побороть подросткового нетерпения, нараставшего внутри. В такие минуты его ум начинал играть с ним шутки и он вспоминал о другой вещи, которая вызывала у него нетерпение: о том, как он пообещал жителям Севильи найти главных виновников взрыва. Он снова и снова видел перед собой свое изображение на экране телевизора в галисийском баре и слышал саркастический комментарий Хуана. Что это было — безумный поступок или, как сказал Хуан, просто дань сентиментальности? Нет, это было друroe, он уверен. У него есть определенные идеи. И он знает, где ему искать, когда у него будет время.

Так всегда бывает: именно когда твои мысли где-то блуждают, появляется человек, которого ты ждал все это время. Она стояла над ним, а он даже не заметил, как она пришла.

— Задумчивый старший инспектор, — проговорила она.

Его сердце подпрыгнуло в груди так, что он даже вскочил.

— Ты, как всегда, прекрасна, Консуэло, — сказал он.

Примечания

1

Перевод Григория Кружкова.

2

Перевод Геннадия Шмакова под редакцией Иосифа Бродского.

3

Пальмовая роща (искаж. фр.).

4

Знаменитый лондонский небоскреб. Построен в 2003 г.

5

Макияж (фр.).

6

Извините (исп.).

7

Протокол осмотра тела (исп.).

8

Кинофильмы, показывающиеся на дневных сеансах (фр.). Билеты на такие фильмы стоят дешевле.

9

Здание суда (исп.).

10

Сальморехо — густой соус из помидоров, хлеба, чеснока и оливкового масла.

11

«Макаллан» — один из самых старых и дорогих сортов шотландского односолодового виски.

12

Кава — марка испанского игристого вина.

13

Во время террористических актов 11 марта 2004 г. в четырех поездах, следовавших к центральному вокзалу Мадрида, произошло десять мощных взрывов. Погибли 192 человека. Позже выяснилось, что теракт осуществили члены марокканской ячейки организации «Аль-Каеда».

14

Популярная в Испании острая горячая или холодная закуска с различными начинками — мясом, сыром, яйцами, маслинами.

15

Уэльва — провинция на юго-западе Испании, входит в состав Андалузии.

16

ЭТА (сокращение от баскского «Euskadi Та Azkatasuna» — «Страна Басков и свобода») — подпольная баскская левонационалистическая организация, выступающая за независимость Страны Басков — региона, расположенного на севере Испании и юго-западе Франции. Образовалась в 1959 г.

17

Слушаю (исп.).

18

Черт! (исп.)

19

Национальное разведывательное управление Испании.

20

Генеральный комиссариат информации.

21

Ферия — традиционная апрельская ярмарка, один из главных праздников в Севилье. Проходит в конце апреля в течение недели. Проводится с 1847 г.

22

Канильяс— один из окраинных районов Мадрида.

23

Рвота (англ., исп.).

24

Жертвы ненависти мусульман, исламистов и террористов (исп.).

25

Аснар Хосе Мария — премьер-министр Испании (1996–2004). После взрывов в Мадриде 11 марта 2004 года возглавляемая им Народная партия проиграла выборы, состоявшиеся 14 марта. Преемником Аснара на посту премьер-министра стал Хосе Луис Родригес Сапатеро.

26

Св. Герменегильд — сын вестготского короля Леовигильда, принявший католическую веру. Казнен в 585 г.

27

Алькасар — дворец-крепость в Севилье. Построен в XIV в.

28

Короли-католики — Фердинанд II Арагонский (король Арагона и Сицилии (1479–1515), король Кастилии под именем Фердинанд V (1474–1504), король Неаполя под именем Фердинанд III) и его супруга Изабелла Кастильская. Изгнали из Испании мавров и евреев. В 1478 г. буллой Сикста IV Фердинанд был уполномочен назначать трех инквизиторов, что явилось началом испанской инквизиции.

29

Да нет же, нет (исп.).

30

Богатых скотов (исп.).

31

Жители Лос-Бермехалес и окрестностей (исп.).

32

Mezquita? No, gracias — «Мечеть? Нет, спасибо» (исп.).

33

Международная выставка «Экспо» проходила в Севилье в 1992 г.

34

«Исламские мученики — за освобождение Андалузии» (исп.).

35

Альгамбра — дворцовый комплекс в Гранаде. Построен в XIII в.

36

Хенералифе — дворцовый ансамбль в Гранаде. Создан в XIII в.

37

Сапатеро Хосе Луис Родригес — премьер-министр Испании. Занял свой пост в 2004 г., когда на выборах, которые прошли после терактов в Мадриде, Народная партия проиграла и к власти пришли социалисты.

38

Африканское блюдо из крупы, баранины и овощей.

39

Престижная бизнес-школа в Париже.

40

От англ. Master of Business Administration — «специалист по управлению бизнесом».

41

Одна из ведущих международных консалтинговых компаний.

42

Один из ведущих инвестиционных банков мира.

43

Сыровяленый окорок.

