Микола (Николай Федорович) Садкович

Человек в тумане

Повесть

Глава первая

«Пепел, поднимаясь из труб вместе с дымом, усиливает туман и не дает ему разойтись.

Туман осаждается на ваше белье, проникает в ваши легкие.

Совет города просит: пожалуйста, во время тумана не ворошите уголь в каминах.

Скоро Рождество Христово, и все хотят, чтобы воздух над городом был чист!»

Эта вырезка из старой предрождественской газеты вклеена в большой альбом. Скоро пасха, а дни все еще туманны и серы.

Но все ждут, что вот-вот солнце наберет силу и необычный в это время года туман наконец рассеется.

Один из таких дней стал началом конца всей истории, а владелец альбома, Сергей Бондарь, свидетелем последних событий. Он вел дневник, помогший рассеять туман, окутавший судьбу человека.

Собственно, назвать «дневником» альбом Сергея нельзя. В нем не было ни последовательных календарных дат, ни записей проведенного дня.

Рядом с газетными вырезками и оттисками фотоснимков вклеивались рисунки, сделанные на улицах, в парках, на площадях. В свободные места Сергей вписывал оценки виденного. Получилось нечто вроде киножурнала «Новости дня», где изображение сопровождается комментарием диктора. Он разделил «Дневник наблюдений» на листы, как на главы, – лист первый, лист второй…

Это занимало Сергея, развлекало в часы тоскливого одиночества, а последнее время стало необходимостью, непременным желанием удержать в памяти все подробности. Этим-то мы и воспользовались…

В пятницу Сергей проснулся раньше обычного. Он собирался «схватить» первые краски лондонского утра. На столе лежал раскрытый альбом со знакомыми газетными вырезками:

«Пепел, поднимаясь из труб вместе с дымом, усиливает туман и не дает ему разойтись…»

Да, именно так и надо начать серию рисунков о Лондоне. Пусть эта газетная заметка станет эпиграфом. Рисунки скоро будут окончены. Не хватает только нескольких пейзажей начала дня.

Всякий раз, когда Сергей видел конец своей затянувшейся работы, его охватывало не то что волнение, а как бы мальчишеское возбуждение, прилив неизрасходованных сил. Казалось, вот теперь-то начнем жить по-новому, иначе и лучше.

Так и сегодня. Ощущая приближение какой-то неясной перемены, он вспомнил прошлое, словно бы подводя итог.

Жизнь Сергея Васильевича Бондаря, в общем, сложилась удачно. Хотя часто ему казалось, что судьба не милостива к нему. Он был хорошим комсомольцем, но ему казалось, что судьба обошла его и не дала возможности проявить героизм, как проявляли его юноши гражданской войны. Он окончил Московский университет с отличием, и многие пророчили ему славу ученого химика, Сергею же грезились то сцена, то мастерская художника. Мир, окружавший его, был еще полон противоречий, и Сергей мучительно искал в нем рождение нового, пытаясь менять профессии, стремясь к чему-то самому главному. С возрастом приходило некоторое успокоение, но только некоторое.

Неожиданно, приняв участие в конкурсе рисунков национальных тканей, много дней проведя в музеях народного творчества, найдя то, что казалось самым точным выражением национальной формы, завоевал первую премию и увлекся поисками новых красителей, написал большую статью, поддержанную академиками. И… был послан в Англию в качестве эксперта-консультанта советской торговой миссии.

Но он уже был художник. Он уже чувствовал, знал это. Поездка в страну Шекспира и Диккенса была для него теперь по-своему интересна.

Его восторгали пейзажи, совсем как на полотнах у Тернера или Констебля. Древняя, покрытая вековой копотью архитектура, богатства музеев и галерей. Ему нравился шум огромного города и люди, такие вежливые, такие воспитанные, словно проявление хорошего тона было основной целью и смыслом их жизни.

Позднее, научившись понимать чопорную английскую речь, побывав на больших текстильных предприятиях, заглянув, как он выражался, «в угол, где растирают краски», Сергей увидел картину другой, чем видит ее человек, впервые прибывший с континента на Британские острова. Он понял, что отличие Лондона, как и всей Великобритании, не в мелких бытовых отметинах, так часто наполняющих туристские блокноты, а в своеобразном, внутреннем ритме жизни, обусловленной вековыми традициями английского воспитания.

Понять это удается не сразу, но понять интересно до конца.

Поэтому-то и начал Сергей «Дневник наблюдений». Чем больше он делал зарисовок для своего дневника, чем удачнее были рисунки, тем больше росла в нем тоска по дому. Казалось, вот теперь-то и надо быть на родной земле, теперь-то он сказал бы новое слово…

Сергей торопился выполнить задуманный план, собрать серию ярких, правдивых зарисовок о Лондоне и раскрыть их перед молодыми земляками, столь мало еще знающими о жизни стран так называемого «свободного мира». Часто он забывал, что срок его пребывания в Англии определяется вовсе не днем окончания «Дневника наблюдений». Он не хотел думать об этом и торопился.

Войдя в комнату, где его ждали альбом и краски, Сергей услышал голос певца и звуки гармошки, вползшие сквозь полуоткрытое окно с липким, пахнущим остывшей копотью, воздухом большого города. Сергей подошел к окну. Переулок был еще пуст, а дома чуть расплывчаты, как на фотографии, снятой не в фокусе.

На противоположной стороне переулка, прислонившись к фонарному столбу, негромко пел молодой парень, одетый в полуспортивную куртку и узкие штаны с большими накладными карманами.

«Сегодня он выглядит хуже, – подумал Сергей, – вероятно, из-за общего серого тона. При солнце у него золотистые волосы и костюм не кажется таким бедным».

Перелистав альбом, Сергей нашел страницу, на которой был сделан набросок молодого уличного певца и аккомпанирующего ему старика. Старик в черном, словно закопченном пальто и обмытой дождями шляпе медленно передвигался по мостовой. Аккомпанируя на маленькой «концертино», он поглядывал на окна домов. Старая английская песня о том, что начинается день и до вечера можно успеть сделать много добрых дел, тихо звучала в сырой утренней мгле, не поднимаясь выше третьих этажей узкого переулка.

Из-за дальнего угла выплыл украшенный яркой рекламой двухпалубный фургон молочника.

Рыжий детина в белом клеенчатом фартуке, насвистывая в такт песне, снимал с фургона широкогорлые бутылки и по две или три ставил у двери. Тяжелая откормленная лошадь, с коротко подрезанным хвостом, не дожидаясь приказа, переходила к следующему крыльцу.

Поправляя старый рисунок, Сергей начал набрасывать фургон молочника, плывущий, как корабль в тумане. Прищурившись, он вглядывался в детали переулка. К нему доносились редкие звуки открываемых дверей, вслед за которыми слышались еще хриплые голоса недавно проснувшихся женщин.

– Гуд монинг…

– Гуд монинг, миссис Харис, найс ведер, изнт ит?

– Вери найс…[1]

Сергей улыбнулся. Только лондонцы могли назвать такую погоду приятной. Впрочем, он уже и сам привык к тяжелому, сырому воздуху Англии. Сергей посмотрел на крыши домов и, отложив карандаш, открыл коробку с акварельными красками. Кажется, сегодня погода действительно стала налаживаться. Круглые, густо торчащие над крышами каминные трубы слабо порозовели. Серая кисея неба таяла под лучами солнца, пробивающегося сквозь туман. Нарастал шум автомобильных моторов. Лондон начинал новый день.

– …и до вечера можно успеть сделать много добрых дел…

«А в Москве день уже начался, – подумал Сергей, быстро кладя тонкие мазки на бумагу, – всего три часа разницы, но как далеко…»

Три часа, в пересчете по Гринвичу, немногим больше надобно и новому самолету, чтобы долететь отсюда до Москвы… Что же далеко? Детство? Дом? Родина?

Последнее время Сергей Бондарь все чаще и чаще думал о доме. Не то чтобы Англия перестала интересовать его или служебные дела в торговой миссии слишком отягощали. Напротив, все шло хорошо, но чувство какой-то неясной потери, даже обиды, не покидало Сергея. Ему казалось, что, оторвавшись от Родины, от друзей более чем на три года, он потерял драгоценное время, которое надо как можно скорее вернуть. Вместе с тем он ловил себя на мысли, что постепенно привыкает к чужому образу жизни. Глядя в зеркало, Сергей с отвращением находил в себе черты степенного бизнесмена. А главное – появившееся равнодушие. Равнодушие, порожденное привычкой к окружающему и сознанием бессилия человека, обязанного подчиняться чужим законам.

Как мог он, коммунист, помешать несправедливости? Как мог, например, изменить судьбу хотя бы этих уличных певцов?

Внизу, на мостовой, старик, присев на корточки, собирал брошенные из окон монеты. Видно, собрал уже весь гонорар, потому что молодой певец помог старику подняться и медленно повел его к скамейке на угол сквера. «Нет, нет, пора домой… только домой!»

Бросив кисть, Сергей заторопился, на ходу надевая пиджак и отхлебывая теплый, еще с вечера оставленный в термосе чай. Словно сейчас, немедленно, он помчится на аэродром, сядет в самолет и через три часа… всего через три часа с минутами…

На аэродром ему действительно надо спешить, но лишь за тем, чтобы встретить делегацию советских архитекторов. Сергей всегда с радостью встречал советских людей, прибывающих в Лондон. Жадно расспрашивал их и неохотно расставался. Сегодня ему особенно не терпелось.

Вот уже скоро месяц, как закончились долгие и трудные переговоры с одной из английских текстильных компаний. Никаких других дел Сергею не поручали. Руководитель торговой миссии так и сказал ему:

– Пока отдыхайте, считайте себя вроде бы в отпуске.

Открыв дверь, Сергей увидел в коридоре, на столике, пачку пухлых утренних газет… Реклама, реклама, реклама. На первой, второй, пятой, восьмой страницах… Та же реклама повторяется в больших витринах, на фасадах магазинов. Словно в каком-то кинематографе, она отражалась в окнах автомобиля.

Фанерные леди и джентльмены, животные, куклы, украшенные дорогими одеждами, взобрались на фасады домов, захватили крыши, витрины, заборы. Именно они кажутся основным населением города, а маленькие, одетые в серые платья существа, выходящие из подъездов, соскакивающие с подножек автобусов, подъезжающие на велосипедах и приходящие пешком, выглядят лишь их покорными слугами, обязанными очистить мусор вокруг немых владетелей, промыть стекла и включить созданный для них феерический свет.

Автомобиль бежал среди царства витрин по бесконечно длинной, наполнявшейся деловым шумом улице. Все было знакомо и привычно Сергею. Он перелистывал газеты, отмечая карандашом для своего дневника некоторые сообщения. Одно из них он прочитал шоферу:

Сегодня из России на новом советском самолете конструкции мистера Туполева прибывает делегация архитекторов. Делегация посетит выставку «Идеальный дом».

* * *

– Геннадий Сердоба, из Мозыря! – весело представился молодой человек, сопровождавший делегацию в качестве журналиста.

– Прямо из Мозыря? Стало быть, белорус, очень рад, очень! Я часто бывал в Белоруссии, так что мы вроде бы земляки.

Сергей не выпускал руки Геннадия, думая о знакомом ему Мозыре, как о далеком, будто только снившемся, лесном городке на другом конце света.

Геннадий тоже обрадовался, встретив земляка так далеко от дома. Впрочем, он еще не осознал величины расстояния, отделявшего «столицу Полесья» (так называли Мозырь в Белоруссии) от столицы Англии.

Ночью, поднявшись с московского аэродрома, он миновал несколько невидимых стран и ступил на английскую землю, когда солнце еще только выбралось из-за зубцов крепостной стены Тауэра.

Скорость и удобство нового самолета, вид огромного, уходящего за горизонт города, открывшегося вскоре после перелета через канал, произвели на Геннадия и его товарищей-архитекторов столь сильное впечатление, что, все еще находясь в его власти, они не проявили интереса ни к новому зданию лондонского аэровокзала, ни к шустрым фоторепортерам, обстреливающим своими аппаратами делегацию. Не обратили они внимания и на разноцветную толпу пассажиров, выходящих из самолетов.

Как в тумане, прошли делегаты мимо холодно-вежливых таможенных чиновников в черных униформах с металлическими инициалами королевы на петлицах. Видя перед собой только встречающих друзей, слыша все еще русскую речь, они как бы продолжали «быть дома».

Шумно заняв места в маленьком автобусе, делегаты покинули привокзальную площадь и въехали в тоннель, соединяющий аэродром с улицей города.

Длинный, слабо освещенный тоннель с гладко серыми стенами, лишенными рекламных рисунков и объявлений, казался каким-то обязательным путем, который надо пройти, чтобы окончательно отделить недавно покинутое от предстоящего впереди. Вынырнув на магистраль, освещенную не фонарями, а дневным солнечным светом, автобус как бы только сейчас въехал в Лондон. Делегаты прильнули к окнам, и тут прозвучала первая, обычная фраза приезжих:

– Итак, мы в Лондоне, в столице старой доброй Англии.

– И старой и очень доброй, – иронически заметил Сергей.

– Мы знаем, что Англия не произошла от ангелов, – улыбнувшись Сергею, ответил тоном старшего тучный архитектор, одетый в зеленый габардиновый макинтош, с широкими и длинными рукавами, из-под которых наполовину высовывались пальцы, державшие русско-английский словарь.

Сергей замолчал, а делегаты, не отрываясь от окон, перебивая друг друга, задавали вопросы едва успевавшим отвечать переводчикам. Их интересовало все: и проплывавшие мимо одинаковые коттеджи, и деревья, окаймлявшие широкую, ведущую к центру дорогу, и сколько в Лондоне автомобилей, и почему одни автобусы красные и двухэтажные, а другие зеленые и одноэтажные. Не проехав и двух миль, они делали записи в блокнотах, и на их лицах появилось выражение той скрытой радости, которую можно бы высказать так:

– Ага, я это знаю теперь, и очень хорошо, что я узнал то, чего другие еще не знают.

Сергей понимал, что этим людям очень хочется как можно быстрей, быть может уже завтра, все увидеть и все понять. Не в первый раз он встречал делегации и не осуждал их торопливость. Странно, что молодой журналист вел себя иначе. Он не делал записей и только изредка наклонялся к Сергею и шепотом спрашивал:

– Как называют здесь полицейских, «боби» или «сэр»?

– Нет, – тоже тихо отвечал Сергей, – чаще всего к ним обращаются просто «полисмен» или «офисэр».

– Даже если это рядовой полицейский? Интересно, офи – сэр. Официальный сэр, – с улыбкой разложил слово Геннадий. – А что за нашивки у них на рукаве? И почему нет ни дубинки, ни кабуры пистолета?

– Полисмены на улицах не носят оружия, – объяснял Сергей, – и дубинок у них нет, а нашивка, вернее повязка на рукаве, означает, что в данный момент он на посту.

– Так сказать, облечен непререкаемой властью, – рассудил Геннадий. – Это мне нравится. Значит, сила его не в оружии, а в признании обществом власти.

Сергей промолчал. У него было свое представление об английском обществе и силе власти в этой стране.

Чем ближе к центру, тем больше появлялось автомобилей – тяжелых грузовых «лори», шустрых малолитражек, высоких крытых фургонов. Геннадий спросил:

– Не гладкий, шершавый асфальт. Вероятно, чтобы не было скользко? Здесь ведь всегда сыро, да?

– Верно, – ответил Сергей и подумал: «Неплохой глаз у этого парня».

– Маленькие садики возле домов очень распространены? – снова спросил Геннадий.

– Очень, – ответил Сергей. – Каждый англичанин любит похвалиться своим «гарденом» – садом, если так можно назвать два куста и одно дерево. Вам, мозырянину, небось, смешно это…

– Вовсе нет, – быстро и громко возразил Геннадий, – если у каждого дома, как вы говорите, два куста и дерево, а улица насчитывает, допустим, триста домов, то это уже кое-что. Не так уж плохо для большого дымного города. Правда, товарищи?!

Архитекторы согласились. Завязался спор, планируются ли в Лондоне зеленые насаждения или возникают стихийно? Кому принадлежат многочисленные парки и как за ними ухаживают?..

Все оживились, въезжая в район Кенсингтона. Солнце освещало его зеленые скверы, блестело на витринах богатых магазинов. Видно, не ошиблись утром женщины: «найс ведер» сегодня!

Сергей с интересом наблюдал за молодым журналистом.

Он еще не мог решить, что за человек перед ним? Одежда Геннадия мало чем отличалась от одежды других делегатов: тот же зеленый габардиновый макинтош, такая же шляпа, разве что серо-стального цвета костюм да расшитая белорусским узором сорочка… Нет, выделяло его другое. Живые, веселые глаза светились покоряющей откровенностью, сразу располагающей к себе собеседника. Курносый нос, пухлые, по-детски очерченные губы и завидный румянец позволяли думать, что перед вами крестьянский хлопец, не успевший еще растратить на городские соблазны ни силы здоровой юности, ни простоты добродушия. Только большой, с залысинами, лоб да неожиданно строгий бросок вдруг потемневших глаз на миг приоткрывали другой, внутренний мир, о котором хотелось знать многое.

«Надо будет набросать его портрет, – подумал Сергей. – Типичный белорус». И спросил:

– Почему вы ничего не записываете? Как бы не обскакали вас товарищи, появятся их «путевые заметки» раньше…

– Ох, – засмеялся Геннадий, – боюсь стать журналистом-туристом. Много их и без меня.

В тот же вечер, когда утомленные первыми впечатлениями делегаты ушли отдыхать в небольшую тихую гостиницу возле Гайд-парка, Геннадий отправился к Сергею.

С той минуты фактически и началось его знакомство с Лондоном. Точнее, это было вступление, подготовка к знакомству. Сергей предложил Геннадию воспользоваться его «Дневником наблюдений».

– Только не старайтесь запомнить все сразу, – посоветовал Сергей, – прочитывайте и просматривайте один-два листа перед каждым выходом в город.

Геннадий улыбнулся.

– Примерно так советовал мне преподаватель английского языка, когда я готовился к поездке.

– Видите ли, – объяснил Сергей, – знакомство по определенной системе сэкономит вам время, и вы сможете лучше увидеть общую картину. Очень важно почувствовать атмосферу сегодняшней Англии, особенно после суэцкой катастрофы…

– Она здесь имеет серьезные последствия? – спросил Геннадий.

– Кое-что я сумел подобрать для своего дневника, – ответил Сергей. – Пожалуй, с этого и начните. Мне кажется, что суэцкая история довольно ярко отразила характер старой политики Великобритании и признаки ее краха.

Геннадию не терпелось. Неожиданно для себя он получил «материал», которому позавидовал бы любой советский журналист.

Нечего было и думать о сне в эту ночь.

Дневник наблюдений

Вверху листа приклеена вырезка из книги:

СУЭЦКАЯ ВОЙНА.

Ниже рукой Сергея приписано:

Как началась авантюра? Далее подобраны газетные вырезки и отрывки из книги Поля Джонсона, недавно выпущенной издательством «Макгиббон и K°».

Из газет: ПОЛКОВНИК НАСЕР НАЦИОНАЛИЗИРОВАЛ СУЭЦКИЙ КАНАЛ! В Каире царит уверенность и спокойствие. Насер заявил, что он не нарушает конвенцию 1888 года.

КОНВЕНЦИЯ НАРУШЕНА! Национализация Суэца грозит катастрофой для нас и Франции.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из книги Джонсона: Суэц был последним великим международным оплотом французского капитала. Северная Африка объята пламенем. Границы французского союза сокращаются повсюду. Франция становится бедной страной, вынужденной клянчить у Америки доллары.

А Англия? Для Англии Суэц был узким каналом, по которому прошли транспорты с войсками для завоеваний… Это был путь в Индию, к баснословным богатствам Востока. Раньше англичане за своих политических советников и офицеров требовали от стран Среднего Востока послушания и нефти…

Так оно и было, пока не появилось новое поколение. Ошибка англичан в том, что они продолжают считать арабов детьми!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из газет: ЦЕНЫ НА ХЛЕБ ПОДНИМУТСЯ! Владельцы пекарен заявили, что стоимость доставки муки возросла. Буханка хлеба обходится им на несколько пенсов дороже. Повысятся цены на молоко, мясо, а также увеличится стоимость платы за проезд в автобусах. СУЭЦ ЗАКРЫТ!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ВСЕ СПОКОЙНО В БЛАГОСЛОВЕННОЙ СТОЛИЦЕ.

Из книги Джонсона: В пятницу 27 июля 1956 года сэр Антони Иден позвонил по телефону французскому министру иностранных дел г-ну Пино: «НАСЕР ДОЛЖЕН БЫТЬ СВЕРГНУТ!»

Важна угроза силы и ее применение. Поспешное и необдуманное решение начать военную операцию против Египта было принято без консультации с членами кабинета и союзниками по НАТО.

Вечером известили министерства обороны в Париже и Лондоне.

На другой день наступило разочарование. Военные министерства доложили о своей полной неподготовленности.

Часть французского средиземноморского флота находилась в Тулоне и могла выступить не раньше как через сорок восемь часов. Не хватало авиации… Франция была не в состоянии начинать.

В Лондоне дело обстояло не лучше. Войска не сосредоточены, на авианосцах находились только устаревшие самолеты. Вместо необходимых для вторжения семидесяти десантных судов готово всего два.

К концу недели вторжение в Египет было отменено. Но сэр Антони и его французские партнеры оставались непреклонны.

Отдали приказ о мобилизации.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из газет: ИМЕЕТ ЛИ ЕГИПЕТ ЮРИДИЧЕСКИЕ ПРАВА ЗАКРЫТЬ СУЭЦ?

В Англии прекрасно знают, что Насер имеет законное право отменить концессию Суэца до истечения срока. В этом нет никакого нарушения конвенции 1888 года!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ПИНКЕРТОН УБИТ!

В Английскую машину, направлявшуюся в аэропорт Гамаиль, брошена бомба. Вечером 15 октября во время трехчасовой перестрелки убито несколько египтян. Перестрелка началась после того, как офицер королевского шотландского полка майор Дэвид Пинкертон был застрелен неизвестным египтянином.

В последующие дни произошло еще двадцать шесть инцидентов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из книги Джонсона: К началу специальной сессии английского парламента силы, предназначенные для вторжения в Египет, были готовы. Но к этому же дню стало ясно, что Америка не поддержит вторжения. Даллес отказался вылететь в Лондон.

Начались переговоры о создании «Ассоциации пользователей каналом».

А канал под управлением египтян продолжал функционировать. Иден понял, что сорвать работу канала не удалось и начать войну, якобы для защиты прав государств, пользующихся каналом, нельзя.

Тогда французские союзники Идена стали готовить Израиль для атаки против Египта.

Насер ожидал такой поворот событий. Войска египтян срочно перебрасывались из зоны канала в Синайскую пустыню.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из газет: Как сообщает наш корреспондент 17 октября Бен-Гурион заявил:

«Настоящим врагом Израиля является Египет и Насер!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Запись: Спустя семь дней в английской прессе было объявлено о вторжении египтян на территорию Израиля с баз Синайского полуострова и района Газы, а в понедельник, 29 октября, в четыре часа тридцать минут бронетанковые соединения Израиля на больших скоростях ворвались на египетскую территорию! СУЭЦКАЯ ВОЙНА НАЧАЛАСЬ!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Геннадий отложил дневник. Значит, вот как это началось… Люди жили в своих домах, работали, веселились, читали газеты, а за плотными дверями кабинетов бывших правителей Англии и Франции готовилась ложь, стоившая жизни многим простым людям, никогда не имевшим акций нефтяных компаний и мало слыхавших о полковнике Насере…

Геннадий подошел к окну. В тихий переулок слабо долетали приглушенные звуки большой улицы. Силуэты домов серыми глыбами закрывали перспективу. «Все спокойно в благословенной столице», – повторил про себя Геннадий. Затем вернулся к столу, снова раскрыл дневник. Его привлекли рисунки, напоминавшие и этот тихий переулок и эти серые глыбы домов…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ЛИСТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Рисунки. Город большой, черно-серый, и вечер в нем не синий, а желтовато-зеленый. Лица прохожих как неживые, это потому что горят фонари, пробивающие туман не белым, а каким-то трупно-зеленым светом. Акварелью он передается лучше всего.

Потом утро. Восход солнца, скрытый за стругами крыш с торчащими каминными трубами.

Внизу одинокий певец и старик с малой гармошкой.

Песня на улице…

«Начинается день, и до вечера можно совершить много добрых дел…»

Запись: В молодости многие пишут стихи, играют на гитаре или рояле, рисуют, поют… это еще не талант. Когда не игра бьющей энергии, а голод толкнул тебя петь, и песня твоя как жатва – к ней нельзя отнестись без уважения.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Снова улицы. На большом магазине огромная белая фея с сияющей звездой, а в витринах цветы и дети возле Христа.

Тысячи цветных, золотистых открыток с надписью: «Хепи Иста» – счастливой пасхи.

На площади «Пикадилли» рабочие закрывают деревянными щитами скульптуру бога Эроса. Он стоит в центре площади, среди вертящихся реклам, на одной ноге, в руках – лук и стрела. В праздничный день хмельные студенты взбираются на него и пьют пиво. Теперь веселого бога закрывают щитами.

Запись: Он из гордости не мог допустить, чтобы окружающие видели ужас, охвативший его душу!

В скобках: Не помню, где вычитал.

Глава вторая

«Где бы ты ни был весь год, в апреле должен быть дома!» – говорят англичане. И верно. Апрель – лучший месяц на дождливом и туманном острове. В апреле чаще появляется солнце, утихают сырые холодные ветры и в лондонских парках расцветают деревья. Целые аллеи цветущих деревьев: то пенисто-белых, то нежно-розовых, то фиолетовых или оранжевых, оттененных сочной зеленью подстриженной травы, на которой рассыпались корректные дети с мячами, породистыми собачонками и колясками. Папы, мамы и няньки уже осели под тенистыми кронами многолетних дубов и платанов, аккуратно разостлали коврики, разложили толстые сандвичи, расставили термосы и, отвалившись на полотняные спинки складных стульев, закрыли глаза, отдавшись бездумному отдыху.

Ровно в час дня они окликнут своих «беби» и уведут их на «ланч» или накормят здесь же в парке, затем, собрав бумажки и пустые банки, отнесут в сетчатые урны-корзины, оправят платьица на маленьких леди, причешут вихры юных джентльменов, минуты две-три пошутят, поиграют в мяч, сводят собаку в укромное место и снова застынут, как экспонаты музея восковых фигур. Ни шума, ни беспокойства…

Так в будни. Но сегодня иначе. Сегодня первый день пасхи. С утра к Гайд-парку потянулись вереницы празднично одетых людей. Автомобили заполнили все места-стоянки, соседние улицы и переулки. Открывшиеся летние кафе выставили на лужайки парка столы и бойко торгуют фруктовыми соками и затейливыми сластями для детей. Из-за редкой дубравы доносится уханье бас-геликона духового оркестра. В одиннадцать дня начнется народное гулянье. Традиционный пасхальный парад весенних шляп и нарядов.

Геннадий радовался, что все так удачно сложилось. И встреча с Сергеем, согласившимся показать ему Лондон, и «Дневник наблюдений», помогающий понять многое из того, что уже нельзя увидеть, и ясная сухая погода, и праздник, во время которого увидишь больше, чем в будни. Его охватило жадное любопытство. Сергей едва поспевал за ним. Быстрый в движениях, ладно скроенный хлопец с самого начала не мог примериться к шагу своего проводника, уже усвоившего неторопливость англичан.

Геннадий то забегал вперед, то возвращался, чтобы спросить о какой-либо надписи или услышанной фразе, то снова опережал своего проводника на несколько шагов.

Сергей надеялся, показывая новому другу английскую столицу, расспросить о своем, но это ему не удалось.

– Как Мозырь? – спрашивал он. – Построили новый мост через Припять?

– Заканчивают, – охотно отвечал Геннадий, – огромный такой, а что это за джентльмен? Солнце светит, а он в котелке и с зонтиком…

– Здесь погода изменчива, – быстро, чтобы успеть задать свой вопрос, разъяснил Сергей. – А в Минске вы давно были?

– Недавно. – Геннадий задержался возле небольшой скульптурной фигуры слепого мальчика, стоящей у обочины аллеи. В руках мальчика была закрытая жестяная с прорезью коробка.

– Сбор пожертвований в пользу слепых детей, – объяснил Сергей.

– Вот как… здесь много слепых детей?

– Право не знаю, – ответил Сергей, – такие сборщики расставлены во многих местах.

Геннадий достал из кармана несколько мелких монет, протянул на ладони Сергею.

– Это сколько?

– Шиллинг достаточно. – Сергей выбрал одну монету. – Так вы недавно были в Минске? Ну, как он, строится?

– Прекрасно, совсем новый город, светлый, просторный, я покажу вам фотографии, а сейчас… знаете…

– Да, да, – понял Сергей, – это я так. Пойдем дальше.

Но Геннадий не ждал приглашений. Нырнув в толпу гуляющих, он сошел с края тротуара на мягкую, как бы проселочную дорожку, по которой гарцевали две всадницы.

Пожилая стройная леди, в тонких сапожках, тугих бриджах и песочного цвета жакете, сидела в седле ровно, словно на параде, высоко подняв небольшую, аккуратно причесанную голову, украшенную маленькой черной шляпкой. Сдерживая рослого гнедого коня, леди изредка оглядывалась.

Вслед за ней, верхом на упитанном пони, скакала девочка в шляпе-амазонке и таком же, как у матери, костюме.

Геннадий залюбовался этой парой и вдруг услышал непонятные ему крики:

– Кэафул!

– Би кэафул! – Осторожно!

Кто-то потянул его за рукав. Геннадий едва успел отскочить.

Кавалькада мужчин и женщин в костюмах прошлого века промчалась мимо, обдав его пылью и комками сбитой земли. На тротуаре негромко засмеялись. Сергей увел Геннадия в сторону.

– Это дорожка не для пешеходов, – недовольно и вместе с тем как бы извиняясь за происшедшее, объяснил Сергей. – Они слишком богаты, чтобы замечать того, кто внизу.

– Словно они сошли со старых картин, – без оттенка обиды ответил Геннадий, отряхивая пиджак, – как в кино.

Вверху послышался характерный свист быстрых крыльев. Геннадий удивленно поднял голову. Стайка шилохвосток пронеслась над деревьями.

– Утки? – не веря своим глазам, спросил Геннадий. – Дикие утки?

– Самые настоящие, – подтвердил Сергей, – и кряквы, и шилохвость, и королевские лебеди. Вон посмотрите.

На небольшом пруду, вокруг которого росли многолетние деревья, плавали стаи птиц.

Конечно, жителю полесского городка, привыкшему к необозримым охотничьим угодьям, любопытно встретить в центре шумного города редкую птицу – лебедя или пугливую крякву. Встретить не в зоопарке, а на воле, среди кустов и деревьев, напоминающих вербы над Припятью. Геннадий смотрел на плавающих в заводи пруда диких птиц, и, быть может, они более, чем чужой, праздничный город, напомнили о том, как он далек от дома. А быть может, он еще не вспомнил о доме, так недавно покинутом, просто остановился передохнуть у тихого места.

Он даже предложил:

– Давайте посидим здесь минутку.

Сергей же понял это по-своему. Он обрадовался возможности спокойно поговорить с любознательным парнем, попробовать открыть ему то, что скрыто за праздничным цветением весны.

С чего начать? Да хотя бы с птиц. Видать, это они навели Геннадия на раздумье.

– Сегодня теплый день и праздник, – начал он, садясь на скамейку у самой воды, – вон сколько ребятишек с корабликами, а в будни, да еще когда идет мелкий дождь, здесь никого нет, и, знаете, некоторые уголки тогда напоминают наши лесные озера…

– Да, – согласился Геннадий.

– Только это бывает не часто и ненадолго, – продолжал Сергей. – Уж очень любят англичане кормить птиц. Подойдет этакая старая леди или джентльмен с зонтиком, принесет пакетики с крошками хлеба, и все разрушается.

– Почему?

– Не знаю, но у меня так получалось не раз, задумаешься на минутку, а тут они, и дикая кряква становится нищей-попрошайкой, шум леса превращается в рокот машин, а заря – в отблеск световой кинорекламы.

– И что же? – Геннадий с любопытством посмотрел на Сергея. – Парк остается парком. Чего же вы хотели? А мне, например, нравится, что здесь много птиц, привыкших к людям.

– Вначале мне тоже нравилось, – с улыбкой сказал Сергей. – Но пусть не умиляет вас привычка пернатых к шумному городу. Я вот о чем думал: конечно, никто их здесь не обидит, не убьет из-за куста. Их кормят, не заставляя летать на жировки, ни даже нырять… Они такие тучные, такие благополучно-сытые… Погодите, погодите, вы всмотритесь в них. Разве охотнику – любителю природы – не оскорбительно видеть, как сравнялась эта вольная птица с обывателем-эмигрантом, осевшим в Англии? Вон, вышла на берег парочка… та же манера прогулки, то же безразличие к другим и желание вырвать для себя получше кусок. Они утратили гордость независимой жизни и, подделываясь под истинных британцев, не стесняясь, едят из рук хозяев. Это всегда нравилось англичанам – подкармливать покоренных. Посмотрите, как ожиревшие кряквы, шлепая плавниками, выходят на шершавый асфальт дорожки и, бормоча, наверняка уже по-английски, «тенк ю», выпрашивают куски мягкого, как вата, британского хлеба…

Геннадий засмеялся.

– Не похоже «тенк ю», не похоже. Скорее утки говорят «зря-зря», зря вы приписываете птицам то, что принадлежит только людям, да и то не многим… Я думаю, у птиц другие пороки.

– У английских одинаковые, – тоже смеясь, ответил Сергей. – Нет, правда, иногда даже противно. Придите вы сюда рано утром или на вечерней заре, знаете, что увидите? Отяжелевшие, пестрые селезни, шипя от страсти, гоняются за утицей, а на скамейках сидят пожилые джентльмены и держат пари. Ставят по шиллингу за своего селезня. Разве это похоже на ту яркую, весеннюю любовь, которую вы наблюдали сквозь маленькое окошко охотничьего шалаша?

– Но при чем же здесь утки? – удивился Геннадий. – Вряд ли они это делают на потеху джентльменам. Я не охотник и плохо разбираюсь в поведении птиц, но о том, как оберегают их в Англии, пожалуй, напишу пару добрых слов.

– Отчего же, – замялся Сергей, – в этом, конечно, есть немало хорошего. – Он понял, что несколько сгустил краски, и пытался сгладить впечатление. – Для городского жителя, редко общающегося с природой… конечно…

– Я родился в деревне, – перебил его Геннадий, – почти что в лесу, и детство провел на реке, с удочкой.

– Так вы рыбак? – обрадовался Сергей.

– Теперь нет. – Геннадий помолчал, глядя на пруд. – Последний раз я ловил рыбу в сорок четвертом году.

– Давненько… что же мешало потом?

– Потом… потом я был убит, расстрелян, – неожиданно сказал Геннадий и поднялся.

Глава третья

Рассказ Геннадия Сердобы, позднее записанный Сергеем

В том далеком году на Полесье весна пришла поздно. С трудом пробиваясь сквозь вьюги и льды, лишь в конце марта на буграх и косогорах обнажились остовы разбитых машин с белевшими немецкими крестами. Но солнце крепчало, и освобождалась земля. Она еще вздрагивала от канонады, еще плыли по колхозным полям косицы едкого порохового дыма, а в глухих партизанских районах уже слышался мирный звон кузнечного молота. Еще не спрятав винтовку, ковали плуги и новые бороны. Железа хватало.

Весна набирала силу.

Птицы отыскивали свои старые гнездовья, беспокойно кружась над искалеченным лесом.

Рыбы сбивались в стаи, шли по мелководью, на заливные луга, к местам весеннего нереста. Щуки скользили по бурой, прошлогодней траве в окружении свиты самцов-молочников. Их черные, гладкие спины иногда показывались над водой, отражая сотни маленьких солнц. И не было сил у рыбака смотреть на все это и не потянуться за острогой.

Но еще длилась война. Жестокая война, не знавшая ни радости весеннего пробуждения, ни красоты тихих полей, ни бесконечных дней раннего сева, ни волнующих охотничьих зорь. И с этим не могли примириться два юных охотника-партизана.

Они долго жили в глуши заснеженной пущи, в неприступном для врага партизанском районе, в стороне от больших военных дорог.

Когда на белорусских фронтах началось наступление, партизаны соединились с одной из вырвавшихся вперед частей Советской Армии и вместе вышли к водному рубежу. Ожидая подхода главных сил и опасаясь контрудара, солдаты и партизаны заминировали берег, расставили в скрытых местах легкие пушки и вели тщательное наблюдение за противником. Немцы окопались на другом берегу. Они тоже ждали. Сведения о расположении советских частей в этом месте поступали противоречивые.

Генералы решили: расчистить дорогу отходящим измотанным войскам, найти тайные тропы, окружить и уничтожить все живое в недавнем партизанском районе.

Строгий приказ был разослан во все подразделения, заставы и комендатуры.

Но ни Генька, ни его друг Янка ничего не знали об этом. Они знали только, что «фрицам скоро капут». Что наши уже перешли реку Друть, что наступление, еще зимой начавшееся от Калинковичей, ненадолго остановившись, продолжается успешно, что раз партизаны соединились с регулярной армией и вышли на «Большую землю», можно считать – война почти окончена. И что уже весна, и можно сбросить надоевшие прокопченные ватники и не сидеть по целым дням в душной землянке, а, подослав плащ-палатку, лечь на брюхо и вести тихо беседу, как они будут жить после войны.

Отправят их, осиротевших, в детский дом или оставят в своей деревне? Останется с ними учительница Ольга Петровна или уедет в университет, а может быть, даже в военную академию, потому что она, скорее всего, получит Золотую Звезду Героя Советского Союза. Плохо, если Ольга Петровна уедет. Никто лучше ее не сможет руководить хором, в котором Янка стал запевалой. Конечно, может быть, потом уедет и Янка. Ольга Петровна давно обещала ему.

– Вот прогоним фрицев, окончишь школу, поедешь в Минск, в консерваторию, и станешь ты, Яночка, настоящим артистом. Будешь в опере петь, а мы тебя по радио слушать…

Приятно и немного тревожно думать о будущих переменах.

– Надо такой вопрос обсудить, – серьезно вставил Генька. – Все знаменитые теноры и даже басы учились в Италии – это тебе не Минск…

– Ну и что же? – не унывал Янка. – Бывает, что из Минска направляют в заграничную консерваторию.

– Не бывает. Может, когда война окончится, тогда дело другое…

– Понятно, когда война кончится, – обрадовался Янка. – Знаешь, во всем мире не останется ни одного фашиста, и каждый поедет, куда ему хочется.

– А тебе куда хочется? – спросил Генька.

– В Италию, – не задумываясь, ответил Янка, – и в Австрию, и в Швейцарию, и в Африку. Мне везде хочется побывать. Я вот сплю и сны вижу, как по всему миру мы наши песни поем…

– Кончится война, все станут друг к другу в гости ездить, – сказал Генька.

– Это понятно, – согласился Янка. – Тогда уж никто не помешает… Ох, и насмотрятся люди красоты разной…

– У нас тоже красиво, – заметил Генька, подперев голову руками, глядя на сверкавшую вдали широкую ленту весенней реки.

Ребята думали об одном. Неужели скоро придется покинуть партизан, таких родных и близких, уйти из леса, от привычных землянок, костров, от знакомых полян и приречных лугов.

– «Полюшко, по-о-ле, полюшко широ-о-ко, поле…» – тихо запел Янка. Генька попробовал подтянуть, но у него, как всегда, ничего не получилось. Он повернулся на спину и заложил руки под голову. Над ними плыли спокойные белые облака.

– «Девушки плачут, девушкам сегодня грустно-о…» – Янка пел тихо, красиво, немного печально.

Генька любил слушать Янку, как любили его чистый, серебряный голосок многие партизаны. Иногда он гордился своим другом, иногда даже завидовал успеху певца, и вместе с тем его раздражали Янкины думы о консерватории и желание объехать весь мир. Может быть, потому, что, ни на день не расставаясь, все годы войны привыкнув быть рядом, Генька видел разлуку? Мечтая о будущем, Янка говорил о песнях, о театрах и концертах, а Генька считал себя человеком, лишенным каких-либо талантов, мечтал о море, штормах и подводных лодках. Лирика друга иногда просто злила его.

– Да брось ты ныть, – неожиданно для Янки выкрикнул он. – Грустно, грустно… тоже мне песня.

– Очень хорошая песня, – удивился Янка. – Ольга Петровна говорит, что в ней настроение выражается…

– Ладно, настроение… – перебил его Генька. – У меня, например, сейчас совсем другое настроение.

– Какое другое?

– Сказать по секрету? – Генька наклонился к Янке и, горячо дыша, зашептал в самое ухо: – На рыбалку смотаться. Мне наш матрос рассказывал, сейчас щук по мелководью – прямо тучи. У самого берега. Взять бы острогу – и утречком на луг.

В глазах у Янки блеснул огонек, но тут же погас.

– Как на луг? Кругом мины и охранение. Приведут к командиру, тогда сам знаешь, а на том берегу фрицы, заметить могут.

– Проберемся, – шептал Генька, – я знаю как. Мы же сами помогали мины ставить. Нам только до кузницы и по каналу, там совсем-совсем незаметно. А щуки во какие! Наверняка штук двадцать, не меньше, вытащим.

– Если бы, когда потемнеет…

– Когда стемнеет, щуки уйдут, – горячился Генька. – Скажи, что ты просто боишься!

Это задело Янку. Он был моложе своего друга на полтора года и тянулся за ним как за старшим.

– Ты думаешь, проберемся? – спросил Янка, неторопливо поднимаясь. Генька вскочил.

– С закрытыми глазами пройдем. Я уже острогу приготовил. Тут от одного рыбака осталась, да все боялся, что ты струсишь.

– Ну что ты… Тоже нашел трусливого! – презрительно усмехнувшись, ответил Янка и стал разматывать бинт на левой руке.

– Все еще болит? – спросил Генька.

– Нет, просто от командира скрывал, – прошептал Янка, словно боялся, что кто-нибудь подслушает его. – С меня матрос слово взял, чтобы раньше времени не показывал…

– А у меня сильно жгло, теперь ничего, – храбро заявил Генька. Расстегнув рубаху и прижав подбородок к груди, он посмотрел на свою грудь, где на воспаленной коже выступали синие точки недавно сделанной татуировки – звезда и якорь.

Янка разглядывал свою руку. В треугольнике, между большим и указательным пальцами, синие точки изображали соловушку.

Когда Янка прижимал большой палец к указательному, соловушка как бы складывал крылья; когда же отводил, – птичка словно собиралась вспорхнуть.

– Здорово получилось! – одобрил Генька.

Недавно они подружились с молодым солдатом из вновь прибывшей части. Солдат был необыкновенно веселый, слыл храбрецом и мастером маскировки, а главное, он обладал несомненным талантом звукоподражателя и фокусника. Под большим «секретом» солдат признался ребятам, что в пехоту он попал случайно, по ошибке военкомата; истинное же его призвание – флот. В доказательство он показал руки и грудь, пестревшие якорями, звездами, серпом и молотом, русалкой и пробитым стрелою сердцем. Недаром все называли его «матрос» и редко по фамилии – Ивакин. Генька давно решил сделать себе какую-нибудь татуировку и однажды поделился с матросом. Вслед за Генькой и Янка с такой же просьбой обратился к солдату.

– Смелых бог метит, – шутил матрос, накалывая рисунки. Затем добавил: – Теперь вы не мальчики, а мужи!..

На рассвете солдат Ивакин лежал в сырой канаве, подстелив под себя старый ватник, укрывшись сухими стеблями камыша. Он лежал почти у самой реки, на другой стороне которой виднелись две деревянные вышки и врытые стоймя, отесанные бревна ограды, напоминавшие древний русский острог. За оградой – немецкий гарнизон.

Уже три дня на обоих берегах было тихо. Редкие донесения, с трудом добываемые с того берега, говорили о том, что противник не собирается переходить в контратаку. Прошла еще ночь, наступил четвертый день.

Острый глаз «матроса» начал уставать от однообразия чуть дымящейся туманом реки, тускло желтевшего косогора на том берегу и голых кустов у воды.

«Матрос» уже стал развлекать себя воспоминаниями, когда в самом уголке поля зрения словно бы что-то мелькнуло. Рассчитывая каждое движение, боец осторожно повернулся направо и застыл.

Невдалеке темнели развалины старой кузницы, торчали столбики заграждения и белели лысины задержавшегося снега. Ивакин решил, что, вероятно, мелькнула малая птичка или проскочил заяц…

А Генька и Янка ползли, прижавшись к земле, вдоль небольшого углубления за кузницей. Они добрались до сточной канавы, идущей к самой реке, и тут, уже на корточках, достигли кустов ивняка. Теперь оставалось только спуститься с бугра и под берегом выйти в ложбину за толстыми, обожженными ветлами. Янка было туда и направился, но Генька схватил его за руку.

– С ума сошел… Не помнишь? – зашипел он. – Смотри! – Рукояткой остроги Генька показал на маленькие, едва заметные, холмики мокрой земли и прошлогодних листьев. Он потянул застывшего Янку левее, к черневшей воронке от разрыва снаряда.

Река была рядом. Охранение оставалось позади. От Ивакина мальчиков скрывали деревья и высокий берег, от немцев – уходящий вправо косогор на изгибе реки и высокие груды беспорядочно сваленных выкорчеванных пней. Мальчики осторожно выглянули из-за края воронки.

Прямо перед ними на небольшом, залитом водой лугу стояла группа деревьев. Дальше, в тумане, глухо шумела речка, и за ней виднелся только шпиль крыши сторожевой вышки.

– Вон где фрицы, – прошептал Генька, ткнув в сторону шпиля.

– Угу, – согласился Янка, – они-то нас не увидят…

– И свои тоже, давай за коряги! – решительно скомандовал Генька.

Наконец рыболовы были у цели. Янка первый заметил, как стайка щук вошла в луговую бухту. Матерая щука медленно двигалась по травянистой мели. Вокруг теснилась ее нетерпеливая свита.

Не отрывая глаз от щук, Янка протянул руку за острогой. Но Генька уже увидел рыбу и сильно метнул трезубец. Самцы брызнули в стороны, заметались, и Янка, вскочив чуть не по калена в закипевшую воду, неожиданно, просто руками выбросил одного молочника на берег.

Генька высоко поднял острогу. На ее зубцах билась большая щука.

– Ох и ну! – вскрикнул Янка, отбрасывая молочника подальше на песок, и, сняв сапоги, вылил из них воду. Глаза рыболовов горели удачей.

– Говорил я, набьем сколько хочешь!

– А я, знаешь, прямо руками… Гляжу, крутится, я хвать сразу!..

– Ладно, давай пока обсушись, а потом ты острогой, а я руками попробую, – предложил Генька, снимая рубаху и кладя в нее, как в мешок, рыбу.

Мальчики перебежали к другой бухте, к третьей… наконец, тихо подкравшись, увидели…

Генька хотел сразу метнуть острогу, но Янка удержал его, жестами объяснив, что сначала надо закрыть выход назад из бухты в реку. Он шагнул в воду. Все же узкое горло бухты было шире его сапог, и Янке пришлось, опустившись на корточки, отгонять рыбу руками.

Генька метал острогу, как копье. Иногда на ее зубцах трепетала добыча. Обезумевшие щуки бились о Янкины голенища и редко, но прорывались на волю.

Холодная вода обжигала ноги и руки. Стоять в ней было трудно. Янка начал дрожать. Генька взглянул на него и приказал:

– Хватит, выходи!

Оба бросились собирать судорожно прыгающих на песке рыб. Генькина рубаха тяжелела и раздувалась. Ребята ничего не слышали, ничего не видели, кроме скользких, пахнущих тиной, гибких хищников… И вдруг Янка увидел, что рубаха, наполненная рыбой, выскользнула из Генькиных рук, а сам Генька, как-то смешно выпучив глаза и раскрыв рот, смотрит на Янку. Нет, не на Янку, куда-то мимо… Янка оглянулся.

В нескольких шагах от рыбаков, прислонившись спиной к стволу дерева, стоял немецкий унтер. Он одним движением пальца, молча звал к себе. Позади унтера, также прижавшись к деревьям, оглядывались трое солдат с автоматами. На воде покачивалась широкая плоскодонка с большими, обмотанными тряпьем уключинами.

Унтер сделал нетерпеливый жест и поднял револьвер. Мальчики шагнули к нему. Вода захлюпала под их одеревеневшими ногами, унтер зашипел, поднес палец к губам, и мальчики послушно сдержали движения, осторожно поднимая ноги и медленно погружая их в воду.

Унтер улыбнулся, продолжая молча манить к себе. Один из солдат, отделившись от дерева, добежал до Генькиной рубахи и с воровской ловкостью запихал в нее выпавшую рыбу. Два других схватили Янку и Геньку, зажали им рты, быстро скрутили руки и бросили на дно лодки. Сверху прыгнул тяжелый унтер.

