Руслан Белов

Цветы Зла

Упорен в нас порок, раскаянье притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

«Цветы зла», Шарль Бодлер, перевод Эллиса.

Пролог

Это было небольшое, узкое, но довольно уютное помещение, устроенное меж двумя сараями, стоявшими на задах двух смежных дачных участков. Обнаружить его существование можно было бы только сверху, например, при ремонте сарайных крыш или их чистке от снега. Однако основательно сделанные крыши обещали оставаться в хорошем состоянии еще лет десять-пятнадцать и по причине своей крутизны чистки не требовали, и потому человек, находившийся в нем, не опасался, что его когда-нибудь обнаружат.

Этот человек сидел за дощатым столом. Откинувшись на спинку стула, он отрешенно смотрел на лист желтоватой писчей бумаги, прикрепленной к стене четырьмя обычными канцелярскими кнопками.

Двумя большими и двумя маленькими. Верхние, маленькие, были тронуты ржавчиной – в затяжные дожди и зимой в помещении было сыро.

На листе магически чернели написанные в столбик имена в сокращении и фамилии:

К. Кнушевицкая

Р. Крестовский

А. Смирнов.

Р. Крестовская

Т. Картузова.

С. Тихонов

В. Эгисиани

В. Архангельский

Г. Ресовский

В. Эссен

В. Абдуллаев

Строчки столбика с первой по четвертую были жирно перечеркнуты (некоторые по несколько раз).

Посидев минут десять, человек вынул из-за уха карандашный огрызок и подчеркнул им пятую и шестую сверху фамилии. Затем бросил карандаш в картонную коробочку, лежавшую на столе под списком, вытащил из бокового кармана брюк мятую пачку "Парламента", достал сигарету и закурил. Сделав две или три торопливые затяжки, затушил окурок в консервной банке и пошел в другой конец помещения.

Там, освещенный двухсотваттной лампой, стоял верстак с укрепленными на нем тисками. Слева от них на промасленной суконке лежали замысловатые металлические детали и две пружинки. Осторожно зажав одну из деталей в тисках, человек тщательно измерил ее в нескольких местах кронциркулем.

Измерения его не удовлетворили – недовольно качнув головой, он отложил кронциркуль, взял из коробки надфиль и начал стачивать одну из кромок детали.

Работал он то одним, то другим инструментом около часа. Закончив, попил зеленого "Тархуна" из полутора литровой бутыли, стоявшей за тисками, и, сделав паузу, уверенными движениями собрал пистолет.

Вернувшись к дощатому столу, человек достал из картонной коробки кроткий "макаровский" патрон. С уважением повертев крепыша в руке, зарядил изготовленное оружие, навернул глушитель, взятый с настенной полки, и посмотрел на ручные часы. Времени было половина пятого утра. Решив, что в такой час никто поблизости находиться не может, человек тщательно прицелился в черно-белую паспортную фотографию, висевшую над верстаком в трех метрах от него, и нажал курок.

Пуля, пробив голову черно-белого человека, застряла в трехслойной дощатой стене.

"Есть!" – воскликнул человек, обрадовавшись успешному испытанию оружия. Продолжая ликовать, он достал из коробки второй патрон, зарядил свое детище, прицелился в мишень, но стрелять не стал. Патронов было мало, а до конца списка – далеко. Обернув пистолет промасленной тряпкой, он спрятал его в ящик, стоявший под столом, и снял со стены арбалет.

К пяти часам утра вся мишень была густо утыкана стрелами.

1. Статус-кво

Паша Центнер был джентльмен в своем роде. И поэтому великодушно позволил Евгению Александровичу и Марье Ивановне жить. Но, будучи в своем роде мужчиной, он снял с магазинов Марьи Ивановны "крышу", и скоро их у нее не стало.

Нет, ни Евгений Александрович, ни Марья Ивановна не осуждали его за этот шаг: мало найдется мужчин, которые покровительствовали бы женщинам, наставившим им рога. А сколько найдется бандитов, и не просто бандитов, а бандитских авторитетов, которые позволяют жить людям в прямом смысле их похоронившим?

Нисколько. Вернее один. И этим единственным бандитом был Паша Центнер. И потому для Евгения Александровича и Марьи Ивановны он стал своего рода божком, злым, но божком. И, похоже, Паша Центнер это чувствовал. И по-своему ценил.

После выхода из больницы Марья Ивановна некоторое время оттягивалась в лучших косметических клиниках Москвы. В них постарались, и женщина стала выглядеть лучше, чем до событий, соединивших ее жизнь с жизнью Смирнова.

Один шрам под коленом напоминал им о нежданно-негаданно пережитой драме: его не стали выводить, поскольку через год ему предстояло обновиться в результате операции по удалению соединительного штифта из большой голенной кости.

Сочетаться загонным браком они не стали. Для Смирнова, четырежды слушавшего марш Мендельсона, звучавшего в его честь, формальности ровным счетом ничего не значили. А Марья Ивановна, хотя и мечтала о роскошном свадебном платье с длиннющим шлейфом и прелестной куколке с эмблемой "Мерседеса" между ногами, не захотела стать пятой по счету легитимной его супругой. К тому же Центнер не преминул своевременно ей намекнуть, что скоропалительного брака своей бывшей любовницы с кем бы то ни было, он одобрить не сможет.

Однако свадьбу они сыграли. Хотя и в узком кругу, но с платьем, и с "Мерседесом", и куколкой с эмблемой в соответствующем месте.

По завершении празднества (Смирнов единственный раз в жизни не набрался на своей свадьбе и нимало этому дивился) они приехали на квартиру Марьи Ивановны, взобрались на брачную кровать с ногами и страшными клятвами поклялись друг другу в перманентной супружеской верности. Клятвы были закреплена органичным и обоюдно приятным действием, по завершении которого счастливая Марья Ивановна предложила де-факто считать друг друга мужем и женой.

Смирнов с радостью согласился и в свою очередь предложил венчаться, но позже, когда в их душах проснется, наконец, устойчивая религиозность.

Невзирая на потерю приданного, то есть магазинов, на жизнь и небарские развлечения им хватало: у Марьи Ивановны был небольшой счет в надежном банке.

Они были счастливы – он продолжал писать докторскую диссертацию, она усердно ликвидировала пробелы в своих познаниях, касающихся классической литературы и мирового изобразительного искусства, а также бреши в знании Евгением Александровичем удобоваримых достижений мирового поварского искусства.

Через некоторое время научно-исследовательский институт, в котором долгие годы работал Смирнов, приказал долго жить, и он сложил свои научные достижения в старый чемодан, закинул его на антресоли и вплотную занялся написанием кровоточащих бандитских романов.

Но у него ничего путного не получилось. С описания жестоких убийств, автомобильных погонь со скрежетом тормозов и финальным взрывом бензобака, со "стрелок" и перестрелок с употреблением автоматических гранатометов АГС-17, базук и парапланов он постоянно скатывался на самокопание, осмысление действительности, глобальное потепление и проблемы воспитания подрастающего поколения. Получив в редакциях два или три весомо аргументированных отказа, Евгений Александрович выключил компьютер, сдал свою квартиру за двести пятьдесят долларов в месяц преуспевающей торговке из Калужской области и переселился к Марье Ивановне совсем.

Несколько месяцев они прожили душа в душу. По истечении их стали нервничать в унисон и по одному – ни Марья Ивановна, ни Евгений Александрович не любили и не умели сидеть без дела.

Однажды вечером, когда Марья Ивановна рассеянно перелистывала журнал "Караван истории", а Евгений Александрович смотрел третьи по счету "Вести", позвонил Паша Центнер.

– Загниваете потихоньку? – спросил он (трубку снял Смирнов). В голосе короля бандитов звучали нотки удовлетворения.

– В общем-то, да, – не стал темнить Евгений Александрович.

– А как там Маша? Как, короче, живете?

– Правду сказать или соврать?

– Соври.

– Ну, тогда хреново. Никак мы с ней не стыкуемся...

– Понимаю... – хмыкнул Паша. – Но чтобы там ни было, ты ее не обижай. Понятно говорю или по буквам объяснить?

Смирнов хотел съязвить: "Не волнуйся, тестюшка", – но сдержался – с прямолинейными гангстерами, как он знал из горького своего опыта, шутить опасно.

– А я не обижаю, – стараясь придать голосу спокойствие, сказал он. – А вот Маша частенько скалкой по кухонному столу постукивает, на меня пристально глядя...

– Безработный что ли? – угадал Паша Центнер.

– Да...

– Значит, на ее деньги живешь...

Смирнов не смог сдержаться.

– Практически, – ответил он в секунду наадреналинившись. – Однако все чаще и чаще подумываю идти торговать на рынке мороженой рыбой. Я думаю, у меня получится – три языка знаю, людей тоже, пошутить и раскрутить покупателя запросто смогу. Если дело пойдет, Машу подключу, будем на пару работать. Летом в белых халатах, зимой в черных валенках по колено. Помнишь телефильм, в котором известная модель делает ход конем? Ну, сначала становится рыбной торговкой, а потом выскакивает в дамки? То есть цепляет банкира, знатного, очень богатого и, вдобавок, красивого? Может, и я кого подцеплю, банкиров сейчас хоть пруд пруди...

– Не надо мойвы и банкиров-гомиков. Давай лучше ко мне, найду тебе местечко не пыльное, но денежное и сухое, то бишь без мокроты.

– Да нет, спасибо... Я сам как-нибудь.

– Да ты не бойся, найдем что-нибудь подходящее. По компьютерному делу или рекламе.

– Рекламе!? "Замочим и отмоем по лучшим российским стандартам. Похороны за счет исполнителя"?

– Мы не только этим занимаемся...

– Да нет, спасибо. Работа у вас больно опасная и ума определенного требует. Не потяну я... Если бы все ваши такими, как ты, были, может быть, и пошел бы, а так – нет.

– Это ты прав. У нас ля-ля-тополя не любят. И больно умных тоже. Ну, хорошо. Как говорится, наше дело предложить – ваше отказаться. Пока, дорогой. Если что – звони, помогу по старой памяти.

Положив трубку, Смирнов послонялся по квартире, затем уселся на свое кресло (напротив Марьи Ивановны) и, отчаявшись согнать с лица комкавшую его нехорошую улыбку, сказал:

– Беспокоится о тебе Паша. Сказал, что пасть мне порвет, если я хоть как-то тебя обижу... Ты меня понимаешь?

Марья Ивановна молчала. Она понимала, что ни одному мужчине не покажется сахаром супружеская жизнь с женщиной, которую нельзя, которую опасно обидеть. Которую безрассудно охарактеризовать метким словом, к которой опасно демонстративно повернуться спиной и так далее вплоть до невозможности влепить отрезвляющую пощечину или просто оттолкнуть от себя подальше.

– Понимаешь... Ты все понимаешь, – проговорил Евгений Александрович, глубже проваливаясь в кресло.

– Неужели ты думаешь, что я побегу к этому человеку на тебя жаловаться? – Марья Ивановна с середины дня выглядела озабоченной – в обед супруг в порыве экономности отказался от черной икры, только-только привезенной из Дагестана, и осетрины оттуда же.

– А бежать тебе и не надо, – продолжал бухтеть заведенный Смирнов. – Он – зверь, он все нутром чувствует. Два часа назад я сказал тебе, что мы неоправданно много тратим на периодику и бытовую химию, ты надулась, и вот, через час он звонит и говорит мне отеческим голосом, что если ты хоть раз чихнешь на меня, то он на ленточки меня порежет!

– Не обманывай, он так не мог сказать!

– Какая разница, что он говорил и какие слова употреблял! Главное, я понял его кристально ясно.

Они замолчали. Пауза получилась тягучей и емкой, как свежевырытая могила.

– С таких вот ссор начинаются разводы, горе и одиночество... – через вечность раздался с самого ее дна придушенный голос Марьи Ивановны.

Потемневшие глаза женщины с тоской смотрели на Смирнова и в собственное будущее, маячившее за его спиной.

Евгений Александрович неожиданно испугался. "Жить без Маши? Как это!? Опять один? Опять всякие Юлии? Не-ет!"

– Ты считаешь, что нам надо срочно лечь в постель? – спросил он, наконец, вымученно улыбнувшись.

Марья Ивановна покивала. И расстегнула две верхние пуговки на халатике. Увидев ее грудь, Смирнов застыл. Затем попытался вспомнить, на какую тему он ссорился со своей женщиной, но не преуспел в этом.

...Через полчаса они, обнявшись, лежали в постели. Смирнова переполняли нежные чувства.

– Понимаешь, милый, ты должен примириться с отношением Паши ко мне, – сказала Марья Ивановна, когда содержание любви в его глазах достигло максимума. – Понимаешь, я для него своего рода...

– Последний шанс или крайняя маза... – подобревший Смирнов уразумевал мысли подруги с полуслова. – Потому он и не убил тебя тогда... Вместе со мной.

– Да...

– Я это сразу понял... Ты – луч света в его темном царстве.

– Да... Ты просто не представляешь, в каком мире он живет... Может быть, кому-то этот мир кажется вполне терпимым, интересным или даже единственным, но Паша смотрит на него своими глазами... И видит в людях только убийц, бандитов, иуд и извращенцев... Или слизняков и бледных подзаборных поганок.

– А в их детях – будущих убийц и бандитов. Или будущих слизняков и бледных поганок.

– Да... – согласилась Марья Ивановна, помрачнев. Она вспомнила, в который раз вспомнила, как сразу же после ее освобождения Центнер сказал в телефонном разговоре, что если в первый год совместной жизни со Смирновым она родит или забеременеет, то он ничего с собой сделать не сможет и уничтожит его.

– А ты для него последний шанс из всего этого выбраться. – Количество любви в глазах Смирнова изрядно сократилось.

– Нет у него этого шанса, он прекрасно это знает. Я для него – "квадратик неба синего и звездочка вдали". А он – пожизненно в своем мире заключенный. Когда мы еще жили, он понимал, что мы с ним, как ты выражаешься, в перпендикулярных мирах живем. Потому и не убил... Он хоть и зверь, но знает, что глупо убивать антилопу за то, что у нее глаза круглые...

– Все это хорошо... Но ведь без ссор мы жить не сможем. Жизнь без ссор – это тоска, это равнодушие, это мирное сосуществование двух систем, это колодец, обреченный на высыхание... Да и как жить? Мне его глаза повсюду чудятся... Ну, сейчас не чудятся, но через полчаса точно почудятся.

– Нам просто надо занятие найти себе... Не как у тебя было, статейки гениальные писать в никому не нужные научные журналы, а настоящее. Ты не представляешь, как здорово жить, когда денежки капают. Денежки, которые ты заработал своим трудом, своей организованностью, своим умом... Ты никогда этого не понимал...

– Не понимал, потому что всю жизнь просидел на зарплате. И сейчас не особенно понимаю, как можно зарабатывать своим трудом, своей организованностью, своим умом. Ты прекрасно знаешь, что такое организовать сейчас дело. Это надо идти к какому-нибудь "паше", просить у него денег, договариваться... И что из этого получится? Как только он тебя, красавицу, увидит, дельную красавицу, у него в мозгах и еще в одном месте сразу же начнутся перпендикулярные процессы... А без "паш" куда не пойди – везде три-четыре тысячи и ни сотней больше.

– Ну ладно, а что ты предлагаешь? Чего ты хочешь? – Марья Ивановна глядела на Смирнова, как на любимого, но сильно задержавшегося в развитии ребенка.

– Ты знаешь, я с завистью смотрю телефильмы о жизни пингвинов на Антарктиде, черных горилл на склонах Килиманджаро или горных козлов в Гималаях, – смущенно улыбнулся Евгений Александрович. – Я тоже хотел бы на чьи-то спонсорские деньги ездить с телекамерой по дальним континентам и снимать то, что с удовольствием смотрят те, которые не хотят или не могут разъезжать по свету...

– Это мы еще успеем. А сейчас нужно сделать так, чтобы денежки капали... Сделать, чтобы ты мог есть осетрину без всяких задних мыслей.

Смирнов, захваченный темой разговора, не ответил на укол.

– Ну, давай, клуб откроем? – предложил он. – Поменяем наши квартиры на что-нибудь в центре и откроем? Представь – располагающий к отдыху интерьер, вкусная недорогая еда, медленные танцы, задушевные беседы об искусстве... Будем приглашать молодых артистов...

– Это все раскручивать придется... С помощью какого-нибудь "паши"...

– Конечно, придется... Не торговать же дерьмовой обувью в подвальном магазине? Это, должно быть, так тоскливо...

* * *

Евгений Александрович загорелся идеей открытия где-нибудь в старой Москве кафе-клуба. Однако через день он узнал, что каждую неделю в столице только в пределах Садового кольца прогорает два или три таких заведения. И столько же открывается.

Для уточнения конъюнктуры Смирнов пошел в одно из таких мест. Хозяин, молодой парень с усталым серым лицом, сказал, что лучше открыть чебуречную и утилизировать в ней мясные продукты, пришедшие в негодность в ближайшем к чану с маслом супермаркете. Тысяч пять-десять в месяц заработать можно А так только в долги влезешь...

Смирнов в тот день напился. С усталым серым лицом.

2. Детективное агентство!?

Однажды вечером, когда Евгений Александрович от нечего делать читал "Караван", а недовольная его хмуростью Марья Ивановна слушала "Вести", в дверь позвонили.

Посмотрев в глазок, Смирнов увидел с иголочки одетого человека, очень похожего на Бруно Оя, любимца женщин и одного из первых любовников довольно известной актрисы Татьяны Бестаевой ("Караван" с ее жизнеописанием Смирнов отложил, чтобы отреагировать на звонок). Спустя несколько минут гость, назвавшийся Кнушевицким Святославом Валентиновичем, сидел в дежурном кресле хозяйки дома.

Марья Ивановна рассматривала его с живым интересом – Святослав Валентинович был красив. И к тому же, хотя некоторая озабоченность и обжилась на его лице, он выглядел уверенным и знающим себе цену мужчиной.

Смирнов рассматривал его с неприязнью, смешанной с удивлением – представившись в прихожей, гость сказал, что пришел по объявлению в газете, данному частной розыскной фирмой "Дважды два".

– Так кто из вас Шерлок Холмс? – спросил Святослав Валентинович, переводя изучающий взгляд с Марьи Ивановны на Смирнова и обратно (на лице Марьи Ивановны его глаза задерживались).

– Мы оба, – ответил Евгений Александрович, отметив, что интерес у его супруги и гостя взаимный.

– Оба? – удивился гость, сотворив на лице выражение, узрев которое Смирнов подумал: "У трельяжа репетировал, точно".

– Да. И к тому же мы – совы, и все открытия к нам приходят после полуночи.

Гость на секунду смешался. Смирнов хамил, как самец, почувствовавший соперника.

Марья Ивановна, изобразив смущенную улыбку, посмотрела на Евгения Александровича:

– "Ну что, будем кидать?"

– "Не понял?"

– "Ну, подрядимся в детективы?"

– "Ты с ума сошла! Он же явно попутал адрес!"

– "Ничего он не попутал. Это я дала объявление".

– "Не посоветовавшись со мной!?"

– "Ты бы поднял меня на смех. Ты все поднимаешь на смех, ни во что не веришь и ни на что не надеешься".

– "Обманываешь, что дала объявление. Он просто тебе понравился, и ты не хочешь его отпускать".

– "Ага! Мне так нравится, когда ты ревнуешь! Но насчет объявления я не обманываю".

– "Ну, ты и штучка!"

– "Твоя штучка"

– "Ну, будь по-твоему..."

– Может быть, перейдем к существу дела? – Смирнов, с некоторым усилием переведя глаза на гостя, изобразил на лице стопроцентное внимание.

– Да, конечно, – посерьезнев, согласился Святослав Валентинович. – Для начала скажу, что я – владелец небольшой консалтинговой фирмы и стою где-то около двух миллионов долларов. В эту сумму входят деньги в банке, квартира, дача, машины, короче, все ценное, что у меня есть.

– Нам не нужны сведения о ваших доходах. Мы берем тысячу долларов за день расследования плюс премиальные, размер которых устанавливает клиент...

– Бывший клиент, – мило улыбнувшись, проговорила Марья Ивановна.

– Да, премиальные выплачиваются после завершения расследования, – покивал Евгений Александрович. – К слову сказать, они никогда не были меньше десяти тысяч долларов.

– Свою цену я назвал лишь потому, чтобы вы знали, какой суммой я могу располагать...

– Понимаю... – вперился в глаза собеседника Евгений Александрович. – Понимаю... Дело ваше таково, что за его разрешение вы готовы отдать все...

– Совершенно верно.

– Ну, тогда – вперед. Вам слово – выкладывайте свою беду.

– Да, конечно. Мне будет трудно, но я постараюсь... С чего начать, даже не знаю...

Кнушевицкий замолк, не в силах справиться с охватившим его смятением, но, посмотрев на доброжелательно улыбавшуюся Марью Ивановну, взял себя в руки и продолжил:

– В общем, жили мы вчетвером – семилетняя дочь Елена, жена да я с мамой, Вероникой Анатольевной. Жену звали Кристиной Владимировной. Ей было тридцать пять. Столько, сколько мне сейчас. Работала дизайнером. Красивая, целеустремленная... Много поклонников...

Она умерла в середине апреля этого года на даче. Я приехал в седьмом часу, поднялся на веранду и увидел ее лежащей под столом...

Святослав Валентинович замолк. Воображение представило ему безжизненное тело жены, опрокинутый бокал с черным кофе, безнадежно испорченную скатерть...

– А Вероника Анатольевна с Леночкой где были в это время? – прервала Марья Ивановна возникшую паузу.

– Они были в Переделкино, в гостях у маминой подруги, – продолжил Кнушевицкий глухим голосом. – Приехавший вскоре эксперт, установил, что Кристина Владимировна отравлена цианистым калием. На следующий день пузырек с ядом обнаружила на соседней даче розыскная собака. Он был закопан в земле под флоксами. Нашлись свидетели, которые видели, как Регина Родионовна, владелица дачи, окапывала их вскоре после смерти Кристины Владимировны. Ее взяли под стражу, и на следствии она призналась, что этот пузырек с цианистым калием остался у нее от бабушки... Вот и все.

Марья Ивановна ушла на кухню готовить чай.

– Вы забыли сказать, что Регина Родионовна в течение длительного была вашей любовницей... – сказал Смирнов, пристально рассматривая "клиента".

– Разве?

Смирнов покивал.

– Всегда забываешь о том, что прочно сидит в голове, – скривился в слабой улыбке чувственный рот Святослава Валентиновича. – Да, Регина Родионовна Крестовская была моей любовницей. И стала ею задолго до моего знакомства с Кристиной. Следствие все это установило...

– Расскажите о ней, – сухо попросила Марья Ивановна, располагая на столике чайные принадлежности. Женщинам по разным причинам не нравятся мужчины, имеющие любовниц, да еще "сквозных".

Гость понял, что хозяйка спрашивает о Регине Родионовне.

– Она работает, работала в Правительстве консультантом по протоколу или что-то вроде этого. Я не интересовался деталями, а она особенно не распространялась.

– В общих чертах все ясно, – подумав, сказал Смирнов. – Не могли бы вы теперь сформулировать нашу задачу?

– Я не верю, что Регина отравила мою жену. Я хочу, чтобы вы нашли истинного ее убийцу. Я хочу, чтобы вы сделали все возможное и невозможное для освобождения Регины Родионовны – совершенно неспособной на убийство женщины.

– Вы ее любите? – сочувственно спросила Марья Ивановна.

– Я не могу без нее жить, – помолчав, сказал Святослав Валентинович, дрогнув голосом. – Она владеет мною всецело. Всем владеет – мыслями, волей...

– А почему же вы в таком случае женились на другой женщине? – спросил Евгений Александрович.

Кнушевицкий молчал.

– Нет, уважаемый Святослав Валентинович, так у нас дело не пойдет, – покачала головой Марья Ивановна. – Или вы нам все рассказываете со всей откровенностью, или Регина Родионовна остается в местах заключения вплоть до истечения срока лишения свободы.

– Понимаю, – помрачнев, согласился красавец. И, подумав, проговорил:

– Это Регина придумала женить меня на соседке...

– Хотел бы я ее увидеть, – решил сквитаться Евгений Александрович за интерес Марьи Ивановны к гостю. – Видимо, чрезвычайно интересная и умная женщина эта ваша Регина Родионовна. Как я понимаю, этой женитьбой она хотела убить двух зайцев... То есть взвалить хлопоты по содержанию своего любовника на соседку и добавить романтики в любовные отношения с ним.

– Может быть и так... – гость, с антипатией взглянув в глаза Смирнова, тем не менее, выполнил обещание говорить начистоту:

– Регина Родионовна и в самом деле не любила домашних хлопот... И говорила, буквально говорила, что любовь обратно пропорциональна времени, затраченного на ведение домашнего хозяйства...

– Вы извините моего коллегу за подобные реплики, – отреагировала Марья Ивановна на обиду, посеянную Смирновым в душе "клиента". – Видите ли, он уже работает... А в работе он циник...

Выражение глаз Святослава Валентиновича несколько изменилось.

– Понимаю, в вашем деле невозможно не быть циником...

– Совершенно верно, – согласился Евгений Александрович. – Нам нужна правда без прикрас и ничего, кроме правды без прикрас.

Выражение глаз Святослава Валентиновича вновь изменилось. Марье Ивановне показалось, что правда без прикрас вряд ли его устроит.

– Вы главное ни о чем не беспокойтесь, – сказала она, подкупающе улыбаясь. – По завершении нашей работы вы получите один лишь результат и ровно никаких осложнений.

– Вы получите не результат, а то, что хотите, – уточнил Евгений Александрович.

Глаза Святослава Валентиновича стали колкими.

– Вы так уверены в положительном исходе расследования?

– Если убийство вашей жены не связано с ее работой в Правительстве – абсолютно.

Евгений Александрович не кривил душой. Что-то говорило ему, что он найдет убийцу. Что он уже в его кармане.

– А почему вы не спросили, кого я подозреваю? – Кнушевицкий не был простаком. Самоуверенный вид Смирнова поколебал его доверие к нему и его партнерше.

– Если бы вы кого-нибудь подозревали, вы пришли бы не к нам, а к знакомому полковнику с Петровки, – криво усмехнулся Смирнов. – За миллион долларов он бы в лепешку расшибся и нашел убийцу, который устроил бы и вас, и правосудие.

Марья Ивановна, недовольно качнув головой, посмотрела на супруга: "Много говоришь".

На это супруг улыбнулся и спросил гостя:

– Вы говорили, что у Кристины Владимировны были любовники...

– Я этого не говорил...

– Вы сказали, что она была красивой и целеустремленной... И что у нее было много поклонников.

Кнушевицкий посмотрел на часы.

– Послушайте, Святослав Валентинович, – мягко улыбнулся Смирнов. – Знаете, в чем ваша поведенческая ошибка?

– В чем? – автоматически спросил гость, уже, видимо, решивший откланяться.

– В том, что вы считаете нас мм... собеседниками, что ли... В общем, людьми. А в данный момент мы с Марьей Ивановной не вполне люди. Мы – детективы или, если хотите, автоматы по раскрытию преступлений, бесстрастные автоматы, день работы которых стоит тысячу долларов. Если вы накинете еще пятьсот за утонченность общения и политес, мы готовы отложить на час визит другого нашего клиента.

– Да, у нее были любовники, – подумав, сказал Святослав Валентинович. – Точнее, любовник. Он владелец небольшого охотничьего ресторана на Тверской...

– Имя, фамилия, наклонности? – спросил Евгений Александрович, чуть не добавив "явки".

