Владимир Романенко

Жди, за тобой придут

Электронная версия романа

Жизнь есть тьма, когда нет стремления,

Всякое стремление слепо, когда нет знания,

Всякое знание тщетно, когда нет труда,

Всякий труд бесплоден, когда нет любви.

Халиль Джебран

Глава первая

Бельгия, Гент, июнь 2006

…Жизнь неспешно тянулась и скрипела, как изрядно пожёванная, старая магнитофонная лента, тихо сматывающаяся с одной огромной бобины на другую, — монотонная, вялая и похожая на досадный анахронизм. Он ждал. С юных лет ждал, сам не понимая чего. В учебных заведениях, через которые прошёл, — их окончания. После получения институтского диплома — устройства на работу. После устройства — первого повышения, затем второго, третьего, перевода за границу, нового повышения. И в обозримом будущем конца этому ожиданию, увы, не предвиделось. Точно такая же катавасия наблюдалась и на личном фронте, и в делах более тонких, духовных. Мелкие плотские радости, вперемешку с удовольствиями более высокого порядка, иногда скрашивали упрямо не желавшую фонтанировать жизнь. Но экстатического заряда хватало ненадолго. Хуже того: с возрастом периоды «эмоционального солнцестояния» делались всё более непродолжительными, и тоскующая по свежим впечатлениям душа была вынуждена прозябать в гнетущем мраке затяжных «полярных ночей». Сколько себя помнил, он всегда пребывал в искреннем неведении относительно того, зачем ему посчастливилось прийти в этот суетный мир и на какие подвиги захочет вдохновить его мудрый создатель.

Костя медленно встал с дивана и на ходу выключил телевизор. В голове навязчиво дребезжал один старый, полузабытый шлягер: «Матч Аргентина-Ямайка — 5:0…».

Сегодня получилось 6:0. Красивые голы, симпатичная молодая команда и разбитые в пух и прах, несчастные сербы.

Восемь лет назад он бы прыгал от восторга и тут же растрезвонил всем друзьям, что лучшей игры ему не случалось видеть со времён великого Марадонны. А сейчас обсуждать с кем бы то ни было этот матч и превозносить вполне законный, между прочим, успех его любимой команды почему-то не хотелось.

Суровая и беспощадная Европа сделала своё гнусное дело: эмоции здесь разрешалось выставлять на показ только ненастоящие.

Сдерживать клокочущую эйфорию было, однако, ему не по силам, и рука сама собой потянулась к телефону.

— Алло, Эдик? Здорово! Ты как?

На другом конце провода с воодушевлённой готовностью отозвались:

— Salve! Коська, ты что ли? Спасибо, нормально. Сам-то в порядке? Матч смотрел?

— Да, неплохая игра. Интересно было поглазеть… Слушай, Эдька, скажи мне как старый грешник своему духовному отцу, что, по-твоему, могло бы прямо сейчас помешать тебе и мне выдвинуться в массы?

«Выдвинуться в массы» означало у них прогуляться до одного из любимых обоими энтузиастами баров, коих в городе насчитывалось с добрый десяток.

— Куда направим стопы?

— Давай в Ватерхаус. Минут через двадцать на террасе у бара, идёт?

— Clarum est, meus amicus. Замётано, — сказал Эдик и почти одновременно с Костей повесил трубку.

Денёк выдался тёплый, и излишек одежды стеснил бы ту ангельскую лёгкость, которой переполнялась в данный момент его отринувшая мирские заботы душа. Через минуту, натянув выходные шорты и майку, обув шлёпанцы и не забыв подмигнуть зеркалу в коридоре, он выскочил на улицу.

Ватерхаус располагался на набережной речки Лейе в пяти минутах ходьбы от Костиного дома.

Место обитания, выбранное им в результате долгих и старательных поисков четыре года назад, — площадь святого Якоба — слыло между аборигенами действительно шикарным. Оно находилось в самом центре Гента — великой фламандской жемчужины и колыбели средневекового зодчества, весьма недурно сохранившейся со времён Карла Пятого.

Любопытно, что всякий раз, направляясь в Ватерхаус, при выходе на Хрунтенмаркт Костя неизменно встречался взглядом с водителем его «любимого» трамвая номер 4, пункт назначения которого был помечен до боли родным, но нелепо смотрящимся в окружающей обстановке словом «Moscou».

Сегодня универсум также решил не торопиться с кармическими развязками, и избежать трамвайного приветствия Косте снова не удалось.

«Интересно, почему я за столько лет ни разу не съездил в эту загадочную бельгийскую Москву?».

В его сознании начал зарождаться какой-то сложный логико-ассоциативный процесс, но оформиться до конца не успел, так как в поле зрения попало нечто более привлекательное, чем восточно-фландрийский намек на русскую столицу.

Прямо на него королевской походкой двигалась роскошная, белокурая фемина, облачённая в стильные узкие джинсы и короткую, нежно-голубую майку, кокетливо открывавшую для всеобщего обозрения гладкий, загорелый животик с аккуратной ямочкой пупка.

Не прошло и двух секунд их стремительного взаимного приближения, как Костя поймал на себе её мимолётный взгляд, лишённый всякого женского кокетства и сексуального неравнодушия.

Это был взгляд, которым смотрят на мостовую под ногами, на кирпичную кладку домов, на деревья и клумбы с цветами, проходя мимо них каждый день по дороге на работу или в магазин. И только опытный старожил мог уловить в этом взгляде неприступной фламандки её саму ни к чему не обязывающий, едва приметный огонёк холодной нордической заинтересованности.

Надо сказать, что Костя к своим теперь уже не очень юным годам был изрядно натренирован в искусстве уличного флирта, хоть горький опыт и подсказывал ему, что вероятность положительного исхода в данной географической и этнической обстановке неуклонно стремилась к нулю.

Сегодня, впрочем, никакой особой нужды в благоприятном исходе задуманной эскапады он не испытывал.

Поравнявшись с девушкой, Костя изобразил из себя хаотично слоняющегося по улицам олуха-туриста и, как бы даже преодолевая стеснение, справился у неё о местонахождении известного бара под названием Het Waterhuis aan de Bierkant («Водный домик на пивной стороне»).

Когда фемина заговорила, он снова был приятно удивлён. Во-первых, она вряд ли курила. Во-вторых, имела очаровательный голос среднего, ближе к высокому, тембра. А в-третьих, что было, пожалуй, самым невероятным, девушка не изображала той чрезвычайной занятости, которую большинство фламандок используют как газовый баллончик, готовый прыснуть в сердце любого встречного самца, питающего романтические надежды.

Вместо обычной фразы из десятка слов с заключительным «адьё» и искусственной улыбкой девушка разразилась длинной речью.

Весь нехитрый маршрут, состоявший из двух отрезков по пятьдесят метров и одного поворота на девяносто градусов, был объяснён ещё в начале её рассказа. Теперь же она говорила о самом баре, имевшем древнюю и богатую курьёзами историю.

Несмотря на то, что с минуты на минуту в Ватерхаусе должен был нарисоваться импульсивный Эдик, Костя рискнул высказать робкое восхищение такой осведомлённостью, с прозрачным намёком на желательное продолжении диалога.

Через пару мгновений он понял, что свободным временем девушка располагала. Однако несносные правила приличия заставляли её с очевидной неохотой мотать на Костины уши слегка приперчённую правдой «лапшу». Она пространно упоминала какие-то неотложные дела, которые мало соответствовали ее внешнему облику.

Ситуация грозила выйти из-под контроля, точнее, просто «выйти», то есть, исчерпаться, раствориться в воздухе и превратиться в ничто — как будто её никогда и не было. Требовалась молниеносная акция, экспромт, способный вернуть уплывающему в минор событию его мажорный статус.

— Девушка, взгляните, пожалуйста, вон на то одинокое облако.

Красавица спокойно подняла голову, моргнула своими длиннющими ресницами и устремила доверчивый взгляд в том направлении, куда показывал его уверенный перст. Там действительно белел один на всём небосклоне огромный «гриб-дождевик».

— Хотите, чтобы это облако распалось на несколько частей?

Фламандка заулыбалась, посмотрела ему в глаза и, секунду помедлив, игриво ответила:

— В моём городе завелись молодые волшебники?

— Сейчас это произойдёт… Но в целях достижения максимального зрительного эффекта нам лучше выйти на мост. Процедура может занять несколько минут.

— Ну что ж, ради чуда я готова подождать, — усмехнулась девушка.

Как только они миновали угол последнего перед набережной дома, Костя снова услышал её очаровательный голос:

— Вот, кстати, и бар!

Он повернул голову и, напрягая все свои актёрские способности, крайне оживлённо воскликнул:

— My goodness! А местечко-то действительно премилейшее!

Затем, выдержав небольшую паузу, одухотворённо добавил:

— Может, нам лучше расположиться за одним из столиков? Мне вдруг подумалось, что, сидя будет значительно комфортнее… Я имею в виду, с точки зрения нашего предстоящего наблюдения за «хрупкими летающими объектами».

— Ну, если только с этой точки зрения… — лукаво сощурилась девушка.

Происходящее, как видно, начинало её забавлять. В своей жизни эта белокурая фея вряд ли испытывала нехватку мужского внимания, но с таким оригинальным, творческим подходом сталкивалась, вероятно, далеко не каждый день.

Фламадка выбрала маленький квадратный столик у самого парапета, и они с Костей расположились таким образом, чтобы речка, мост, а над мостом и злополучное облако, находились в поле зрения обоих наблюдателей.