«Матросу» давно уже казалось, будто за косогором, там, где кончается первое минное поле, плещет вода. Может, рыба жирует?

Сгустившийся, как всегда к концу утра, туман на реке сокращал видимость и глушил звуки. Но тут донесся характерный шумок, словно кто грухает веслами в лодке.

Ивакин быстро пополз к кузнице. Отсюда ему открылась река вдоль всего поворота и… на реке лодка. Он увидел ее уже далеко от берега. Лодка косо шла по течению. Шла бесшумно и быстро. Еще можно было стрелять. «Матрос» успел разглядеть трех человек. Один – на корме и двое – на веслах, но формы не различил. Лодка шла от нашего берега. А вдруг это свои, разведчики? Пока он раздумывал, лодка скрылась в протоке, среди лозняка. В бинокль «матрос» осмотрел берег. Следы солдатских сапог на мокром песке, чей-то ремень и, кажется, острога… Неужели фрицы приплывали и не напоролись на мины? Нет, видно, это наши рискнули пощупать в тумане тот берег…

…Мальчиков привели к высокой острожной изгороди. Вокруг были свеженарытые ямы, в которых копошились грязные оборванные солдаты. Солдаты прекратили работу и молча, равнодушными глазами смотрели на дрожащих пленников.

Генька подумал: «Зачем они роют эти ямы? Это пулеметные гнезда или могилы? Может, для нас?» Подумав так, он вдруг почувствовал, что уже больше не страшно.

Янку трясло, как под холодным дождем. Внутри плотно огороженного двора они ждали, пока унтер сходил в длинное, деревянное строение и вернулся оттуда с долговязым, лысеющим офицером. Оседлав толстый обрубок бревна, долговязый заговорил довольно чисто по-русски:

– Здравствуйте, пионеры. Много в этот река рыбы?

Солдат положил перед ним рубаху со щуками.

– О, я вижу, дело не плохо! Но мы просили вас для другой дело. Идите сюда.

Мальчики стояли насупившись, исподлобья глядя на офицера, старающегося казаться ласковым. Унтер подтолкнул их. Долговязый соскользнул с бревна, присел на корточки и развязал окостеневшие, холодные руки ребят. Выпрямившись, глядя сверху вниз, он спросил:

– У вас есть папа и мама?

– Нет, – дрогнувшим голосом ответил Янка. Генька толкнул его ногой. Офицер это заметил и, бросив насмешливый взгляд на Геньку, обнял Янку за плечи.

– Твой братишка думает не хорошо. Я буду вам папа и мама, вот получай, – он вытащил из кармана горсть конфет в цветных бумажках и сунул их в руку Янке, – бери, это сладко.

Янка сказал:

– Спасибо… – и оглянулся на Геньку. Тот стиснул зубы.

– Я буду дать тебе еще много, – продолжал офицер, – а ты только скажи, как вы пришли на река?

– Мы за рыбой… – начал было Янка, но Генька крикнул:

– Он не знает, он ничего не знает!

– Я не знаю… – повторил Янка.

– Гут! – улыбнулся офицер, оставляя Янку и уводя Геньку в сторону. – Ты начал говорить хорошо.

Янке стало еще страшней. Он остался один среди фрицев, хотя Геньку отвели всего на несколько шагов. Офицер шепчет Геньке на ухо:

– Ты старший, ты умный, скажи, ты имел пароль?

– Нет, – тихо отвечает Генька.

– Ты прошел без пароль, хорошо. Ты знаешь, где можно, где нет мина, нет аванпост. Где батареи и сколько?

– Нигде… Не скажу!

– Хорошо, ты боишься твой братишка, он ничего не узнает…

– И ты, ты… – перебивает Генька, глядя прямо в глаза офицеру, – ты тоже ничего не узнаешь!

– Мальчик, ты хочешь смерть? – отшатывается долговязый. Янка слышит, как офицер взвизгивает, и видит, что Генька падает от удара на землю.

Янка хочет броситься к другу, но солдат хватает его за руку, удерживая на месте. Генька пытается встать, но долговязый бьет его ногой, и Генька отлетает в сторону унтера. Тот тоже бьет. Тогда Янка впивается зубами в руку солдата и, вырвавшись, бежит к Геньке.

Офицер и унтер нагнулись над Генькой: Генька лежит, обхватив руками вихрастую голову. На его худую, голую спину сыплются удары сапог, кулаков. Янка сильно толкает долговязого и, падая, закрывает собой друга.

В это время слышится окрик:

– Хальт!

Возле тяжело дышащего, улыбающегося долговязого стоит другой офицер в форме СС. Он смотрит вниз. На сырой, весенней земле вздрагивают тела мальчиков, словно их все еще топчут солдатские сапоги. Приподняв Генькину голову, Янка прижимает ее к своей груди и, оглядываясь то на одного, то на другого офицера, захлебываясь слезами, просит:

– Не надо, не надо… я скажу…

– Молчи, – тихо хрипит Генька, высвобождаясь от Янки, – не смей… – у него нет сил подняться.

– Генечка… они же тебя… – рыдает Янка.

– Молчи, я сам… – кричит Генька.

Эсэсовец делает знак, и солдаты помогают Геньке встать на ноги, но Янка, вцепившись в друга, мешает им. Он снова кричит:

– Не надо!

Тогда долговязый отрывает его руки от Геньки и говорит:

– Успокойся, господин капитан вас помиловал.

Янка не может сдержать рыдание. Его уводят в сторону от Геньки, почти уносят.

Словно все затянуло каким-то мутно-желтым туманом. Все плывет, как во сне, бесшумно, неуловимо. Только где-то в глухом уголке сознания вертится ущербленная пластинка под острой иглой:

– Молчи… я сам… я сам… молчи… я сам… я сам…

И так весь долгий день, до темноты.

Лежа на холодном полу глубокого погреба, Генька думал о жизни и смерти.

Жизнь в партизанском краю приучила его по-разному ценить смерть человека. Было немало примеров, когда смерть становилась рождением героя. Уже доходили легенды о девушке из Подмосковья, о летчике с пылающим сердцем, бросившемся на вражеский эшелон, и двадцати шести не отступивших гвардейцах…

Видел Генька и жалких предателей, умолявших о пощаде…

С трудом поднявшись по земляным ступеням, Генька постучал в дощатую дверь погреба.

– Я покажу, как пройти, – сказал он долговязому офицеру, – только вы не троньте того мальчика, Янку.

– Гут! – улыбнулся долговязый. – Если ты забываешь или ошибался, мы расстреляем тебя и твой братишка. Хорошо?

– Хорошо, – ответил Генька.

Ночью полыхнули громовые зарницы. Немцы готовили переправу километрах в двух ниже по течению. Прикрывая десант, тяжелые пушки озаряли неспокойное небо и черную воду реки.

Ветер разносил по полям эхо залпов, длинные пулеметные строчки. Левый берег, ощетинившись заграждениями, яростно отбивался, сбивая смельчаков с песчаных отмелей. С надрывным воем падали из-за туч и снова взмывали к небу аэропланы. Вода глухо вскипала, разбрасывая серебристо-белые тела оглушенных рыб. Переправа захлебывалась в огне и мутных фонтанах донного ила.

Еще никто не мог угадать, чем окончится бой. Но Генька почувствовал, что фрицы встревожены. Когда его привезли в крытой брезентом машине к знакомому месту, туда, где река дважды огибает группу холмов-косогоров, он увидел немецких солдат, присевших у лозняка, какие-то широкие, плоские, темные ящики. Нет, не ящики, а как будто плоты или огромные лодки. Матово поблескивали стволы минометов. Одни солдаты сидели не двигаясь, втянув головы так, что края касок упирались в плечи, другие – пригнувшись, суетились, разматывая провода с больших катушек. Офицеры шипели:

– Шнеллер… шнеллер… шнель…

Геньку повели к воде и втолкнули в лодку, полную молчаливых темных солдат. Он сел на мокрое дно. Лодка отошла от берега, ветер ударил о борт, закачал. В небе вспыхивали широкие молнии, за дальним поворотом густо и отрывисто громыхало. Было похоже и не похоже на грозу.

Генька оглянулся. С кормы разматывали уходящий в воду тонкий металлический трос. Позади шла еще одна лодка. Солдат почти не было видно, только их быстрые руки взмахивали короткими, как шанцовые лопатки, веслами.

Генька понял, что немцы хотят навести здесь вторую переправу и выйти в тыл защищающим берег. Это не испугало его, а даже как будто обрадовало. Он хорошо знал берег реки, знал расположение минных полей. Он покажет… Он приведет их. Пусть закрепляют свой трос, гонят понтоны, а он… Жалко только, что никто не поймет, как это случилось. Подумают – фрицы сами напоролись на мины. И еще жалко Янку… Теперь его убьют… Наверное, сразу после того, как… Геньке вдруг стало жарко. Выступил пот. Он хотел вытереть лоб, но рука не поднялась, странно обессилилось тело. «Держись, Генька, держись! Осталось недолго… Янка и сам пошел бы на это. Он слабый, но он пошел бы. Это все равно как мы оба, вместе пошли… Где сейчас Янка?.. А может быть, он как-то спасется?..»

Лодка зашуршала по песчаному дну и остановилась в нескольких шагах от берега. Унтер подтолкнул Геньку. Он сошел в воду, за ним выпрыгнули солдаты. Странно, Генька шел по мелкой воде, как по гладкой летней дороге, не чувствуя ни холода, ни страха перед тем, что было у него впереди. Мысли его, цепляясь одна за другую, искали выход для друга… Когда начнется бой по всему берегу, о Янке могут просто забыть, и он успеет скрыться… Могут убить долговязого, убьют раньше, чем он успеет выполнить свое обещание… Или наши подоспеют… Только бы Янка не растерялся в последнюю минуту… в последнюю минуту…

Геннадий уже вышел на берег. Шел по песку, направляясь в лощину у косогора. За ним шли солдаты, тянули металлический трос.

За крутым поворотом реки гремела канонада, выл ветер боя и вдруг… вспыхнуло, осветилось далекое небо. Над рекой повисла ракета. На мгновение все вокруг затихло… и в это мгновение солдаты упали, прижавшись к мокрому песку. Геннадий оглянулся и увидел на реке вторую лодку. На лодке – Янка… «Значит, они его взяли с собой…» Янка поднялся и машет рукой и кричит. Кто-то пытается зажать ему рот, лодка шатается и разворачивается по течению. Тогда Геннадий решает: «Теперь все… надо быстрей, быстрей…» Громко, требовательно он кричит лежащим солдатам:

– Шнель! Шнель! – и бежит к лощине. Перепрыгивает через корягу… вот уже близко опаленные вербы… бугорки песка и прошлогодних листьев. Позади немецкие автоматчики, они хотят закрепить трос на этом берегу, на нашем берегу… – Шнель! Шнель! – Геннадию кажется, что он слышит крик Янки:

– Стой, Генька! Там мины!..

«Ну да, мины… конечно же, мины… так надо… Прости!» Его сильно толкнуло в спину. Он даже не слышал выстрела, только почувствовал, как все тело потянуло к земле… почему-то сразу погасла ракета и все начало падать, падать в бездонную темноту…

Долго метался Геннадий между жизнью и смертью. Когда уже отгремели над Припятью советские пушки и догорели костры фашистских острогов-застав, только тогда различил он человеческий голос:

– Будет жить, – сказали люди в белых халатах, – крепкий хлопец.

– А Янка? – спросил Геннадий.

Никто не знал, как погиб его друг. То ли был он убит на реке, когда пытались немцы переправиться на левый берег, то ли обозленные неудачей фашисты расстреляли его перед тем, как покатилась на запад вся их разбитая армия…

Геннадий бродил по изрытой, уже остывшей земле, вокруг пепелищ немецкого лагеря. Надеялся найти какой-либо след… Ждал, может, объявится, может, подобрали Янку, как подобрали его, полуживого, и увезли подальше от знакомой деревни. Наяву, как во сне, виделся последний час расставания. Временами казалось – он виноват в смерти друга. Он повел его на рыбалку. Он принял условия долговязого офицера, не сказал Янке о страшном решении. Остался жить…

Геннадий самозабвенно рассказывал о подвиге. Выходило по этим рассказам, что не он, а Янка первый решил навести фашистов на мины и Геннадию ничего не сказал, желая спасти его от неминуемой гибели. Что Янка на первом допросе держал себя как герой. Что, если бы не его храбрость, прорвались бы фашисты в тыл нашим…

Во Дворце пионеров повесили фотографию в траурной рамке. Портрет пионера-партизана Яна Вальковича. Часто вспоминали его на слетах и торжественных вечерах. Люди знали, не было у Геннадия ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Был только Янка, такой же, как он, сирота. Оттого и сдружились хлопцы, как братья, да разлучила их смерть.

В суете новой жизни забывались утраты. Затухала тоска и у Геннадия. Год за годом… Беспокойная деятельность журналиста увлекла любознательного, жадного парня. Все реже и реже вспоминал он уже далекое детство. Лишь иногда темнели глаза, обращаясь к тому, что унесли мутные воды весенней реки.

Видно, тихий пруд в лондонском парке да разговор о полесских просторах неожиданно всполыхнули память о последней рыбалке.

В тот час Геннадий ничего не рассказал. Сергей позднее услышал эту историю и записал.

Геннадий торопился узнать как можно больше об Англии и Лондоне.

Дневник наблюдений

Запись Сергея: Появились первые плоды суэцкой авантюры. Корреспондент «Дейли уоркер» сообщает:

Вырезка из газеты: УВОЛЕНО ШЕСТЬ ТЫСЯЧ РАБОЧИХ! Из-за нехватки горючего на английских предприятиях «Форд мотор компани» тридцать тысяч рабочих переведены на трехдневную неделю.

Шесть тысяч человек уволены. Предстоят новые сокращения.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

УЛЬТИМАТУМ ПРЕДЪЯВЛЕН!

Как стало известно из внушающих доверие источников, английское правительство потребовало от полковника Насера: в течение двенадцати часов отвести войска от канала на десять миль, после чего англо-французские войска займут Порт-Саид и Суэц!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из книги Джонсона: Это был самый грубый в истории международных отношений ультиматум. Эйзенхауэр предложил Лоджу, представителю США в Совете Безопасности, препятствовать англо-французским военным операциям.

Англия оказалась в моральной изоляции. По истечении срока ультиматума парашютные войска не были высажены. Штурм начался только через несколько дней и ничего не дал. Египтяне блокировали канал. В результате Англия лишилась двух третей поставок средневосточной нефти. Она стала «экономическим пленником» Соединенных Штатов Америки.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Запись Сергея: «Дружба дружбой, а табачок врозь». Эйзенхауэра не интересовал мир в Египте. Ему хотелось наложить лапу на Суэц, поэтому решено было связать руки своих же партнеров – Англии, Франции и Израиля.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из газет: («Дейли телеграф энд морнинг пост»)

Президент Эйзенхауэр принял решение заставить Израиль уйти из района Газы. Президент, основывая политику на личном моральном авторитете, в опасной степени вверил судьбу провидению. Полковник Насер готовится оккупировать район Газы!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(«Дейли миррор»)

Член парламента Ричард Кроссмен заявил:

Полковник Насер может поздравить себя. Он терпит одно поражение за другим, но получает все плоды победы… Бесполезно возлагать вину на президента Эйзенхауэра. Он сейчас усталый, старый человек. Гольф, вероятно, единственное занятие, на котором ему следует сосредоточиться, и я сомневаюсь, понимает ли он значение предательства, совершенного от его имени?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(«Дейли экспресс»)

Англия отреклась от своей миссии на Среднем Востоке. Все проблемы опять переданы в Организацию Объединенных Наций.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(«Дейли телеграф энд морнинг пост»)

Бесполезно утверждать, что решение о выводе войск из Порт-Саида не является унизительным. Реальный вопрос – можно ли спасти что-либо из развалин?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В палате лордов

Лорд Данди внес предложение принять резолюцию, осуждающую Организацию Объединенных Наций и призывающую Израиль вывести войска из района Газы и залива Акаба. «Мы должны думать об Англии», – заявил лорд.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(«Ивнинг пост»)

КАКИЕ ЗВЕЗДЫ СПУСТЯТСЯ НА НАШУ ЗЕМЛЮ?

Это самый волнующий вопрос в жизни нашей страны. Его задают жители Лондона и Эдинбурга, ожидая открытия кинофестиваля. Мы располагаем некоторыми сведениями, но, боясь ошибиться, просим читателей угадать имена кинозвезд. Можем лишь сообщить: нас посетят обладательницы самых модных нарядов и самых тонких талий. Слухи о приезде русских кинозвезд пока не подтверждаются.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Глава четвертая

– Леди и джентльмены, вы еще имеете время проститься с родными и написать завещание! Экспресс «Лондон – Ливерпуль» отправляется через пять минут! – Хриплый голос кондуктора почтовой кареты срывался. Сидящий у его ног полусонный кучер подавал большую бутыль. Кондуктор делал затяжной глоток и снова кричал и трубил в почтовый рожок, но и голос и рожок хрипели и спотыкались пуще прежнего.

Кондуктор стоял на высоком сиденье старинной кареты. Окружавшая толпа добродушно посмеивалась, подбадривала глашатая и перебрасывалась шутками с пассажирами империала.

Укутанные пледами, держа на коленях дорожные сумки, наряженные в старые шляпы, трое мужчин и три женщины, казалось, и впрямь собрались отправиться из центра праздничного Гайд-парка в Ливерпуль.

Четверка задумчивых лошадей с облысевшими хвостами и гривами, казалось, доживших до наших дней с того самого времени, когда они были единственной движущей силой «экспрессов», терпеливо ждала приказа начать второй акт представления.

Карета была старше лошадей примерно раз в пять. Сквозь яркую краску, покрывавшую ее, безжалостно выступали признаки возраста.

Верхняя часть, до небольшого окна, окрашена густочерной краской. Нижняя – сияла лихорадочной желтизной. Передние колеса были ярко-красные, а задние – просто грязные.

– «Комадор», – прошептал изумленный Геннадий, – самый настоящий «комадор»; может, прокатимся?

– Вряд ли, – улыбнулся Сергей, – это клубное развлечение, вот их реклама.

На задке кареты висел большой, аккуратно выписанный герб клуба «любителей старых путешествий».

Геннадий не успел спросить Сергея о клубе, как из окна кареты высунулась голова усатого джентльмена и последовал приказ:

– Дэтсол! Тайм![2]

Кучер судорожно задергал вожжами, щелкнул длинным бичом. Четыре коня, нестройно переступив ногами, колыхнули «экспресс». Старая добрая английская карета тронулась в путь. Она поплыла по центральной аллее среди пестрой толпы зевак, явившихся на ежегодный пасхальный парад.

Парад проводился почти стихийно, каждый желающий мог принять в нем участие, лишь бы им управляла могучая для англичан сила традиции.

Задолго до пасхи многие женщины готовили свои наряды, стараясь перещеголять друг друга выдумкой нашляпных сооружений. Чего только не было на этих гордо поднятых женских головках. И раскрашенные светящиеся красками египетские пирамиды, и свежая зелень, образующая не то огород, не то сад с вьющимися растениями-локонами, и стаи мелких птиц, клюющих подкрашенные волосы, и награмождение кубов, точек и линий в том таинственно-абстрактном сочетании, до понимания которого, по-видимому, человечество еще не доросло.

Пышные дамские платья елизаветинского времени сменялись узкими фраками мужчин в бакенбардах и цветных цилиндрах. Цилиндры уступали дорогу котелкам и соломенным кепи, кепи вытеснялись белыми шлемами владельцев колониальных плантаций. Полицейские расчищали путь медленно двигавшимся открытым автомобилям, в которых среди цветов с небрежным изяществом сидели раскрашенные красавицы. Встречный ветерок колыхал туники, обнажал трико телесного цвета. На красавицах не было ни украшений, ни затейливых складок весеннего платья. На них были шляпы – новинки сезона.

– О! Бьютифул! Вери найс! Вандерфул! – восклицали зрители, стараясь пробиться поближе к рекламным автомашинам. Полуголые красавицы улыбались, посылали воздушные поцелуи, и время от времени поднимались со дна автомобиля украшенные розами зеркала с гербами и названиями фирм: «Джон Баркер», «Селфридж», «Лия Шток». Имена хозяев новых моделей, автомобилей и магазинов.

Это был пасхальный бизнес. Парад-реклама. Однако она не мешала празднику, скорее даже была его украшением. Провожаемый завистливыми взорами молодых женщин, критическими замечаниями женщин постарше и негромкими шутками мужчин поезд красавиц в шляпах двигался к перекрестку центральных аллей. И тут ему путь преградил знакомый «экспресс». Карета и автомобили остановились. Пошатываясь, кондуктор встал на свое высокое сиденье и произнес речь.

– Увы! – прохрипел он, указывая на автомобили. – Как ни грустно говорить об этом, в последнее время все чаще и чаще можно видеть, как подобные новшества, равно как и другие так называемые усовершенствования, лишь говорят о пагубном брожении умов, наблюдающемся в обществе, и о том, что мы разучились уважать наши освещенные веками установления!

– Что он говорит? – спросил Геннадий, с интересом наблюдая происходящее.

– Из Диккенса, – ответил Сергей. – Это шуточное столкновение старой и новой Англии заранее условлено. Они высмеивают и то и другое, и оба друг друга рекламируют.

– Зачем, спрашивается, – хрипел кондуктор, поклонившись красавицам в новых шляпах, – вам, одержимым духом беспокойства, непременно трястись по мостовой со скоростью, которая чужда была нашим предкам? Зачем этот грохот и чад, отравляющий воздух Англии? Разве не лучше наша старая удобная карета, делающая не менее четырех миль в час?

Зрители и даже шоферы автомобилей аплодировали оратору. Кондуктор напряг все силы голоса, чтобы закончить речь.

– Извозчичьи кареты – плоть от плоти и кость от кости нашего правопорядка; закон их утвердил, и парламентская мудрость снабдила номерными знаками.

– Браво! Райт! – закричали окружающие.

Кондуктор затрубил в рожок, шоферы ответили короткими гудками, и пассажиры «старой» и «новой» Англии чопорно раскланялись друг с другом, обмениваясь воздушными поцелуями, разъехались в противоположные стороны.

– Забавно, – сказал Геннадий, продолжая идти среди провожающих карету. – Они делают прекрасные автомобили и призывают вернуться к диккенсовскому «комадору».

– И мне кажется, – заметил Сергей, – что здесь найдется немало джентльменов, готовых всерьез принять этот призыв, даже если они когда-либо читали своего великого писателя.

«Экспресс» тем временем вползал на широкую площадку у Мраморной арки, где обычно по вечерам, и особенно по воскресным дням, проводятся митинги разных партий и обществ.

Сегодня лондонцев развлекало другое. Карета замедлила ход, находившиеся на крыше пассажиры-мужчины встали, подняли цилиндры и наклонили головы, женщины присели в торжественном реверансе. Кондуктор яростно затрубил, пытаясь вывести мотив популярной песенки. «Экспресс» поравнялся с «королевской семьей».

Окруженные фотографами и кинооператорами, среди шума веселых реплик и смеха, стояли «король», «королева» и молодая «принцесса». Они важно, с истинно монаршим достоинством ответили на поклоны пассажиров «экспресса», едва наклонив пышные головные уборы из разноцветных страусовых перьев. Позы их были столь величественны и лица столь неприступно-бесстрастны, что какой-то мистер-шутник, захваченный торжественностью момента, закричал не очень трезвым, но очень громким голосом: «Шляпы долой! Все шляпы долой! Ур-ра! Обнажите ваши лысины перед их величеством!»

На шутника цыкнули. Он испуганно умолк, и Геннадий успел заметить, как в сторону неудачного оратора, расталкивая толпу, двигался рослый полисмен.

Ни «король», ни «королева» не проявили державной милости и не заступились за своего веселого подданного. Напротив, они смущенно попятились, стараясь смешаться с толпой. Сделать им это было трудно. Даже среди самых пестрых зевак их костюмы видны были на большом расстоянии. Кроме ярких страусовых перьев, их выделяли еще платья, составленные из разноцветных перламутровых пуговиц. На спинах четко выделялись выписанные такими же пуговицами слова: «Кинг», «Куин», «Принцесс». Они пришли на гулянье, конечно, не из Букингемского дворца, а из Ист-Энда, из «королевства кокни».

– Артисты, что ль? – с веселым удивлением спросил Геннадий.

– Нет, не артисты, – тихо объяснил Сергей, стараясь не привлекать внимания русской речью, – это жители самого большого района столицы, Ист-Энда.

Еще до отъезда в Англию Геннадий читал о потомственных лондонских обитателях, гордящихся своим происхождением и говорящих на своем, несколько отличном от столичного языка диалекте. Он знал, что «кокни» – это те, кто создали славу английским ремесленникам, построили мосты и магазины, украсили залы и музеи, воздвигли дворцы, а получили лишь право считать себя «настоящими лондонцами», презирать аристократов и в дни народных гуляний избирать шуточных королей.

– Почему выбрали именно этих трех? – поинтересовался Геннадий.

– По знатности рода, – улыбнулся Сергей, – или по другим каким-то причинам. Во всяком случае, это скорее всего одна из наиболее старых фамилий «кокни». Сегодня их величают «ваше величество», а завтра «король» и «королева» будут кланяться перед заказчиком, выторговывая лишний пенс, либо зазывать покупателей, стоя за прилавком пуговичного ларька.

– Я думал, они артисты, вроде как бы нанятые на праздник шуты… Ну, словом, уличные клоуны. Есть еще в Англии такие?

– В Англии все есть, – пошутил Сергей. Он посмотрел на часы. – Скоро четыре, начало первых сеансов в праздничные дни. Пока зрители ждут возле кинотеатров, их развлекают «стрит актерс» – уличные актеры, или артисты на улицах, все равно… Пойдем, посмотрим.

Они пришли на круглую Трафальгарскую площадь с возвышающейся колонной-памятником адмиралу Нельсону. Здесь шумно и многолюдно. Дети и взрослые кормят голубей, давно привыкнувших к людям, бензинному перегару и щелканью фотоаппаратов туристов. Голубей столько, что, когда они, вдруг вспорхнув все сразу сизой тучей, проносятся вокруг поднятого адмирала, как бы вознося хвалу национальному герою, над площадью повисает дружное хлопанье, подобное бурным аплодисментам переполненного зала и напоминающее шум автомобилей и нежный перезвон колоколов церкви святого Мартина, а бронзовая фигура покрывается долго несмываемыми, бело-серыми пятнами.

На краю площади, за широкими тротуарами, стройная колоннада национальной галереи. Туда-то и направился Сергей. Немало дней и часов, наполненных тихим восторгом, провел он в этом собрании великих произведений мировой живописи.

На тротуаре, у подножья национальной галереи, в аккуратно очерченных прямоугольниках пестрят рисунки, сделанные цветными карандашами или пастелью. У нижнего края рисунков, почти у самых ног прохожих, лежит старая шляпа, и возле нее выведенные мелом два слова: «Тенк ю».

Рисунков много вдоль всего тротуара. Они создают иллюзию странного отражения мира в пыльных зеркалах. Ровно заштрихованные контуры коттеджей, чуть тронутое голубым серое асфальтовое небо, широкостволые дубы и зеленые холмы у пруда отдаленно напоминают окраины Лондона, мимо которых два дня назад проезжал Геннадий. В каждом из рисунков повторяется несложная гамма красок, линий и часто сюжетов. Коттеджи сменяются уголками старого сада, сад – уютной гостиной с пылающим камином. Короткие надписи: «Мой дом», «Мой любимый старый сад», «Мой очаг» – объединяют их в одно целое, напоминая прохожему семьянину то, что покинул он, выйдя на шумную улицу, и к чему, как истый англичанин, должен спешить вернуться.

Автор «семейного уюта», бедно одетый, маленький человек с взлохмаченной рыжей бородкой, полулежал на тротуаре, дописывая голову золотистого ирландского сеттера. Серия собачьих голов, добрых и злых, сентиментально-нежных и смешных, в очках и держащих в зубах дымящиеся трубки, несмотря на любовь англичан к собакам и кошкам, редко останавливала прохожих. Их так много, что они превратились как бы в обычное украшение тротуара. Авторы этих рисунков собирают немного медяков. Собирают как милостыню, без той гордости художника, которая превращает брошенные ему монеты в заслуженный гонорар. Только один из уличных мастеров догадался, как заставить прохожего с уважением открыть свой кошелек. Грузный, с одутловатым лицом мужчина, в берете, покрывавшем гладкие длинные волосы, в линялой бархатной блузе, из-под которой виднелся красный нашейный платок, сидел на складном табурете, откинувшись спиной на каменный парапет газона, и с нескрываемым презрением смотрел на проходящих обывателей. У ног его раскинули платья три красивые леди. Под ними, в темном квадрате, лиловая подпись: «Я был приглашен в Бельгию, ко двору королевы Элизабет. Мне предложили хорошее место в их академии, но мое искусство принадлежит только Лондону».

Это был хорошо рассчитанный ход. Медно-желтые пенсы и даже серебристые шиллинги падали в его шляпу, как дань благородных лондонцев за патриотическую самоотверженность.

– Хэлло! Аллан! – поздоровался Сергей.

– Хэлло, мистер Бондарь, – ответил художник, тяжело поднимаясь и протягивая короткопалую, мясистую руку.

– Есть что-нибудь новое?

– Несколько рисунков на континентальном вокзале. – Художник вынул небольшой альбом. – Сожалею, это еще не то.

– Хорошо, Аллан, – остановил его Сергей, – у меня сейчас нет времени. Я зайду на следующей неделе.

– Ол райт, сэр, – согласился мистер, снова опускаясь на табурет.

– Он талантливый художник, – с некоторым сожалением сказал Сергей, уводя Геннадия за угол галереи. – Не знаю, правда ли, что его приглашали в Бельгийскую академию, но Лондон он действительно любит. Я иногда покупаю у него зарисовки для своего альбома.

– Только в праздники им разрешают рисовать? – спросил Геннадий.

– И в будни, – ответил Сергей, – в хорошую погоду вокруг национальной галереи все тротуары разрисованы. Так получается, что английская живопись собирается в одном месте. В галерее классики и модные мастера, а на тротуаре – отверженные художники.

– Собственно нищие, – вставил Геннадий.

– Просить милостыню в Англии запрещено, – объяснил Сергей, – но если вы продаете коробку спичек, зубочистку, рисуете или поете – это работа, хотя каждый понимает, что вы тем самым просите подаяние. Таких нищих можно встретить на каждой площади любого города. Вы, кажется, хотите видеть уличных артистов? Пойдемте на Лейстер-сквер.

Лейстер-сквер следовало бы назвать «Малой театральной площадью» Лондона. Она лежит в кольце театральных вывесок и реклам.

Театр, названный именем великого английского актера Гаррика, театр комедии, театр варьете «Принц Уэльский», кинотеатры американской компании «Эмпайер», «Братья Уорнер», премьерные театры английских киномагнатов, маленькие очень пестрые входы в театры мультипликационных и хроникальных фильмов… Все они прижались друг к другу так, что почти не оставили места для непременных кафе и баров. Чудом уцелевшие в центре площади деревья находятся под перекрестным огнем рекламных гангстеров, рычащих тигров, людоедов, доисторических чудовищ и оголенных голливудских красавиц, забрасывающих тонкие ноги до самых вершин покрасневших кленов и тополей.

Низкая чугунная решетка опоясывает группу деревьев, охраняя ее от автомобилей. Вот сюда, к этой решетке, чаще всего сходятся «стрит актерс». Быть может, не только потому, что у подъездов театров толпится много зрителей и, значит, возможны большие подаяния. Скорее всего небольшой круг площади, освещенный ярким светом реклам, и повисший над ним неумолчный гул напоминают старым актерам покинутую арену или подмостки, огни и шум амфитеатра.

Сегодня первый день пасхи. От церквей, от величественного собора святого Павла торжественно плывет пасхальная благовесть. На семейные столы ставится традиционный пудинг, льется вино в ресторанах, а на площади, у чугунной решетки, отирая пот, смачивая горло глотком дешевого пива и озираясь на полисменов, дают представление «стрит актерс».

Два пожилых эксцентрика в нечесаных париках, поверх которых одеты красные фески, оголив до колен волосатые ноги, пародируют восточный танец. Стройная девушка с красивыми печальными глазами играет на аккордеоне, а четвертый партнер в толстых очках и котелке обходит зрителей, потряхивая коробочкой, в которой звенят монеты.

– «Стрит актерс», это значит уличные актеры, или артисты на улицах, все равно, – Геннадий вспомнил сказанное Сергеем, – нет, не все равно… хотя только слова переставил…

Геннадий любил выступления артистов на городских улицах и площадях Белоруссии. Доводилось видеть их и в Москве. Любил праздничные концерты в гуще веселых зрителей, плотно обступавших площадку сдвинутых грузовиков или наспех сколоченную, пахнущую смолой и стружкой эстраду. Любил шумные, щедрые аплодисменты людей, с простодушной радостью принимающих дар талантливых исполнителей и дружески прощающих неудачи.

Ему нравилось то простое общение, которое всегда возникало между публикой и артистами, ничем от нее не отгороженными: ни ущельем оркестра, ни рампой, ни занавесом.

Акробаты, гимнасты, актеры отдавали народу то, чем наградила их природа и чего они достигли своим трудом.

– Смотрите, – казалось, говорили они, – ничто не скрывает, не приукрашает наши движения, нашу ловкость, наше остроумие. Мы такие, как вы, только… мы ваши артисты!

«Когда-нибудь, – думал Геннадий, – наступит время, артисты театров и цирков будут выступать в закрытых помещениях только в ненастные дни и в период, так сказать, лабораторной работы над спектаклем или концертом, а венчать их вдохновенный труд будут выступления на улицах, на стадионах во время народных гуляний. И тогда всем им будет присвоено почетное звание народных артистов – артистов советского народа!»

Негромко звякнули в коробочке монеты. Человек в котелке сказал «тенк ю» и посмотрел на Геннадия поверх толстых очков.

– Бросьте в коробочку пару пенсов, – шепнул стоящий рядом Сергей.

Аккордеон тянул восточную мелодию. Точно отвечая ритму музыки, актеры плавно двигались посреди мостовой. Позы и движения были смешны и неожиданны. Они реагировали на все происходящее вокруг, вплетая в рисунок сцены-танца и проходящий мимо богатый автомобиль (кланялись ему, как паланкину шейха), и обнаруженную среди зрителей кокетку (посылая ей воздушные поцелуи и разрывая вынутое из-за пазухи бумажное сердце), и толстопузого туриста с фотоаппаратом, смущенно прикрываясь от него полой пиджака, как чадрой. В этом не было ни кривлянья, ни пошлого паясничанья. Скорее это было то необъяснимое вдохновение, которое во время спектакля охватывает талантливого актера, неудовлетворенного заученной ролью.

Большие машины, проходя через площадь, на минутку закрывали артистов. Пассажиры поглядывали в окна, иногда смеялись, но чаще безразлично смотрели на проплывающую толпу или читали газеты. Автобус увозил их в пеструю глубину бесконечного города. Актеры прощально махали фесками и начинали сначала свой танец.

– Как жаль, – прошептал Геннадий, – видать, неплохие актеры. Они работали раньше в театре?

– Не знаю, – ответил Сергей. – Я часто их вижу на улицах. Однако сюда движутся два полисмена. Номер, вероятно, будет сейчас закончен, и мы сможем побеседовать с ними.

И точно. Человек в котелке шепнул девушке, та сняла с плеча аккордеон. Актеры направились к решетке.

– Им не дают подолгу задерживаться, – объяснил Сергей. – Полиция не любит скопления людей в таких оживленных местах.

Сняв фески и парики, приведя в порядок костюмы, эксцентрики сидели на тротуаре, устало прислонясь к решетке. Девушка подала им по маленькой бутылке пива и сандвичу. Теперь это были не смешные, легко и быстро двигавшиеся чудаки, а изможденные, обессиленные житейскими невзгодами люди, не представляющие интереса для праздной толпы.

Подойдя к отдыхающим актерам, Сергей поздоровался и обратился к девушке с каким-то вопросом. Та охотно отвечала ему.

Геннадий, не понимая по-английски, отступил на шаг и, ожидая пока Сергей кончит, почти безразлично оглядывал площадь. Перед ним проходили вереницы людей в разных одеждах, с разным выражением лица, веселые и сосредоточенные, самодовольные и хмурые, холеные и усталые.

Медленно текла пестрая река разноцветных автомобилей, сквозь глухой рокот площади прорывались голоса уличных торговцев, где-то звенел звонок, из-за деревьев доносился голос поющего. Геннадий прислушался. Он еще не мог разобрать слов, но молодой, сильный голос пел какую-то знакомую песню.

Геннадий тронул Сергея за плечо:

– Слышите? Что это?

Сергей прислушался. Девушка-аккордеонистка улыбнулась.

– Итс поул, – объяснила она, – вандерфул войс. Энд хиз компанион Билл, стритс мюзишен.

– Какой-то поляк, – перевел Сергей. – Говорят, чудесный голос, и его компаньон Билл, уличный музыкант.

– Поляк? – переспросил Геннадий. – А что он поет?

Сергей прислушался.

…едут да по полю герои,

эх, да славной армии герои…

– Это же наше «Полюшко»! – почти крикнул Геннадий обрадованно.

– Они знают разные песни, – спокойно ответил Сергей, – вас удивляет это?

– Нет, нет, – еле слышно проговорил Геннадий, снова отступив.

Девушка заинтересовалась.

– Уот хэпен? Тел ми, плииз…

Сергей стал разъяснять, а Геннадий шагнул в сторону и осторожно, словно боясь спугнуть песню, пошел на голос.

– Девушки пла-а-чут, девушкам сегодня грустно-о…

Может быть, англичане слышали эту песню раньше, может быть, им нравилась ее несколько экзотичная мелодия, как нравилось многое, привозимое советскими певцами и ансамблями, а может быть, их просто привлек приятный голос певца. Они останавливались и слушали, но они не могли слышать то, что слышал сейчас Геннадий. Не могли они слышать ни душевной простоты слов, ни горечи расставания, заглушаемого ритмичным цокотом копыт уходящих эскадронов, перед которыми расстилались знойные просторы родных полей и голубело ясное небо.

Русская песня… Поднявшись над чужой, шумной площадью, она рождала знакомый мираж. Певец тянулся к нему и тосковал… Геннадий шел через огороженный сквер, вслушиваясь в чистые, высокие взлеты и трепетные затухания. Это была та самая песня, которую последний раз пел его друг, маленький пионер, на берегу широкой весенней реки…

Надо же было случиться, что именно в день, когда он вспомнил то страшное время, здесь, в чужом городе, вспыхнула эта песня. Кто поет ее? Какой-то поляк. У кого научился? Сначала Геннадий увидел старика, аккомпанирующего на концертино. «Вероятно, тот самый Билл, о котором говорила девушка», – подумал Геннадий.

Старик стоял вполоборота возле решетки. То опуская, то поднимая шестигранную гармошку, он шевелил короткими седыми усами и, улыбаясь, наклонял голову, как бы одобряя и песню и звуки своего инструмента.

Если бы его увидел Сергей, он узнал бы уличного музыканта, приходившего в переулок с молодым певцом каждую пятницу. Но Сергей стоял еще возле актеров и, оглядываясь по сторонам, искал, куда исчез Геннадий.

На сквере и на тротуарах толпились люди. Геннадий подошел к краю сквера. Спины слушающих закрывали певца. Геннадий мог бы перешагнуть через низкую ограду и протиснуться сквозь толпу, но почему-то решил, что этого делать не следует, что это будет нехорошо, и повернул назад к боковому проходу. Тут он столкнулся с женщиной, вводившей в сквер двух затейливо подстриженных собачек. Геннадий чуть не запутался в длинных поводках. Женщина улыбнулась ему одними губами и произнесла прокуренным голосом:

– О, сори…

– Простите, – ответил Геннадий и ускорил шаг, огибая полукруг решетки. Пока он пробирался сквозь толпу на тротуаре, песня окончилась. Только концертино продолжало наигрывать знакомый мотив.

Вдоль противоположного тротуара певец собирал деньги. Не глядя на подающих, он чуть наклонял голову и тихо благодарил: – Тенк ю…

Теперь Геннадий хорошо видел его. Худой, среднего роста, едва заметно прихрамывающий, светловолосый парень в полуспортивной куртке и узких темно-зеленых штанах с накладными карманами.

Он не походил на бродячих уличных актеров, которых Геннадий видел сегодня. Во всех его движениях, в выражении бледного, немного усталого лица с розовым шрамом, идущим от левой щеки через юношески округлый подбородок, в капризно поджатых губах было не то скрытое презрение, не то стыд человека, вынужденного собирать деньги на улице. «Видно, это ему тяжело… поляк… в чужой стране… а пел хорошо».

Певец приближался. Всматриваясь в него, Геннадий достал деньги. Певец протянул руку со шляпой – левую руку… Геннадий невольно перевел взгляд и… на руке, между большим и указательным пальцем виднелась бледная татуировка. Птичка, сложившая крылья. Соловушка…

– Не может быть!..

Секунда ожидания. Певец вскинул на Геннадия глаза… голубые, ясные глаза деревенского парня. Совсем такие, как у Геннадия. В этих глазах отразилось сомнение и радость, удивление и испуг.

– Янка! – вскрикнул Геннадий.

– Генька? – прошептали побелевшие губы.

Певец пошатнулся, выпустил шляпу, закрыл руками лицо, словно его обожгло или ослепило.

Кто измерит скорость человеческой мысли? Как рассказать о том, что проносится перед внутренним взором, вмиг опрокинув все представления о пространстве и времени?

…Блеснула большая река… вспыхнули широкие молнии. Было похоже и непохоже на грозу. Серые солдаты гребли короткими веслами… Долговязый больно схватил за плечо.

– Смотри!

Он увидел другую лодку. Впереди. Ее сносило течением. Потом она остановилась, и Геннадий вышел из лодки. Он узнал его, он его сразу узнал. Его нельзя было не узнать. Он был без рубахи, и голая спина белела среди грузных фигур автоматчиков.

Генька повел их к берегу… Значит, он согласился? Он покажет им, как пройти… так вот, что это было: «Я сам… я сам скажу…» А может быть, он обманет фрицев и удерет, убежит… оставив его одного… Что же будет? Что будет? Его било, как в лихорадке.

Геннадий выходил на берег, шел в сторону верб, опаленных верб у лощины, впереди солдат, тянувших по мелкой воде что-то тонкое, длинное.

Вдруг всё осветилось, затихло… Солдаты пригнулись к самому днищу. Лодку разворачивало по течению. Теперь он видел отчетливо. Ему показалось, что Геннадий, остановившись на берегу, видит его. Он махнул ему, но Генька круто повернулся и побежал. Побежал к лощине, к опаленным вербам, к желтому косогору… Боже мой!

– Стой, Генька, стой! Там мины!

Геннадий не слышал, он бежал, а долговязый услышал:

– Хальт! Цурюк!

Солдаты, бежавшие за Генькой, остановились и легли на песок. Они ползли назад, пятились, а Генька бежал вперед.

– Там мины! Ты же знаешь, Генечка… стой!

Будто над самым ухом разорвали туго натянутый парус. Геннадий споткнулся, взмахнул руками… Что это? Долговязый поводил автоматом, стараясь выравнять мушку. Снова треск автомата…

– Что вы делаете?

Он бросился на долговязого, тот толкнул стволом в грудь. Он упал, ударившись о металлический ящик, даже не почувствовал боли, только лицо стало будто чужим, и что-то липкое, теплое поползло по шее, за ворот.

На берегу прогрохотали два взрыва, затем крики, дробь выстрелов. Ракета гасла, желтой звездой опускаясь к воде.

Он еще видел, как долговязый странно, словно подпрыгнул, вытянулся во весь рост и, переломившись, упал на спину скорчившегося солдата. Лодка накренилась, холодная вода плеснула ему в лицо.

Кто-то схватил долговязого за ноги и перебросил через борт. Солдаты ударили веслами, торопясь отплыть к своему берегу. Он попытался подняться и не смог. Сидящий рядом солдат пригнул его к мокрому днищу, сказал:

– Гут… данке… карашо…

Да, кажется, стало совсем хорошо… так мягко покачивает и так становится тихо…

– Гут! Данке! – Он часто потом слыхал эти слова. Он понял их смысл и проклял! Он не хотел этой злой благодарности, он не спасал немецких солдат. Это неправда!.. Я не хотел твоей смерти, Геннадий… Потому и крикнул, что боялся лишь за тебя… А он выстрелил… Генька, как объяснить? Ты живой… здесь…

Может, и ты, как я?.. А может быть, ты уже с теми, с Данилой Матвеевичем?

– Яночка! – задыхаясь, выговорил Геннадий и шагнул с тротуара. Но прежде чем Геннадий произнес это слово, прежде чем он сделал первое движение к найденному другу, Янка почувствовал, что он должен бежать, скрыться, считать все каким-то страшным видением… может быть, потом… потом… защищаясь, он выставил вперед руки, попятился и, повернувшись, бросился в толпу.

– Стой, Янка, стой! – закричал Геннадий.

Этот крик услышал Сергей. Он разыскивал Геннадия на левой стороне сквера. А Геннадия обступили любопытные, и два полисмена уже оказались по бокам, не давая уйти.

– Пустите… Остановите его… Это мой друг, товарищ, камрад… понимаете? – горячился Геннадий. – Наш советский камрад!

Полисмены не понимали его. Нашлись желающие помочь. Они что-то спрашивали, часто повторяя: «Рашен» и «Полишь». Кто-то сказал «штииф» и засмеялся. Геннадий не знал, что это слово означает «вор», и, повернувшись к смеющимся, снова стал объяснять: – Мой камрад, понимаете?

Полицейские встряхнули Геннадия, строго спросили:

– Ху ар ю? Актер?

– Нет, нет, он не актер, – подоспел Сергей, – я знаю этого джентльмена. Он не хотел начать драку. Здесь какое-то недоразумение. Пожалуйста, отойдем в сторону.

– Ол райт, – ответил старший полисмен, и Геннадия повели во двор соседнего кинотеатра.

– Что случилось? – силясь сдержать охватившую его тревогу, спросил по-русски Сергей. – Зачем вы отошли от меня?

– Ради бога, – попросил Геннадий, – посмотрите, там Янка, тот, что пел… или старик с гармошкой: я все объясню.

Ни Янки, ни старика на площади не было. Шляпу и собранные деньги отдали полисменам. Те, ознакомившись с документами Сергея и Геннадия, вежливо выслушали объяснение и высказали желание помочь разыскать убежавшего.

Геннадий обрадовался:

– Конечно же, мы найдем его. Он не мог далеко уйти. Он просто испугался, потому… потому что думал, что я давно убит…

Сергей остановил Геннадия, крепко сжав его руку выше локтя.

– Благодарю вас, – сказал он, обращаясь к полицейским, – у нас сейчас нет времени заниматься розыском. Нам необходимо немедленно поехать в советское консульство.

Когда Сергей и Геннадий садились в такси, их все еще окружала толпа любопытных.

Сергей заметил, что через площадь бежали к ним два человека с фотоаппаратами. Сергей поторопил шофера. И все же в газете «Вечерние новости» появилась фотография проезжающего в толпе такси, а под ней крупно набранные строки:

– Это уезжают с Лейстер-сквера русские, пытавшиеся схватить одного поляка, чтобы доставить его на советский пароход. Полисмены Джон Милс и Хью Мидлтон помешали насилию и дали возможность уйти от преследования свободному уличному певцу.

Ниже, в одну колонку помещены фотографии двух улыбающихся полисменов.

Сергей аккуратно вырезал эту заметку, желая сохранить ее для своего дневника, который все еще находился у Геннадия. Соблюдая условия, Геннадий знакомился с ним не торопясь, просматривая два листа в день.

Дневник наблюдений

Запись: Вчера вечером «Би-Би-Си» сообщила:

ЗАЯВЛЕНИЕ СОВЕТСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА: МОСКВА ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, что она не останется безразличной к судьбе арабов.

Если англо-французские войска не будут отозваны и не прекратит военные действия Израиль, будут приняты решительные меры!

Начавшийся пожар следует гасить в самом начале. Реальная угроза новой мировой войны должна быть ликвидирована без всяких оговорок и проволочек. В правительство поступают заявления советских граждан-добровольцев, выражающих желание встать на защиту подвергшихся агрессии египтян!

Советский Союз возлагает всю ответственность за развязывание новой войны на государства, грубо нарушившие устав и принципы Организации Объединенных Наций.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из книги Джонсона: Переданное поздно вечером сообщение «Би-Би-Си» оттеснило события в Порт-Саиде, еще более углубило кризис. Иден созвал срочное заседание на Даунинг-стрит. Заседание прерывалось отчаянными звонками из Парижа. Господа Пино и Ги-Молле находились в состоянии истерии. Предупреждение Москвы требовало четкого и немедленного ответа. Дикая ночная оргия пришла к концу. Пора платить по счетам. Англичанам оставалось одно: согласиться прекратить военные действия.