– Владимир Эгисиани, отчества не знаю, – начал говорить Кнушевицкий, что-то в себе преодолев. – Он – грузин по отцу. Уверен, что принадлежит к грузинской мафии. Довольно-таки видный мужчина. Накаченный. Ведет себя крайне самоуверенно. Частый посетитель казино и ресторанов со стриптизом.

– Откуда у вас эти сведения? – спросила Марья Ивановна.

– Он бывал у нас на даче. Приезжал за Кристиной... Потом она рассказывала нам, сколько проиграла или выиграла.

– И вы его не подозреваете в убийстве жены?

– Нет...

– Почему?

– Он приезжал в ночь после смерти Кристины... На двух машинах, набитых головорезами... Не постучав, они ворвались в дом, закрыли Лену в дальней кладовке, меня привязали к каминной решетке. Потом Эгисиани приказал людям заложить дров в камин, принести бензина в канистре. Когда они все сделали, по трое отправил их на смежные дачи...

– Говорили они по-русски?

– Кто по-русски, кто по-своему. На следующий день мне сказали, что всех соседей опрашивали сотрудники ФСБ с удостоверениями...

– Понятно. А с вами что произошло?

– Ударив меня в лицо, Эгисиани заявил, что это я отравил Кристину, и за это он намеревается топить мною камин.

– Камин, как я понимаю, остался холодным?

– Да...

– И после этого вы решили, что это не он убил вашу жену...

– Он так себя вел... Вы когда-нибудь видели, чтобы кавказцы плакали из-за женщины? Нет, это не он.

– А как он поверил, что не вы убийца?

– Лена каким-то образом смогла выбраться из чулана. Эгисиани в это время, полив дрова бензином, сидел напротив меня в кресле. А она, бледная, трясущаяся, встала передо мной, обхватила ручонками, и прокричала: "Не трогай моего папу! Это не он убил маму, это ты, ты убил ее!" И расплакалась, не переставая держать меня за плечи.

У Святослава Валентиновича по щекам потекли две слезинки. Он не вытер их и не спрятал лица. Лицо, точнее намокшие глаза спрятал Смирнов. Марья Ивановна, оставаясь беспристрастной, дождалась, пока душевная влага гостя истощится движением, и спросила:

– На суде рассматривалось заявление вашей дочери? Я имею в виду заявление, что именно Эгисиани убил ее мать?

Кнушевицкий секунду смотрел на нее, ничего не понимая, затем механически отер ладонью щеки и пробормотал:

– Да, рассматривалось. Но у Эгисиани было алиби: в момент убийства он и все его подручные находились на свадьбе друга, причем сам Эгисиани был свидетелем и все это мероприятие, естественно снималось на видеопленку. К тому же суд не обнаружил у него серьезных мотивов.

– Так, у нас с вами остается еще пятнадцать минут, – помолчав, Смирнов бросил взгляд на настенные часы. – Нам понадобятся ваши координаты... Телефоны, адреса и тому подобное.

– Надо будет осмотреть вашу дачу... – объяснила Марья Ивановна, о чем-то раздумывая. – Мы должны знать в какой обстановке все произошло.

– Да, конечно, – кивнул Святослав Валентинович, доставая бумажник. – В настоящее время я живу там с Вероникой Анатольевной и дочерью. Леночка еще не вполне оправилась после смерти матери.

– Еще мы, возможно, захотим осмотреть вашу городскую квартиру, квартиру Регины, а также ее дачу. Это можно будет сделать?

– Мою квартиру вы сможете осмотреть, когда захотите, хотя я не вижу в этом смысла... А вот квартиру и дачу Регины... Понимаете, они опечатаны.

– Но ключи у вас сохранились?

– Да...

– Они с вами?

– Конечно... После того, как Регину взяли под стражу, я хотел их снять с брелока, но мне пришло в голову, что если я это сделаю, то никогда более не увижу ее.

Положив бумажник на стол, Кнушевицкий достал из кармана пиджака связку ключей, вызволил три и передал их Смирнову:

– Вот эти два от квартиры, а этот – от ворот дачи Регины Родионовны. Ключ от дачного дома под ковриком у входа.

Смирнов взял ключи, стараясь не смотреть на гостя. Если бы Святослава Валентинович поймал его взгляд, он понял бы, о чем только что подумал "известный" частный детектив.

Принимая ключи, Смирнов подумал: "А ведь теперь ты не никогда увидишь Регину. Если конечно, верить твоим предчувствиям..."

3. Цианистый калий – это пошло

Спустя пятнадцать минут Марья Ивановна и Евгений Александрович сидели за столом одни. Посередине его среди нетронутых чашек с чаем лежала стопка приятно пахнувших сто долларовых купюр.

– Семь тысяч за семь дней это круто, – сказал Евгений Александрович, преодолев желание подержать деньги в руках. – Если Паша об этом узнает, на нас наедут. Сто пудов, он не захочет, чтобы мы встали на ноги.

Не ответив, Марья Ивановна взяла деньги, подошла к посудной горке и сунула их под крышку мейсенской супницы.

Эта супница со всей ее многочисленной челядью (но без содержимого) навряд ли стоила менее десяти тысяч долларов. Ее принес под прошлый Новый год Паша Центнер.

Вернувшись в свое кресло, Марья Ивановна улыбнулась Смирнову, как удачливому добытчику, и спросила:

– Ты и в самом деле догадываешься, кто убил Кристину?

– На сорок пять с половиной процентов.

– Ну и кто?

– Не скажу. Сорок пять процентов с половиной – это сорок пять с половиной процентов. К тому же я хочу, чтобы твой ум не засорялся чужими гипотезами, основанными на всяких мало научных фактах, почерпнутых из популярной психологической литературы.

Марья Ивановна догадалась, что Смирнов вводит ее в заблуждение – нет у него твердой версии.

– Нет, ты не права, – покачал головой Евгений Александрович. С первой встречи с Марьей Ивановной ему удавалось угадывать почти все ее мысли. Все ее мысли, которые по тем или иным причинам она не считала нужным от него скрывать.

– Почему не права?

– Я не обманываю тебя. Просто у нас на рабочем столе лежит первое дело. Дело, которое очень много для нас значит. И мы его должны сделать, чтобы не перегрызться от безделья, чтобы не стать просто кидалами. А сделать его мы его сможем только в том случае, если будем работать слаженно. А слаженно мы сможем работать, только в том случае если не будем друг другу мешать. И определимся в лидерстве и приоритетах.

– "Слаженно работать, определимся в лидерстве", – скептически повторила Марья Ивановна, поняв, что Смирнов, под влиянием нашедшей на него эйфории, говорит, чтобы говорить. – Ты что, уже воображаешь себя Эркюлем Пуаро, ангажированным от макушки до пяток? А меня записал в шестерки, то есть в Гастингсы? Или просто наводишь тень на плетень?

– Нет, Эркюлем Пуаро я себя не воображаю. Я не слежу за усами и люблю выпить лишку. Но я уверен, если мы разгрызем предложенный нам орешек, то дел у нас будет много – один Святослав Валентинович подкинет нам не одного клиента. Еще один момент – если бы мы были ограничены во времени, я бы, конечно, изложил тебе свои домыслы. А так мы ограничены лишь деньгами Святослава Валентиновича.

– Ты и в самом деле циник...

– Не беспокойся, мы возьмем у этого красавца по-божески. Знаешь, когда Александр Македонский пленил жену Дария, последний предложил ему за нее уйму денег....

– Значит, ты предлагаешь мне соцсоревнование? – не стала слушать Марья Ивановна, поняв, к чему клонит Смирнов.

– В общем-то, да. Я не уверен в своем предположении и хочу подстраховаться твоим умом.

– Ты просто хочешь подмять меня под себя...

– Когда я приду к мнению, что не могу подмять тебя под себя, я побегу в аптеку за виагрой. А если серьезно, то я скажу, что это мое дело. И моих дел в череде наших будущих дел будет не так уж много. Девяносто процентов преступлений по своей природе могут быть раскрыты только женским, то есть иррациональным умом.

Марья Ивановна посмотрела испепеляющим взглядом:

– Из сказанного тобой получается, что ты мне предлагаешь ограничиться ролью смазливой секретарши или, в лучшем случае, шерлокхолмсовской миссис Хадсон?

– Нет, я предлагаю тебе роль друга-соперника. А если ты меня задавишь своей проницательностью, то я с превеликим удовольствием стану твоей миссис Хадсон, и буду готовить тебе по утрам овсяную кашку и сообщать тебе свежие рыночные сплетни.

– Нет, ты все-таки фрукт. Я догадывалась, что все ученые – фрукты, но чтобы до такой степени, – Мария Ивановна посмотрела тепло.

– Ну, фрукт, а что?

– Да то, что ты мнишь из себя бог весть кого, а с людьми обращаться не умеешь и вечно выпячиваешься. Этот несчастный Святослав Валентинович два раза порывался уйти...

– Что есть, то есть. Нет у меня обходительности, все-таки восемь лет на геологоразведке проработал, а там восемьдесят процентов рабочих – бывшие зеки...

Евгений Александрович замолчал, вспоминая горы, разведочный поселок на перевале, штольню.

– Значит, договариваемся: с людьми буду работать я. А если сочту нужным, буду подпускать тебя с твоей солдафонской прямолинейностью и площадным юмором.

– Ты будешь работать с определенными людьми. С гангстерами, владельцами магазинов и ресторанов. А с остальными буду работать я.

– Идет, – согласилась Марья Ивановна, стараясь представить владельца ресторана Эгисиани.

– Что будешь делать завтра? – Евгений Александрович догадался, о чем думает женщина.

– Ты, узурпатор, спрашиваешь меня об этом? – Марья Ивановна забыла, что, Смирнов предложил вести расследование в духе соцсоревнования.

– Да, я узурпатор, спрашиваю тебя об этом, потому что я знаю, что буду делать завтра.

– Я еще не решила, кого назначить убийцей... Разве этого Эгисиани? Он мог намеренно устроить этот спектакль с топкой камина...

– Хочешь поехать к нему?

– А что? Грузины мне всегда нравились. Правда, меньше научных сотрудников, но все равно нравились.

– Из-за того, что они не считают, сколько тонн дезодорантов для туалета покупают их жены?

– Я думаю, что они считают – рассмеялась Марья Ивановна. – Все мужчины, неуверенные в завтрашнем дне, считают, сколько жены потратили на косметику и бытовую химию.

– Я куплю тебе завтра упаковку дезодорантов и всяких там кривошеих уточек для унитаза.

– Ни в коем случае! Я знаю, ты купишь самое дешевое, и наш дом будет пахнуть ароматизированным хозяйственным мылом. И не только дом, но и я сама. А ты хочешь, чтобы я пахла хозяйственным мылом?

Смирнов подсел к супруге, склонил голову к ее плечу и медленно втянул в себя воздух. Сознание его помутилось – Марья Ивановна пахла божественным женским естеством и еще чем-то, очень тонким и загадочным. Чтобы прийти в себя Евгений Александрович прикусил мочку ушка женщины. Сережка с маленьким изумрудом, так идущим к ее зеленым глазам, оказалась меж его губ. Губы обхватили сережку и призывно затеребили.

– Отстань, сегодня ни-ни! – отстранилась Марья Ивановна.

* * *

Эти "ни-ни" начались к концу медового месяца. Три недели Евгений Александрович и Мария Ивановна проводили в постели большую часть суток. В начале четвертой недели Смирнова начал себе говорить: "Сегодня ни-ни, сколько можно?" Марья Ивановна прочувствовала мысли супруга и начала издалека:

– Ты знаешь, что мне по этому поводу говорила мама?

Мама у Марьи Ивановны была неординарная. С молодых ногтей она учила свою дочь быть женщиной.

– Интересно послушать... – пробормотал Смирнов, пытаясь представить себе покойную тещу.

Смирнову везло с женами, но с тещами – никогда. Первая его панически боялась и называла на "вы". Вторая была противной на вид и к тому же въедалась в душу не менее противными инквизиторскими глазами. Третья разводила дурно пахнувших норок и время от времени просила их свежевать. Четвертая, почти одногодка, была ничего себе, но шляхетской высокомерностью и наговорами успешно подменяла, несомненно, женский к нему интерес. Но пятой – умной, подготовившей для него прекрасную жену, да к тому же еще покойницей – Бог его просто одарил.

– Так вот, мама моя говорила, – продолжала Марья Ивановна, – что муж должен постоянно хотеть жену и потому она не должна бежать в постель по первому его требованию.

– Ну, знаешь, эдак можно и заместительницу заиметь.

– Ты думаешь, у меня может быть заместительница? – сузила глаза Марья Ивановна.

– Нет, не может! – чистосердечно ответил Евгений Александрович.

– Так вот, – улыбнулась женщина, – мама говорила, мм... – впрочем, ты любишь натурализм – что не стоит осушать до скукоживания простату и яички мужей, потому что опустошенные мужья бегут из дома, так же резво, как и их...

Марья Ивановна запнулась, подбирая слово.

– Антонимы, – не вполне удачно подсказал Смирнов.

– Да... – поворошила его волосы супруга.

– Так, что, ты предлагаешь жить по расписанию? С девяти до десяти пятнадцати в понедельник, среду, пятницу и воскресение?

– Нет, конечно. Я предлагаю тебе игру, в которой я буду играть роль не безотказной и безликой подстилки, но роль дамы твоего сердца, твоей возлюбленной, радостей которой тебе надо будет добиваться постоянно...

– Я так не смогу, – скис Смирнов. – Я – не Петрарка. И не Дон Кихот из Ламанчи.

– Сможешь со временем, я тебе помогу. Ну, если совсем невтерпеж станет, ты ведь меня изнасилуешь?

Лицо Марьи Ивановны осветилось слабой, но весьма многозначительной улыбкой.

– Это другое дело, – протянул Евгений Александрович. И решив, что многозначительность улыбки, включает в себя поощрение, посмотрел на женщину по-хозяйски плотоядно.

– Но ты должен знать, что мне очень не нравится, когда меня берут против моей воли...

"Этот Паша... Он повсюду... – Смирнов неприязненно обвел взглядом комнату. – Вот кровать, на которой он храпел, и простыни с которой она выбрасывала после его ухода. Вот кресло, в котором он сидел, частнособственнически на нее поглядывая, вот его любимая большая чашка, вот его бывшая любовница".

– В общем, ты понимаешь, почему я так хочу, – прочитала его мысли Марья Ивановна.

Смирнов поднял голову и увидел, что глаза ее по-особому зелены. А это означало, что ему дают зеленый свет...

* * *

– Сегодня ни-ни! – отстранилась Марья Ивановна. И, упреждая инсинуации Смирнова, добавила: – И этот "Бруно Оя" тут совершенно не причем.

– Не верю, – упал капелькой на камень Смирнов. – Чтобы такой красавец не взволновал сердца женщины?

– У него глаза плохие. Смотрел на меня как на лакомое пирожное.

– Я тоже иногда смотрю на тебя, как на лакомое пирожное.

– Ты смотришь на меня как на лакомый торт, которого хватит на всю жизнь, а это большая разница. Давай решим, что будем делать завтра, да и спать пора, поздно уже. Ты поедешь на дачу Святослава Валентиновича?

– Да. Поговорю с его матерью, на девочку посмотрю, а потом загляну на дачу Регины. А ты поедешь в ресторан?

– А куда же еще? Персонажей у нас в деле немного. Давай выйдем вместе пораньше, часам к трем, и прогуляемся по бульварам? Мы ведь с тобой сто лет не гуляли. – Марья Ивановна погладила руку Евгения Александровича, почувствовав, что он вовсю ревнует ее к "довольно видному мужчине" Эгисиани.

– Давай, – согласился Смирнов, представляя расфуфыренную и раскрасневшуюся от счастья супругу, сидящую в уютном ресторане рядом с красавцем-грузином.

– Ты на электричке поедешь? – спросила женщина, чтобы не дать ему утонуть в океане воображения. – Или машину возьмешь?

Смирнов был автолюбителем с точностью до наоборот.

– На электричке с Киевского вокзала, – ответил он и пошел в ванную чистить зубы и умываться.

В постели они лежали спина к спине. Зовущее тепло Маши проникало в тело Смирнова, но он, мерно дыша, держался, лишь время от времени играя в "морзянку", как бы невзначай прикасаясь ягодицей к ее ягодице или плечом к плечу. Марья Ивановна повернулась к нему лишь после того, как Смирнов, поняв, что короткими и ничего не значащими буквами "Е" (точка) и "Т" (тире, то есть две точки) он ничего не добьется, передал ягодицей емкую букву "Л" (точка-тире-точка-точка).

4. Предыстория

Евгений Александрович Смирнов познакомился с Марьей Ивановной Башметовой при весьма необычных, если не сказать трагических обстоятельствах. Все началось с изнасилования на его глазах в его же квартире давней его любовницы, Юлии Остроградской, тридцатилетней совладелицы крупной экспортно-импортной фирмы "Северный Ветер".

Честолюбивая Юлия, не желая огласки, отказалась заявить в милицию, и Смирнов поклялся, что сам найдет и уничтожит насильника.

Насильник нашелся неожиданно скоро. В ходе пытки банальным паяльником – Смирнов решил не оригинальничать, – он признался, что принудил его надругаться над Остроградской Паша-Центнер, известный уголовный авторитет, "крышевавший" "Северный Ветер", а также любовник (а точнее – полновластный хозяин) Марьи Ивановны. Принудил, угрожая изнасиловать мать и дочь-школьницу.

Сентиментальный Евгений Александрович простил Стылого (такая фамилия была у человека, ворвавшегося в размеренную и не богатую на события жизнь старшего научного сотрудника постсоветской эпохи). И тот с места в карьер предложил убить Пашу Центнера, раз в неделю приезжавшего к любовнице инкогнито. Убить, чтобы обезопасить Юлию и попутно поправить безрадостное финансовое положение Смирнова (Центнер по сведениям Стылого хранил у Марьи Ивановны крупные суммы денег, которые он систематически выводил из поля зрения своих легальных и нелегальных коллег).

Смирнов принимает предложение (не ради, конечно, денег, но ради Юлии) и придумывает, как оригинально, то есть простенько и со вкусом, отправить бандита на потустороннюю зону. После непродолжительной подготовки он заживо хоронит Центнера на берегу тихой московской речки Пономарки, а его шапочное знакомство с красивой соседкой естественным образом (но помимо воли) трансформируется в любовную связь. Юлия, согласившаяся после случившегося с ней стать женой Евгения Александровича, никак этому помешать не могла – она в это время приходила в себя в пяти-звездном отеле на Красном море.

Однако вскоре после захоронения Паши Центнера выясняется, что он не имел к изнасилованию Остроградской ровно никакого отношения. Но Смирнов не прерывает отношений со Стылым – тот, признавшись, что является тайным агентом службы безопасности "Северного Ветра", приводит неопровержимые доказательства того, что изнасиловать Юлию приказал ему глава фирмы Борис Михайлович, приказал с тем, чтобы сломить Юлию, желавшую порвать с криминалом. И Евгений Александрович, придумывает более чем неординарный план ликвидации Бориса Михайловича.

Но покушение в последний момент срывается. Марья Ивановна, любя Смирнова и потому желая избавить его от опасного знакомого, звонит... Борису Михайловичу. И рассказывает, как и где Стылый намеревается его убить. В результате Стылого "одевают камнем" – то есть многократно оборачивают целлофановой пленкой для упаковки продуктов, затем помещают в особый ящик-опалубку с отверстиями для рук, ног и головы и прочего и заливают бетонным раствором.

Смирнов, узнав о звонке Марьи Ивановны Борису Михайловичу, устраивает ей сцену. Но Марье Ивановне было чем ответить. Она открыла ему, что главным режиссером-постановщиком трагедии с изнасилованием Юлии Остроградской был ни кто иной, как... сама Юлия Остроградская.

Потрясенному Евгению Александровичу ничего не оставалось делать, как напиться. Пока он занимался перманентным разбавлением своей смятенной крови смиряющим алкоголем, Марья Ивановна рассказала, что Стылый – никто иной, как троюродный брат совладелицы "Северного Ветра". И первый ее любовник. И что идея использования "гнилого интеллигента" Смирнова для решения прогрессивных задач по перемещению "Северного Ветра" из теневой части экономики в более-менее освещенную, пришла Юлии в голову в тот момент, когда она размышляла о том, как адаптировать его, непредприимчивого научного работника советской закалки, к современным социально-политическим условиям.

Напившись, Смирнов помыслил и пришел к выводу, что знания, полученные им от Марьи Ивановны, отнюдь не умножили его печалей. Напротив, все изменилось к лучшему: невеста, которой он с такими душевными муками изменял, оказалась дрянью, и теперь, ложась в постель с глубоко симпатичной ему женщиной, он может посылать угрызения совести куда подальше.

Но лечь в постель любовникам не удалось – сначала Смирнов был пьян, а когда он отрезвел, за ними пришел... Паша Центнер.

...В свежезарытой могиле у короля бандитов разыгрался радикулит, полученный им на первой его зоне в штрафном изоляторе, в который он регулярно помещался, по причине своего буйного нрава. Будучи человеком незаурядной физической силы, Центнер смог вернуть себя к целительным таблеткам и жизни.

Выбравшись из могилы и благоразумно поселившись у племянницы, он узнает, что ему ровным счетом ничего не угрожает. Подумав, воскресший из мертвых понимает, что Смирнов просто "купил" его, объявив себя палачом-ликвидатором бандитской группировки Центнера.

Убедившись, что догадка верна, он незамедлительно возвращается на службу. В результате этого возвращения Евгения Александровича и Марью Ивановну "одевают камнем" в квартире последней. А чтобы им не было скучно, к ним привозят ранее забетонированных Стылого и Бориса Михайловича (последний был наказан теневым руководством "Северного Ветра" за развал организационно-воспитательной работы на фирме).

Комната, в которую их поместили, представляла собой бывший тайный кабинет Паши Центнера. Без воды и еды они прожили бы в ней не более пяти-шести дней.

Оставшись с глазу на глаз (бетонная конура Евгения Александровича стоял напротив конуры Марьи Ивановны, а конура Стылого – напротив конуры его начальника), пленники перессорились. И Смирнов узнал от Стылого, что убийство Паши Центнера заказала ему... Марья Ивановна. Заказала на деньги Центнера, и заказала с условием, что Смирнов будет принимать непосредственное участие в ликвидации ее грозного любовника и хозяина.

Узнав это, Евгений Александрович, рассердился на женщину, но ненадолго. Он чувствовал, что так искусно использовать неожиданно сложившуюся ситуацию, то есть одним действием избавиться от навязавшегося гангстера, привязать к себе полюбившегося человека и отвадить его от соперницы, может только человек, на которого можно положиться.

Смерть маячила в двух шагах, Марья Ивановна, была на последней черте. И Смирнов простил любовницу. Не только простил, но и признался, что, несмотря ни на что, питает к ней нежные чувства и не без оснований подозревает, что сразу же после освобождения не сможет не предложить ей руку и сердце.

В освобождение никто из пленников в тот момент, естественно, не верил. Однако Смирнову удалось найти выход. Точнее не выход, а дело, сделав которое, они смогли бы избежать смерти.

Евгений Александрович вспомнил бандита Резвона, встретившегося ему в горах Зеравшано-Гиссара. Этот бандит-интеллектуал всегда оставлял своим жертвам шанс на спасение. Оставлял, надеясь, что сам, попав в безвыходную ситуацию, получит такой же шанс.

Марья Ивановна, послушав разглагольствования Смирнова, сказала, что и Паша Центнер страдает подобным бредом. Она поведала товарищам по несчастью, что бандит, многие годы мучивший ее своей любовью, свято верит в "Крайнюю Мазу" или некое Божество Последнего Шанса и, потому, приговаривая кого-то к смерти, всегда приносит ему, этому божеству жертву, оставляя своей жертве хоть и мизерный, но шанс на спасение.

Поразмыслив, пленники нашли этот шанс (или почти этот) и смогли выбраться на свободу.

Паша Центнер не стал их преследовать. Он верил, и не без оснований, что "Крайняя Маза сявок не зырит".

5. Пили чай и говорили о погоде

Дача Святослава Валентиновича располагалась в четырех километрах от железнодорожной станции Переделкино и ничего особенного не представляла. Подойдя к ней неспешным шагом, Евгений Александрович увидел обычный для интеллигентных или престарелых хозяев посеревший некрашеный забор, в нем – покосившуюся калитку и двустворчатые ворота, за ним – купы яблонь и чахлых августовских вишен. Слева к даче примыкала другая с точно такой же оградой, справа – узенький переулок.

Калитка была приоткрыта. Смирнов, поколебавшись, вошел и тут же был атакован черной ирландской овчаркой, доброжелательно вилявшей хвостом.

Почесав ее за ухом, Евгений Александрович обнаружил себя в неухоженном саду, за которым виднелся внушительного вида дом с мезонином. К нему вела дорожка, выложенная красным кирпичом и обсаженная ландышами и лилиями. Последние, судя по их виду, давно выродились и не цвели.

Некоторое время Смирнов стоял, решая, какие засохшие яблоневые ветви он спилил бы в первую очередь. Вывела его из созерцательного состояния собака, требовательно сунувшая ему голову под руку. Почесав ей темя, на этот раз обстоятельно, Смирнов направился к дому.

На открытой веранде, встроенной в тыльную его сторону, среди чуждых духом белых пластиковых кресел размышлял о бренности существования тяжелый старинный стол. На одном из кресел сидела в закрытом коричневом платье грузная шестидесятилетняя женщина в дымчатых очках, скрывавших косоглазие; на другом, располагавшемся напротив, мерно раскачивалась русоволосая, голубоглазая (и не по годам серьезная) семи или восьмилетняя девочка, чем-то похожая на кареглазую шатенку Полину, дочь Смирнова. Серебряная чайная ложечка удилами торчала из уголков ее упрямо сжатого рта. На столе перед девочкой прощался с полнотой жизни наполовину опорожненный стаканчик с вишневым йогуртом.

– Я – Евгений Александрович, – поздоровавшись, представился Смирнов. – Святослав Валентинович, вероятно, говорил вам обо мне.

Не ответив, Вероника Анатольевна стремительно поднялась и ушла в дом. Лена, проводив ее укоризненным взглядом, обернулась к Смирнову.

– Папушке не навится, что папа пигласил вас в гости, – сказала она, продолжая играть лошадку, закусившую удила.

– Я ее понимаю, – покивал Евгений Александрович, присаживаясь рядом с дочерью Кнушевицкого, оказавшейся донельзя худенькой, почти прозрачной. Та, посмотрев на него внимательными и глубокими глазами, вынула ложку изо рта, забросила ее в стаканчик с йогуртом и спросила серьезно:

– А вы меня тоже будете допрашивать?

Стаканчик опрокинулся. Йогурт показал белый язык.

– Жаль вкусный, наверное, был, – вздохнул Смирнов, не любивший перевода продуктов.

– Там много в холодильнике. Хотите, принесу?

– Бабушка не заругает?

– Йогурт покупает папа, – отчеканила Лена и пошла в дом. Через минуту она вернулась со стаканчиком и белой пластиковой ложечкой.

– Ты папу, наверное, очень любишь, – сказал Евгений Александрович, распробовав угощение.

– Да, очень.

– А вот моя дочка Полина, она всего на год тебя старше, ко мне не очень хорошо относится.

Через всю веранду наискосок пробежала деловая мышь. Собака, лежавшая под ногами Смирнова, зарычала, провожая ее негодующим взглядом.

– Вы, наверное, развелись с ней? – спросила Леночка, погладив собаку ногой.

– Ну, не с ней, а с ее матерью.