— Как насчёт того, чтобы перейти на «ты»?

Губы девушки растянулись в понимающе-снисходительной улыбке.

— Хорошо. Будем на «ты». Меня зовут Эвелин.

— А меня Константин.

Он по привычке назвал своё полное имя, сделав ударение на первом его слоге: такой вариант был единственно устойчивым во фламандском прононсе. Мучить «иностранцев» другими, сложными для их уха и языка созвучиями Костя давно уже перестал.

— Будем знакомы! Кстати, раз уж мы оказались на террасе Ватерхаусa, то, может, вкусим, по случаю, от его щедрот? Я угощаю!

На сей раз девушка не удержалась и звонко захохотала.

— Тебе не кажется, что начать выпивать со случайной прохожей через три минуты после знакомства — это уже перебор?.. Ну, ладно, я пошутила. Если ты угощаешь, то позволь мне хотя бы поработать твоим экскурсоводом по пивному Генту.

Эвелин раскрыла лежавшее на столе меню (которое он знал наизусть), медленно пролистала его перед Костиными глазами, так чтобы длинные ряды пивных названий ни с чем нельзя было перепутать — он ведь, когда заговорил с ней на перекрёстке, именно на этот аспект питейного заведения больше всего напирал. И осторожно спросила:

— А ты сам-то ведь не местный, в смысле, не бельгиец?.. Хотя по-голландски говоришь великолепно.

— Я долгое время жил в Нидерландах, — сказал Костя сущую правду и, подумав, добавил:

— В Бельгии, конечно, тоже бывал. И с некоторых пор интересуюсь бельгийским пивом. В частности, такими вот заведениями. Отличный бар!

— Ты хочешь заказать что-нибудь из тех сортов, которые уже когда-то пробовал? (Здесь, я думаю, есть практически всё). Или посмотришь меню?

— Вообще, я с удовольствием бы посмотрел. А ты что будешь?

— Мне нравится Orval. В нём всего шесть градусов, но пиво очень вкусное и насыщенное.

— Ещё бы! Благородный траппист!

Эвелин одарила его своей очаровательной улыбкой и протянула через стол меню.

— Если хочешь, полистай — тут где-то в конце есть лёгкие закуски к пиву. А я отлучусь ненадолго.

Девушка встала и медленно пошла между рядами столиков в направлении дверей бара. Костя же с серьёзным видом распахнул переплетённое кожей меню и принялся скрупулезно изучать этот хорошо знакомый ему перечень бельгийской национальной гордости.

Он изначально был настроен на «тяжёлую артиллерию» и, кроме этого, хотел поддержать свою компаньонку в её траппистском заходе. В результате, его выбор пал на Chimay Tripel — восьмиградусное светлое пиво, варившееся монахами в аббатстве Notre Dame de Scourmont.

Напиток, который попросила заказать для себя Эвелин, тоже варился монахами из аббатства, в названии которого присутствовало упоминание Богородицы: Notre Dame d’Orval.

Светлое покровительство Девы Марии было явно благоприятным знаком.

«Moonlight and vodka…, — промурлыкал Костя себе под нос. — Своему сердцу следует доверять!».

Как только в его мыслительном процессе была поставлена эта жирная точка, около столика, подобно внезапно материализовавшемуся приведению, возник улыбчивый официант в нарядном передничке, с блокнотом и ручкой наизготовку.

Оформив пивной заказ, сдобренный для вящей пользы холодными и горячими закусками, Костя откинулся на спинку стула, возвёл очи небу и тут же спохватился: «God verdomme! (голл. чёрт побери!) А облако-то, где было, там и есть! Вот ещё одна проблемка на мою голову».

Ветер в сегодняшней погодной зарисовке явно не предусматривался, и его отсутствие вынуждало делать расчёт исключительно на собственные силы. Финт был несложным — при наличии определённой практики и навыков, разумеется.

Костя принялся сосредоточенно рассматривать облако, максимально сконцентрировался и дал сознанию немного потрудиться. Когда дело было сделано, он закрыл глаза и расслабился. Из мистического транса, успевшего стать весьма глубоким, его вывела чья-то мягкая ладонь, опустившаяся на плечо.

— Константин! Ты, что же это, уснуть здесь умудрился в моё отсутствие? Заказ-то хоть успел сделать?

Он криво улыбнулся и мимоходом посмотрел на облако.

— Конечно, успел. Сейчас всё будет в лучшем виде!.. Кстати, дабы у тебя не сложилось превратного мнения о моей персоне, можешь взглянуть на небо.

Он слегка приподнял брови и кивком головы указал в ту сторону, где ещё совсем недавно красовался белёсый гриб-дождевик.

— Voila! Quelle bon surprise, ne’s pas?! (фр.: Какой замечательный сюрприз, не так ли?!).

Эвелин недоверчиво посмотрела сначала на его лицо, потом на небо. У столика мгновенно нарисовался всё тот же улыбчивый официант и стал торопливо сгружать со своего подноса тарелки с закусками и стаканы — один уже заполненный разливным пивом Chimay, а другой — пока ещё пустой, в который предполагалось самостоятельно опорожнить пузатую бутылочку Orval, покрытую капельками сконденсировавшейся влаги.

Эвелин, казалось, абсолютно не замечала происходящего, так как всё её внимание было приковано к распавшемуся на пять самостоятельных частей облаку.

Части эти, как прежде и само облако, не пытались менять точки своей нынешней дислокации. Они просто висели в неподвижном воздухе на небольших, почти равных расстояниях друг от друга.

Насладившись произведённым эффектом, Костя решил и сам взглянуть на этот атмосферный феномен, к которому имел неосторожное касательство. Но через секунду напрочь забыл о своём намерении.

По мосту чеканным шагом двигалась знакомая сухощавая фигура с коротких ёжиком светлых волос. Пожирая глазами старого приятеля и его спутницу, в направлении паба шёл экипированный в чёрные джинсы и такую же чёрную футболку изумлённый до крайней степени Эдик…

Глава вторая

Ретроспектива

«Любовь, любовь — гласит преданье — союз души с душой родной…». Ну, что сказать насчёт любви, господа? Было. И не единожды. До полного затмения, до выпученных глаз, до слюней и слёз на подушке. Неразделённая, разделённая, платоническая и плотская — она являлась ему во всех человеческих обличиях. И всегда оставляла после себя одну и ту же навязчивую мысль: «зачем?». Иногда ему даже казалось, что в отношении любви на этот вопрос не существует однозначного ответа. Хорошо, если задавать его человек ещё не научился — ни до, ни во время, ни после «рокового слияния и поединка двух сердец». Что же до нашего героя, то задавать такие вопросы он не умел, к сожалению, только в детстве и на ранних стадиях отрочества. Влюбчивостью же природа наградила его щедро, равно как и физиологически необходимой для её успешного функционирования гормональной подпиткой.

Ещё в три года, распотрошив на даче у родителей несколько кочанов капусты и не найдя там никаких предпосылок к обнаружению человеческих младенцев, Костя раз и навсегда развеял миф о своём вегетативном происхождении. Впоследствии он также наотрез отказался верить и в предложенную ему взамен коммерческую, то есть «магазинную», легенду. Пребывая в полном неведении относительно столь важного аспекта собственного бытия, Костя сумел дожить с этим грузом до восьмилетнего возраста.

Лишь только будучи учеником второго класса средней школы и имея возможность общаться с большим кругом ровесников, а также ребят постарше, он начал по крупицам собирать и складывать в единый рисунок всю необходимую для разрешения этой загадки информацию.

Что такое сексуальное желание, Костя отлично представлял себе, ещё не владея соответствующим вокабуляром и плохо ориентируясь даже в бытовой терминологии на этот счёт. Странный, но в то же время приятный зуд в области гениталий он ощутил первый раз в средней группе детского сада. Спорадические попытки отца пресечь экспериментальное рукоблудие ни к чему, как водится, не привели: возможностей для невинных личных опытов у детсадовской молодёжи было в то время более чем достаточно.

К подготовительной группе Костина компетенция в данном вопросе настолько возросла, что он оказался способным давать консультации своим менее находчивым сверстникам, а в конце концов, даже вступил в половую связь, если можно её было так назвать, с первым объектом противоположного пола — симпатичной девочкой по имени Наташа.

Разумеется, дальше заурядного петинга дело у них тогда пойти не могло, но полученных ощущений обоим юным партнёрам хватило надолго. Поскольку акт носил, в некотором смысле, публичный характер (соитие происходило в спальном зале во время послеобеденного сна, под восторженный шёпот и мысленные аплодисменты согруппников), именно в тот памятный день Костя впервые зарекомендовал себя в глазах окружающих как человек, находящийся на передовом крае исследовательской науки о любви.

Промежуток между первым и вторым гетеросексуальным опытом оказался в Костином случае весьма большим. Трудно сказать, что послужило причиной этого — отсутствие коллективных сончасов в школе или же стремительно пробуждающаяся в детских душах тяга к ответственности и целомудрию. С Костиной точки зрения, целомудрие не считалось высшей добродетелью, однако горячее стремление к ней у представительниц женского пола, неуклонно воспитываемое пуритански настроенным социумом, сводило на нет все смелые помыслы юного искателя романтики.

Хуже того! Ещё не совсем чётко выстроенная к девяти-десятилетнему возрасту жизненная платформа, начинала прогибаться, видоизменяться, а зачастую и просто рушиться под натиском общественного и семейного давления. Как можно было продолжать верить в безгреховность собственных фантазий, если буквально все взрослые вокруг твердили в один голос, что видеть, а тем более прикасаться к обнажённой натуре — занятие совершенно недостойное и даже постыдное?