…Английские нефтяные монополии опасались, что если полковник Насер останется не наказанным, то что может произойти с такими источниками нефти, как «Ирак петролеум компани» и «Кувейт ойл компани», дающими две трети продукции, потребляемой Англией? Каковы результаты?

Страна обесчещена… Правительство разоблачено перед всем миром как агрессор и заговорщик.

Экономика в опасности…

Таковы горькие плоды суэцкой войны.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

КТО ЖЕ ВЫИГРАЛ?

Из газет: Англия потеряла на военных расходах более пятидесяти миллионов фунтов стерлингов. Нормирование расхода бензина нарушило деловую жизнь городов, сократило продажу автомашин.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ТРИ МИЛЛИОНА ТОНН НЕФТИ!

Согласно заявлению министра топлива и энергетики, на 1 января 1957 года в США закуплено три миллиона тонн нефти на сумму восемьдесят пять млн. долларов.

Поскольку теперь американцам необходимо повысить добычу нефти, нет сомнения, что они повысят и цены на нее.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Агентство «Рейтер» передает, что группа «Ройял дотч шелл» объявила о результатах своей деятельности на нефтяном рынке. В 1956 году чистая прибыль, за вычетом налогов, составила сто восемьдесят млн. долларов. По сравнению с 1955 годом, давшим прибыль в сто шестьдесят млн., произошло увеличение на двенадцать процентов (в основном благодаря появившейся возможности повысить цены на бензин и нефть).

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А НАРОД?

Вырезки из газет: (По сообщению агентств «Рейтер» и «Пресс ассошиейшен»)

ОН ОТКАЗАЛСЯ БОМБИТЬ АРАБОВ!

Как передают из Никозии, старший лейтенант английских военно-воздушных сил летчик Денис Кеньон обвиняется в умышленном повреждении самолета «Канберра». Он повредил самолет, чтобы уклониться от бомбардировки египтян в районе Суэцкого канала.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ДВАДЦАТЬ ДВЕ ТЫСЯЧИ НОВЫХ БЕЗРАБОТНЫХ!

К середине января автомобильная промышленность, продолжая сокращаться, оставила без работы двадцать две тысячи мужчин и женщин.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ПОМОЩЬ АНГЛИЙСКИХ РАБОЧИХ!

Исполком Южно-Уэльской федерации горняков решил внести двести пятьдесят фунтов стерлингов в фонд помощи жертвам бомбардировок Египта и беженцам района Газы. Решение принято по требованию ряда местных организаций.

Сотни отдельных лиц вносят свои средства в фонд помощи.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Глава пятая

Много домов в Лондоне. Больших и малых, одинаковых и разных. В старых кварталах дома, хотя и приняли общий копотный тон дымного города, все же отличимы друг от друга не только по номерам. Каждый строился, окрашивался и украшался по вкусу хозяина и обязательно иначе, чем у соседа. Другое дело новые окраины или кварталы, отстроенные на месте домов, уничтоженных бомбежкой во время войны. Здесь ни время, ни туманы, ни копоть еще не успели затушевать светлые стены и яркие крыши коттеджей. Молодая зелень еще не разрослась, и солнце, хотя и нечасто, весело играет на широких стеклах новомодных окон. От таких домов улица выглядит радостной, приветливой, и кажется, что и люди здесь живут другие, лучшие.

А подойдешь ближе, и вдруг в каком-нибудь уголке, словно из открытого склепа, потянет стойким запахом тлена и ладана. Есть у старых английских домов свои имена. Не просто номер с фамилией владельца, а имя дома: «Аллен-хауз», «Роза», «Виктория», «Норд» или «Малютка». Теперь редко кто соблюдает эту традицию, считая более удобными условные почтовые цифры, но все же иногда и на новом фасаде появляется собственное название дома.

Стоит почти в самом конце города, по дороге в Гастингс небольшой коттедж с гордым названием: «Мой дом». Название написано английскими буквами, а слова русские. И живет в этом доме Борис Аркадьевич Барклаев, английский гражданин, давно променявший русское золото на британское подданство. Живет тихо, набожно, со своей умалишенной старухой женой и множеством птиц, певчих и непевчих. Птиц он не любит, хотя никому в том не сознается. Это его семейная тайна.

Когда-то Борис Аркадьевич жил сам, как птица, широко и вольно. Не сеял, а пожинал. Владел землей и лесами, думал, не будет конца его власти над людьми, рожденными в бедности. Мои деньги, моя земля, мой бог и мой царь! Осталась ему в утешение старости только надпись: «Мой дом», да и то сделанная по-английски. Борис Аркадьевич возненавидел свободу, которой уже не имел. Жил воспоминаниями того, что надо метить словом – «когда-то».

Отзвенели колокола белоэмигрантских молебнов, отмерли естественной смертью законные и самозваные престолонаследники с их балами и куцыми парадами на чужих площадях. Постепенно затихли склоки и прекратились суды над казнокрадами и взяточниками. Воровать стало нечего, и не за что было давать взятки.

Борис Аркадьевич прекратил пожертвования «во славу русского оружия» и поспешил разместить остаток капитала по надежным английским компаниям. Жил на доходы от акций. Жил скучно, без каких-либо надежд. Своих родных и друзей растерял, к большому английскому обществу не пристал. Уже никто не слушал его хвастливых рассказов о прошлом и слезливых жалоб о настоящем. Стало вдруг безразлично, действительно ли был он прямым потомком Барклая де Толли или это обычная эмигрантская выдумка… Скучно.

Тогда-то и завел Борис Аркадьевич птиц. Вернее, настояла на этом его тронутая разумом супруга, считавшая себя великой трагедийной актрисой.

– Все гибнет! Все умирает в жалком мире заблудившегося человечества. И нет большего наслаждения, чем наслаждение видеть в темнице того, кто еще хочет свободы!

Клетки с птицами расставили, как тюремные камеры. По свистку кормили, по свистку закрывали на ночь темным холстом. Наказывали взбунтовавшихся, через решетку секли розгами, переводили в карцер на голодный паек, а то и казнили. За свои и чужие грехи.

Поначалу Барклаев терпел жестокую выдумку сумасшедшей актрисы, потом свыкся и сам находил в этой игре тайную усладу, иллюзию неограниченной власти. Во время войны словно бы омолодился мистер Барклаев. Вытащил полуистлевший, будто бы подлинный мундир с эполетами, будто бы своего знаменитого предка, хотя и нерусского рода. Показывал его эмигрантскому обществу, произносил речи о непобедимости России и втерся в один из отделов «Русского комитета» при английском министерстве иностранных дел. Работал на пользу союзников. Не потому, что верил в победу или очень хотел ее, а потому, что так поступили многие русские. Это разнообразило жизнь и, как знать, могло пригодиться. Стал наведываться в советское представительство. Попросит свежую газету «из дому», посидит немного: будет возможность, какой-нибудь чистый бланк прихватит, и – пойдет старичок-патриот домой, никому зла не желая. Газетки, однако, копил. И русские, и английские, и немецкие. Целый архив составил.

Окончилась война. Комитет ликвидировали, многие старики эмигранты не захотели оставаться на чужбине – уехали в Советский Союз. В побежденной Германии появились на свет мелкие и крупные организации послевоенных эмигрантов. Крикливые и шумные «объединения», «национально-трудовые союзы». Шефы у них были старые, хорошо знакомые Борису Аркадьевичу, и деятельность «Национально-трудового союза» докатилась до Лондона, но Борис Аркадьевич не стремился занять видный пост в этих новых организациях. По-прежнему он заходил с сумочкой в руках в советскую торговую миссию. Просил газетку, надоедал пустыми проектами расширения торговли с Англией, принюхивался. Дома развлекался заключенными птицами и пополнял архив «историческими фактами».

Вроде ничем другим не занимался, ни с кем не знался. Сам об этом говорил всем и каждому… «Исторические факты», накапливаемые Борисом Аркадьевичем, носили не совсем обычный характер. Чаще всего это были сообщения иностранных корреспондентов о России или клеветнические статейки о жизни советских людей. Вот и сейчас Борис Аркадьевич задумался над неожиданным сообщением:

«Это уезжают с Лейстер-сквера русские, пытавшиеся схватить поляка, чтобы доставить его на советский пароход».

– Вэл, вэл, вэл,[3] – пробормотал Борис Аркадьевич. – Уж не тот ли это полячишко, что сбежал года два назад?.. Конечно, так оно и есть! Пригодится!

Борис Аркадьевич достал папку с пометкой: «Ян Валькович – кличка „поляк“, на левой руке меченый», и вложил туда газету.

В доме, обставленном на старый русский манер, с тяжелой мягкой мебелью, плотными шторами и давно незажигавшимися канделябрами, было тихо. Привычно попискивали заключенные птицы в клетках, занявших длинный соседний с кабинетом коридор, глухо завывала в верхней спальне жена, произнося очередной трагический монолог. Борис Аркадьевич присел у зеркала возле окна и специальной машинкой начал выстригать волосы в ноздрях и ушах. Краем глаза он увидел, что на противоположной стороне улицы остановился автомобиль. Из него вышел полный мужчина и, перейдя улицу, быстро прошел в калитку «Моего дома».

Борис Аркадьевич спрятал машинку, вернулся к столу и, раскрыв лежащую на виду библию, стал читать громко первое, что открылось, в то же время видя, как гость входит в комнату.

– Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду и не будет меня!

– Не отступлю и буду рядом с тобой ныне и присно! – весело сказал гость, протягивая большую сильную руку.

– Сердечно! Какими судьбами? Рад очень, с приездом, – вскочил Борис Аркадьевич, – поздравляю, Данила Матвеевич! Семь бед – один ответ!

Данила Матвеевич, грузный мужчина с круглым, жирным лицом, на котором сияли открытые, казалось, доверчивые глаза, расхохотался. Он знал манеру старика, не то по причине склероза, не то из-за хитрости произносить фразы, начиная с середины, путать слова и не к месту употреблять поговорки.

– Кап оф тий,[4] как говорится, много не выпьешь… Стул вот, давно не виделись… Плииз…

Борис Аркадьевич засуетился, оглядывая гостя маленькими слезящимися глазками. Данила Матвеевич сел, но тут же вскочил и, по-военному щелкнув каблуками, рявкнул:

– Здравия желаю, ваше с-тво!

В двери, ведущей во внутренние комнаты, откинув театральным жестом портьеру, стояла высокая седая женщина в цветном японском кимоно. В ее тусклых глазах уже отражались признаки небытия.

– Все еще на свободе? – спросила женщина голосом, утомленным рыданиями.

– Так точно!

Женщина величественно кивнула.

– Я подумаю о вас, – и, опустив портьеру, скрылась, как за занавесом.

– Слушаюсь, почту за честь! – сдерживая смех, крикнул ей вслед Данила Матвеевич.

– Обещали, пока платил, – болезненно улыбнулся Борис Аркадьевич. – Имение можно было бы купить, что докторам передал денег, английским, французским… а вы не забыли ее манеру?..

– Я друзей не забываю, – многозначительно сказал Данила Матвеевич, подсаживаясь поближе к Барклаеву, – а вот вы, дорогой Борис Аркадьевич, в прятки начали играть.

Барклаев не успел ответить. Из коридора донесся резкий полицейский свисток, и через несколько секунд умолкли птичьи голоса. Видно, сумасшедшая актриса задернула темный холст, погрузив певцов в темноту.

Данила Матвеевич, улыбаясь, кивнул в сторону коридора.

– Все птичками, божьими мученицами, увлекаетесь?

Борис Аркадьевич метнул злыми глазами. Он не любил, когда кто-либо проникал в его тайну, и отомстил гостю.

– Без греха кто? У одного птичечки, у другого мальчишечки…

Теперь похолодели глаза Данилы Матвеевича. Намек старика на его темную страсть испортил веселое настроение.

– Не до того сейчас, – хмуро сказал Данила Матвеевич. – Личные увлечения – только расход, а Лева требует полный отчет на каждый истраченный шиллинг.

Борис Аркадьевич понимал, о чем идет речь. Уже не первый раз главарь лондонской группы «Национально-трудового союза» Лев Рар отказывал в выдаче ссуд из «Восточно-европейского фонда».

– Вэл, – печально ответил Борис Аркадьевич, – затухает дело. Было у Макея четыре лакея, да стал Макей сам лакей… Событий никаких не предвидится…

– Предвидится! – резко перебил его Данила Матвеевич.

– Не секрет?.. Плииз, расскажите, пожалуйста! – заерзал от нетерпения Барклаев.

Данила Матвеевич подумал, как бы решая, сказать или не сказать.

– Дело тонкое… Связано с американскими базами. Некоторые англичане готовят большой протест! Так вот, интересно бы узнать, не подогревает ли их кто из советских?

– А что ж, – оживился Борис Аркадьевич, – вполне возможно!

– А как докажешь? – нагнулся к старику Данила Матвеевич и перешел на шепот. – Тут хорошо бы очевидцы… пострадавшие от русской политики, дескать, вот меня подкупали.

– И в темницу хотели, когда отказался! – подсказал Борис Аркадьевич. – Мальчика вашего помните?

– Опять про это? – сердито вскочил Данила Матвеевич.

– Сори… – заметил хихикая старик, – вовсе нет, я про того поляка… Вальковича Яна… Опять объявился.

– Ну?

– Его советские хотели схватить… на пароход, а мы найдем… «Жертва Москвы», потому и хотели схватить, что секрет их решил выдать. Мы рекламочку, репортерам расскажем.

– Вандерфул! – расхохотался Данила Матвеевич. – Умница! Именно потому и хотели… Ну скажи, как сразу догадался!

– Какая закалка, такая смекалка, – довольный похвалой хихикал Барклаев.

– Закалка-то у вас астраханская, а вот смекалка американская. Да вдруг это совсем не тот поляк? Не Ян?

– Верьте мне, – успокоил Борис Аркадьевич, – папочка вот она, сходится все… за каждым слежу, он, это точно!

– Найдите его, дорогой, – просил Данила Матвеевич. – Обязательно найдите. Это же клад! Только мне сразу показываться ему на глаза нельзя. Опять убежит. Мы его в список активистов внесем. От меня требуют конкретные имена. Найдите и Вальковича и еще кого сможете, из старых наших… Где Поль, не знаете?

– Поль у венгров был, – сокрушенно ответил Борис Аркадьевич, – да теперь, кажется, опять переметнулся.

– Сволочь! – прошептал Данила Матвеевич. – Ни чести, ни совести.

Борис Аркадьевич улыбнулся, но тут же погасил улыбку. Данила Матвеевич нагнулся к нему.

– Вот что, на вас вся надежда, найдите Вальковича! Я уезжаю в Европу, дней на пять, а тут дело надо готовить. Привезу вам немецкого снегиря в премию…

– Гуд лак,[5] как говорится, – с видимым восторгом отозвался Борис Аркадьевич, а сам подумал: «Ох и хитер, снегиря… чужими руками жар загребает, а насчет денег помалкивает. Да ладно, все веселей, чем с сумасшедшей старухой». – Счастливого пути, постараюсь…

* * *

Сергей разбирал газеты, вырезая для дневника интересующие его заметки. Среди них попалось сообщение, «перепечатанное из одной русской газеты», как было указано английским корреспондентом.

– Послушайте, – улыбаясь, обратился он к Геннадию, шагавшему из угла в угол, мимо стола, – самые последние новости о Москве!

– Что там?

Сергей прочитал, подражая голосу радиодиктора:

– Население Москвы взволновано неожиданным сообщением!

Цена на водку повышена в два раза. Городские власти закрыли единственный в стране «Коктейль-холл», помещавшийся на улице любимого народом писателя Максима Горького.

Также запрещена продажа водки в ларьках и театральных буфетах! Мы никогда не занимались пустым пророчеством, но похоже на то, что это грубое нарушение русских традиций вызовет нежелательную активность профсоюзов крупнейших предприятий столицы.

Геннадий с удивлением посмотрел на Сергея.

– Неужели помещают и такое?

– Когда вы уезжали, в Москве еще не было забастовок из-за новых цен на водку? – смеясь, спросил Сергей.

– Да бросьте вы, ради бога, – отмахнулся Геннадий. – Это даже не смешно… Свинство, просто свинство! Я не про эту глупость. Писали бы о водке что хотят. Шут с ними, а вот сообщение по поводу Янки… Явная фальшивка. Какой он поляк, да еще мечтающий стать «подданным ее величества». Откуда они взяли? Надо послать опровержение!

– Как вы докажете? – Сергей спокойно продолжал делать вырезки для альбома. – Найдутся свидетели, подтвердят, что так оно и было. Знаете, у них есть поговорка: оскорбление лучше проглотить, чем его разжевывать.

– Значит, молчать?! – возмущался Геннадий. – Вместо того, чтобы помочь…

– Помочь? – иронически переспросил Сергей. – Это вам не «Полесская правда» и не «Звезда», а орган лорда Ротемира.

Геннадий замолчал.

Все, что он успел видеть и слышать, что еще хотелось узнать, теряло значение. Осталось одно: Янка жив, и его надо найти!

По его просьбе советское консульство запросило полицию.

«Сожалеем, – коротко ответил полицейский департамент, – среди перемещенных лиц русской национальности мистера Вальковича Яна не числится».

– Надо еще раз запросить, – настаивал Геннадий, – он белорус и почему-то в газетах назван поляком.

– Не надо, – успокаивали Геннадия работники консульства, – белорусы занесены в один список с русскими, а если он записался поляком…

– Да почему поляком? – удивился Геннадий. – Он мог назваться только белорусом или русским!

– Дело в том, – объяснили ему, – что англичане первое время после войны, придерживаясь союзнического этикета, формально не вербовали советских граждан, находившихся в немецких лагерях. Но достаточно было назвать любую другую национальность, хотя все знали, что это неправда, и…

– Так может быть запросить как о поляке?

– Справляться о гражданах других стран должны их представители. Конечно, это можно уладить, но лучше подождем несколько дней. Может, сам явится.

Геннадий не мог ждать. Каждый прожитый день сокращал срок его пребывания в Англии. Трудно было согласиться с тем, что нельзя найти человека, которого только что видел!

Геннадий не представлял себе величины Лондона и того разноязыкого человеческого моря, которое, захлестнув столицу Великобритании, образовало никем не изведанные глубины и мутные потоки извилистых течений на окраинах города. Он не мог примириться с мыслью вернуться домой без Янки, как не мог понять внешнего спокойствия, проявленного работниками консульства.

– Для них это довольно обычный случай, – разъяснял Сергей. – По каким-то причинам человек потерял родину и попыток вернуться не делал. Еще неизвестно, как он вел себя…

– Неизвестно?! – вспыхнул Геннадий. – Янка честный, настоящий товарищ. Он жизнь свою…

Геннадий запнулся, чуть не повторив фразу, которой когда-то заканчивал выступление, вспоминая о погибшем друге. Потом тихо сказал:

– Он был хорошим пионером… Я это знаю.

– Был, – осторожно вставил Сергей, с сочувствием глядя на Геннадия. – Прошло много лет. Люди меняются.

– Да, много лет, – повторил Геннадий, – но я найду его. Непременно найду! И если даже он изменился, я должен сам это видеть! Может быть, с ним никто не говорил, не помог разобраться. Меня он поймет… Вы убедитесь…

Сергея тронула боль и вера друга.

– Я помогу вам, – сказал он, обняв Геннадия за плечи, – мы продолжим поиски. Если хотите, сегодня. Нет – завтра. Сегодня нам надо быть на приеме по поводу приезда делегации архитекторов.

Дневник наблюдений

Начиная новый раздел «Дневника», сравнительно недавно Сергей поместил рисунки и заметки из газет под общим заголовком: ПЛОДЫ АВАНТЮРЫ.

И снова повторил фразу: «Все спокойно в благословенной столице!» Рисунок: У бензоколонки две очереди. Одна, справа, – автомашины, другая, с противоположной стороны, – мужчины и женщины с зажигалками в руках.

Хозяин колонки, разводя руками, обращается к владельцам зажигалок: «Леди и джентльмены, лимит есть лимит! Без талонов отпустить не могу!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вырезка из газеты: ВИСКИ ВМЕСТО БЕНЗИНА!

Миссис Кей, обычно экономно расходующая свой лимит на бензин, возвращалась из загородного дома и… вынуждена была остановиться, не доехав до Лондона.

Мотор ее автомобиля не приспособлен к работе без горючего. Выразивший сочувствие владелец загородного бара любезно предложил миссис Кей заправить бак шотландским виски.

Не трудно представить себе, во что обошлась бы такая поездка!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

НЕКОТОРЫЕ ПОСТУПАЮТ ИНАЧЕ! Дочь посла одной из дружественных стран, мадемуазель «X», не желая изменять свои привычки, отправилась на прогулку в автомобиле, заправленном бензином, который она «заняла» у других, стоящих на улице машин. Она несколько торопилась и не имела времени предупредить об этом владельцев. Подойдя к своим автомобилям, пострадавшие джентльмены убедились в истинно французской непосредственности мадемуазель «X».

– Нужно было и нам и французам, – говорят бизнесмены, – доводить дело с Суэцом до конца или не начинать!

Тысячи тонн грузов лежат на складах. Транспортные компании терпят огромные убытки, а полковник Насер кричит о грабеже… Кто же кого грабит?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ИДЕАЛЬНЫЙ ДОМ! Как бы хорошо вы ни обставили свою квартиру, как бы разумно ни распределили мебель по комнатам, сегодня вы должны согласиться, что нет предела домашнему уюту!

Стоит зайти на выставку «Идеальный дом», чтобы увидеть то совершенное искусство, которого долго добивались современные художники. Высокий, истинно английский вкус двадцатого века!

Интересно, какое впечатление произведет эта выставка на иностранных гостей, особенно на русских архитекторов, строящих у себя на родине квартиры для рабочих?

Фотографии: Интерьеры, обставленные оригинально изогнутой и, вероятно, мало удобной мебелью.

Глава шестая

В мире сказок и приключений за героя заступаются богатыри, слабого защищает сильный, убогому помогает благородный, обидчики наказаны, пострадавший отомщен. Но кто защитит слабого духом в мире эгоизма и узаконенного безразличия к ближнему?

Какое счастье не знать горя в юности, когда еще не окрепла душа твоя и ничто не заслоняет твой путь… Когда же более нуждается в помощи человек? «Никто не устоит перед тобою, перед силой и правдой твоей. Как я был с Моисеем, так буду с тобою, не отступлю от тебя и не оставлю тебя. Будь тверд и мужественен!»

В прохладных сумерках большого собора слова звучали торжественно и проникновенно. Катлин преклонила колена на мягкую подставку и сложила руки крестом. Она молилась и не находила ответа. Рядом, заняв всю скамью, сидела целая семья с молитвенниками в руках. Взрослые невнятно и монотонно читали молитву. Дети косо поглядывали по сторонам, не находя развлечения. Проповедник, стоя в боковой, поднятой над залом позолоченной ложе, продолжал читать, повторяя строфы:

«Не отступлю от тебя и не оставлю тебя…»

Катлин не дослушала до конца. Она поднялась и тихонько вышла из храма. Решение возникло не сразу, но она уже поняла, что размышления только уводят от цели. Побежденная своей слабостью, Катлин больше не уклонялась от мысли, посетившей ее вчера. Забыть об условностях общества, заступиться за человека, которого любила. Теперь казалось возможным открыть то, что было парализовано страхом насмешки со стороны окружающих. Насмешки и презрения тех, кто ждет от нее совсем других поступков и другой, достойный ее выход из своей запутанной юности. Пусть первым узнает тот, кто меньше всего этого ждет.

– Могу я видеть мистера Брауна?

– Мистера Дэвида Брауна? Он занят сейчас с русскими архитекторами. Минут через двадцать, я думаю, он будет здесь…

С нагловатой самоуверенностью клерк скользнул взглядом по лицу, тронутому веснушками (не то что красивое, но довольно милое), задержался на маленьких холмиках под белой блузкой, стянутой широким бежевым поясом (хорошая фигура, ничего не скажешь), и снова вернулся к веснушкам.

– У меня как раз свободное время. Может быть, вместе пройдемся по залам выставки? Я могу сообщить интересные подробности для молодой леди…

– Благодарю вас, – Катлин повернулась и, провожаемая презрительной гримасой клерка (подумаешь, какая Лоллабриджида!), шагнула на ступени эскалатора.

На втором этаже, за серыми холстами, начиналось царство «идеального дома». Большие и малые сборные кухни с холодильниками, мясорубки и кофейники, похожие на приборы алхимика, электрические агрегаты для чистки овощей и мойки посуды, сверкающий арсенал ножей, вилок, кастрюль с герметическими крышками, готовящих под давлением пара овсяную кашу и самую старую курицу не больше пяти – десяти минут, задерживали домашних хозяек ровно столько, сколько нужно, чтобы хорошо задуманный пудинг окончательно подгорел. В эти дни многие мужья, придя домой обедать, получали наспех сделанный стандартный «Бэкон энд эггс».

За кухнями раскинулись ситтинг-румс – гостиные с разноцветными креслами, низкими диванными столиками и обязательным камином, над верхней доской которого ловко вделанный экран телевизора отражал безгрешный семейный уют.

Катлин задержалась возле двери, ведущей в идеальную квартиру для молодоженов. На вывешенном проспекте значилось имя автора – Дэвид Браун. Катлин вошла в дверь. Здесь все было в натуральную величину. Все говорило о хорошем вкусе и жизненном опыте строителя. Ничего лишнего, ничего, что хотелось бы переставить. Удобно, покойно… Недаром Дэвид гордился проектом. Эта была его цель, его мечта, и… наверное, в мыслях он представлял в этой квартире себя и ее.

Посетителей в этот час было мало. Катлин ходила по комнатам, как по своему дому. Включала и выключала свет, открывала вписанные в стены шкафы, любовалась уютной, похожей на маленький бассейн, ванной на втором этаже возле спальни.

Широкая низкая кровать без спинки застлана ослепительным бельем. Угол одеяла откинут, и рядом, на специальной переносной вешалке, мужская и женская пижамы. Казалось, все готово для молодых хозяев, все готово для нее – Катлин и Дэвида… Матерь божья, как тяжело носить невысказанную правду!

Ни за что, нет, теперь уже ни за что она не согласится жить в этом «идеальном» мире… И все же ей было приятно сознавать, что Дэвид создавал свой «идеальный дом» с мыслью о ней, для нее.

Катлин сбежала вниз, в уютную гостиную. Найдет ли она в себе силу скрывать дальше, лгать? Собственно, Катлин не лгала раньше. Она просто не договаривала до конца, и это тянулось так долго, что стало казаться, будто и не нужно договаривать до конца. Все и так ясно. Наверное, так же думали и родители Дэвида, когда она гостила в их загородном доме, так думала и ее тетка-попечительница, называя Дэвида среди членов своей семьи и относя протесты Катлин, не очень, впрочем, серьезные, к обычной девичьей застенчивости. Так, вероятно, думал и сам Дэвид, никогда не настаивая на решительном разговоре. Да ведь и сама она еще недавно склонялась к тому, что иначе быть не должно, что это почти неизбежно…

И вдруг пришло другое, новое… Неужели сегодня, сейчас придется все открыть?

Тревога не покидала Катлин. Она ждала и немного боялась предстоящих событий, но словно жаркое дыхание надвигавшейся грозы зажигало в ней внутренний огонь, погасить который уже не было сил.

«Кто защитит слабого духом? Когда же более нуждается в помощи человек?»

– Катлин! Как я рад! Мы давно не видались.

– О, Дэвид…

В дверь почти вбежал сорокалетний мужчина, в элегантном светло-сером костюме и больших роговых очках на добродушном лице.

– Благодарю вас, Катлин, что вы наконец пришли. Мне сказали, что меня ищет очаровательная молодая леди, и я догадался…

Дэвид говорил быстро, радостно. Она относилась к нему, как к старшему брату. Он всегда был добрым, отзывчивым человеком, к кому же еще ей обратиться?.. Конечно, ему не легко будет узнать, но… в любовном смятении девичье сердце безжалостно и нечувствительно к печалям других.

– Вы все уже посмотрели? – спросил Дэвид.

– Нет, я пришла прямо сюда.

– О, Катлин, я горжусь… Но, право же, здесь есть много более интересного. Особенно в отделе строительных материалов.

– В отделе строительных материалов? – сама не зная почему, переспросила Катлин.

– Да, я провел там все утро с русскими. Они больше всего интересуются техникой и материалами. Знаете, среди них есть очень эрудированные специалисты. Я подружился с одним…

– Дэвид, – остановила его Катлин, – мы могли бы здесь немного поговорить?

– Да, конечно, сегодня не будет новых посетителей, мы здесь, как дома. Присядем. Как вам нравится это кресло? Правда же, идеальное? Знаете, Катлин, почему мне удался проект?

Он наклонился к ней и взял за руку. Катлин прикрыла глаза. Она знала, что сейчас должно произойти, и инстинктивно пыталась уклониться.

– Я думал о нас с вами, Катлин, – прошептал Дэвид. Катлин почувствовала, что его лицо приближается к ней. – О нашем идеальном маленьком доме…

Катлин почти вырвала руку и встала.

– Простите, Дэвид, – тихо прошептала она и отошла к окну. – Вы подружились с русскими?

– Да, – ответил Дэвид, не сумев скрыть некоторой обиды. – Вы хотели о чем-то поговорить? – сухо спросил он.

– Вот об этом я и хотела, – сказала Катлин, глядя через окно на сад с беседкой и традиционной горкой «диких камней». – Я хотела просить вас, не сможете ли вы… дело в том, что русские преследуют одного человека…

– Русские преследуют, в Лондоне? Ведь это архитекторы…

– Нет, не архитекторы… Вообще русские.

– Какого человека, Катлин?

– Одного поляка. Он артист… то есть певец, они хотят увезти его, а он не должен, он не может уехать. Понимаете? Вчера его чуть не схватили на улице, я так волновалась… Никто не знал из-за чего. Потом в газетах все объяснили. Они хотели увезти его на корабль… Это такая несправедливость!

– Успокойтесь, Катлин. Вы очень взволнованны… Неужели судьба какого-то поляка…

Катлин резко повернулась. Она готова была сказать всю правду, выкрикнуть ее в лицо Дэвиду и… не успев сорваться, ухватилась за новую ложь.

– Это… Это просьба моей приятельницы, Виктории. Я обещала ей, – проговорила Катлин, с трудом сдерживая слезы. – Я знаю, вы добрый католик и не позволите погибнуть невинному.

Дэвид почувствовал, что Катлин говорит неправду и что-то скрывает. Причем скрывает не только сейчас, и это «что-то» скорее всего связано с ним, с переменой отношения Катлин к нему – Дэвиду.

Дэвид молчал. На его бледном лице светились только очки, в которых отражался хрусталь красивой люстры «идеального дома».

– Что же вы молчите? – внешне спокойно спросила Катлин. – Надо узнать через ваших новых друзей, что хотят от него русские? Они давно его преследуют, а он… Он не виноват перед ними.

Дэвид молчал. С некоторых пор он стал замечать, что его невеста стала как-то странно вести себя при встречах с ним. Раздражается из-за пустяков, резко обрывает разговоры об их общем будущем. Посоветовавшись с матерью, он пришел к подсказанному ею выводу: «Нельзя заставлять девушку так долго находиться в ожидании. Надо ускорить помолвку. В конце концов вопрос о ее дипломе и наследстве решится несколько позже. Все обусловлено в переговорах с теткой, и ошибки быть не должно!»

Однако сегодняшний разговор, кажется, требует другого объяснения. Какого конкретно, Дэвид еще не знал, как не знал и того, что изменилось в жизни Катлин прошедшей осенью.

* * *

Осенью, как обычно, Катлин проводила каникулы у тетки в маленьком южном городке Порт-Айзек.

После шумной студенческой жизни в Лондоне древний Порт-Айзек и не менее древний дом тетки – хранительницы семейных традиций, первые дни казались какой-то тихой пристанью для утомленной Катлин.

Готовясь стать врачом, Катлин много времени проводила в так называемых «народных», опекаемых благотворительными обществами госпиталях. На каждом шагу она сталкивалась с людскими недугами, обреченностью и нищетой. Ее молодая душа наполнялась чужими страданиями и, взывая к богу, рождала сомнения в справедливости окружающего мира.

Она еще не видела пути борьбы и с радостью отступала, дождавшись каникул, когда на некоторое время можно забыть и госпитали с их вечным запахом камфоры и гниения, и студенческие вечеринки с бессмысленными спорами «рассерженной молодежи», и обязательные визиты старым, нестерпимо чопорным знакомым родителей. Когда можно просто поваляться на пляже, искупаться в согретом солнцем заливе и почитать какую-либо «не умную» книгу.

Так оно и было. Первые дни пребывания в Порт-Айзек приносили ей эту нехитрую радость. Затем наступало время, когда Катлин готова была, не дожидаясь конца каникул, вернуться в Лондон.

У нее не было ни матери, ни отца, и тетка, миссис Уотс, опекала Катлин по завещанию. Владелица лучшей аптеки в приморском городке и значительного участка земли, сдававшего в аренду, миссис Уотс считала себя последним отпрыском когда-то знатного рода.

У нее не было детей, и весь неизрасходованный запас приемов «порядочного воспитания» миссис Уотс обрушила на племянницу.

Катлин задыхалась в душной крепости провинциального пуританства своей тетушки, мечтая о том дне, когда вместе с дипломом врача получит и право распоряжаться своим небольшим наследством, – таково было завещание.

Постоянные напоминания о необходимости строго соблюдать установленные обществом правила приличия, напоминания, сквозь которые проступали упреки и осуждение ее матери, подталкивали Катлин на действия, противоположные желанию миссис Уотс.

Сначала это походило на игру. Но, начав игру, Катлин не могла остановиться. Отец когда-то говорил, что это у нее наследственное, от матери…

С чувством никогда не пережитой обиды Катлин вспоминала мать, всегда такую ласковую, добрую женщину с нежно-манящим только ей одной принадлежащим запахом духов… Кажется, этот запах она слышит и сейчас, спустя много лет. А когда еще маленькой девочкой Катлин вбегала в гостиную или столовую, то по близкому и дорогому ей запаху она знала, что мать только что была здесь.

Катлин любила сидеть у ног матери, когда та причесывалась. Она не могла оторвать глаз от тонких гибких рук, берущих то гребень, то щетку в серебряной оправе. Мать рассыпала волосы и обычно что-нибудь говорила, продолжая разглядывать себя в зеркале, а маленькая Катлин думала о том, что она обязательно станет такой, как мама.

Довольно скоро, после разрыва матери с отцом, Катлин научилась разделять свои увлечения на те, что одобряются старшими, и те, которые следует скрывать от окружающих.

Теперь у Катлин была своя тайна. Сначала она скрывала только нелюбовь к тетке. Потом, постепенно накопляясь, в ней выросло недоверие к обществу, в котором Катлин родилась и воспитывалась. Это тоже приходилось скрывать. Позднее она перенесла свое скрытое отношение и на семью Дэвида.

Дэвид любил ее, а многолетнее знакомство и даже дружба семьи Браунов с семьей Уотс делали сватовство естественным, само собой разумеющейся «приличной партией».

Катлин понимала, что рано или поздно она должна будет выйти замуж, и с любопытством приглядывалась к Дэвиду, не находя в нем ничего плохого. То, что он был старше ее чуть ли не вдвое, никого не смущало. Такие браки в Англии не редкость. Мужчина, прежде чем жениться, должен достичь прочного положения. На это часто уходят годы.

Катлин относилась к Дэвиду как к старшему. Ей даже нравился его заботливый, ласково-покровительственный тон. Но, побывав в семье Браунов, ближе узнав родителей Дэвида, она не заметила разницы между ними и тетушкой Уотс. Это испугало Катлин, насторожило.

Однажды, в годовщину смерти старшего брата Дэвида, Катлин отправилась вместе с семьей Браунов на кладбище. Тяготясь пристойной, заранее приготовленной печалью родителей и соответствующим моменту, насупленным молчанием Дэвида, Катлин незаметно отделилась от компании. Она шла по боковой дорожке, разглядывая чужие памятники и надгробные плиты. Она дошла почти до самого края кладбища и уже хотела повернуть назад, когда ее внимание привлек шум колонны, идущей по улице. Демонстранты несли плакаты и, вероятно, торопились к месту сбора.

Катлин вспомнила, что в этот день была объявлена демонстрация школьных учителей, требующих повышения заработной платы, и что многие студенты собирались выразить учителям свою солидарность. Катлин остановилась у ограды, и ей вдруг показалось, что она здесь для того, чтобы на богатом, украшенном цветами и фамильными склепами кладбище выбрать себе место… Что, оставшись с семьей Браунов, она никогда не сможет быть вместе с теми, кто прошел сейчас мимо. Вдруг Катлин поняла, что никогда не сможет полюбить «достигшего положения» Дэвида. Ценя его доброту и доверчивость, она впервые не захотела поступить так, как поступила ее мать, – выйти замуж за нелюбимого.

А прошедшей осенью…

В один из жарких августовских дней Катлин спустилась в аптеку выпить какой-нибудь прохладительный напиток и поболтать от скуки с Викторией.

Черноглазая Виктория, или, как ее просто звали, Вики, служила у тетушки Уотс уже несколько лет. Катлин, чья комната находилась на втором этаже, над аптекой, часто коротала с Вики свободное время.

– Ты пойдешь сегодня танцевать? – спросила Вики, открывая для Катлин бутылку апельсинового сока.

– Где сегодня танцуют?

– Разумеется, в «Якоре», – Вики пожала плечами, – где же еще в этой деревне можно топнуть ногой и не проломить пол? Мне кажется, здесь всему тысяча лет. И домам и кавалерам.

– На твоем месте, – с деланной строгостью сказала Катлин, – я захватила бы с собой что-либо вроде валерьянки для своего кавалера.

– Ах, – вздохнула Вики, скорчив гримасу, – к сожалению, они больше нуждаются в возбуждающих средствах. Но чаще всего спрашивают слабительное.

Девушки засмеялись.

– Бедная Вики, – пожалела Катлин, – тебе не везет…

– Не скажи, – загадочно улыбнулась та, – возможно, скоро я смогу кое-что рассказать.

– Вернулся Грегори?

– Нет, появился новенький. Гордый поляк. По воскресеньям он поет в «Якоре» для туристов. Катлин, милая, если бы ты его увидела…

Прозвенел колокольчик над дверью. Вики вдруг замолчала и, как показалось Катлин, даже смутилась, что бывало с ней редко.

– Добрый день, – сказал вошедший, – вот это, пожалуйста.

Он протянул Вики рецепт, но та все еще не пришла в себя. За нее ответила Катлин.

– Пожалуйста. – Она взяла рецепт и, взглянув на него, чуть не расхохоталась.

На рецепте среди других лекарств значилась солидная доза слабительного. Катлин с любопытством посмотрела на пришедшего. Перед ней стоял молодой, стройный, светлоглазый блондин. «Судя по акценту, иностранец», – подумала Катлин.

Но тут и Вики оживилась. Она взяла рецепт из рук Катлин, прочитала его и почти гневно сверкнула на подругу темными глазами. Потом она спросила молодого человека так, чтобы Катлин все стало ясно.

– Это для мистера Хамильтона? Как здоровье вашего дедушки?

– Благодарю вас, – ответил молодой человек, – ему лучше.

– Вот как, – продолжала Вики, – я очень рада. А вы сегодня не будете петь в «Якоре»?

– Нет, сегодня я свободен.

– Жаль, – сказала Вики. Но, кажется, в ее голосе была совсем другая интонация. – Один шиллинг, два пенса, пожалуйста.

Катлин заметила, что, пока молодой человек отсчитывал деньги, Вики успела написать несколько слов на клочке бумажки и завернуть ее вместе с пузырьками. При этом она как-то особенно пристально посмотрела в глаза молодого человека.

А молодой человек, быстро взяв лекарства, направился к выходу, бросив на ходу:

– Гуд бай…

– Ба-бай![6] – весело ответила Вики.

– Все ясно, – улыбнулась Катлин, – поздравляю…

– Ничего еще не ясно, – быстро заговорила польщенная девушка, – но, между прочим, если ты не хочешь пойти танцевать в «Якорь», то придется это сделать одной. Похоже на то, что у меня хватит работы до позднего вечера.

Жара не спадала весь день. Перед самым заходом солнца над заливом св. Георгия нависла широкая низкая туча, и от этого стало еще тяжелее дышать. Катлин лежала на берегу бухты, у подножья небольшого утеса, за грядой остро торчащих камней. Место это находилось довольно далеко от общего пляжа. Катлин любила проводить здесь тихие одинокие часы и любоваться песчаным дном бухты, переливами темно-зеленой воды, более светлой, с белой каймой пены у самого берега и бархатно-синей вдали, возле теснивших бухту отвесных скал. Не боясь быть кем-либо замеченной, она лежала голая, задумчиво глядя, как слабеющее, уже низкое солнце окрашивало ее кожу золотистым светом. Потом, постепенно, начала надвигаться легкая тень.

Сначала она закрыла ступни ног, подползла к коленам, закрыла бедра, живот… Катлин, опершись руками о камни, подтянулась выше, но тень продолжала наступать. Катлин решила переменить место, приподнялась и… увидела за камнями, справа от себя, мужчину. Инстинктивно она прикрылась полотенцем, но тревога как будто была напрасная – мужчина не видел ее или успел отвернуться. Он смотрел в сторону залива, медленно и плавно разводя руками, как перед прыжком выводу.

Катлин узнала его. Это был тот самый светловолосый поляк, который заходил днем в аптеку. «Значит, свидание с Вики не состоялось!»

Глядя на него, Катлин невольно заметила, что без одежды, в одних плотно облегающих купальных штанишках он выглядел стройнее и как бы мужественнее. Больше она ничего не успела подумать, – поляк взмахнул руками и прыгнул с обрыва. Услышав всплеск воды, Катлин быстро натянула на себя купальный костюм, побежала к месту, с которого прыгнул поляк, и, не раздумывая, бросилась в воду.

Теперь они были почти рядом. Встреча показалась ей забавной.

– Хелло! – сказала она.

– Хелло! – ответил он, ничуть не удивившись, из чего Катлин заключила, что все же на берегу он увидел ее раньше, чем она его… Ну и пусть, что же тут такого?

– Сегодня мы встречаемся уже второй раз, – сказала Катлин, отплывая в сторону, к песчаной отмели.

– Я очень рад, – сказал он, плывя вслед. Хотя это была обычная форма вежливого ответа, Катлин показалось, что слова эти сказаны не так, как обычно. Она коснулась дна и остановилась. Остановился и он. Вода доходила ей до плеч, ему – едва прикрывала грудь.

– Меня зовут Катлин, – кокетливо представилась девушка.

– Меня зовут Ян, – просто сказал он и неожиданно предложил: – Давайте поплывем к скале и обратно…

– Кто быстрее?

– Если хотите.

– Катлин плавала хорошо и первая дотронулась рукой до скользкой, поросшей мхом и водорослями отвесной скалы. Это стоило ей усилий, она тяжело дышала. А Ян, отстав всего на один взмах руки, дышал спокойно. Катлин поняла, что он просто уступил ей первенство в их маленьком состязании, и это понравилось ей.

На берегу, когда они одевались, разделенные камнями и повернувшись друг к другу спиной, она спросила:

– Вы не опоздаете? Кажется, у вас сегодня свидание с Вики?

– С каким Вики? – удивился Ян. – Можно мне повернуться?

– Да, пожалуйста. Не с каким, а с какой. Вики – та самая девушка в аптеке, которая вместе с лекарством дала вам записку. Надеюсь, она писала не о том, как принимать…

Ян расхохотался.

– О, вы знаете, что получилось с этой запиской? Я отдал ее старику вместе с лекарством… Он прочел и очень возгордился. «Видишь, – сказал он, – мне уже назначают свидание на „мосту поцелуев“. Рано или поздно я отобью у тебя твою девушку».

– Вот как, – засмеялась Катлин, – это ваш отец или, кажется, дедушка?

– Это мой друг и партнер, – серьезно ответил Ян. – Он был очень болен.

– Значит, вы не пойдете на свидание с Вики? – просто и открыто глядя в глаза парня, спросила Катлин.

Ян ответил:

– Конечно, нет, ведь я почти незнаком с ней… Только в аптеке…

Они сидели на берегу залива и болтали. Если бы кто спросил у Катлин, как получилось, что она осталась с незнакомым ей молодым человеком на пустынном берегу поздно вечером, слушала тихий, неторопливый рассказ о его далекой родине и сама рассказывала с откровенностью, допустимой только с близким другом, – она не смогла бы ответить.

Вот так и получилось тогда. Катлин охватило странное чувство, – будто она уже давно знает этого парня и давно привыкла к его голосу, к тому, как он иногда с трудом подбирает английские слова, к его открытому, доверчивому выражению глаз. Она не чувствовала никакого смущения, когда он, разгоряченный рассказом, сам не замечая того, брал ее за руку и, приблизив лицо, говорил шепотом что-нибудь очень важное.

Напротив, ей хотелось ответить тем же, сказать ему свое что-нибудь важное. И он и она, не сознавая, не отыскивая причин, были готовы поделиться тем, что скрывали от других.

– Я слишком долго был один… – тихо сказал Ян, глядя на темную воду.

Катлин откинулась немного назад и подняла лицо к надвигающейся туче. «Я тоже одна, – подумала она и про себя решила, – а человек не должен, не может быть один».

На ее лицо упала первая капля дождя. Катлин не смахнула ее, не изменила позы, и капля покатилась вниз по щеке, как слеза. Катлин не шелохнулась. Ян повернулся к ней.

– Дождь, Катлин, надо бежать.

Он снял свою куртку и набросил ей на голову, но Катлин потребовала, чтобы и Ян спрятал голову под куртку. Ян вынужден был повиноваться, а Катлин, иначе было неудобно шагать в ногу, пришлось обнять парня рукой за талию.

Так они шли к дому, прижавшись, чувствуя живое тепло друг друга, оба вдруг замолчавшие, оба уже чем-то счастливые…

По звонку Катлин дверь открыла Виктория. Ян и не думал скрываться от нее. Он надел освободившуюся куртку и, пожелав Катлин спокойной ночи, медленно зашагал под дождем, пересекая улицу.

Назавтра Вики дулась целый день. Катлин решила не заговаривать с ней первая, и Вики в конце концов не выдержала. Мило улыбаясь, она поделилась с Катлин своими мыслями.

– Просто не могу понять, дорогая, как могло прийти мне в голову заинтересоваться жалким певцом из бара? Воображаю, что сказала бы твоя тетушка, если бы узнала об этом? О, ужас…

Катлин понимала состояние обиженной Вики и не собиралась праздновать победу, но упоминание о тетушке Уотс словно подстегнуло ее. Если «они» против, значит, стоит начать игру. В коротком слове «они» Катлин объединила и тетушку Уотс, и родителей Дэвида, и самого Дэвида. Вики здесь была ни при чем. В другое время, до того как Катлин начала тяготиться окружающим ее обществом, возможно, она не стала бы поддерживать знакомство с «певцом из бара». Теперь – дело другое. Теперь встреча с Яном приобретала значение протеста, объявления войны, и Катлин уже заняла исходные рубежи.

И вдруг она натолкнулась на неожиданное сопротивление. Ян уклонялся от дальнейших встреч, хотя Катлин знала, что она ему нравится. Поведение молодого певца удивило ее и задело самолюбие. Теряясь в догадках, Катлин наконец пришла к выводу, что Яна удерживает разность их общественного положения. Она была близка к истине, но это-то и составляло смысл игры, которой Катлин, сама того не осознавая, прикрывала зреющее чувство.

Она настояла на откровенном серьезном объяснении и устыдилась собственных мыслей, устыдилась затеи вовлечь Яна в игру против тетушки. Жизнь Яна, рассказанная им без прикрас и преувеличений, столь непохожая на жизнь других знакомых Катлин молодых мужчин, вызвала в ее сердце чувство некоторого облегчения и даже радости. Нет, перед ней не просто бездомный бродяга, «певец из бара», знакомство с которым было бы скандальным для ее родственников, а человек другого мира, прошедший горький круг испытаний в борьбе за свою одинокую жизнь, за свою совесть.

Остался всего один шаг до настоящей любви. Многое Катлин увидела по-другому, и по-другому ей многое стало нравиться в Яне. И лицо со шрамом, делающим капризными губы, и голубые, немного задумчивые глаза, и его тихие песни, когда голос вылетает из груди легко и нежно, как звук чуть тронутой струны. Все хотелось сохранить, удержать, сделать тайной…

– Мы будем скрывать нашу любовь, – сказала Катлин, расставаясь с Яном перед возвращением в Лондон. – Люди редко прощают другим их счастье.