– Моя бабушка тоже недавно хотела, чтобы папа развелся с мамой... Она кричала на него, топала ногами, говорила, что отравится.

В дверях дома тенью отца Гамлета возникла Вероника Анатольевна. Зло погрозив внучке указательным пальцем, она исчезла также стремительно, как и появилась.

– Но вы не обижайтесь на свою Полину, – продолжила девочка, отреагировав на вольт бабушки гримасой недоумения. – Она вас тоже любит. Просто ей про вас нехорошие слова говорят...

– Да, говорят, – вздохнул Смирнов.

– Что вы распущенный, что у вас разные женщины, что вы сегодня не позвонили, потому что не любите?

Смирнов задержал на лице девочки взгляд. Все перечисленное Полине говорили, причем говорили с расчетом, как сейчас выражаются, на утечку информации.

– Да, вот, говорят, – вздохнул он. – Но я особенно не сержусь. Когда человек делает что-то плохое, значит, он – несчастный, и его просто надо пожалеть.

– Некоторых нельзя пожалеть. Вот Иру Картузову с Цветочной мать после развода второй год из дома не выпускает, даже в школу...

Слово "мать" девочка произнесла с неприязнью в голосе. "Похоже, это слово у нее ассоциирует с лишь неприятными воспоминаниями" – подумал Смирнов и сказал, с уважением глядя на собеседницу:

– Бьюсь об заклад, что папа проводит с тобой не менее трех часов в день, Ты такая бойкая.

– Да, проводит. Он даже иногда убегает с работы, особенно, если погода хорошая и меня можно сводить на речку или на детскую площадку.

– А мама? Ты ее вспоминаешь?

Девочка, опустив голову, сжалась в беззащитный комочек. К счастью, в это время клацнул засов калитки. Лена, мгновенно изменившись в лице, опрометью слетела с веранды и, сопровождаемая выскочившей из конуры собакой, побежала по мощеной кирпичом дорожке с радостным криком: "Папочка приехал, папочка!"

Через минуту перед верандой стоял Святослав Валентинович. В одной его руке был пакет с продуктами, в другой – кейс. Леночка сидела у папочки на шее, пачкая туфельками его дорогой светло-серый костюм и самозабвенно облизывая тающее мороженое на палочке. Собака, крутя хвостом, смотрела то на лакомство, то на девочку.

Потом они пили чай с медом и говорили о погоде. После второй чашечки Евгений Александрович, увидевший и узнавший все, что он хотел увидеть и узнать, сказал, что ему пора уходить и попросил Кнушевицкого проводить его до калитки.

– Вы хотите посекретничать с папой? – догадалась Леночка.

– Точно, – подмигнул ей Смирнов. – Я, понимаешь, хочу открыть кабачок где-нибудь в центре Москвы, а твой папа – прекрасный специалист по созданию коммерческих предприятий.

У калитки они поговорили с пару минуту. Евгений Александрович узнал, что родителей покойной жены Святослава Валентиновича давно нет в живых, также, так же как и его отца, погибшего на фронте. Объяснив, как можно незаметно пройти в дом Регины, Кнушевицкий извинился за поведение Вероники Анатольевны.

– Она очень нас любит, неистово, можно сказать, любит, – сказал он, виновато улыбаясь. – Но, как понимаете, моя решимость любой ценой вызволить Регину ее, мягко говоря, раздражает...

Пожимая ему на прощанье руку, Смирнов увидел, что она покрыта множеством небольших и хорошо залеченных шрамов. Такие же шрамы он увидел на левой руке, а также шее "клиента".

– Это я в детстве в ежевику упал, – застенчиво улыбнулся Кнушевицкий, поняв, что привлекло внимание гостя.

– А меня в нее девчонки толкнули, – показывая свои руки, рассмеялся Евгений Александрович.

6. Архангельский, Пуаро и компания

В дом Регины Смирнов намеревался проникнуть с одной единственной целью – он хотел узнать, почему Святослав Валентинович готов ради освобождения любовницы пойти по миру, сопровождаемый старенькой матерью и семилетней дочерью, не знающей, что такое голод, разбитая обувь и ночевка в подвале среди обовшивевших товарищей по участи.

Перед тем как пройти в переулок, из которого можно было скрытно попасть на участок Регины, Смирнов посидел на скамеечке, притулившейся к забору у ее калитки.

Стоял теплый летний день, самый его откровенный краешек, вокруг было ни души, поскольку живая душа не могла не почувствовать, что в такую пору грех копаться в земле, собирать улиток и пасынковать томаты, что грех не растратить эти чудесные часы на берегу задумчивого пруда или неспешной речки в компании с друзьями, пивом и шашлыками.

Помечтав о пикнике с Марьей Ивановной и дочерью Полиной, Смирнов принялся осмысливать сведения, почерпнутые им в доме Святослава Валентиновича.

"Брак сына с женщиной, которую в любое время суток может увезти наглый грузин в кепке, конечно же, не радовал Веронику Анатольевну. Могла она отравить невестку?

Могла. Леночка говорила, что бабушка грозилась отравиться...

Нет, не могла... Девочка, наверное, придумала это. Мама отравилась, бабушка отравилась – все это понятно.

Или могла... Как она нервно ушла, увидев меня. Так поступают лишь импульсивные люди. Так, в порыве, в импульсе, в истерике и отравила. Осерчала в очередной раз на Кристину, вбежала в дом, безумный взгляд остановился на антресолях, на которых с давних пор хранилась картонная коробочка с опасным пузырьком. И все – взгляд родил действие. Принесла стул, достала коробочку, сыпанула из пузырька в любимую кружку невестки и перед ее приходом с работы ушла с внучкой к подружке...

Нет, все это надумано. Регину убила не она. Черт, что будет, если Маша озвучит имя убийцы первой? Тогда мне, как человеку слова, всю жизнь придется готовить ей овсяную кашку. Чепуха, не придется. Конечно, не придется. Я ей в первый же раз такое наготовлю, что она на коленях будет умолять меня забыть дорогу к кухонной плите".

В поле зрения Смирнова черта за чертой воплотился круглолицый и курносый мальчик лет десяти-одиннадцати. Коротко стриженный, в черной бейсболке, красной застиранной футболке с надписью "Ну, погоди!", в синих спортивных штанах с белыми лампасами и видавших виды кроссовках на босу ногу. В руках он держал полупрозрачный пластиковый пакет с тяжелой двухлитровой бутылкой Очаковского пива. Увидев, что дядя сфокусировал на нем зрение, мальчик спросил, пристально глядя:

– А что вы тут делаете?

– Угадай с трех раз, – ответил Смирнов, засунув руки в карманы и опершись плечами о забор.

– Вы частный детектив и пришли посмотреть дом Регины Родионовны, – сказал мальчик, подумав. Уверенность в правильности ответа вырастала в его глазах прямо пропорционально количеству произнесенных слогов.

"Ну и дети здесь! – с уважением подумал Евгений Александрович. – Понятно – рядом Переделкино, средоточие российского интеллекта. В следующий раз для маскировки возьму с собой удочки или мольберт. Нет, лучше утюг. С ним никто не примет меня за лоха".

Представив себя идущим по улицам дачного поселка с утюгом эпохи развитого социализма в руке, Смирнов покровительственно улыбнулся и сказал:

– Аргументируй свой вывод.

– Вы сидите на скамейке Регины. На ней никто не сидел много лет, потому что все отравы боятся...

– Из этого следует один вывод, что я не здешний, а это и без сидения на скамейки ясно, – поморщился Евгений Александрович и, указав на свободное место справа от себя, бросил:

– Садись, двойка.

– Не сяду, – отступил на шаг мальчик. – На эту скамейку никто не садится. А во-вторых, вы частный детектив, потому что только что вышли от Кнушевицких.

– Теплее, – проговорил Смирнов, посмотрев на дачного Пинкертона уже с уважением.

– А в третьих, перед тем, как сесть на скамейку, вы заглянули в переулок. И глядели на то место, где доска забора отходит. Дядя Слава через эту дыру к тете Регине ходил.

– Просто замечательно, – восхитился Евгений Александрович. – Есть еще какие аргументы в пользу изложенной тобой гипотезы?

– Да, есть. Вы не похожи ни на милиционера, ни на вора. И одеты незаметно. Значит, вы – частный детектив.

Смирнов сделал серьезное лицо:

– Вырастешь, приходи ко мне в агентство. А сейчас зачисляю тебя в состав полка наружного наблюдения.

– Не надо меня никуда зачислять. У меня будет свое агентство. Оно будет называться "Архангельский, Пуаро и компания".

– Надо понимать, Архангельский – это ваша фамилия, уважаемый коллега?

– Да.

– А, если не секрет, почему вы решили стать детективом? А не летчиком, моряком или просто очень богатым человеком?

– Если бы вы пожили здесь хотя бы месяц, вы бы тоже...

Мальчик замолчал – его собеседник уже был детективом.

– Что, много чудес в Датском королевстве? – улыбнулся Смирнов признанию.

– Хватает... То утопают люди на ровном месте, то травятся, то током их бьет. Ну ладно, я пошел, когда будете через дырку пролазить, обратите внимание на гвоздь, он из правой доски торчит.

– Спасибо, коллега.

– Пожалуйста. И еще одна вещь...

Мальчик замолк, вопросительно глядя на Смирнова: "Сказать? Не сказать?"

– Ну что там у тебя? Говори, не томи!

– Ну, в общем, у нас в поселке много сумасшедших ... Их на лето из психических больниц подышать домашним воздухом выпускают, и они по сараям и прячутся...

– Знаю. По всей Московской области их выпускают. Ну и что?

– А то, что в доме Регины Родионовны давно никто не живет... В общем, вы будьте поосторожнее... У нас на дворе месяц назад папа одного из них с настоящим кафрским копьем поймал. Он с ним на наших кур охотился. В общем, будьте поосторожнее.

Смирнов хотел спросить, видел ли мальчик или его друзья чужих людей на участке Регины, но тот раскланялся:

– Извините, мне пора. Папа с тетей Зиной, наверно, уже все шашлыки съели.

– Еще минуточку, уважаемый!

– Я вас слушаю.

– Может быть, вы располагаете сведениями, способными пролить свет на...

– Нет, не располагаю, – ответил мальчик и, просверлив надоедливого чужака (или соперника?) неприязненным взглядом, направился в сторону речки.

Смирнов вспомнил виденные им детективные кино– и телефильмы, достал визитку (они с Марьей Ивановной сделали их во время прогулки по бульварам) и, догнав мальчика, вручил ее со словами:

– Если вы случайно вспомните что-нибудь важное, позвоните, пожалуйста, по этому номеру.

Мальчик, мгновенно посерьезнев (видимо, детективные фильмы смотрел и он), начал читать вслух:

– Частное детективное агентство "Дважды два". Смирнов Евгений Александрович, пи эйч ди.

– А что такое пи эйч ди? – спросил мальчик силясь оторвать глаза от золотого теснения (Марья Ивановна не поскупилась).

– По-английски это значит доктор философии.

– А по-русски?

– Кандидат наук, – бросил Смирнов, призывая себе не краснеть.

– А-а... – протянул мальчик, и, небрежно сунув визитку в боковой карман штанов, продолжил свой путь.

– А как тебя зовут? – прокричал ему вслед Евгений Александрович.

– Петя! – крикнул мальчик, на секунду обернувшись.

7. Чемоданчик нашелся

Из доски забора действительно торчал гвоздь. Смирнов, озабоченный возможностью наткнуться на настоящего сумасшедшего с настоящим кафрским копьем в черной мускулистой руке, забыл о предостережении мальчика и порвал об него рукав рубашки.

Но потом все пошло гладко. В летнее жилище Регины ему удалось попасть без проблем – заржавевший от бездействия ключ действительно нашелся под половицей.

Войдя и закрыв за собой дверь на засов, Смирнов прошел прямо на кухню – в старинном бревенчатом доме было холодно, как в погребе, и он подумал, что рюмочка коньяка пришлась бы вовнутрь как нельзя кстати.

Коньяк – армянский, пять звездочек, в непочатой бутылке и неподдельный – нашелся в выключенном холодильнике. Налив граммов сто в граненый стакан, прозябавший на подоконнике, Смирнов прошел в гостиную. В ней царствовал широкий диван с высокой спинкой, застланный черным бархатным покрывалом.

Развалившись на нем, Смирнов хлебнул из стакана и, принялся рассматривать комнату. Дорогие обои (рублей триста за рулон, не меньше), искусная лепнина на потолке, нерядовая мебель и настоящие ковры говорили о том, что хозяин дома был человек со вкусом и средствами.

А вот картины на стенах... Они, несомненно, говорили о чем-то другом. И не о чем-то отвлеченном, о доходах, вкусе и тому подобное, а о том, что интересовало Евгения Александровича в первую очередь.

На самом большом полотне, висевшем напротив него, над дверью на летнюю веранду, была изображена ночь, придавившая своей безысходностью уставшее море и его отлогий безвольный берег.

У берега тонули в песке разложившиеся от бессилия корабли.

Мачты их, тонкие, острые, как иглы, но ни на что не способные, вразнобой клонились к горизонту.

В центре красным карликом догорала луна.

Левую часть картины покрывали странные потеки.

Смирнов встал и подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть и убедиться в своем предположении, что они появились в результате порчи полотна какой-то едкой жидкостью.

Однако полотно не было испорченным.

"Бог мой, ведь это ни что иное, как сперма, извергнутая на стекло аквариума, в котором живут автор картины и ее хранитель! – подумал он, потрясенный своим открытием. – Аквариума, стёкла которого оградили искореженную душу от навязчивой природной естественности, стёкла которого убили море и небо призрачной свободой, аквариума, в котором юркие парусные корабли превратились в полуживых мокриц, а их мачты – в иглы опустевших шприцев!

А эта луна на умершем небе? Это же горящая задница по терминологии гомиков, это же раскаленный докрасна тигель, в котором сжигается неестественная для мертвеца сперма!

Черт, кто же мог купить эту картину? Человек, живущий в искривленном пространстве? Гомик? Нет. Святослав Валентинович, не гомик. И Регина не лесбиянка. Эту картину мог купить человек, живущий в аквариуме, из которого нет выхода..."

Повернувшись в поисках доверчивого и дружелюбного стакана с коньяком, Смирнов застыл от изумления.

Над входной дверью в гостиную висела картина, широкая рама которой несла заметные следы огня.

Она была во много страшнее первой. Сделанная в ярких, живых тонах, хорошо прописанная, она изображала плачущую девочку, тянущую руки к матери, уходящей прочь. Мать, хрупкая, в длинном белом подпоясанном платье, в широкополой шляпе с голубыми лентами, дьявольски красивая, в полуобороте занесла руку, чтобы ударом прекратить неприятную ей сцену. Глаза девочки горели странным огнем, по ним было видно, что не раз мама оставляла ее в пустом холодном доме, оставляла одну, побитую и плачущую...

"Черт, классная работа, – прошептал Смирнов, приблизившись к картине. – Как здорово написано! И этот блеск в глазах девочки! Она же жаждет удара... Она жаждет удара как единственно возможной формы единения с любимой мамочкой. Это хлесткое прикосновение нежной маминой руки для нее, одинокой и никому не нужной – единственно возможное счастье.

Удовольствие...

Черт, я, кажется, знаю, что надо искать в этом доме!"

Допив коньяк одним глотком, Евгений Александрович вновь подошел к картине с целью посмотреть, не подписана ли она. И увидел в ее нижнем правом углу две нервные буквы "Р". "Регина Родионовна, – расшифровал он анаграмму, кивая. – Ну, правильно, порок для человека – что дрова для печи...

Дрова для печи... Что-то тут не то. Регина – явная по Фромму "некрофильная" натура.

Она не могла писать такие картины.

Не могла писать такие картины и не могла окапывать флоксы.

А если она по своей натуре не могла окапывать флоксы, не могла удовольствия ради возиться в саду, то значит... то значит, что Кристину отравила не она.

Как я и предполагал с самого начала.

И чтобы это предположение превратилось в объективную реальность, я должен кое-что найти".

Вернувшись на диван, Смирнов принялся соображать, где могла быть спрятана обычная дорожная сумка с предметами, которые фактом своего существования превратят предположение, возникшее во время первой его встречи с Кнушевицким, в реальный факт.

Он соображал, сидя на диване и потому не мог видеть, что в окно спальни, зашорив глаза ладонями, смотрит человек.

"Где же Регина ее спрятала, – думал Евгений Александрович, подспудно борясь с желанием вновь наполнить свой неожиданно быстро опустевший стакан. – На антресолях? Нет, там ее бы нашли оперативники. На чердаке? Не полезу! Там пыль и шлаковая засыпка, вымажусь, как черт, Маша домой не пустит.

А где бы я сам спрятал такую сумку? Да так, чтобы чужой не нашел, и вытащить можно было также легко и просто, как бутылку коньяка из холодильника?

Нет, надо еще выпить. Так я ничего не придумаю. Немного выпить просто необходимо. А, собственно, почему немного? Регине еще восемь лет зону топтать и ко времени ее выхода коньяк все равно кто-нибудь вылакает. Хотя бы тот же самый Кнушевицкий. Зайдет понастальгировать и выпьет.

Нет, определенно, что-то меня сегодня тянет напиться. Значит, надо. Нутро меня никогда не обманывало".

Наполнив стакан на четверть, Смирнов уселся за стоявший у окна тяжелый кухонный стол, несомненно, бывший родным братом стола, царствовавшего на веранде Святослава Валентиновича.

"Местный умелец, наверное, делал их для соседей в году так сороковом, – подумал он, водя по столешнице ладонью. – Классная штука. На нем бульдозер спокойно можно ремонтировать и гвозди кондовые ковать".

Смирнов любил крепкие, добротно сделанные вещи. Постучав по темному от времени дереву, он нагнулся, посмотрел в научно-исследовательском раже под стол.

И увидел, что рама под столешницей снизу заделана то ли фанерой, то ли широкими струганными досками.

"Вот и чемоданчик нашелся! – обрадовался Евгений Александрович. – Но как же в него забраться?"

Не найдя никаких секретных кнопочек, он по наитию потянул столешницу на себя, и она содвинулась, открыв тайное под собой пространство. Через минуту в его руке висела обычная черно-зеленая дорожная сумка – двести пятьдесят рублей на каждом рынке.

Раскрыв ее на столе, приведенном в первобытное состояние, Евгений Александрович довольно заулыбался. Он увидел то, что и ожидал увидеть.

Сверху лежала плетка-семихвостка с ручкой, инкрустированной серебром и слоновой костью.

Повертев и так, и эдак, и постегав себя по плечам и бедрам для пущего овеществления предмета, он положил ее на стол и вновь погрузил руку во чрево сумки, погрузил и вынул обычные милицейские наручники. За ними на свет появились строгий ошейник ("Ужас! – воскликнул Евгений Александрович, представив в нем себя), ножные кандалы грубой ремесленной работы, моток неоднократно использовавшейся капроновой веревки, широкий пластмассовый ящичек с набором облупившихся, но все еще блестящих никелем хирургических инструментов, бархатные маски различной формы, палаческий капюшон. Последним на стол лег полиэтиленовый пакет, доверху заполненный тонкими металлическими цепями.

"Итак, что и требовалось доказать – она садомазохистка, – глотнув коньяка, начал осмысливать Евгений Александрович результаты своего тайного визита. – И соответственно, заставляла его над собой издеваться. Или сама издевалась. Да, сама. И издевалась не только в интимной обстановке. Принудила жениться на нелюбимой женщине, дергала, мучила. И все из-за собственной матери. Да, из-за нее. Где-то я читал, что садист трагически воспроизводит разрыв с матерью, разрушая другой объект, в частности, сексуального партнера, а мазохист делает то же самое посредством использования своего собственного тела...

А кто из них садист, кто мазохист? В принципе, это не имеет значения.

Нет, имеет. Если он издевался над ней, то мне придется всю жизнь варить Маше овсяную кашке.

Хотя, нет, не придется. Эти небольшие и хорошо залеченные шрамы на руках и шее Святослава Валентиновича, конечно же, не следствие его пристрастия к ежевичному варенью, а результат планомерной сексуальной деятельности его любовницы... А эта картина с женщиной и ее ребенком? На ней ведь изображено то, что сделало Регину психопаткой.

Да, дело, пожалуй, закрыто, пора ехать домой".

Допив коньяк, Смирнов закусил сухой макарониной, изъятой им из кухонного шкафа, и позвонил Маше.

И съел: "Абонент отключен, или временно не доступен".

"Как бы мне эта детективная деятельность не вышла боком, – задышал он, наливаясь ревностью. – Сидит, небось, сейчас в каком-нибудь распрекрасном казино или ресторане, свою красоту нуворишам демонстрируя... Ножка на ножке, сигаретка тонкая меж пальчиков наманикюренных. Нет, я не могу!"

Коньяк, изрядно разбавивший кровь, однако, не позволил Смирнову распалиться. Сказав себе: "Она любит тебя, дурак. И клялась в верности. И ушла в трикотажном костюме, в котором только морковкой на рынке торговать", он прошелся по комнатам, но ничего для себя нового не обнаружил. Правда, в спальне кровать была с решетчатыми металлическими спинками, странными для современных интерьеров, но зато весьма удобными для прикрепления кандалов и наручников всех систем и калибров, а в гостиной в трех местах чуть выше пола в стены были вделаны крючья с ушками-карабинами.

Посидев на корточках перед одним из них и представив обнаженного Святослава Валентиновича, сидящего, съежившись от страха, на стальной цепи, и Регину перед ним, обнаженную или в черном блестящем латексе, с беснующимся скальпелем в одной руке и плеткой, притихшей до поры, до времени, в другой, Евгений Александрович допил коньяк, спрятал садомазохистские принадлежности в тайник и пошел вон.

Когда он, закрыв входную дверь, укладывал ключ под половицу, в его правую ягодицу что-то вонзилось, да с такой силой вонзилось, что он едва устоял на ногах.

8. Он охраняется из ада

Повернув голову, Евгений Александрович увидел в правой своей ягодице короткую арбалетную стрелу, точнее, ее оперенный конец. От жгучей досады и боли ноги его подкосились, и он чуть не уселся на кирпичные ступеньки крыльца. Вовремя спохватившись, оперся о дверь плечами и принялся всматриваться в сад заслезившимися глазами.

В саду никого не было.

"Черт, – подумал Евгений Александрович, – откуда же стреляли? Трава не примята, задний забор глухой и высокий... И кто стрелял? Робин Гуд из местной психушки? И стрелял, потому что копья кончились?

Вот попал! И это все за какие-то тысячу баксов в день!?"

Встав так, как стоял в момент поражения стрелой, Смирнов понял, что стреляли в него из дыры в заборе. Из той самой дыры, через которую он проник на дачу Регины Родионовны.

Утвердившись в этом мнении, Смирнов решил идти к Святославу Валентиновичу за первой медицинской помощью и идти прямым путем. Интуиция ему подсказывала, что в заборе, отгораживающем участок Кнушевицкого от участка Регины, должна быть доска, висящая на одном гвозде.

Он не ошибся. Но воспользоваться кратчайшим путем к первой медицинской помощи не смог – не позволила стрела, увеличившая его габариты сантиметров на пятнадцать-двадцать.

Кричать и звать на помощь Кнушевицкого Евгений Александрович не стал – счел такое поведение не солидным для уважающего себя частного детектива, и потому пошел, кривясь от боли в ягодице, к противоположному забору. На полпути к нему сообразил, что ширина отверстия в нем точно такая же, что и в заборе Кнушевицкого.

Попеняв себе за несообразительность, Смирнов направился к калитке. Каждый раз, ступая правой ногой, он видел в себе стрелу, видел, сосредоточенно грызшей его кость и плоть, видел ее, написанную в сознании всеми красками боли, досады и стыда.

Приковыляв к калитке, Евгений Александрович, таясь, выглянул на улицу и увидел, что дачники, почти что гурьбой, возвращаются с речки.

"Черт! Вот попал! Они же до ночи будут тянуться! – подумал он, рассматривая нерадостное лицо Пети Архангельского, который с двумя доверху набитыми пластиковыми пакетами (из одного остриями вверх торчали витые шампуры) плелся вслед за отцом и прилепившейся к нему хмельной женщиной с удивительно правильными чертами лица.

"Придется напрямую лезть, – вздохнул Смирнов, проводив в самый раз набравшуюся Афродиту пристальным и чуть завистливым взглядом. – Однако спасибо Регине за коньяк. Если бы не он, я бы давно несся по улице, вопя от боли во весь голос, а эта подвыпившая Мэрилин Монро, хохоча и приседая, указывала бы на меня пальцем. Хотя причем тут Регина. Это ведь я сам по наитию набрался".

К счастью заборные доски были прибиты со стороны сопредельного участка и потому Смирнов смог несколькими ударами ноги легко (но далеко не безболезненно) расширить отверстие до своих габаритов.

Через несколько секунд он, весь искореженный болью, стоял на веранде перед Святославом Валентиновичем, выскочившим из дома на шум.

– Что случилось? – спросил тот обеспокоено.

– Вот, попал, как в дешевом кинофильме, – поворотом торса продемонстрировал стрелу Смирнов.

– Пойду, позвоню в скорую помощь и милицию, – бросился в дом Кнушевицкий.

Смирнов, отметив, что стрела, в общем-то, мало удивила Святослава Валентиновича, крикнул ему вслед:

– Не надо милиции! Не хватало еще в таком виде появиться в газетах...

Кнушевицкий обернулся в дверях:

– Да, вы правы... И Регину тогда не удастся вытащить...

Мысленно прокляв виновницу его страданий, Евгений Александрович перешел к практическим вопросам:

– Йод у вас найдется?

– Йод-то найдется... Но не исключено, что стрела отравлена. Может быть, позвонить все же в скорую помощь?

Смирнов взволновался. Сердце его малодушно забилось. Умирать в корчах и конвульсиях ему не хотелось. Однако, поразмыслив, он решил, что арбалетная стрела в заднице жителя XXI века – это в принципе понять можно, это, в конце концов, достаточно вероятная, если не очевидная реальность, данная ему в его ощущениях. Но задница жителя XXI века, пронзенная арбалетной стрелой, да еще отравленной заморским кураре, – это слишком, это немыслимо, это фантастика.

– Потом позвоните, – махнул рукой Евгений Александрович, моментально успокоившись. – Сначала надо вытащить стрелу. Леночка с бабушкой дома?

– Нет, они ушли... К маминой подруге. Сегодня днем Татьяну Картузову с Цветочной током убило, вот мама и пошла узнать что к чему.

– Вернуться скоро? – Смирнову со стрелой в заду было неведомо сострадание.

Святослав Валентинович посмотрел на часы.

– Где-то через час.

– А давно ушли?

– Сразу после вашего ухода.

– А почему вы сказали, что стрела может быть отравленной?

Святослав Валентинович смешался.

– Так почему? – испугался Смирнов, поняв, что предположение его клиента небезосновательно.

– Видите ли, мама Регины Родионовны, Маргарита Андреевна, в наших краях считалась колдуньей и отравительницей...

– Колдуньей и отравительницей!?

– Да... Говорят, что после того, как станционный пес стащил у нее с садового столика только что приготовленную утку с яблоками, она своим колдовством вывела в округе всех бродячих собак – все они сдохли от неизвестной болезни. Потом она поссорилась с бродячими кошками...

– И все они скончались...

– Совершенно верно. Вы, наверное, заметили, что ни у нас, ни у соседей нет кошек... Десять лет как Маргарита Андреевна умерла, а их нет.

– Заметил... Но собаки-то есть...

– Собаки есть... Но вот, например, наш Джек к забору Регины ближе пяти метров не подходит.