С другой стороны, для эффективного подавления хаотически рождавшихся в неокрепшем сознании скабрезных мыслей, требовалась колоссальная воля и натренированность, которой Костя в столь нежном возрасте, разумеется, не обладал. Приходилось идти на компромисс, близкий по своей сути к библейскому «богу — богово, а кесарю — кесарево», в его социалистическом приложении. То есть сочетать полную внешнюю благонадёжность со скрытой верностью своим внутренним телесным позывам.

Ситуация немного облегчалась вполне искренней поддержкой, которую можно было найти в то нелёгкое время среди «единомышленников», или, лучше сказать, товарищей по несчастью. Передачу необходимой информации устным путем не могла пресечь никакая цензура.

Сейчас, при наличии телевизионных и журнальных «пособий» трудно даже представить себе ребёнка, перешедшего грань осознания своей сексуальной принадлежности, который не имел бы представления о том, «как это выглядит у дяденек и тётенек», и не догадывался бы, для какой цели природа встроила в человеческую анатомию столь замысловатое физическое различие.

Тогда же, в годы глухого советского табу на всё, связанное с сексом, большинство детей было вынуждено оставаться ментально невинными практически до времени своего полового созревания. Знания, которыми приходилось пользоваться особо любознательным мальчикам, черпались из разного рода историй, скорее гипотетического, нежели фактического характера, а также ходивших по рукам черно-белых фотокопий с западных эротических и порнографических изданий.

Существовала и медицинская литература, даже иллюстрированная. Но, как правило, идея заглянуть в неприметную, серую книжицу с малообещающим названием «Что должна знать каждая женщина», мирно покоящуюся среди прочей белиберды в родительской библиотеке, приходила в голову даже самым одарённым искателям истины не раньше одиннадцати-двенадцати лет.

Костя не был исключением из правила, и поэтому его путь к просвещённости оказался долгим и тернистым. Однако нельзя сказать, чтобы это хоть сколько-нибудь его тяготило в те безмятежные годы. Ведь не бывает худа без добра! Запретная политика, безусловно, ставила ребёнка в условия жесточайшего информационного голода, но она стимулировала также и подъем креативной энергии из области гениталий к более высоким телесным центрам.

Данный «побочный эффект» был чрезвычайно важен для воспитания человека нового образца, поскольку укреплял в сердцах советских граждан ту самую формулу «дружбы, товарищества и братства», без которой построение коммунизма было бы просто немыслимым. У Кости же результат его действия обозначился отнюдь не с идеологической стороны.

То, что многие люди переживают в более почтенном возрасте, с Костей произошло, когда ему было без малого шесть лет: его внезапно настигло безумное платоническое чувство к красавице Галечке, с которой они вместе ходили на секцию спортивной гимнастики. Как это ни удивительно, вспыхнувший в Костиной груди пожар оказался взаимным.

Возраст для первой любви является фактором вторичным, и то, что должно произойти между двумя влюблёнными, неизбежно случается с ними, будь они седым стариками или же совершеннейшими детьми. В отношениях Кости и Галечки очень быстро пришла пора совместных прогулок за ручку, жарких объятий и даже поцелуев в губы, инициатором которых выступал Костя.

В какой-то момент влюблённые даже собирались тайком отправиться на вокзал, сесть в поезд и укатить вдвоём навстречу собственной судьбе. Романтическому порыву воспрепятствовали не на шутку встревожившиеся родители с обеих сторон, лицемерно пообещав юным романтикам благословения на медовой месяц (в том числе и финансового), но только после законной свадьбы.

Упование на нравственность, как это ни странно, сработало. Костя и Галя принялись строить планы официальной регистрации своего земного союза, в то время как мамы и папы всячески усложняли им жизнь.

Прагматичные взрослые ссылались на необходимость покупки обручальных колец и свадебных нарядов, на которые предполагалось потратить годовую зарплату обоих семейств. Далее неминуемо встал вопрос о приданом невесты, и, как водится, к его накоплению Галины родители, по своей нерасторопности, ещё не приступили. Так что, в конце концов, счастливое слияние двух любящих сердец пришлось отложить на неопределённый срок.

В виду того, что детям разрешалось проводить столько свободного времени в обществе друг друга, сколько они хотели, решительных возражений не последовало, и влюблённые согласились ждать. Однако несколько месяцев спустя разыгралась настоящая трагедия.

Галины родители неожиданно объявили дочери, что вся их семья переезжает на север, поскольку у папы появилась прекрасная возможность подзаработать, а заодно и продвинуться по службе. Слёзы текли рекой. Снова была сделана попытка скрыться вдвоём с Костей в неизвестном направлении, по счастливому случаю вовремя предупреждённая районным участковым. Оба ребёнка попеременно отказывались есть, саботировали походы в детский садик, убегали с тренировок.

В последний день перед расставанием они поклялись друг другу в верности до гроба и пообещали как можно скорее выучиться писать, чтобы на протяжении всего периода разлуки иметь возможность общаться посредством почты.

Костя долго страдал после Галиного отъезда. Писать он действительно научился, едва перейдя в подготовительную группу детского сада, чем поверг в крайнее изумление своих родителей, воспитателей, и всех прочих взрослых, коим случалось узнать о сём удивительном факте.

В конечном итоге, на север было отправлено три наивных, но очень тёплых письма, однако ни на одно из них ответа так и не пришло. Может быть, адрес был неправильным, а может, в Галиной жизни произошли какие-то кардинальные перемены, воспрепятствовавшие продолжению их связи.

Так или иначе, встретиться ещё раз Гале и Косте было не суждено…

И всё-таки, как в народе говорят: беда да мука — та же наука. Через полгода «траура» Костя вновь стал поглядывать на слабый пол и оказывать ему знаки своего детского внимания, подкреплённого теперь уже вполне весомым и уникальным в его возрасте опытом. Некоторые девочки шарахались от него как от шкодливого сорванца, решившего сыграть с ними злую шутку, а некоторые оценивали Костины старания по достоинству.

Любой ребёнок стоит гораздо ближе к источнику жизни и света, нежели скованные годами рутины и полностью растерявшие связь с божественным взрослые. Вкусив от запретного плода, последние способны раз и навсегда придать забвению вещи, которые призваны были дарить человеку настоящую радость и ощущение гармонии со вселенной. Ребёнок не может поступить таким образом. Ему помогает само мироздание, и всякий раз, когда земные соблазны начинают сверх меры одолевать юное существо, обязательно происходит событие, полностью восстанавливающее пошатнувшийся было духовно-телесный баланс.

Школа — по крайней мере, её начальные классы — подействовала на Костю именно таким образом.

С одной стороны, в новой обстановке его чрезвычайно порадовало обилие претенденток на романтический контакт. Но с другой стороны, именно от этого обилия очень быстро начинали разбегаться глаза. Общаясь со сверстниками, Костя понял, что в таком затруднительном положении оказались и многие его одноклассники.

Вышло так, что в свой 1-ый «Б» он попал вместе с товарищем по подготовительной группе детского сада, Валеркой, который, также как и Костя, ещё будучи дошкольником, выделялся неравнодушием к женскому полу. Именно Валерка сформулировал тогда их новую миссию на амурном поприще. В ответ на постоянно возникающие проблемы с выбором, он смело предложил от выбора отказаться вообще, то есть заменить христианскую позицию «или-или» на мусульманскую «и-и» — по принципу: «если б я был султан…».

Реализовать такую амбициозную формулу на практике оказалось невозможным, и очень быстро друзьям пришлось перенести львиную долю своего интереса в теоретическую область.

Со временем это превратилось у них в подобие соревновательной игры. Встречаясь на переменах и после уроков, приятели с упоением рассказывали друг другу, в какую по счёту даму сердца им удалось влюбиться в этот день. Списки чудесных побед росли на глазах. В пике этой героической деятельности юным донжуанам удалось заключить в свои воображаемые гаремы четверть девчонок их параллели, несколько второклашек, а также обширное количество знакомых по микрорайону и спортивным секциям.

Невинное занятие начинало приобретать космические масштабы, и любовь, не стеснённая рамками единственного несовершенного объекта, уже оказывала своё благотворное влияние на мечтательные детские умы.

Мальчики шли прямой дорогой к раннему просветлению, и миновать его им вряд ли бы удалось, не подойди тогда первый учебный год к логическому завершению, и не начнись весёлая и бесшабашная пора летних детских каникул.

Костя был увезён к бабушке с дедушкой в Геленджик, где он впоследствии проводил каждое лето вплоть до десятого класса, и лишённый товарищеской поддержки вынужден был переключить своё внимание с бесчисленных «журавлей» в московском небе на соблазнительных приморских «синичек» штучного образца.

Вдохновлённый опытом служения идеалам совершенства, Костя забыл о своём перекосе в область корпоральных переживаний, и начал смотреть на юных представительниц слабого пола, в первую очередь, как на произведения искусства.

Глава третья

Бельгия, Гент, июнь 2006

Будучи украинцем по происхождению, Эдик имел редкую в славянском мире особенность: он с детства увлекался латынью и сыпал модными цитатами направо и налево.

С Костей они познакомились, как это часто бывает за границей, в русском магазине, эдакой отдалённой копии современных российских сельпо.

Тогда же состоялась и их первая (но далеко не последняя!) совместная дегустация. В пивном вопросе Эдик, к великой Костиной радости, оказался человеком более чем сведущим, а о бельгийской географии и достопримечательностях познаниями обладал просто феноменальными.