Это была первая разлука, только укрепившая страсть. Теперь их хотят разлучить, может быть, навсегда, не простить им их счастье…

Дневник наблюдений

«Все спокойно в благословенной столице!»

Газеты: ДОКТОР АДАМС ОБВИНЯЕТСЯ В ОТРАВЛЕНИИ ПАЦИЕНТОК!

Покойные завещали своему врачу крупные суммы. Не это ли ускорило их смерть? Доктор убийца? Ждите наших сообщений.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ВЕЛОСИПЕДЫ И БЕНЗИН. Ежегодные гонки любителей велосипедного спорта отменены. Устроители гонок заявили, что автомобилям, сопровождающим гонщиков, может не хватить бензина, получаемого по урезанным нормам. Кроме того, правительство все еще не издало правил для велосипедных гонок по шоссейным дорогам Англии.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ДОКТОР АДАМС ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ! Следствие ведут крупнейшие юристы королевского суда. Возможно, что некоторые завещания фальшивы. Опрошено сорок свидетелей. Родственники умерших требуют ареста доктора. Чем объяснить нерешительность прокуратуры?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ПРИНЦ ЧАРЛЬЗ УСТРОИЛ СВОИ ПЕРВЫЙ КОКТЕЙЛЬ.

Юный хозяин был очень мил и любезен. Все веселились. Но, когда гости принца, маленькие леди, возвращались к своим автомобилям, чтобы ехать домой, пошел дождь. Дождь испортил красивые платья!

Увы, очаровательные леди. Мы живем в стране, где никто не может уберечься от дождя. Да и что было бы с Англией без дождя? Владельцы магазинов зонтов и резиновых плащей и без того жалуются на плохой сбыт.

Глава седьмая

Слепой мальчик стоял на опустевшей лодочной пристани. Ветер не трепал его непокрытые волосы, не шевелил окаменевшие складки одежды. В мертвых руках он держал жестяную копилку, но никто не опускал в нее монет. Вокруг было тихо, безлюдно. Только одинокая сторожевая лодка покачивалась на легкой волне у самого берега. Янка сидел в стороне, за углом низкого гаража моторных катеров, смотрел на качавшуюся лодку и забытого мальчика. Лодка качалась справа-налево, слева-направо… Мальчик стоял, протянув руки с копилкой.

Однажды он уже встречался с этим слепым, неживым попрошайкой. Это было в первые дни его жизни в Лондоне. Он сидел на скамейке в Гайд-парке и смотрел, как проходящие люди опускали в копилку одну-две монеты. Он был голоден, нищ, и, с трудом поняв, что фигура слепого не что иное, как сбор средств в пользу слепых детей, вдруг почувствовал право взять из копилки деньги… Казалось, так просто подойти, выбить у скульптуры копилку и вытрясти на ладонь медяки, а прохожим сказать:

– У меня нет никого, ничего, кругом ночь для меня, я тоже слепой, бедный мальчик… Это мои деньги!

Тогда он с трудом удержался. Он ушел от соблазна. Ушел к Серпантейну – изогнутому красивому озеру парка. Возле самой воды на земле лежали куски белого хлеба. Видно, отдыхавшие англичане только недавно кормили уток. Бросали им хлеб, и, может быть, дети не добрасывали его до воды.

Ничего не стоило перешагнуть низкую ограду и собрать куски. Он оглянулся. Вблизи не было никого, только женщина с девочкой медленно шла в его сторону. Можно успеть… Он перешагнул ограду, схватил несколько мягких, чуть отсыревших кусков хлеба, но не стал прятать. Пусть пройдет женщина с девочкой. Он отщипнул крошку и, глотая слюну, бросил уткам. Сытые птицы не торопясь подплывали и клевали хлеб. У него сводило горло.

Женщина с девочкой остановились позади. Он бросал крошки, словно только этим и хотел заниматься. Девочка визгливо и капризно что-то требовала у матери. Женщина нагнулась, протянула руку, сказав несколько слов по-английски: не зная языка, он понял и, улыбаясь, дал девочке самый лучший кусок. Та пропищала: «тенк ю!» – и бросила хлеб на воду. Подошли еще какие-то люди. Он отдал весь хлеб девочке и ушел… Тогда он бродил, не зная, существует ли тропа, способная вывести его из слепого блуждания. Это было давно, но потерянные годы не забывались. Стоило только оглянуться на них, и он видел всю свою жизнь, как поле, поросшее мелким горьким ольховником. Жизнь, наполненную безрадостным бременем, избавиться от которого можно было лишь одной ценой… Он снова у Темзы…

Вечереет. Сверкающие белизной, словно игрушечные, катера, спортивные лодки и небольшие моторные яхты возвращаются из увеселительных прогулок. Вода разбегается мелкими волнами, и на этих волнах качается сторожевая лодка. Слева-направо, справо-налево… Она стоит на якоре целый день. Только успокоится, и снова проносящийся катер, разбросав усы белой пены, пошлет волну за волной… Качается лодка. Так это началось. Уже не Темза, блеснула другая река. Вспыхнули широкие молнии.

Похоже и не похоже на грозу.

– Гуд… Карашо…

Так мягко качает, справа, налево, так становится тихо. Темно. Потом возникает перестук глухого железа: «Тук-тук-тук… мы тут, мы тут…»

Его покачивает на полке вагона. Рядом сидит пожилой немецкий солдат и, улыбаясь, ласково говорит, путая русские и немецкие слова:

– Гуд морген, майн кнабе, мой мальшик… Ошень карашо… Было совсем, совсем плохо. Фарен мит гот, в Германии. Фатерлянд. Тебе будет совсем, совсем карашо. Я будет тебе, как отец, фатер… Я есть отец, понимаешь?

Ян хочет подняться, но голова так тяжела, что нет сил оторвать ее от жесткой, набитой сеном подушки. Ноет щека. Лицо его забинтовано. Он снова делает попытку подняться, немец останавливает его.

– Руйе, майн кнабе… Надо лежать… – и поправляет подушку. Ян смотрит в его голубые глаза под густыми седеющими бровями, на торчащие ежиком коротко подстриженные усы и думает: «Значит, есть и среди фрицев добрые люди… Может быть, этот солдат подпольный коммунист, только об этом нельзя говорить…»

– Я есть отец, – повторяет солдат, – такой же мальшик, как ты, и один девушка. Совсем, совсем кляйне медхен. Теперь ты будешь еще один сын… Ха, ха… Карашо… Ты спас моя жизнь, я спас твоя жизнь. Ошень карашо. Мне подарил тебя гер оберст. Он сказал: «Гельмут, возьми этот мальшик и отвези на свой отпуск. Он спас немецкий зольдат, пусть он живет, яволь!» Теперь ты герой. Все папа и мама зольдат, которых ты спасаль, говорит «данке» и присылают подарки. Ого! Ты живьешь в мой дом, эссен, кушаешь мой обед. Ты играешь мой зон. Когда он пошел в школу, ты помогаешь ему нести разный учебник, потом несешь зонтик, когда шел дождь. Карашо! Ты смотришь моя корова и получаешь за это мильк. Два стакана млеко! Ого! Я тебе есть отец, карашо?

– Тут-тут… ты тут… тут… тут…

На берлинском вокзале их окружают фотографы.

– Хайль Гитлер!

Гельмут выбрасывает вперед правую руку, а левой обнимает Яна за плечи. Беззвучными выстрелами вспыхивают аппараты в сумерках крытого перрона.

Все куда-то торопятся.

– Как твое имя? – спрашивает, нагнувшись, человек в поблескивающем дождевике с блокнотом в руках. – Иван?

– Ян, – чуть слышно отвечает испуганный мальчик.

– Ян, – повторяет человек. – Ха, Иван ответил мне по-немецки.

Он быстро помечает что-то в блокноте и бежит дальше.

«РУССКИЙ МАЛЬЧИК ИВАН СПАС СОЛДАТА ФЮРЕРА!

Он переплыл реку под огнем красных и, раненный в голову, добрался до наших береговых укреплений. Владея немного немецким языком, он предупредил о коварстве большевиков. Иван показал тайные минные поля и сам провел роту саперов, наводивших переправу к безопасному месту.

Несмотря на временные трудности на фронтах, все больше русских сознают великую миссию фюрера и переходят к нам!»

Большая фотография Яна в объятиях Гельмута на берлинском вокзале. Лица не узнать, оно забинтовано, только испуганные глаза мальчика смотрят со страницы газеты.

Это выражение глаз не покидало его, когда в открытой машине ехали по чужому городу, полному фашистских знамен, зенитных орудий и живых, не пленных, фрицев…

Удивление не покидало его, когда плакал, прощаясь, Гельмут.

– О, майн кинд, больше я не отец… Они обманули меня и отняли такой знаменитый мальшик… Хайль Гитлер!

Удивление и страх поднялись вместе с ним по крутой темной лестнице и вошли в тесную, как землянка, комнату под скошенной крышей старой гостиницы.

За окошком, закрывая и небо и землю, стояла большая кирпичная стена, и на ней косо нарисованный черный силуэт человека в шляпе и длинном пальто. Под силуэтом крупная надпись по-немецки: Пст! – предупреждавшая о возможных шпионах. Такие силуэты встречались потом на многих стенах и заборах, и от этого становилось еще страшней, словно ходишь среди притаившихся убийц. Какие-то люди говорили по-немецки и по-русски, кормили, давали деньги и поздравляли.

– Молодец! Ай да Иван, сообразил, не побоялся. Теперь не будь дураком, скоро колхозам капут, получишь в своей Белоруссии два надела земли, хату построят. За фюрером не пропадешь!

Потом принесли текст, напечатанный на машинке.

– Читать умеешь? Учи! Чтобы произнес без запинки! По радио передадим.

Тут глаза его сузились. Он умел читать… Ночью, под вой сирены, в неспокойном свете прожекторов, он написал большими буквами поперек печатного текста:

– Я, юный пионер Советского Союза…

Он бежал из гостиницы. Зарницы тяжелых взрывов, частый стук пулеметов, свист падающих бомб на мгновение наполнили радостью. Казалось, приходит конец чужому, темному городу, только узнать бы, какая улица выведет на дорогу к своим?

Его поймали. Не били, не мучили, просто рассмеялись.

– Домой захотел? А это ты видел? Думаешь, так тебе большевики и простят, что ты спас немецких солдат? Они, брат, дознаются до всего, а поверят только этому. Теперь ты им чужой. Тут твоя фотография, тут твоя смерть!

Со злым торжеством ему показали газету. Как проклятие. Непроходящее и торжествующее проклятие повисло над ним на годы.

Чужой… Это слово стало самой мучительной пыткой.

Чужой среди своих, советских людей, силой увезенных в Германию.

Чужой – на немецком заводе-каторге.

Чужой – в лагере перемещенных… Чужой и здесь, в Англии… Везде чужой.

Янка съежился от пробежавшего по телу озноба. Сторож замыкал решетчатые ворота речного гаража, косо поглядывая на подозрительно долго сидящего за углом парня. К пристани подъехала грузовая машина с откинутым бортом. Шофер в форменной фуражке и кожаных нарукавниках обхватил за талию слепого мальчика и, легко подняв его, поставил в кузов.

На воде медленно таяли последние блики солнца. Ветер гнал по набережной пеструю газету. Пора уходить. Но идти было некуда. Ян побрел вдоль низкого забора, за которым темнел чей-то сад с площадкой для детского крикета. Странно, кажется, однажды уже все это было. И этот вечер, и сад за низким забором, и безысходная, тупая усталость…

Ну да, все повторяется, ничего не исчезает из памяти. Как проклятье. Много лет назад он ходил по чужому английскому парку и не знал, где спрятаться на ночь. Сторожа закрывали ворота. Полицейские с фонариками обходили парк. На скамейке нельзя было оставаться…

У темной аллеи кончался дощатый забор, дальше шла низкая, узорчатая ограда. За ней поляна, окаймленная густым, ровно подстриженным кустарником. Сад со спортивной площадкой и серый дом тонули в сумерках. Он перескочил через ограду и, прижимаясь к кустам, забрался в темный угол сада, возле кирпичной стены, почти целиком закрытой низкими деревьями.

Пахли начавшие распускаться розы. Щелкали соловьи, и какой-то неугомонный голубь проговорил: «Обе-ру-у-гу…» Ян тихонько сгреб в кучу немного прошлогодних листьев, поднял воротник куртки и, прислонившись к кирпичам, еще хранившим дневное тепло, прикрыл глаза. Парк засыпал. Утихал скрип шагов на дорожках, посыпанных гравием, отодвинулся гул проходящих машин… Откуда-то из тумана возник тихий звон ручейка… Потом всплыли неясные, но такие знакомые образы… Лес, поляна, и на ней заячья капуста. Светло-зеленая, сладкая заячья капуста и молодые ягоды земляники… Рот сводило оскоминой, и все нельзя было оторваться, хотелось еще и еще…

…Послышался топот и дыхание бегущего человека. Ян открыл глаза. Уже было светло. Сквозь кусты он увидел немолодого полного мужчину в зеленых с белой каемкой трусах.

Человек бегал вокруг площадки, посреди которой на чугунных столбах была натянута волейбольная сетка. Очевидно, этот сытый розовотелый англичанин делал утреннюю гимнастику. Давно пора бы уйти из чужого сада, да теперь невозможно. Проспал…

На площадку выбежал еще один мужчина в трусах и с мячом.

– Привет, Василий Самсонович! Заряжаешься?

Сначала он как-то даже на обратил внимания, что слова произнесены по-русски. Просто услышал и понял смысл. Потом словно плеснул кто кипятком на шею, на грудь. Да это ж русские! Русских скоро оказалось человек пять. Они бросали мяч через сетку, обменивались обычными шутками спокойных, здоровых людей, а ему казалось… ему казалось, что он подслушивает что-то для него запрещенное. Было и страшно и хотелось слышать еще. Хотелось самому сказать хоть одно слово… А вдруг сейчас из-за неловкого удара мяч полетит в его сторону и его откроют? Увидят?

– Кончайте, товарищи! – сказал полный в зеленых трусиках. – Время.

– Есть, сэр! – весело ответил ему высокий, жилистый парень и, ударяя мячом об землю, побежал за угол дома.

Товарищи… Значит, это были советские. Из посольства или торгового представительства.

Он поднялся, глядя вслед убежавшим, и, охваченный вдруг возникшим чувством безразличия, не пригибаясь, не таясь, перелез через ограду и, медленно пересекая поляну, направился к парку.

Трое всадников на тонконогих конях гарцевали по поляне. Не то тренировались, не то совершали утреннюю прогулку. Заметив Яна, они придержали коней, заговорили по-английски, один из них громко засмеялся. Ян не оглянулся, не ускорил, не замедлил шаг. Шел, почти не видя перед собой ни людей, ни деревьев.

Шел, как сейчас, не зная ни цели, ни смысла движения. Яном владели воспоминания. Хотелось и не хотелось думать о прошлом… Потерянные годы не забывались. Их груз не давал оторваться от мира, который он ненавидел. Он пытался противиться, искать перемену, но слишком многое возвращалось. Вспомнить бы сразу все, по порядку, чтобы потом жить настоящим. Но по порядку не получалось. Куски прошлого цеплялись за случайно похожее. Память выхватывала отдельные эпизоды.

Ян сделал попытку удержать скользкую нить своих мыслей. Что же было потом? В первые дни жизни в Лондоне…

…Он искал работу. Любую работу, он всему научился в Германии, лишь бы получить хлеба. Голод лишал его сил. Он останавливался у открытых дверей кафе или баров, видел, как люди подходили к стойке, брали рюмки с джином или виски, платили и возвращались к столикам. На круглых столиках стояла закуска. Жареный холодный картофель, крошечные огурцы, маслины, печенье. Это было даром. За это никто не платил… Позвольте ему хоть немного. Он не хочет вина, только несколько ломтиков розового, хрустящего картофеля или крошки печенья… Но это разрешено только сытым, тем, кто пьет джин или пиво…

Он вошел в дверь небольшого полутемного бара. Даже его, привыкшего к нищете и запустению лагерных бараков, удивила свисавшая с потолка черная паутина, толстый слой пыли на стенах, на висящих картинах. Пол словно нарочно усыпан песком и обрывками шпагата, раздавленными каблуками пробками.

Чистыми были только столы и круглые табуретки да почерневшая от времени дубовая стойка. Видно, здесь некому убирать. Кажется, ему повезло. Сдерживая радость, он подошел к сонному бармену и, волнуясь, мешая немецкие и русские слова, предложил:

– Я могу сделать любую работу, даже самую грязную, очень дешево.

Бармен не понял его, переспросил по-английски. Ян повторил, показывая на потолок, на стены, на пол.

– Все уберу, помою, вычищу, за обед, понимаете? Кушать… эссен…

Бармен не понимал, пожав плечами, он оглянулся на сидящего в углу одинокого посетителя, полного, хорошо одетого мужчину. Тот, улыбаясь, тоже пожал плечами…

Ян готов был реветь от досады. Знать бы хоть одно английское слово… Неужели они не поймут и он не получит этой работы. Он увидел стоящую в углу, возле стойки большую новую щетку. Ян схватил ее, все еще пытаясь объяснить.

– Уборка, понимаете? За обед… Один обед… – взмахнул щеткой и осторожно стал снимать с потолка черную паутину. Бармен с криком бросился на него. Он вырвал щетку из рук Яна и сильным боксерским ударом сбил бедного парня с ног. Полный человек в углу расхохотался. Бармен стоял над Яном и кричал, замахиваясь щеткой:

– Гоу аут! Гоу аут!

Все случилось так неожиданно и так непонятно, что Ян даже не пытался подняться.

– Гоу аут!

Но тут вмешался посетитель. Полный человек подошел к бармену и, все еще давясь смехом, сказал несколько слов по-английски. Бармен отступил, недовольно ворча.

– Вставай, браток, – по-русски приказал веселый посетитель.

Велика сила родного слова, услышанного на чужбине. Ян словно глотнул горячего воздуха.

– А… А… вы русский.

– Русский, русский, – ответил весельчак, помогая парню подняться, – пойдем-ка, землячок, угощу.

Он усадил Яна за свой стол, и свирепому бармену пришлось подавать этому оборванцу, этому паршивому бродяге ветчину, пиво и даже жарить яичницу.

Ян глотал куски, как голодный волчонок, а полный весельчак подбадривал его:

– Ешь… ешь… Натерпелся, небось. Ну, дал ты им жару, браток. Можно сказать, все устои чуть не порушил… Ха-ха-ха. Я сразу понял, что ты не в курсе, да хотел посмотреть, как все получится…

Продолжая смеяться, он объяснил:

– Это же «Дерти Дик», что, по-нашему, значит – грязный Дик. Не слыхал о таком? Пивную эту по завещанию бывшего владельца нельзя убирать ровно сто лет. Осталось всего пустяки, лет тридцать, не больше… Ха-ха-ха… Вот тогда приходи, тогда сможешь тут заработать… А сейчас только столы, ну кухню, конечно, убирают, а пол каждый день свежим песком и мусором посыпают. Что хозяин завещал перед смертью, то и закон. Придумал неплохо, сюда богатые англичане специально приходят посидеть у «Грязного Дика». От туристов отбоя нет… Традиция, это, брат, тоже бизнес! Сам-то ты как в Лондон попал?

От обилия пищи, от нескольких глотков пива Ян захмелел. По телу расползлась сладкая лень. Вопрос толстяка вроде бы насторожил, но не было сил удержать настороженность. Не хотелось ни думать, ни говорить. Вяло, словно засыпая, ответил:

– С парохода бежал… В Австралию везли… Удрал…

– Молодец! – похвалил толстяк. – Последнее дело на чужую каторгу попадать… Мы тебя здесь пристроим. Не дрейфь!..

– Спасибо… А вы кто?

– Русский человек. Помогаю таким вот, вроде тебя, землякам. Тружусь на пользу отечества! Зовут меня Данила Матвеевич, или, по-ихнему, мистер Данила. А ты можешь звать дядей, как понравится. Я человек добрый, сговорчивый.

Дневник наблюдений

ЛИСТ СЕДЬМОЙ

Запись: Reverti unde veneris quid grave est? (Вернуться туда, откуда ты пришел, – что в этом трудного?) (Лат.)

Вырезка из газеты: КЛИМАТ АНГЛИИ ПОЛЕЗЕН НЕ ВСЕМ!

Несмотря на прекрасные условия, созданные обществом призрения венгерских беженцев, некоторые из них отказываются от предложенной работы и стремятся уехать на свою родину.

Долг гостеприимства заставляет нас предостеречь неосторожных!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(Сообщение «Дейли уоркер»)

ГОРНЯКИ УЭЛЬСА ВОЗМУЩЕНЫ!

К чему ведет политика консерваторов? Жилищный кризис растет, многие семьи потомственных шахтеров ютятся в жалких лачугах, а новые дома отданы будапештским мятежникам! Кого поддерживает правительство?

Во время кружечного сбора в пользу так называемых беженцев рабочие вместо денег опускали записки: «Венгры, идите домой!» – «У нас есть свои бандиты!» – «Два позора – Вы и Суэц».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Рисунки: Несколько усталых мужчин и две женщины с маленькими детьми стоят у решетки забора, окружающего серый особняк. Их позы, выражение лиц говорят о том, что эти люди несчастны. Они чего-то ждут или, дождавшись, разочарованы…

На одной из колонн серого особняка небольшая медная доска с гербом:

КОНСУЛ ВЕНГЕРСКОЙ НАРОДНОЙ РЕСПУБЛИКИ

Запись: За границей консульство – это клочок Родины. Только часто это не «Родина-мать», протягивающая теплые руки, а скорее строгий отец, готовый наказать и отправить домой наблудившего сына.

Но есть разница между наблудившим и заблудившим!

Глава восьмая

Получив приглашение на прием в советское посольство, Дэвид предложил Катлин поехать с ним.

– Возможно, нам удастся что-либо узнать об интересующем вашу подругу человеке. Лучше всего спросить первого секретаря. Я встречался с ним раньше, и он всегда был очень любезен.

Вряд ли Дэвиду действительно хотелось что-либо сделать для какого-то поляка, так неожиданно появившегося между ним и Катлин. Скорее всего теперь он старался дольше быть возле девушки и помочь ей понять всю нелепость случайного, как он думал, легкомысленного увлечения. Просто некоторое время ее не надо оставлять одну.

Ничто не выдавало его горьких размышлений, и Катлин даже подумала не без легкой обиды, что Дэвид слишком спокойно отнесся ко всему этому… Она согласилась поехать.

Однако возможность побывать в советском посольстве и радовала и пугала девушку. Там она встретит советских людей. Представителей того нового мира, о котором с увлечением рассказывал Ян, который для него был так дорог. С другой стороны, поверив сообщению в газете, Катлин не могла избавиться от чувства страха и неприязни к людям, пытавшимся увезти ее Яна.

Когда в маленьком автомобиле Дэвида они подъехали к дому посольства, вдоль тихой зеленой улицы стояло много машин, и швейцар в цилиндре, обычно дежуривший у въезда в квартал иностранных посольств, указывал прибывающим место стоянки.

Женщины в вечерних платьях, с оголенными плечами и руками, шурша подолами, поднимались по ступенькам крыльца, бросая косые, оценивающие взгляды на платья идущих рядом, улыбались, выражая вполне искреннюю, натренированную радость встречи со знакомыми.

Мужчины в темных костюмах и белых сорочках были солидно-степенны. Не отличался от них и Дэвид. Катлин взглянула на него как бы со стороны и увидела спокойного, со вкусом одетого, уверенного в себе джентльмена, пожалуй, немного стареющего. За круглым вестибюлем, в дверях, ведущих в зал, высокий седой англичанин в красной ливрее наклонился к Дэвиду и тихо спросил:

– Имя?

Дэвид ответил. Человек в ливрее выпрямился и неожиданно громко объявил:

– Мистер и миссис Браун!

– Вот как? – Катлин улыбнулась. – Миссис Браун?

Дэвид тоже улыбнулся и виновато развел руками.

– Конечно, он несколько поторопился.

Катлин не успела ответить. К ним спешил первый секретарь посольства. Белокурый, моложавый мужчина, хорошо говорящий по-английски, с едва заметным, скорее шотландским, чем русским, акцентом.

Дэвид представил ей секретаря – Иван Васильевич. И Катлин почему-то вспомнила, что, кажется, так звали многих русских царей, а последнего звали Ники.

Секретарь встретил Дэвида, как старого знакомого, – радушно и весело. Это понравилось Катлин. Она полагала оказаться в обществе чопорных дипломатов, каких показывают в кинохронике при вручении верительных грамот, и готова была к скучному, осторожному разговору, в котором обязательно, так ей казалось, каждая фраза означает совсем другое, чем ее прямой смысл. Но добродушная простота и веселая общительность мистера советского дипломата совсем не походила на то, что она ждала.

Секретарь увлек их к длинному, уставленному всевозможными закусками и винами столу.

Гости закусывали и пили стоя, держа тарелки в руках и не отходя от стола. Все же свободное место нашлось, и Дэвид и секретарь выпили по большой рюмке, а Катлин только попробовала знаменитую русскую водку. Она показалась ей горькой и слишком крепкой.

Вокруг стола и по всему залу шли оживленные беседы. В одной компании обсуждались еще не остывшие новости из Суэца, в другой спорили о достоинствах и недостатках спектакля, поставленного знаменитым Лоуренсом Оливье, в третьей рассказывали «Фани сториз» – смешные эпизоды из жизни провинциалов. Завязывались новые знакомства. Катлин становилось скучно. Кто-то громко постучал ножом по тарелке. Веселый шум оборвался.

– Леди и джентльмены, – сказал человек, которого Катлин никак не могла увидеть из-за спин высоких мужчин, – позвольте мне от имени советской делегации выразить благодарность пригласившим нас в Лондон коллегам…

– Это главный архитектор Москвы, – шепнул Дэвид, – академик.

Катлин без интереса прослушала короткую речь академика, как и ответное слово президента выставки «Идеальный дом». Ее больше интересовали те русские, которые живут и работают в Лондоне… Какие они, эти русские?

Когда окончились речи, секретарь повел ее и Дэвида в комнату, где стоял большой, пузатый самовар. Пожилые леди и джентльмены пили чай.

Катлин взяла чашку и задержалась у самовара. Настоящий русский самовар до этого дня она видела только на картинках всегда вместе с кокошниками боярышен и запряженными в сани тройками красивых коней. Теперь она с любопытством смотрела, как в его выпуклой полированной поверхности отражалось все: мебель, цветы, люди. Когда кто-нибудь подходил к самовару близко, он становился коротким и широким, отдаляясь – превращался в длинного и тонкого, точно в зеркалах «комнаты смеха». «Странное общество окружает меня», – с улыбкой подумала Катлин.

В комнате становилось тесно. К самовару подходили, оживленно беседуя, все новые и новые гости. Некоторых из них Катлин узнавала. Это были известные писатели, артисты и даже очень популярный в Англии священник. Возле гостей были русские. Они поддерживали разговор, угощали бисквитами, фруктами, словом, выполняли функции любезных хозяев. Катлин с любопытством наблюдала за ними и думала: «Зачем этим людям нужен Ян? Что они хотят от него?»

Словно угадав ее мысли, Дэвид осторожно спросил секретаря:

– Не известно еще, чем кончилась история на Лейстер-сквере?

– Простите, какая история?

– Ну с тем поляком… В газетах писали, будто какие-то русские пытались увезти его… на пасху, в воскресенье.

Катлин затаила дыхание, боясь расплескать чай.

– Мелкая провокация, не больше, – ответил секретарь, – никого и никто не пытался увезти… Вы же знаете, что репортеры этой газеты не отличаются чистоплотностью.

– Ах, вот оно что, – как-то поспешно и не очень ловко Дэвид замял свой вопрос. – Вы недавно летали в Москву? На нашем новом самолете?

Они заговорили о самолете, но Катлин почувствовала, что в голосе секретаря появились новые нотки. Скоро он заметил кого-то в толпе гостей и, извинившись, прервал разговор.

– Вы не знакомы с корреспондентом, сопровождающим наших архитекторов? Нет? Он как раз был тогда на Лейстер-сквере и может рассказать вам.

Секретарь поймал за руку и подвел к Дэвиду молодого человека.

– Знакомьтесь, мистер Браун, – мистер Сердоба… Думаю, вам интересно будет побеседовать.

– О, разумеется! – охотно согласился Дэвид, пожимая руку Геннадию.

– Нет, нет, Дэвид, – тихо сказала Катлин, – пожалуйста, не сейчас. Уже поздно и… я, мне необходимо домой.

Геннадий взглянул на побледневшую девушку и подумал: «Что это с ней? Неужели выпила водки и…»

– Это он! – сказала Катлин уже в машине.

– Он? Тот самый поляк? – изумился Дэвид.

– Нет, тот русский, что хотел схватить Яна… Ну, поляка на Лейстер-сквере. С ним был еще второй, я его тоже заметила теперь на приеме…

– Вот оно что, – протянул Дэвид. – Хорошо, Катлин, можете обещать вашей подруге, что я займусь этим. – В голосе Дэвида проскользнула ироническая нотка. Выдержав паузу, он продолжал: – Вы знаете Гарри Кейс? Он бывал у меня, ну такой, всегда в охотничьей куртке. Мы вместе учились. Теперь он служит в одном управлении и, я думаю, поможет узнать кое-что…

Катлин не отвечала. Она подумала о том, что «одно управление», может быть, есть не что иное, как «Интеллидженс сервис», а вмешательство этой организации в судьбу Яна не входит в ее расчеты. Еще не поздно отказаться от помощи Дэвида и его школьного друга. Достаточно сказать, что, в конце концов, не так уж важна для нее эта история с приятелем подруги, что она заинтересовалась уличным певцом из простого, христианского человеколюбия, не больше, и Дэвид, наверное, даже обрадуется…

Но, начав, Катлин уже не могла остановиться. Решив прибегнуть к помощи Дэвида, она не собиралась впутывать какую-то подругу, это получилось неожиданно для нее самой. Но не собиралась Катлин и раскрывать все до конца. Она надеялась, что, услышав ее просьбу, Дэвид подумает не больше, чем может подумать о невесте уверенный в себе мужчина. В худшем случае, он сочтет ее поведение случайным, легкомысленным увлечением сумасбродной девицы, и только. Конечно, даже такое мнение о ней может ускорить официальную помолвку. Дэвид уже пробовал заговорить о помолвке по дороге в посольство. Что ж, тогда придется открыть все. Открыть ее тайну. Будет ли и тогда счастье таким же полным, как теперь, когда берегут его только два человека?

Есть ли на свете любовь с первого взгляда или нет, над этим Катлин не задумывалась. Она знала лишь, что с того дня, когда в маленьком приморском городке, на берегу залива св. Георга, Ян пропел для нее свою песню, жизнь как бы разделилась на «до» и «после».

Она еще не знала, что принесет ей завтрашний день, но сегодня вся трепетала от воспоминаний вчерашнего. Стоило услышать его голос, и у нее кружилась голова, будто перед прыжком с большой высоты. Она уступила этому чужому, бедному, плохо говорящему на ее языке молодому мужчине с решимостью полного самозабвения, самоотверженности, никогда не подозреваемой в себе раньше. Она принадлежала ему уже без стыда, боясь даже думать о том, что это может когда-либо кончиться…

– Заедем к нам? – спросил Дэвид, замедлив ход машины у поворота на Риджен-стрит. – Мама будет очень рада… Она хотела бы поговорить с вами относительно некоторых приготовлений.

– Ах, нет, Дэвид, – Катлин вздрогнула от его голоса, – я не могу. Мне… Меня ждет дома подруга… И я очень устала.

* * *

Сергей и Геннадий бродили по улицам центра.

Так много разных лиц… Спокойные, казалось, бездумные лица англичан не отражали ничего. Ни забот о семье, ни перемены погоды, ни изменений в политике. «Я иду туда, куда мне нужно идти, и это касается только меня».

Живые смуглые лица южан, итальянцев или французов, с горячими глазами и несдержанной мимикой, которой помогают подвижные быстрые руки. Ни на минуту не останавливаясь, они реагировали на все, все обговаривали, одобряя или посмеиваясь. Строгие, гордо застывшие лица жителей Азии, тая неразгаданную мудрость, проплывали сквозь толпу, как по безлюдной пустыне. Черные лица ямайцев, недавно прибывших из британских колоний, готовые расплыться в улыбку и произнести вежливо-покорное: «эскюз ми, сэр».[7] Чем-то недовольные холеные лица богатых туристов, проходящих с подчеркнутой независимостью денежного превосходства.

Лица бедных людей, рабочих, мелких чиновников или кокетливых продавщиц магазинов не были ни сердиты, ни добры, ни глупы, ни умны, они обыкновенны, будто когда-то знакомые и все же другие, чем те, к которым привык дома Геннадий.

– Вы знаете, – сказал он, – живя среди своих, этого не замечаешь, но, честное слово, я не думал, что на земле так много разных людей… То есть, люди как люди, а вот лица их, выражение совсем другое… Конечно, дело привычки.

– Возможно, – ответил Сергей, – дело привычки.

И еще Геннадий подумал: «Как скучны стали улицы, словно вот-вот пойдет дождь».

Даже на площади Пикадилли, наполненной будничной суетой, не было в этот час ни празднично одетых гуляющих обывателей, ни шумных туристов, ни подвыпивших американских солдат. Тихо и на Лейстер-сквере. Два старых негра в белых халатах, с совершенно седыми курчавыми волосами, похожих на негативы фотографий, подметали щетками мостовую, лениво перебрасываясь шутками с торговцем жареными каштанами. Торговец примостил свою жаровню как раз на том месте, где Геннадий встретился с Янкой.

– А что, если спросить у полиции, – предложил Геннадий, увидев медленно проходящего полисмена, – адрес того старика с гармошкой? Наверное, он знает.

Это была счастливая мысль. Странно, как они раньше не догадались. Но Сергей возразил:

– Лучше спросим швейцаров кинотеатров или хотя бы вон того торговца каштанами.

Веселый словоохотливый продавец знал старого музыканта. Зовут его Билл, это верно. Билли Хамильтон, а живет он где-то в городке Бакинхем, что возле Лондона. Точного адреса он не знает, но если вы зайдете в бар «Робин Гуд», там должны знать, где живет Билл. Во всяком случае в прошлом году он сам видел Билла в этом баре. Скорее всего, он сидит слева, возле камина, и пьет свое пиво. А если подождать до субботы, тогда уж наверняка он будет здесь со своим молодым партнером-поляком.

– Вы слыхали, как этого поляка хотели ограбить? Целая история. На пасху я уезжал помогать брату, он держит лоторею в Ричмонде, и в праздники одному трудно управиться, так что сам я не видел, но Джим, вон тот подметальщик, рассказывает: была перестрелка, и полиция одного ранила, кажется, русского, из этих, знаете? Это счастье, что я уехал к брату, не то обязательно бы ввязался, и тогда неизвестно, кого могли ранить.

– А мой брат Кенни так и сказал: «Хорошо, – говорит он, – что у нас полиция в каждом квартале, все же, если завелись деньги, надо быть осторожным!» Ну, скажите, разве он не прав? Да, да, поезжайте прямо в «Робин Гуд», там вы найдете его адрес, только это не близко и на вашем месте, джентльмены, я взял бы по пакетику жареных каштанов на всякий случай, очень хорошие каштаны… Благодарю вас.

Минуя серое здание континентального вокзала «Виктория стейшен», такси въехало на мост «Воксхолл». Дальше, по ту сторону Темзы, теснились длинные, уныло-однообразные коробки торговых и промышленных здании. Они то отодвигались друг от друга, то беспорядочно громоздились по косогорам, заставляя автомобиль вилять по узким изломанным проездам под виадуками.

Наконец, вырвавшись на широкую и красивую улицу «Денмарк хил», дорога пролегла через холмы, украшенные новенькими коттеджами и палисадниками. Стало тише, спокойнее, чем вблизи Темзы. Редкие автомобили, обгоняя друг друга, то выскакивали по изогнутой ленте асфальта на вершину холма, то ныряли вниз, надолго пропадая. У перекрестков белели аккуратные стрелки с четкой надписью: «Ту кристалл палас» – дорога вела к «Хрустальному дворцу», теперь уже не существующему. Он сгорел много лет назад, лишь его красивое имя сохранилось за круглой, поросшей травой площадкой, с уродливо торчащими, поржавевшими железными фермами на вершине холма.

Сергей мог бы рассказать кое-что о «Кристалл паласе», но он не решился потревожить Геннадия, молча глядевшего в спину шофера.

– Мы еще не выехали из Лондона? – вдруг спросил Геннадий. – Сколько еще осталось до этого городка?

Сделав петлю, дорога падала вниз к желто-красным крышам домов, столпившимся у подножья холма. Началась полоса новых пригородов, «городов-сателлитов», каким был и Бакинхем.

– Как наш минский тракторный или автомобильный район, – подумал Геннадий, глядя на ровные порядки небольших домов и высаженные у тротуаров деревья. – Только пивных больше.

Они подъехали к полутораэтажному дому со скошенной крышей, отделанному серой бетонной крошкой и перекрещенными деревянными планками. Фасад этого недавно построенного дома напоминал древнее жилище героев шервудских лесов. На длинном, торчащем над тротуаром копье покачивалась на ветру жестяная вывеска с изображением Робина Гуда. Легендарный стрелок держал в одной руке лук и стрелу, в другой кружку пенящегося пива. Это был популярный «Паблик бар», или, как сокращенно называют англичане свои пивные, «Паб».

Вряд ли верно называть «Паб» пивной в обычном понимании этого слова. В провинции «Паб» – скорее маленький клуб, чем место хмельного времяпровождения. Пьяный и шумный человек в английском «Пабе» – явление редкое. Сюда приходят жители ближайших кварталов, завсегдатаи, чтобы провести вечер за стаканом слабого пива в компании хороших знакомых, соседей. Не торопясь, они обсудят новости, посмотрят программу телевизионной передачи, сыграют партию в настольные кегли, а то и поспорят, произнеся иногда, по меньшей мере, пять или даже десять фраз, чья футбольная команда станет чемпионом страны и сможет ли новый премьер так же остроумно, как это делал сэр Уинстон, ответить на вопросы об американских военных базах. Потом все согласятся, что – нет, новый премьер не сможет также остроумно, как сэр Уинстон, ответить насчет этих проклятых американских баз, и, утомленные спором, разойдутся по домам.

Когда Сергей и Геннадий прошли за стеклянную перегородку, отделявшую большой зал от малого, они сразу увидели старого музыканта. Продавец каштанов не ошибся. Билл Хамильтон сидел слева, возле камина, и пил светлое пиво. Он был один, только у конца длинной стойки пожилой бармен тихо беседовал с толстым, астматически дышащим человеком.

Геннадий сразу узнал старого музыканта. Обрадовавшись, он опередил Сергея и, протянув руку, сказал по-русски:

– Здравствуйте.

Старик поднял голову, взглянул на Геннадия добрыми, грустными глазами и, вероятно, решив, что он не расслышал, спросил:

– Пардон?

– Гуд ивнинг,[8] – поздоровался Сергей.

– Гуд ивнинг, – ответил старик, вяло пожав протянутые руки.

Сергей придвинул стул и присел между стариком и Геннадием.

– Мы хотим поговорить с вами, если разрешите, об одном частном деле…

Билл помолчал, уставившись в черное жерло камина, потом тихо ответил:

– У меня нет никаких дел. Ни с кем… Я один…

– Скажите ему, что мы друзья Янки, – торопил Геннадий, – большие друзья. Что мы русские.

– Русские? – резко переспросил Билл, не ожидая перевода. – Что вы хотите от меня?

– Мы друзья того парня, который выступал с вами, – объяснил Сергей.

– Вы пришли от него? Где он?

– Нет, мы не от него. Мы ищем его уже третий день.

– Мы хотим, чтобы вы нам сказали, – вставил Геннадий, – где он? Янка Валькович, Ян. Вы же знаете…

Старик повернулся к Сергею.

– Что он сказал?

Сергей перевел. Старик пристально и, как показалось Сергею, враждебно посмотрел на Геннадия.

– Нет, – ответил он, покачав головой, – это ошибка, джентльмены. Я никого не знаю. Сожалею, но это ошибка.

– Какая же ошибка? – разволновался Геннадий. – Вы помните, на площади в воскресенье. Я узнал его, и он меня. Потом Янка чего-то испугался и побежал, а меня полиция задержала. Вы тоже куда-то ушли… Помните? В воскресенье…

Геннадий говорил быстро, и его нетерпение невольно передалось Сергею, переводившему каждое слово.

– Слушай, Джордж! – обратился к бармену старик, неожиданно поднявшись с табурета. – Не оставил ли я прошлый раз у тебя на кухне свою трубку?

– Похоже на то, Билл, – ответил бармен, не отрывая взгляда от русских и распахивая низкую дверцу стойки, – я так и думал, что это твоя трубка, поди, посмотри…

– Благодарю тебя, Джордж, – сказал Билл, проходя за стойку и скрываясь за темной ширмой.

Сергей понял, что старик просто уходит от них. Нечего было и думать задержать его.

Бармен наклонился через стойку и сухо спросил:

– Чем могу служить, джентльмены?

– Мистер Хамильтон, вероятно, не вернется сюда? – в свою очередь спросил Сергей.

Бармен пожал плечами.

– Не можете ли вы сообщить нам его адрес?

– Мне кажется, я знаю всех ребят из нашей полиции. Вы что, новенькие или прямо из «Скотленд ярда»? – В голосе бармена прозвучала насмешка.

– Ах, вот оно что, – улыбнулся Сергей. – Мы не из полиции, но нам очень нужно знать, где живет Билл.

– Каждый живет там, где он должен жить, но не каждый должен знать, где именно живет другой!

Довольный своим ответом, бармен улыбнулся толстяку, тот хрипло одобрил:

– Все в порядке, Джордж.

– Благодарю вас, – Сергей надел шляпу и легонько потянул Геннадия за рукав, – идем, здесь мы ничего не узнаем.

Сырой, холодный ветер раскачивал на мокром асфальте желтый свет фонарей. Подняв воротники и поеживаясь, Сергей и Геннадий направились к стоянке такси.

– Почему он не захотел разговаривать с нами?

Геннадий не мог успокоиться. Сергей тоже не понимал странного, оскорбительного поведения старого музыканта.

Его беспокоило еще и другое.

– Если верить мистеру Хамильтону, ваш Янка удрал не только от нас, но почему-то и от него…

– Вы думаете, что старик действительно не знает, где Ян?

– Трудно утверждать что-либо определенное. – Сергей не хотел раньше времени разочаровывать и без того огорченного парня. – Все как-то странно и… пока ничего не ясно, нам не следует впутываться. Мы не дома.

– Не дома. – Геннадий прикрыл глаза.

Вдруг эти два коротких слова растянулись в бесконечную линию, поднялись тяжелой стеной, за которую удалось только заглянуть.

Не дома – это по другую сторону. Это далеко от места рождения, от близких друзей. Так далеко от моего привычного мира, что кажется почти нереальным.

Вот открою глаза, и все исчезнет. И чужой желтый туман, и сверкающие электрические вывески, и приснившийся Янка, геройски погибший в бурную ночь на реке…

В самом ли деле он встретил его?

Геннадий улыбнулся.

– Помнится, заблудились у нас на Полесье два школьника, – боясь, как бы после сегодняшней неудачи Сергей вовсе не отказался от поисков, и желая подбодрить его примером, осторожно заговорил он. – Заблудились среди болот. Все уже считали их погибшими, а они целую неделю прожили на островке, как робинзоны. Тогда о них так и писали – «Полесские робинзоны». Боже мой, что поднялось! И лесники, и охотники, и комсомольские отряды, и самолеты… Словно эти два мальчугана всем были дети родные… Тут, конечно, другое… Тут англичане…

– Не думайте, – перебил Сергей, поняв, что он хотел сказать, – англичане тоже умеют поднимать всех на ноги. Вот недавно пропал в Каире один лейтенант. Из тех, что задержались после событий на Суэце. Тут тоже не спали.

– Нашли?

– Да, только поздно. Он задохнулся в железном шкафу, в котором его прятали. Кажется, не арабы. Говорят, лейтенант был замешан в каких-то темных делах.

– Простите, Сергей, – прошептал Геннадий, – мне показалось, за нами следят…

– Не оборачивайтесь, – быстро сказал Сергей, доставая сигарету. Пытаясь прикурить, защищая от ветра огонек зажигалки, он повернулся. Шагах в десяти от них серая фигура человека метнулась было в сторону и остановилась. Похоже, что фигура не твердо держалась на ногах. Всмотревшись, Сергей громко спросил:

– Мистер Хамильтон?

Старый музыкант пошатнулся.

– Русские, – проговорил он дрожащим голосом и быстро шагнул, вытянув вперед руки, – уйдите отсюда! Что вы хотите от нас? Мы бедные люди… Прошу вас, уйдите! Джентльмены, оставьте в покое моего мальчика! Он никогда, – слышите? – никогда больше не пойдет с вами…

Геннадий не понимал слов, но его обрадовало неожиданное появление старика, и вместе с тем он с удивлением увидел, как Билл Хамильтон, сняв шляпу, взволнованно, чуть не плача, просит о чем-то Сергея.

– Ол райт, мистер Хамильтон, – сказал Сергей. – Успокойтесь, сначала мы должны вам кое-что объяснить. Пойдемте, здесь холодно…

Дневник наблюдений

ЛИСТ ВОСЬМОЙ И ДЕВЯТЫЙ

Рисунки и записи: Серия рисунков последовательно расположена на нескольких страницах.

Сделанные, видимо, в разное время, потом они были подчинены одной теме.

Записи длиннее обычных. Целая глава, даже с контурами своеобразного сюжета.

«ХОЛОДНЫЙ ДОМ» и «КРИСТАЛЛ ПАЛАС».

Старые дома и улицы, словно иллюстрации к Диккенсу, памятники романтическому представлению юности.

Нельзя судить сегодня об Англии по Диккенсу, как нельзя судить о России по Достоевскому. Хотя первая допускает больше возможностей. Она не изменила свой мир! Будем объективны!

Рядом с набросками кривых переулков «Уайт-Чепел» яркая литография красивого и величественного «Кристалл паласа». Вот он, построенный в счастливое время всемирной выставки в Лондоне на высоком холме окраины города. Он возвышался над «Холодным домом» как символ процветания и надежды.

Сооруженный из стекла и стали, он сиял даже в тумане.

– Вокруг жили разные люди. Жили между «Холодным домом» и «Хрустальным дворцом». Между отчаянием и надеждой.

Однажды дворец рухнул. Сгорел. Хрусталь рассыпался мелкими осколками простого стекла. Не война причина тому. Он не выстоял. Он был обречен еще до рождения.

Акварель: Круглая площадка на вершине холма. Поднятые к небу изогнутые, ржавые фермы. Трава и старый, местами проломанный деревянный забор.

Все, что осталось от «Кристалл паласа».

А «Холодный дом» уцелел.

Он сохранил своих квартирантов, хотя многие из них изменились. Вот портрет пожилого джентльмена… Не сразу узнаешь его, встретив на улице, но все же это мистер Чедбенд.

Еще портрет. Похоже, что это мистер Сквирс. Он несколько осовременился, приспособился к окружению.

Здесь же старая английская иллюстрация бедняжки Джо, удивительно избежавшего влияния времени. Лохмотья, большие в темных впадинах глаза и худые голые руки.

Между тем вырос и утвердился на британской земле добропорядочный и осторожный мистер Тьюлер.

Герберт Уэлс разглядел его раньше других.

Рисунок маленького домика с садом и гаражом.

Все обнесено плотным забором. Таким плотным, что, кажется, сквозь него не проникнет ничто, мешающее истинно английскому образу жизни.

Жестокая война всколыхнула всех честных британцев.

Только эта уютная усадьба осталась в стороне. Война едва задела ее своим разрушительным крылом, не повалив забора, через который не доносились чужие страдания. М-р Тьюлер так отгородился от мира, что не увидел собственного сына, ставшего социалистом, борцом и… арестантом королевской тюрьмы.

Фотография: Конная полиция теснит демонстрантов на углу узкой улицы Даунинг-стрит. Дом на Даунинг-стрит – резиденция премьер-министра.

Овеянное военными бурями, потрепанное горячими восточными ветрами английское знамя стало линять и меж косых лучей его рисунка выступило четкое слово: «Компромисс!» Это нарисовано черным и желтым карандашами. Листок английского календаря. День смены премьер-министра. Беспорядочная россыпь газетных вырезок, кадров из хроникальных киновыпусков.

Во всех газетах, с экранов всех кинотеатров и телевизоров прогремели слова нового лидера: «Британия была, есть и будет Великой!»

Кто это сказал?

Да никак все тот же м-р Тьюлер. (Рисунок.) Он стоит, подняв кружку пива и так высоко задрав полысевшую голову, что не видит сидящего рядом, хохочущего парня из Пентагона. (Рисунок.) А парень хохочет над провалившейся авантюрой, над позором Англии, не сумевшей удержать Суэцкий канал.