Смирнов почувствовал, как по ноге неприятно течет теплая кровь.

– Пойдемте в дом, а то сейчас из меня польется, – попросил он Святослава Валентиновича. И скривился в болезненной улыбке:

– Не знал я, что к Регине Родионовне надо ходить с прокладками и в латах...

В гостиной (чистенькой, но совсем обычной, без роскоши и претензий, один камин, может быть, привлекал в ней внимание) Смирнов снял брюки и трусы и лег, естественно, спиною вверх, на целлофановую пленку, расстеленную Кнушевицким на полу. Предварительно он объяснил ему, что стрелу надо вырывать сильным движением, направленным вертикально вверх, а после того, как тот испуганно покивал, попросил принести стакан водки.

– Для дезинфекции? – участливо спросил Святослав Валентинович.

– В общем-то, да... – недоуменно посмотрел на него Смирнов.

Водку он, конечно, выпил. Закусив предложенной конфетой, уткнулся лбом в холодную пленку, дождался проникновения алкоголя в кровь и выдохнул:

– Тяни!

Стрела была вытащена с третьего раза. После первой попытки Смирнов проклял все на свете (начав, естественно с Регины ее любовника), а вторую и третью перенес относительно спокойно – во-первых, потому что вспомнил матерившегося на операционном столе Бондарчука из любимого им кинофильма "Они сражались за родину", а во-вторых, водка к тому времени уже успела добраться до самой ягодицы.

Остановив с помощью советов Смирнова кровотечение (тот, долгое время проработавший на весьма "кровожадных" шахтах и штольнях, хорошо знал, где надо пережимать артерию) и вымыв руки, Святослав Валентинович позвонил в скорую помощь. Регистратору он сказал, что его подвыпивший гость оступился и сел на заточенный штырь, воткнутый его шаловливой малолетней дочерью в песочницу.

Дожидаясь врачей, Смирнов рассматривал снаряд, лишивший его возможности сидеть бездумно (хозяин дома помыл и его). Стрела была сделана так искусно, что у Евгения Александровича не осталось и тени сомнения в том, что делал ее опытный мастер и делал отнюдь не в одном экземпляре.

Отвлек его от рассмотрения Святослав Валентинович, явившийся со двора с остро заточенным штырем. На немой вопрос Смирнова он ответил:

– Это пики для забора. Их у меня целый ящик. Второй год капитальный кирпичный забор собираюсь ставить, да все недосуг найти мастеров.

Вымазав штырь в крови – на целлофановой пленке оной было достаточно, Кнушевицкий положил его на газету, лежавшую рядом с пленкой, затем взял у Смирнова стрелу и унес в свою комнату.

"Конспиратор, точнее, комбинатор, он еще тот, – подумал Евгений Александрович. – Все концы в воду. Такому раз плюнуть любое следствие заморочить, да-с. Но меня не проведешь".

– Так значит, мама Регины Родионовны была колдуньей? – спросил он, когда Святослав Валентинович, вернувшись в гостиную, сел перед ним на корточки.

– Люди так считали...

– И она травила собак и кошек?

– Послушайте, Евгений Александрович, ведь ясно, что стрела, ранившая вас, не была отравленной. Так стоит ли думать о всякой чепухе? Вы же знаете, что одни люди склонны придумывать сказки, а другие...

– Склонны травить всякую живность... – прервал его Смирнов.

– А разве не так?

Смирнов вспомнил благообразную женщину, пятнадцать лет назад жившую в одном с ним подъезде – она кормила бродячих собак и кошек мясом, начиненным иголками. Кормила, потому что панически боялась блох и бешенства.

– Так-то оно так, – вздохнул он. – Но в данный момент меня другое тревожит. Мне кажется, вы чего-то о матери Регины Родионовны не договариваете.

– Не то, чтобы не договариваю, а просто...

– Что просто?

– Понимаете, это оккультизм какой-то... Представьте, в ее доме совсем нет мышей. При наличии полного отсутствия кошек, я, как и соседи, ничего с ними сделать не могу, на голову лезут, а у нее их нет, совсем нет... Потом эти странные пожары... Вы не поверите, в одном апреле этого года дом Регины Родионовны несколько раз загорался и загорался глубокой ночью или под утро. И, когда огонь казался уже необоримым, он внезапно тух, не причинив никому и ничему существенного вреда. И это еще не все. Дважды в доме взрывался природный газ, и также все обходилось рублевым ремонтом. Такое впечатление, что он охраняется с того света первой своей хозяйкой...

– Матерью Регины Родионовны? Вы думаете, она в аду прохлаждается?

– Уверен. Маргарита Андреевна, без сомнения, там свой человек... – потемнел лицом Кнушевицкий. – Она была больна, больна злостью. Возможно, из-за того, что с кончиков ногтей и до волос на голове была отравлена ртутью и цианидами...

– Отчего это?

– Она долгое время работала технологом на золотоизвлекающих предприятиях Сибири и Дальнего Востока.

– Вот откуда у нее яд...

– Она всех ненавидела, она считала, что все на свете пытаются ею воспользоваться, – продолжал говорить Святослав Валентинович, явно зациклившийся на матери любовницы, – И умирала так, как будто не к богу, а к сатане собиралась.

– А как она умирала?

– За несколько минут до смерти она, парализованная, пригласила всех домашних к себе в комнату и, когда все собрались, прокляла свою дочь...

– За что, если не секрет? – У Евгения Александровича в мозгу возникла картинка: Святослав Валентинович и Регина Родионовна занимаются в гостиной своей отнюдь не камерной садомазохисткой любовью, а в спальне трясется от ненависти парализованная Маргарита Андреевна.

– За то, что якобы Регина не уделяла ей, родной матери, должного внимания.

Смирнов вспомнил картину, висевшую над выходом из гостиной Регины. Кнушевицкий продолжал витать в прошлом:

– В этом доме я всегда чувствовал себя заколдованным... В нем я превращался в другого человека... Человека, качества которого определялись не его способностями, характером и опытом, а извне... Стенами, воздухом, чьим-то прошлым...

Энергично тряхнув головой, Смирнов изгнал вползший, было, в нее мистический туман и, вновь обратившись в атеиста с геологическим образованием, вспомнил сумку с садомазохистскими причиндалами.

Непроизвольное движение головы Смирнова расколдовало и Святослава Валентиновича. Замолчав, он вбуравился в собеседника вмиг насторожившимися глазами: "Нашел сумку, не нашел? Догадался, не догадался?"

К твердому выводу он придти не успел – Смирнов придал лицу простодушное выражение и спросил:

– А та картина в гостиной, ну, которая с девочкой... Ее Регина Родионовна написала?

– Нет, ее написал двоюродный брат Регины Роман... – встал размять затекшие ноги Святослав Валентинович. – Он прошлым летом... умер...

– Стрела оказалась отравленной? – пошутил Смирнов. – Кураре, крысиный яд, стрихнин?

– Нет, он утонул... Он был весьма талантливым человеком, ничего не видевшим вокруг себя...

– Тела, конечно, не нашли?

– Нет...

Смирнов, покивав своим мыслям, спросил:

– А как вы думаете, кто в меня стрелял? Не дух же Маргариты Андреевны?

– Ума не приложу, ей богу...

Святослав Валентинович продолжал ходить по комнате взад-вперед, озабоченно посматривая на часы. Присутствие Смирнова, а скорее направление его внимания, начало его тяготить.

– Мне один мальчик говорил, что тут у вас больные из психиатрической лечебницы бродят... – проговорил Евгений Александрович, водя ладонью вокруг неожиданно остро занывшей раны. – Одного, мол, взяли с копьем в чьем-то курятнике.

– В курятнике Архангельских, – слабо усмехнулся Кнушевицкий. – Но он тихий был... Несколько дней назад его опять отпустили. Ремонт, видите ли, у них в больнице.

Смирнов усмехнулся тоже – вспомнил один из первых своих приключенческих романов. В нем основными персонажами были сумасшедшие, разбежавшиеся из лечебницы, забытой богом и властями.

– Мальчик говорил, что у него отняли настоящее кафрское копье, – сказал он, тщась вообразить вымазанного ваксой сумасшедшего, самозабвенно охотящегося в курятнике.

– Он его у Добровольских стащил... – равнодушно ответил Кнушевицкий. – Из их африканской коллекции оружия. Кстати, у них и кураре был.

– А арбалета у Добровольских в коллекции нет? – спросил Смирнов спокойно. Он знал, что кураре обладает мгновенным нервно-паралитическим действием.

– Не должно быть. Добровольские в Африке работали, а в Африке, по-моему, арбалетов нет.

Смирнов еще что-то хотел спросить, но в это время от калитки нетерпеливо зазвенел звонок.

* * *

В переполненной районной больнице Смирнову сделали рентгеновский снимок – тазовая его кость оказалась пробитой насквозь.

После того, как рана была обработана и зашита, на него надели брюки Святослава Валентиновича (последний предусмотрительный отправил их с машиной скорой помощи) и отвели в вестибюль. Присев там на краешек стула, Смирнов позвонил Марье Ивановне (к его великому удивлению во время операции мобильный телефон, также как и бумажник, украдены не были). Позвонил и получил ответ: "Абонент отключен, или временно недоступен".

"Черт, а что если... что если ее убили!?" – подумал Евгений Александрович, становясь белее больничных стен.

9. Я отнес ее, пьяную, в кабинет

Чмокнув в щечку Смирнова и дождавшись, пока он скроется в переходе к метро, Марья Ивановна заскочила в ближайшую кабинку общего пользования. Вышла она из нее уже не в обезображивающем сером трикотажном костюме и непритязательных позапрошлогодних босоножках (все это она надела, чтобы не возбуждать подозрительности супруга), но в обтягивающем коротком платье прямиком из Парижа и легких туфельках на высоком каблучке.

Опустив пакет с маскировочной одеждой в ближайшую урну, Марья Ивановна, сопровождаемая восхищенными взглядами дюжины прохожих, бросилась на проезжую часть ловить машину, хотя ресторан Эгисиани находилось в трехстах метрах от нее.

Ресторан оказался непритязательным – ничего обычного, ничего грузинского, так, средней руки заведение общественного питания, украшенное охотничьими натюрмортами, бутафорскими двустволками да покрашенными блестящим лаком муляжами голов оленей и сайгаков.

Окинув помещение пренебрежительным взором, Марья Ивановна, сказала вышедшему к ней метрдотелю, что хотела бы поговорить с глазу на глаз с владельцем ресторана господином Эгисиани.

Метрдотель осмотрел посетительницу схватчивым взглядом, сделал дежурно-радушное лицо и степенно удалился.

Марья Ивановна присела в глубине зала за прямоугольный шестиместный столик, огражденный от соседних безвкусными перегородками из тростника. Посидев немного, достала из сумочки "Вог", закурила, думая, как удивился бы Смирнов, увидев ее с сигаретой, да еще в легком красном платьице, да еще на высоких каблучках, да еще закинувшей ногу на ногу, да так что ажурная резинка чулка без труда могла следить за действиями хозяйки. "Сказал бы, что я весьма похожа на обожающую себя проститутку", – довольно улыбнулась женщина, гася недокуренную сигарету в пепельнице.

Эгисиани пришел через входную дверь. Кепки на нем не было, нос он имел отнюдь не грузинский и вообще выглядел, как уважающий себя мужчина средних лет.

Марья Ивановна к моменту его явления уже вошла в образ деловой дамы, решившей перевести дух среди простонародья. Резинки чулок, естественно, томились под платьем, колено касалось колена, лицо выражало решимость в ближайший час ничему на свете не придавать существенного значения.

– Меня зовут Владимир, – сказал Эгисиани, подойдя к столу. – Разрешите присесть?

Марья Ивановна указала глазами на место напротив себя. Эгисиани сел и увидел визитку, ожидавшую его внимания на самом краешке стола.

– "Детективное агентство "Дважды два"", – прочитал, приблизив к глазам сверкающий золотом прямоугольник плотной бумаги. – Башметова Марья Ивановна... Интересно...

– В самом деле?

– Видите ли, у меня много друзей среди частных сыщиков – они любят посидеть в моем заведении – но об агентстве с весьма удачным названием "Дважды два" я не слышал. У вас есть лицензия?

Марья Ивановна посмотрела на него, как профессор юриспруденции посмотрел бы на студента-троечника, безукоризненно ответившего на безнадежный вопрос, и сказала, одобрительно качнув головой:

– Я по случаю Кристины Владимировны, Святослав Валентинович обратился к нам с просьбой найти факты, которые позволили бы пересмотреть дело Регины Родионовны в сторону отмены, либо существенного смягчения приговора.

Услышав имена, Эгисиани обездвижил. Глаза его обратились внутрь и потемнели.

– Святослав Валентинович убедил нас, – продолжила Марья Ивановна, придав голосу сочувственные нотки, – что вы не имеете прямого отношения к ее смерти.

– Прямого отношения? – Эгисиани оскорблено вскинул голову. Он был из тех, кто не выносит ни малейшего давления на собственную персону.

– Кристину могли отравить из-за связи с вами, – пожала плечами женщина, не удивившись реакции хозяина ресторана. – Не могли бы вы рассказать мне о ней и ее окружении?

Хозяин ресторана сосредоточенно подумал, поглядывая в глаза собеседницы, затем усмехнулся одним уголком рта и, обернувшись к метрдотелю, указал ему коротким жестом на пустой стол. Спустя полминуты подошел официант. Марья Ивановна заказала ему кофе и рюмочку коньяку.

Заказ был выполнен в мановение ока. Помимо кофе и бутылки армянского коньяка, официант принес пирожные, мясное ассорти, бутерброды с черной икрой и стакан сока. Последний он поставил перед хозяином.

– Вы не пьете? – удивилась Марья Ивановна.

Собеседник ей нравился все больше и больше.

"Настоящий мужик. Умеет добиться своего – это видно по всему".

– Свое я давно выпил, – усмехнулся Эгисиани. – А вы, извините меня за прямой вопрос, замужем?

"Грузин, он и в Африке – грузин", – подумала Марья Ивановна и ответила взвешенным голосом:

– Да. И практически счастлива.

– Почему практически?

– С моим мужем опасно быть счастливой – он сразу же бросит.

– Почему так? – удивился хозяин ресторана. "Как можно бросить такую женщину?" – говорили его глаза.

– Счастье – это покой и довольство. А покой и довольство, – считает мой муж, – это прекрасная среда для деградации всестороннее развитой личности.

Сказав, Марья Ивановна отпила полрюмочки. Эгисиани пригубил сок и сказал, покручивая стакан:

– Понимаю, ваш муж – чистюля-интеллигент... Вам, наверное, бывает с ним скучно?

– Напротив. Скука – это когда все приелось. А он постоянно что-нибудь придумывает.

– Что придумывает?

– Ну, блины с луком или мясным фаршем, дискуссию из ничего, поход в Нескучный сад в шесть утра или модернистскую картину.

– Модернистскую картину? – удивился Эгисиани.

– Да. Например, на прошлой неделе он приклеил к доске старый дырявый носок, затем прибил к нему расстегнутый замок от старых джинсов и вставил в него обычный штопор с деревянной ручкой. И назвал все это "Бумеранги возвращаются".

– Идеотизм. На вашем месте я показал бы его врачам соответствующего профиля.

– Да нет, – улыбнулась Марья Ивановна. – Носок действительно напоминают летящий бумеранг, вооруженный штопором.

– Штопором, торчащим из расстегнутого замка от ширинки?

– Да. И в этом вся соль...

– Какая соль? Ничего не понимаю.

– А что, вы не знаете русскую поговорку: на всякую задницу с резьбой, найдется хрен с винтом?

Табуированное слово Марья Ивановна произнесла без запинки. Глаза ее искрились.

– Я вижу, вы его любите... – расстроился Эгисиани. Или сделал вид, что расстроился, показалось Марье Ивановне.

– У меня не было таких мужчин, как он. С ним живешь вдвое.

– Это тяжело для хрупкой женщины...

– Пока держусь. Так вы расскажете мне о Кристине Владимировне? Насколько я знаю, вы провели после ее смерти частное оперативное расследование?

Эгисиани помрачнел. Было видно, что ему не хочется возвращаться в прошлое. Минуту он сидел, то изучая ухоженные ногти, то поправляя столовые приборы, то искоса рассматривая соседние столы и настенные украшения.

Марья Ивановна коснулась его руки алым ноготком мизинца.

– Ну, расскажите, мне нужно это знать!

– Хорошая она была женщина, что и говорить, – горько усмехнулся Эгисиани. – Хорошая и несчастная. Знаете, бывают такие женщины, все у них на месте – и в голове, и снаружи.

– Да, бывают, – согласилась Марья Ивановна, всегда считавшая, что она – лучшая из таких женщин.

– Год назад она сидела на этом самом месте... – не услышал недвусмысленной реплики Эгисиани, без остатка растворившийся в прошлом. – Пришла в пять и сидела час, ничего не заказывая. На все смотрела бессмысленно. Народу шло в тот день много и мой цербер Федя, вон он, – указал Эгисиани на метрдотеля, – пришел ко мне и спросил, что с ней делать. Я подошел, сел напротив, смотрю – интересная, чем-то особенным интересная женщина, но глаза потерянные. Напоил ее коньяком; она пила рюмка за рюмкой, после третьей или четвертой мы разговорилась. После ничего не значащих слов ее прорвало, и несколько истерично она сказала, что она нормальный человек, абсолютно нормальный, но все вокруг сумасшедшие и неуловимо подлые – муж, свекровь, коллеги, люди в метро. Надо сказать, я в это время только-только встал на ноги и вздохнул свободной грудью, в смысле бизнеса, естественно. Столько всего пришлось сделать, протолкнуть, уничтожить, вытерпеть – до сих пор кошмары сняться. Но я все сделал и добился своего... И смотреть на нее мне тогда было очень неприятно – все есть, все на месте, а делать ничего не хочет... Это что, я один должен бегать, как белка в колесе, я один должен мазаться в...

– В дерьме, – убила наметившуюся паузу Марья Ивановна.

– Да... – Эгисиани выражением глаз показал, что ему не нравиться общаться со сквернословящими женщинами.

Марья Ивановна, чувствуя, что сквернословит, побуждаемая подсознанием, сквернословит, чтобы показать этому красивому мужчине, что она вовсе не запредельная богиня, задушевно улыбнулась и проворковала голоском непорочной гимназистки:

– А мне Святослав Валентинович говорил, что Кристина была целеустремленной особой. И что у нее было много любовников.

– Чепуха! Она ничего не умела...

Сказав, Эгисиани простодушно улыбнулся и попросил:

– Не озвучите, чего она не умела?

Марья Ивановна поняла, что ей пеняют за грубое слово, но отступать не захотела.

– Она не умела делать миньета, стеснялась куннилунгуса и брезговала анальным сексом.

– А вы штучка! – восхитился Эгисиани.

– Я – разная. Видите ли, как только я сюда вошла и уселась, я подумала, что муж, увидев меня, пришел бы к выводу, что я похожа на проститутку... А так как я, как и все женщины, частичкой души... мм... распутница, то эта самая частичка от этой мысли проснулась и попросилась наружу. Видите, какая я откоровенная?

– Я видел, как вы сидели, заложив ногу на ногу... Там, вон в той картине с дичью и бутылками, дырочка в утином глазу. Через нее я посматриваю за залом. Может, что-нибудь еще закажете? Мне с вами интересно. Вы так открыты, так естественны.

– Потом закажем. После того как вы все мне откровенно расскажете.

– Мы могли бы перейти в малый зал... – в глазах Эгисиани заиграли бесята. – Вы знаете, скажу вам откровенно, мне не приходилось встречать таких женщин, как вы. И я готов на все, чтобы задержать вас здесь хоть на час, хоть на полчаса.

– Нет, господин Эгисиани, никаких кабинетов, куннилугусов и миньетов я сегодня в личной своей программе не предусматриваю.

– Совсем, совсем?

– Совсем, совсем. Понимаете, то, что вы видите перед собой – это не я, Точнее, это не я в чистом виде. То, что вы видите, то, с чем вы разговариваете – это я и мой муж, мой Женя. А окажись он с нами в одной постели, вам бы не поздоровилось...

Марья Ивановна поняла, что она пьяна. Чуточку, но пьяна. Коньяк всегда доставал ее неожиданно.

– Мне бы не поздоровилось? – засмеялся Эгисиани и, распахнув пиджак, показал пистолет, притаившийся подмышкой.

– Убив или оскорбив его, вы обидите и оскорбите меня... – увидев вороненую сталь, отрезвела женщина.

– Ну, в таком случае это исключено, – пошел на попятный хозяин ресторана.

– Тогда вам остается только рассказывать. А потом мы с вами посидим, поговорим и посмотрим, на что способны ваши повара.

– А можно я вас буду называть Машей?

– Тогда мне придется звать вас Вовой...

– Договорились. Я сейчас отойду на минуточку, а вы ешьте пирожные – они славятся по всей Москве.

Когда Эгисиани вернулся, на блюде оставалось всего одно пирожное. Довольно улыбнувшись этому факту, он спросил:

– Так на чем, Маша, мы остановились?

– Мы остановились на том, что, познакомившись с Кристиной, вы решили ее перевоспитать.

– Я разве говорил об этом?

– Да...

Марья Ивановна погрустнела – вспомнила, как в прошлом году она, прежняя, она вкупе с ей подобными, перевоспитывали Смирнова. Как заставили его убить Пашу, как заставляли убить Бориса Михайловича. И как он не перевоспитался, и как ей от этого стало хорошо. А Кристина перевоспиталась. И умерла.

– Я вижу, вы не слушаете... – Эгисиани понял, что его собеседница думает о муже.

– Нет, нет, я слушаю, рассказывайте!

– К десяти часам Кристина наклюкалась. Я отнес ее в свой кабинет, уложил на диван, напоил кофе... Потом...

– Потом раздел...

– Да, раздел. Мне захотелось увидеть ее голой. Нагую женщину сразу видно, изнутри видно. И я увидел, что она не хочет спать со мной, что ей стыдно, противно, плохо, гадко, увидел, что она хотела бы показать себя человеком, но у нее нет на это ни сил, ни привычки, ни самоуважения. Как любой мужчина я понадеялся, что мои ласки изменят ситуацию в лучшую сторону, но жестоко ошибся. Потянувшись к ее губам губами, я увидел в ее замутившихся глазах желание, чтобы я как можно быстрее сделал свое дело и оставил ее в покое. И я не тронул ее, хотя лежал рядом и, – что скрывать? – нуждался в женщине.

Она проснулась в пять утра... Увидев ее безвольную, опустошенную, одутловатую от выпитого вина, я поклялся, что через год я сделаю из нее человека, который сам будет определять свою судьбу.

– А к чему вам все это было надо?

– Я боролся за свои интересы несколько лет, ни на минуту не расслабляясь, потом соперников и врагов вдруг не стало. И я заскучал. У меня к этому времени уже было два совершенно разных по стилю ресторана, а, трех, пяти, десяти ресторанов, Москвы или Газпрома мне было не надо. И я решил бороться с ней. Привел своего друга, показал ему Кристину, и поклялся, что через два месяца сделаю из нее человека, при виде которого люди будут вставать...

– А зачем вам это было надо? – повторила вопрос Марья Ивановна.

– Что надо? – вынырнул из прошлого Эгисиани.

– Приводить друга и клясться перед ним?

– А... Это восточное... Понимаете, когда клянешься себе, это... ну как бы вам сказать...

– Тайный грех – это не грех, а тайный зарок – не зарок?

– Совершенно верно...

– И сколько стоила ваша клятва?

Марья Ивановна смотрела на собеседника, как Шерлок Холмс смотрел бы в Шанхае на саксонца в американских ботинках, испачканных, хм, балчугской грязью.

Эгисиани посмотрел на Марью Ивановну с показным уважением и ответил:

– Тысячу...

– Долларов?

– Естественно.

– Судя по всему, вы игрок и заядлый спорщик?

– В общем-то, да. А что остается делать? Надо же как-то деньги тратить... Я ведь не пью, не уважаю проституток, а также обжорство, туризм и политику.

– Ну и что было дальше? – поощрительно улыбнулась Марья Ивановна. – Ну, после того, как вы поклялись?

– Весь день Кристина провалялась в моем кабинете, не выказывая ровно никаких желаний. С утра я был занят, в обед, как черти из коробочки, появились важные люди, и отвезти ее домой я смог только к вечеру...

– Представляю себе картину "Возвращение блудной жены святому семейству"... – усмехнулась Марья Ивановна, с прищуром рассматривая чувственные губы визави.

– Привез и без обиняков рассказал все мужу, – продолжил Эгисиани не отреагировав на реплику. Как она пришла в ресторан, как сидела, глядя в одну точку, и так далее.

Святослав Валентинович был равнодушен. Мать его тоже. Сама Кристина, безучастно улыбаясь, сидела на диване. Когда к ней подошла дочь, она механически погладила ее по головке.

Сцена, короче, получилась отвратительной, я чувствовал, что сам играю в ней отвратительную роль. В общем, я плюнул, мысленно, конечно, и ушел с одним лишь желанием немедленно вручить другу проигранную тысячу долларов. Но на следующий день все вспомнил, и... возмутился. Возмутился тому, какие они никчемные и как никчемно живут...

– Как по чье-то злой воле, – уточнила Марья Ивановна, кивая.

– Совершенно верно. И все потому безразличные, и всем друг на друга наплевать. Ни любви, не ненависти. Ничего, одна серость, одна протоплазма, одно равнодушие, одно проживание. Ну, я и взял букет белых роз, хорошего коньяку с шампанским, шоколаду и поехал к ним. Посидели, попили, говоря ни о чем, потом в меня вселился бес, и я всенародно предложил Кристине ехать в театр. Она, пожав плечами, согласилась. Когда мы уходили, Святослав Валентинович полусонно смотрел телевизор, Вероника Анатольевна убиралась на кухне, дочь в своей комнате играла в куклы. Так целый месяц я приходил и уводил ее в рестораны, кабаре, казино. Постепенно привык к ней, она тоже... И, желая, чем-то ее оживить...

– И выиграть тысячу баксов...

– О них к тому времени я забыл, к тому же, что мой друг был должен мне много больше...

Эгисиани замолк, вспоминая, о чем он говорил до того, как собеседница его прервала.

– Вы говорили, что, желая ее чем-то оживить, вы...

– Я привлек ее к делу, – вернулся в колею хозяин ресторана. – Уже зная о специальности Кристины, я попросил ее оформить новый ресторан моего лучшего друга.

– И она согласилась?

– Да. Без энтузиазма, со словами: "Я все давно забыла, но, если ты этого хочешь", но согласилась. И оформила, и очень здорово и необычно оформила. Я почти каждый день заходил смотреть, как обычный подвал превращается в нечто особенное... И как она сама превращается в особенного человека. Потом Кристина по моей просьбе взялась за другой ресторан, за второй, за третий... И знаешь, – Марья Ивановна вздернула бровь, показывая, что обращение на "ты" ее удивляет – знаешь, она в самом деле оказалась весьма талантливым дизайнером. Можно сказать, от бога дизайнером. Ни одна ее работа не была похожа на другую...

– А ваш ресторан? Не похоже, что в нем поработал талантливый оформитель?

– Его оформлял мой младший брат. Его убили, – потемнел лицом Эгисиани.

– Простите...

– Кроме него у меня никого не было...

– Продолжайте, пожалуйста, я вас внимательно слушаю, – попросила Марья Ивановна, когда следы тягостных воспоминаний перестали искажать лицо собеседника.