С момента переезда в Бельгию он начал интересоваться всем, что было связано со сверхспособностями, целительством, эзотерическими школами, божественными откровениями, Шамбалой, древними могущественными цивилизациями и всякого рода просветлениями и просветлёнными.

Не сказать, чтобы это кипучее хобби реально способствовало каким-то переменам в давно устаканившемся течении Эдиковой жизни, но вот объём информации, который сие занятие оставляло в его неутомимой голове, был поистине впечатляющим.

Пока Эвелин созерцала облако, точнее, его осколки, Костя отчаянно гримасничал, пытаясь объяснить Эдику сложившийся расклад. Главным действием его пантомимы было скашивание обоих глаз в сторону левого уха с намеренно ассиметричным поднятием бровей.

Допустить, чтобы Эдик проявил чудеса летней (или послефутбольной) отупелости и всё-таки подошёл к их столу, было никак нельзя. Радостную встречу старых приятелей в пивном баре в центре Гента он вряд ли бы смог объяснить новой знакомой, принимая в расчёт всё, что наплёл ей до этого.

К счастью, Эдик оказался в состоянии вовремя оценить деликатность ситуации и правильным образом воспринять Костины сигналы. Он плюхнулся за свободный столик метрах в четырёх от того места, где расположилась пара, и вознамерился, по всей видимости, подслушивать. Но даже в условиях Эдикова шпионажа Костя ощущал в себе достаточно сил для продолжения своей невинной импровизации.

Тем временем Эвелин, похоже, нагляделась на результат человеческого вмешательства в дела природы, и её зачарованный взгляд опустился на виновника этого странного инцидента.

— Если честно, не понимаю, как такое возможно… — почти шёпотом произнесла она. — Объясни, пожалуйста, в чём фокус?

На последней фразе её голос снова обрёл свою мягкую вкрадчивость, и Костя почувствовал, как волна мурашек пробежала по его спине.

— Давай сначала чокнемся за наше знакомство. Не возражаешь? А то я уже начинаю сохнуть от жажды. Тебе помочь?

Эвелин одобрительно кивнула, и Костя опытной хваткой заядлого пивомана взял в одну руку чашеобразный стакан Orval, а в другую — уже откупоренную официантом одноимённую бутылку. Наполнив стакан по всем правилам барменского искусства, он поставил его перед девушкой и тут же поднял свой.

— За чудеса, которым всегда должно быть место в нашей жизни, и за тебя!

— За наше знакомство!

Они оба слегка пригубили холодную и обильно пенящуюся траппистскую амброзию, после чего Эвелин подняла на Костю полный томительного ожидания взгляд.

— А ты случайно не гипнотизёр? — неожиданно спросила она.

Костя не выдержал и рассмеялся.

— Да ты что?! Посмотри внимательно, разве есть во мне хоть какая-то черта, которая могла бы указывать на гипнотические способности? Глаза у меня голубые, волосы каштановые, голос не властный. Да и вообще. Чего ради я бы стал гипнотизировать незнакомую девушку в людном месте да ещё средь бела дня? И, главное, как смогло бы это остаться совершенно никем незамеченным?

Эвелин не ответила.

— Или ты думаешь, что облако и сейчас на месте, и тебе только кажется, что оно распалось на пять маленьких кусочков?

— Но ветра же не было. Из пушки по небу тоже никто не стрелял. Была одна большая туча, которая вдруг ни с того ни с сего превратилась в несколько маленьких облачков. Из-за чего? Я не понимаю.

Она замолчала, но не надолго.

— Предположим, такие вещи действительно могут происходить в атмосфере. Хотя я ничего подобного не видела и не слышала. Но откуда ты мог заранее об этом знать?!

— Я ничего не знал, Эвелин. Всё значительно проще, чем ты думаешь.

В глазах девушки появилась забавная смесь недоверчивости и любопытства. Она ждала разгадки, как ждут её от хитрого фокусника-любителя, чья ловкость рук уже успела в достаточной степени заинтриговать скептически настроенную публику. Конечно же, фокус должен был иметь самое заурядное, сугубо материалистическое объяснение — как же иначе?

— Вот, когда в мае 2005 года на Ляйдсе Пляйн в Амстердаме вышел один 27-летний почитатель искусства индийских факиров и целый час провисел в воздухе в позе лотоса, имея в качестве опоры только одну вертикально стоящую бамбуковую палочку, подоткнутую под левое колено, — вот это был фурор! В газетах про него писали, даже на телепередачу одну затащили, где он повторил свой номер. Журналисты уж и так, и эдак руками под ним водили, но не было там ничего. Висел человек в воздухе, и плевать ему было на чьё-то неверие. Вот таким «фокусам» действительно долго учиться надо. А облачко рассеять — это, по сравнению с левитацией, детский сад.

Девушка по-прежнему не выражала намерения говорить, и Костя решил её немного подбодрить:

— Эвелин, ты меня извини, конечно, но я себе никогда не прощу, если твоё пиво окончательно выдохнется до того, как ты успеешь его выпить. Да и закусок у нас ещё целая гора.

— Так ты, что, хочешь сказать, это действительно твоих рук дело? — произнесла она, наконец.

— Ну, не совсем рук… Сказать по правде, я и сам ещё толком не разобрался, как такие штуковины происходят. Может быть, я интуитивно чувствовал, что облако должно распасться, и выстроил свои действия таким образом, будто распад был их результатом. Может, какой-то телекинетический импульс на самом деле возник. Я не уверен. Но фокус-то, по правде сказать, гроша ломанного не стоит. Если хочешь, могу научить.

По лицу Эвелин было очевидно, что внутри у неё шла напряжённая борьба.

— Ты думаешь, у меня получится?

Почти неуловимая фальшь, с которой девушка выражала сомнение, придала Косте новый заряд амурного оптимизма.

— Если будешь верить в свои силы и не станешь бояться, обязательно получится. Это всего-навсего небольшое упражнение по внутренней концентрации и фокусированию внимания на собственных желаниях. Выбери какое-нибудь из пяти маленьких облачков, посмотри на него внимательно, потом на чистое небо рядом с ним. Попытайся ощутить глазами разную плотность материи в обоих случаях: когда ты смотришь на облако, должно возникать ощущение лёгкой, едва уловимой преграды.

Лицо Эвелин сделалось серьёзным. Она снова подняла глаза вверх и стала, не моргая, всматриваться в пятёрку сероватых пятнышек, которые были похожи на стайку молодых ягнят на пастбище. Костя попытался поймать боковым зрением столик, за которым устроился Эдик, но для того, чтобы сделать это, необходимо было повернуть голову градусов на сто шестьдесят: Эдик сидел почти за его спиной и имел непрерывное удовольствие наблюдать Эвелин в профиль.

Ничего не оставалось, как притвориться, будто его чрезвычайно заинтересовали детали окружающей обстановки: металлический парапет, обрамляющий каменную набережную, горшки с цветами, висящие на нём, маленький прогулочный катер, стоявший внизу на приколе и симпатичные дома по обеим сторонам реки.

Затем он обернулся.

Эдик, как и ожидалось, не спускал глаз с их столика и при этом жадно прихлёбывал своё любимое Westmalle Dubbel, которое в Ватерхаусе всегда подавали на розлив, и которое тоже, к слову сказать, было одним из шести бельгийских траппистов.

Встретившись с Костей взглядом, Эдик мгновенно просиял как блаженный на иконе и тут же поднял вверх большой палец свободной от стакана руки. Слышно, по всей видимости, ему было далеко не всё.

Перед тем, как Костя отвернулся, Эдик успел сделать призывный жест в направлении дверей бара, но ответа так и не получил: Костя уже не смотрел в его сторону, он был снова вовлечён в разговор с Эвелин.

— Ты знаешь, может быть, мне это только показалось, но я действительно почувствовала разницу плотности, о которой ты говорил.

— Ну, разумеется, почувствовала! Если бы ты не могла её почувствовать, то вряд ли бы стала свидетелем этого маленького фокуса. Определённые вещи человек может увидеть, только будучи готовым к «зрелищу»…

Костя выждал небольшую паузу.

— Теперь попытайся немного «прощупать» облако глазами: тебе нужно определить, где у него самое «слабое», или правильнее сказать, самое разряженное место.

Эвелин снова погрузилась в увлекательное исследование, но на сей раз возобновила разговор гораздо быстрее, так что Костя не успел даже мельком взглянуть в сторону Эдика:

— Кажется, нащупала.

— Умница! Теперь постарайся удерживать внимание именно на этом месте и, одновременно, слегка расфокусируй взгляд.

— Так… Вроде получилось. И что дальше?

— Как можно явственней представь, что облако растворяется по твоему желанию. Ни в коем случае не моргай! Должно пройти некоторое время прежде, чем появятся первые изменения. Просто сосредоточься и жди.

Заняв таким образом свою спутницу, Костя, в конце концов, всё же изловчился ещё раз обернуться и подать Эдику утвердительный знак: «мол, сейчас всё устроим».

— Эвелин, — произнёс он осторожно, чтобы не слишком потревожить девушку, — ты пока экспериментируй. Нужно максимально освободить голову от мыслей. Чтобы осталось только лишь одно желание растворить облако. Больше ничего. А я тем временем прогуляюсь, взгляну на бар изнутри.

Девушка была поглощена своим первым магическим опытом и ничего не ответила. Пользуясь моментом, Костя поспешно встал, призывно махнул Эдику рукой и с лёгким сердцем направился в помещение Ватерхауса.