«Британия была, есть и будет Великой!»

Не потому ли, что прав Герберт Уэлс: «Англия держится на двух китах – технике и лицемерии».

Глава девятая

На низкой чугунной ограде старого сада висело освещенное газовым фонарем объявление:

«Сдаются удобные комнаты для холостяков, но имеющих собак. Сожалеем, цветных джентльменов просим не беспокоить».

Сергей успел прочитать это, проходя в калитку вслед за стариком.

«Надо будет записать в дневник», – подумал он. Хотя такие объявления не были неожиданностью. Правда, английские власти, казалось бы, ничем не притесняли негров, приезжающих из британских колоний, но последнее время стала распространяться американская мода, и чернокожим все чаще и чаще отказывали то в получении квартиры, то в получении «чистой работы». Особенно в богатых кварталах Лондона. Новое веяние стало проникать и за пределы столицы.

В глубине сада стоял большой серый дом, когда-то принадлежавший одному из тех провинциальных аристократов, на судьбе которых ярче всего проступал отпечаток их родины.

Гордые и самонадеянные, они долгое время не замечали начала конца. Они не хотели ничего замечать до тех пор, пока обострившаяся конкуренция и распад колоний не заставили их покинуть позиций на территории родовых поместий. Не будучи приспособленными к борьбе, они искали спасения в новых закладных на землю, охотничьи угодья. Продавали кареты и ливреи, увольняли слуг, превращали фамильные жилища в доходные дома.

В пасмурный, дождливый вечер дом не выделялся среди других построек. Днем он стоял в осаде. Сохраняя клочок былого тенистого сада, он темнел грязным пятном среди оранжево-желтых коттеджей растущего города-сателлита. Торговый город наступал на него, окружая автомобильными дорогами, захватывая парки, воздвигая рестораны с дансингами и кинотеатрами.

Обвисал всеми забытый, иссыхающий плющ, обнажая трещины в стенах, словно не выдержавших толпы новых жильцов.

Дом сдавался в наем.

Билл Хамильтон спустился в подвал по ступенькам и открыл дверь в кухню. Сквозь узкие, огороженные высокой решеткой окна проникал слабый уличный свет, отражая на кафельных стенах бледные тени. Старик повернул выключатель. Бумажный абажур, висевший на длинном шнуре, окрасил розоватым тоном стол, обитый цинковой жестью, угол большой плиты, заваленной коробками, книгами и склянками, мраморную в несколько отсеков раковину. В центре стены виднелось отверстие внутреннего лифта, с помощью которого когда-то поднимались в столовую блюда. Ненужный теперь лифт, полузакрытый белой фанерой, сиял черным дуплом с провалившейся старой пломбой. Кухня стала жилищем бедного музыканта.

Два низких стула, покрытый изношенным пледом матрац за плетеной перегородкой, переделанный из посудного, да кресло-кровать не создавали уюта. Пригласив нежданных посетителей сесть, Билл зажег круглую, переносную печь, стоящую на ящике из-под томатов. В комнате запахло керосином и копотью.

Некоторое время старик отогревал над печкой дрожащие руки и молчал.

Ни Сергей, ни Геннадий не торопили его.

– Вы говорите, что вы друзья Яна? – спросил старик, не поднимая глаз, и вдруг сказал по-русски: – Товарищ?

– Товарищ, товарищ! – обрадовался Геннадий, – камрад, самый настоящий друг детства. Мы земляки…

Сергей перевел. Старик взглянул на него.

– Земляк, – повторил он, – это у вас всегда значит друг? И вы земляк?

– Д-да, конечно, – замялся Сергей, но ни Геннадий, ни старик не заметили его колебания.

– Друг потому, что земляк, – тихо улыбаясь, словно вспоминая далекое, сказал Билл, – потому, что живет на одной земле. И я живу на этой земле. Значит, я друг, товарищ.

Он подождал, пока Сергей перевел его слова Геннадию, но когда тот, не зная, что ответить, забормотал: «Очень, мы очень рады… Спасибо…» – остановил его.

– Нет, земляк не всегда друг… Я видел ваших земляков, русских. Есть русские и есть советские, так говорил Ян. И те и другие русские, и те и другие называют себя земляками, русскими патриотами. Не так-то просто мне разобраться. Какие же русские вы? Нет, мне не нужны паспорта. И вообще мне от вас ничего не нужно. Я хотел бы только одно – простите, джентльмены, – чтобы и вам ничего от меня…

– Мы только хотим знать, – перебил его Сергей, – где Ян Валькович? Мы ничего плохого не желаем ему, наоборот. Если угодно, я повторю то, что говорил вам по дороге. Мистер Сердоба, друг детства Яна, приехал оттуда, где они оба родились. Он думал, что Ян убит немцами, и вдруг…

– Не надо, – старик поднялся и обвел рукой комнату. – Вы видите, здесь его нет… Я не знаю, где он… Может быть, завтра… Если придет Ян, я спрошу… А сейчас оставьте меня, пожалуйста. Дайте мне побыть одному. Подумать… Теперь вы знаете мой адрес. Спокойной ночи, джентльмены.

* * *

Весь следующий день Геннадий провел с архитекторами. Не было никакой возможности отказаться от участия в завтраке, устроенном для делегации английскими коллегами. Затем необходимо было отправиться на экскурсию. Совершить «Рашен тур», как в шутку называли друзья-англичане посещение Тауэра, парламента, осмотр британского музея, библиотеки, в которой занимался Ленин, и кладбища, где только недавно на средства прогрессивных английских обществ воздвигнут памятник на могиле Карла Маркса. Потом нужно было отправить небольшую корреспонденцию домой, в редакцию газеты, и только под вечер Геннадий с нетерпением ждал Сергея, чтобы вместе поехать в Бакинхем, к старому музыканту, и во что бы то ни стало уговорить его рассказать все, что он знает о Яне.

Но приход Сергея, к немалой досаде, не ускорил, а задержал поездку. Он сообщил, что их обоих вызывают в посольство по какому-то неотложному делу.

Советник посольства, невысокого роста, худощавый, аккуратно одетый и гладко, по-английски, причесанный, встретил Геннадия сдержанно-вежливо. Его светлые, немного неожиданные для смуглолицего человека, глаза смотрели ни ласково, ни сердито, а как бы мимо, словно через стекло.

– Очень приятно, – автоматически повторил советник, приглашая Геннадия и Сергея сесть к столу, заваленному газетами и справочниками. – Вы первый раз в Англии? И вообще еще не бывали в капиталистических странах?

– Первый раз, – ответил Геннадий, полагая, что советник интересуется, какое впечатление на него произвел Лондон. – Все так интересно. Вот спасибо, товарищ Бондарь помог посмотреть…

– Да, да, – перебил его советник, – конечно, интересно. Но товарищ Бондарь, как человек опытный, должен был предупредить вас, удержать от неосторожностей.

– Я допустил неосторожность?

– Видите ли, – советник поднял со стола газету, – этот случай с поляком… Он что – ваш знакомый?

– Господи, – возмутился Геннадий. – Это же наглая ложь! Во-первых, он не поляк, а наш, советский товарищ… Мой старый друг.

– Ну знаете, – перебил его советник, – какой же он наш, советский товарищ? Может, когда-то был им… Во всяком случае, вам не следовало, не разобравшись, бросаться в объятия, да еще в таком месте. Это, знаете, как говорят англичане, ту мач – слишком. Разумеется, газеты воспользовались и пустили очередную антисоветскую утку. Вы дали повод.

Советник умолк с таким выражением на лице, словно еще сказал: странно, как вы этого не понимаете?

Геннадий оглянулся на Сергея. Тот молчал, заинтересовавшись узелком на зеленом сукне стола.

– Потом сегодня, – продолжал советник, – в консульский отдел несколько раз звонил какой-то мистер Хамильтон. Справлялся о вас, кто вы, откуда приехали… Он что, тоже ваш друг! Какая тут связь?

– Прямая, – ответил Сергей, резко прикрыв узелок ладонью и подняв голову. – Он уличный музыкант, выступавший с тем поляком, вернее, с Яном Вальковичем, другом детства товарища Сердобы. Мы хотели узнать, почему Ян убежал тогда?.. Словом, где он?.. На запрос консульского отдела полиция ответила, что среди перемещенных Валькович не числится.

– Вот как? – нахмурился советник. – Не кажется ли вам, что вы занимаетесь не своим делом?

Он снова посмотрел куда-то мимо и встал из-за стола.

Лицо Геннадия залила горячая волна. Подавшись к советнику, он почти крикнул:

– Нет, это наше дело! Мое дело! Я встретил друга, которого считал погибшим. Он, быть может, в несчастье, даже наверное так. Я ищу друга и не успокоюсь, пока не узнаю…

– Не всегда тот друг, кого ищешь, – усмехнулся советник. – Был бобер к мужику добер, а попал к портному и служит другому. Дома дружба одно, здесь…

– Дружба, если она настоящая, везде дружба. И дома и здесь, – глухо проговорил Геннадий. – И потом, если хотите, это мой долг найти Яна Вальковича… У нас в музее его портрет висит…

– Чем же он так прославился?

– Мы считали… пожертвовал жизнью, спасая Родину.

– Да, – задумчиво произнес советник, – неловкое положение. А если ваш друг давно уже служит другому, как тот бобер?

– Не верю я этому, – горячо отозвался Геннадий, – но и тогда я должен видеть его. Нельзя же только по подозрению отказаться от друга, с которым вместе на смерть шел!

– Верно, ну а если все-таки вас постигнет разочарование?

– Я прошу только одно, – Геннадий заметно волновался и путал слова, – если нельзя официально… разрешите мне… Мы почти нашли его… У меня мало дней…

Теперь советник внимательно, без улыбки посмотрел прямо в глаза Геннадию.

– Молодец! – сказал он, взяв Геннадия за руку. – Друг везде должен быть другом… Мы запросим, конечно. А если, как говорите, почти нашли… что ж, – советник повернулся к Сергею и строго закончил: – Продолжайте. В пределах допустимого, разумеется…

В тот же вечер Геннадий и Сергей отправились в городок Бакинхем, к старику Биллу Хамильтону.

Рассказ Билла Хамильтона

– Видно, все правда, что вы мне рассказали. Скоро вы поймете, почему я должен был поставить эти условия. Вы ищете воскресшего из мертвых, а для меня он всегда был живой. Но сначала я должен немного рассказать о себе. У вас есть время? Слушайте.

Когда я потерял своего партнера, с которым начинал турне по мостовым, мне было трудно. Очень трудно. Я голодал физически и духовно. Страдания начались еще раньше, как только я потерял веру. Нет, бог здесь ни при чем. Он никогда не давал мне спасения, не давал свободы моему духу, а я нуждался именно в этом. Ибо я труженик духа! Артист, ю си![9] Я не был великим артистом, но знал радость успеха и торжество любимого дела. Я был молод и трудолюбив. Мой импресарио, видно, не плохо вел дело. Он заключал контракт за контрактом и строил дом, в котором должны были жить его дочь и я. Не было смысла контролировать доходы, все равно они станут общими.

Так думал я и так говорил импресарио. Я любил музыку и считал, что искусство – это самое главное, а деньги, деньги, в конце концов, лежат в том сейфе, который открывается скрипичным ключом. Теперь поздно жалеть. Тогда я был молод…

Я зачитывался книгами Ромена Роллана и даже отправился к нему в Вальнев, в Швейцарию. Мне повезло. Великий француз не прогнал меня, не оттолкнул. Мы ходили с ним по широким дорожкам сада или сидели на маленькой веранде, уставленной цветами так, что едва хватало места для кресел.

Он говорил о музыке, о гармонии мира и духовном братстве народов. Я старался понять его и, вероятно, слишком часто приходил в восторг. Его жена, красивая русская женщина, посмеивалась над моей горячностью, но никогда не мешала мосье Роллану раздувать во мне огонь чистых желаний. Он стал моим учителем, а я приверженцем «Интернационала духа».

Вы помните, как он объявил всему миру свою «Декларацию»? Ну да, в России занимались своими делами, а в Европе она наделала много шума, и те, кто хотел идти в бой против лицемерия, гордости и жажды взаимного уничтожения, подписались под ней. Это были хорошие дни… Я часто вспоминаю о них, и тогда появляется передо мной сутулая фигура учителя. Словно мы снова встретились, он нагибается ко мне и спрашивает:

– Неужели мечты твои потонули в бессмыслицах и противоречиях? Не ты ли сказал, что для истинного артиста весь земной шар – родина и понятие «отчизна» – величина не постоянная?

Что делать? Слишком часто я слышал музыку ада и видел, как покидали нас друзья, свобода и мир. Войны оттолкнули людей друг от друга. Я понял это в Испании. Я защищал Мадрид и видел по ту сторону баррикад кое-кого из тех, с кем говорил о гармонии духа. Я был «командос», когда многие мне говорили, что этим я испортил карьеру. Пусть так, я теперь не жалею и знаю еще таких же, как я. Нет, нет, мир не может остановиться…

Прошлая война всколыхнула надежду. Люди поняли, что такое национализм. Они сговорились и разбили Гитлера. Ничего не мешало идти дальше. Но мир остановился.

Простите, у нас осталось немного кофе. Я поставлю его на огонь, а сам выпью виски… Чуть-чуть, только чтобы согреться. Благодарю вас.

Да, на свете есть разные силы. Вы, русские, молоды. Не теряйте надежды. Для себя я не жду ничего. Я стар и слаб, пальцы мои огрубели, им трудно даже на клавишах гармошки. В конце концов из моей жизни ничего хорошего не получилось. Мои родные и близкие погибли в разных концах света, от бомб и людской нетерпимости. Сам я, израненный, много дней цеплялся за жизнь в душном мире госпиталей и нищеты. Мой импресарио умер, не завещав мне ничего. Он грозил этим, когда мы только говорили об Испании и Франко.

В новом доме поселилась богатая наследница, его дочь со своим мужем. Ю си? Нет на свете закона, который мог бы защитить артиста, потерявшего славу.

Я стал нищим. Но не отрекся от самого себя. Что стоил бы такой человек? Судьба милостиво оставила мне мою музыку и немного надежды. Надежду найти нового друга. Я искал его среди таких же, каким стал я сам. Находил и снова терял, но один жить не мог. Не мог умереть в одиночестве… Странно, почему я держался за это? Ведь мир как раз так устроен, что только во время войны люди умирают вместе. Потом каждый делает это отдельно и отдельно страдает.

Одинокий всегда несчастен. Если к нему приходит другой такой же и если он друг, тогда они могут сказать:

– Vive ut vivas![10]

Не так мало для тех, кто не имеет ничего. Пожалуйста, пейте кофе. Мы имели терпение выслушать болтовню старика. Я немного выпил, но это не потому. Когда-либо мне нужно было все сказать людям… Я давно не говорил так долго, и у меня пересохло во рту… Благодарю вас, только самую малость, освежить горло…

Я должен был это сказать, чтобы стало ясно все со мною и Яном.

Я нашел его на берегу Темзы. Он лежал у самой воды и плакал. Тогда я подумал: «Нельзя, чтобы человек оставлял всего один шаг между собой и Темзой». Еще не зная, друг он или недруг, я увел его. Он уже прилично говорил по-английски, но не имел в кармане ни пенса. Мне показалось, что на нем были следы побоев. Может быть, его избили и ограбили? Позднее все объяснилось. Сначала он не хотел от меня никакой помощи. Не хотел даже выпить за мой счет чашку чая в кафе. Он думал, что я это делаю только из жалости.

Потом он пошел. Я спросил этого гордого парня:

– Ты любишь музыку?

Как сейчас это было, помню, вот что он ответил:

– В детстве я мечтал учиться в консерватории. Дома пел в хоре. Был даже солистом. Это было очень давно. Очень давно.

Как будто ему уже сорок или пятьдесят лет. Тут я понял, что из-за этого мальчика стоит потратиться на стакан пива.

Ян повеселел, стал рассказывать. Я ведь не знал, что он русский, или, как он потом объяснил, – белорус.

Он назвался поляком, так записано в его документе. Я не искал русского, или поляка, или англичанина. Я искал друга и предложил ему:

– Слушай, хочешь научиться петь английские песни? Можно заработать немного денег и когда-нибудь открыть свое дело. Так многие начинали.

Он сказал, что готов на любую работу, если это честный труд.

– Но как можно песнями заработать деньги? Надо быть артистом…

– Мы будем петь на улицах, – сказал я. – Это тоже честный труд. Все равно как в театре, только без партера и лож. Кто хочет, тот платит. Немного, конечно, по два-три пенса, но двенадцать пенсов – уже шиллинг.

– Это, – ответил Ян и покраснел, – все равно что собирать милостыню.

– Как хочешь, – решил я. – Собирать деньги могу я один за нас обоих. Только не думай, что они самое главное. Я не торговец и не капиталист. Для меня все люди равны. Я отдаю им свое искусство, они дают свои деньги. Мы делимся, как братья, помогая друг другу.

Кажется, он не все понял, но недавно, когда меня снова скрутил ревматизм, он взял мою шляпу. Совсем недавно. Итак, мы работали вместе. Я играл на концертино, а он пел. Это счастье – слушать, как он поет!

Многие люди могут стать певцами, если их этому научить, привить вкус, выработать технику, но человек, который родился певцом, покоряет вас прежде, чем вы успеваете подумать о консерватории.

Ян родился певцом. Он поет с чистой совестью, от самого сердца. В песне можно взять фальшивую ноту, но солгать невозможно. Когда я слушал его, я думал: «Зачем он выдумал себе какой-то тяжкий грех и носит его день и ночь?» Я это видел и знал, что это неправда. Так бывает с тем, у кого душа настоящего артиста… Но об этом после.

Я научил его английским песням и старым шотландским, а он меня русским и польским. Мы ходили по улицам Лондона и пели. Не долго. Может быть, месяцев шесть или семь. Потом мы должны были уехать. Почему? Из-за его земляков, из-за русских «патриотов». Не удивляйтесь и простите меня. В юности я тоже любил это древнее слово «патриотизм». Но никто не защитил моих прав любить отечество, и я не случайно пришел к выводу, что для меня это понятие не должно быть величиной постоянной. Кажется, у вас считают иначе. Во всяком случае, Ян не соглашался со мной.

Возможно, я что-то путаю, но здесь важны чувства, а не научные определения. Конечно, мы все зависим от законов того государства, в котором живем. В этом все дело. Каждый хочет знать, зачем ему тот или другой закон? Когда он подчинился ему? Как говорят ирландцы, «когда же я сам с собой распрощался?». Труднее всего понять это бедному человеку… О чем я говорил?

– Вы уехали из Лондона из-за каких-то русских.

– Да, да… Я помню. Я слишком много помню. Память дана нам как проклятье, а надежда ниспослана как благословение. Это древняя поговорка. Мы прокляли то, что все еще помнилось, и надеялись вырваться из круга, замыкавшегося вокруг Яна. Все из-за русских. Из-за тех, что называют себя русскими, а французы зовут их «метек»[11] и еще хуже.

Сначала Ян попросил купить ему темные очки. Про себя я подумал: «Парень все еще не поборол своей гордости. Это пройдет со временем. Пока пусть поет в сумерках». Хотя мне не нравилось, что его могут принять за слепого и подавать нам из жалости.

– Никого не надо обманывать, – сказал я, – ты можешь петь, глядя прямо людям в глаза.

Я хотел знать, что он на это ответит.

– Нет, – ответил Ян, очень волнуясь, – я могу встретить знакомых и не хочу, чтобы они узнали меня. А как у меня насчет акцента?

Тут я кое о чем догадался, но не стал торопить его.

– Лондон – большой город, – это я сказал, чтобы успокоить Яна. – Можно всю жизнь прожить и не встретить знакомого из соседнего дома. Тем более что начнем мы на окраинах.

Однако мало-помалу нам пришлось двинуться к центру. На окраине дела шли неважно. Случилось так, что очки не скрыли Яна. Наивно было на это рассчитывать. Несколько раз я замечал, как хорошо одетый, полный джентльмен останавливался на противоположном тротуаре и слушал песни Яна.

Может быть, он из музыкального театра и хочет найти певца в труппу? Такой случай мог быть, но не годился для меня. Я боялся потерять партнера и уводил Яна в другой район. И там находил нас полный джентльмен. Однажды Ян спел только одну песню и неожиданно попросил:

– Уйдем отсюда куда-нибудь подальше.

– Ты не хочешь встречаться с тем джентльменом? – спросил я. – Он знаком тебе? Это какой-то менеджер?

– Нет, – торопил Ян. – Уйдем…

Пока мы разговаривали, джентльмен перешел улицу и, прямо-таки как полисмен, положил руку Яну на плечо.

– Здравствуй, Ян! – сказал он по-русски и засмеялся.

Не знаю, что в этом было смешного. Ян не смеялся. Он снял темные очки и больше никогда не надевал их. Они говорили по-русски и на чем-то порешили.

– До завтра, – сказал ему Ян.

А когда мы пришли домой, он рассказал мне всю историю. Нам давно уже не было смысла играть в прятки. Теперь смотрите, что получается. Представьте себе, какую долю уготовила судьба моему бедному мальчику. Он попадает к немцам в самом конце войны. Живет в лагере вместе со взрослыми и работает на каком-то заводе. Но то, что для взрослых уже привычное горе, для него – непосильное страдание… Фашисты не делают разницы между мальчиком и солдатом, попавшим в плен. Трудно поверить, что он все это вынес… Ян падает. Он падает накануне великого дня, накануне освобождения. С переломанной ногой он ждет смерти, но его освобождают. Молодые кости быстро срастаются, а память остается. Германию делят союзники. Яна освобождают английские солдаты. Но он не может вернуться на свою родину. Он еще не научился ходить. Он еще и сейчас немного хромает, еле заметно.

Потом он снова чего-то боится. Эту тайну Ян не открыл мне до сих пор. Может быть, вы скажете, какое преступление мог совершить мальчик, чтобы бояться своих? Я тоже не знаю. И не верю в его преступление.

Ладно, он не возвращается домой и никуда не уходит. Он живет в лагере для тех, кому некуда идти. Год, другой, побираясь на разных мелких работах. Иногда ему кажется, что можно вернуться. Просто сесть в поезд и отправиться на восток. Но всякий раз возле находятся люди, которые сбивают с ног каждого, только подумавшего об этом. Дни и месяцы тянутся, как туман на старом болоте.

Ян делает один за другим неверные ходы и, конечно, ничего не выигрывает. Он хочет учиться. Не то чтобы поступить в консерваторию, о чем раньше мечтал, а просто чему-либо научиться. Ему предлагают пойти в американскую школу. Где-то под Мюнхеном. Он приезжает туда и узнает, что это даже не школа, а институт – «Институт изучения СССР».

– Неплохо, – тогда сказал я. – Значит, союзники не пожалели денег на целый институт для Советской России.

– Да, – ответил мне Ян, – они не жалели денег, только учат там совсем другому.

– Чему же там учат?

Поверите, я просто ахнул, когда он рассказал, чему там учат. Ненависти и умению совершать преступления, вот чему они обучают, если верить Яну.

Удивительно, как ленивы наши репортеры, я ни разу ничего не читал об этом в газетах, но Ян утверждает, – это именно так. Он отказался поступить в американский институт, потому что он «комсомол». Но он не «комсомол», это он тоже на себя выдумал.

Теперь его лишают всякой работы. Он голодает и, даже если бы хотел, не может добраться до своих. Он нищий. Он не хочет вернуться на родину с пистолетом и фальшивыми документами, а здесь не хочет, чтобы знали, что он советский. У него еще нет паспорта, и он записывается поляком. Мне трудно понять, почему он так делает. Кажется, так легче получить контракт на работу в Австралию. Туда берут всех, и, говорят, те, кто ухитряется выжить, иногда возвращаются с деньгами. Мне не удавалось видеть таких. Вербовщик раздает красивые афишки с морскими пляжами и дансингами, с фотографиями веселых эмигрантов. Им важно впихнуть парня в трюм, а там цепляйся сам, за что сможешь.

На пароходе находится какой-то матрос, который несколько раз ходил в Австралию и обратно. Туда он возил тех, кто поверил, обратно тех, кто убедился. Ян решает удрать. Выручил тиф. Тифус – по-латыни туман. В тумане старая калоша сбивается с курса, а среди завербованных вспыхивает эпидемия. Капитан вынужден повернуть в Дувр. Незачем мне рассказывать, как в Англии лечат тех, у кого нечем платить. Больных вычеркнули из списка раньше, чем они умерли. Такие убытки не новость для австралийской компании. Ю си?

Жизнь учит людей находчивости. Ян не болел. В общей суматохе он сумел попасть в число списанных и сошел на берег. Его, вероятно, вычеркнули вместе с теми, на кого уже не рассчитывали. Никто не преследовал его, никто не заставлял выполнить подписанный контракт.

Обессиленный мальчик торопился убраться подальше, смешаться с толпой. Так он попал в Лондон. Честное слово, когда я слушал его рассказ, мне трудно было поверить, что парень мог вынести столько и все еще надеяться на хороший конец.

Ян сказал:

– Должно ж когда-либо это кончиться.

Ладно, в Лондоне он встречает того самого полного джентльмена. Зовут его «мистер Данило». Он почти что земляк, но Ян назвал его гангстером и врагом.

– Он твой враг? – спрашиваю я.

– Он враг всех советских людей, – отвечает Ян, ничего не объясняя. Тогда я говорю:

– Советские люди в этой стране находятся под защитой правительства ее величества, лучше всего просто пойти в полицию.

Ян рассмеялся:

– Был я в вашей полиции (он так и сказал: «В вашей полиции»), вовсе это не лучше и вовсе не просто. Кажется, там есть друзья у мистера Данило.

– Что ж, – предлагаю я, – если ты кое-что знаешь, почему бы не рассказать об этом на Кенсингтон-паласгарден?[12]

Лицо Яна покрывается красными пятнами, он с трудом произносит:

– Они ни при чем, – и умолкает, словно ему не хватает дыхания сказать еще несколько слов.

Я жду, пока он успокоится, но ничего нового не узнаю. Теперь вы видите, он не хотел идти на Кенсингтон-паласгарден. Не будем сейчас выяснять почему, – я и так забежал немного вперед. Этот разговор произошел значительно позже. Перед тем, как мы удрали из Лондона. А до этого было так.

В первые дни, когда Ян пришел из Дувра в Лондон, мистер Данило приютил его, накормил голодного парня и даже одел. Он хотел, чтобы Ян работал на его компанию. А Ян понял, что эта компания – как бы лондонское отделение того американского института. Он ушел от мистера Данило и, может быть, два или три года скитался по нашему острову. Был шахтером в Уэльсе, мыл посуду в барах Манчестера, подметал полы в казармах и чистил студенческие площадки в городе Дарем, словом, пристраивался, где только мог. Он хотел видеть больше, объехать весь мир. Парень вырос, окреп. Кое-чему научился.

В конце концов могло повезти, и жизнь как-то сложилась бы. Но как раз в это время у вас умер Сталин. В Англии по-разному отнеслись к его смерти. Знаете, когда уходит большой человек, то каждому хочется что-то сказать о нем. Хорошее или плохое. Верят тому, чему хотят верить. Но вот Ян мне рассказывал, что русские, живущие в Англии, забеспокоились. Будто бы вышел новый советский закон, и теперь можно вернуться тем, кто в чем-либо виноват.

Ян приехал в Лондон узнать в консульстве, правду ли говорят? Тут снова у него на дороге встал мистер Данило. Тогда эти люди кружили вокруг советского консульства, как акулы вокруг неосторожных пловцов. Я не ошибся, когда, найдя Яна на берегу Темзы, подумал, что он избит и ограблен. Они это сделали…

Не так-то просто разобраться во всем…

Я не политик. Но если наше правительство подписывает договора с вашим правительством, зачем ему кормить мистера Данило? Это похоже, если бы я ходил в гости к знакомым, а дома прятал их прислугу, уволенную за воровство. Разве это порядочно для настоящих англичан? Но вернемся к Яну.

Значит, он должен прятаться от банды мистера Данило и в то же время почему-то не может попросить защиты у настоящих русских. Возможно, что о новом советском законе сначала говорили лишнее, и возможно, что он просто не заходил в консульство. Так или иначе, пока ему надо жить в Лондоне. Но, чтобы жить, он должен петь, притом петь на улицах. Не правда ли, похоже на голодного зайца, нашедшего капусту со звонком. Только начнет есть – охотники слышат звонок.

Поющий заяц… Не так смешно, как печально.

Мы должны были уехать из Лондона.

Билл прислушался.

– Кто-то стукнул в окно или это мне показалось?

– Нет, я не слышал, – ответил Сергей оглянувшись. Старик поднялся.

– Пожалуйста, выключите свет на минутку, – попросил он.

Сергей повернул выключатель. Бледные тени заплясали на кафельных стенах. Старик прильнул к пыльному стеклу, загородившись ладонями, он всматривался в слабый, колеблемый ветром желтый круг света на мокром асфальте. Тонкие струйки дождя отбивали неровную дробь по жестяному навесу над крыльцом.

Прошумел, полоснув фарами, автомобиль. Ни у дома, ни у окна никого не было…

– Благодарю вас, – сказал старик, возвращаясь на место.

Сергей включил свет.

– Мне показалось… Ян иногда забывал ключ и тихонько барабанил в стекло, если я спал…

Он налил себе кофе, отхлебнул и, прикрыв глаза, продолжал рассказ.

Ничего не составляло для меня уехать из Лондона в любой другой город. У нищего везде текущий счет. Важно было не задерживаться долго на одном месте. В Брайтоне, у моря, мы неплохо заработали среди отдыхающих и могли даже взять спальные места в дальнем поезде. Мы переезжали из одного города в другой. Я показывал Яну мою красивую страну и…

Вот что я вам скажу. Он совсем перестал тосковать. Путешествие его увлекало. Он сказал мне, что в детстве мечтал объездить весь мир. Позже он повторил это, но иначе. Не знаю, как сейчас живут у вас на родине, об этом разное говорят, но Яну уже нравилась жизнь в Англии.

Не думайте, что я говорю это из самолюбия или патриотизма. Нет, мы условились говорить правду. Я поверил вам, верьте и вы. Я приведу вам пример, какое испытание однажды мы выдержали. Проведя конец лета в Йорк-шире, мы переехали в Уэльс. Там много «метек». Среди них Ян встретил русских знакомых. Не тех, что были с мистером Данило, а тех, с которыми он когда-то работал.

Они и сейчас работают на старых шахтах. Это нелегкий труд. Платят им меньше, чем английским шахтерам, и несчастные надрываются из последних сил, чтобы прокормиться и собрать деньги на проезд, когда им разрешат вернуться на родину. Не все, конечно, те, кому повезло, сумели выслужиться перед хозяином или жениться на вдове, имеющей собственный домик. Но и они не могут сказать «ол райт!». Живут вроде квартирантов на подселении, когда городские власти распределяли людей после бомбежки. Хозяева терпят, а дружбы не получается. Не то чтобы наши притесняли их или считали врагами. В Уэльсе работают и негры, и поляки, и итальянцы. Ко всем относятся одинаково, но человек не может жить без настоящих друзей.

Другое дело, когда они уезжают домой… Как-то русские пригласили нас в гости. Я думал, просто захотели люди повеселиться после работы.

Оказывается, что были проводы. Двое, Базиль, работавший с Яном на шахте, и Ники, служивший поваром в баре, получили советские паспорта. Они так гордились ими и так еще боялись спугнуть пришедшую радость, что показывали документы, не выпуская из рук.

– Вот, читайте, – подносил Базиль к чьим-либо глазам паспорт, – не Базиль, а Василий Петрович. Гражданин!

Ники веселился больше других.

– Был я Николи-пикули, а стал дядя Коля! Шеф-повар! (Хотя шефом он не был, но надеялся.)

Провожали их русские и англичане. Между ними не было разницы. Я так думаю, в людях все же больше хорошего, и это-то делает их похожими друг на друга. Связывает людей только хорошее.

Ладно, один пожилой шахтер, Гарри Бенсон, принес подарок. Многие принесли подарки. Кто пудинг на дорогу, кто теплый шарф, а Гарри принес бутылку самой настоящей русской водки. Где он ее достал, – не знаю. Гарри сказал:

– Это прислал мне знаменитый русский шахтер, с которым мы переписываемся. Выпьем за ваше и его здоровье!

Всем налили по рюмке, и Базиль произнес тост:

– За дружбу! За нашу Советскую Родину!

Ему аплодировали, а Николи-пикули полез целоваться к Гарри Бенсону. Гарри пришлось нагнуться, потому что он высокий и худой, а Ники маленький, полный.

– Едем к нам, мастер! – кричал Николи-пикули, хлопая Гарри по колену. – Мы из тебя сделаем знатного человека, будешь на собраниях в президиуме сидеть.

Но Гарри не хотел сидеть в президиуме. Он вообще не любил собраний.

– Я так глубоко врылся в эту английскую землю, – сказал Гарри Бенсон, – что теперь меня отсюда не вытащить!

А Базиль и Ники не хотели с этим считаться. Они всех приглашали ехать в Советский Союз, словно уже были хозяевами шахт или крупных компаний. Один русский, молча пивший джин, попросил:

– Вы мне напишите, ребята, как там у вас. Если я виноват, что ж, я приму наказание… Я приеду…

– Напишем, – пообещал ему Базиль и повернулся к Яну. – А ты уже написал заявление? Надо еще заполнить анкету и дать фотографии, такие, как на паспортах.

– Да, – ответил Ян, – у меня еще нет фотографий.

Он солгал. Наверно, это только я заметил. Я всегда знал, когда он говорил не то, что думал. Тогда лицо у него становилось чуть-чуть другим.

Но я обрадовался. Дело не в фотографиях. Он просто не хотел уезжать. Даже не захотел петь вместе со всеми. Когда они запели русскую песню про свою страну, какая она широкая и красивая, Ян потянул меня за рукав и шепнул, что нам пора уходить. Я видел, что ему не по себе, но мы выдержали испытание. Он остался со мной.

А русскую песню Ян спел первый раз в Глазго. Вы бывали в Глазго? Правда, этот город похож на Лондон не больше, чем старый докер на разбогатевшего бармена?

Глазго по-своему красив. Особенно окрестности города. Многие так считают. Мне он никогда не казался привлекательным. В нем мало парков и очень трудные улицы для пешеходов. С горы на гору. Очень много дыма. Прямо все почернело от дыма и в центре и возле доков. А доки тянутся чуть ли не до самого «Лох-ломонд», прекрасного озера Шотландии. Это верно, что, кто не видел «Лох-ломонд», тот не был в Шотландии.

По воскресеньям туда приезжают отдыхать те, у кого есть на чем приехать. Рабочие отдыхают в самом Глазго. Просто на улицах. Улица, на которой мы остановились, не имела другого цвета, кроме черного. Черные, закопченные стены домов, черный асфальт и даже первые встречные оказались негры. В конце улицы, над черной стеной, все время рвется к небу огонь. Широкое, неспокойное пламя. От него крыши построек окрашиваются кроваво-красным цветом. Это завод, делающий стальные листы для кораблей. Ну вот, Ян сказал мне:

– Дядя Билл, – он всегда называл меня так – «дядя Билл», – споем для этих рабочих.

Не знаю, что ему подсказало, но он запел русскую песню, которую мы всего один раз пели дома.

Товарищ, не в силач я вахту держать…

Про кочегара, заболевшего азиатским гриппом или что-то в этом роде. Мы хорошо исполнили эту грустную песню. Вокруг собралось много публики, но я видел, что денег будет немного. Ян пел красиво и трогательно и все смотрел на тот огонь, что рвался из-за стены. Он всегда пел красиво, но, я повторяю, на этот раз как-то особенно. К нам подошли несколько рабочих, старых и молодых.

– Что за песня? – спросили шотландцы. – На каком языке он пел?

– Это русская песня, – сказал я, – он пел на их языке.

– Все в порядке, – сказали они и потащили нас в пивную.

Вначале действительно все шло хорошо. Несколько раз мы спели вместе песню про кочегара, потом Яна учили петь по-шотландски. Песни, которые они поют во время «Кэйли» – праздника песни. Спели даже про битву при Баннокберне, это когда шотландцы побили англичан, 24 июня 1314 года. Все весело смеялись, как Ян выговаривал грозные слова. Тут один усатый механик, выпив лишнее, стал приставать к Яну.

– Ты русский! – кричал он, навалившись на стол. – Так почему ты поешь в Глазго?

– Я поляк, – ответил ему Ян, – вот у меня документ.

Усатый не унимался.

– Что я, полицейский сержант или клерк из таможни, чтобы проверять паспорта иностранцев? Я просто хочу знать, почему ты поешь в Глазго?

Ян как-то сжался, стал совсем маленький и не знал, что ответить. За него заступились другие.

– Напрасно ты разошелся, – сказали усатому. – Шотландия – свободная страна, здесь каждый может петь свои песни.

– Верно! – захохотал усатый. – Здесь может петь каждый, если он не может петь у себя дома!

– Откуда ты знаешь, что этот поляк не мог петь у себя дома?

– Ничего я не знаю, – ответил усатый механик, вдруг помрачнев. – Что поляк, что русский, – теперь это одно, а честные люди не поют на улицах чужих городов.

Ну, просто он совсем опьянел и говорил всякую чепуху. Однако после этого случая Ян долго не пел русские песни. И вообще я стал замечать, что с ним снова творится неладное. Он ходил слишком задумчивый, похудел. Мне было очень обидно. Разве я не старался, чтобы он не тосковал? Я подумал: «Нелегкая жизнь была у этого парня». Лучше не вспоминать, что испытали люди в фашистских лагерях, где гибли сильные мужчины и женщины, а он был еще совсем ребенком.

Надо было ему хорошо отдохнуть, развлечься. Мы не могли устроить себе настоящий холидей,[13] того, что мы собирали в субботу и воскресенье, едва хватало на неделю. Мы должны были работать. Тогда я решил: можно работать и немного отдохнуть. Лучше всего это сделать на юге.

Мы уехали в Корнвол, дорогой, старый Корнвол. Это в самом углу нашего острова. Через пролив – уже Франция. Что же вы думаете? Я оказался прав. То лето было на редкость теплое, в Корнвол съехалось много отдыхающих. Мы легко собирали свои деньги, и Ян имел возможность проводить несколько часов на пляже. Но мне нельзя долго находиться на солнце. Я чувствовал себя все хуже и хуже, пока, наконец, не слег. Хворь настигла меня в маленьком городке Порт-Айзек, на другой стороне полуострова, на берегу пролива св. Георга. Когда-то он был гнездом контрабандистов и рыбаков-браконьеров.

Представьте себе две-три узкие, кривые и горбатые улицы, вдоль которых на скалистых холмах прилепились дома. Несколько грязных баров и одноэтажную, похожую на сарай церковь с единственным колоколом над крышей. А внизу, на глубине, может быть, двухсот футов, между отвесными скалами, злое, вечно ворчливое море. Волны пробили камень, проточили бухты-пещеры с невидимыми сверху ходами и выходами. В бухтах укрывались лодки и даже небольшие шхуны. Все в Порт-Айзеке дышит романтикой старины. Мне было не до нее.

День и ночь в убогом доме корабельного кочегара я слушал шум моря и унылый звон одинокого колокола. Ночь за ночью, день за днем, все одно и то же. Я думал, не одинок ли вообще человек? Мыслящее существо, встречаясь с другими, иногда дорогой ценой оплачивает дружбу.

Я благословлял час, когда встретил этого парня, не давшего мне еще раз пережить одиночество. Если бы я имел сына, я бы хотел видеть его таким. Не потому, что он помогал мне справляться с недугом. В конце концов, мир не без добрых людей, нашлись бы они и в Порт-Айзеке.

Что-то заложено в нем такое, чего не понять нам, англичанам. Удивительно, как мог молодой человек, успевший насмотреться на людское уродство, сохранить чистоту ребенка и мужество воина в долгой осаде…

Деньги подходили к концу. Что можно было заработать в таком заброшенном городке, как Порт-Айзек? Его иногда посещали богатые туристы, но только на час-два. Полюбуются скалами, пройдут по тесным переулкам и уезжают к руинам замка короля Артура или в другое место. И все же Ян приносил несколько шиллингов. Кажется, ему удалось спеть в баре или выгрузить бочонки на пристани.

В свободные часы он сидел возле меня. Громко читал и рассказывал о своем детстве. Верно ли, что на вашей родине самые красивые озера и реки? Самые лучшие леса и цветы на лугах? Я сказал Яну:

– У нас есть поговорка: «Каждая куропатка хвалит то поле, где ее гнездо».

Ян ответил:

– У нас тоже есть такая поговорка, про кулика.

Однажды он сознался, что хотел оставить меня. Сразу же после турне по Корнволу. Собрать немного денег тайком от меня и подать заявление в консульство. Так на него подействовали проводы русских в Уэльсе. Я не упрекал его, не отговаривал. Честное слово, он решил сам остаться. Хотя он и говорил, что моя хворь спутала его планы, но я-то видел, дело в другом.

Он уже стал бродячим артистом, ю си. А что ждет его дома? Нет, никто не должен заставлять другого жить только там, где он родился. Это так, джентльмены, это правда!

Скоро появилась еще одна правда, о которой я узнал позже. Последние недели, когда я стал поправляться и уже без помощи Яна выходил в садик, он повеселел, оживился. Чаще задерживался в городе, хотя денег почти не приносил, и, знаете, как мне показалось, стал взрослей и красивей.

И это я счел за его доброту. Конечно, Ян радовался моему выздоровлению, но была и другая причина.

Слушайте, как все раскрылось.

Прошло много времени с тех пор, когда мы покинули Лондон, и Ян сам предложил вернуться туда. Он даже торопил меня, говорил, что теперь никого не боится, о нем, наверно, забыли, что Лондон большой город и можно прожить целую жизнь, не встретив старых знакомых. Он повторил когда-то сказанное мной.

Ладно, если некого бояться, почему бы нам не вернуться? В Лондоне больше можно заработать.

Через неделю, когда мы снова вышли на улицы Лондона, Ян сказал мне:

– Следующую субботу мы останемся дома… Дело в том, что я пригласил в гости одну знакомую девушку, на мой день рождения.

«Так оно и есть, – подумал я. – Пришло его время, и тут незачем гадать, что случилось. То-то он последнее время очень следил за собой. Прямо стал походить на молодого джентльмена. Теперь-то каждому ясно, что ему не надо никуда уезжать».

– А кто эта девушка? – спросил я. – Не принцесса ли какая-нибудь, раз ты так хорошо причесался и начистил ботинки?

– Нет, – засмеялся Ян, – с этой принцессой я познакомился в аптеке, когда покупал вам лекарство в Порт-Айзеке. Она гостила у тети, а здесь учится и скоро станет врачом.

Словом, будущий врач, кажется, вылечила парня от самой опасной болезни. От тоски.

Надо было и мне как-то отметить его день рождения. Он очень любит читать, но не любит американские «комиксы», а серьезные книги для нас дороги. Вот я и решил один раз не поскупиться.

В Лондоне есть магазин русской книги. Что если купить ему книгу на родном языке? Пусть не думает, что я хочу отучить его от всего русского. Теперь-то я был спокоен.

– Пожалуйста, – сказал я в магазине, – дайте мне самую модную русскую книгу для молодого джентльмена. Не важно, сколько она стоит.

Продавщица, пожилая серьезная женщина, видно, хорошо знала дело и дала мне не очень дорогую и не очень красиво изданную книгу.

– Это хорошая книга, – сказала она.

Мне бы сначала надо спросить, о чем там написано. Теперь поздно жалеть. Лучше бы я просто выбросил те несколько шиллингов. А может быть, книга и ни при чем?

В субботу пришла его девушка. Она принесла букетик цветов, а Ян смотрел на них, как будто они – розы из самого «Кью-гарден».[14] Девушка мне понравилась. Она не стала разыгрывать из себя знатную леди, помогла нам устроить праздничный завтрак. Зовут ее Катлин, но нам нравилось, когда Ян говорил по-русски – «Катья».

Это был настоящий праздник. Мы поехали в «Баттерси» и тратили деньги, как богачи…

Там в каждый автомат надо бросать пенни, или три пенса, или даже полшиллинга, тогда вы получаете какой-либо приз. Мы стреляли в тире и участвовали в игрушечных автомобильных гонках. Нам дали приз – детскую ванну для новорожденных. Катлин не хотела ее брать и говорила:

– Ян сегодня новорожденный, ему нужна эта ванна.

– Скорее всего она пригодится тебе, – не очень ловко отбился Ян.

Катлин посмотрела на него, перестав смеяться, и взяла детскую ванну. Ю си?

Мы катались на каруселях. Только я не мог выдержать больше одного круга, а они еще проехались на «русских горках». Катлин визжала от страха и прижималась к Яну. Наверное, боялась выпасть из коляски. Снизу мне было плохо видно…

Потом они отправились в кругосветное путешествие. За один шиллинг вы садитесь в маленькую лодку с мотором, обнимаете друг друга и плывете по темным тоннелям, где неожиданно появляются освещенные картины разных стран света.

Вам никто не мешает мечтать…

Ян сказал:

– Когда-то я хотел видеть все страны мира, и вот как сбылась мечта. Все покрыто подтеками и плесенью. Вода совсем не похожа на морскую. Она просто грязная.

А Катлин не вылезала из лодки. Она хотела видеть джунгли и Африку еще раз. Все смеялись. Молодые люди, ожидавшие очереди со своими девушками, предложили Катлин отправиться в путешествие с любым из них. Ян ответил:

– Катя поедет только со мной!

И уплатил еще шиллинг.

Я вернулся домой один. Мне пора было отдохнуть. Завтра надо наверстать то, что упустили сегодня! Будет нелегкий день!

Ян пришел поздно, когда я уже спал. Он побарабанил в окно и еще в коридоре обнял меня и поцеловал, как отца.

– Посмотри-ка, что у тебя под подушкой, – не утерпел я.

Он бросился в комнату, веселый, как школьник перед каникулами. Но когда я вошел, он был другим. Ян стоял возле постели, перелистывал книгу, и вовсе не казался счастливым.

– Спасибо, – сказал он. – Я читал уже эту книгу. Все же хорошо, что она будет у меня навсегда.

– Что там такое написано? – спросил я, укладываясь.

Тогда он сел возле меня и объяснил:

– Дядя Билл, в этой книге рассказано о молодых «комсомол» из города Краснодон (я правильно произнес имя города? Благодарю). В этом городе фашисты не смогли победить таких, как я… Нет, таких, каким я мог, должен был стать…

– Это твой родной город? Он в республике Белоруссия?

– Это наш советский город, – ответил Ян. – В Белоруссии тоже были такие, только я не мог прочитать о них здесь. Один раз я уже не хотел жить из-за этого…

– Не говори глупости, – сказал я, – еще никто не написал такой книги, чтобы после нее надо было стреляться.

– Дело не в книге, – ответил он.

Я тоже думаю, что книга здесь ни при чем. Ю си?

Из гордости он не показывал, что владело его душой. Больше мы не говорили о книге, и все пошло, как обычно. Я думал, он выдержал еще одно испытание. Тут появились вы. Так получается каждый раз, когда я мог считать дело выигранным, что-либо снова отбрасывало нас к началу… Теперь вы знаете все и, может быть, простите меня, откажетесь от своего эгоизма? Да, да, из эгоизма люди часто делают то, что им кажется добром для другого, но это только иллюзия справедливого отношения. Оставьте его, прошу вас, если есть еще смысл в этой просьбе… Нет, я не думаю, что он может сделать такую глупость. Но сегодня четверг, он ушел в воскресенье… В воскресенье… Он очень нервный и очень усталый. Его измучила собственная неопределенность. Я это видел.

Вчера приходила Катлин. Она ждала его, а он не пришел. Она плакала и ничего не могла толком объяснить.

– Не плачь, – сказал я, – он должен вернуться. Я знаю, молодые часто неосторожны, но Ян честный парень, и, если что случилось, он не бросит тебя, он обязательно вернется.

– В том-то и дело, – сказала она, – что я знаю, он не вернется, а я не могу без него…

Я тоже не могу без него…

Нет, адреса я не знаю. Мы так волновались, что я просто забыл спросить. Я даже не знаю ее полного имени… Ничего больше не знаю. Знаю только, что он ушел, и кто знает, что может случиться!

Дневник наблюдений

ЛИСТ ДЕСЯТЫЙ

«ТРАГЕДИЯ У ЛОНДОНСКОГО МОСТА!»

Сегодня, около часу дня, когда деловые люди спешат на ланч, над парапетом набережной низко пролетел лебедь. Обессиленная птица неожиданно опустилась на проезжую часть и была раздавлена автомобилем мистера Каутс из Кентиштаун (Воксхол – велокс, черного цвета № ОР-48-14). Не успели сбежаться любопытные, как от Темзы прилетел еще один лебедь. Это был супруг погибшей. Он пронзительно кричал, бил сильными крыльями и в течение двенадцати минут не подпускал к своей любимой никого.