– Кристина занималась не только оформлением помещений, – продолжил тот свой рассказ. – Она еще находила певиц и певцов, клоунов и поэтов и тому подобный кордебалет. И всегда в самую масть, всегда шансон был продолжением интерьера, кухни, хозяина, наконец... Не прошло и полутора месяцев, как она стала совсем другим человеком... Уверенным, энергичным, ищущим...

– Вы полюбили ее?..

– Нет... Не полюбил...

– Почему?

– Наверное, я ждал вас.

Марья Ивановна пропустила признание мимо ушей. Грузин – есть грузин. Что с него возьмешь?

– Короче, пари было выиграно... – проговорила она, посмотрев на свою пустую рюмку.

– Да. За день до ее смерти я получил тысячу долларов... – сказал Эгисиани, наливая ей коньяку.

"Получил и прикончил, за то, что вынужден был унижаться", – подумала Марья Ивановна и сказала:

– Замечательно. А кто же все-таки ее отравил?

– Не знаю. Я душу вынул из Святослава Валентиновича, и эта голая душа призналась мне, что не имеет к смерти Кристины прямого отношения. А мои друзья с подлинными чекистскими документами в это же время опросили соседей, некоторых с пристрастием. Все они сказали, что не ничего не знают и никого не подозревают.

Марья Ивановна посмотрела на часы. Был десятый час. Покопавшись в сумочке, обнаружила, что мобильного телефона в ней нет.

"Бог мой, я же выбросила его в урну вместе с одеждой! Смирнов меня растерзает! Попросить у этого красавчика? Нет, не солидно..."

– Мыслями вы уже дома? – спросил ее Эгисиани язвительно. – Муж, наверное, ходит сейчас по углам, сжимая кулаки и бормоча проклятья?

– Это точно. Пожалуй, я поеду, а не то придется новую мебель покупать.

– А как же беззаботный треп и моя кухня? Кстати, мой малый зал вам, без сомнения, понравится. У меня там на полах и стенах шкуры медведей, тигров, лев даже есть. И еще великолепная коллекция подлинного оружия – старинные пищали, копья, луки со стрелами и тому подобное.

– Как-нибудь в другой раз, Вова, как-нибудь в другой раз. Давайте выпьем на прощанье, да я поеду.

* * *

Эгисиани хотел проводить Марью Ивановну до вызванного им такси, но, когда они уже выходили из зала, к нему подошел смуглый человек с большим животом, азербайджанец по национальности и, отозвав в сторону, зашептал что-то на ухо. Не дослушав, хозяин ресторана, обернулся к Марье Ивановне с виноватой улыбкой: – Бога ради обождите меня минутку, – и спешно ушел.

Некоторое время, приличия ради, Марья Ивановна постояла у двери. Затем, посмотрев на пузатого азербайджанца и отметив, что у него необычайно умные и наблюдательные глаза, развела руками и пошла к такси, стоявшему у подъезда. Не успела она расположиться на сидении, как из раскрытого окна ей на колени упал комок белой писчей бумаги.

10. Получается черт те что

На Пушкинской площади Марья Ивановна попросила таксиста остановиться. Пакет с трикотажным костюмом и мобильным телефоном был на месте. Переодевшись в "своей" кабине, она поехала домой.

Смирнова в наличии не было. Позвонила ему. Он, обрадовавшись, сообщил, что направляется в ресторан Эгисиани, так как решил, что с ней что-то случилось. Марья Ивановна, сказав, что у нее все в порядке, попросила немедленно поворачивать и ехать домой. Положив трубку, пошла в ванную, умылась, слегка подкрасилась (мама говорила ей, что мужчина должен знать, что его женщина красится не только лишь для своего удовольствия и удовольствия посторонних лиц), переоделась в домашнее, уселась удобнее в свое кресло и только тогда развернула записку.

В ней было написано:

"Вовчик знает об убийстве Крысы все".

Когда она пришла к выводу, что Крыса – это Кристина, в замочной скважине задвигался ключ Смирнова.

Лишь только дверь открылась, и в ее проеме появился Евгений Александрович – в чужих брюках, скособоченный, вымученно улыбающийся, – у Марии Ивановны упало сердце.

– Что с тобой? – спросила она, подавшись к нему.

– Видишь ли, оказывается, у Регины Родионовны домовой никто иной, как Робин Гуд...

– Какой Робин Гуд? У тебя рубашка в крови!

– Робин Гуд, потому что в заднице у меня торчит арбалетная стрела...

Марья Ивановна выгнулась, чтобы посмотреть на упомянутое место.

– Ну, торчала. Мне до сих пор кажется, что она там. Посмотри, если не веришь.

Смирнов вынул из кармана свернутый в трубочку рентгеновский снимок и вручил супруге.

Уставившись в дыру в тазовой кости, дыру размером чуть меньше российской копейки, Марья Ивановна побелела. Увидев, что женщина готова заплакать, Смирнов обнял ее и заулыбался:

– Да не беспокойся ты, врач сказал, что стоять будет.

Потом она его кормила. Евгений Александрович ел стоя и рассказывал о своих визитах к Святославу Валентиновичу и Регине Родионовне.

– Так кто же в тебя стрелял? – спросила Марья Ивановна, когда Смирнов закончил свое повествование.

– Если честно – не знаю.

– Сумасшедший какой-нибудь?

– Вряд ли. Единственно, что можно сказать, так это то, что стрелял человек, не желавший, чтобы я лез не в свои дела.

– Ты хочешь сказать, что теперь ты никого из известных нам лиц не подозреваешь?

– Да. Этот выстрел не лезет ни в какие ворота.

Смирнов не кривил душой. По дороге домой он пришел к выводу, что выстрел из арбалета пробил насквозь не только его тазовую кость, но и версию.

– В том числе и в мои ворота, – покивала Марья Ивановна. – Полчаса назад я была уверена, что Кристину убил Эгисиани, а теперь не знаю, что и думать.

Закончив с ужином, они перешли в гостиную. Смирнов улегся на ковер животом вниз, Марья Ивановна села рядом в позу лотоса и начала рассказывать о своем посещении ресторана Эгисиани.

– Значит, у тебя тоже ничего... – расстроился Евгений Александрович, когда женщина дошла до момента прощания с настырным грузином.

– Да нет. Смотри, что у меня есть.

Поднявшись, Марья Ивановна взяла с сидения кресла записку и передала ее Смирнову. Тот прочитал ее, затем осмотрел внимательно с обеих сторон и сказал:

– Если Крыса – это Кристина, то получается черт те что. Простую женщину Крысой не называют. Крысой называют женщину скрытную и на все способную.

– Да, ты прав, черт те что получается. Я тоже думаю, что ее недаром Крысой прозвали. Похоже, она не только дизайном занималась и артистов для варьете подбирала. И в таком случае нам с тобой светит разборка классной криминальной помойки.

– Расскажи об Эгисиани подробнее. Ты же женщина, ты должна была его прочувствовать.

Марья Ивановна о чем-то думала.

– Ты что? – Смирнов почувствовал, что она нашла какую-то ниточку.

– Зря я не осталась... Он ведь предлагал продолжить разговор в малом зале...

– А потом в кабинете?

Марья Ивановна посмотрела удивленно.

– Естественно. Но дело не в том...

– А в чем?

– Он говорил, что стены малого зала увешаны шкурами. И старинным подлинным оружием – пищалями, луками со стрелами и тому подобное. Может там и арбалет есть? Кстати, как он выглядит?

– Это такая штука вроде комбинации обреза с коротким, но очень мощным луком, – Наморщившись, Смирнов провел ладонью по ране. – Ну, очень мощным.

– Значит, мне придется сходить к нему еще раз?

– Что, симпатичный парень?

– Да, – покивала Марья Ивановна. – Знаешь, он из тех, которые говорят: "Я это сделаю" и делают. Или "Ты моя" и всю жизнь...

– Заботятся о тебе, как о личной вещи?

– Ну, примерно...

– Я ревную и очень хочу его увидеть...

– Не надо. Вы сцепитесь, а у него пистолет под мышкой.

– Ну и что? – набычился Смирнов.

– Да ты не думай, я только о тебе и говорила. Рассказывала о твоей картине с бумерангом...

– Я боюсь тебя потерять...

– А я тебя...

– Ты такая лапушка... Знаешь, я сегодня прочитал японскую танку:

Подует ветер – и встает волна,

Затихнет ветер – и волна спадает.

Они, наверно, добрые друзья

Коль так легко друг друга понимают...

Это ведь про нас... Мне так хорошо с тобой – ты такая любимая и... и такая любящая...

– Нет, я подлая, – опустив глаза, горестно вздохнула Марья Ивановна. И застенчиво заулыбавшись, рассказала, как переодевалась в уличном туалете. И как вместе с одеждой выбросила в урну для мусора свой мобильный телефон.

Некоторое время они целовались. Оторвавшись от женщины, Смирнов спросил:

– Сегодня "ни-ни"?

– Нет, милый... Я сегодня столько о тебе наговорила, что мне не терпится проверить, не фантазировала ли я? Да и боль твою хочется хоть как-то успокоить...

– Так пойдем на кроватку?

– Нет, давай сначала договоримся, что будем делать завтра. С тобой все ясно – ты должен с недельку посидеть дома...

– А ты поедешь к нему?

– Да. Только надо придумать под каким поводом...

– Не надо ничего придумывать. Спорим, он сам тебе позвонит? Будет извиняться, что не смог проводить.

– Он не знает номера моего телефона...

– Как не знает? Ты что, визитку ему не оставила?

– Оставила.

– Ну так! Как позвонит, скажи, что будешь во второй половине дня на Пушкинской площади по делам и зайдешь к нему пообедать.

– Не буду я ничего придумывать, – смущенно улыбнулась Марья Ивановна. – Я свою любимую заколку на стуле оставила.

Смирнов, засмеявшись, поднялся на ноги, взял женщину за руку и повел ее в спальную.

11. Женщины благодарны

Эгисиани позвонил в начале первого. Извинившись за спешный свой вчерашний уход, сказал, что в течение часа завезет заколку по любому российскому адресу. В ответ Марья Ивановна сообщила, что к двум часам будет по делам на Пушкинской площади, и там они смогут встретиться.

– Может быть, в таком случае пообедаете у меня? – предложил настойчивый грузин.

– В малом зале? Шкуры на полу, таинственный свет, жаркое из кабаньей... мм... кабаньего окорока?

– Естественно.

– Нет, к сожалению не получится. У меня сегодня целый воз неотложных дел.

– Ну что ж. Так значит, в два под Пушкином?

"Под Пушкином" у нее выделилось само собой.

– Да. И не опаздывайте, у меня на вас пять минут.

Сделав перевязку Евгению Александровичу, Марья Ивановна переоделась в строгий бежевый костюм-тройку (с юбкой) и поехала на Пушкинскую площадь.

К памятнику она подошла ровно в два. Эгисиани минут пять говорил комплименты, в том числе и экспромтом, затем вручил заколку. Еще не взяв ее в руки, Марья Ивановна увидела, что в самой ее середине сверкает бриллиант стоимостью не менее пяти тысяч долларов.

– Это мой маленький подарок за вчерашний вечер, – сказал Эгисиани просто. И, ничтоже сумняшися, добавил:

– Вы по-прежнему торопитесь?

– Да нет, обстоятельства изменились, – ответила не Марья Ивановна, а кто другой, доселе прятавшийся в ее подсознании. – Похоже, вы наколдовали, и почти все мои сегодняшние дела чудесным образом уладились в пятнадцать минут.

– И у вас найдутся часа полтора на неторопливую беседу со мной и обед с шампанским?

Кивнув, женщина отвела локоть в сторону, показывая, что ее можно взять под руку, и пошла по направлению к ресторану Эгисиани.

* * *

Малый зал Марье Ивановне понравился. Не низкий, не высокий, повсюду звериные шкуры – ухоженные и пушистые, низкие восточные столики, инкрустированные костью и цветным камнем, за которыми можно было сидеть, откинувшись на мягкие подушки – кожаные, атласные, бархатные, маленькие и большие, с бахромой и без нее.

Марья Ивановна выбрала столик, стоявший у стены с фальшивым витражным окном. На витраже была изображена сцена охоты на лисицу, а сам столик охранялся оскаленным белым медведем, точнее тем, что осталось от оскаленного большого белого медведя после его фатальной встречи с хладнокровным охотником, а затем и с искусным скорняком. Встав на безопасном расстоянии от его устрашающих зубов, Марья Ивановна взглянула в большое зеркало, вделанное в противоположную стену.

"В своем костюме я выгляжу здесь, как Маргарет Тэтчер выглядела бы в манильском борделе", – усмехнулась она, пристально себя рассматривая.

– В принципе вы могли бы переодеться, – прочитал ее мысли Эгисиани. – Рядом с зеркалом в стену вделан шкаф. В нем хранятся одеяния на любой вкус.

– Одеяния на любой вкус? – удивилась женщина?

– Совершенно верно. Мои гости нередко переодеваются в платья, соответствующие обстановке...

– Идея Кристины?

– Да, ее, вы угадали. Я пойду, отдам кое-какие распоряжения, а вы покопайтесь в шкафу, может, и найдете что-нибудь по вкусу.

Оставшись наедине, Марья Ивановна прошлась по залу. Интересовало ее, естественно, оружие. Луки с колчанами, древние мушкеты, пищали и рогатины не задержали надолго внимания женщины, а вот нечто подобное обрезу с воротом и небольшим стальным луком заставило ее сердце замереть. А когда она увидела рядом набор коротких стрел, скорее снарядов, с внушавшими трепет массивными острейшими наконечниками, сострадание к Евгению Александровичу заставило ее сердце ощутимо сжаться.

"Бог мой, – подумала она, – неужели такая штука вонзилась в его попу!? Бедный Женечка!"

Сострадание недолго ее мучило – она обнаружила (пришлось испачкать мизинец), что стрелы немного, но опылены, а арбалет совершенно чист.

– Вы и в самом деле неплохой сыщик, – вывел ее из оцепенения голос неслышно подошедшего Эгисиани.

– Почему вы так думаете? – обернулась к нему Марья Ивановна. Секунды ей хватило, чтобы разгладить напрягшееся лицо мягкой улыбкой.

– Этот самострел принесла Кристина.

– Кристина!?

– Да.

– И где же она его взяла?

– Она сказала, что купила его в антикварном магазине специально для этого зала...

– Замечательный самострел... – проговорила Марья Ивановна, уже разглядывая широкую двустворчатую дверь красного дерева, занимавшую чуть ли не половину торцовой стены.

– Она ведет в часть ресторана, не имеющую прямого отношения к Кристине, – встал Эгисиани меж гостьей и дверью – К тому же там сейчас ведутся строительные работы.

– А к вам она имеет отношение?

– Конечно. После того, как ремонт будет закончен, а наше знакомство укрепится, мы непременно там повеселимся.

– А почему вы сказали "не имеющую прямого отношения к Кристине"? – спросила Марья Ивановна, посматривая на таинственную дверь – ей казалось, что за нею кто-то есть.

– Гм... Видите ли, люди творческие распространяют вокруг себя... ну, как бы вам сказать...

– Волны творчества? Или созидания?

– Да... И эти волны рождают в казалось бы простых людях желание творить, и не только желание творить, но и еще что-то, дающее человеку возможность делать что-то необыкновенное...

– Вы хотите сказать, что под влиянием Кристины вы принялись созидать? То есть делать что-то необыкновенное?

– Ну, не созидать, а придумывать разные оригинальные вещи.

Марья Ивановна хотела уточнить понятие "оригинальные вещи", но Эгисиани упредил ее:

– Так вы станете переодеваться к обеду? Я боюсь, что вы опять убежите, не попробовав творений моей кухни.

– Надо сначала посмотреть, что там у вас есть.

– В чем же вопрос, пойдемте, посмотрим.

В мужском отделении гардероба висели набедренные шкуры и накидки (Марья Ивановна усмехнулась, представив хозяина ресторана в непритязательном одеянии троглодита), кожаные с бахромой костюмы американских трапперов, английские и немецкие охотничьи одежды с иголочки и даже шерстяной наряд бедуина.

– Наденьте вот это! – игриво ткнула женщина в последний. И осеклась: она предложила мужчине сделать первый ход и если он сделает его, то ей придется ответить.

Невозмутимо сняв с вешалки и перекинув через плечо бедуинское платье, Эгисиани распахнул створки дамского отделения. Марья Ивановна замерла, растерянно приоткрыв рот: в гардеробе висели преимущественно набедренные повязки из светлого каракуля и накидки из шкур ангорских коз.

Улыбнувшись ее реакции, Эгисиани со словами: – Видите ли, именно эти наряды пользуются повышенным спросом у подруг большинства моих друзей, – отодвинул их в сторону.

С облегчением Марья Ивановна увидела висевшие в глубине шкафа прозрачные одежды, видимо, считавшиеся нарядами амазонок и, не удержавшись, принялась их один за другим рассматривать.

– Вы выбирайте, а я пойду, переоденусь, – сказал Эгисиани, поощрительно улыбаясь. – Я постучу, когда вернусь. И имейте в виду, эти одежды дважды не используются.

– А в той комнате за красными дверями кто-нибудь есть? Я переоденусь, а потом войдут рабочие с длинной лестницей... – сказала Марья Ивановна и тотчас зарумянилась.

Смирнов ей как-то говорил, что по Фрейду лестница – это символ полового акта. А длинная лестница – символ полового акта, достающего до печенок.

– Никто, кроме меня, сюда не войдет, – улыбнулся Эгисиани. – По поводу вашего высочайшего визита, все рабочие отправлены домой к своим женам, а ресторан закрыт на переучет.

Не дождавшись ответа (Марья Ивановна думала о всеведущем Фрейде), он поцеловал гостье руку и ушел, размашисто ступая.

* * *

Через пять минут Марья Ивановна стояла перед зеркалом, облаченная в длинную голубую накидку, такие же трусики и лифчик.

"Убьет Смирнов, когда расскажу, – подумала она, поворачиваясь то так, то эдак. – Ну, ничего, куда он от меня денется? Ведь любит же... Еще как любит..."

* * *

Первостепенная черта всякой женщины, – как-то говорил ей Смирнов, – это умение быть признательной. Они с лихвой вознаграждают за щедрость и внимание. И, конечно же, Марья Ивановна переоделась в легкомысленные и многообещающие одежды не только потому, что они привлекли ее своей необычностью. Просто блеск алмаза, вставленного этим человеком в заколку, продолжал играть в ее сердце. Продолжал играть, призывая к благодарности и поощрению в его лице всех истинных, то есть щедрых мужчин.

* * *

Эгисиани вошел весь в белом, открыто лишь спокойное лицо аскета, пригвожденное к черепу агатовыми глазами. Марья Ивановна возлежала на беломедвежьей шкуре. Головка ее покоилась на большой подушке, надежно прикрывавшей свирепые глаза и ужасные зубы лишенного плоти животного.

– Муж не заругает? – спросил Эгисиани, усевшись подле нее по-восточному.

– Поживем – увидим, – философски улыбнулась женщина и, не мешкая, взяла быка за рога:

– Вы знаете, Владимир, мне кажется, что вы знаете, как умерла Кристина. Насколько я поняла, последние месяцы перед смертью она вращалась в кругу ваших ближайших друзей, которые вряд ли занимались заготовками метел для московских дворников...

– Может быть, вы закажете что-нибудь? – попытался Эгисиани сменить тему. – Сегодня у нас сибирские пельмени с медвежатиной, кабаньи отбивные, оленина по-чухонски...

– Давайте оленину по-чухонски. Что это такое?

Эгисиани отвел глаза и растворился в прошлом.

– Это тоже она придумала... – заговорил он глухим голосом. – Однажды явилась сюда заполночь, оживленная, вся освещенная какой-то внутренней красотой, и попросила всех отпустить. Я отпустил, и она, походив туда-сюда – руки в брюках, вся в порыве, вся в будущем – предложила приготовить к ужину что-нибудь этакое. И тут же придумала сама. Повела на кухню, завязала мне полотенцем глаза и приказала готовить. Ну, я, пожал плечами и пошел к холодильнику. Взял первый попавшийся кусок мяса, порезал его на кусочки, положил в кастрюлю и начал сыпать и лить в нее все, что попадало под руку. Потом поставил на плиту, притушил немного, снял, сунул в духовку и принялся готовить подливу и гарнир. А она, наблюдая за мной, звонко смеялась, иногда до слез хохотала... И записывала все мои действия... Через час мы ели... Не тут, а там, в большом зале, за центральным столиком.

Все было так чудесно... В какой-то момент мне показалось, что я, сжав кулаки и приглушив чувства, шел к этому ресторану только лишь затем, чтобы эта ночь с Кристиной состоялась...

Эгисиани помолчал, отстранено глядя на обнаженные ступни Марьи Ивановны и покачиваясь в такт своим мыслям.

– В ту ночь мы впервые легли в постель... – продолжил он, по-мальчишески улыбнувшись. – Все было так естественно... И я знал, и она знала, что это необычное своей полнотой единение будет единственным, мы знали, что оно родит в наших душах необычайные силы и назавтра мы сможем сделать то, что под силу одним лишь всемогущим богам... И что всю жизнь мы будем стремиться, будем жаждать, чтобы подобное единение испытали и все те, кто дорог нам и кто способен испытывать.

Эта ночь изменила меня – с тех пор я не могу спать с женщинами... Нет, я могу лечь с ними в постель, но после первого же соприкосновения или поцелуя ухожу, убегаю. Понимание того, что простое, бесчувственное соитие, пусть не бесчувственное, пусть наполненное чем-то на четверть, на треть, на половину, отнимет у меня ту ночь, сделает ее бывшей, то есть умершей, наполняет мое тело дрожью и я бегу прочь от женщины. Нет, не от женщины, не от конкретной женщины, а от мысли, что эта смерть, смерть той ночи, может случиться по моей вине...

Марье Ивановне захотелось прижать этого большого глупого мальчика к груди. "Если бы он налил мне коньяка, нет, аперитива, напитка жриц любви, – улыбнулась она, – я бы, пожалуй, не устояла".

Ее улыбка вывела Эгисиани из прострации. Вглядевшись в лицо женщины, он позвонил в колокольчик. Через пять минут столик был уставлен всевозможными яствами, бутылками и бутылочками. Центр его заняло блюдо с фруктами, возглавляемыми вальяжным ананасом (корзины с цветами слуги поставили рядом с Марьей Ивановной). Осмотрев получившееся великолепие, Эгисиани, однако, остался недоволен и, попросив прощенья у собеседницы, удалился, как он сказал, на пару минут.

Марья Ивановна использовала его отсутствие для приведения чувств и мыслей в относительный порядок.

"Судя по всем, он поэт в душе и к тому же философ, совсем не такой, как Смирнов, – думала она, прикрыв глаза. – Поспорил с другом, что вырвет Кристину из темного царства, и вырвал. Разбудил спящую царевну. Потом прямые их жизней пересеклись, и они на несколько часов стали счастливыми... Невообразимо счастливыми, потому что ни он, ни она, ничего земного не хотели, они не стремились к плотскому удовлетворению... Это небо в благодарность за целомудрие, в благодарность за добрые дела слило их на одну ночь в единую молекулу. И потом, этот мальчишка и поэт, не захотел любви продажных женщин, женщин, которые готовы на все ради полуторачасового царствования в его ресторане... Как я его понимаю... Он увидел меня и понял, что, может быть, со мной он сможет подняться выше, чем поднимался с Кристиной...

А Смирнов? Я же клялась ему в верности?

Ну и что, что клялась? Если я хоть разик не передохну, не изменю с хорошим человеком, ему же хуже будет – не прощу я ему своей верности. И как нежно я буду любить его потом, когда у него вырастут такие маленькие, такие миленькие и совсем незаметные рожки!

Но сначала надо все у этого мальчишки выведать. Если я явлюсь домой с пустыми руками, Смирнов все поймет...

Он и так поймет. По глазам. Ничего, глазки мы подведем по-новому, и он ничего не увидит..."

Эгисиани вернулся несколько раздраженным.

– В чем дело? – спросила Марья Ивановна, обеспокоившись.

– Да так. Один подвыпивший человек требовал впустить его в ресторан, говорил, что каждый день здесь обедает и потому имеет право. Давайте, что ли выпьем и закусим? Оленина по-чухонски уже готовится.

Они выпили, поели. Закурив, Марья Ивановна, попросила продолжить рассказ о Кристине.

– Знания умножают печали, – вздохнул Эгисиани. – Но вижу, вам важно все знать. Ведь это первое дело вашего агентства?

– Да, первое, – зарумянилась женщина.

– Я наводил справки и выяснил, что детективного агентства "Дважды два" не существует, по крайней мере, легально... Но надеюсь, что с моей помощью оно станет известным по всей Москве и Московской области. Так слушайте...

Был среди моих знакомых один мерзкий тип... Впрочем, о нем позже. В общем, после того, как я выяснил, что ни родственники, ни соседи Кристины к ее смерти отношения не имеют, я задумался о тех людях, с которыми она общалась, выполняя заказы по оформлению ресторанов, кабачков и прочих мест общественного питания и приятного времяпрепровождения. Как я тебе уже говорил, – Марья Ивановна доброжелательно улыбнулась, дав добро обращению на "ты" – Кристина работала в основном с моими друзьями. А им я верю, как себе и даже больше. Так что проверить мне надо было двоих-троих человек, которых я плохо знал. И я пошел в их заведения. И в первом же из них понял, что именно его владелец убил Кристину...

– Так сразу и понял? – Марья Ивановна задала вопрос лишь только затем, чтобы согреть сердце собеседника своим мелодичным голосом. Коньяк вовсю резвился в ее непривычном к алкоголю теле.

– Да сразу. Я увидел его и увидел ее, увидел по интерьеру, созданному ею. Они – хозяин и дух Кристины – были как... как топор и сад. Да, как топор, затупившийся от беспрестанного убиения, и неувядаемо цветущий сад. Увидев его, человека низменного, не знающего, что такое любовь, что такое красота, что такое ожидание чуда, что такое высокое вожделение, я понял – они столкнулись. Кристина и он... И первой пошла на столкновение она. Она создала ему антипода. Она превратила его логово, в котором царствовали похоть, обжорство, тупость и жестокость, в нечто удивительное, – Эгисиани, укрощая чувства, замолчал на несколько секунду. Взяв себя в руки, кротко улыбнулся и продолжил:

...Мы сходим, когда-нибудь туда. Представляешь, там, как и везде в ресторанах, висят картины, растут растения, там обычная драпировка, все на первый взгляд обычное. Но все это так гармонично подобрано, что врывается в тебя нетленным духом и делает совсем другим... Я спрашивал, как ей удалось достичь этого. Кристина ответила: "Это мой маленький профессиональный секрет"... Но я был настойчив, и она кое-что показала... Я увидел это через лупу, которую она, видимо, намеренно взяла с собой...

– Через лупу? – поинтересовалась Марья Ивановна только лишь для того, чтобы Эгисиани вспомнил о ее существовании.

– Да, через лупу. Она подвела меня к стене, вручила лупу и попросила посмотреть на обои. Я посмотрел. Представляешь, сверху донизу они были покрыты стихами. Я запомнил один из них:

Ничто не уничтожит

огня, который гложет

Мне грудь.

Но он любовь не может

В тебя вдохнуть...

– Это Абеляр, – сказала Марья Ивановна. – Его кастрировали, и после этого он всю жизнь мучил жену ревностью. Даже пояс верности заставлял носить. Мне Смирнов рассказывал, он любит этого поэта.