44

«Крускампо» — сорт испанского пива.

45

Медина — общее название старых кварталов в марокканских городах.

46

Мекнес — город на севере Марокко, в 130 км от Рабата.

47

Домингес Адольфо — известный испанский модельер.

48

Привет (исп.).

49

Мансанилья — сорт испанского столового вина.

50

«У тебя нет сердца, Хавьер Фалькон» (исп.)

51

«Куба либре» — коктейль из рома, кока-колы и лайма.

52

Ньютон Хельмут (1920–2004) — всемирно известный немецкий фотограф, прославившийся, в частности, шокирующими портретами обнаженных знаменитостей.

53

«Христианское право» — одна из ультраконсервативных партий США.

54

«Жертвы мусульманского и исламского террора» (англ.).

55

Движение (исп.).

56

Мученики (исп.).

57

Мясо особым образом забитых животных, которое дозволяется употреблять в пищу правоверным мусульманам.

58

Имеется в виду чемпионат мира по футболу 2006 г.

59

Намек на финал известной поэмы Т. Элиота «Полые люди»: «Вот как кончится мир / не взрыв но всхлип» (перев. Б.Дубина).

60

Джеллаба — традиционная арабская одежда, балахон с широкими рукавами и капюшоном, надеваемый через голову.

61

Барбуши — марокканские домашние туфли без задников.

62

Зд.: Задел (фр.).

63

Хасан Второй правил в Марокко в 1961–1999 гг.

64

Имеются в виду карикатуры на пророка Мухаммеда, вызвавшие возмущение во многих мусульманских странах.

65

Популярная британская рок-группа.

66

Лурман Баз (р. 1962) — известный австралийский режиссер.

67

Аз-Заркави Абу Мусаб — лидер одной из входящих в состав «Аль-Каеды» террористических групп, действующих в Ираке.

68

День окороков (исп.).

69

Альмохады— династия и государство в Северной Африке (1121–1269).

70

Яйца (исп.).

71

Риоха — общее название вин из испанской провинции Ла-Риоха.

72

Компания «Самсонайт» — крупный производитель предметов багажа.

73

Американское реалити-шоу, герои которого подвергаются пластическим операциям в прямом эфире.

74

Бета-блокаторы — группа препаратов, применяемых, в частности, при лечении нарушений сердечного ритма.

75

Нахал (исп.).

76

Фондовая биржа (фр.).

77

Ген, определяющий тот или иной отчетливо выраженный признак.

78

Способность взрывчатого вещества разрушать соприкасающиеся с ним предметы.

79

В 1998 г. боевики бен Ладена совершили теракт против посольства США в Найроби (столице Кении). В результате взрыва погибли 213 человек.

80

В результате взрывов в двух ночных клубах на острове Бали в 2002 г. погибли около двухсот человек. Теракт был организован индонезийской террористической группировкой «Джамма исламиа», связанной с «Аль-Каедой».

81

В Карачи в 2002 г. близ отеля «Шератон» взорвался легковой автомобиль, управляемый террористом-самоубийцей. Погибли 14 человек. В причастности к взрыву подозреваются несколько радикальных исламистских группировок.

82

Сволочь! (исп.)

83

Роув Карл (р. 1950) — видный деятель администрации Джорджа Буша, организатор ряда избирательных кампаний Республиканской партии.

84

Кровь Христова (исп.).

85

Мариас Xавьер (р. 1951) — современный испанский писатель, переводчик, литературовед и публицист.

86

Самшитовые (лат.).

87

То есть с Иисусом.

88

«Холидей-инн» — международная сеть гостиниц.

89

Абу-Грейб — тюрьма в одноименном иракском городе близ Багдада. После вторжения в Ирак американцы стали содержать в ней иракцев, обвиненных в преступлениях против сил западной коалиции, и нередко подвергали заключенных пыткам.

90

То есть в 1.30 по испанскому времени.

91

Марэ— один из старых кварталов Парижа, известный своими музеями, модными ресторанами и т. п.

92

Сантьяго-де-Компостела — столица Галисии, куда традиционно отправляются в паломничество пилигримы. В городе хранится гроб с мощами святого Иакова.

93

Мудехар — стиль испанского зодчества, в котором композиционные приемы готики (а позднее ренессанса) сочетались с чертами мавританского искусства.

94

Дорогие гостиницы, размещаемые в специально переоборудованных крепостях, замках, монастырях и дворцах.

95

Фонды, получающие прибыль в результате высокорискованных и сложных операций на рынках ценных бумаг, валюты, золота и др., позволяющих быстро продавать акции или валюту, в т. ч. взятые взаймы, с возможностью вновь купить их по более низкой цене, если произойдет падение рынка. Одна из крайне рискованных, но прибыльных сфер в современных финансах.

96

Баррахас — аэропорт в Мадриде.

Content

Уилсон Роберт Тайные убийцы

Роберт Уилсон Тайные убийцы

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Эпилог

Примечания