Движение на набережной остановилось на расстоянии более чем полмили.

Красавица лежала в крови и нефтяных пятнах. Лебедь отчаянно защищал свою подругу, не зная, как добры люди и с какой бы радостью они предотвратили убийство. У многих свидетелей этой трагедии на глазах были слезы.

Когда прибыла карета амбулатории общества защиты птиц и животных, – было поздно.

Специалисты-зоологи с трудом успокоили возбужденного вдовца, вернули его на реку и убрали труп погибшей. Движение возобновилось в один час двадцать три минуты.

Как стало известно нашему корреспонденту, причиной гибели королевской птицы явилась нефть, в большом количестве вытекающая из потерпевшей аварии баржи.

Неосторожные лебеди и утки, попадая в густые пятна нефти, теряют способность летать. Перья их склеиваются, и, чтобы очиститься, они выходят на берег, медленно передвигаясь.

Мы разделяем возмущение жителей Лондона!

Почему муниципалитет города не принял меры, исключающие возможность подобных трагедий?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Фотография из газеты: Утки и лебеди на берегу Темзы очищают перья. Над ними, усеяв бетонный парапет, любопытные лондонцы.

Глава десятая

Итак, казалось бы, мы знаем все о прошлом Яна Вальковича. Но ни долгий рассказ старика, ни вспышки воспоминаний, как бы ни были они ярки и выразительны, не дают нам ответа, – почему все-таки Ян убежал от Геннадия? Все ли рассказал Билл Хамильтон об одиноком белорусском хлопце на чужой земле?

Человек никогда не одинок. Связь мелких будней окружает нас даже тогда, когда общественная жизнь приостановилась и человек стремится уйти от людей.

Когда, поддавшись тяжести свершенного, он позволяет прошлым событиям захватить все его думы, превратив дни и ночи в череду бессмысленных и бессильных угрызений, тогда тяжко выбраться в сегодняшний день. Тяжко знать, что в твоем прошлом были несправедливости, которые нельзя уже исправить, и нельзя утешить когда-то тобою обиженных.

Но в прошлом таится не только плохое. В нем основа и начало будущего – богатство великого опыта. Только надо найти силы отобрать нужное людям и не пустить зло.

Ян боролся со своим маленьким прошлым, уступая воспоминаниям, и не всегда понимал, почему окружающие творят новое зло для него. Становясь взрослым, он почти добрался до этих причин, шаг за шагом продвигаясь в догадках. Еще мальчиком, оказавшись в лагере для перемещенных лиц, Ян на себе испытал силу страха. Силу, которую так умело перенесли люди из темных глубин мистических предсказаний в реальный мир.

Страх смерти – преждевременной, насильственной и тайно-мучительной, с давних времен подавлял волю слабых. Теперь он изменил только форму. Дряхлый скелет «курносой с косой», осмеянный многими авторами, уже никого не пугал, даже верящих сказкам детей. Смерть в честном бою рождала бессмертие. Здесь страху не за что удержаться.

Годилось другое – смерть по доносу.

Страх умереть с проклятием, с отрешением от памяти близких, с клеймом предателя, без возможности оправдаться, без слова защиты, медленная смерть при общем презрении остающихся жить, обманутых рассказом о твоем преступлении, вот что удержит несчастного, предоставив ему выбор между полным повиновением и все той же смертью. Страх стал оружием, удивительно ловко применяемым теми, кто сам не переставал бояться.

Немецкая газета с фотографией «русского мальчика Ивана, спасшего солдат фюрера», не только не исчезла вместе с фюрером и его солдатами, но приобрела новую силу.

В Германии больше никто ее не показывал Яну. Он сам вспоминал о ней, когда в лагере перемещенных увидел якобы пытавшихся вернуться на родину. Запомнился «дядя Миша». Сильный, молчаливый солдат из какой-то неизвестной воинской части, из которой не было среди пленных однополчан, даже соседей, первый ушел в советскую зону. Через неделю его привезли в лагерь избитого и обозленного. Дядя Миша стал вдруг разговорчивым. По просьбе и без просьбы рассказывал, что ему пришлось пережить у «своих».

– Думал, зачтутся нам наши муки в фашистском плену. На колени паду, землю русскую поцелую… А мне перво-наперво в зубы и кандалы на руки… Достоверно стало известно: есть секретный приказ – всех без исключения, кто хоть два дня у немцев пробыл, считать предателями Родины.

– А как же другие? С тобой ведь еще люди пошли… – спрашивали, жадно ловя каждое слово.

– Вечная память, – снимал пилотку дядя Миша и, достав из-под подкладки измятый листок, показывал: – Вот, смотрите, это мне один из «вернувшихся» дал. Вместе со мной обратно бежал. Теперь благодарит…

На листке, словно бы оторванном от русской газеты, фотографии казни через повешение. Под ней жирная подпись: «Смерть предателям Родины!»

В лагере организовали «комитет защиты», сразу получивший немалые привилегии от военной комендатуры. Дядю Мишу назначили председателем. Это было понятно. Он пострадал за других и потом довольно легко изъяснялся и по-немецки, и по-английски. Не понять только, когда этот молчаливый солдат успел научиться?.. Советских офицеров связи и корреспондентов, пытавшихся провести беседы с бывшими военнопленными и угнанными гитлеровцами советскими гражданами, близко не подпускали.

У ворот лагерей собирались хулиганские демонстрации. Угрожали, а тех, кто пытался прорваться через заслон «комитета», иногда находили скоропостижно скончавшимися. Война продолжала получать свои жертвы. Это была тайная война, начавшаяся на территории, занятой победившими союзными армиями. В западных зонах Германии расцвел ядовитый кустарник, бережно подстригаемый и удобряемый опытными садовниками из «Восточно-европейского фонда», фондов «Рокфеллера», «Форда», «Корнеги». Их деньги не бросались на ветер, «Центральное объединение послевоенных эмигрантов» и «Национально-трудовой союз» из кожи лезли, чтобы оправдать надежды хозяев. В Мюнхене, во Франкфурте-на-Майне, в Кауфберкайне и Бад-Берисгофене заботились о подготовке бойцов. По проверенной американской системе готовили диверсантов-шпионов в практических школах и даже в «Институте по изучению истории и культуры СССР». Газеты и радиостанции, не умолкая, призывали «русских людей идти в крестовый поход против большевиков». Лозунг старый, потрепанный и облинявший, как ширма бродячих циркачей, плохо скрывал истинное назначение сенатских ассигнований. Но с каждым годом «Национально-трудовой союз» испытывал все большие трудности.

В израненных, разрушенных жестокой войной городах и селах Советского Союза происходило то, что нельзя было скрыть даже за самым плотным железным занавесом. Ни надежды, ни обещания пропагандистов «Освобождения» не оправдывались. Американские школы начинали учебный год с недобором, а письма с просьбой разрешить вернуться на родину росли. Эту правду скрыть не могли. Многие из тех, кого удалось отправить в Советский Союз на ночных самолетах с пистолетом, фальшивыми документами и смертельным ядом, зашитым в воротничке, обманули старательных учителей. Хозяева злились, скупели. «Жалкие трусы, не сумевшие вовремя покончить с собой», шли в советские органы безопасности, моля о прощении. Главари «комитетов» в досаде грызли ногти и старались любыми путями находить новых «борцов за освобождение».

То, что беспокоило Данилу Матвеевича во время посещения им Барклаева, началось еще в первые дни организации английской группы «Национально-трудового союза». Видно, английская почва оказалась менее пригодной, чем германская или французская. Группа таяла, как желтый лед под весенним солнцем. Даже напуганный мальчишка Валькович и тот убежал, стоило только заставить его заняться делом.

С невеселыми думами собрался «цвет лондонских активистов» в русском ресторане «У Любы». Случайный посетитель, пожалуй, ничего русского в нем не заметит. Вывеска написана по-французски, мебель, скатерти, сервировка такие же, как у десятка других небогатых тесных ресторанов южного Кенсингтона, одного из центральных районов Лондона. Официанты говорят по-английски, по-французски или по-немецки, и почти никто не знает русского. Только повар да редко выходящий к гостям владелец ресторана могут без особого напряжения произнести слова: «расстегай», «щи», «кулебяка» и даже пропеть «Вечерний звон». На окошках, закрытых домашними кружевными занавесками, герань в горшках да в конце узкого зальчика, над стойкой, картина «У Иверских ворот». Вот и все, что говорило об истинно русском патриотизме основателей ресторана и его постоянных, немногочисленных посетителей. На угловом, английском диване, за столом, уставленным закусками и бутылками старой смирновской водки, сидели: Данила Матвеевич, мистер Барклаев и остроносенький, с лицом, как лисья мордочка, гитарист Поль. Четвертый, сухопарый, похожий на Шерлока Холмса, что еще подчеркивалось бесконечно дымящей трубкой, элегантно одетый Макс, сидел в низком кресле, немного в стороне от остальных.

Разговор не вязался. Никто не мог предложить какой-либо интересный план действий в связи с начавшимися в Лондоне гастролями советского ансамбля песни и пляски. Пили водку по-европейски, маленькими глотками, не закусывая. Поль тихонько наигрывал на гитаре новую песенку и думал:

«С такими деньгами даже подпоить никого не удастся, не то что уговорить остаться или организовать похищение, допустим, главного балетмейстера… А не плохо бы!..»

Он взял громкий аккорд и улыбнулся. Все повернулись к нему. Поль когда-то служил в гестапо, и звали его не Поль, а Пауль, или, по-русски, Павел Станиславович, от него всего можно было ждать… Но Поль только улыбнулся и сказал совсем не относящееся к делу:

– В этом году у Баркера раньше всех начали весеннюю распродажу… Видно, тоже дела не а-яй-яй…

Макс вынул трубку изо рта.

– О, русские любят ходить по магазинам, – сказал он с явным американским акцентом.

– Ну? – повернулся к нему Данила Матвеевич.

– Можно дать им украсть, оки-доки, понимаете? – ответил Макс и снова застыл в позе Шерлока Холмса.

Данила Матвеевич отмахнулся.

– Было. И шляпки были, и перчатки, провалилось… Только насторожили их. Теперь ходят не в одиночку, а целыми табунами. – Он с огорчением глотнул целую рюмку водки и вяло ковырнул вилкой закуску.

– Улыбнись, мое сердце… – тонким голоском пропел Поль, откинувшись на спинку дивана.

– Потом анонимку, – прикрыв глаза, словно про себя, прошептал Барклаев. Данила Матвеевич наклонился к нему, напрягаясь в догадке.

– А им газетки наши подбросить, посольству дать знать… Такой-то гражданин антисоветской литературой увлекся. У них за это в двадцать четыре часа. Дешевле пареной репы. Мы сейчас репортерам… Почему из-за такого-то, раба божьего, концертик сорвался, а? Вандерфул!

Даниле Матвеевичу предложение понравилось.

* * *

Но вернемся к Яну Вальковичу. Теперь он уже взрослый, много видевший и переживший человек. А тогда был еще мальчиком, судьба которого не дала ему ни знаний, ни опыта, ни привычной в семье надежды опереться на чью-то братскую руку в час тяжелого испытания.

Когда заседали «У Любы» главари лондонского отделения «комитета», Янка находился в квартире Данилы Матвеевича. Он жил так уже более месяца. Сразу после встречи в «Грязном Дике». Жил непонятно. Выходить на улицу мог только с разрешения Данилы Матвеевича, а разговор об устройстве на работу всегда кончался одним.

– Успеешь, сиди пока дома, стереги добро. Придет время, сам пошлю.

Первые дни Ян отдыхал в тишине богатой, как ему казалось, английской квартиры. Он бродил из комнаты в комнату по мягкому, устилавшему пол до самого плинтуса, серому ковру. Разглядывал цветные картины скачек, охоты на лисиц и сельские пейзажи с дубами, совсем не похожими на родные, полесские. Поднимался по крутым ступеням в спальню. Лежал на низкой мягкой кровати без спинок. Спален было две. Одна, маленькая, для него, другая, побольше, с камином – Данилы Матвеевича. Ян брал оставленную ему монету, опускал в автомат, и газовый камин загорался уютным синеньким огоньком. Ян садился на теплый, мягкий пол, мечтал или перелистывал яркие, лакированные цветные журналы. Хотелось понять, что в них написано.

Данила Матвеевич принес ему новый учебник «Для русских, изучающих английский», изданный в Америке.

– Учись, а то живешь, как глухонемой.

Данила Матвеевич показывал, задавал уроки. Учить было нетрудно. Помогали рисунки, живые примеры. Правда, примеры, когда заходила речь о России, не нравились ему.

– Если в тюрьме заключенный получает фунт хлеба в день, сколько хлеба он съест за пять лет? Высчитайте и запишите ответ по-английски.

Или:

– Опишите своими словами очередь советских женщин у магазина детской обуви в дождливый день, осенью.

Ян откладывал учебник и, с трудом подбирая английские слова, писал собственное сочинение.

– Ай, вонт ту ворк – я хочу работать.

Или:

– Май фрэнд из пайонир – мой друг пионер.

Данила подсмеивался над его упражнениями, но не запрещал. Ян считал своего неожиданного покровителя человеком добрым и честным, вероятно, так же как он сам, оказавшимся вне родины по несчастному случаю.

Данила Матвеевич с одобрением отозвался, когда Ян сказал ему, что не захотел идти в американскую школу.

– Последнее дело, – вздыхал он, – вором в собственный дом возвращаться. Жечь, убивать… Нет, браток. Мы вернемся с тобой, заслужив право перед Родиной-матушкой! И заслужим его именно здесь, в логове капитализма!

Доверчивый юноша с радостью рассказал Даниле Матвеевичу все, что с ним было, и то, как часто мечтал он заслужить право вернуться.

– Если в чем и виноватый, то не по своей воле…

– Вот-вот, браток!

– Достаточно мы настрадались за эту войну и поступили, как честные патриоты… Может, даже благодарность заслужили…

– Именно!

– Я, когда пионером был, два раза благодарности получал. Ну, а теперь… Понимаете, по возрасту меня уже в комсомол можно…

Данила Матвеевич смеялся.

– Рановато, я тебе еще рекомендации не давал.

Он баловал Яна и… любовался им. Дня три назад, когда Ян принимал ванну, Данила Матвеевич приоткрыл дверь, чтобы поторопить парня ужинать, и засмотрелся.

– Гладенький стал… – сказал он вдруг изменившимся голоском.

А на столе, кроме обычного скромного ужина, оказались и водка, и французский коньяк.

– После баньки, – посмеивался Данила Матвеевич, – по нашему русскому обычаю полагается…

Руки его почему-то мелко дрожали, расплескивая коньяк, дыхание становилось порывистым. Ян не заметил этого, выпил. Его обожгло. Глотая воздух, он замахал руками.

– Лимончиком, лимончиком… – заторопился Данила Матвеевич. Быстро схватил ломтик, перескочил к Яну на стул, обнял его.

– Закусывай, милый…

Ян сморщился от кислоты, сковавшей рот и язык. Его сладко качнуло.

Данила Матвеевич странно хихикнул и вдруг, прижав к себе Яна, стал его целовать. Ян отшатнулся.

– Ну, что ты?.. Ай в лагере не научили?.. – шептал Данила.

Ян толкнул его в грудь, тот шлепнулся со стула на пол. Затем Ян побежал, заперся в уборной. Его тошнило. Между приступами рвоты он слышал, как, выругавшись, Данила Матвеевич ушел, замкнув дверь. Ушел на целые сутки.

Ян бродил по пустым комнатам, стараясь отогнать от себя воспоминания об этом отвратительном случае. Вдруг все стало подозрительным. И веселое добродушие Данилы Матвеевича, и его непонятные исчезновения, иногда на три-четыре дня, и эта глухая, английская квартира. Ян осмотрел все уголки, даже осторожно вскрыл ножом запертый ящик письменного стола, отодвигал мебель и неожиданно обнаружил в кармане висевшего в прихожей дождевика афишу. С помощью словаря он смог прочитать не только сообщение о гастролях советского ансамбля, но и имена исполнителей, и название песен и танцев.

Щемящая, уже знакомая боль сдавила грудь. Он долго стоял у окна, глядя на тесный, заляпанный мелкой торговой рекламой переулок. Потом запел. Запел русскую песню из тех, что упоминались в программе ансамбля.

Данила Матвеевич вошел в квартиру тихо. Ян не слышал его. Он не слышал ничего, кроме далекой, тоскующей песни…

– Скучаешь, браток?

Данила Матвеевич подошел, положил на плечо руку, заговорил весело, как будто ничего и не было:

– Надо тебя на концерт сводить. Наш ансамбль приехал. Голоса, говорят, первый сорт!

Лицо Яна вспыхнуло горячей краской. Минуту назад он боялся мечтать о том, чтобы пойти на концерт. Ему стало стыдно за свои подозрения, за то, что он подумал о Даниле Матвеевиче, приютившем его, спасшем от голода, и теперь… На концерт. Это такая радость.

Не находя слов, Ян старался незаметно спрятать афишу, словно уличающую его.

Данила Матвеевич видел это и радовался своей удаче.

– Другому бы отказал, – сказал он, пристально глядя в лицо Яна, – а на тебя надеюсь. Тут дело тонкое. За советскими англичане следят денно и нощно. Ни заговорить, ни передать что. А так хотелось бы по душам… Нельзя! И себя и, главное, их подведешь.

Словно кто разжал злую руку, сжимавшую сердце мальчика. Перед ним был прежний, добрый Данила Матвеевич.

А Данила Матвеевич разошелся, возмущаясь «гостеприимством» англичан.

– Подумай! Даже газеты советские не разрешают иметь. Вроде артисты через них могут за коммунизм агитировать… Что ты скажешь? – он весело рассмеялся. – Ну, мы тоже не лыком шиты. Как бы ни стерегли, а браточки газеты наши получат! Хочешь помочь?

Разве мог Ян отказаться?

Дневник наблюдений

Фотография: Как готический храм, возвышается памятник принцу Альберту, мужу королевы Виктории. Барельефные фигуры ученых, музыкантов, художников поддерживают пьедестал, на котором возвышается принц. На пьедестале выбиты слова: «Королева и народ».

Запись: Он слыл покровителем искусств и науки…

Рисунок: Несколько женщин стоят у цоколя памятника. Прикрыв шарфами плечи, выставив из-под коротких юбок ноги, с сумочками в руках и сигаретами во рту, они смотрят на силуэты проходящих мужчин, на проезжающие автомобили.

Запись: Они ждут своих покровителей… Ждут давно.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из газет: Театр «Олд-вик» будет закрыт! Владелец дома, в котором много лет работает старейший в Англии театр, хранитель лучших традиций, заявил, что в скором времени он собирается снести старое здание и на его месте построить гостиницу. Нельзя не согласиться с тем, что гостиница будет более выгодным предприятием. Но что станет с театром? Актеры готовят обращение с просьбой о пожертвовании средств. Вряд ли они соберут достаточно денег, чтобы выкупить дом.

ДОКТОР АДАМС ТРЕБУЕТ НОВОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ! Обвиняемый доказывает свою невиновность, опровергая улики. К делу привлечены новые свидетели как со стороны обвиняемого, так и со стороны родственников умерших. Доктор Адамс находится под домашним арестом.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В парламенте

Сегодня министр финансов сообщит об экономическом положении страны. Он объявит об утечке золота в последнее время и о некоторых мерах, предпринимаемых правительством, чтобы остановить эту утечку. Есть опасение, что экономическое положение не удастся выправить без решительных действий. Надо сократить импорт! Все сходятся во мнении: «Мы все еще получаем на завтрак „плоды Египта“, плоды суэцкой катастрофы».

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ЯДЕРНЫЕ БОМБЫ НАД ГОЛОВОЙ!

Как заявил генерал Пауэр, значительная часть самолетов особого типа военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки, базирующихся на иностранных аэродромах, постоянно патрулирует в воздухе. Самолеты на борту имеют атомные бомбы.

Глава одиннадцатая

У большого концертного зала Лондона «Альберт-холла» еще не зажигались огни. Концерт начнется часа через два, и в многочисленные входы огромного круглого здания потекут зрители, сумевшие приобрести билеты на такое редкое зрелище, как советский ансамбль.

У кассы целый день толпится молодежь в надежде, что, может быть, в самый последний момент решат продать несколько входных, без места, билетов.

В последний момент толпа у кассы станет еще больше. Боковые площадки займут плотные шеренги автомобилей, и несколько полисменов выйдут к фасаду, стараясь быстрее и точнее рассортировать толпящихся у главного подъезда зрителей.

Так будет часа через два, а пока вокруг «Альберт-холла» относительно тихо и пусто. Несколько автомобилей свободно стоят на левой площадке, невдалеке от служебного входа.

– Раз, два, три, четыре пять, – просчитал Данила Матвеевич, стоя с Янкой на другой стороне улицы, возле памятника принцу Альберту.

– Пять машин русских, вон те, видишь?

– Вижу, – шепотом ответил Ян.

– Зайдешь сначала в подъезд служебного входа и оттуда, бодренько, не прячась, будто тебе поручено это, прямо к машинам. Понял?

Данила Матвеевич объяснял спокойно, тихо, словно говорил об обычном, а Ян старался сдержать волнение и невольно оглядывался. Ему казалось, что каждый проходящий англичанин и есть тот самый тайный полицейский, который следит за советскими артистами.

– Не вертись, – приказал Данила Матвеевич, – работай спокойно. Вот тебе газеты. Видишь – «Правда», «Комсомольская правда», «Известия». Помногу в одну машину не суй. Надо, чтобы хватило. Этот ключик держи, любую дверцу откроет. Ясно! Иди.

Если бы кто-нибудь, кроме Данилы Матвеевича, со стороны наблюдал за Яном, скорее всего поведение паренька вызвало бы у него подозрение. До того неумело старался он скрыть свое волнение. Но следил за ним только пославший его, и следил почти равнодушно, зная, что серьезной опасности быть не должно. Он видел, как мальчик зашел в служебный подъезд, как выглянул оттуда, осмотрелся и быстро, немного слишком быстро, подошел почему-то не к ближней, а к самой дальней машине. Боковое стекло у машины было опущено, Ян просунул и бросил на сиденье несколько газет. Потом он открыл дверцу второй машины и едва успел положить газеты, как услышал громкие голоса людей, выходящих из служебного подъезда. Ян отбежал в сторону, в тень больших деревьев, растущих в маленьком переулке. Его никто не заметил. Пока все шло хорошо. Трое мужчин громко и озабоченно, по-русски, о чем-то спорили. Сели в крайнюю машину, в первую, куда Ян положил газеты. Автомобиль развернулся, описал полукруг как раз возле дерева, за которым стоял Ян. Он успел заметить, что сидевший рядом с шофером взял газеты и стал читать. Ян улыбнулся. Знали бы эти русские товарищи, кто устроил им столь приятный сюрприз? Хорошо помня, какой ценой добывались свежие советские газеты в немецком лагере, Ян радовался, что сумел так ловко и так легко обойти запрет английской полиции.

Успех ободрил его. Не оглядываясь, он подошел к следующей машине, дверца была замкнута. Ян не сразу вспомнил о ключе, а когда вспомнил, то сразу не мог воткнуть его в замочную скважину. Он торопился, газеты выскользнули из-под куртки. Ян уже открыл дверцу машины, нагнулся собрать газеты и тут увидел совсем близко шагнувшие к нему ноги в крепких, черных ботинках.

Ян поднял голову. Перед ним стоял, заложив за спину руки, полисмен в черной каске с лакированным ремешком на подбородке.

В полицейском участке пахло дезинфекцией и табаком. Комната, перегороженная, как стеной, поставленными один на другой выдвижными ящиками, вероятно, была проходной. Через нее то и дело сновали полисмены с папками и бумагами, в мундирах и без мундиров, в рубахах и темных галстуках. Почти каждый задерживался возле стола, на котором лежали отнятые у Яна русские газеты и ключ, «открывающий любую дверцу».

Ян сидел на массивном дубовом табурете против рослого молодого инспектора, вертящего в руках карандаш. Пристально глядя на Яна, инспектор пытался добиться хоть какого-либо объяснения, которое можно было бы записать в протокол. Но Ян молчал или с трудом произносил два-три знакомых ему английских слова. Инспектор терял терпение. Он поднял телефонную трубку и попросил о чем-то.

Скоро появилась немолодая женщина в полицейской форме, взяла газеты и, унося, взглянула на них.

– О! Русские… – произнесла женщина, метнув на Яна неласковым глазом.

Потом Яна повели в другую комнату, обставленную хорошей полированной мебелью. Толстяк, в расстегнутом мундире, добродушно улыбаясь, отдал Яну газеты и, говоря что-то по-английски, показал ключ.

– Ол райт, – сказала женщина, переводя слова толстяка. – Надо будь осторожен… ключ нельзя…

В ее голосе и взгляде сквозило презрение, даже некоторое отвращение. Она распахнула дверь и процедила сквозь зубы:

– Пошель вон.

Первое чувство, возникшее у Яна, безболезненно покинувшего полицейский участок, было не радость, а досада, почти оскорбление. Его не посадили в тюрьму, не били, даже не составили протокол, а просто выгнали, как самого ничтожного бродягу. Больше всего ему не хотелось сейчас встретить Данилу Матвеевича.

– Ничтожество, такого пустяка не смог сделать…

Но Данилы Матвеевича не было ни возле полиции, ни возле памятника принцу Альберту. Это принесло некоторое облегчение. Не торопясь идти домой, Ян выбрал в боковой аллее парка самую дальнюю скамейку и, решив посидеть, подумать, развернул оставшиеся у него газеты.

«Правда». Знакомый заголовок с орденом Ленина. Обычное заглавие передовой: «К новым успехам!» И вдруг… Ян резко нагнулся к газете, будто глаза его не могли различить букв. Что это? Быть может, цитата из какой-то старой фашистской листовки? Нет, слова стоят без кавычек.

«У коммунистов есть только одна задача – погубить мировую цивилизацию! Истинно русские люди, объединившись в „Национально-трудовой союз“, уже добились не малого в борьбе с большевиками. К новым успехам призывает нас Бог и долг перед матушкой-родиной!..»

Дрожащими руками Ян поворачивал газету. Он впивался глазами в одну, другую статью с такими привычными заголовками: «На колхозных полях», «Новостройки коммунизма», «В рабочей семье».

Он посмотрел другие газеты. «Комсомольская правда», «Известия», их форма, шрифт, рисунки – все так, как помнится с детства.

Но что за странные подписи под фотографиями, какие неправдоподобные карикатуры… Даже человеку, давно оторванному от дома, трудно поверить, что такое может происходить на его родине… Надо спросить Данилу Матвеевича… Нет! Лоб Яна покрылся холодной испариной. Нечего спрашивать. Можно было догадаться с самого начала. Так вот какие «свежие газеты» подбрасывают «советским браточкам». Боже мой, теперь это все как в тумане, но ведь всего час назад… Люди, говорящие по-русски, сели в автомобиль… взяли газеты… Бежать, предупредить, но как?.. Надо найти Данилу Матвеевича. Потребовать объяснений. Кричать! Драться! Может быть, убить этого ненавистного теперь человека. Задушить своими руками…

Ян невольно взглянул на руки, державшие газеты. Руки были малы, худы, в синих прожилках. Газеты дрожали и выскальзывали из одеревеневших пальцев. Проходивший мимо мужчина, с зонтиком на левом локте, с удивлением посмотрел на Яна и, подняв упавшую газету, подал ее.

– Плииз!..

Ян тупо глядел ему вслед. Он думал все об одном и том же. Как исправить… Исправить… Ян не находил определения. Исправить ошибку? Несчастье? Преступление? Пусть ответит Данила Матвеевич. Ян вскочил, комкая газеты и рассовывая их по карманам. Где может быть сейчас мистер Данило? Скорее всего в театре. В «Альбертхолле», на концерте русского ансамбля. Что ж, Ян найдет его там и при всем народе…

Пробежав по аллее до самого памятника, Ян остановился. Перед ним, через улицу, светился вечерними огнями огромный «Альберт-холл». Вокруг здания, прижавшись к тротуарам, плотно стояли автомобили. Возле входов прогуливались полицейские. Концерт уже давно начался, и публика, толпившаяся у касс в надежде купить случайно оставшийся билет, разошлась.

Ян вспомнил, что у него нет билета, что билеты у Данилы Матвеевича, вместе с которым он должен был пойти на концерт. Без билета в зал не попасть. Его просто не пустят, а то еще крикнут полицейского. Нет, лучше не попадаться им на глаза…

Отойдя в сторону, Ян прижался к стволу дерева и стал смотреть на освещенные окна верхнего яруса театра. Казалось, сквозь яркие прямоугольники к нему проникали звуки концертного зала. Ян знал программу, знал некоторые песни и мог представить себе, что происходит там, за толстыми стенами.

Наверное вальс «Амурские волны» или песня «Широка страна моя родная» понравятся англичанам. Но еще лучше песня «Над тихим Доном».

Ян недавно слышал ее по радио в исполнении объединенного мужского и женского хоров и мог без труда повторить.

Над тихим Доном голубь сизокрылый…

Запевают молодые девичьи голоса, потом, словно близкое эхо, поднимаясь откуда-то снизу, то же повторяют мужчины. Голоса сливаются, и песня летит, как потревоженная птица. Летит над залом, бьется меж высоких стен, машет крыльями, поднимается к потолку и падает, и снова поднимается, трепетно повиснув над затихшей толпой… И нет уже стен, и только голубое небо вверху, и в его просторах – крылатый вестник мира…

Над тихим Доном голубь мира…

Ян не вернулся к Даниле Матвеевичу. Ни в тот день, ни позже. Скитаясь по чужой земле, он встречал подобных себе, но оставался одинок. Они тоже были одиноки. Даже воспоминания о Родине объединяли их лишь на мгновения. Каждый искал выход из своего одиночества отдельно, и каждый находил его по-разному.

Когда бы вы провели несколько дней в любом из советских консульств за рубежом нашего мира и нагляделись бы на жалких, обманутых в прошлом или совершивших проступки молодых людей, вы вспомнили бы о миллионах счастливых детей нашей Родины. О веселых и умных, иногда ленивых и капризных, о талантливых и самозабвенных, о деловых и беспечных, – о самых разных и все-таки единых в своей привязанности к родной земле.

Кто же не пожалел бы о том, что нет среди них Янки Вальковича, хлопца из полесского края? Горько знать это. Возможно, кто-либо подумал: «Да ведь он просто не захотел вернуться…»

«Вернуться туда, откуда ты пришел, – что в этом трудного?» Не всегда это так…

* * *

В один из дней пятьдесят третьего года Ян Валькович приехал из Уэльса в Лондон и направился в советское консульство.

В большом, устланном красным ковром зале, вокруг столов с советскими газетами и журналами, толпились незнакомые, говорящие то по-русски, то по-английски люди. Их было много, но все говорили об одном.

– Неужели ждать еще два-три месяца?

– Некоторых оформляют за несколько дней…

– Господи, я готов хоть сегодня… За мной же никаких грехов.

– Ну, так многие говорят. С каждым надо разобраться отдельно, а штат маленький.

– Да вы-то откуда знаете?

– А я сюда уже полгода хожу…

– И все ждете?

– Нет, зачем. Они ждут. Я присматриваюсь. Вот когда окончательно решу… В наше время сразу поверить – кто его знает.

– Я письмо получил. Товарищ мой месяцев пять как уехал. Все в порядке. Можно не сомневаться.

– Конечно, кто с чистой совестью, тому двери открыты.

– А с детьми можно? Если от англичанки…

– Какой багаж разрешают?

В углу за столиком, под красочным портретом Ленина, видимо, очень терпеливый работник консульства отвечал на вопросы, давал разъяснения, предлагал заполнить анкеты.

Ян взял анкету, но не стал заполнять ее, а решил хорошо обдумать каждый ответ.

Имя, возраст, место рождения и последний адрес на родине – это все ясно.

– По какой причине оказался за пределами СССР?

– Чем занимался в эмиграции? В каких организациях принимал участие?

Ян отошел в сторону, еще раз перечитывая пункты.

– Не обязательно отвечать подробно, – заглядывая через плечо Яна, тихо посоветовал человек с острым, похожим на лисью мордочку лицом, тот, который уже полгода ходит, – все рассказывать даже не интересно. Да вы никак во флоте служили?

Ян взглянул на него.

– С чего вы взяли?

– Татуировочка на руке. Вроде бы наша, кронштадтская… – хихикнул, показав на руку Яна.

– Нет, во флоте я не служил, – явно не желая поддерживать разговор, ответил Ян и, спрятав анкету, направился к двери. Лисомордый пошел вслед. Ян вышел на улицу, тот не отставал.

– Скажем, если человек ошибся или нечаянно что натворил, зачем напоминать, когда сам уже позабыл? – шептал лисомордый, подлаживаясь к шагу Яна. – Это ведь только так говорится, что НКВД все знает… Поди-ка узнай, что было – сплыло!.. Анкета должна быть чистая.

Ян ускорил шаг, пытаясь отделаться от назойливого советника.

Лисомордый не отставал.

– Как все, так и ты, – продолжал он, беря Яна под руку, – был силой увезен, вернуться боялся, теперь решил…

Ян хотел освободить руку, но лисомордый крепко держал. Они шли по Бейсуотор-роуд, вдоль ограды парка и как раз поравнялись с автомобилем, стоявшим у тротуара.

– Пустите, – сказал Ян, – благодарю за совет. Мне обманывать незачем…

– Ой ли? – иронически улыбнулся советчик и, придержав Яна, оглянулся.

Из автомобиля выскочил Данила Матвеевич.

– Какая неожиданная встреча! – весело крикнул он, хватая Яна за другую руку. – Очень рад! Плииз! – И оба втолкнули не успевшего опомниться Яна в машину.

– Домой, браток, захотел? – хохотал Данила, задергивая шторки на окнах быстро катившейся машины. – Дело похвальное. Вери, вери гуд! Только как же это, не попрощавшись с друзьями? Хорошо, Поль тебя встретил, а кабы нет? Уехал бы без денег, без добрых советов…

– Я его по метке обнаружил, – хвастливо рассказывал Поль, – смотрю, вроде похож, а уверенности нет. Тут вижу, птичечка на левой руке… ха, ха… ах, попалась, птичка, стой…

Весь день с Яном больше никто не заговаривал. Он был заперт в глухой, темной комнате какого-то дома, который не успел рассмотреть, так как машина, в которой его привезли, остановилась у самой двери подъезда и ему не дали задержаться ни на секунду. Сидя в темноте, он слышал: временами доносились словно бы птичьи голоса, возможно, это только казалось.

Ночью Ян проснулся, почувствовал на себе чей-то взгляд. Приоткрыв дверь, на него смотрела седая женщина со свечой в руке. Пламя свечи колебалось, и по лицу старухи скользили короткие тени странной, судорожной улыбки. Безумные глаза горели злым любопытством. Женщина протянула вперед свободную руку, широкий рукав халата скользнул к плечу, женщина не то застонала, не то завыла.

– О-о-о-о!

Ян вскрикнул. Женщина отскочила назад, захлопнув дверь. Послышались торопливые шаги, чей-то сердитый мужской голос, и все затихло.

Наутро начались «советы друзей».

– И уехать поможем, и соберем в дорогу, как сына родного, – ласково обещал Данила Матвеевич, – но договоримся. Мы тебе, ты – нам. Не хочешь здесь помогать, ол райт, нам свои люди и там нужны. Работа не пыльная, зайдет кто или посылочку передаст…

– Нет!

– Ты подумай… Ведь все равно мы тебя не оставим, куда бы ни уехал, хоть в Сибирь… Хоть на край света, найдем…

– Нет!

– Не сладко тоже по советским тюрьмам, – сказал старик, глядя на Яна слезящимися глазками, – когда мы сообщим, что знаем… По головке не погладят, как говорится: знала кошка, чье сало… Мы забыть не дадим, кто вы есть, все в одну точку бить будем. Всю жизнь. У нас и материальчик припасен…

Данила Матвеевич засмеялся.

– Познакомьте, Борис Аркадьевич, юношу…

Старик хихикнул и, открыв ящик стола, вытащил пачку газет.

– Самая малость, а было, как говорится, не отречешься. Нумер один…

Он развернул перед Яном старую немецкую газету с фотографией – «Русский мальчик Иван спас солдат фюрера!». Нумер второй, – продолжая хихикать, старик разложил газеты на русском языке: «Правда», «Комсомольская правда». Ян сразу узнал их.

– Собственноручно товарищам подбрасывал, агитировал… Вот еще карточка ваша учетная как сотрудника интеллидженс сервис… И отпечатки…

– Неправда!

Ян бросился на старика. Данила не успел задержать его. Пытаясь вырвать карточку, Ян опрокинул стол, свалил Барклаева на пол. Тот завизжал, поджав под себя карточку и газету. Ян сдавил его дряблую шею, но тут подоспел Данила Матвеевич…

Над затихшим Яном стояла хозяйка дома.

– «Молю о правосудии и в жалости молю не отказать мне, женщине беднейшей, чужестранке, родившейся не в вашем государстве. – Она величественно наступала на Данилу Матвеевича. – Здесь для меня нет праведных судей! Нет веры в суд и дружбу без пристрастья!»[15]

– Успокойся, дорогая, – прохрипел Борис Аркадьевич, потирая шею. – Он жив, все будет, как ты хочешь…

…Вечером едва пришедшего в себя Яна увезли в той же, с зашторенными окнами, машине и вышвырнули в пустынном переулке возле дока.

– Одумаешься, сам придешь, – на прощанье сказал Данила Матвеевич.

Но Барклаев не верил в удачу, считал парня потерянным для дела и, оставшись один, казнил большого черного дрозда.

Ян ушел к Темзе. Там и нашел его Билл Хамильтон. Тогда Яну было страшно расстаться с жизнью, но и жить, казалось, невозможно.

Дневник наблюдений

ЛИСТ ОДИННАДЦАТЫЙ

Газеты: ДОКТОР АДАМС НЕ ВИНОВЕН! Следствие подходит к концу. На основе подробных анализов и заключения крупных специалистов суд установил отсутствие умышленного отравления пациенток.

Если не будут предъявлены дополнительные доказательства со стороны обвинения, процесс может закончиться еще на этой неделе!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ЕЩЕ ТРИДЦАТЬ ДВА КИНОТЕАТРА НА ЗАМКЕ!

Артур Ренк заявил, что компания «Ренк-организейшн», в связи с отказом парламента пересмотреть налог на кинопромышленность, закрывает еще 32 кинотеатра. Служащие и рабочие лишаются средств к существованию.

Правительство должно подумать о судьбе национальной киноиндустрии!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

АМЕРИКАНСКАЯ КОМПАНИЯ «БРАТЬЯ УОРНЕР» намерена построить в одном из центральных районов Лондона новый премьерный кинотеатр с рестораном и дансингом. Строительство будет осуществлено скоростным американским методом.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В КРАСНОМ БУДАПЕШТЕ!

Как стало известно, мистер Кадар созывает в мае красный будапештский парламент, чтобы одобрить деятельность своего правительства.

Кажется, слово «нет» не будет произнесено в Будапеште!

Также будет предложено сменить венгерский герб и флаг!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

БУДЕТ ЛИ ГЕРМАНИЯ ИМЕТЬ АТОМНЫЕ БОМБЫ?

Господин Аденауэр считает, что уже наступило время, когда Германия имеет право производить или покупать атомное оружие!

По имеющимся сведениям, начатые переговоры о передаче бундесверу ракет «Онест Джон» и «Матадор» проходят успешно.

Глава двенадцатая

Посещение старого музыканта не успокоило, а еще более разволновало Геннадия. То, что рассказывал Билл Хамильтон, по всей вероятности, была правда. Единственно, во что не хотелось верить, это что Янка отказался от попыток вернуться и предпочел жизнь уличного певца.

Все же Геннадий поддался некоторым сомнениям и теперь хотел встречи с Яном, надеясь убедиться в своей правоте. Как произойдет эта встреча? Где искать? Пугало еще и то, что, брошенный всеми, вернее, ото всех ушедший, Ян мог действительно совершить непоправимый поступок.

Почти не скрывая своего беспокойства, Геннадий попросил Сергея просмотреть сообщения о происшествиях дня. Может быть удастся, зацепившись за какой-либо случай, хотя бы определить направление поисков.

Сергей просматривал вечерние газеты. Все обычно, все как было вчера, как было третьего дня… Но вот он отложил одну из газет. Снова взял ее в руки и взглянул на Геннадия.

– Что?

– Н-нет, собственно, тут сообщается о каком-то неизвестном… вот: «На рассвете, на Нью-оксфордстрит грузовая автомашина компании „Олд-маркет“ сбила неизвестного молодого человека. Шофер утверждает, что несчастный сам бросился под колеса. Труп отправлен на опознание в полицейский морг».

Геннадий выхватил газету из рук Сергея, словно он мог прочитать что-либо большее.

– Имени не указано?

– Очевидно, он был без документов… Я не думаю…

– Надо ехать! Сейчас же ехать! Вы знаете куда?

Геннадий сложил газету и, сунув ее в карман, направился к двери.

– Успокойтесь, Геннадий, – остановил его Сергей. – Нет никаких оснований полагать, что именно он… В Лондоне такие случаи часты. Это не лебедь, о котором я вам читал…

– Вот именно, не лебедь, – Геннадий невесело улыбнулся, – я и не полагаю, что именно он. Но мы должны убедиться. Если вам неудобно, скажите мне адрес. Далеко это отсюда?

– Где-то в районе Нью-оксфорд, можно выяснить по телефону, – сказал Сергей, поднимая трубку.

Нет, в морг ехать незачем. Личность самоубийцы выяснена с точностью, необходимой для полицейского протокола. Он не был Яном Вальковичем. Он был одним из тех жителей Лондона, десятки тысяч которых населяют кварталы Ист-энда. Затхлые подвалы его старых домов или тесные бараки, выстроенные на «бомб-плейс», местах, где падали немецкие бомбы.

Ист-энд, закоулки Уайт-Чепел… Геннадий увяз в их лохматых переулках. Он шел вслед за Сергеем через мир воскресших творений старых писателей – Диккенса, Теккерея. После первого же часа прогулки его томило легкое головокружение и тошнота. Все шаталось, раскачивалось.

Вдоль узких тротуаров тесного и грязного базара еврейской бедноты шатались на ветру высоко поднятые дешевые платья. Качались связки разноцветных детских шаров, поднятых над зыбкой, неумолчно гудящей толпой. Раскачивались длинноволосые юноши в узеньких брюках и плохо причесанные девицы, пританцовывая возле деревянной палатки, из которой неслись звуки придушенной музыки. Здесь зазывали любителей американских модных пластинок, там предлагали выиграть ценную вещь на аукционе или приобрести почти даром самые лучшие галстуки, обувь, белье, универсальный клей, пятновыводитель и украшения для невест вместе с приданым новорожденному.

Мерно покачивались, продвигаясь в водовороте покупателей и продавцов, музыканты духового оркестра. На них одеты яркие фуражки солдат «армии спасения». Качалось белье на веревках, протянутых от одной закопченной стены до другой… И над всем этим густыми волнами плыл острый запах уличных жаровен, колониальных фруктов, паровых утюгов, жареного лука, рыбы, пыльных одежд и дешевого табака.

Как далеко это было от чопорно тихого Гайд-парка, от дорогих витрин Стрэнда и площади Пикадилли с ее богатыми ресторанами и надменными швейцарами в белых перчатках и погонах на ливреях. Здесь тоже Лондон, но здесь другой мир.

На какое-то время Геннадий забыл о цели приезда в Уайт-Чепел. Рассчитывая на встречу с Яном лишь как на счастливую случайность, он вглядывался в лица людей, казалось, бесцельно снующих. Перед ним проходили яркие и серые, будто стертые, персонажи большой, незнакомой комедии, в которой действие рассыпалось на множество мелких сцен, эпизодов. Смешных и унизительных, правдивых и до отвращения лицемерных.

Геннадий так увлекся живописными уголками шумного рынка, что Сергей счел нужным предостеречь его.

– Держите руки в карманах, – шепнул он, остановившись возле бойко торгующего заводными игрушками лысого толстяка.

Геннадий не понял.

Когда они выбрались на тихую, почти пустынную улицу, начавшуюся сразу за пределами рынка, Сергей объяснил:

– Знаете, как называется этот базар? «Нижняя юбка». А история этого названия такова: может быть, сто лет назад одна важная леди не поверила рассказам о ловкости лондонских воров. Она заявила, что не даст базарным шакалам вытащить у нее даже фартинг (четверть пенса – грош). Состоялось пари. Зажав в руке кошелек, храбрая леди, не торопясь, прошла от одного края базара к другому. Туда и обратно. Она даже купила пару перчаток, спокойно примерив их у прилавка, получила сдачу точно до пенни и заявила:

– В моем городе живут честные люди! Сказки о жуликах хороши только для иностранцев.

Тут ей предложили купить, очень дешево, нижнюю юбку. Вы догадались, это была юбка, снятая с леди, пока та покупала перчатки. С тех пор базар так и называют: «Нижняя юбка».

– Ну, мастаки, – засмеялся Геннадий, ощупывая себя, – не мешает проверить, все ли цело.

Он вынул пачку «Казбека» и шутливо ужаснулся:

– Ей-богу, была целая пачка, а осталась одна папироса.

– Придется вам перейти на сигареты. Американские или французские. Английские не хороши, – сказал Сергей. – Вы, небось, устали от этого шума, поедем, я покажу вам интересное место.

Проехав узкими переулками, теснившимися на застроенном складами и глухими заборами берегу Темзы, они остановились возле небольшого бара с неожиданным названием «Проспект». Несколько мальчиков, отталкивая друг друга, бросились к автомобилю и, открыв дверцу, вежливо поклонились.

– Добрый день, сэр!

Сергей дал мальчикам несколько мелких монет.

Глядя на то, как эти семи-восьмилетние джентльмены, подражая взрослым, с достоинством благодарили подавшего, как они уступили очередь другим, ничего не получившим, открыть дверь в бар, Геннадий почему-то вспомнил фигурку слепого мальчика с копилкой для пожертвования, стоящую в Гайд-парке. Эти не были слепы, но, видимо, нуждались не меньше своих несчастных сверстников. Голодные, бедные дети всегда вызывали у Геннадия мысли о свершенной несправедливости. Это осталось еще от тяжелой поры военного детства.

Сергей и Геннадий поднялись по узким ступенькам, как по трапу, и прошли в верхнюю, так сказать привилегированную часть бара.

Большая, довольно светлая комната с широким окном, через которое виднелась внизу под обрывом Темза, напоминала кают-компанию старого корабля. Длинные, некрашенные столы, тяжелые скамьи и бочонки вместо кресел составляли всю мебель верхнего зала. Над стойкой, сооруженной как капитанский мостик, горели зелено-красные керосиновые фонари. На обшитых корабельными досками стенах висели обрывки просмоленных канатов, два сломанных весла, сегмент штурвала, спасательный круг со стертой надписью, чья-то потрепанная зюйд-вестка, компас и другие мелкие реликвии парусного флота.

Бесчисленное количество марок, погашенных почтовыми штампами разных стран или перечеркнутых чьей-либо подписью, заполнили все свободные места на стене против стойки.

– Сувениры бывалых моряков, – объяснил Сергей. – Каждая вещь имеет свою историю. Она должна быть связана с морским происшествием, иначе хозяин не примет. Иногда здесь можно услышать захватывающие рассказы. Конечно, больше выдуманных, чем действительных. Матросы врут в угоду богатым клиентам…

Но матросы редко посещают эту часть бара. Разве что по просьбе хозяина, желающего развлечь знатных туристов. Не поднимаясь по шаткому трапу вверх, а спустившись в подвал, моряки и докеры попадали в привычную обстановку обыкновенной пивной. Пили дешевый джин, пиво, курили и не нуждались ни в каких щекочущих нервы выдумках. Если бы Геннадий захотел посмотреть нижний зал, выпить стакан пива, сидя не на романтическом бочонке, а на простом стуле, он нашел бы того, кого искал. Но Геннадий увлекся разглядыванием экзотического убранства верхнего зала, а Ян сидел внизу, у небольшого окна, и вот уже который час смотрел на темную густую воду Темзы.

Каждый раз, когда жизнь Яна Вальковича подходила к своей критической точке, когда надо было решать: прыгнуть с обрыва в неведомый омут и положить конец проклятому прошлому или смириться с тем, что однажды определило течение жизни на долгие годы, он шел к реке. Возможно, это осталось еще с детской поры, когда, затаив горькую мальчишескую обиду, Ян уходил в густые заросли прибрежного лозняка и там, скрытый от всех, мечтал о будущем. С жалостью к самому себе он рисовал картину собственной смерти и пышных похорон с духовым оркестром, знаменами и речами на сельской площади. Видел обидчиков, со слезами просящих у него прощения. Или уплывал вниз по реке, в далекие большие города. Никому не сказав об этом, только оставив на берегу какую-нибудь примету. Все считали его утонувшим, искали в ямах и вирах, а он, через несколько лет, возвращался в родную деревню сильный, завоевавший славу. Скорее всего, став знаменитым певцом, только под другим именем, и все его враги и друзья ахают, узнав, что тот, о котором они так много слышали, есть не кто другой, как он, их односельчанин…

Мечты наивного детства никогда не исчезают бесследно. С годами уступая жестокой правде жизненных столкновений, хранясь в тайных уголках еще неистраченной юности, они подчас поднимаются защитным барьером, продлевая ощущение жизни, когда кажется, что с нею уже покончено.