– Да, я знаю, Кристина рассказывала, – усмехнулся Эгисиани и продолжил:

– В общем, все обои, меню, панели, даже кафельная плитка на кухне и туалетах, – все было покрыто невидимыми невооруженному глазу стихами о любви. Когда я с сарказмом сказал, что, вряд ли до человеческого сознания может дойти то, чего не видно, она улыбнулась и попросила меня на секунду прижаться ухом к столу. И что ты думаешь? Я услышал едва различимую музыку! Да, она была едва различимой, но тем менее было ясно, что это прекрасная музыка, музыка, доходящая до души и заставляющая ее колебаться в унисон себе... Потом, когда мы ушли, она сказала, что там еще много всяких таких штучек. Особой частоты освещение, особые половые покрытия, особые кондиционеры и тому подобное.

– Двадцать пятый кадр во всем. В стенах, воздухе, котлетах...

– Да, ты совершенно права. Там во всем был своего рода двадцать пятый кадр-призыв кадр с единственной мыслью: Любите! Любите! Любите, если не хотите умереть!

Марья Ивановна впустила в себя призыв и посмотрела на возможный объект бархатными глазами.

– Если все это так на самом деле, то почему хозяин в нее не влюбился? – проговорила она бархатным голосом.

– Понимаешь, не все люди могут влюбляться, так же, как не все цветы могут цвести на всех почвах. Если в детстве тебе не указывали на вечернее небо и не говорили: "смотри, как красиво!", то ты никогда и нигде не увидишь красоты. Точно так же ты не никогда полюбишь, если твои родители не признавались друг другу в любви и не говорили тебе "как я люблю тебя, доченька!". И этот человек не мог полюбить. Он понимал, что есть что-то такое, что никогда не войдет в него живительным чувством. Он был животное, и потому все эти невидимые стихи, неслышимая музыка вылезали из него животным образом.

– Он изнасиловал ее?

– Да, – нахмурился Эгисиани. – И пригрозил, что убьет ее дочь, если она пойдет в милицию или скажет мне. И Кристина отравилась.

– А ты откуда обо всем этом знаешь?

– Он сам рассказал мне.

– Ты убил его?

– Нет. Мне не надо убивать. На это у меня есть люди. Я только попросил прикончить его в живописной местности на вечерней заре. Попросил поставить на колени, перерезать горло и держать за волосы, чтобы, умирая, он мог видеть, как прекрасен закат.

""Сэмэн, ты посмотри на это небо", – вспомнила Марья Ивановна Розенбаума. – Не по этой ли песне сочинялся сценарий?"

Некоторое время Эгисиани темно молчал, рассматривая охотничьи ножи, висевшие на противоположной стене, затем грустно улыбнулся и сказал:

– После ее смерти и смерти этого человека, я почувствовал, что возвращаюсь. Возвращаюсь в ту среду, где даже прекрасное служит животным чувствам. Мне стало нехорошо на душе, я понял, что не смогу более жить так, как жил. И я решил умереть. Решил и неожиданно ясно понял, как это просто и логично. Умереть. Ведь у меня никого нет на этом свете. Мама с отцом давно умерли, брат и сестра убиты. И Кристина тоже там, с ними. И я начал готовится к уходу. Отдал распоряжения, нашел преемника...

"И тут появилась я", – подумала Марья Ивановна, теплея сердцем.

– И тут появились вы... – повторил Эгисиани. – И я понял, что это Кристина с того света сделала так, что мы встретились...

– Так и получается... – задумчиво проговорила Марья Ивановна. – Если бы мне неделю назад сказали, что я в таком виде буду сидеть в охотничьем ресторанчике на Тверской, я бы рассмеялась... И вдруг приходит ее муж, приходит именно ко мне, и затевает все это странное дело... Чертовщина, да и только.

– Почему чертовщина? Ведь нам хорошо с тобой... Разве ты не чувствуешь, что это небеса соединили нас?

Марья Ивановна почувствовала. И прикрыла глаза.

Эгисиани прилег рядом и потянул губы к губам женщины.

Поцелуй не состоялся. Из зала раздались звуки пистолетных выстрелов. И тут же дверь с грохотом раскрылась, и к ним бросились люди.

12. В бойне и чистилище...

Марью Ивановну била дрожь.

Подушка, прикрывавшая беломедвежью рожу, сползла.

Бывший житель холодной Арктики злорадно улыбался.

Эгисиани висел, поднятый к потолку рукой человека гигантского телосложения, висел, пытаясь достать пистолет. Когда он сумел это сделать, гигант ударил его кулаком в грудь. Вороненое оружие с глухим стуком упало на медвежью шкуру. Эгисиани конвульсивно дернулся и повис, как висит на вешалке дешевое пальто.

Убедившись, что противник потерял сознание, гигант отбросил его на стол.

Бутылки со звоном попадали, фужеры к ним присоединились. Ананас недовольно качнулся. Красный соус залил скатерть.

Злорадно улыбнувшись, хозяин положения обернулся к Марье Ивановне.

Подошел, ступая ногами-бревнами, присел на корточки.

Взялся за шелк накидки, пощупал.

Дернул.

Марья Ивановна осталась в трусиках и лифчике.

Гигант, уважительным движением губ оценив линии ее тела, запустил указательный палец за резинку трусиков, приподнял. Подержал так, глядя в райские кущи, затем отнял палец.

Резинка звучно вернулась на место.

Гигант усмехнулся и вновь приподнял ее. И выцедив: "Не лезь, сучка, не в свои трусы", убрал руку, тяжело поднялся и направился к выходу, неторопливо и с достоинством.

Минуту после его ухода Марья Ивановна прислушивалась. В смежных помещениях было тихо. Поднявшись на ноги, посмотрела на себя в зеркало. И покачала головой: "Наложница, да и только". Обернулась к столу, взглянула на Эгисиани. Он лежал равнодушным трупом.

"Пора домой", – подумала женщина и пошла к гардеробу, пошла, пройдясь прощальным взглядом по витражу с удачной охотой на лисицу, по корзинам с озадаченными цветами, по осиротевшей без нее беломедвежьей шкуре, по безжизненному телу несостоявшегося любовника.

Переодевшись, тщательно поправила лицо и прическу и направилась к выходу. На полпути остановилась.

"Эти двери, в которые он не пустил... Что за ними?"

Пошла к дверям красного дерева.

Зачем? Из женского любопытства или в надежде, что Эгисиани очнется до того, как она покинет его? Нет, наверное, из-за того, что более в это место ей возвращаться не хотелось.

Никто не желает возвращаться в места, в которых случаются неприятные неожиданности.

Двери были заперты. Схватившись за бронзовые ручки, Марья Ивановна со всех сил рванула их на себя.

И чуть было не упала – они к ее удивлению легко распахнулись.

Часть ресторана, "не имевшая прямого отношения к Кристине", была огромна по объему (одна высота ее составляла не менее пяти-шести метров) и представляла собой ярко освещенную... бойню.

По крайней мере, увидев ее, Марья Ивановна тотчас подумала: "Бойня! Это бойня!"

Невысокой ажурной железной изгородью, увитой плющом и еще какими-то вьющимися растениями, помещение делилось на две весьма неравные по площади части.

В меньшей части (прилегающей к дверям, которыми воспользовалась Марья Ивановна), стояли пять изящных столиков из тростника со стульями из того же материала, мангал на ножках и горка, заставленная разнообразным охотничьим оружием.

Большая часть помещения представляла собой огромную вольеру. Крутые скалы с мрачными пещерами, журчащий ручей, деревья, кустарник, травостой, все, кроме бугристого неба, крашенного неприятной голубой краской, казалось настоящим.

И все это настоящее было населено. Не чучелами, а самой разнообразной живностью. На скалах монументами стояли козлы-красавцы, на деревьях спали жар-птицы, в траве курлыкали довольные жизнью фазаны, на песчаном берегу ручья бегали друг за другом разжиревшие зайцы. А в самом ручье плескалась несоразмерно крупная рыба...

"И все это создал этот человек, создал, пропитавшись волнами творчества, исходящими от Кристины, – подумала Марья Ивановна, разглядывая следы пуль, испещрявших скалы, стволы деревьев и бутафорское небо с размашистыми золотыми звездами. – Можно представить какие они здесь устраивали побоища!"

И женщина вообразила летающие повсюду переливчатые павлиньи перья.

Обезумевшего раненного козла, выпрыгивающего из вольеры прямо на мангал, курящийся сизым древесным дымком.

Представила Володю Эгисиани, сосредоточенно стреляющего из пистолета по голубям, мечущимся под самым потолком.

И представила себя в индейском наряде с вон той изящной двустволкой, себя, целящуюся в того забавного рогатого зайца.

"Да, я могла бы со временем веселиться в этом вертепе, конечно же, могла бы, – думала Мария Ивановна, выходя из вольеры. – И он знал об этом. Знал, что буду со временем веселиться, что я такая, и потому, будучи опытным охотником, не торопился".

Эгисиани продолжал лежать без чувств. Марья Ивановна вышла в коридор, поборов желание пощупать у него пульс.

На полу коридора сидел, прислонившись к стене, официант. По его смотревшим внутрь остановившимся глазам было видно, что он очнулся мгновение назад и теперь проверяет, все ли его системы работают нормально. Рядом с ним стояла серебряная кастрюлька. Она упала с разноса, но чудом приземлилась на донышко.

"Оленина по-чухонски", – подумала Марья Ивановна.

Криво улыбнувшись, присела, шевельнула крыльями носа – пахнет вкусно. Взяла кусочек, попробовала. "Оригинально, но горчицы я клала бы меньше". Попыталась представить Кристину, хохоча записывающую рецепт. Круглое личико. Кудряшки. Внимательные глаза...

Нет, не то. Все не то. Трудно представить человека, чем-то придавленного к земле. Чем?

У всех есть головы. Руки. Ноги. Половые органы.

И то, что придавливает к земле.

Жизнь.

Жизнь придавливает к земле.

Несостоявшаяся жизнь.

Марья Ивановна поднялась на ноги, поправила юбку, вышла на улицу через запасной выход. Два поворота – один направо, другой налево – и, вот, Тверская.

Обычная Тверская, вся, вся в себе.

Решила ехать на метро. Наложила на себя епитимью.

Пошла по направлению к памятнику.

На полпути отметила: "Не смотрят и не оборачиваются. Конечно, с таким лицом..."

Прошла мимо милиционера. Тот посмотрел. Увидел. Кого? Проститутку?

Да, проститутку. Они в них разбираются.

"Если бы Смирнов мог ударить. А он надуется. И отвернется. Ну и пусть. Куда он денется?"

Пушкинская площадь.

Вон урна, в которую она бросала пакет с трикотажным костюмом. И мобильником. Из нее выглядывала сине-красная бутылка "Кока-колы".

Прошла мимо.

Но что-то остановило. Обернулась, посмотрела. Глаза сузились. Подошла, вынула из сумочки заколку, не задержав на алмазе глаз, бросила.

Звучно ударившись о пластик бутылки, заколка упала в темноту.

Упала в темноту и превратилась из ненавистного свидетеля, гадкого искусителя, неприятного напоминания в чью-то будущую радость.

На душе сделалось хорошо. Но в метро спустилась.

Епитимья, так епитимья.

Вагон был пуст. Спереди и сзади люди, как обычно, а этот пуст. Лишь напротив сидел мужчина в шляпе. На коленях его громоздился потертый кожаный портфель.

Мужчина смотрел строго и бесчувственно, как сопровождающий.

Сопровождающий в чистилище?

Мужчина отвел взгляд. Марья Ивановна продолжала смотреть.

Мужчина глянул на ботинки. Поправил галстук. Протер кончиками пальцев нос.

Марья Ивановна смотрела. Она ехала в чистилище. А он сопровождал. Поезд начал притормаживать. Мужчина встал, подошел к двери. Перед тем, как она открылась, обернулся к ней и сказал:

– Вы не подумайте чего. В этом вагоне спартаковские болельщики ехали, вот все люди и сбежали...

И вышел. Дверь закрылась. Марья Ивановна осталась одна.

"Уйдет Смирнов – явиться Паша".

13. Вова прокололся

Домой она пришла в половине двенадцатого. Сама открыла дверь, подошла к двери гостиной, глянула искоса – Смирнов курил, лежа на диване. Переоделась, умылась, намазалась ночным кремом, села рядом в кресло.

Он не посмотрел.

– Ты уже лежишь на спине?

Смирнов не ответил.

– Ты зря так, – сказала Марья Ивановна, положив ему руку на колено. – Ничего не было. Почти ничего.

– Одни фантазии? – не удержался Смирнов. Ему нравилась не накрашенная Маша. Такая домашняя.

– Да. Он вставил громадный бриллиант в заколку, и я раскисла.

О бриллианте Марья Ивановна сказала намеренно. Смирнов не мог дарить ей бриллиантов и, поэтому, без сомнения, переложит часть ее вины на свою чашечку весов.

– Показала бы, что ли? – приподнялся он. Приподнялся и скривился от боли.

– Я ее выбросила.

– Выбросила заколку с бриллиантом!?

– Да.

– Ну и зря. Память была бы.

– Не нужна мне такая память...

– Такая память... – усмехнулся Смирнов. – Ты мне сейчас все по порядку расскажешь, потом мы сделаем выводы, после которых, я надеюсь, тебе станет ясно, что за память была бы эта заколка с бриллиантом за тысячу баксов...

– За пять тысяч.

– Ты стоишь пять тысяч долларов!? – округлил глаза Евгений Александрович.

– Я стою столько, сколько дашь ты...

– Ладно, хватит лирики, хотя приятно. Рассказывай, давай.

Марья Ивановна рассказала все без утайки. Смирнов задумался.

Был уже час ночи.

В пять минут второго он сказал:

– Сдается мне, что он тебе сказки рассказывал. Понравилась ты ему, вот он и поспорил, что в два дня тебя на лопатки уложит. Он и на Кристину спорил, не сомневаюсь...

– Почему ты так думаешь? – Марье Ивановн не хотелось верить.

– Вчера, вернее, позавчера он тебе рассказывал об одной Кристине – безвольной, чуть ли не алкоголичке, плохой матери и тому подобное, а сегодня, то есть вчера – совсем о другой. Одухотворенной, знающей, что такое любовь и красота. Налицо явная подтасовка. И эта записка. Черт те что. Я на нее сегодня весь день смотрел. "Вовчик знает об убийстве Крысы все". Кто мог подбросить такую записку? Враг Эгисиани? Тогда бы он написал: "Вовчик убил Крысу". Еще одна случайная жертва твоей красоты? Она бы написала, что "Вовчик" неизлечимый нимфоман и потомственный сифилитик. Вот и получается, что он тебе лапши навешал, чтобы ты к нему в постельку готовенькой упала. Кому, кому, а мне, старому хрену, эти штучки с шестого класса хорошо известны.

Марья Ивановна насупилась.

– А что ты так расстраиваешься? – продолжал Евгений Александрович бухтеть. – Он же любя тебя обманывал? Пылая искренней страстью и искренне вожделея твоих прелестей?

Смирнов всю жизнь вытравлял из себя доставшуюся ему от кочевых предков привычку добивать жертву размеренными ударами, но не преуспел в этом, как ни старался.

– Если он обманывал меня, – не желала женщина расставаться с покорившим ее романтичным образом Эгисиани, – то почему этот верзила сказал мне, чтобы я не лезла не в свои дела? Он и люди с ним ведь приходили не для того, чтобы ткнуть Эгисиани лицом в блюдо с салатом. Они приходили, чтобы устрашить меня, чтобы заставить нас с тобой отказаться от расследования. И еще мне кажется, что эти люди знают о моем знакомстве с Пашей. И только потому не убили.

– Ты просто пытаешься сохранить ниточку, связывающую тебя с этим ублюдком.

– Перестань. Ну, поиграла баба с красавцем, ну, побывала пару раз в новой обстановке! Что с того? Да тебе только лучше будет!

– Да я все понимаю, не молодожен, хотя и провинциал по рождению и воспитанию. Но я просто не знаю, сколь далеко можно идти по этой приятной тропинке. Сначала ля-ля-тополя, потом один единственный раз на беломедвежьей шкуре между цветочными корзинами, потом пылкий розовощекий юноша в телефонной будке, потом негра в перьях ночевать приведешь... Скажешь еще: "Ну что бы дуешься, кровать ведь широкая!" А я так не могу. Мне никто кроме тебя не нужен.

– Послушай, Женя, ну представь себя на моем месте, ну, почти на моем месте. Ты ведешь дело, идешь к хозяйке ресторана, она, вся из себя такая красивая, утонченная, поэтичная, в тебя влюбляется. Ну что, ты не поцелуешь ее в бархатную щечку? И не поддашься, когда она тебя потянет к кровати? И что, у тебя не встанет?

– Ну тебя к черту!

– Нет, ты скажи! – не отставала Марья Ивановна, чувствуя, что ситуация меняется в ее пользу.

– Хорошо, я попробую при первом же удобном случае. И пусть он попробует не встать!

Марья Ивановна представила Смирнова в компании с очаровательной длинноногой дурочкой. Как она – хи-хи, ха-ха, губки алые бантиком, ресницы длиннющие – хлоп-хлоп, – лежит на белой медвежьей шкуре, закатив голубые бесстыжие глазки. Как бурно вздымается ее силиконовая грудь. Как коленки ее расходятся в стороны, открывая влагалище, влажное и гостеприимное.

И как у него встает.

Евгению Александровичу понравилось выражение ее лица, и он решил простить женщину.

– И знаешь еще что, – начал он высказывать то, что давно сидело у него в голове. – Мне почему-то кажется, нет, не кажется, я уверен, что, рассказывая о негодяе, изнасиловавшем Кристину, он рассказывал о себе... Все могло быть примерно так. После очередного, может быть, даже демонстративного ухода Святослава Валентиновича к Регине, ухода через дырку в заборе, Кристина ушла из дома. И попала в ресторан Эгисиани. А у того, без сомнения, была, ну, давай, представим, что была, привычка спорить с тем пузатым азербайджанцем на время, через которое та или иная женщина будет рыдать от счастья в его ошкуренных тенетах. Он поставил, ну, скажем сто долларов, что через час. И выиграл...

– Все это фантазии... – Марья Ивановна не сомневалась, что Смирнов просто-напросто ее достает.

– Совершенно верно, – уловил Евгений Александрович мысли женщины. Но продолжал гнуть свое:

– Согласись, версия – это ведь тоже фантазия.

– Ну и что ты еще нафантазировал?

– А вот что. Отдавая проигранные сто долларов, маленький умненький и наблюдательный азербайджанец сказал Эгисиани: "Если ты переспишь с ней еще и завтра, дам тебе тысячу баксов, а если нет, то вернешь мне мои сто".

– И Вова прокололся... – начала верить Марья Ивановна, вспомнив изменчивые глаза своего несостоявшегося любовника.

– Да. На следующий день Кристина, как говорят в народе, ему не дала. И Эгисиани в запале заявил азербайджанцу, что будет давать ему по сто долларов в день, будет давать до тех пор, пока Кристина вновь не окажется под ним... Представляешь семантику: она не дала, а он будет давать каждый день. Это гордый грузин должен был давать, то есть, отдаваться каждый день этому пузатому азербайджанцу.

– Ну и фантазия у вас, несостоявшийся профессор!

– Какая фантазия, госпожа завмаг! Просто я думаю языком.

– Я знаю, милый. Особенно хорошо это у тебя получается в постели. Ну и что дальше?

– Он начал ее окучивать. И так, и эдак. Представь, он каждый день отдает сто долларов посмеивающемуся азербайджанцу плюс накладные расходы – кабаре, казино и прочее, – а она ему про высокие материи рассказывает. Чувствует, что он ее неспроста желает, и рассказывает, измывается. Об интерьере, как продолжении внутреннего мира доходного посетителя, о высокой музыке, очищающей проголодавшуюся душу, о поэзии, как мере человека, и о прочих глупостях. У Вовика душа чернеет от ненависти, но он слушает, слушает... Что-то помимо воли понимает, что-то входит в его душу...

– И становится другим, и она, видя перемену, поощряет его, – вспомнила Марья Ивановна одухотворенное лицо Эгисиани.

– Ну-ну, поощряет своим телом... Опять тебя заносит. Дудки все это нематериалистические! Он, вне всякого сомнения, остается прежним – волка траву есть не заставишь.

– А ночь в ресторане с Кристиной и мясом по-чухонски?

– Эту незабываемую ночь и свое чудесное перерождение он придумал, – убийственно усмехнулся Евгений Александрович. – Придумал, чтобы тебя на шкуру медведя затащить, и на ней поиметь под пристальным наблюдением своего пузатого друга. Наблюдением в глазок. Не-е-т, все у них было по-другому. Сколько он ее знал?

– Около года.

– Так посчитай, сколько он заплатил этому азербайджанцу? Тридцать пять тысяч долларов! Даже для владельца большого ресторана – это огромные деньги.

– Ты хочешь сказать, что он убил ее из-за денег? Понял, что не добьется взаимности, и убил, чтобы не платить?

– Да, я это хочу сказать. Но в принципе я высказал гипотезу.

– Фантастическая гипотезу, – голос Марья Ивановна звучал неуверенно.

– Может быть. И в ней ничего не говорится, почему и кто на тебя наехал... Если мы не решим этот вопрос, то с места не сдвинемся.

– Ты еще забыл об арбалете, который принесла в ресторан Кристина.

– Не забыл... Этот факт как раз подтверждает то, что Эгисиани не имеет никакого отношения к ее смерти. Естественно, прямого отношения.

– Почему это?

– Потому что мне кажется, что арбалет, принесенный Кристиной и арбалет, из которого в меня выстрелили, происходят из одного и того же стада арбалетов. Стада, которое пасется в окрестностях дачного дома Святослава Валентиновича.

– Может, ты и прав...

Евгений Александрович посмотрел на Марью Ивановну. Она выглядела утомленной.

– Ладно, давай спать, утро вечера мудренее, – сказал он, осторожно поднимаясь с дивана. – Я буду спать здесь, а ты иди к себе.

Эти слова дались ему нелегко. Спать без Марьи Ивановны, пусть отвернувшейся, он не мог.

– Хорошо, – пожала плечами Марья Ивановна, решившая вести себя как примерная школьница. – Но ведь утром мы проснемся вместе?

– Посмотрим, – буркнул Смирнов и поковылял в ванную чистить зубы.

В полтретьего ночи они столкнулись в коридоре, соединявшем спальню с гостиной.

14. Боль и ненависть

Утром было решено, что Евгений Александрович найдет ресторан с невидимыми стихами на стенах и неслышимой музыкой в столешницах и поедет туда, а Марья Ивановна побродит с сачком для арбалетов в окрестностях дачного дома Святослава Валентиновича.

Первым ушел Смирнов. Минут через пять после того, как за ним закрылась дверь, Марья Ивановна позвонила Эгисиани.

– Не звони мне никогда, – ответил тот голосом, полным боли и неприятия. – То, что ты ищешь, далеко от меня. И еще...

– Что еще? Говори!

– Брось ты это расследование... Ты даже и не представляешь, что лежит на дне этой банки с тараканами...

– Ты врал насчет Кристины? – не слушала Марья Ивановна.

– Да.

– Ты поспорил на меня? С тем пузатым азербайджанцем?

– Да.

– Тот человек, насиловавший Кристину, это ты?

– Да. Прощай, меня убьют, если узнают, что я тебе что-то говорил по телефону.

– Последний вопрос...

– Никаких вопросов.

– Володя, я умоляю! Ты мне должен...

– Давай, говори быстрее...

– Этот арбалет, который принесла Кристина...

– Ничего она не приносила. В ту ночь, когда я тряс Кнушевицкого, в меня из него выстрелили.

– Кто?

– Не знаю, – явно солгал Эгисиани. – Я шел к калитке, в меня пальнули, мои люди бросились к месту, с которого стреляли, но этот человек перелез через забор и убежал.

– Тебя ранили!?

– Разумеется. В самое сердце...

– Ты был в бронежилете...

– Конечно...

– Арбалет вы нашли под забором?

– Да, на той стороне. Арбалет и початую пачку "Парламента".

– Еще один вопрос...

– Никаких вопросов! Забудь обо мне. Прощай! Я жалею, что не успел тебя трахнуть. Ты была бы довольна.

– Я выкинула твой алмаз! – истерично выкрикнула Марья Ивановна в уже замолкшую трубку.

* * *

После разговора походив по комнатам безхозной мегерой, Марья Ивановна выкурила на унитазе сигарету, затем села у трельяжа подкраситься – общение с косметикой и зеркалом успокаивает женщину, как ничто другое.

– Ну что ты так расстроилась? – выбрав губную помаду, спросила она у своего отражения.

– Меня обманули...

– А брось! Ты обманула, тебя обманули! В следующий раз будешь умнее. И что у тебя за дурацкая манера все ему рассказывать?

– Мама говорила: исповедуйся, не носи в себе ложь... – отражение, закончив подкрашивать губы, взялось за карандаш. – Неправда, говорила, выедает душу и сердце, и человек становиться похожим на прогнившее дерево, забывшее упасть.

– А ты в церковь ходи! И исповедуйся батюшке. И всем будет хорошо. И тебе, и ему, и батюшке.

– Батюшке исповедоваться? А что, это идея...

Марья Ивановна, подмигнув своему отражению, прошла в гостиную, уселась в кресло и представила, как они со Смирновым сталкиваются в церкви. Она, счастливая, уже исповедовавшаяся и получившая отпущение грехов, и Смирнов, за этим отпущением идущий. После девушки с пухлыми алыми губками и силиконовым бюстом.

Мотнув головой, женщина вытрясла из нее видения и задумалась о вчерашних событиях. Кого же могло так обеспокоить ее, ее со Смирновым расследование? Надо подумать...

Значит, так... Кристина что-то узнала, и ее за это знание убили... А Володя Эгисиани докопался до истины и узнал нечто такое, что способно как карточный домик разрушить благополучие людей, сведших Кристину в могилу.

...Может, обратиться к Паше? Несколько его звонков и все станет ясным?

Нет. Никаких звонков. Не надо оживлять мертвецов. И Смирнов расстроится. К тому же Центнер вторую неделю на своих любимых Канарах греется.

Значит, надо самой обходиться. Что ж, поедем в Переделкино. Уже почти пять, Святослав Валентинович скоро вернется с работы. А к вопросу о том, что знает Володя, можно вернуться позже. Когда все уляжется, и он не будет бросать трубку.

...Нет, что-то меня определенно к нему тянет. Они такие со Смирновым разные. Диаметрально разные...

15. Склеп Кристины

Евгений Александрович, поехал к своему однокашнику по очной аспирантуре, который, давным-давно забросив геологию рудных месторождений, работал в полугосударственной организации, ведавшей регистрацией частных предприятий. Тому понадобилось несколько минут, чтобы установить, что Владимир Иосифович Эгисиани помимо ресторанчика на Тверской имеет еще один на Сретенке. С подкупающим своей сентиментальностью названием "Ты и я".

Потом они с приятелем пили водку в ближайшей чебуречной. Перед входом в ресторан Смирнов стоял лишь через полтора часа, после того, как был съеден первый чебурек.

Едва увидев простенькую вывеску, он почувствовал, что его ждет нечто необыкновенное. Значимое. Постоял в замешательстве, достал сигареты, выкурил одну несколькими торопливыми затяжками, вошел, волнуясь, как мальчишка.

И оказался в фойе, освещенном таинственным переливчатым светом. Хотел осмотреть его внимательнее, проникнуться им, но не получилось – неожиданно представил себя стоящим рядом с Марьей Ивановной.

Представил ее бархатную руку в своей руке, чуткой и торжествующей.

Увидел ее ласкающие и чуть виноватые глаза.

Увидел и ясно понял, что женщина может быть женщиной, если она всегда, везде и во всем женщина.