Как только двери бара за ними закрылись, Эдик заговорил с Костей в своей обычной экспрессивной манере:

— Ты когда успел-то, друг мой сердечный? Неутомимый ты наш!

— Не тот успевает, кто торопится, но тот, кому некуда спешить… — многозначительно изрёк Костя.

— Ладно, колись давай. По дороге, что ли, подцепил?

— Ну, и жаргон у вас, Эдуард! Большинству обывателей невдомёк, что пути господни неисповедимы. Но вам-то это должно быть известно как никому другому.

— Местная?

— Более чем.

— Надо же. А ещё совсем недавно кто-то говорил: «не видать мне, мол, счастливого фарта из-за грусти по даме червей»…

— Так ведь и я о том же, родной мой! Чтобы событие произошло, момент должен вызреть. Cause and effect, так сказать, — причина и следствие.

— И в чём же здесь была причина, позволь спросить?

— В чём, в чём… Эдька, ну чего ты ко мне пристал? Извини, ради Бога, что у меня всё так спонтанно произошло. Но ведь в этом-то вся и соль — ты ж понимаешь.

— Понимаю… — со вздохом ответил Эдик. — А чего вы с ней на небо-то в четыре глаза таращились?

— Да так, любовались атмосферными явлениями…

— Облака разгоняли?

— Ага.

— Вот, блин! Научишь тут всяких на свою голову, а они потом…

— А что? Великолепный метод, рекомендую.

Рекомендовать Эдику методы «подката» к особам противоположного пола было эквивалентно рекламированию геля-фиксатора для волос армейским новобранцам. Честный и счастливый семьянин, он имел беспорочную репутацию. Костя знал это очень хорошо и специально применил такой упреждающий приём, дабы избежать утомительных расспросов.

Оказавшись первым у дверей единственной в этом заведении мужской кабинки, он решил не проявлять чрезмерную галантность и оставил приятеля ждать своей очереди в предбаннике. Эдик попытался, было, продолжить диалог через стенку, но, к счастью, в туалет вошёл кто-то из посетителей бара, и оживлённые дебаты пришлось остановить.

— Важно не где, как и когда, — заявил Костя весомо, когда они вышли из туалета. — Важно то, что будет потом! Короче, Эдька, если сегодня поговорить с глазу на глаз не удастся, созвонимся завтра. Хорошо?

— Ладно, разумию я всё, не дурак. Иди, развлекайся дальше, «герой не нашего времени и не наших краёв». Только с облаками там смотри не переусердствуй, а то ведь сам понимаешь. Пенять тогда не на кого будет…

— Эдюньчик, не переживай! Я твои инструкции отлично помню.

Эвелин уже допила свой бокал, но новый заказ, по всей видимости, отложила до его прихода. Половина закусок оставалась не тронутой, и, по крайней мере, ещё один пивной раунд был им гарантирован.

Пробираясь к девушке, Костя с удовлетворением отметил, что все мужчины на террасе исподтишка кидали взгляды на её роскошные волосы и точёный профиль. Даже те, кто пришёл сюда вдвоём, с жёнами и с подругами.

Как только публика засекла Костино приближение, вибрации симпатий и здоровой мужской коллегиальности начали пронизывать теплый вечерний воздух с такой силой, что не почувствовать их было нельзя.

— My fair lady, — сказал он, ощущая себя актёром Голливуда, только что получившим «Оскара» за лучшую сценическую игру, — простите великодушно, что заставил вас ждать… Бар изнутри оказался действительно великолепным!

— Я знала, что тебе понравится. Кстати, у меня почти получилось.

— Почему «почти»? — спросил Костя и тут же посмотрел на небо.

Четыре маленьких барашка продолжали висеть каждый на своём месте, не изменив очертаний. Пятый же покрылся за время Костиного отсутствия мелкими дырами и превратился в нечто размытое.

— Отличная работа, Эвелин. Поздравляю! Для первого раза очень даже неплохо.

— Хотела растворить его всё, но, видимо, силёнок не хватило.

— Чепуха! Я начинал с куда меньших облаков, и растворяться они у меня стали далеко не сразу.

Костя на мгновение задумался, после чего продолжил:

— А ты ведь не новичок в этих делах, сознайся?

— Что ты имеешь в виду? — ответила вопросом на вопрос Эвелин и недоумённо подняла брови.

— Я имею в виду магию, бытовые чудеса. У тебя ведь был уже какой-то опыт в этой области?

— В магии?! С чего ты взял?

— Видишь ли, абсолютно неподготовленный человек вряд ли бы смог за пять минут до такой степени «искромсать» несчастное облако. Для этого нужна вера. А вера у большинства взрослых возникает только в результате соответствующего опыта.

— Ты хочешь сказать, что, не будь я знакома с «потусторонними» вещами, моё цивилизованное неверие блокировало бы необходимый душевный импульс?

Подобную тираду Костя никак не ожидал услышать из уст своей очаровательной собеседницы и слегка опешил.

— М-да… С тобой не соскучишься.

— Прости, пожалуйста. На самом деле, кое-что я действительно знаю, хоть и весьма поверхностно. Одна моя близкая подруга занимается шаманством. Меня много раз приглашали в их круг, но я всё время отказывалась. Была у них на слётах, видела, как это происходит: бубны, экстатические танцы и всё такое прочее. На погоду, кстати, они тоже умеют воздействовать, но не так явно, как ты сегодня. У них это больше похоже на заговор: жару сменить на прохладу, дождь разогнать или, наоборот, приманить, и тому подобное. А в основном, они с людьми работают. И с духами.

— Вау! А что, в Бельгии есть шаманы?

— Да где их сейчас только нет? Бельгийский круг тесно связан с голландским и с немецким. Он, по-моему, самый многочисленный из этих трёх. Голландцы и немцы на слёты в Бельгию постоянно приезжают. А ещё, говорят, во Франции большая группа есть. Но корни все не местные. И центр не в Европе находится. Самые мощные и именитые шаманы из тех, с которыми общаются европейцы, живут сейчас на Алтае. Периодически оттуда кто-нибудь прилетает, чтобы учить здешних оккультным тонкостям и сложным ритуалам.

— Гм… Мир тесен.

— В каком смысле?

— В прямом. Алтай ведь находится в России.

— Ну, и что?

— Ничего. Просто я там родился.

— Серьёзно?! Так ты русский? Вот уж, никогда бы не подумала.

Костя застенчиво улыбнулся.

— На Западе русских обычно сразу вычисляют — по внешности, по выражению лица, по мимике. Но, если человек долгое время живёт за границей, он становится гораздо больше похожим на местного, чем не представителя той страны, откуда приехал. Меня, например, намного чаще принимают за иностранца в Москве, нежели здесь.

Костя сделал небольшую паузу, оглядел террасу, затем многозначительно скосил взгляд на столик и предложил Эвелин заказать ещё по одному стаканчику. Девушка согласилась, и через минуту официант убежал от них с новым заказом. В этот раз к повторному бокалу Orval было присовокуплено ещё одно бутылочное пиво из рода траппистов под названием Achel blond.

Когда новая порция напитков была принесена, и Эвелин по достоинству оценила Костину верность монастырской теме, они возобновили разговор о шаманстве.

Выяснилось, что через неделю должен был состояться новый слёт в Арденнах, неподалёку от городка Ремушан, и Эвелин как раз собиралась поехать туда в качестве зрителя. По словам её подруги, на слёт требовался также мужчина, который смог бы взять на себя кое-какую физическую работу по лагерю, как то разбивку палаток, колку дров, разведение костра, помощь в приготовлении обедов и так далее.

С этого человека не предполагалось брать никаких денег за нахождение на территории — более того, подразумевалось, что он сможет бесплатно наблюдать все занятия, мастер-классы, выполнение ритуалов и даже принимать участие в некоторых коллективных или парных упражнениях.

После данного сообщения знакомство Кости и Эвелин естественным образом получило шанс на продолжение. И Костя, конечно же, не преминул этим шансом воспользоваться. Он дал Эвелин номер своего мобильного телефона, и та обещала ему позвонить, как только выяснит у подруги, свободна ли ещё вакансия лагерного трудяги.

Глава четвёртая

Ретроспектива

По мере продвижения к середине школьной программы, приоритеты Костиной жизни стали меняться. Нельзя было сказать, чтобы учебный процесс действительно нравился ему и от уроков или домашних заданий он получал удовольствие, но всё же пятёрки в журнале и в табеле ощутимо согревали рвущуюся к самоутверждению в скучном мире взрослых мечтательную душу. Чтобы их получать, требовалось время и усидчивость.

Его жизнь постепенно выстроилась так, что в Москве времени на амур у него почти не оставалось, хотя от одной влюблённости к другой он кочевал до самого окончания десятилетки. На юге же, в отсутствие родительского контроля, и давления школы, он опять превращался в самого себя.

Книжки откладывались до осени, о существовании тетрадок, учебников и списков обязательной литературы для внеклассного чтения благополучно забывалось — полноценная и изобилующая приключениями жизнь становилась самоцелью.

Случилось так, что Костино половое созревание пришлось на время его ослепительного романа с Настенькой, протекавшего во время каникул и вылившегося в оживлённую переписку в периоды разлуки.

Когда после седьмого класса Костя в очередной раз приехал в Геленджик, истосковавшаяся Настенька сразу же утащила его в прибрежный санаторий за городской чертой.