Река всегда притягивала Яна силой бесконечного движения, манящей жутью неизведанных глубин. Теперь перед ним была Темза. Неторопливая река под крутым берегом. Ян знал ее днем и ночью, в дождь и в ясную погоду. Видел на ее берегах веселых людей, шумные компании беззаботной молодежи, притихшие парочки влюбленных и застывших в сдержанном азарте спортсменов-рыболовов. Слыхал и о трагических всплесках мутной воды, смыкавшейся над несчастными под мостом Ветерлоо или Вестминстерским. В районе доков Темза становилась рекой-труженицей. Здесь она молчаливо несла бремя тяжелых барж, груженных нефтью и сталью, лесом и зерном. В часы морского прилива негромко роптала, расступаясь короткой волной над тупыми килями многопалубных океанских теплоходов, вскипала светлыми бурунами, догоняя быстроходные катера, и затихала, словно отяжелевшая от пролитого масла древних тихоходов, ползущих со скоростью ленивого путника.

Так было вчера, так будет завтра, и вместе с тем ничто не останавливается, не прекращает движения. Наступил час, когда пришло большое решение. Кажется, Ян разобрался во всем, до конца. Он старался ответить самому себе. Что произошло в воскресенье? Прежде всего, воскресение Геньки. Убитый друг стоял перед ним. Он жив! Но ведь Ян видел, как Генька упал на берегу, прибитый пулей долговязого офицера. Ян не знает, что было потом. Может быть, Геннадия подобрали бывшие с ним автоматчики и так же, как Яна, увезли в Германию? Может быть, в ту ночь на реке Генька действительно стал предателем? Ведь говорил же он:

– Я сам, молчи… Я скажу сам…

Его могли держать в другом лагере или вообще с самого начала обойтись иначе, чем с пленными. Почему он оказался в Лондоне, хорошо одетый, благополучный. Возможно, он с кем-либо из тех «добряков», вроде Данилы Матвеевича, «помогающих русским сиротам»? Но, может быть, Генька приехал по какому-либо делу из дому, в советское посольство или как турист? И это возможно. Тогда, конечно, он скорее поймет. Захочет ли он тогда оправдать Яна? Он ведь слышал крик Яна и понимает, что из-за этого крика выстрелил долговязый… Что ж, это правда. Пусть наконец будет сказана правда. Теперь все равно. Отступать больше нет сил. Ян отвел глаза от окна.

В баре сидело человек пять, молчаливых, еще не охмелевших докеров. Вошел старичок с сумочкой. Он вскользь взглянул на Яна и, чему-то улыбаясь, направился к стойке. Лицо старика как будто было знакомым, но Ян не стал вспоминать, а подумал о другом старике, о своем партнере.

Дядя Билл, пожалуй, единственный человек, которого жаль оставлять… единственный, если Катлин… Тут его мысль вернулась к тому, что мучило и мешало превратить решение в действие. Катлин… здесь не нужны воспоминания. Руки еще хранили ощущение жарких объятий. Запах ее волос и влажная глубина то нежно самозабвенных, то стыдливо испуганных глаз не покидали его с той первой ночи, между воскресеньем и буднями, когда, бежав с людной площади, он пришел в ее тихую комнату.

Мог ли он теперь покинуть ее? Покинуть свою первую большую любовь. Яну становилось немножко страшно, когда он подходил к загадке будущего. Он и Катлин. Что объединило и что разделяет их? Можно ли угадать, что ждет их впереди и какое право есть у него подвергать Катлин ударам его судьбы? Простят ли люди их счастье?..

Дневник наблюдений

ЛИСТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

На отдельной странице вклеена вырезка из газеты «Известия».

Верховный Совет СССР принял решение: прекратить испытание атомного и водородного оружия!

Далее изображение «Белой книги», выпущенной английским правительством, объясняющей политику национальной обороны.

Через обложку «Белой книги» наклеена вырезанная газетная строчка: «В случае вооруженного конфликта Англия не откажется от „превентивного“ использования ядерного оружия!»

Тут же карикатура английского художника Викки (из еженедельника «Нью-стейтсмен»).

Большой, добродушный русский медведь спокойно смотрит на человека в цилиндре, в темном фраке, на тонких ножках. По всей вероятности – это Джон Буль. Он приставил револьвер к своему виску и, предупреждая медведя, грозно заявляет:

– Еще шаг – и я стреляю!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Два газетных сообщения:

Правительство Великобритании дало согласие на оборудование специальных баз для запуска ракет под контролем США.

Самолеты-бомбардировщики, носители водородных бомб, уже начали осуществлять тренировочные полеты над Англией!

Рисунки и фотографии: Очередь у парламента. Люди хотят объясниться со своими депутатами.

Митинг, небольшая демонстрация, несущая письма-протесты.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Крупный заголовок в газете:

ЭМОЦИИ КРУЖАТ ГОЛОВЫ!

По всей стране люди, которые многие годы оставались равнодушными к политическим проблемам, теперь вдруг стали сознавать печальную действительность современного мира водородной бомбы. Это хорошо! Но эмоциональные факты, какими сопровождается это пробуждение, грозят создать у людей путаницу в головах и помешать вынести объективные суждения по этим вопросам.

Нельзя забывать о будущих выборах, во время которых можно потерять немало голосов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Фотография английского унтер-офицера.

Один из шести, кому доверена перевозка водородных бомб по дорогам Англии.

Вчера полиция задержала его. Унтер-офицер сел за руль в нетрезвом состоянии.

Глава тринадцатая

Как ни мал жизненный опыт полюбившей впервые, как ни слабы еще силы молодой женщины, зреющий материнский инстинкт нередко подсказывает ей наиболее верный путь и наделяет решимостью, большей, чем мужчин, необходимой для защиты своей любви. Конечно, у каждой это проявляется по-своему, и то, что Катлин казалось единственно правильным, могло не совпасть с надеждой Яна. Так оно, в конце концов, и случилось. Но с первого дня, когда Ян рассказал о себе все, достаточно ярко обрисовав опасность, снова нависшую над ним, Катлин удивила его неожиданно вспыхнувшей энергией.

Она защищала то, что не хотела отдать никому. Ни русским, ни англичанам. Сначала с трудом произнесенные Яном слова: «Меня считают предателем Родины» и «виновен в убийстве друга» испугали Катлин и на мгновение отшатнули от Яна.

– Боже мой, как это плохо… Разве можно связать свою жизнь с таким человеком?

Затем, видя страдания любимого, она подумала: «Как ему тяжело… Кто же первый должен помочь?» И наконец, лихорадочно сопоставляя услышанные подробности с тем, что она уже знала о долгих скитаниях Яна, Катлин вдруг с облегчением вздохнула: «Да ведь тогда он был еще мальчик, совсем мальчик».

Но Катлин не поделилась спасительной догадкой. Боясь потерять свое тревожное счастье, она решила, что все еще не развеянный страх и продолжающиеся угрызения помогут ей навсегда удержать Яна возле себя.

– Вот что, дорогой, – сказала Катлин, – лучший врач – это время. Остальное я беру на себя. Пока никто не должен знать, где ты находишься, даже мистер Хамильтон…

Она едва удержалась, чтобы не сказать: «Лучше моя тюрьма, чем другая».

Катлин не сомневалась, что люди, разыскивающие Яна, могут обратиться за помощью к Биллу Хамильтону и от него узнать о существовании ее – Катлин, а это наведет на верный след. Потому она и поехала к старому музыканту, разыграв отчаяние покинутой не хуже актрисы.

Взволнованный старик не заметил обмана, он даже не спросил ее адреса, а если бы и спросил, Катлин, не задумываясь, назвала бы любой другой адрес, только не адрес дома, где в ее студенческой, по-девичьи своенравно обставленной квартирке томился Ян.

Оставаясь один, Ян считал часы и минуты до возвращения Катлин. Десятки кукол, в костюмах разных племен и наций, смотрели на Яна вытаращенными глазами с причудливо изогнутых полок, занявших всю левую стену комнаты. Он знал, что Катлин не просто коллекционировала предметы дошкольной радости, но забавлялась ими, составляя из кукол трогательные и смешные компании. Шила им платья, причесывала. Это затянувшееся увлечение уже не вязалось с тем, что происходило перед немигающими взорами принцесс, шотландских крестьянок и французских балерин, когда по условному стуку Ян открывал дверь нетерпеливой хозяйке. Полосатые, словно разлинованные шторы, украшенные аппликациями нот, и маленький голубой рояль, на котором грудой лежали опусы Шумана, Чайковского, Равеля и других авторов, делали комнату скорее похожей на жилище ждущего признания музыканта, чем будущего врача-педиатра.

Несмотря на любовь Катлин к музыке и желание послушать песни Яна под собственный аккомпанемент, рояль не открывался уже несколько дней. Ее квартира, состоящая из одной комнаты, кухни и ванной, имела самостоятельный выход в переулок, что позволяло не встречаться с соседями по дому. Однако мужской голос мог быть услышан из открытых окон или проникнуть сквозь стены и вызвать подозрение. Это злило молодую женщину.

И Ян и Катлин подошли к тому невидимому рубикону, когда кончаются сладостные для влюбленных шепот, тайные встречи, недосказанные слова и появляется чувство, похожее на протест. Что же это? Словно любовь у кого-то украдена…

«Как все же нелепо устроен мир, – размышляла Катлин. – Люди сами придумали законы для себя, потом стали искать пути, как обойти их. Конечно, есть еще бог или, скажем, какая-то таинственная сила, заключенная во всем, что нас окружает. Мы подчиняем ей свою душу и свою плоть. Но почему? Разумное существо должно иметь право спросить и получить ответ. Интересно знать, чего ради я должна подчиняться? Условия общества? Приличия? Да разве свобода моего духа и моей плоти не сбросила бы их, если они только абстрактные понятия? В том-то и дело, что в них, в этих понятиях, так же заключена своя сила. Таинственная сила расчетов за наши поступки, конкретная, непреодолимая сила материальной обусловленности.

Я люблю Яна, и Ян любит меня, – вот простые слагаемые, когда после знака равенства стоит слово – супруги. И дальше – семья! Как раз тут вступает закон. Иметь и не иметь права. Я имею право выйти замуж, но не имею права нарушить волю покойного отца и получить то, что мне полагается по закону. Я могу нарушить волю отца, отказаться от наследства и выйти из-под опеки тетушки Уотс, но я не могу отречься от завещанных мне денег, так как это лишит меня слишком многого и вызовет презрение окружающих.

Я хочу стать законной женой любимого человека, но не могу выйти замуж за мужчину, не принявшего закон моей страны… Нет, видно, сразу не выбраться из этого. Нужно еще какое-то время, пока Ян поймет и примет условия…»

Чувство Катлин и Яна было одно. Не одинаковы были их мысли.

«Я люблю Катлин, – думал Ян, – и она любит меня. То, что произошло между нами, было неизбежно и естественно. Мы оба, в равной мере, несем ответственность. Но я мужчина, я первый должен найти выход из того положения, в котором мы оказались. Какой выход я могу предложить? Жениться и больше не скрывать нашей любви. Но пока еще я сам должен скрываться. И потом, как оформить наш брак? Катлин наверняка побоится осуждения родственников и захочет венчаться в церкви. Я не могу пойти на это. Другое дело, если мы уедем из Англии, тут Катлин можно уговорить обойтись без церкви. Но уехать на мою родину Катлин может только как моя жена, а для меня сейчас невозможно официальное обручение. Кажется, по английским законам я должен сначала „натурализоваться“, получить паспорт, то есть, принять подданство». Этого никогда не случится. У меня есть подданство… Пусть нас зарегистрирует советское консульство, после того как мне выдадут советский паспорт. И тогда… Захочет ли Катлин бросить свою родину, друзей, близких? Уехать не просто «за границу», а в другой мир. Так ли велика ее любовь?»

Охваченный противоречивыми мыслями, Ян боялся отказа Катлин, угадывая его в мелочах, в интонациях, в расспросах о Советском Союзе и откладывая окончательный разговор со дня на день.

Катлин неожиданно сама начала.

Яна всегда удивляла ее способность проникать в его думы, казалось бы, ничем не обнаруженные.

– Я знаю, мой дорогой, – говорила Катлин, разглаживая щеткой волосы Яна, – ты грустишь не потому, что больше не любишь меня, а потому… потому…

– Что люблю еще больше… – сорвалось у Яна.

– Это как раз то, что я хотела сказать, – Катлин засмеялась, прижав его голову к своему плечу, – и ты не можешь оставить меня, а я не могу быть без тебя…

– Да. – Ян прикрыл глаза, чтобы, кроме этих слов, ничто не существовало вокруг.

– Значит, мы всегда должны быть вместе…

– Да, Катя…

– И тогда, когда ты захочешь покинуть эту страну?

– Да! Да!

Ян вырвался из объятий и так прижал к себе Катлин, что она вскрикнула: «О! Дарлинг…» – и, смеясь, стала увертываться от поцелуев, а Ян ловил ее и, отбрасывая золотистые волосы, целовал шею, щеки, губы, плечи и говорил, говорил. Теперь Катлин, как только хватало ей воздуха, отвечала: «Да… да… да…» – Хотя она почти не слышала слов, она только знала их смысл. И этого было достаточно.

Утомленные, они затихли, вяло возвращаясь к прерванному разговору. Снова первая начала Катлин.

– Нет Ян! Ты не можешь вернуться с опущенной головой, – сказала она, сидя у зеркала. Закинув обнаженные руки, Катлин укладывала растрепанные волосы. Яну всегда нравилась эта поза.

– Что это значит? – тихо спросил он, продолжая любоваться мягкими линиями ее рук и спины.

Катлин видела его отражение в зеркале. Ян полулежал на узкой тахте, подложив под локоть цветные подушки.

– Это значит, – Катлин повернулась к Яну, – что осталось ждать не так долго. Мой диплом и наследство дадут нам приличную жизнь, пока ты будешь учиться и достигнешь хорошего положения, а потом… что ж, я буду женой знаменитого артиста королевской оперы, и на русском вокзале нас встретят цветы и репортеры!

– Ого! – Ян засмеялся. – По-моему, это не самая лучшая твоя шутка.

– Я не шучу! – Катлин оживилась, размахивая гребнем в такт словам, она вскочила с низкой скамейки. – Нет никакого смысла начинать все сначала, даже на родине… Я все обдумала! Через год-два ты станешь настоящим артистом, не на улице, а в театре, с приличным заработком…

– Катя, – попытался остановить ее Ян, – давай поговорим серьезно!

– Очень серьезно! – Она прыгнула к нему на тахту и, присев на корточки, заговорила быстро, возбуждаясь неожиданно возникшей идеей. – Директор нового музыкального театра, мистер Грайв, друг моего отца. Кажется, папа вылечил его от какой-то болезни… Он всегда говорил, что хотел бы сделать что-нибудь для меня, но я никогда не обращалась к нему. Ты понимаешь, дорогой? Сейчас он как раз набирает труппу. Стоит мне попросить…

– Оставь, Катя. Так много безработных артистов… Это не серьезно…

– О, я уже вижу тебя в костюме Фигаро, или, может быть, они захотят поставить русскую оперу, например, «Пиковая дама»… Как жаль, что я не могу петь женскую партию.

Катлин смеясь, упала на грудь Яна, снова обдав его ароматом волос, от которого закружилась голова. Никакого серьезного разговора не получилось. Ян понял только одно: что договориться с ней будет трудно.

Прошел еще день.

Воспользовавшись отсутствием Катлин, он ушел в бар, на берег реки, чувствуя необходимость побыть одному. Он был уверен, что какие-либо один-два часа свободной прогулки не нарушат их тайны. Вернее, он об этом даже не думал. Фраза, произнесенная Катлин у зеркала: «Ты не можешь вернуться с опущенной головой», захватила все его мысли и чувства. Что, если она права? Ведь действительно, лучше прийти так, как когда-то мечталось. Заслужив право смело и гордо смотреть людям в глаза. Но как заслужить? Что надо сделать? Может быть, Генька подскажет? Надо решиться найти его. Больше этому ничто не помешает.

Но Ян ошибался. Еще когда только он входил в бар и когда после него к «Проспекту» подъехали Геннадий и Сергей, человек в полосатом костюме, помахивая темным зонтиком, торопливо вошел в телефонную будку. Сквозь стекло было видно, как он, оглядываясь по сторонам и придерживая ручкой зонтика плохо закрывающуюся дверь, радостно сообщал что-то. Где-то на другом конце телефонного провода другой человек ответил:

– Ол райт, Чарли! Это удачно. Ждите мистера Брауна и еще одного нашего друга.

Глава четырнадцатая

Старичок с сумкой, держа в каждой руке по стакану джина, разбавленного водой, со странным названием «тоник»,[16] подошел к столу и, отодвинув ногой стул, сел против Яна.

– Избавление час благословенный, – сказал старик по-русски, пододвигая к Яну стакан. – Мною оплачено, опусти еще льда кусочек и лимончика, вери найс! Пей, угощаю. Было – сплыло. Как говорится: милые дерутся – только тешатся.

Старик поднял свой стакан, не спуская с Яна маленьких слезящихся глаз.

– Всегда защита, поддержка тебе. Русские мы, русские и есть, – продолжал он, нагибаясь через стол, – а они вон что думали. Хи-хи-хи, силком на пароход тебя! Тонка, как говорится, кишка. Хи-хи…

Ян узнал его и не смог удержать судороги, исказившей лицо.

– Что вы хотите от меня?

– Хотим один вопросик задать. Можешь не отвечать, нам и так ясно: не заходил больше в консульство?

– Нет, а вам-то какое дело?

– Именно дело, именно! Себе на пользу и хозяевам в удовольствие.

Ян оглянулся. В баре сидели все те же докеры. Тихо беседовали между собой. Некоторые читали газеты. Никто не обратил внимания на старика. Данилы Матвеевича или кого-либо еще, кого можно принять за сообщника старика, не было. Вероятно, Барклаев случайно встретился. Озорное, мальчишеское желание подстегнуло Яна. Он взял стакан и выпил почти все содержимое.

– Вэл, вэл, вэл, – обрадовался Барклаев. – Вижу мужчину, как говорится! Большую рекламу дадим. «Жертва Москвы»!

– Точнее! – приказал Ян, чувствуя, как джин все сильнее начинает туманить голову. – Мне все надо знать!

– Все знать – скоро состаришься, – захихикал старик, отказавшись от своей манеры произносить фразы, начиная с середины. – Тонкое дело… с американскими базами связано. – Барклаев понизил голос, шныряя глазками по сторонам. – Тебе прямое избавление. Не понимаешь? За что они хотели тебя схватить и на пароход, как в газетках писали? Оттого, что ты секрет знаешь. Сейчас поймешь. Базы эти кое-кому, как говорится, финдос в самый нос. Коммунисты английские протест поднимают, готовят поход, ну и… конечно, рука Москвы не скудеет, а ты это узнал… Хи-хи. Ясно?

Ян насторожился. Он слушал молча, стараясь понять, какую новую подлость готовят Данила Матвеевич и его банда. Теперь Ян не боялся их. Он уже был за броней своего решения. Ему даже захотелось крикнуть это в лицо старику, дать ему почувствовать силу своей ненависти.

Барклаев продолжал шептать:

– Тебе деньги давали, чтобы в их походе участвовал, да ты не захотел, вот и пытались изолировать. Уразумел?

Янка кивнул, дескать, уразумел, а сам подумал:

«Отчего я не задушил его тогда? Одолел меня Данила Матвеевич. Жаль…»

– Деньги мы дадим, – нашептывал старик, – и советские, и доллары. Риска никакого, одна благодарность. Живи, как говорится, и дай жить другому.

«Если ударить вот этой пивной кружкой прямо в лоб, по лысому черепу, он упадет… Зачем ему жить?.. Или все же успеет крикнуть, позвать на помощь? Англичане, конечно, заступятся, они-то не знают, в чем тут дело… такие здоровые докеры и бармен. Полицейского вызовут…»

– А еще лучше пойти с ними. В поход, как будто свой. Мало-помалу, в самую верхушку вотрешься…

– Да, полиция… – неожиданно для самого себя проговорил Ян, – нет, бить не годится…

Барклаев захрапел от сдерживаемого смеха.

– Не бойся полиции! Мы тебя уже в списки послали, как только адресок стал известен. Если кого и ударишь, мы его же, раба божьего, за ушко да на солнышко…

– За ушко? – громко спросил Ян и протянул руку к жесткому, с обвисшей мочкой, заросшему волосами уху Барклаева.

Старик отшатнулся.

– Ты что? Не согласен? Берегись, свидетелей нет…

– Согласен!

Подавшись вперед, Ян схватил Барклаева за ухо.

– Ой, не шути! – взвизгнул старик.

– Согласен! – повторил Ян, не выпуская уха и поднимаясь. Он вытянул Барклаева из-за стола и, повернувшись к удивленным докерам, объявил по-английски:

– Джентльмены! Этот человек предлагает хороший бизнес.

– Пусти, черт, ухо оторвешь! – Барклаев бил кулачком по руке Яна.

Ян не отпускал. Он задыхался от гнева.

– Неплохой бизнес… Тонкое дело, с американскими базами… Не согласится ли кто поддержать? За доллары, как штрейкбрехер!

* * *

Дэвид Браун не ошибся в своем школьном товарище. Хотя просил он его не совсем о том, что обещал Катлин. В конце концов, вовсе не в его интересах спасать какого-то «поляка» только для того, чтобы никто не мешал этому странному увлечению его невесты. Наоборот, Дэвида вполне устроит, если русские заберут на свой корабль бродячего певца, коль скоро он им для чего-то нужен. Пусть слушают его песни сколько угодно, лишь бы ему, Дэвиду Брауну, можно сказать, восходящей звезде современной английской архитектуры, не замарать себя участием в таком дурно пахнущем деле. Ни ему, ни Катлин!

«Поляк» обнаружен почти в том же месте, где сейчас находились те самые двое русских, которые пытались схватить его на площади. Нужно ли помешать их встрече? Нет, зачем же вмешиваться в чужие дела? Пусть встретятся. Очень жаль, что сообщение пришло как раз в тот момент, когда он, Дэвид, так занят, что не может отлучиться ни на минуту. Он разъясняет важным посетителям свой проект «идеальной квартиры для молодоженов».

– Ол райт, Дэвид, – ответил школьный товарищ, – если я правильно понял, чем хуже, тем лучше? Так, что ли?

– В общем, да… Я не хотел бы вмешиваться…

– Обойдемся без тебя, дружище. Пусть встретятся.

Сергей и Геннадий уже заканчивали завтрак в «Проспекте», когда официант подал записку.

«Тот, кого вы ищете, находится в нижнем зале».

Подписи не было.

– Кто передал эту записку? – спросил Сергей.

Официант пожал плечами.

– Возможно, ее занесло ветром с Темзы. Окно открыто.

– В чем дело? – заинтересовался Геннадий.

– Может быть, это ошибка, но кто-то сообщает, что «тот, кого мы ищем, в нижнем зале»… В этом же баре… Спокойно, Геннадий.

Сдерживаемый Сергеем, Геннадий спустился в нижний зал и быстро глазами обежал посетителей. Четверо пожилых рабочих, вероятно кочегары с парохода или грузчики, и двое молодых, без пиджаков, в шерстяных жилетах, горячо спорили о чем-то. Рослый, широкоплечий бармен, напоминавший Джорджа из «Робин Гуда», в углу за стойкой прикладывал примочку к уху стонущего старика.

Янки уже не было в баре.

* * *

Катлин торопилась домой. Выйдя из подземки на Ливерпуль-стейшен, как раз против «Грязного Дика», она не стала ждать автобуса, на котором обычно проезжала две остановки до своего переулка. Стоять, хоть бы несколько минут, на одном месте ей казалось просто немыслимым.

Счастье гнало Катлин сначала по большой деловой улице. Потом кривыми узкими переулками мимо людей, даже не подозревавших, что произошло, какую победу она одержала. Правда, некоторые молодые мужчины, вероятно, все же догадывались, что тут не обошлось без удачи, иначе с чего бы им поворачиваться, смотреть спешащей девушке вслед, а иногда даже прищелкивать пальцами и языком. Катлин не обращала на них внимания. Она летела вперед, стараясь не расплескать переполнявшую ее радость, еще раз вспоминая разговор в театре, как бы проверяя, все ли она взяла с собой, не забыла ли какой-нибудь мелочи, которой вдруг недостанет, когда она начнет выкладывать перед Яном…

Нет, она не сразу скажет ему самое главное. Пусть он немного поволнуется. Испытает хотя бы частицу того, что ей пришлось пережить, сидя за кулисами в ожидании мистера Грайва. Ей сказали, что мистер Грайв сейчас на сцене. Нет-нет, он на собрании. Именно на собрании, а не на репетиции или заседании директоров. Немного странно слышать, что в музыкальном театре, где по вечерам вспыхивают волшебные огни выдуманных иллюзий, где реальный мир отступает по ту сторону стен и музыка, разливаясь теплыми волнами, несет к вам полузабытые… она сама не знала, что было полузабыто, но, право же, собрание на сцене, где еще стоят декорации, изображающие древнегреческий храм или спальню маркизы Помпадур, согласитесь сами, это нечто другое, чем собрание медицинского персонала в большой операционной, и никак не похоже на митинг в профсоюзном клубе.

Мистер Грайв очень занят и сразу после собрания может уехать из театра, не заходя в свой кабинет. Лучше всего поймать его на дороге.

За кулисами пахло клеем, пылью и дешевой пудрой. Рабочие в желтых униформах шепотом переговаривались друг с другом и осторожно передвигали какие-то размалеванные щиты. Приносили и уносили маленькие, на крестовинах, как рождественские елки, тропические деревца. В углу, косо прислонившись к повернутой спиной фигуре Геркулеса, отдыхало большое южное солнце. Со сцены доносились обрывки фраз, всплески ладоней, сдержанный смех. Стараясь держаться как можно спокойно, Катлин не могла отделаться от представления о самой себе, как о человеке из другого мира, безразличного этим людям, обсуждающим сейчас безразличные для нее дела. Здесь никто не знает ее, кроме мистера Грайва, да и тот, вероятно, помнит Катлин еще совсем девочкой. Стоит ему заупрямиться, и не к кому будет обратиться за помощью, за поддержкой. Что ж, придется напомнить мистеру Грайву его обещание что-нибудь сделать для нее…

О чем они говорят там на сцене? О каких-то американцах, об опасности, нависшей над Англией… Кажется, выбирают делегатов, которые должны куда-то «идти до конца…». Похоже на то, что и здесь говорят о будущей войне. Здесь, в веселом музыкальном театре. Ну, просто все посходили с ума…

Ага, это наверняка голос мистера Грайва. Он сказал:

– Все в порядке, друзья! Мы можем гордиться нашим единодушием. Благодарю вас!

Ему захлопали. Потом зашумели стульями, заговорили все сразу, и Катлин увидела мистера Грайва. Высокий, худой мужчина с седыми усами, расходящимися по сторонам большого подбородка, с нависшими бровями над пристальными, умными глазами.

Катлин поднялась ему навстречу.

– Мосье Грайв, – почему-то по-французски сказал вертлявый, черненький служащий, посоветовавший Катлин, как лучше поймать директора. – Мадемуазель ждет вас уже давно!

Мистер Грайв остановился и сверху оглядел Катлин.

– Бонжур, – тоже по-французски произнес он. – Певица? Балерина?.. О-о, погодите, вы…

– Я Катлин…

Дальше пошло все хорошо. Мистер Грайв весело рассмеялся, когда Катлин сказала, что пришла рекомендовать в его театр самого лучшего певца из всех, каких она когда-либо слышала, а она ведь не так плохо разбирается в музыке.

– Но, может быть, тогда лучше зайти в Ковен-гарден? Мы почти закончили набор труппы, – сказал мистер Грайв, и Катлин вдруг почувствовала, как самым настоящим образом, совсем не иносказательно, пол начал уходить у нее из-под ног.

– Зайдем в мой кабинет, – мистер Грайв взял ее за руку, – здесь будут менять декорацию.

Катлин оглянулась и увидела, что стояла на самой границе двинувшегося поворотного круга. Это развеселило ее, придало больше решимости. В кабинете она настаивала на своей оценке певца. Но с мистером Грайвом говорить очень трудно. Казалось, он знал наперед не только мысли, но и слова, которые собиралась произнести Катлин.

Пришлось рассказать все, то есть почти все. Во всяком случае мистер Грайв не сомневался, что Катлин и Ян, так или иначе, станут супругами.

– Что ж, – сказал он немного задумчиво, – твой отец не сразу стал известным врачом, а твоя мать вышла за него значительно раньше…

– О, мистер Грайв! Как я вам благодарна!

Катлин не удержалась и, обняв старика, чмокнула его куда-то между усом и подбородком. Мистер Грайв не был расположен к сентиментальностям.

– Ладно, – строго сказал он, поднимаясь с кресла. – Дня через три-четыре, я надеюсь, вернется из похода в Олдермастон наш дирижер. Сегодня он сам напросился… «Бог знает, что творится в датском королевстве», тогда и послушаем твоего жениха.

Словом, дело сделано! Пусть они только услышат Яна, как тут же добрейший мистер Грайв вынужден будет подписать контракт. Прыгая через две ступеньки, Катлин влетела на площадку лестницы. Она остановилась, только чтобы чуть-чуть успокоить дыхание, и тут же тихонько постучала.

Тук-тук-тук… Тук.

Тишина. Катлин постучала еще раз, громче. Тишина. Лукавая улыбка на ее лице начала таять. Она нажала пуговицу звонка… Потом нагнулась и заглянула в замочную скважину. Изнутри ключа не было.

Дневник наблюдений

ЛИСТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Вырезка из газет:

КУДА ИДЕТ АНГЛИЯ?

После встречи Айка с премьером на Бермудских островах этот вопрос все больше беспокоит жителей нашего острова. Активные деятели комитета прямых действий против ядерной угрозы готовят массовый протест. К ним присоединяются тысячи профессиональных союзов, административных служащих, медиков, студенты и профессора Оксфордского университета, писатели и артисты, некоторые парламентарии-лейбористы и, конечно, союз пожарников, еще не забывших, какие жертвы понесли они в пожаре прошлой войны!

Тысячи англичан отправляются в поход, чтобы сказать свое «нет» строящимся ядерным станциям.

Поход начнется в субботу. Не испортит ли он уикэнд[17] военному министерству и премьер-министру

Глава пятнадцатая

Короткий митинг закончился к двум часам дня. Толпа, наполнившая широкую бетонную чашу возле колонны адмирала Нельсона, качнулась и выплеснулась через край, растекаясь по низким ступеням.

На площади выстраивались участники похода – по шести в ряд. Сначала Геннадию показалось, что людей под плакатами слишком мало – человек триста – четыреста, не больше. Но когда вслед за конным полицейским, направившимся в сторону Стрэнда, потянулись новые и новые шестерки, площадь быстро опустела. На место, где только что произносились слова о мире, к двум молчавшим фонтанам, будто запоздалое эхо аплодисментов, отраженных далеким небом, спустились голуби. Явственней доносился перезвон колоколов церкви св. Мартина, рокот автомобилей и ленивые замечания праздных зрителей, оставшихся на тротуарах.

Еще никто не знал, во что выльется это событие.

– К обеду большинство будет дома. Наши митинги всегда так кончаются.

– Вряд ли, я видел, как они закупали сандвичи в дорогу.

– Неужели дойдут до самой ядерной станции? Это же где-то возле Олдермастона, миль шестьдесят или больше…

– Пустяки, прогулка в субботний день. Какого черта топать в такую даль, шли бы к парламенту и покричали немного, результат одинаковый.

– Им важно, чтобы написали в газетах о трудностях и упорстве.

– Напишут… три строчки в самом низу. Разве что «Дейли уоркер».

– О, эта газета поместит большую статью с картинками, такой поход прямо-таки подарок для коммунистов.

Джентльмены заключали пари:

– Начнем с одного шиллинга, а затем – следить по карте. От Слау или Мейденхеда ставки удваиваются. Каждые десять вернувшихся – очко.

– Трудно сказать, коммунисты, наверно, пойдут до конца.

– Хорошо, мы уравняем шансы, все, кроме коммунистов.

– Это нельзя уточнить, не лучше ли считать примыкающих?

– Одиночки не в счет, считается то, что заметно, – официальные представители. Мы будем ехать сзади колонны в моем автомобиле и считать…

– Ол райт, я должен предупредить семью, что задержусь ненадолго.

…Они шли по улицам города, начавшего отдыхать. Мимо закрытых магазинов, мимо церквей, окончивших дневную службу, мимо только что открывшихся баров, из дверей которых выглядывали любопытные с кружками пива в руках.

Шли молча, неся над собой небольшие плакаты: «Мы не хотим войны!», «Мир, только мир!», «Нет! ядерной бомбе!», «Лучше говорить с Россией о мире, чем с Америкой о войне!», «Помните, что мы живем на острове!», «Помните о детях!»

Сергей вслух переводил Геннадию надписи на плакатах, думая о том, что надо где-либо присесть на скамейку и успеть сделать несколько зарисовок для альбома. Но Геннадий продолжал идти по тротуару, невольно подлаживаясь к ритму колонны. Он вглядывался в лица идущих, на них лежал, казалось ему, объединяющий отпечаток особого английского выражения. Спокойно-строгие, с оттенком чуть задетой гордости, они словно бы говорили тем, кто не шел с ними:

– Вам еще придется оценить нашу решимость и твердость. Не каждый может понять, как важно, что мы идем!

Это отделяло их от остальных жителей города, как отделяла и одежда. Изменив общему правилу надевать в субботу и воскресенье более светлое и пестрое, они оделись так, как одеваются в будни или в дорогу. Шли с зонтиками, рюкзаками и корзинками. Длинная молчаливая вереница людей текла серой рекой среди солнечно-пестрых тротуаров и парков. Демонстрация сама по себе, а жизнь города – сама по себе. Вот что удивило Геннадия. Нет общего. Ни оркестров, ни песен, наполняющих улицы, ни дружеских перекличек между идущими и любующимися демонстрацией.

Это шла Англия. Спокойная и благоустроенная, привычно тихая Англия, в которой живет человек без шумных радостей и умирает без жалоб. Идущие в поход против угрозы войны заняты своим, ими решенным делом, которое, однако, не должно нарушать покой тех, кто занят делом другим или не верит в силу таких протестов, как этот поход.

Старший полисмен верхом на рослом коне как бы вел за собой всю колонну. По бокам пешие полисмены «оберегали» колонну от возможных случайностей.

Так было весь путь через город, до далеких окраин. Словно полиция опасалась, что идущий впереди седовласый каноник собора, которого в кругах консерваторов прозвали «красный поп», или бледнолицый, худой и сутулый член парламента – лейборист, или прославленный своей деятельностью в комитете защиты мира известный юрист, два старых писателя, популярный актер или пожилые рабочие начнут где-либо в непредусмотренном месте свою агитацию, и тогда полетит к чертям налаженная система управления многомиллионным городом.

Колонна повернула на улицу, ведущую к бристольской дороге. Сергей остановил Геннадия. Пора было возвращаться. Геннадий долго смотрел вслед уходящей колонне, вначале показавшейся ему небольшой, а сейчас такой медленно-бесконечной продолжающей обрастать новыми добровольцами. Торопливо выходя из переулков или вдруг покидая тротуар, новые участники молча занимали место в ряду, выстраивали еще одну шестерку. Шли никого ни о чем не спрашивая, подняв свои плакаты: «Гринвич говорит – нет!» или «Оксфорд говорит – нет!»

День был солнечный, ясный. Четкие тени высоких домов и короткие тоннели виадуков на минуту поглощали идущих, затем они снова выбирались на блестевший, согретый за день асфальт и, ритмично покачиваясь, плыли в легком мареве солнечной пыли. Несмотря на усталость, Геннадий готов был идти дальше. Он чувствовал почти непреодолимое влечение к этим людям, вдруг переставшими быть для него иностранцами. Они отделились от города, и Геннадий был на их стороне. Казалось, оглянись кто-нибудь, крикни: «Не отставай, парень!», и, ни минуты не раздумывая, Геннадий войдет в любую шестерку… Входят же в колонну новые люди, решившие прибавить свой голос к общему хору протеста против войны, и уж кому, как не Геннадию, советскому человеку… Потому и нельзя.

Вероятно, в посольстве или тот же Сергей объяснит все очень просто:

– Это внутреннее дело англичан, мы не можем вмешиваться или выражать свое отношение…

Да почему же это только внутреннее дело? Это – дело мира! И все же они будут правы. Разве не схватили его полицейские, когда он бросился к случайно найденному другу? Разве не пытались газеты расписать их встречу, как «тайные действия советских агентов»?

Колонна уходила все дальше и дальше.

Пока шли по улицам под взглядами любопытных горожан, никто не заговаривал друг с другом. Даже дети молчали. Это молчание отрывало от их остающихся в городе и объединяло между собой. Каждый чувствовал себя участником большого движения, начатого ради высокой цели, и молчание только подчеркивало его гордость. Шли час, другой, третий…

Только выйдя из города на широкую, по-весеннему нарядную магистраль Лондон – Бристоль, они позволили себе нарушить торжественную строгость похода.

Начала молодежь.

Видимо, желая подбодрить уставших, шестеро студентов в четырехугольных шапочках взялись за руки и дружно засвистели популярный марш. Им ответили другие. Послышались голоса негромко заговоривших людей. Заплакала девочка, ее пора было взять на руки, но мать тоже устала и пыталась отговориться.

Вытянувшись и растекаясь по всей ширине магистрали, колонна двигалась среди небольших пастбищ, огороженных густо переплетенными позеленевшими кольями лозы или тонкими линиями проволоки, прикрепленной к столбикам. Пахло шиповником и горицветом. Солнце согрело землю, и людей потянуло в сторону от асфальта, на высокие обочины, поросшие редкими цветами. Как ни старались молодые участники похода высвистывать марш и даже петь, темп движения замедлился.

– Отдых! Отдых! – пронеслось от головы колонны.

Идущие впереди организаторы похода остановились. Они были довольны первым этапом. Через Лондон прошли именно так, как было задумано, не только не потеряв никого из участников, но еще собрав новых. В какие-либо две-три минуты огромная колонна рассыпалась на многочисленные группы, заняв обе стороны широкой темно-серой ленты дороги, дав возможность выехавшим на загородную прогулку лондонцам не прижиматься к краю, а проехать дальше, по центру освободившейся магистрали.

Легкие пледы, плащи и даже скатерти раскинулись на расстоянии, вероятно, не менее полутора мили. Появились термоса, сандвичи, фляги крепких напитков. Казалось, сюда собрался на небывалый пикник весь Лондон. Здесь-то началось настоящее знакомство участников похода друг с другом.

Радуясь редкому солнцу, молодежь сбрасывала рубахи, устраиваясь на траве, как на пляже.

– Повезло нам с погодой, – ни к кому в отдельности не обращаясь, сказал пожилой мужчина, ложась на аккуратно сложенный пиджак и закладывая за голову руки.

– Вы устали, мистер… простите? – спросил его худой поджарый сосед.

– Блейк, меня зовут Блейк, – ответил пожилой.

– Очень рад, а меня – Джимми Фальконет, юрист.

– Очень рад, – приподнялся Блейк, протягивая руку, – я работаю упаковщиком в компании «Смит, Аллен и K°»… Нет, я не устал. Я чувствую себя лучше, чем те, кто не хотел, чтобы мы шли… Кажется, наш поход испортил им все дело.

Оба засмеялись. Потом юрист добавил:

– Во всяком случае, это должно подтолкнуть их на переговоры…

– А я устал, – вмешался в разговор сидящий рядом насупившийся человек с густыми рыжими бровями, – устал от вечных разговоров об опасности с востока, от болтовни о защите мира…

– Верно, – согласился Блейк, – от этого уже начинает тошнить. Ну, прямо всего выворачивает. И все же, я вот пошел… надо хоть что-нибудь делать…

– Зачем вы взяли с собой девочку, миссис… простите?

– Мое имя Гартман, Эллен Гартман. Мне не с кем было ее оставить, а не идти я не могла.

– О, миссис Гартман, я понимаю.

– Да, когда убили ее отца, она была слишком мала. Теперь всю дорогу я буду рассказывать ей, как он выглядел перед отъездом в Корею.

– Ах, бедная девочка… Как тебя зовут, маленькая леди?

– Пегги, мне скоро шесть лет, и, может быть, скоро у меня будет новый папа…

– Пегги, пожалуйста, не выдумывай… Знаете, эти дети…

– Да, да… Эти дети! Но, между прочим, миссис Гартман…

– Ну что вы, об этом сейчас нечего говорить, все так неустойчиво.

– Странно, почему я никогда раньше не встречал вас?

– Скорее всего потому, что я не попадалась вам на глаза.

– Просто удивительно, живем почти рядом.

– Я ведь работаю в другом районе.

– Вот как? Где же вы работаете?

– В магазине дамских шляп, вряд ли вам приходилось туда заглядывать.

– Слушайте, Алиса, вы не представляете себе, как я люблю заходить в магазины дамских шляп, это началось еще в школе…

– Осторожнее, мы здесь не одни и потом…

– Что же потом?

– Впереди еще много остановок на отдых.

– Эти мальчишки ваши сыновья?

– Да.

– Вы пойдете с ними до конца?

– Разумеется, дети должны с самого начала знать. Мир сам не приходит, до него надо дойти!

– Вы пацифист?

– Я был офицером английской армии, когда мы сражались с Роммелем, теперь я учитель.

– О, позвольте мне сделать фото, бывший офицер и его два сына против ядерной бомбы.

– Вы из какой газеты?

– «Дэйли мейл». (Ежедневная почта.)

– Может быть, «Дэйли тейл»? (Ежедневные сплетни.)

– Аллан, как тебе не стыдно! Не вмешивайся в разговор взрослых. Питер, что ты шепчешь ему?

– Я сказал ему, что он ошибся, ведь этот джентльмен делает только фото, а сплетни приписывают другие.

– О-о…

– Браво, браво, юные джентльмены. И все же мы сделаем неплохой снимок.

– Нет, у меня никого не убивали, можно сказать, что моя семья не пострадала от войны. А иду я потому, что живу в Ист-Энде и кое-что видел. Видел, как разрушали там, где жизнь и без того была словно разбросанные черепки. Кажется, немцы щадили только богачей…

– Война есть война. Она никого не щадит. Я думаю, что лучше всего дать знать о нашей силе и немцам, и русским, тогда они должны будут воздержаться.

– Вы едете из Виндзора, сэр?

– Да…

– Удалось ли вам поговорить там с кем-либо, кроме королевы?

– Не понимаю…

– Я хотел выяснить, кто же в конце концов сказал, что русские собираются нас бомбить?

– А вы сомневаетесь в этом?

– Нет, я просто боюсь, что наша собственная ракета упадет на мой стол во время ленча и перебьет всю посуду.

– Наша? Английская?

– Ну да, или американская, разницы тут не будет. Мы не знаем, куда они полетят, ведь они «самоуправляемые».

– Сколько бы вы ни спорили, джентльмены, а они действительно «самоуправляемы». Какие-то подлецы решают за нас, кого и как убивать.

– Ну, положим, ни один англичанин не одобряет убийства.

– Кроме тех, кто сам убивает… Я говорю не о рядовых налогоплательщиках, эти тратятся только на памятники для родных, и все.

– Эй, эй, здесь не политический митинг. Мы вышли в поход только против ядерных баз…

– Да, мы вообще не хотим войны, ни горячей, ни холодной.

– Ладно, довольно политики. Пожалуйста, становитесь, отдых окончен, становитесь, пожалуйста.

Как только приказ становиться в ряды докатился до миссис Гартман, Пегги побежала с высокой обочины вниз к асфальту, едва не попав под проходящий мимо открытый автомобиль с двумя мужчинами впереди и двумя нарядными женщинами в темных очках на заднем сиденье. Миссис Гартман успела схватить девочку за руку. Автомобиль осторожно пробирался среди участников похода, разыскивающих свои «шестерки».

Женщины в темных очках с любопытством оглядывались по сторонам, тихонько обменивались замечаниями Миссис Гартман задумчиво смотрела им вслед.

– Мама, – спросила Пегги, – а почему они на автомобиле, а мы пешком?

Смешно, но этот надоедливый вопрос не раз задавала сама себе миссис Гартман. Сейчас почему-то он показался уместным. Простой вопрос об утвердившейся несправедливости…

– Это какие-либо лорды? – шепотом допытывалась Пегги.

Нет, это не лорды, к лордам у миссис Гартман нет никаких претензий. Ни к ним, ни к их женам, вообще к старым аристократам или потомственным богачам. С этим уже ничего не поделаешь. Ну, еще там знаменитые киноактрисы, было бы даже как-то неудобно им просто ходить по улицам… Но вот эти выскочки, мужья которых только недавно произносили горячие речи на профсоюзных собраниях или на конференциях лейбористов. Только во время войны и после, в период так называемого «восстановления» партия лейбористов подняла их на несколько ступеней общественной лестницы. Скорее всего за то, что они хорошо говорили о необходимости улучшить жизнь рабочих, о равноправии и демократии.

Речь идет не о мужьях. Может быть, они даже неплохо справляются с порученным делом, много работают, им надо экономить время и силы… А что вы скажете об их женах? Они-то научились работать не больше, а меньше. Только теперь надо с ними считаться, словно ум и должность мужей передалась им автоматически.

– Мамочка, что же ты молчишь? Ты не знаешь, кто это?

«Раньше я встречала их в обыкновенном автобусе, – думала миссис Гартман, – в крайнем случае они брали такси. Попробуйте сейчас предложить такой даме этот простейший способ передвижения. Ого! В театре они занимают отдельную ложу и постепенно убеждают себя в том, что директор театра и большинство актеров не всегда в состоянии разобраться в своем искусстве, раз они так часто обращаются за советом прежде всего именно к ним, а потом уже интересуются мнением мужей.

Дома они держат прислугу и кричат на нее, словно в детстве их только этому и учили… Они стыдятся своих старых матерей, сохранивших привычки простой, небогатой семьи. Впрочем, иногда, когда это наиболее удобно и выгодно, они не прочь поговорить об идеях свободы и демократии. Конечно, их мужья говорят об этом чаще и лучше. Но вот я хочу понять, – про себя рассуждала миссис Гартман, – чем я хуже их жен? Нет, в самом деле, я моложе многих из тех, о ком сейчас думаю, даже красивей. У меня лучше фигура и цвет кожи. Это видит каждый. Не знаю, умнее ли я, но образованней наверняка. С некоторыми из них я училась и хорошо помню, как еще девчонками они завидовали мне. Выходит так, что теперь я завидую им. Завидую потому, что их мужья на высоких постах, и это решило все – красоту и ум».

– Мама, – тихонько спросила Пегги, – когда ты выйдешь замуж, у нас тоже будет автомобиль?

Миссис Гартман промолчала и подумала:

«С тех пор, как они послали моего Стенли в Корею, я ни разу не ездила на автомобиле… Конечно, я стала хуже. Кухня и стирка белья не улучшают ни фигуру, ни характер… Даже Пегги это заметила. Как-то она спросила:

– Правда, ты была очень, очень красивая?

– Разве теперь я не нравлюсь тебе?

– Что ты, мамочка, ты мне всякая нравишься, даже если станешь такой, как миссис Чайник.

– Миссис Чайник?

– Ну да, дядя Джек прозвал так одну важную леди с длинным носиком. На ней столько одето теплого, дядя Джек говорит, как на чайник, когда боишься, что он остынет раньше, чем понадобится. Она совсем некрасивая.

– Значит, я пока все же красивей?

– В миллион раз, мамочка, – сказала Пегги, – и умнее и лучше!

«Да, – подумала тогда миссис Гартман, – а остыну, вероятно, значительно раньше… Где же справедливость?»

Ох уж эти английские женщины. До чего они только не додумаются.

Первая остановка внесла некоторые изменения в колонну. Люди перезнакомились, обнаружили незамеченных вначале соседей или коллег по работе. Понадобилось некоторое время, чтобы найти полных единомышленников, согласных не только с общей идеей, но и с деталями ее осуществления. Образовались новые шестерки, новые компании. Маленькая Пегги набрала столько апельсинов и конфет, подаренных ей новыми знакомыми, что не могла их удержать в своих руках. Она роняла плоды, апельсины катились по асфальту, их подбирали и с шутками возвращали девочке вместо одного по два и три. Нашлись и такие дяди, которые по очереди несли девочку на руках, совсем растрогав неожиданно похорошевшую миссис Гартман.