Он понял, что нельзя быть женщиной только для кого-то. И что если он заставит, вынудит свою любимую быть женщиной только для него, то он потеряет все. В том числе и себя...

– Проходите, пожалуйста, – вернул его в фойе картавый еврейский голос. – Я вижу, вы не один.

– Ну, в каком-то роде не один, – невпопад ответил Смирнов, увидев стоящего перед ним большеносого маленького человечка с чувственными губами.

– У нас есть специальный столик, для тех, кто приходит с кем-то в душе. Походите, пожалуйста.

Человечек провел Смирнова в зал.

Едва оказавшись в нем, Евгений Александрович почувствовал себя в атмосфере того, что не дает человеку рассыпаться ни во что, даже если он стоит на последней черте, он почувствовал, что "смерть стоит того, чтобы жить, любовь стоит того, чтобы ждать".

Усевшись на стул, услужливо отодвинутый от столика на двоих (состояние злополучной раны, лечимой мумиё, уже позволяло ему сидеть, не ерзая), Евгений Александрович внимательно осмотрелся и с удивлением осознал, что в ресторан никто не ходит, и потому он напоминает не коммерческое предприятие общественного питания, а, скорее, музей на необитаемом острове.

– И давно вы закрылись? – спросил Смирнов, оглядывая столы, за которыми, судя по всему, давно никто не сидел, столовые приборы на них, забывшие напрочь о своем предназначении, вазы, не помнившие запаха свежесрезанных цветов и прочее ресторанное вещество, несомненно, остуженное недостатком человеческого тепла.

– Мы не закрывались, – виновато улыбнулся робинзон с острова "Ты и я". – Просто люди перестали ходить сюда... Вы позволите, я присяду?

– Да, да, конечно.

Маленький человек уселся и посмотрел на Смирнова заботливыми домашними глазами. Тот смешался и спросил:

– Так вы сказали, что люди перестали сюда ходить? Извините меня великодушно, но я не верю. Едва здесь очутившись, я почувствовал, что не могу не прийти сюда если не завтра, то когда-нибудь... Прийти с любимым человеком...

– Это вы не сможете... Вы не родной этому городу человек – это видно даже сзади. А представьте себе парочку... Он и она. Он привел ее, потому что она не хотела сразу идти к нему спать. Она хотела сначала поесть всласть, выпить вкусного дорогого вина, повеселиться, потанцевать с симпатичной молодежью, взять, короче, свое. И вот, очутившись здесь, вместо всего этого симпатичного времяпрепровождения, они влюбляются друг в друга. У него – современная жена с автомобилем и постоянной визой в Америку, двое маленьких детишек, она – живет своим телом. И они влюбляются! Представляете, они влюбляются и натурально становятся другими людьми. Он все бросает, она становится святой Магдаленой. Неделю они живут совершенно счастливые. Потом все рушиться. Он теряет квартиру, детей, работу в фирме тестя. Она ничего, кроме техники любви не имеет. Сил за три тысячи продавать мороженую рыбу тоже. В конечном счете, они проклинают это якобы заколдованное место. И говорят об этом, говорят, чтобы сюда не ходили. Вы представляете?

– В принципе, да... Но мне кажется, что любовь...

– Креститесь, если кажется, – человечек неожиданно для Смирнова, распалился. – А если вам мало одного примера, вот вам другой. Заходят сюда два бизнесмена обсудить деликатное дело. Входят, садятся и становятся ангелами. А могут ангелы заниматься бизнесом? Короче, через считанные часы одного выбрасывают на улицу, другого убивают. Тот, кого выбросили, начинает говорить, что их загипнотизировали и сюда приходят люди без мозгов, но с пистолетами. Вам понятно, или мне продолжить?

– Но ведь и нормальные люди, наверное, сюда заходили?

– Конечно, заходили... – вздохнул смотритель ресторана.

– И что?

– Представьте, заходит сюда нормальный человек съесть котлету за шестьдесят рублей. И что он получает вместо котлеты? Он во все влюбляются. В пальмы, в потолок, в посетителей. А когда человек влюбляется, что происходит? Он начинает транжирить деньги, как говорит моя не по годам взрослая внучка. Он начинает посылать шампанское на тот стол и цветы на этот, он начинает покупать племянницам коробки конфет и потом больше сюда никогда не заходит, потому что жена устраивает ему взбучку. Теперь вы понимаете?

– Понимаю, но не верю... Чертовщина какая-то.

– Не чертовщина, а любовь, молодой человек.

– Ну, ведь сюда могли ходить художники и поэты? И писать потом великие вещи?

– Великие вещи? Странно слышать это странное заявление от образованного человека. Все великие вещи творят несчастные и больные люди. И, вдобавок, нищие. Вон, там за портьерой прячутся стихи Абеляра, вы знаете его?

– Знаю...

– А Блок? А Пушкин? А Есенин? А Лермонтов? Посидев в этом ресторанчике, они превратились бы в довольных жизнью котов и писали бы стихи о президенте "Роскомбанка" да детективы типа "Смерть блондинки" или "Шестерки мочатся первыми".

– Ну, вы не правы. Я понимаю, вы утрируете, расстроенный тем, что любимое вами заведение не пользуется успехом... Рестораны сейчас можно содержать, только имея богатых клиентов, а богатство и любовь – две вещи несовместные...

– Богатство и истинная любовь, распространяющаяся не только на сексуальную партнершу и детей от нее, но и на свою природу, есть две вещи несовместные. Вы закажете чего-нибудь или будем просто говорить?

– Если вам не трудно, – улыбнулся Смирнов, – принесите что-нибудь поесть и хорошего крепленого вина.

– Я вам принесу салат "Кристина".

– Салат "Кристина"?

– Да, это хороший мясной салат. Он вам понравится.

– Это как причастие?

– Ну, если хотите... Здесь все – ее плоть и кровь. А вы, вижу, знали бедную девочку?

– Только по рассказам лиц, по тем или причинам не имевших желание или возможность говорить правду. Знаете что... Не надо салата. Что-то не хочется мне вкушать от ее плоти. Расскажите лучше о ней.

– О ее душе?

– Да...

– Мне утром звонил хозяин... Он сказал, что придет красивая женщина. И приказал ей ничего не рассказывать...

– Но вы ведь расскажите? Я вроде мужчина?

Маленький еврей улыбнулся и, немного помолчав, начал говорить:

– Рассказывать, в общем-то, нечего. Хотя мы и были почти как дочь и отец. Кристина была несчастным человеком, потому, наверное, и была талантлива. С мужем у нее не было никаких отношений, и жила она с... ну, в общем, вы догадываетесь, с кем она жила. Он по-своему любил Кристину. Ну а девочка, если не терпела, то переносила его как нечто в жизни необходимое... Мы, евреи, это хорошо понимаем.

– Как необходимое зло?

– Да. Он многое для нее сделал, он, можно сказать, спас ее. У нее были деньги, она могла свободно работать, ходить по своим тусовкам и богемам, ездить за границу. Он даже позволял ей чуть-чуть иметь мимолетных любовников...

– И чем же она ему за все это платила?

– Это сложный вопрос... Он хотел любви, он видел, как много ее у Кристины... Видел, и раз за разом понимал, что она, эта любовь, не про него. И не потому, что она не может одарить его ею, а потому что знал, что в ней, в этой ее любви, он будет, как муха в кипяченом молоке. И мстил, как нормальный человек...

– Как мстил?

– Как-то раз она сидела, вон, за тем столиком с пожилым человеком, то ли скульптором, то ли художником из провинции. Он был такой плюшевый, такой внимательный, он говорил ей "Вы", называл сударыней и делал умопомрачительные комплименты. А она смотрела на него такими глазами, что я, вы не поверите, стоял за кулисами и ревновал, как живой Владимир Ленский. И в это время вошел Володя с какими-то нестройными людьми и все увидел... Володя всегда все видит. Он подошел к ней, что шепнул на ухо, она встала, все еще счастливая изнутри, и пошла за ним... Они пробыли в его кабинете всего пять минут. Он трахал ее, вы извините меня за это некультурное слово, но он действительно трахал ее, как дешевую проститутку. Я видел, как он выходил, застегивая ширинку, я специально подошел, чтобы видеть это, потому что нормальный человек должен все это видеть, чтобы случайно не стать животным. Причесавшись у зеркала и тщательно поправив галстук, он пошел к людям, которые с ним пришли, посадил их за стол, и они начали громко смеяться. А я пошел к Кристине. Она сидела за столом и смотрела на себя в зеркало. Нет, она не была несчастной на внешний вид, слезы не текли по ее щекам. Когда я подошел и сел рядом на свою табуретку, она посмотрела на меня и сказала: "Знаешь, Изя, я, кажется, знаю, что можно сделать из того гадюшника на Мясницкой". Да, она так и сказала, эта женщина...

Смирнов закурил. Посмотрев на него, смятенного услышанным, маленький еврей расстроено покачал головой и ушел. Через некоторое время перед Евгением Александровичем стояло блюдо с порезанными телячьим языком, бужениной и овощами и графинчик водки.

– Если вы пили с вашим приятелем водку, то от вина у вас заболит голова, – сказал Изя, ставя последний на стол.

Растроганный вниманием Смирнов налил рюмку, выпил залпом. Закусил языком. Похрустел болгарским перцем. Оглянулся вокруг. Злой дух Эгисиани не витал более под сводами зала.

– Вы все услышали от меня? – спросил старый еврей, с удовольствием наблюдая за переменами, происходящими в лице неожиданного посетителя.

– Да, – коротко ответил Евгений Александрович. – Практически все. Теперь я знаю, кто убил Кристину.

– Володя не мог этого сделать, – покачал головой смотритель ресторана. – Он скорее умер бы сам. Кристина делала из его зла красоту. Она рожала от него красоту. Я уверен, вы читали "Всю королевскую рать" Уоррена. Там Вилли Старк, губернатор Америки, говорил, что добро можно делать только из зла, потому что его больше не из чего делать.

– А что делал Эгисиани из ее добра, из ее красоты?

– Это интересный вопрос! – расцвел смотритель ресторана. – Очень интересный!

– Так что он делал из ее добра? – переспросил Смирнов, нанизав на вилку смачный кусочек языка.

– Из ее добра и красоты он делал себе нервозность, разве это не ясно умному человеку? – укоризненно проговорил Изя. – Он делал нервозность для себя и своих друзей, а разве это нехорошо, когда нехороший человек волнуется из-за нервов и укорачивает себе жизнь неспокойным сном? Я вам скажу, что я говорил об этом Кристине, и она хорошо меня поняла.

– Вы говорили это Кристине!? – вилка с языком застыла в воздухе.

– Да, я говорил это Кристине. Разве нормальный человек может жить после изнасилования, после двух, трех изнасилований, если ему не говорили об этом?

– Это что-то еврейское. Прививка против изнасилования.

– Да, это еврейское, хотя Кристина была русская. И ближе по сердцу ей была русская альтернатива...

– Спиться или лечь на амбразуру?

– Вы меня понимаете, как я себя. Выпейте еще, вам станет хорошо.

Смирнов выпил и закусил. Похрустел огурцом. И, потянувшись за сигаретами, сказал с легким упреком:

– И вы тут работаете...

– А что делать? – пожал плечами Изя, – У меня внучка пойдет работать, вы знаете, куда, если я не буду сидеть здесь в одиночестве и вспоминать бездумно прожитые годы.

– При вашей посещаемости можно заработать на высокие каблучки для внучки?

– Я сижу на зарплате, и кое-кто иногда заходит. Знаете ли – это Москва, в ней так легко заблудиться.

– Вы сидите на зарплате?

– Естественно. Володя мне платит как смотрителю...

– Склепа Кристины?

– Вы опять угадали. С вами приятно разговаривать.

Смирнов задумался, глядя на графинчик с водкой. Ему захотелось к Марье Ивановне.

– Вы сейчас идите, – сказал ему старый еврей. – Через полчаса иногда заходит Володя, а это вам надо?

– У вас есть шоколад или конфеты в коробке?

– Спрашиваете, молодой человек.

– Принесите мне на ваш выбор и рассчитайте.

Через пять минут перед Смирновым лежал счет и большая коробка шоколадного ассорти. Выпив на дорогу рюмку, Смирнов рассчитался, не забыв о чаевых, и, подмигнув смотрителю, пошел к выходу.

– Вы забыли свои конфеты! – крикнул ему вслед Изя.

– Они для вашей внучки, – обернувшись, помахал рукой Евгений Александрович.

– Заходите с вашей очаровательной супругой, я буду вас ждать, – помахал в ответ старый еврей.

16. В ивняк на берегу и в заросли сирени

К даче Святослава Валентиновича Марья Ивановна подошла в седьмом часу. На веранде сидели дремлющая Вероника Анатольевна с вязаньем на коленях и Леночка. Перед последней стояла тарелка с макаронными финтифлюшками и котлеткой. Вторая котлетка была нанизана на вилку, которой девочка что-то чертила в воздухе.

Заслышав шаги, Вероника Анатольевна встрепенулась. Разглядев гостью, догадалась, что видит коллегу Смирнова, тут же опустила голову и принялась демонстративно вязать.

Увидев торт в руках Марьи Ивановны, Леночка бросила вилку на стол, сбежала с веранды к гостье, взяла ее за руку и, говоря: "Вы жена Евгения Александровича, я знаю, папа говорил, что вы красивая", – повела к столу.

– Добрый вечер, Вероника Анатольевна, – поздоровалась с хозяйкой Марья Ивановна, располагаясь на стуле, отодвинутом от стола девочкой. – Я и в самом деле коллега Евгения Александровича и пришла к вам по делу...

– Святослава Валентиновича нет дома. И придет он поздно, – ответила женщина, продолжая вязать.

– Я хотела поговорить с вами...

– Вы совершенно напрасно к нам ходите. Та правда, которую вы ищете за деньги сына, никому не нужна, в том числе и ему самому.

– Она нужна женщине, которая сидит в тюрьме по судебной ошибке. Надеюсь, вы знаете, что такое российская тюрьма?

– Ее надо было посадить десять лет назад! – злорадно выпалила Вероника Анатольевна, наконец, подняв глаза. – На всю ее подлую жизнь! По ней не то, что тюрьма, по ней каторга, по ней ад плачет. Недаром, то пожар у нее, то газ взрывается!

– Бабушка говорила мне, что Регина Родионовна очень плохая женщина, – подтвердила Леночка, усаживаясь за стол. – И что у нее по участку приведения с луком и стрелами бродят и потому ходить туда нельзя.

Вероника Анатольевна недоуменно взглянула на внучку. Та, скорчив забавную рожицу, показала ей кончик языка и принялась раскачиваться на стуле. Делала она это, упираясь руками в край стола и сосредоточенно глядя в сад ничего не выражающими глазами.

– С ней это часто случается, – вздохнула Вероника Анатольевна, вновь принимаясь вязать. – Часами раскачивается. А ночью кричит... Не вовремя вы затеяли это расследование.

– Вовремя, вовремя... – сказала Лена, продолжая раскачиваться. – Не ровен час, еще кого-нибудь подстрелят.

– Как вы думаете, кто мог стрелять в Евгения Александровича? – спросила Марья Ивановна, благодарно посмотрев на девочку. – Или вы, в самом деле, верите в приведения, вооруженные самострелами?

Вероника Анатольевна решительно поднялась, собираясь немедленно скрыться в доме. К счастью для Марьи Ивановны у веранды появился мальчик лет десяти-одиннадцати.

– Можно я поиграю в саду с Леночкой? – вежливо спросил он у Вероники Анатольевны. – У папы сейчас гости, и он отпустил меня на полтора часа.

– Можно, Петя, можно, – закричала девочка, спархивая со стула.

Спустя минуту дети исчезли за деревьями. Проводив их взглядом, Марья Ивановна посмотрела на хозяйку, примирительно улыбаясь.

– Что вы от меня хотите? – сдалась Вероника Анатольевна. Хорошее воспитание не позволило ей оставить гостью одну.

Марья Ивановна посчитала благоразумным не возвращаться к вопросу о том, кто мог стрелять в Евгения Александровича. Решив сначала наладить отношения с негостеприимной хозяйкой дома, она попросила:

– Расскажите мне о себе. Я вижу, вам нелегко приходится с сыном и внучкой?

Вероника Анатольевна раскрыла рот, собиралась говорить, но тут из-за деревьев вылетела Леночка. Вбежав на веранду, она раскрыла коробку с тортом, отрезала два куска (один с розочкой, другой без таковой), вытряхнула на скатерть из соломенной корзиночки приготовленный к обеду хлеб, опустила в нее добычу и была такова.

– Совсем не слушается, – недовольно сказала Вероника Анатольевна вслед внучке. – Вся в отца.

– Это не страшно, главное, я вижу, она вас любит. Расскажите, пожалуйста, о сыне.

– Он был послушным, вдумчивым мальчиком, пока не попал в когти этой ободранной лисицы...

– Вы имеете в виду Регину Родионовну?

– А кого же еще? Я двадцать лет его воспитывала, двадцать лет учила уму-разуму, музыке учила, пению, двадцать лет ночей не спала. Вы знаете, я даже ни разу его по головке не погладила, ни разу не поцеловала, от груди отняла в пять месяцев – хотела, чтобы он вырос независимым и самодостаточным человеком. Двадцать лет воспитывала в строгости, а эта змея поманила его пальчиком из-за забора, и он ушел. Что только я не делала, чтобы отвадить его от этой женщины! До нее он с Кристиной дружил, одноклассницей, она серенькой мышкой тогда была, так я к ней ходила, говорила, что Слава любит ее, но только стесняется признаться. Письма ей от его имени писала. Однажды даже за руку привела. А он поднялся, весь красный от досады, и ушел, хлопнув дверью. После этого мне ничего не оставалось делать, как идти к Регине. Что ж, я пошла и сказала, что у сына есть невеста и она должна оставить его в покое. И что вы думаете? Эта змеюка подколодная улыбнулась так спокойно и сказала, как будто от оброненной копейки отказывалась: "Нет проблем, пусть женится. Я скажу ему". Вы представляете – она ему скажет!

– И он женился...

Вероника Анатольевна сняла очки и принялась протирать их фланелью. Усталое ее лицо в старческих пятнах, белесый глаз, смотрящий в сторону, вызвали у Марьи Ивановны пронизывающее сострадание.

– Да, женился... Потому что Регина уехала в длительную командировку в Англию. После ее отъезда Слава стал встречаться с Кристиной, водил ее по театрам, концертам, боулинг-клубам. Я нарадоваться на них не могла. Она похорошела, Слава тоже как на крыльях летал. Через неделю после свадьбы Кристина забеременела. Хозяйкой оказалась так себе, все большее лежала с карандашом в руках, рисунками своими обложившись. Все Слава делал – и в магазины ездил, и готовил, что она любила. Даже ее нижнее белье стирал – нравилось ему, видите ли. Многое в их отношениях мне было не по вкусу, но я терпела, неделями сидела в своей комнате, не показывалась...

Вероника Анатольевна замолчала. Из сада раздавались голоса Пети и Леночки – они играли в семью. Он ходил на охоту, она сажала цветы с капустой и готовила еду.

– И что дальше? – улыбнулась Марья Ивановна, вспомнив свои детские игры в "мужа" и "жену"

Не ответив, Вероника Анатольевна тяжело поднялась, подошла к столику, стоявшему у стены, вынула из него белую пластмассовую коробку с лекарствами, приняла несколько таблеток. И, болезненно поникнув, осталась стоять спиной к гостье.

– Вам плохо? Может быть, я завтра зайду? – забеспокоилась Марья Ивановна.

– Нет, нет, – не оборачиваясь, покачала головой Вероника Анатольевна. – Выслушайте все, и больше я не хочу вас видеть.

Постояв еще с минуту, женщина вернулась к столу, села. Лицо ее было серым. Говорила она, не поднимая глаз.

– Регина вернулась за два дня до рождения Леночки. И он опять начал пропадать у нее. В роддом даже не поехал, забирать Кристину с ребеночком пришлось мне. Через неделю Кристина переехала к матери, та жила одна – отец у нее давно умер. Слава приходил к ним – он Леночку полюбил, как только увидел. Когда ей исполнился годик, уговорил Кристину вернуться. Но летом – мы не могли не переехать на дачу, ведь дети, вы же знаете, по возможности должны жить на свежем воздухе – все началось снова. И сразу же Кристина схватила дочку и ушла опять, но Леночка все время плакала, хотела, чтобы папа был рядом, гулял с ней, сочинял сказки. У нее тогда еще было врожденное косоглазие, ей был нужен мужчина, чтобы чувствовать себя уверенно, чтобы вылечится. Через полгода Слава уговорил Кристину вернуться ради дочери. Мать Кристины к тому времени умерла, в квартиру вселился брат с семьей, и она согласилась вернуться, но с условием, что будет жить сама по себе. Так они прожили пять лет... Дела у нее шли плохо, она стала пить и, кажется, принимала наркотики. Мне грубила, Славе тоже, Леночку не замечала...

– Леноку не замечала? – удивилась Марья Ивановна.

– Да... У них были неважные отношения. Кристина не могла простить дочери слепой любви к отцу, а Лена не могла простить матери...

Вероника Анатольевна, что-то почувствовав, замолкла.

Клацнул засов калитки. "Смирнов пришел", – подумала Марья Ивановна и не ошиблась.

Евгений Александрович был сосредоточен. Поздоровавшись, он сел, уперся локтями в стол и принялся заинтересованно рассматривать стоявший перед ним торт.

– Я знаю, Эгисиани довольно часто бывал у вас на даче, – продолжила вопрошать Марья Ивановна, поняв, что его интересует. – Как он вел себя по отношению к Кристине?

– Как муж, – опустила глаза Вероника Анатольевна. Лицо ее немного порозовело.

– Это вы сказали на следствии и на суде, что видели, как Регина Родионовна в день смерти Кристины окапывала флоксы? – воспользовался Евгений Александрович возникшей паузой.

– Да... Это я сказала... – выпрямилась в кресле Вероника Анатольевна.

– И что вы еще сказали на суде?

– Ничего больше, – лицо свекрови Кристины стало неожиданно жестким и волевым.

Марье Ивановне пришло в голову, что эта слабодушная и импульсивная на вид женщина всегда бьется за свои установки настойчиво, бескомпромиссно и до конца.

Смирнову не понравились перемены, произошедшие в лице собеседницы, и он сказал заранее подготовленную ложь:

– Перед тем, как прийти сюда, я беседовал с одним человеком из суда, в котором разбиралось дело Кристины. И он сказал мне, что если бы не ваши показания, то даже самому свирепому и ненавидящему женщин судье не пришло бы в голову давать Регине Крестовской восемь лет ...

– На моем месте так поступила бы каждая мать, – ответила Вероника Анатольевна.

Покивав, Смирнов вернулся к теме, затронутой Марье Ивановной:

– Если Эгисиани вел себя по отношению к Кристине, как муж, значит, он мог в любой момент увести ее в мезонин или в садовую беседку? – внимательно рассматривая ногти, спросил он. – Или в ивняк на берегу реки?

Ноготь и подушечка указательного пальца правой руки были у него коричневыми: накануне Марья Ивановна настояла, чтобы он выкрасил усы, начавшие седеть, и Смирнов с непривычки вымазался.

– Да, он брал ее за руку и уводил. Я понимаю, к чему вы клоните... Вы считаете, что Кристину...

Вероника Анатольевна не договорила – из сада раздался пронзительный крик Леночки.

17. Опять двадцать пять

Первым на крик ринулся Смирнов. Вбежав в сад, он метрах в десяти от себя увидел бледную Леночку, пригвожденную арбалетной стрелой к беленому стволу старой яблони. Лицом к ней на сломавшейся соломенной корзиночке для хлеба стоял Петя. Испуганные его руки тянулись к стреле, торчащей из груди девочки, но взяться за нее не решались.

Смирнов остановился как вкопанный. Мимо него, задев плечом, пронеслась Марья Ивановна. Подбежав к девочке, она секунду стояла перед ней в растерянности, затем упала на колени, взялась за стрелу и принялась ее вытаскивать, наклоняя то в одну сторону, то в другую.

– Не надо!!! Ты что делаешь!? – возопил Евгений Александрович, бросившись к ней. Он воочию видел, как стрела, вращаясь в детском теле, терзает грудь, плевру, легкое...

Марья Ивановна, и не посмотрев на него, продолжала свои попытки. Разозленный Смирнов оттолкнул ее и... увидел, что стрела торчит вовсе не из груди Лены, но из ее подмышки. Не ранив девочки вовсе, она лишь пригвоздила к яблоне ее легкое летнее платьице.

Вытащив стрелу (она сидела неглубоко), Смирнов посмотрел на Веру Анатольевну, наконец, явившуюся, потом на мальчика, у которого заметно подрагивали губы.

– Из... дырки в заборе... кто-то выстрелил... Потому, наверное, и не попали, – сказал Петя, стараясь не смотреть на Лену – Марья Ивановна снимала с нее платье, чтобы убедиться, что девочка не ранена.

* * *

После того, как женщины увели девочку, бывшую в глубоком ступоре, Смирнов прошел, оглядываясь, в сарай, снял там брюки, достал из кармана лейкопластырь в рулоне и перевязочный пакет и завозиться со своей раной, начавшей кровоточить в результате спринтерского забега веранда – место происшествия.

Закончив с перевязкой, он внимательно осмотрел участок сада, примыкавший к злополучному яблоневому дереву, но ничего особенного не обнаружил. Затем подошел к забору. В доске, как раз напротив злополучного дерева, зияло отверстие диаметром в небольшое куриное яйцо, оставленное выпавшим сучком. Посмотрев в него, Смирнов увидел, что трава под забором примята недавно.

– Сумасшедший дом... – пробормотал он, направившись к дому неспешным и неровным шагом. – Но все, вроде, в масть.

* * *

Веранда была непривычно пуста. Осторожно сев на свой стул, Евгений Александрович принялся заинтересованно разглядывать торт. Женщины вышли из дома, когда он решил съесть кусочек и потянулся за ножом.

– Леночку мы уложили, – сказала Марья Ивановна, усаживаясь. – Мне кажется, самое время звонить в милицию, пока нас всех не перестреляли.

– Не надо никакой милиции, – покачал головой Евгений Александрович, о чем-то думая.

– Вы правы, – поспешила согласиться с ним Вероника Анатольевна.

– Почему не надо? – удивилась Марья Ивановна.

– Не надо и все, – Смирнов, боясь, что у него сзади проступит пятно крови, решил встать и больше не садиться.

– Нет, ты, объясни, – не отставала женщина. – Ты, что, не понимаешь, что девочку могли убить? И что попытка убийства может повториться в любую минуту?

– По духу нашего устного договора со Святославом Валентиновичем мы не можем предпринимать серьезных шагов, не поставив его в известность, – сказал Смирнов казенным голосом. И сразу же спросил у хозяйки дома:

– А Петя где?

– Домой ушел, – ответила Вероника Анатольевна.

Марья Ивановна поняла: "Петя ушел, и вы уходите" и вынула из сумки косметичку, чтобы подкраситься на дорогу.

– Я думаю, он вернется проведать Леночку, – сказал Евгений Александрович, наблюдая, как Марья Ивановна рассматривает свои очаровательные губки в зеркальце. – А мы, пожалуй, дождемся Святослава Валентиновича. Мне надо кое-что ему доложить...

– Не надо ничего ему докладывать! – взвилась Вероника Анатольевна – Вы что, забыли, что Леночке плохо? Ей нужен покой! Вы ее до психушки доведете!

– Видите ли, если мы его не дождемся, то нам придется встречаться еще раз... А мне что-то не хочется больше возвращаться к этому делу.