Её мама достала две путёвки, но сама в санатории оставаться не захотела. Заняв вместе с дочерью маленький двухместный домик, она пробыла там три дня, после чего дела заставили её вернуться в город.

На протяжении двух недель влюблённые с утра до позднего вечера наслаждались обществом друг друга. Наверное, мало кто имел такую возможность в четырнадцать лет, но к этой юной паре судьба была поистине благосклонна.

Едва встретившись на остановке, они брались за руки и болтали на протяжении всего пути без умолку. А когда случался момент, и на них никто не смотрел, — например, когда они прыгали на заднее сидение автобуса или же шли по дороге в санаторий, — Костя обнимал Настеньку за плечи и нежно целовал её сладкие губы. Он подолгу вглядывался в удивительное, без единого изъяна, лицо своей возлюбленной и тонул в этой неземной красоте.

Время как будто бы перестало существовать в те блаженные две недели, а бесконечное пространство вселенной сжалось до размеров санатория с его пляжем, двух крашенных железных остановок и рейсового автобуса «ЛиАЗ», циркулировавшего, подобно ладье на древнем Ниле, между местом вечного сна и местом вечной жизни.

Они много говорили о любви, говорили о своём будущем, и никого в целом мире не было счастливее их в эти чудесные дни.

Ночные расставания стоили Косте и Настеньке огромных трудов, но, чтобы следующим утром сказка продолжилась, им приходилось каждый раз неимоверным усилием воли брать себя в руки и расходиться по домам.

Иногда Костя просыпался в своей постели оттого, что чувствовал Настенькино присутствие рядом — как будто они лежали в обнимку и целовались или ласкали друг друга.

Настенька говорила ему, что с ней тоже почти каждую ночь происходят подобные вещи. Она рассказывала также, что «видения» с его участием, или, лучше сказать, «галлюцинации», периодически возникали у неё ещё до Костиного приезда. Но тогда они были несколько смутными, чем-то вроде ощущений лёгкого транса, в котором пребываешь сразу после внезапного пробуждения: твоё тело уже бодрствуют, но ты по-прежнему находишься в реальности сна. Говорят, что в таком состоянии иногда можно увидеть события, которые скоро произойдут.

Очень часто у них возникали одинаковые мысли, и, когда влюблённые пытались их озвучивать, это вызывало смех, потому что выглядело так, будто два голоса синхронно читают один и тот же текст.

Им не нужно было договариваться о времени утренних встреч, поскольку и он, и она ясно чувствовали, в какой момент каждый из них просыпался и в какой момент выходил из дома.

Один раз Настенька порезалась о стекло по дороге на пляж, и у Кости сразу же возникла нестерпимая боль в области солнечного сплетения — как будто кто-то всадил туда кол или острие ножа, хотя о порезе он узнал лишь несколько секунд спустя.

Для них такие вещи казались сами собой разумеющимися, но когда влюблённые попытались рассказать ребятам в городе о том, как они чувствуют друг друга, их подняли на смех и обвинили в бессовестном фантазёрстве. После этого случая обо всём, что с ними происходило, Костя и Настенька предпочитали помалкивать.

В самый первый день, придя в домик, затворив за собой дверь и сняв босоножки в прихожей, они бросились в объятия друг друга и стали целоваться как сумасшедшие. «Любимый мой… Ненаглядная моя», — шептали их возбуждённые голоса. Каждое прикосновение, каждый вздох заставляли оба сердца стучать всё чаще и чаще. Никакая сила во вселенной не смогла бы воспрепятствовать тому, что должно было произойти между ними.

Настенька первой начала расстёгивать у Кости на груди полосатую хлопчатобумажную ленинградку, которую он специально вытащил из бабушкиного гардероба в то утро, желая придать своему виду немного солидности. Как только рубашка повисла на спинке стула, Костя помог Настеньке избавиться от блузки и коротенькой юбки, после чего, не мешкая ни секунды, расстегнул молнию и скинул прямо на пол свои линялые джинсовые шорты Wild Cat.

Ни он, ни она не заметили, как очутились на одной из двух постелей, стоявших вдоль стен параллельно друг другу и разделённых узким проходом, покрытым старой ковровой дорожкой.

С последними деталями туалета оба расставались в таком страстном порыве, что вряд ли до конца отдавали себе отчёт в эпохальности свершавшегося события. Обоюдное неистовое желание заставляло влюблённых буквально набрасываться друг на друга. Не было такого участка на теле каждого из них, до которого бы не дотронулись в обжигающей ласке руки и губы партнёра.

У них не было опыта, но всё это казалось не важным в те безумные и исполненные высшего блаженства минуты.

Очень скоро от напора Костиной нежности и нарастающего возбуждения Настенька застонала. Её пальцы принялись лихорадочно теребить Костины волосы, с каждой секундой всё сильнее и сильнее цепляясь за его волнистые вихры. Когда заряд сладострастного напряжения, который сообщали её телу прикосновения Костиных губ и языка, стал совершенно нестерпимым, Настенька руками подала знак своему возлюбленному.

Соединиться так, как это было задумано природой, у них получилось не сразу. Сначала Костя пытался сделать всё сам, но, в первый раз увидев развитые женские органы в непосредственной близости от своих, он оказался слегка озадаченным. Почувствовав его затруднение, Настенька была вынуждена прийти на помощь своему неискушённому другу. Через пару минут совместных усилий они наконец догадались, как это нужно делать, но, войдя в непосредственный контакт, столкнулись с новым препятствием, которое, впрочем, не явилось для них неожиданностью.

Тело Настеньки чуть содрогнулось от приступа внезапной боли, после чего Костя дал ей возможность прийти в себя. Первую минуту или две она, казалось, совершенно ничего не чувствовала. Костя менял темп, гладил её волосы, нежно целовал шею, губы и подбородок, шептал на ухо самые проникновенные и ласковые слова, но пробудить в Настеньке желание во второй раз оказалось не просто. Он совершенно забыл про себя: кроме любимой девушки, которой Костя причинил боль и которую он так мечтал сделать счастливой в этот день, для него не существовало больше ничего не свете.

В конце концов, тело Настеньки стало потихоньку реагировать на отчаянный Костин призыв. Ему тут же захотелось, чтобы они достигли кульминации вместе, но, видимо, из-за последствий только что перенесённого болевого шока, у Настеньки так и не получилось до конца расслабиться во время первого в их жизни полноценного соития.

Когда всё закончилось, они долгое время не могли отдышаться. Оба были до такой степени утомлённы, что лишь через десять минут почувствовали себя в состоянии подняться с кровати.

Костя вытащил из холодильника большую тарелку с черешней, и влюблённые радостно набросились на спелые, сладкие ягоды. Приведя себя в порядок, они застирали в общественном умывальнике рядом с домом испачканное кровью покрывало. После чего купили по пломбиру в бумажном стаканчике и отправились на пляж.

Костя был на седьмом небе. Он обещал своей возлюбленной, что в следующий раз непременно сделает всё, как надо. Для объяснения того, что Настеньке вскоре предстояло испытать, он использовал некоторые самодельные выражения, правильной русскоязычной формой которых могли бы быть, к примеру, «глубокое телесное единение» и «сказочный экстаз». Настенька, тем не менее, выглядела слегка разочарованной, хотя, как и раньше, продолжала весело щебетать, улыбаться и отвечать на Костины поцелуи самым искренним образом.

В следующий раз Костя сдержал своё обещание. А через пару дней девочка настолько вошла во вкус, что влюблённые стали прогуливать санаторские завтраки, поскольку, едва сойдя с автобуса, оказывались вынужденными мчаться в заветный домик, чтобы поскорее утолить там свою безудержную страсть.

Вскоре одного раза в день стало им не хватать, и двухнедельный пансион на берегу Чёрного моря превратился в настоящий медовый месяц.

Реальности не знакомо чувство сострадания, и всё прекрасное рано или поздно подходит к концу. Подошло к нему и то сказочное лето.

В последние несколько дней Костиного пребывания в Геленджике влюблённым пришлось серьёзно подумать над тем, как жить дальше. Переплетённые мыслями, чувствами и кипучей пубертатной физиологией, они не могли теперь просуществовать и дня, не видя друг друга. Их уши становились глухими, если подолгу не слышали родного голоса, ноги и руки отказывались подчиняться, когда какая-нибудь враждебная воля расстраивала очередное свидание. Это была Любовь, Любовь с большой буквы — восторженное, трепетное чувство, наделяющее души беззаботностью и счастьем в моменты встреч и являющееся источником невыносимой тоски и убийственной тревоги в периоды разлуки.

В конце концов, обе семьи оказались в курсе происходящего (за исключением, естественно, сексуального опыта). Видя искренность и силу чувств своих детей, мамы и папы озаботились не на шутку.

Родители Кости приехали во второй половине августа в Геленджик, чтобы забрать сына домой, но, поняв, в каком состоянии тот находится, решили отправиться «на переговоры» в Настенькин дом.

Там, как выяснилось, все пребывали в не меньшей растерянности, хотя присутствие Кости, как такового, в жизни Настеньки никого не шокировало.

После дебатов, длившихся три дня, на общем фамильном синклите было решено разъехаться по разным городам для продолжения учёбы — ведь, по крайней мере, восьмой класс обоим подросткам закончить нужно было обязательно.

Детям клятвенно пообещали каждую неделю устраивать телефонные переговоры. А уж писать друг другу письма они были настроены не реже одного раза в день. Кроме того на осенние каникулы Костин папа вызвался слетать с сыном в Геленджик, а на зимние — семья Настеньки должна была приехать в Москву.