Стороной пробирались шустрые, набитые до отказа пассажирами автомобили отправляющихся на пикник лондонцев. Гудели большие пестрые, в яркой росписи реклам, фургоны торговцев. Обогнав колонну, они захватывали выгодные позиции, расставляли складные столы и стулья, бутылки сладкого «оранжа», «кока-кола» и светлого пива. Жарили на электрических плитках «бэкон энд эггс». Манящий запах традиционного английского блюда и музыка усиленных магнитофонов призывали путников задержаться.

Колонна двигалась мимо, но предприимчивые торговцы не сдавались. Сложив реквизит походных кафе, они снова устремлялись вперед, чтобы через одну-две мили снова раскрыть свои соблазны. Фотографы, операторы кино и телевидения, то забегая вперед, то врезаясь в самую гущу, выискивали наиболее интересные объекты. Им охотно помогали, понимая, что они, как и торговцы, делают свое дело, свою работу, и это нельзя не уважать. Разве что к шныряющим газетным репортерам, явно ждущим оплошности или скандала, относились насмешливо. Пока еще им не удавалось отщипнуть свою долю удачи. Пока все шло хорошо, хотя мысль о возвращении уже шагала с кем-нибудь рядом. Но таких было мало. Пока еще таких, можно сказать, совсем не было. Один или два человека. Что такое один человек для огромной колонны людей, принявших решение?..

Один человек идет в стороне через поле. Он не отстал, он не думает возвращаться. Просто путь его начался раньше, и теперь он идет, никем не замеченный. Он и его несчастье. Ему некуда возвращаться. «Ты не можешь вернуться с опущенной головой…»

Он шел мимо редких деревьев, в ветвях которых весенний ветер собирал свои первые песни. Шел там, где людям еще не удалось нарушить покой. В тесных загородках фермерских пастбищ сытые коровы смиренно глядели на него сквозь щели живой изгороди. Пахло теплым навозом и молоком. Это напомнило детство. Как часто он мысленно обращался к нему. В усталом мозгу возникли гул и шорох, словно по шершавому асфальту тянут что-то широкое, темное. Он свернул к дороге, больше не боясь, что его кто-либо задержит. Из-за поворота гладкой магистрали показалась голова колонны. Он обрадовался, что так удачно вышел. Именно так и хотелось ни для кого незаметно войти в этот строй, не по чьему-либо приказу, не для других. Для себя.

Колонна приближалась в нестройном шарканье ног, растущем гомоне голосов, всплесках смеха. Он не заметил, как был задет ее краем, прижат к низкой каменной ограде, сдвинут с места и увлечен общим потоком. Он оглядывался по сторонам. Выбраться, если бы даже он захотел, уже было нельзя.

Кто-то крикнул ему:

– Идите к нам, позже найдете своих!

– Сегодня все здесь свои! Становитесь в нашу шестерку.

Он пошел рядом с молодым парнем в очках и студенческой шапочке, под плакатом: «Оксфорд говорит – нет!» Парень то и дело снимал очки и поглядывал назад. Потом, вероятно, увидев того, кого искал, повеселел и спросил:

– Как ваше имя?

– Ян.

– Очень приятно, меня зовут Герт. Не подержите ли вы это одну минуту?

И, не дожидаясь согласия, сунул в руки Яна палку плаката. Ян посмотрел ему вслед. Лавируя среди идущих, Герт выбрался на край дороги как раз тогда, когда там оказался проезжавший таксомотор. Герт замахал руками, закричал по-индейски: «Ио-иой!» Сверлящий крик племени докатов вызвал эхо в разных местах колонны. К таксомотору сбежались молодые люди в студенческих шапочках. Потом Ян увидел, как над шапочками взметнулось белое платье и смеющаяся девица, размахивая голыми руками, на плечах друзей поплыла к центру колонны. Она проплыла мимо Яна, а позади Герт тянул за руку юношу во фраке. Свободной рукой юноша едва успевал отвечать на рукопожатия.

– Вот наше место, – сказал сияющий Герт, – знакомьтесь, это Ян, я позвал его, пока вас не было. А это Боб. Боб-счастливчик, он только что обручился.

– Мы торопились, – сказал Боб, пожимая руку Яна, как старому знакомому, – нам хотелось именно в этот день. Начать с похода за мир.

– Неплохая гарантия для будущих детей, – одобрил идущий позади пожилой джентльмен. – Не у всех так начинается свадебное путешествие.

– Конечно! – одновременно сказали Боб и Герт. – Это было задумано.

– Ну и пришлось же потратиться на такси.

– Да! – отозвался Боб, смущенно улыбаясь. Его чистое, совсем еще детское лицо скривилось в презрительной гримасе. – Клерк, узнав, куда мы торопимся, делал все, чтобы задержать нас.

– Жизэл! Жизэл! – кричал Герт, видя, что невесту хотя и спустили на землю, но не отпускали к жениху.

– Сейчас я ее приведу!

Герт ринулся вперед, а Боб ни с того ни с сего стал объяснять:

– Она француженка. Учится у нас третий год. Отец ее майор Сопротивления. Я думаю, он будет доволен нашей выдумкой… Мы поедем к нему на каникулы…

Герт ничего не смог сделать. Жизэл не отпускали, так как идущий впереди каноник и руководители демонстрации захотели поздравить новобрачных. Бобу пришлось пробираться вслед за невестой.

Все это на некоторое время задержало шествие. Шофер такси не уезжал. Высунувшись из окна машины, он тихим голосом спрашивал:

– Кто хочет в Лондон?.. Я еду в Лондон…

В Лондон – значит, назад, значит, уйти из колонны. Шофер понимал это и спрашивал осторожно. Кто-то крикнул ему:

– Если тебе не доплатили, могу добавить! – и показал крепкий, темный от въевшегося машинного масла кулак.

– Может быть, вы, миссис Гартман? – спросила женщина, помогавшая нести маленькую Пегги. – С ребенком, никто не осудит…

– Нет, нет, – ответила миссис Гартман, – мы пойдем до конца.

Все же она оглянулась на такси. Машина медленно удалялась, и миссис Гартман показалось, что в конце колонны кто-то сбежал с обочины и нырнул в кабину, после чего такси увеличило скорость. Может быть, это был кто-нибудь не из колонны? Мало ли отдыхающих…

День кончался. Солнце, светившее так неожиданно стойко, наконец прикрылось тучей, выползшей из-за дальних холмов. С низины тянуло прохладой, и вместе с тем, как бы освобождая место наступающей ночи, от земли поднялись слабые волны дневного тепла, наполненные запахом шиповника, растущего вдоль каменных оград, и дыма недавно затопленных каминов. На склонах холмов пестрели однообразные домики с островерхими крышами, а над ними четырехгранная колокольня сельской церкви. Колонна проходила через деревню, встревожив и удивив фермеров. Видно, не часто нарушался покой этого медлительного, однообразного мира с его густыми тенями, трепетавшими в вечерней мгле осинами, привычными шорохами и ленивым лаем собак.

До намеченного места ночлега, маленького городка Хестон, оставалось еще минут сорок ходьбы. Не успели выйти из деревни, как начался дождь. Колонна поежилась и на мгновение ощетинилась короткими пиками, затем вспыхнула прошуршавшими цветами зонтов. Но дождь изменил направление и стал хлестать косо. Тогда люди взялись за руки и по двое-трое прикрылись одним зонтом или набросили на головы плащи. У счастливых молодоженов не было ни зонта, ни плаща. Белое свадебное платье Жизэл не успело увять, как мужчины наперебой предложили ей зонтики, плащи, пиджаки. Невеста, смеясь, перебегала от одного к другому, а счастливчик Боб поднял воротник фрака и с подчеркнутой независимостью, глубоко засунув руки в карманы, насвистывал марш.

– Вы не устали нести это? – спросил Герт, протянув руку к плакату.

– Нет, – ответил Ян. – Я понесу…

То ли от усталости, то ли от весеннего воздуха, легко наполнявшего грудь, мучившее его напряжение ослабло, уступив чувству успокоения. Вдруг ему показалось, что он идет очень давно, уже долгие годы и… только теперь к своей Родине. Он не хотел кричать об этом, но хотел быть услышанным.

– Герт, – тихо спросил Ян, – вы коммунист?

– Вовсе нет, – ответил тот, ничуть не удивившись, – многие думают, если ты против войны, то обязательно коммунист. Есть ведь и еще честные люди…

– Вот оно что…

– Да, а вы?

– Я? – переспросил Ян и не ответил. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно было много слов, а долго говорить Ян не смог бы…

Хестон – тихий маленький городок, давно забывший войну, – не был готов к встрече такого количества гостей. Хотя городской совет предупредил заранее, все же мало кто верил, что поход состоится.

Укрывшись от дождя под аркой старых ворот, колонну ожидал мэр, несколько членов городского совета, священник и полисмены. О митинге нечего было и думать. Ни время, ни погода не позволяли выполнить намеченный план. Когда колонна показалась на главной улице, отцы города поняли, что приготовленные для отдыха помещения двух школ не смогут вместить и половины идущих. Однако все обошлось как нельзя лучше. Жители городка, покинув уютные камины, кафе и кинотеатры, запрудили тротуары и громко выкрикивали приглашения:

– Прошу двух джентльменов на чашку чая!

– Есть удобная комната для нескольких леди.

– Я жду друзей из Гринвича!

Кто был побогаче, тот получил удобную постель, если он не забыл накануне предупредить гостиницу по телефону. Хозяева двух отелей никогда еще не выражали такого одобрения борьбе за мир, как теперь, когда нахлынувшие гости не скупились на ужин с вином. Бары и кафе бойко торговали. Церковь была открыта, и желающие могли прослушать внеочередную проповедь отца Николаса.

До чего же неутомима молодежь!

Герт, Боб-счастливчик со своей невестой, несколько студентов, прибывших и местных, составили неплохую компанию. Герт потащил с собой и Яна. Они выпили по стакану пива, съели горячие сосиски и, взявшись за руки, так, что улица оказалась перегороженной, двинулись на звуки танцевальной музыки.

Все хотели танцевать с Жизэл, и Герту пришлось открыть запись желающих. Глаза молодой сияли счастьем. Щеки порозовели, она охрипла от смеха, и счастливчику Бобу казалось, что нет на земле более красивой, более нарядной девушки, чем его Жизэл в мокром, обрызганном грязью свадебном платье.

Ян тоже любовался невестой.

Он невольно начал сравнивать ее с Катлин. Интересно, так ли было бы и у них, если бы все знать с самого начала и отправиться в поход вместе, перед тем обручившись? Но тут его мысли снова метнулись в тупик собственной отрешенности. Горячая волна крови хлынула к сердцу, он повернулся и направился к двери. Он хотел уйти, чтобы не видеть чужой беззаботности, веселого счастья.

Герт схватил его за руку.

– Будем петь! Танцующие отдыхают, а мы будем петь! – И потащил к оркестру.

Сначала спели смешную студенческую песню о стороже колледжа, продававшем шпаргалки студентам:

Полкроны – математика,

Шиллинг – древний мир,

Три пенса – вся лингвистика,

Фартинг – за ампир.

Потом затянули знакомую Яну песню. Герт начал высоким, ломающимся голосом, – все засмеялись. И только чтобы выручить Герта, Ян тихо пропел первый куплет. Припев спели все дружно и громко. Ян не начинал второго куплета, пока Жизэл не сказала:

– Ну?.. Пойте.

Все затихли, а Боб и паренек из Гринвича, осторожно взяв Яна под локти, подняли на эстраду, к оркестру. Ян прикрыл глаза. Это было как воспоминание далекого… Петь потому, что просто хочется петь… Среди людей, которых не надо обходить с протянутой шляпой… Петь, зная, что после каждой строфы ты поведешь стройный хор голосов… Как настоящий концерт. На сцене, с оркестром. Вот бы удивился, обрадовался старый Билл Хамильтон. Яна не отпускали с эстрады. Ян пошептался с оркестром и запел под аккордеон песню о несчастной любви.

Осмелев, он смотрел на публику. Он видел, что Жизэл смотрит на него. Она улыбнулась ему нежной и робкой улыбкой, а в глазах медленно угасал огонек недавнего веселья. Он тоже улыбнулся ей. Но это было не одинаково, это было иначе. Ян отвел глаза и, скользнув взглядом по залу, заметил возле входных дверей полисмена. Сколько раз, увидев среди случайных слушателей черный полицейский мундир, он обрывал песню…

Ян расправил плечи и, бросая вызов своему прошлому, запел громче, сильней. Последний куплет как раз давал эту возможность. А полицейский и не думал прогонять певца. Он прислонился к косяку двери и слушал, как слушали все. Ему нравилась песня и нравился певец, но когда в зале зааплодировали и поднялся шум одобрительных выкриков, полисмен все же протолкался вперед.

– Ваши песни, – сказал он, подделываясь под общий веселый тон, – затянулись ровно на час сорок минут. – Когда бы вы хотели продолжить их? Завтра с утра или после обеда?

Яну не пришлось думать о ночлеге. Он мог выбрать любое из многочисленных предложений. Он ушел с Гертом в школу, где в небольших классах ждали приготовленные для гостей матрацы и одеяла.

– Пожалуйста, не вздумай завтра вернуться в свою шестерку, – сказал Герт, укладываясь. – Жизэл считает, что ты должен идти с нами.

Ян не стал объяснять, что у него еще не было «своей» шестерки. Он просто ответил:

– Я пойду с вами.

Глава шестнадцатая

Утро было сырое, туманное. В дымчатых провалах улиц возникали нечеткие силуэты людей, бредущих к центральной площади. После длинного перехода и шумного субботнего вечера молодежь собиралась медленно. Похоже на то, что некоторые шестерки превратились в пятерки и даже в тройки. Об этом старались не говорить и, когда уже не было надежды, – перестраивались. Гостеприимный Хестон остался позади. Где-то за ним утонул в тумане, казалось, давно покинутый Лондон, и только поезда, со свистом проносясь мимо колонны, напоминали о другом мире, о шуме столицы и домашнем уюте. Возле города Слау пересекли по мосту Темзу. Здесь она была другой, чем в Лондоне, без высоких гранитных набережных, ничем не скованная, и если бы не туман, можно было бы полюбоваться ее чистой, прозрачной водой.

В небольших бухтах, промытых вешними ручьями, дремали еще не распустившиеся кувшинки. Вот уже и городок Мейденхед. Где-то слева остался Виндзор. Сегодня там, как всегда в воскресенье, над старым замком поднят флаг королевы. Там она часто проводит свой уик-энд. Сотни любопытных туристов устремляются в Виндзор, чтобы пройтись по каменным плитам косых дворцовых площадей, сняться компанией возле башни или рядом с опереточно пестрым королевским гвардейцем, стоящим у ворот и ничего не охраняющим. Полюбоваться с высоты верхнего двора просторным парком и лугом. Может быть, повезет и удастся хотя бы издали увидеть ее величество, проезжающую в карете на богослужение или верхом во время прогулки.

Мир и благоденствие простираются над старым Виндзором… А люди, совсем не протестующие против этого, даже многие желающие, чтобы так было всегда, идут по бристольской дороге к Редингу, где за его полями по ту сторону небольшой речки Кеннет, окруженные электрической изгородью, стоят корпуса большой могучей лаборатории. Где куется оружие, способное в ничтожно короткое время превратить в смертоносную пыль все, чем гордится трудолюбивый народ.

Серебристый «Ягуар», тихо урча, пробирался по левой стороне дороги, тесня идущих. За ним, пофыркивая, словно наглотавшаяся пыли собачонка, катился серенький «Консул». Никто особенно не задумывался, куда и зачем спешат пассажиры этих машин. Они могли направиться по делу, могли совершать воскресную прогулку, могли, наконец, просто выехать на магистраль и узнать, как идут дела у отправившихся в поход против ядерных испытаний. Кому какое дело, куда едут свободные английские граждане, раз у них есть средства содержать такие дорогие автомобили. Проехали мимо, и все.

Может быть, кто-либо и позавидовал владельцу красавца «Ягуара», но никто этого не высказал. Только Герт заметил как бы между прочим:

– Самое главное, чтобы на такой машине водитель знал, как останавливаться, тогда не нужно будет задавать ему лишних вопросов, что однажды сделал мой дядя в Ланкашире.

– Какой вопрос задал ваш дядя? – спросила Жизэл.

– Он жил возле дороги, – не торопясь, сообщил Герт, – где росло одно-единственное дерево. Однажды дядя увидел, как шикарный автомобиль уткнулся носом прямо в это дерево. Дядя спокойно помог водителю подняться на ноги и спросил:

– А как вы останавливаетесь, если нет дерева?

Не столько анекдот, сколько звонкий смех Жизэл сдвинул настроение идущих с мертвой точки.

Впереди послышался шум, движение колонны затормозилось. Задние, не понимая в чем дело, все еще продвигались вперед.

– В чем дело? Что там случилось?

– Автомобили!

– Они уткнулись в дерево?

– Нет, мы натолкнулись на них.

Серебристый «Ягуар» и маленький «Консул» перегородили дорогу. Лысый полный джентльмен с красным, мясистым носом стоял на подножке автомобиля, держась за открытую дверцу. Возле него на асфальте ожидали чего-то приехавшие с ним рослые, военной выправки мужчины.

– Нам следует объясниться, – заявил лысый, – на вашем месте я объявил бы отдых и выбрал представителей.

Неизвестно, к кому он обращался. Впереди колонны стояли: каноник, депутат-лейборист, председатель союза пожарников и еще несколько организаторов похода. Депутат начал первый.

– Мне кажется, – сказал он, глядя снизу вверх, – что прежде всего вы не на своем месте. Дорога – не круглый стол. И потом, с кем это мы должны вступать в переговоры?

– Оставьте шутки, мистер Соулит, – нахмурился лысый, – вы прекрасно знаете, кто мы и откуда.

– Кто бы вы ни были, – сказал каноник, выходя вперед, – прошу освободить дорогу. Мы идем для мира!

– Преподобный отец, – поклонился лысый, и сразу нельзя было понять, насмешка это или почтение, – я охотно слушаю ваши проповеди каждое воскресенье, но сегодня прошу выслушать меня. Здесь затеяна опасная игра, я говорю о вашем походе.

– В чем же вы видите опасность?

– В том, что пропаганда похода мешает людям разобраться самим…

– В чем разобраться? – выкрикнул плотный мужчина в теплом свитере, – я хотел бы знать, где причина нашей встречи?

– Вот именно! Почему вы остановили нас? – поддержали его.

Лысый повысил голос.

– Давайте выясним главное!

– Ну-ка, скажите, что сейчас главное? Посмотрим, как вы с этим справитесь!

– Главное, наша национальная безопасность! – без запинки выкрикнул лысый. – Сейчас правительство только об этом и думает! Чем сильнее мы будем…

– Безопасность? – перебил его человек в свитере. – Это верно! Каждый хочет жить в безопасной стране. Особенно, когда над головой летают американские атомы…

– И запускают «самоуправляемые» ракеты!

– И сдают в аренду площадки для игры в ядерный гольф.

– Знаем мы эту безопасность! Все газеты только о ней и трубят!

Вокруг машины образовалось плотное кольцо. Люди выкрикивали слова, распаляясь звуками собственных голосов.

– Прочь с дороги!

– Тише, тише! Дайте-ка, я скажу, что сейчас главное!

– Хорошо! – Лысый поднял руку. – Мы отойдем. Но чего вы добьетесь? При чем здесь американцы? Разве я их позвал? Вспомните, еще в сорок восьмом мистер Эттли проявил мудрое гостеприимство. С тех пор их бомбардировщики летают над нами, и никто от этого не пострадал!

– Бог нас миловал! – перекрестился каноник.

Человек в теплом свитере не отставал. Он уже держал лысого за полу пиджака.

– Скажите, их летчики все не пьют виски?

– При чем здесь виски? – отбивался лысый.

– Просто я вспомнил того унтер-офицера, который перевозит бомбы и был в пьяном виде задержан полицией. Вы читали об этом в вашей газете?

– Читал! – огрызнулся лысый. – Прискорбный случай, не больше. Это может случиться в любой почтенной семье…

– Вот как! В каких это семьях перевозят водородные бомбы?

– Вы слышали?! – кричал в толпу один из студентов, взобравшись на крыло автомобиля. – Если случайно взорвутся бомбы, это будет только прискорбный случай! Вроде треснувших брюк во время коктейля!

– О-хо-хо-хо!

Смех, поднявшись возле машины, покатился по всей расстроенной колонне.

– Что он сказал? Что он сказал?

– Кажется, у оратора лопнули штаны!

– Нет, он приглашает нас на коктейль!

– Позвольте, я проберусь вперед. Надо же знать, в чем там дело!

Человек в охотничьей куртке оттолкнул Герта и Боба, пробивая дорогу. Жизэл и Боб-счастливчик нырнули за ним. Возле машины диспут достиг уже той критической точки, когда слова теряют силу и вот-вот должна вспыхнуть более убедительная форма доказательств.

– Хватит болтать! – заявил Блейк. – Меня просто мучит, когда на дороге такой беспорядок!

Сильными цепкими руками упаковщика он взял за борт серебристого «Ягуара». Сказал:

– А ну! Кто здесь настоящий мужчина?!

Герт и Боб не замедлили отозваться.

Лысый оратор едва успел вскочить на сиденье.

– Осторожно!

– Осторожно, осторожно! – как град посыпались поспешливые успокоения.

– Всего тридцать миль в час! Спокойней на поворотах!

Лысому оставалось только убрать голову в плечи. Машина медленно двигалась поперек шоссе. Жизэл подскочила к передней дверце и, захлопнув ее, тоненько пропищала:

– Ба-бай, мистер Бомба!

Лысый попытался вывернуть руль, направить машину вдоль дороги, но Жизэл с лукавым испугом схватилась за баранку.

– Нет, нет, мистер Бомба! Не беспокойтесь!

Лысый оттолкнул ее, и Яну пришлось прийти на помощь девушке. Под веселые выкрики, протесты руководителей похода и испуганных одиночек «Ягуар» вползал в кювет. На счастье кювет был пологий, и, направляя руль, Ян не боялся опрокинуть тяжелую машину. Лишь на мгновение ему стало не по себе. Это когда глаза его встретились с глазами лысого. Слегка побледневшее лицо джентльмена выражало полное безразличие и презрение к происходившему. Но глаза не могли скрыть какой-то мрачной затаенной радости. Словно ему удалось то, что как раз было задумано. Вторая машина, маленький «Консул», встала рядом с «Ягуаром» без осложнений. Когда все было кончено, джентльмены с военной выправкой, перекинувшись тихими словами с лысым, вытянули на машинах антенны и стали настраивать радио. Уж не собирались ли они послушать воскресную передачу? Или вызывали буксир из Лондона? Герт взял у Яна плакат и, обежав машины, воткнул его перед самым носом «Ягуара»: «Оксфорд говорит – нет!»

Нельзя сказать, что руководители колонны остались довольны происшедшим. Конечно, они против всякой задержки. Поход есть поход. Но все же… У молодых горячие головы. Вдалеке из-за поворота показались большие машины. Все произошло быстро, четко и даже красиво. Четыре автобуса с надписями «Полис» перегородили дорогу. Из кузова посыпались одинаковые черные фигуры полицейских. Прозвучала команда. Черные стали плечом к плечу. Расставили ноги и заложили руки за спины. Позади автобусов оказались крытые грузовики. Из-под тентов на асфальт выпрыгнули собаки с проводниками.

Колонна остановилась. Сначала прокатилась глухая волна недоумения, потом ее отбросило назад коротким словом:

– Полиция!

Вдруг стало тихо на бристольской дороге. Даже слышно было, как за холмом промычала корова и в густых кустах крыжовника перекликались сытые дрозды. В эту минуту росло возмущение. Оно плеснуло прямо в лицо полицейского офицера, ставшего против депутата парламента.

– Прикажите вашим людям очистить дорогу! Мы живем в свободной стране и можем идти куда пожелаем, по своему выбору!

– Конечно, – согласился полицейский офицер. – Вы можете идти куда пожелаете при одном только условии, если выберете направление в сторону Лондона.

– Я протестую! Мы не сделаем ни шагу назад!

– Ни шагу назад! – повторило несколько голосов.

– Что ж, – ответил полицейский. – Мы не прочь постоять вместе с вами.

– Садитесь, друзья! – закричал депутат, повернувшись к толпе. – Никто не имеет права…

Голос его потонул в шуме выкриков: «Садитесь! Садитесь!» И вся трехтысячная лавина людей заколыхалась, опускаясь на асфальт. Боб-счастливчик подстелил газету, и Жизэл, смеясь, села на нее, поджав по-турецки ноги. Она сразу стала центром кружка. Герт сказал:

– Если есть карты, можно составить неплохой покер!

Блейк-упаковщик все еще оставался на ногах.

– Имейте в виду, – насупившись, сказал он полицейскому, – найдутся мужчины, чтобы развернуть ваши автобусы. У нас есть опыт! Да, да! Двое ваших друзей уже сидят в кювете…

– Так это вы? – обрадовался полицейский. – Ол райт!

– Смотрите, смотрите, что они делают? – закричала Жизэл, вскакивая. Ян, Герт и Боб тоже вскочили на ноги. Они не слышали всего разговора Блейка с полицейским чином, не знали, что именно вызвало сопротивление упаковщика… Во всяком случае, они были на его стороне. Полицейские тащили Блейка к автобусам, он упирался, пытаясь высвободить руки. Член парламента, забегая то справа, то слева, кричал срывающимся от волнения голосом:

– Не имеете права! Я протестую, прошу вас!

Блейк сильно, рывком повернулся к застывшей толпе, крикнул:

– Товарищи!

Тут на него навалилось сразу несколько полицейских.

Жизэл взвизгнула и вцепилась в сержанта, выворачивающего руки Блейку. Сержант отмахнулся так, что Жизэл полетела бы на асфальт, если бы Герт не подхватил ее. Теперь уже Боб-счастливчик и Ян не могли остаться в стороне. К ним на помощь поспешило несколько студентов. Но полицейских было значительно больше.

Дневник наблюдений

ЛИСТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Рисунки: Шествие по улицам Лондона.

Уже знакомые нам плакаты, призывающие остановить ядерные испытания.

Несколько фотографий из газет:

Полиция, перегородившая дорогу. Сидящие на асфальте участники похода. Полицейские не то избивают, не то пытаются сдержать дерущегося грузного пожилого мужчину.

Объяснение, опубликованное в газете: Как выяснилось в последний час, задержанные полицией несколько человек, участвовавших в походе «Олдермастон», обвиняются вовсе не в их несогласии с продолжающимися ядерными испытаниями, а лишь в нарушении общественного порядка.

Свидетельскими показаниями установлено, что задержанные пытались воспользоваться не принадлежащими им автомобилями, применив при этом силу. В результате неумелого обращения с автомашинами «Ягуар» и «Консул» произошли повреждения. Убытки подсчитываются. Дело будет передано в суд и рассмотрено с надлежащим вниманием.

Что же касается полицейских с собаками, появившихся в этот час на дороге, то это не более как совпадение. Известно, что ежедневно в это время полиция выводит собак на прогулку. Запись: Эхо инцидента на бристольской дороге отозвалось в больших и малых городах Англии. Интересно, как оно скажется на предстоящих выборах в парламент?

Глава семнадцатая

Два полицейских автобуса с закрытыми тюремной решеткой окошками увозили наиболее горячих участников похода в Лондон по окружной дороге, через Рединг. Арестованные не знали, чем закончился день на бристольской дороге. Смогла колонна двинуться дальше или все еще, сидя на асфальте, «играет в молчанку» с полицией? Не чувствуя себя хоть сколько-нибудь виноватыми, молодые люди сохраняли веселое настроение. Азарт недавней стычки сменился шуточными воспоминаниями и поддразниваниями друг друга.

– Не плохо заканчивается наше свадебное путешествие! – сказал Боб-счастливчик.

– Боюсь, что вам предстоит еще лучший медовый месяц, – подхватил Герт.

– О, Боб, – Жизэл обняла своего изрядно потрепанного жениха. – Я так счастлива!

– Осторожно! – с комическим испугом крикнул ей Герт. – Вы сомнете подвенечное платье!

Жизэл невольно взглянула на свой праздничный наряд. Платье больше не было пышным и белым.

Один только Блейк не ждал для себя ничего хорошего. Даже если полиции не удастся обвинить его в чем-либо серьезном, так или иначе их имена попадут в газеты, а это вряд ли понравится шефу конторы «Смит, Ален и K°». Как-никак он ведает упаковкой товаров разных заказчиков, найдутся такие, что не пожелают пользоваться услугами рук, на которых побывали полицейские наручники. Студенты дело другое. Им пока еще бояться нечего. Они еще не хлебнули настоящего горя. К ним полиция иначе относится. Вот сидят на концах скамеек молчаливые полисмены, внутренняя охрана. Правда, пока они не прибавили ни одного слова к болтовне молодых и старательно прятали улыбки, но когда Жизэл с ужасом обнаружила, что свадебный фрак ее жениха в нескольких местах засветился белыми щелями в результате сопротивления, один из полицейских молча протянул ей иголку и моток ниток.

– Благодарю вас, – сказала Жизэл, помогая Бобу снять фрак. – Это будет мой первый вклад в семейную жизнь!

– Вы думаете, Бобу не придется платить за починку? – спросил веселый парень из Гринвича.

– Нет, это не оплачивается!

– Все оплачивается! – изрек Герт. – На все есть своя цена!

Ян с улыбкой слушал дружескую перепалку. Странно, только теперь, оказавшись в тюремной машине, он почувствовал себя, кажется, по-настоящему счастливым. На все есть своя цена. Но как расценить то, что оплачивается из сумм человеческих переживаний? Цена счастья и цена несчастья… Где справедливая мера?

Если душа твоя оценивает прежде всего намерения, то вне тебя ценят-только факты. Есть справедливость совести и логика установленных законов. Нередко, ища справедливость по ценнику наших чувств, мы путаемся в заблуждениях.

Ян смотрел в узкое окно автомобиля. За решеткой мелькали небольшие поля, деревья, столбы телеграфа… Солнце разрывало туман, выхватывая то красную крышку низкой и длинной фермерской риги, то неожиданно большой стенд рекламы и снова огороженные поля… Появились большие строения. Скоро Лондон. Он впервые увидит город через решетку. За ней то, что вне тебя. То, что оценивает только факты. Не прошлые факты. Они больше не захватят его, не утвердятся. Теперь он знал, что никакая сила не сможет заставить его повторить роковую ошибку.

Он пошел в поход с англичанами потому, что не мог пойти с другими, потому что хотели, чтобы он пошел против них. Он шел в поход против войны, против отчаяния и несбыточных надежд, против фашистских лагерей и «помощи» Данилы… Он уходил от жестоких угроз и обмана, вырываясь сквозь густой и липкий туман навстречу звенящему лучу…

Земля моя, моя краина,

Я чую твой призывный звон!

Этот стих Якуба Коласа он помнил с детства. Уже тогда ему говорили о мире.

И теперь изо дня в день не умолкает слово «Мир!» на его родной земле. Вся его Родина в едином, великом походе за мир! Пусть она еще далеко. Он уже рядом. Он идет домой!

За решеткой окна поплыли стены лондонских улиц. Знакомые окраины… кварталы центра… Интересно, куда их повезут? В Скотленд-ярд или в какую-либо политическую тюрьму?

Ничто не пугало его.

В радостном воображении одна сцена сменялась другой.

– Вы были на бристольской дороге в два часа тридцать минут?

– Да, я шел к миру!

– Вы схватили руль и направили машину полковника в кювет?

– Да, она мешала нам идти.

– Вы оказали сопротивление полиции?

– Да, я защищал тех, кто шел к миру!

– Кто послал вас?

– Меня хотели послать, но я сам выбрал путь! Я видел войну!

Потом тюрьма. Он узник империализма. Борец за мир.

Судебный процесс привлекает внимание миллионов людей. Он слышит их голоса даже за тюремными стенами. Ему угрожают, он не сдается. Ему предлагают неплохие условия, только согласиться с тем, что уже предлагал в баре старик. Он с негодованием отвергает. Чем хуже – тем лучше! Этого нельзя скрыть от газет. Они только и пишут, что о героическом сопротивлении. Рядом с именами борцов-англичан, Герта, Жиззл, Боба-счастливчика, Блейка, его имя – Яна Вальковича. Катлин приходит к нему на свидание.

– Я и не думала, что ты ушел ради этого!..

Она гордится его стойкостью, теперь он не с опущенной головой. Об этом узнает Геннадий. Он больше не считает его «перемещенным лицом».

Кто «переместил» его? Осиротевшего, испуганного, почти ребенка… Он скажет всю правду! Наконец-то, наконец дойдет его голос…

Ян пошатнулся, схватился за ременную петлю, свисавшую с потолка автобуса. Круто развернувшись, автобус затормозил. В полицейском управлении тесно и неуютно. Знакомый запах дезинфекции и табака. Вдоль стены, увешанной плакатами, инструкциями «Как пользоваться собакой-ищейкой», длинный диван, обитый желтой клеенкой. На него село два-три человека. Остальные продолжали стоять между диваном и дубовым барьером, за которым пожилой полицейский беседует с беспокойно оглядывающейся нарумяненной старухой в маленькой розовой шляпке. Герт подходит к барьеру.

– Почему у нас отняли документы и ничего не говорят? Мы хотели бы знать…

– Узнаете, прошу занять место.

И снова обращается к старухе.

Ян с удовольствием смотрит на ребят. По всему видно – эти не подведут.

– Главное, в протоколе записать всем одно общее мнение, – говорит парень из Гринвича, понизив голос.

– Оскорбление прав, грубое применение силы… Согласны? – он обращается к каждому по очереди.

– Коллега? А вы? Вы?

Все отвечают:

– Разумеется, только так.

Ян ответил:

– Можете не сомневаться… Я хотел бы еще приписать: «Да здравствует мир!» Это можно?

– Шарман,[18] – всплескивает руками Жизэл, – Ян, вы молодец. Это как раз то, что нужно!

Нет, в самом деле, сегодня счастливый день. Из-за стеклянной двери выглядывает полицейский.

– Мистер Валькович!

От неожиданности Ян вздрагивает, но еще не понимает, что его зовут.

– Мистер Ян Валькович! – громче повторяет полицейский. Ян оглядывается на окружающих. Медленно идет к двери. Почему назвали его первого? Почему не всех вместе?

– Условились? – шепчет парень из Гринвича.

Ян махнул головой. У самой двери он оглянулся еще раз. Все смотрели на него с напряженным любопытством. Герт улыбнулся ему, а Жизэл махнула рукой и почти незаметно послала воздушный поцелуй. Ян расправил плечи и смело вошел в кабинет инспектора.

Сухопарый седой офицер за большим столом посмотрел на Яна сквозь дым сигареты.

– Имя? – хмуро спросил он.

– Ян Валькович, я присоединился к этой колонне потому…

– Знаю, – махнул рукой инспектор.

Он взял со стола какую-то карточку с фотографией, еще раз сверил ее с документами Яна и, тяжело поднимаясь с кресла, сказал:

– Возьмите, – протянул документы, – лучше вам уйти через эту дверь. – Он кивнул на боковой выход. – Прямо на улицу. Между прочим, в драку вы могли и не вмешиваться.

Ян, готовый было взять свой документ, вдруг резко отдернул руку.

– Господин инспектор, я не понимаю… Позвольте мне объяснить…

– Я очень занят, – оборвал его инспектор. – Объясните своему шефу, – и, сунув Яну документ, уже отвернувшись, добавил: – Мистеру Данило.

– Данила?! – крикнул Ян.

Инспектор нахмурился.

– Здесь нельзя кричать! – он махнул полицейскому, тот взял Яна за локоть: – Уйдите.

Ян раскрыл рот, но слова не могли прорваться сквозь ужас неожиданной догадки. Так вот оно что… Значит, все еще мистер Данило… это у них так на карточке… Боже мой…

Полицейский потянул его к боковому выходу. Ян попробовал упираться, но в это время инспектор распахнул стеклянную дверь и громко сказал:

– Прошу всех сюда!

Полицейский толкнул Яна, торопясь увести.

– Быстрее, дурак, твое дело сделано…

Что должен чувствовать человек, когда рушится под ним последняя ступенька крутой и скользкой, но, казалось, пройденной лестницы? Как найти слово, могущее определить ужас, стыд, обиду человека, с радостью готового пойти на страдания и у дверей вдруг узнавшего, что он слишком ничтожен даже для самой маленькой жертвы?

Жизэл сказала:

– Ян, вы молодец, это как раз то, что нужно…

Если бы сразу, как только инспектор назвал имя мистера Данилы, не говоря других слов, он оттолкнул полицейского и громко крикнул всю правду… Так громко, чтобы услышали его за стеклянной дверью… Наконец, просто надо было начать драку, сопротивляться, протестовать. Его наверняка одолели бы и бросили в тюрьму. Вот тогда-то он стал бы узником, которого нельзя скрыть…

Увы, часто это слово «если бы» произносится слишком поздно.

Наверно, все спросят Герта:

– Откуда ты его выкопал?

Герт не сможет ничего объяснить, и скорее всего этот парень из Гринвича заключит:

– Теперь ясно, почему он остался именно в нашей шестерке. Всегда надо быть осторожным с переодетыми агентами.

Вернуться? Попробовать объяснить? Его не пустят к инспектору, тем более к арестантам. Даже если его арестуют, то посадят в другую камеру, как простого бродягу, а Жизэл, Герт, все, с кем он шел, не узнают об этом и по-прежнему будут считать его провокатором. Но кто-то же должен знать правду! Катлин? Геннадий? Горе, порожденное непереносимым стыдом, гнало его от того, кто, быть может, лучше других мог понять и поверить. Окажись он сейчас в тюрьме, вместе со всеми, ему не стыдно было бы посмотреть в глаза друга. Но он на свободе. Будь проклята такая свобода.

Надо найти Геннадия. Почему он в Лондоне, можно выяснить просто. Зайти в консульство и сначала осторожно спросить: «Не могу ли я видеть приехавшего из СССР мистера Сердобу Геннадия?» Если скажут: «Мистер Сердоба? Из СССР? Это ошибка…» – тогда все будет ясно. Тогда некого больше ждать, а прямо выложить все о себе…

На Бейсуотр-роуд зажглись желтые фонари. Как большие масляные пятна, они повисли в сыром тумане. Осветились рекламы кинотеатров. К ограде Гайд-парка вышли одинокие с безразлично-холодными лицами женщины, ждущие случайной и недолгой любви. Они провожали Яна глазами, пуская вслед струю дыма дешевых сигарет. Ян шел не торопясь. Уже не обдумывая, а только бессознательно преодолевая остатки страха, владевшего им так долго. Шел мимо небольших отелей, богатых витрин магазинов, среди редких прохожих.

На другой стороне улицы, за короткой кирпичной стеной с двумя постоянно открытыми въездами, трехэтажный дом. На его двери медная дощечка с английским текстом:

КОНСУЛЬСТВО

Союза Советских Социалистических Республик

Рядом темная пуговка звонка. Надо сделать всего несколько шагов. Перейти улицу. Вот как раз «Зебра Кросс» – широкие черно-белые полосы переходной дорожки. В начале и в конце перехода низкие фонари вспыхивают и гаснут… Возле фонаря стоит мальчик с жестяной кружкой. Он то освещается, то словно отступает в тень, как живой. Но он не живой. Фигурка поблекла, местами краска потрескалась, свисает, как струпья…

Лучше переждать, пока пройдет автобус, за ним две машины… Низкие фонари подмигнули двухэтажному великану. Он фыркнул клубом дыма в лицо слепого мальчика и прошумел мимо, поблескивая окнами…

Вот еще один автобус. Ну, теперь как только он минует «Зебра Кросс»… Ян шагнул с тротуара…

Глава восемнадцатая

Геннадий поднялся на палубу теплохода с тяжестью вновь пережитой потери. Оживление его товарищей, архитекторов, без сожаления, даже с радостью покидавших большой, интересный, по-своему красивый город, было понятно ему. Но вместе с тем Геннадий не мог погасить горькой досады, вспыхивающей в нем всякий раз, когда в суете сборов домой кто-либо из попутчиков мимоходом спрашивал:

– Так и не удалось разыскать этого парня? А-яй-яй… Жаль. Ну ничего, может, его и искать не стоило…

Разные люди по-разному видят мир, и каждый оценивает его по-своему. Советских делегатов объединило одно – желание как можно быстрей сравнить то, что они успели увидеть, с тем, что они делают сами. Древний город, страна богатой культуры, прошла перед ними как символ уходящего прошлого, которого нельзя не признать, нельзя не оценить по достоинству и… пора уже изменить. Каждый видел по-своему.

То, что естественно и правомерно привлекает внимание обыкновенных туристов, остается в их записях и на кадрах фотопленки как памятки об интересном путешествии, оценивалось советскими архитекторами с сознанием особой ответственности.

Впереди не только живой, увлекательный рассказ в кругу друзей-сослуживцев, но и новое представление о современных городах Европы.

Впереди сравнения, конкретные, практические, не с трибуны, а в мастерских с планами и чертежами. Пусть большинство старых зданий не прибавило ничего, кроме разве легкой улыбки при виде давно отжившей системы отопления или внутренней планировки. Пусть на каждом шагу выпирает непонятное жителям новой страны, ничем не оправданное стремление сохранить старые формы, пусть этот мир еще полон гнетущих подчас противоречий, драгоценное умение рабочих рук украшает его, и нельзя пройти мимо этого безразлично.

Кто хочет видеть, тот увидит, что не только камины, коптящие и без того серое небо, не только кривые переулки, сдавленные нагромождением мрачных домов, не только полисмены в касках, напоминающих военные шлемы римской империи, не только опереточно пестрые гвардейцы у королевского дворца хранят традиции английского народа. Эстафетой больших поколений передавался в этой стране непреложный закон высокого мастерства. Умение и добросовестность стали девизом многих рабочих семей, стали традицией. На них держатся лучшие докеры мира, лучшие ткачи и каменщики, уступающие разве только китайцам, лучшие резчики по металлу и прославленные садоводы, граверы и механики, маляры и плотники.

Все, кто создает город, наполняет его трудом и жизнью. Мертвый город – удел археологов. Для архитектора, не только мечтавшего, а творящего живой облик своей огромной страны, не трудно отыскать и среди отмирающего то, что теснит твердыню окаменевших традиций.

Не сравнивая масштабы нового строительства в Англии со строительством в Советском Союзе, с первых дней поняв, что сравнение было бы смешно и бессмысленно, делегаты увидели немало для них нового. Прежде всего это новое смутило их, даже вроде бы огорчило. Заставило перелистать поспешные записи, иначе вглядеться и как можно лучше запомнить. Потом обрадовало. Отдав дань умению, остроумным находкам и, казалось бы, таким простым разумным решениям, делающим, скажем, квартиру «идеальной» для такой-то и такой-то семьи, архитекторы пришли к не менее простым вопросам и ответам на них.

– Что это за семьи, которые смогут пользоваться таким «идеальным» комфортом? Много ли их? Кому по карману экспонаты сей выставки? Да и тот ли это «идеал», не ограничен ли он все тем же традиционным представлением о развитии общества?

Они отвечали сами себе.

– Конечно же, нам по карману не только такое. Нам выпало счастье создавать «идеальный дом» прежде всего для тех, кто его строит. Он будет другим, может быть, совсем не похожим. Но вот… дверные ручки, оконные шпингалеты и кое-что еще из мелочей надо все же взять для образца.

Архитекторам не терпелось вернуться к своим мастерским, на свои строительные площадки.

Так было с архитекторами. Иные чувства и мысли владели Геннадием в последний час на палубе теплохода. Вот Сергей, прощаясь, сказал:

– Завидую вам. Завидую каждому, кто едет домой.

Не сказал, в Советский Союз, в Москву или в Минск, а – домой! «Счастлив, кто может вернуться домой», – думал Геннадий, всматриваясь в закоулки вечернего порта, словно все еще ожидая, что вот-вот мелькнет за серым зданием таможни фигура парня в полуспортивной куртке. Пробежит по мокрому пирсу и крикнет, поднимаясь по трапу:

– Я с тобой, Генька! Еду домой!

Внизу проскрежетали толстые цепи. Лесенка трапа поползла вверх. Винты забурлили темную воду, по палубе прокатилась мелкая дрожь, и судно, качнувшись, начало отходить.

«Счастлив, кому уже можно вернуться домой…» – думал Сергей, глядя вслед теплоходу, празднично сверкавшему ожерельем иллюминаторов. Он помахал Геннадию шляпой, но тот, вероятно, уже не различил его в толпе провожающих. Сергей постоял еще немного и пошел к выходу.

На углу, возле багажного склада, Сергей чуть не столкнулся с бегущим человеком.

– Сори, – извинился тот по-английски и, пытаясь сдержать дыхание, спросил: – Это «Балтика» отошла? Русский теплоход?

– Да, – ответил Сергей тоже по-английски, – ушла «Балтика».

Человек молча кивнул головой и, шатаясь, подошел к высокому фонарному столбу. Он обхватил столб рукой, словно боясь упасть. Подняв русую голову, глядя на темную бухту, из которой уходил сияющий огнями, пробившими туман, советский теплоход.

Дневник наблюдений

ПОСЛЕДНИЙ ЛИСТ

Газетная вырезка: Сегодня из «Комершлдок» ушел советский теплоход «Балтика», на борту которого делегация русских архитекторов, некоторое время гостивших в Лондоне.

– Мы очень довольны своим посещением Англии, – сказал на прощанье глава делегации профессор Васлов. – Дружеские встречи коллег, безусловно, помогут лучше понять друг друга и лучше строить как в Лондоне, так и в Москве!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Рисунок: Вечерний порт. На первом плане спина человека, освещенная фонарем. Поза тревожная, напряженная. Кажется, вот-вот человек сорвется с места и бросится вслед уходящему кораблю. Далеко, в серой дымке бескрайней бухты, огни большого трехпалубного судна.

Запись: Вернуться туда, откуда ты пришел, – что в этом трудного?

Он пришел: несчастный, исстрадавшийся человек, вырвавшийся из тумана лжи, обмана, бесчестья. Многие годы он принадлежал своей Родине, но Родина не принадлежала ему.

Я записал все, что рассказал мне Ян Валькович перед своим отъездом. Как сложилась его дальнейшая жизнь? Когда-нибудь мы встретимся и вспомним все, что записано здесь, а может быть, прочтут это другие, счастливые, и на минуту задумаются: почему они счастливы? Как же надо беречь это счастье!

* * *

Провожать Яна пришел Билл Хамильтон. Добрый старик, кажется, в конце концов понял, что для Яна всегда оставалось «постоянной величиной». Держался он молодцом. Шутил, смеялся и даже предложил спеть на прощание.

Он захватил с собой концертино. На всякий случай. Катлин тоже пришла. Ян все время держал ее руку и, кажется, не хотел отпускать. Катлин смеялась.

– Похоже на то, что теперь меня хотят посадить на советский корабль, так же, как писали когда-то о тебе, Ян?

– Нет, Катлин, – серьезно ответил Ян, – ты не должна вспоминать такое… Ты приедешь сама, как мы условились… Да, Катлин?

– Конечно, – сказала Катлин и отвернулась, – когда я получу диплом и ты напишешь мне, что там в порядке…

Она вдруг заплакала, и Ян стал утешать ее. Он и сам готов был расплакаться.

Не знаю, оборвется эта любовь, через которую пролегла теперь большая граница, или найдут когда-нибудь силу молодые сердца преодолеть и это препятствие.

Прошло всего двенадцать дней от нашей первой встречи с Яном Вальковичем. Дней, наполненных воспоминаниями, думами о прошлом, надеждой на избавление от того, что годами давило душу потерявшего Родину…

Избавление… Родина… Есть ли большая награда за все страдания?..

Лондон – Минск, 1957 – 1960

Примечания

1

– Доброе утро…

– Доброе утро, госпожа Харис, хорошая погода, не правда ли?

– Очень хорошая… (англ.)

2

– Вот и все! Пора! (англ.)

3

– Так, так, так (англ.).

4

– Чашку чая (англ.).

5

– Доброй удачи (англ.).

6

– Ба бай! – от «гуд бай» (англ.).

7

«Извините, сэр» (англ.).

8

Добрый вечер (англ.).

9

– «Ю си!» – буквально – «Вы видите!», здесь в смысле «Вы понимаете?» (англ.)

10

– Живи, чтобы жить! (лат.)

11

Презрительная кличка иностранцев (франц.).

12

Улица, где помещается советское посольство.

13

Праздничный отдых, отпуск (англ.).

14

Знаменитый ботанический сад в Лондоне.

15

Стихотворение из «Генриха VIII» Шекспира.

16

Газированная хинная вода, изготовляемая для азиатских колоний Англии, обычно употребляется с джином.

17

Конец недели (англ.).

18

– Прекрасно (франц.).

Content

Микола (Николай Федорович) Садкович
Человек в тумане
Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Примечания