– Ты что, все уже знаешь!? – отставила зеркальце изумленная Марья Ивановна.

– Аск, – усмехнулся Смирнов. – Сегодня мои сорок пять с половиной процентов уверенности превратились в сотню. Будешь теперь мне всю жизнь овсяную кашку варить. Уверен, ты получишь огромное удовольствие – я с детства ее ненавижу.

– Так, может, скажешь кто? – в голосе Марьи Ивановны чувствовались нотки недовольства.

– Он думает, что это я отравила Кристину! – с грохотом уронив стул, поднялась Вероника Анатольевна. – Он с самого начала так думал! Ходил здесь, вынюхивал, смотрел своими нехорошими глазами!

Эту тираду матери услышал появившийся из-за угла дома Святослав Валентинович. В руках его был кейс и пакеты с продуктами. Поднявшись на веранду, он поставил кейс на пол, опустил пакет на свой стул, взялся за его спинку обеими руками и, ни на кого не глядя, внятно сказал:

– Оставьте в покое маму. Это я убил Кристину.

Смирнов в лице не изменился – было видно, что он ждал этого признания. Марья Ивановна устало повела ладонью по лицу. Вероника Анатольевна осела на своем стуле.

– Да, это я отравил Кристину, – продолжил Святослав Валентинович, не отнимая рук от стула. – Она была лишней здесь. Она мешала матери, мешала мне. Она привела сюда этого человека, который пугал Леночку и вел себя как хозяин... И вдобавок унижал меня, как мужчину...

– Вы понимаете, что признаетесь в том, что не только убили жену, но и оклеветали Регину Родионовну? – поглаживая ягодицу, затоптался Смирнов. – То есть отправили ее вместо себя за решетку?

– Да, отправил. Я был в состоянии сильного душевного волнения, после того как этот Эгисиани на глазах у гостей демонстративно увел мою жену в глубину сада, в дальнюю беседку и там они предавались любви, отнюдь не молчаливо и, возможно, на виду у соседей... И я поклялся себе избавиться и от этой твари, и от твари, которая нас с Кристиной сделала тварями. Когда все ушли, я пошел к Регине – ее дома в тот момент не было, – взял пузырек с ядом, утром насыпал его в ее кружку, капнул воды, всего капельку, чтобы растворила яд и высохла, и пошел на работу. Пузырек я взял с собой, и вечером, направляясь к Регине, зарыл его под флоксами.

– В день смерти жены, или точнее, спустя несколько часов после ее смерти, вы посещали любовницу!? – изумилась Марья Ивановна.

– Да. Регина позвонила мне и приказала... попросила, чтобы я немедленно пришел.

– Понятно... А почему вы пришли к нам? Ну, я имею в виду, почему вы обратились в наше детективное, гм, агентство?

Святослав Валентинович темно улыбнулся.

– Я пришел не к вам. Я пришел... к Паше Центнеру.

Марья Ивановна вздрогнула. Она поняла, чьи люди устроили погром в ресторане Эгисиани. И почему его устроили.

Евгений Александрович болезненно скривился. После того, естественно, как до него дошли слова Кнушевицкого. А это случилось нескоро.

– Да, терзаемый угрызениями совести, я пошел к Паше Центнеру, – продолжил Святослав Валентинович, опустив пакет с продуктами со стула на пол и усевшись. Он... он в некотором роде курирует мою фирму, и, соответственно, решает личные вопросы своих подопечных, если конечно, они к нему с этими вопросами обращаются. Я рассказал ему обо всем и попросил посодействовать. Он мог сделать так, чтобы Регине скостили срок по апелляции. Он также мог по истечении короткого промежутка времени устроить ее скоропостижную "смерть" в местах заключения и выправить затем паспорт на другое имя. Выслушав меня, Паша сказал, что все содеет, за соответствующие деньги, разумеется, если я обращусь в детективное агентство "Дважды два"... И, посмеиваясь, сунул мне в руки газету с вашим объявлением... Так я попал к вам.

Сказав, Святослав Валентинович, откинулся на спинку стула и равнодушно уставился в розовеющее вечернее небо.

Евгений Александрович смотрел на него исподлобья.

Марья Ивановна с тревогой смотрела на Веронику Анатольевну. Убедившись, что та сидит без движений, она подошла к ней и, тронув плечо, спросила:

– Вам плохо?

Вероника Анатольевна не ответила. Она была без сознания.

18. Убить надо всех

Врачи прибыли через полчаса. У Вероники Анатольевны они обнаружили обширный инфаркт и еще что-то. Попросив Евгения Александровича и Марью Ивановну присмотреть за Леночкой, Святослав Валентинович поехал с матерью.

* * *

Когда машина скорой помощи, воя сиреной, умчалась, и Смирнов с супругой вернулись на веранду, Леночка – спокойная, ступора как не бывало – вышла из дома, села на место отца, поправила подол платьица и, пристально взглянув Смирнову в глаза, сказала:

– Папа обманывает вас. Он не убивал маму.

Изумленные глаза Марьи Ивановны вперились в сосредоточенное лицо девочки.

Евгений Александрович остался непроницаемым. Покивав сам себе, он принялся рассматривать палец, испачканный коричневой краской. И занимался этим до того самого момента, как на веранде возник Петя с заряженным арбалетом в руках.

Встав в дверях дома (так, чтобы каждый из взрослых мог быть мгновенно взят под прицел), мальчик сказал подрагивающим голосом:

– Тетю Кристину отравил я. Уезжайте, вы ничего с нами сделать не сможете...

Верхняя его губа подергивалась он ненависти и возбуждения.

* * *

За несколько недель до смерти Кристины Петя с Леночкой играли в саду Регины. Они часто играли в нем, невзирая на запреты Святослава Валентиновича и Вероники Анатольевны – он был весь заросший, и там было как в настоящем индейском лесу. Лена знала, что папа находится в доме соседки, и, когда игра в прекрасную индианку и холостого Следопыта ей надоела, она предложила посмотреть, что они делают. Приставив к стене шаткую садовую скамейку, они поднялись на нее, уткнулись лбами в окно и увидели Святослава Валентиновича.

Он, в одних черных блестящих трусиках и строгом ошейнике, сидел на цепи и ужасными глазами смотрел на Регину Родионовну, стоявшую перед ним с плеткой в руках и громко выкрикивавшую оскорбления.

"Слизняк".

"Дерьмо собачье".

"Поганка" и так далее.

Охрипнув от ругани, женщина начала его бить. Она хлестала слева направо и справа налево, плевалась и пыталась поранить жертву острыми каблучками. Когда грудь и ноги отца окрасились кровью, Лена упала со скамейки без чувств.

Потом она болела. Ей снились кошмары. В них злая ведьма резала ножом, вешала на веревке и била плетью ее любимого папочку. Девочка похудела, перестала разговаривать и играть в игрушки. Ей тяжело было выздороветь, ведь она видела, как папа с остановившимися глазами, ее любимый заколдованный папа, почти каждый день уходит к ведьме. И возвращается весь истерзанный, усталый и равнодушный.

Лена боялась сказать отцу, что знает о том, что он ходит к ведьме. От бабушки она слышала сказку, в которой ведьма приказала любившему ее человеку принести сердце его матери, и он, заколдованный, принес.

Она не хотела, чтобы ее любимый папа вынимал у нее сердце. И чахнула на глазах.

Ее спас друг.

Петя сказал, что он – ее принц, и он погубит ведьму.

Мальчик стал охотится за Региной. В ее отсутствие он побывал в доме, изучил его планировку, привычки и расписание хозяйки.

Но бес берег женщину – ночные пожары, устроенные мальчиком, либо таинственным образом тухли, либо их тушили неожиданно быстро приезжавшие пожарные, выпущенный же им природный газ либо не взрывался вовсе, либо взрывался, не причинив хозяйке ни малейшего вреда.

И Петя решил отравить женщину. Он знал, что у Регины есть яд, которым она травила бездомных собак и кошек. В одно из своих тайных посещений дома он нашел его. Но Регина не травилась. Отравленные соки она проливала, кружки, опыленные ядом, либо выпадали у нее из рук, либо тщательно ею ополаскивались.

И мальчик испугался. Он поверил, что тетя Регина – и в самом деле ведьма, и что она каким-то образом надежно защищена от всех посягательств на ее жизнь. И решил выждать время.

За день до смерти матери Леночка вновь испытала потрясение. Утром Святослава Валентиновича в доме не было, а девочке очень хотелось рассказать ему сочиненную накануне сказку о потерявшейся в лесу малышке, которую любимый отец, в конце концов, нашел. Она спросила бабушку, где папа, а та, раздраженная очередным уходом сына к Регине, не удержалась и выкрикнула: "Он опять у этой змеи!"

Потрясенная Леночка, впав в сомнамбулическое состояние, вышла во двор, проникла на участок Регины, прислонила к стене все ту же скамеечку, поднялась на нее и увидела, что ведьма Регина пьет кровь из шеи ее извивающегося от боли папочки. Оглушенная страхом и горем, она пошла в свой сад и спряталась на крыше гаража среди покрывавших его яблоневых ветвей.

Там ее нашел Петя. Некоторое время они сидели, обнявшись, как брат и сестра. К середине дня в беседку, стоявшую среди кустов сирени, пришли мама Лены и дядя Володя, ее друг. Они долго целовались и обнимались, потом дядя Володя натянул подол платья Лениной мамы на ее голову, расстегнул ремень, спустил трусы и вставил свою пиписку прямо ей в попу.

– Давай, мы их всех убьем? – сказал бледный Петя своей принцессе.

Кристина стонала то ли от боли, то ли от удовольствия. Эгисиани возбудили ее стоны, и он разъярился. Беседка ходила ходуном.

– Давай, – прошептала Лена, теряя сознание.

* * *

Все это, отправив Леночку в дом, рассказал Евгению Александровичу и Марье Ивановне Петя. Рассказал, конечно же, используя другие слова и выражения.

– А откуда у тебя арбалет? – спросил Смирнов, желая перевести разговор в менее эмоциональное русло.

– У меня дедушка был мастером на все руки. Он был и слесарь, и плотник. Этот стол он сделал... – указал Петя арбалетом в соответствующую сторону.

– Стол – это стол, а боевое оружие – это боевое оружие...

– Дедушка говорил, что талантливый человек талантлив во всем. Он научил меня тонкой работе.

– Но ведь без чертежей такую сложную штуку не сделаешь?

– Я нашел на помойке американский журнал на русском языке. В нем была статья о самострелах. С рисунками и размерами.

– Понятно... – улыбнулся Евгений Александрович. Несколько лет назад он читал этот журнал. От прекрасно иллюстрированной и пространной статьи об арбалетах у него неделю чесались руки.

– В дядю Володю тоже ты стрелял? – спросила мальчика Марья Ивановна, забыв обо всем.

Смирнов посмотрел на нее с удивлением.

– Да, – зло выцедил Петя.

– Дядя Володя – понятно, – вздохнул Смирнов, потрогав ягодицу. – А зачем в меня стрелял? Больно ведь?

– Лене тоже было больно! Все вы лезете в ее жизнь, лезете и убиваете! – закричал мальчик, истерично тыча арбалетом в сторону Смирнова. – Она уже теперь живая только наполовину! И здоровой теперь не вырастет!

– Видишь ли, каждый человек состоит из жизни и смерти... – попытался Евгений Александрович навести тень на плетень. – Каждый человек – это весы, на одной чашечке которых жизнь, а на другой – смерть. Смерть, в конечном счете, перевешивает, но никогда не побеждает...

– Все вы только болтаете! – перебил мальчик, вконец распалившись. – Вы все умные! А среди моих друзей нет ни одного ребенка, которого родители любят и понимают! Наташу Тихонову отец раздевает и на улицу выгоняет, и делает это не просто так! Оксана, племянница Регины, с рождения больная, живет в детском доме никому не нужная! И жила там и тогда, когда ее отец был жив и здоров! Жила потому, что его кроме живописи ничего не интересовало. Мой папа все мне покупает, дает деньги, а думает только о женщинах и шашлыках с пивом! И бьет кулаком в лицо, когда их нет! А ваша дочь!? У вас есть дочь!? Есть, по глазам вижу! И она вас ненавидит, за то, что вы есть, и в то же время вас нету. Она ненавидит вас, потому что от вас одна только боль!

Смирнов почернел. Недавно бабушка Полины сказала ему по телефону, чтобы он не приходил больше к дочери. Потому что после его посещений Полина неделю на всех бросается и не спит ночами.

– И папа Лены мучает ее, – продолжал кричать Петя, – он думает только о...

Увидев, что на дорожке, ведущей к веранде, показался хозяин дома, Смирнов прервал мальчика:

– Ты не прав, Святослав Валентинович любит Леночку...

– Ничего он не любит, – мстительно посмотрел мальчик на отца подруги. – Ему просто нравится, что хоть кто-то на свете его любит. Если бы он любил, то не убивал бы ее. И Кристина Владимировна не любила дочку. Она думала только о себе и своей работе, думала, даже когда целовала или гладила ее по головке!

Святослав Валентинович, бледный, растерянный, остановился перед ступеньками.

Он все слышал.

– Так что, ты решил убить всех плохих родителей? – ужаснулась Марья Ивановна, не обращая внимания на появление Кнушевицкого.

– Да! Вас всех надо убить, потому что с вами мы вырастаем точно такими же негодяями, как вы! И наши дети вырастут такими же негодяями!

Смирнов решил действовать. Еще пара сентенций, чувствовал он, и этот маленький неврастеник убедит себя, что хороший родитель – это мертвый родитель.

– Да, но для того, чтобы убивать и не попадаться, надо быть хорошим убийцей, – сказал он серьезно. – У тебя, судя по всему, есть неплохие данные. Ты умен, расчетлив, артистичен... Хм... Ты ведь сначала прострелил платье Леночки, потом сходил, спрятал арбалет, и только после того, как вернулся, она начала кричать?

– Да, это я придумал, – уже спокойно ответил мальчик. – По-другому вы могли бы найти самострел.

– Молодец. Ума у тебя – палата. Хотя, конечно, пока не полная палата. Я сразу заметил, что перед тем, как выстрелить, ты оттянул платьице в сторону. Боялся поранить подружку, и оттянул слишком далеко. Так вот, для того, чтобы стать настоящим убийцей, тебе надо сделать первый шаг, первый семимильный шаг – надо убить, хладнокровно убить человека, глядя ему в лицо. Убить, не ядом, не из-за угла, а глядя в глаза. Я предлагаю тебе свою кандидатуру. Я сейчас пойду к тебе, пойду, чтобы отнять эту штуку. И если ты убьешь меня, то заранее поздравляю: ты – настоящий убийца. А если не сможешь, то у всех нас появится шанс подумать над твоими словами.

Смирнов пошел к мальчику.

Арбалет нацелился в его живот.

Помертвевшая Марья Ивановна видела, как палец Пети вжимается в курок.

19. Может, у нее что-нибудь получится?

– Что будем делать? – спросила Марья Ивановна в электричке, устало опустив голову на плечо Евгения Александровича.

– Да ничего, – ответил он, радуясь, что измучившая его рана подсохла и не кровоточит. – По-моему, мы совершенно напрасно впутались в эту дикую историю.

– Ты прав... Если бы не мы, Вероника Анатольевна была бы жива.

– Может быть... Если она вообще жила.

– Не поняла?

– Отдавать себя полностью кому бы то ни было, так же нехорошо, как не давать ничего.

– Как мать Регины?

– Да. У Вероники Анатольевны не было своей жизни, а только жизнь Святослава Валентиновича... Из-за этого он и стал мазохистом...

– Пытался болью изгнать ее из себя и стал?

– Может, и так. Но мне кажется, что просто он нашел женщину, похожую на мать. Многие мужчины подспудно ищут таких женщин. Мать его мучила непониманием, чуждостью, а любовница – каблучками и плеткой... И привязан он был к Регине только потому, что в конце мучений получал то, что в детстве стремился получить от матери, но никогда не получал.

– Удовлетворение?

– Да.

Марья Ивановна задумалась.

– Мне все-таки не вериться, что Святослав Валентинович не догадывался, кто убил его жену... – проговорила она, после того как Смирнов, мурлыча, потерся щекой об ее голову. – Он же жил среди всего этого.

– Ничего он не догадывался...

– Ты прав, иначе он бы не пришел к нам... К Паше...

– Он не догадывался, потому что ничего не замечал. Вероника Анатольевна, царствие ей небесное, всю душевность из него вытравила...

– Не вытравила, а не вставила... – Марья Ивановна потерлась щекой о плечо Евгения Александровича.

– Леночка пыталась вставить... – вздохнул тот. – И, похоже, еще пытается. Может, у нее что-нибудь получится.

– Получится...

– Не факт, – скривился лицом Смирнов. – Детям трудно воспитывать родителей... Они такие глупые и самоуверенные.

– Родители? – улыбнулась Марья Ивановна.

– Да.

– А ты сразу догадался, что Леночка причастна к убийству матери, да?

– Сразу. А если бы я знал, что у Леночки есть преданный друг, то выложил бы Святославу Валентиновичу все в первую же с ним встречу.

– А как ты догадался?

– У меня есть дочь, ты же знаешь. После моего развода с ее матерью, она рассказывала мне страшные сказки, в которых погибают все, кто стоял между одной маленькой девочкой и одним очень хорошим человеком.

– Папой?

– Да. Дочь и отец – это почти единый организм. Психологически единый. А если добавить к этому то, что я хорошо знаю, что дети по натуре жестоки...

– Жестоки?

– Ты, что не слышала вчера по телевизору, как десятилетний мальчик убил бабушку из-за...

– А Регина? – переменила тему Марья Ивановна, не желая слушать плохое о детях. – Пусть сидит?

– Нет. Когда ты прощалась с Леной, Святослав Валентинович просил поговорить с Центнером насчет ее освобождения. Он сказал, что так Пете будет легче выкарабкаться.

– Несчастный он мальчик...

– Он убийца, – Смирнов спорил сам с собой.

– Он ребенок.

– Он отравил Кристину.

– Освободил, – зевнула Марья Ивановна в плечо Евгения Александровича.

– Может, ты и права. Она жила в выдуманном мире. Придумывала абстрактную красоту. Хотела, чтобы абстрактным людям было хорошо. Чужим людям. А дочери ничего, кроме горя, не принесла.

– Лена для нее была не дочерью, а венцом ее трагедии, которую ей навязали. Над нами с тобой стоит Паша Центнер, стоит, напоминая о том, о чем не нам не хочется помнить, о том, что он хозяин всего. А Кристина видела глаза дочери, которая физиологически не могла винить отца и потому во всем винила ее. Ты же сам мне рассказывал об Эдиповом комплексе...

– Эдипов комплекс – это когда сын ненавидит отца... А когда дочь ненавидит мать – это комплекс Электры.

– Какая разница...

– Знаешь, если подумать, то получается, что Петя ни в чем не виноват.

– Да, не виноват... – Марья Ивановна боролась со сном.

– И знаешь почему? Дети, вообще люди, как индивиды, ни в чем не виноваты. Во всем виноваты их родители. Или воспитатели. И я думаю, что в Аду люди мучаются не за свои грехи, а за грехи своих детей. Да ты сама, кажется, что-то на эту тему говорила... В первую нашу с тобой встречу...

– Ты хочешь сказать, что отец Пети ответит перед Богом не за любовь к доступным женщинам и праздности, а за убийство? – поцеловав Смирнова в губы, спросила Марья Ивановна. – За убийство Кристины?

– Да... За хладнокровное предумышленное убийство.

– Что ж, тогда мы с тобой можем умыть руки. К чему лезть поперед батьки-Бога?

– С таким миропониманием можно всю жизнь умывать руки, – хмыкнул Евгений Александрович.

– Ты же сам знаешь: кто умеет умывать руки, тот умывает...

– А тот, кто не умеет, ходит грязным.

– Ты хочешь сказать, что мы грязные?

– А разве нет? В таком дерьме вымазались, а могли бы сидеть у телевизора и вместе с Затевахиным смотреть, как чудно живут кролики в юго-восточной Австралии и чем надо кормить больших белых пуделей на восьмом месяце беременности.

– Ты хочешь сказать, что мы ничего доброго не сделали?

– Не знаю, – покачал головой Евгений Александрович. – Хотя, если подумать, мы, мы вместе с Петей вскрыли гнойник. А это всегда полезно. По крайней мере, для здоровых людей.

– В мире все равно ничего не изменится... Большинство родителей продолжит калечить своих детей...

– В Библии сказано: подмети у своего порога.

– Ты на что намекаешь?

– На то и намекаю... Или не нагулялась еще?

– Нагулялась, нагулялась, – Марья Ивановна, выгнувшись, поцеловала Смирнова в губы. – А кого ты хочешь?

– Девочку, конечно... Они такие славные. А потом, если потянешь, можно и мальчика завести...

Эпилог

К Паше Центнеру поехал Смирнов. За рюмкой коньяка и сигарами он рассказал ему о первом деле детективного агентства "Дважды два". Рассказал от "А" до "Я".

– Ты знаешь, я тоже думаю, что за все мои грехи ответят на том свете папаня с маманей, – проговорил Паша Центнер, внимательно выслушав Евгения Александровича. – И потому творю зло, ха-ха, с особым удовольствием. С мазохистским, я бы сказал, удовольствием.

Сказав последнюю фразу, Центнер посмеялся.

"Нет, все-таки, он – штучка", – подумал Смирнов и, закурив предложенную ему огромную гаванскую сигару ручной вертки, изложил просьбу Святослава Валентиновича.

– Сделаем, не волнуйся, – махнул рукой Паша Центнер. – За два миллиона баксов ее под именем Любовь и под фамилией Орлова в Сочи доставят в хрустящем целлофане с вертлявыми цветными ленточками.

– Два миллиона – это все, что у него есть...

– Потому и прошу два миллиона. Если бы у него было два рубля – взял бы два рубля...

– За эти деньги можно целую зону освободить...

– Попробуй... – усмехнулся Центнер. – Я перекину тебе следующего клиента.

– В таком случае, я отдам ему те семь тысяч, которые он нам заплатил...

– Сунешься – в бетон закатаю... Вместе с Машей. Ферштейн?

Они помолчали, с разными чувствами вспоминая события полугодовой давности, затем выпили по рюмочке за здоровье тех, кто на зоне (тост предложил хозяин дома), и вновь помолчали.

– Ты чего скуксился? – прервал паузу Центнер. – На тебя не похоже. О всемирном потеплении совсем не говоришь и о вреде социального обеспечения тоже.

– А откуда ты знаешь о вреде социального обеспечения? – спросил Смирнов, вспомнив, с какими погребальными речами хоронил собеседника на берегу Пономарки.

– Стылый рассказывал. Мы сейчас с ним большие кореша. Кстати, ты знаешь, что он женился законным браком?

– На Юлии? – импульсивно вскинул глаза Смирнов.

– На ней... – иронично глядя, хмыкнул Центнер. – Ревнуешь?

– Да нет... – опустил глаза Смирнов. – Он ведь у нее первый. Они еще студентами жили, ты же знаешь.

– Ревнуешь, – удовлетворенно протянул король бандитов. – Баб бывших не бывает. Я Машу тоже ревную...

Они задумались. Смирнов думал о Юлии, Центнер о Марье Ивановне. Через минуту оба поняли, что увязают в высохшем болоте, и Паша спросил:

– Так что ты скуксился, когда я сумму назвал?

Смирнов смутился и, помявшись, сказал:

– Может не надо ее освобождать?

– Почему не надо, дорогой Евгений Александрович? Это же бизнес. Я на одном этом деле заработаю миллион зеленых.

– Она выйдет и снова его захомутает. И Петя тогда не то, что центнером, тонной станет.

– Не захомутает, – заулыбался шутке бандит. – Как я слышал, ее уже подлечили и теперь к сексу, даже тривиальному, у нее полнейшая апатия.

– Как вылечили?

– Били ее за соответствующие отклонения. Ей в Сочи теперь срочно нужно. Лечиться от хрипов в легких и шума в голове.

– А как же Лена? – помолчав, вспомнил Смирнов девочку. – Ты же по миру ее пустишь?

– Это полезно. Ты же сам писал в "Сердце Дьявола" о санитарной ведьме Гретхен Продай Яйцо.

Смирнов вспомнил Гретхен Продай Яйцо. Как она без жалости изводила тех, кто в будущем мог причинить зло.

– Так я тоже санитарный ведьмак, – продолжил Паша Центнер, усмехаясь. – Ну, по крайней мере, в данном случае. Санитарный ведьмак, потому что чувствую, что ему с дочкой надо очутиться на улице. У него есть голова, есть родная кровиночка, у нее есть отец и Петя – все карты им в руки. Так что два миллиона и ни копейкой меньше. А точнее – два миллиона двести тридцать пять тысяч триста пятьдесят долларов. Мои ребята все его барахло с точностью до десяти центов оценили.

– Оставь им хотя бы на жизнь.

– Нет. Пусть поголодают. Я – не собес. Я – бандит с большой буквы.

– Оставляешь его на крайнюю мазу?

– Все мы под ней ходим...

* * *

Святослав Валентинович встретился с Пашей Центнером и Смирновым на Ярославском вокзале. С ним была Лена, старавшаяся казаться взрослой. На плечах ее висел туго набитый рюкзачок. Отдав Центнеру деньги, Кнушевицкий пожал руку Смирнову, и, ведя дочь за руку, пошел к входу в метро. Паша Центнер, криво улыбаясь, смотрел им вслед.

Перед самым входом на станцию отца с дочерью остановил продавец лотерейных билетов.

– Сегодня у нас суперигра! Купите билетик, не пожалеете. Пятнадцать рублей, и вы неделю обедаете в лучшем ресторане Москвы!

– Папа, купи! – повернулась к отцу Лена. – Я есть хочу.

– У нас на метро не хватит.

– А сколько надо, чтобы и на метро хватило, и на билетик?

Святослав Валентинович вытащил кошелек, покопался в нем и сказал:

– Восемь рублей десять копеек...

Леночка побежала к Смирнову.

– Вы не одолжите нам восемь рублей десять копеек? Я верну, когда вырасту!

Смирнов достал бумажник и протянул девочке восемь рублей серебром. Потом решил отдать ей все наличные деньги. Но Паша остановил его резким движением руки:

– Спрячь свои гроши, фраер!

И подняв из-под ног десять копеек, протянул их девочке.

Лена, благодарно улыбнувшись, убежала к отцу.

* * *

Расчистив ноготком серебряную краску, дочь Кнушевицкого увидела надпись "1 000 000 рублей".

Паша стоял и смотрел, пока Святославу Валентиновичу не вручили сверток с деньгами.

Потом они со Смирновым сели в машину и покатили кутить в "Балчуг".

Поздним вечером, когда они ехали продолжать в ресторан Эгисиани, в дачном поселке близ железнодорожной станции Переделкино выстрелом в затылок был убит некто С. Тихонов.

Content

Руслан Белов
Цветы Зла

Пролог

1. Статус-кво

2. Детективное агентство!?

3. Цианистый калий – это пошло

4. Предыстория

5. Пили чай и говорили о погоде

6. Архангельский, Пуаро и компания

7. Чемоданчик нашелся

8. Он охраняется из ада

9. Я отнес ее, пьяную, в кабинет

10. Получается черт те что

11. Женщины благодарны

12. В бойне и чистилище...

13. Вова прокололся

14. Боль и ненависть

15. Склеп Кристины

16. В ивняк на берегу и в заросли сирени

17. Опять двадцать пять

18. Убить надо всех

19. Может, у нее что-нибудь получится?

Эпилог