Как ни странно, всё, по зимние каникулы включительно, произошло в полном соответствии с достигнутой договорённостью. Дети ежедневно посылали друг другу письма, а на выходных общались по телефону. Осенью, когда Костя приехал в Геленджик, они расставались только на время сна; зимой не расставались вообще ни на секунду, после того как в первый же вечер в ультимативном порядке объявили родителям, что будут спать в одной комнате.

Во время прощаний слёзы лились рекой. Но всё было чудесно, всё было просто замечательно! Любовь их не ослабевала в разлуке, а наоборот, только крепла день ото дня.

После окончания третьей четверти Костя должен был самостоятельно добраться на поезде до Геленджика, но, как назло, за день до отъезда он слёг с температурой под 40, подхватив серьёзнейшую форму гриппа, эпидемия которого бушевала в то время по всей столице.

Пока он немощный валялся в постели и глотал таблетки, Настенька чуть не сошла с ума от горя. Порывалась уехать к нему одна в Москву, но родители её не пустили. Тогда от обиды и боли она отправилась на какую-то молодёжную вечеринку и первый раз в жизни попробовала алкоголь. Дозу, как водится, при этом не рассчитала и очень быстро потеряла координацию и контроль над своими действиями.

Какой-то геленджикский хмырь, который давно за ней увивался, не преминул воспользоваться ситуацией, а она даже не совсем поняла, что между ними произошло. Потом по глупости, или от стыда, не рассказывала о случившемся никому из взрослых. Косте продолжала писать и разговаривать с ним по телефону, но ближе к лету сообщила, что собирается готовиться к экзаменам, и внезапно замолчала.

Когда Костя в конце июня примчался в Геленджик, Настенька сделала попытку спрятаться от него, но встреча всё-таки произошла. И тогда она рассказала ему всё как на духу, сообщив первым делом, что находится на третьем месяце беременности, и что теперь уже ничего не поправишь.

Тому хмырю Костя морду, конечно же, набил, а вскоре, после суда, хмыря ещё и упекли в детскую колонию. Но вот с Настенькой отношения у них, несмотря на все Костины мольбы, прийти в норму так и не смогли.

С чужим ребёнком, рождённым в пятнадцатилетнем возрасте, никакая добропорядочная семья не приняла бы её в свой круг, и Настенька очень хорошо это понимала. Она просила Костю проявить благоразумие и попытаться забыть о ней. Рассказала также, что в мае чуть не покончила жизнь самоубийством.

Костя был безутешен. Находясь в Геленджике и имея возможность видеться со своей возлюбленной, он ещё хоть как-то держался. Но, когда провожая его в Москву, на вокзале Настенька сказала, что больше не будет ему писать, он чуть не бросился с перрона вниз головой под проходящий товарный состав.

Это было самое чёрное лето в Костиной жизни, за которым последовали ещё более чёрные осень и зима. Весь ужас ситуации заключался в том, что нельзя было просто запереться в четырёх стенах и отдаться полностью своей чудовищной тоске. Нужно было ходить в школу, общаться с одноклассниками, отвечать на уроках, заботиться о каких-то оценках и изображать из себя бодрого и довольного жизнью юношу.

Только с приходом тепла Костя начал потихоньку оживать. Шутка сказать — больше полгода он как будто бы отсутствовал на этой планете. Для него не существовало ни города, ни веселья, ни друзей, ни девушек. Ничего. Придя из школы домой и наспех сделав уроки, он брал в руки книжку и тупо бегал глазами по строчкам, или же приклеивался к телевизору и смотрел все передачи подряд.

Чудом было то, что он не сошёл с ума, не перерезал себе вены и не выбросился из окна за эти долгие месяцы душевного небытия. Костя научился быть скрытным и ходить с постоянной маской на лице. Он понял, как хрупок мир вокруг него, как недолговечно счастье, и какими страданиями может внезапно обернуться самое светлое и самое возвышенное человеческое чувство. Он понял, как это ужасно — быть взрослым…

Глава пятая

Бельгия, Гент — Вестфлейтерен, июнь 2006

Уже за завтраком Костя вспомнил, что никаких планов на субботу у него не было. Могла, конечно, позвонить Эвелин насчёт шаманского слёта, но ориентироваться на её звонок явно не стоило. Даже если б она и позвонила, то совсем не для того, чтобы сообщить ему о своём желании встретиться.

Проявлять же чрезмерную настойчивость во второй день знакомства было, по Костиному разумению, не дальновидно. Уж что-что, а подобные тонкости женской натуры он изучил со всем тщанием: стоило только показать девушке, которая тебе понравилась, свою заинтересованность — и пиши «пропало». А данный случай был для него достаточно уникальным, чтобы так бездарно позволить ему кануть в лету.

Нет, сегодня требовалось занять себя чем-то более прозаичным, но, по возможности, не менее душевным.

Идея родилась сама собой. Она, может, не блистала оригинальностью, но тривиальное получение удовольствия гарантировала. Костя решил позвонить одному бельгийцу — своему старому другу и коллеге по работе.

— Салют, Рене! Это Константин. Как поживаешь? — произнёс он в трубку сразу после того, как его товарищ на другом конце провода в стандартной голландской форме подтвердил, что отвечает на звонок именно он.

— Спасибо, не плохо. Только что позавтракал и теперь вот думаю, чем бы таким особенным мне сегодня заняться.

— Отлично! Я как раз по этому поводу тебе и звоню, поскольку не далее как пять минут назад сам пребывал в похожем состоянии. Скажи, ты когда последний раз был в Вестфлейтерен?

— Да уж с месяц как, наверное. Может, полтора. А что?

— Не догадываешься?

— Ты в том смысле, что каждый человек должен стараться подпитывать ноосферу Земли своими положительными эмоциями, дабы не случилось в один прекрасный день чего-нибудь скверного с нашей планетой?

— Именно так! Я всегда восхищался твоей способностью сходу улавливать суть, Рене.

— Ну, и как же выглядит твой план при более детальном рассмотрении? Я имею в виду: как выглядят его пространственно-временные характеристики?

— С континуумом, я думаю, мы разберёмся, это вопрос вторичный. Мне сейчас надо ещё Эдику позвонить, а то я его вчера кинул в Ватерхаусе. Узнаю как у него со свободным временем — тогда и договоримся поточнее.

— Хорошо. Я Алексу звякну — он, возможно, присоединится.

— Ну, вот и чудненько! Давай, готовь душевные фонтаны к праздничному фейерверку. До связи.

Присутствие Алекса на их посиделках вносило некоторый диссонанс в уже нарисовавшуюся, было, в Костином воображении пасторальную идиллию. Но, так как ничего поделать с этим он уже не мог, лишний раз напрягаться по столь незначительному поводу тоже не имело смысла. В конце концов, в группе из четырёх человек любые индивидуальные нюансы так или иначе отходят на второй план.

Не то чтобы Алекс был неприятен Косте. Но у любого русского человека традиционной ориентации есть рудиментарная фобия ко всем геям и бисексуалам.

Ещё в начальной школе Костя услышал однажды тематически переработанное четверостишие из популярной детской книжки и уже тогда сумел оценить его непреходящую нравственную ценность:

Кроха-сын пришёл к отцу,

И сказала кроха:

Пися в писю — хорошо;

Пися в попу — плохо!

В Костином случае, даже пять лет голландского либерализма не смогли до конца исправить эту жёсткую этическую парадигму.

Дело в том, что Алекс совершенно не скрывал своего влечения к симпатичным представителям обоих полов. Костя не понимал, почему Рене поддерживает такие тёплые отношения с Алексом, почему таскает его везде за собой. Сначала у него даже возникли определённые подозрения на счёт своего товарища, и только после того, как Рене прямым текстом объявил, что к мужчинам интереса не имеет, Костя успокоился.

Алекс был голландцем. Несколько поколений его предков прожили на родине знаменитого художника семнадцатого века Яна Вермеера, в городе Дельфте. Почему Алекс выбрал местом учёбы Гентский университет, Костя не понимал. Все его знакомые голландцы с аналогичными сексуальными пристрастиями Родины старались не покидать, поскольку в результате этого можно было запросто угодить «из князей в грязь». Ведь второй страны, где с таким трепетом относятся к педикам и лесбиянкам, в мире не существует.

Голландским неравнодушием к половым отклонениям пытались воспользоваться, кстати, и некоторые беженцы из бывшего Советского Союза.

В середине девяностых проскочил между заинтересованного народа слушок, что версия гомосексуализма в Нидерландах является просто-таки ломовой, и что с заявившими себя в соответствующем качестве просителями тамошние власти начинают нянчиться как с грудными детьми: сразу же выдают на руки вид на жительство; затем, по истечении строка, без всяких проволочек, — гражданство; предоставляют льготы в получении социального жилья, помогают при устройстве на работу.

Поначалу так оно и было. Но вскоре доля «нетрадиционщиков» среди искателей лучшей жизни на чужбине стала подозрительно высока, и голландцы решили нормализовать усилившийся приток сексуально «униженных и оскорблённых» в их страну при помощи оригинального метода проверки. Каждого, кто по приезде в Нидерланды объявлял себя гомосексуалистом, они подселяли на некоторое время к специально подготовленному (и должным образом материально поощряемому) адвокату-педику.

Большинству таких экстремалов не доставало необходимого опыта, и служитель закона, совместив полезное с приятным, как правило, забраковывал обманщика, если не обнаруживал у него некоторых характерных особенностей поведения или, к примеру, оказывался вынужденным лишить оного «голубой невинности».

Случалось, люди не выдерживали и ломались. Тогда бедным мученикам приходилось возвращаться на родину и скрывать подробности своей эмигрантской авантюры.

За это, впрочем, их вряд ли можно было осуждать. А вот «герои», которые выстояли до конца и сделались голландскими подданными, могли вернуться к своим былым приоритетам, увы, не всегда.

Геев в Нидерландах нельзя было обижать — ни прямым словом, ни намёком, ни даже взглядом, потому что на стороне homo, как они себя называли, стоял закон и десятилетия тяжёлой борьбы целой нации за права человека.

При общении с ними требовалось улыбаться и всем своим видом показывать, что ты воспринимаешь их как совершенно нормальных людей, таких же как ты сам. Хуже всего приходилось тем неискушённым натуралам, у которых гей оказывался непосредственным начальником, поскольку в этом случае двусмысленные шутки (а иногда и не только шутки) приходилось выслушивать уже им самим.

Поначалу такая ситуация казалось Косте совершеннейшей дикостью, однако со временем он ко многому привык и начал смотреть на геев как на некрасивых женщин, которые своим существованием ни коим образом не нарушали законов природы и не посягали на библейские святыни, однако тесную дружбу с которыми он не водил.

Общим советом постановили использовать для поездки Костину бэху. Всё-таки классом и вместительностью она превосходила личные средства передвижения остальных членов компании.

Эдик жил на Пеперстрат, недалеко от площади святой Елизаветы, и Костя решил подобрать его первым. Пока ехали через центр, разговор зашёл о подробностях вчерашнего вечера. Эдик сразу же возбудился. Его интересовало всё, что происходило после того, как «сладкая парочка» покинула Ватерхаус.

Костя стоически отбивался.

Он был вынужден три раза в деталях рассказать Эдику, как проводил девушку до Площади коммерции, куда Эвелин направлялась с самого начала, а потом в крайнем умиротворении пошел домой. У святого Якоба он, конечно, не удержался и заскочил в «Погребок троллей», где пропустил кружечку фирменного, «тролльского». Ну а после кружечки, ощутив ещё большую гармонию с миром, не спеша, перебрался к себе в квартиру — досматривать голландцев с Кот д’Ивуаром.

Та часть истории, в которой упоминался «Погребок», показалась Эдику вполне достоверной, а вот насчёт всего, ей предшествовавшего, он так и остался в некоторых сомнениях. Костю это нисколько не волновало. «Неверующим ведь безразлично, старался ты их убедить или нет: они всё равно не уверуют».

Алекс был уже у Рене, и, когда русскоязычная часть тусовки подкатила к площади святого Петра, где Костин бельгийский друг снимал роскошные апартаменты, оба стояли на улице в ожидании экипажа.

Худосочный Алекс был одет, по своей привычке, в стиле «унисекс», но без типичных зауженных рукавчиков, глянцевой обтягиваемости и приподнятого воротничка. Костя возрадовался. «Хоть видом своим компанию стеснять не будет, и то ладно».

Пока выезжали из города в направлении автобана Е17, Рене, могучий рост которого делал пятьсот пятидесятый экзекьютив шопинговым автомобилем для женщин, выложил Косте последние конторские новости. Клаудия из HR передавала ему приветы и поцелуи, а в понедельник всему офису предстояла поездка в Амстердам на очередной тренинг.

При виде указателя с надписью Nazareth компания плавно перешла на евангельские темы. Начитанный Эдик тут же поведал всему экипажу, что Христос родился отнюдь не в Назарете и даже не в Вифлееме, «тёзка» которого тоже имелся в Бельгии, а под сводом пещеры вне населённых пунктов.

— С ума сойти! — неподдельно изумился Алекс. — Вы, русские, что, все такие просвещённые? У нас Евангелия до последнего времени в школах преподавали, и то мы ни ничего не знаем. А вы, из глубокого атеизма восставшие, речёте как по писанному.

— Ну, зато у вас с другими вещами всё тип-топ, — не удержался от намёка Костя, и Рене в очередной раз был вынужден взять на себя роль миротворца:

— Как ты сам недавно говорил, в обществе всё развивается по кругу, Константин. Запад устал от догматических церковных бредней и сейчас просто-напросто «отдыхает». Россия же пресытилась поповской религией и прочим общественным идиотизмом девяносто лет назад — поэтому вы и устроили революцию. После, за годы коммунизма, ваша страна вылечила свой недуг и теперь со вполне объяснимым рвением пытается возродить Феникса из пепла. Не исключено, что в будущем такая же участь ожидает и Европу. А сейчас здесь растаскивают по кирпичикам те устои, на которых базировалась западная цивилизация на протяжении двух последних тысячелетий. Хорошо это или плохо — не нам судить. Мы ведь с тобой, помнится, как-то разговаривали на эту тему. Ты ещё на Коран тогда ссылался — что, мол, все признаки близкого конца света на лицо: мужчины живут с мужчинами, женщины с женщинами, природные катаклизмы по всему миру учащаются, эпидемии новых трудноизлечимых болезней вспыхивают; единственно, что солнце на западе пока не встаёт. Помнишь?

— Да, ладно, Рене. Я ведь просто так, для поддержания беседы…

— А ты что, Константин, и Коран тоже читал? — нарочито вежливо поинтересовался Алекс.

— Нет, до этого пока не дошло. На предыдущей работе общался немного с мусульманами, там и просветился.

— Но ты, правда, считаешь, что скоро всё кончится?

— Понимаешь, Алекс, мнение отдельно взятого человека не играет в нашем мире абсолютно никакой роли. Даже если всё население Земли будет в чём-то единодушно уверено, то ещё не факт, что реальный мир захочет под эту уверенность подстроиться. Я знаю только одно: «Всяк забывающий о цели своего прихода сюда наказан будет». И, если в забывчивость впадёт целое человечество, планета может запросто превратиться в один большой «Титаник».

— Пессимистично как-то… Ты не находишь?

— Отчего же пессимистично? У подобной черты наша цивилизация стояла не раз. Две тысячи лет назад, кстати, именно такой момент и был…

— Намекаешь на то, что без мессии нам и в этот раз не обойтись?

— Да ни на что я не намекаю, Алекс. И в мрачном настроении, как ты сам видишь, пребываю не часто.

— А всё-таки что за «цель» ты упомянул, если не секрет?

— Эдуард! — воззвал к своему притихшему товарищу Костя. — Народ требует подробных объяснений. Выскажитесь, пожалуйста, если вам не трудно.

Эдик встрепенулся, потратил несколько мгновений на то, чтобы собраться с мыслями, и бодро начал:

— Апокалипсис, мои дорогие, — это не поповское изобретение. Homo proponit, sed dues disponit, — как говорили в Древнем Риме. — Человек предполагает, а Бог располагает. Существует множество исторических свидетельств, которые указывают на начало двадцать первого века как на кризисный период в жизни нашей цивилизации. Библия и Коран повествуют только лишь о том, что человечеству предстоит пройти через тяжёлое испытание, в результате которого основанная часть населения Земли может погибнуть. Пророчества Нострадамуса уточняют примерное время наступления этого кризиса, ссылаясь на рубеж тысячелетий. Так же не совсем определённо говорят о данном периоде и некоторые египетские, индийские и тибетские источники. Но самые аккуратные из известных на сегодняшний день предсказаний содержаться в документах, обнаруженных в Центральной и Южной Америке, на местах поселения древних майя и инков. Если верить расшифровке найденного в Мексике майянского календаря, то эсхатологическую катастрофу следует ожидать около 2012 года. На тот же срок указывают и перуанские послания инков. Индейцы не говорят, впрочем, о конце света — не нужно впадать в широко распространённое заблуждение. Их расчёты приводят к этой дате только лишь в контексте резко изменяющейся энергетической обстановки на Земле, что, само по себе, означает границу двух эпох, за пределами которой может существовать только качественно «изменённое» человечество или никакого человечества вообще.

— Лихо! Это, что же, через шесть лет всё здесь накроется медным тазом? — скептически нахмурился Рене.

— Да, нет, — ответил ему Алекс. — Если я правильно понял Эдуарда, то шанс у нас есть. Мне только не совсем понятно, в чём конкретно этот шанс заключается. Иными словами, кто и что должен делать, чтобы мы из старой эпохи благополучно перешли в новую?

— Да какого чёрта! — не унимался Рене. — На Марс или Луну нас за шесть лет всё равно перевезти не успеют. А здесь, если метеорит какой грохнется, или потоп начнётся с километровыми цунами, то, что бы мы ни делали, нам конец.

— Рене, не кипятись, — беззаботно произнёс Костя. — Не всё так безнадёжно, как ты думаешь. Один украинский весельчак составил недавно замечательную формулу для людей с чувством юмора: «Оптимисты верят в счастливый конец света»… Эдуард, продолжайте ваш дискурс.

Эдик решил повернуться к развалившимся на заднем сиденье «иностранцам», чтобы слова, которые он собирался произнести, ни коим образом не минули их ушей:

— Исчезнуть планета могла уже такое количество раз, что и говорить об этом не стоит. Однако мы с вами пока ещё находимся здесь, пьём пиво и радуемся жизни.

— Ну, так, может, это ерунда всё — с Апокалипсисом?

— Не хочу тебя огорчать, Рене, но, на самом деле, Земля не настолько устойчивая система, как многие полагают. Вернее, не сама Земля, а те тепличные условия, которые обеспечивают существование животного мира на ней, включающего и одно из самых сложных созданий природы — человека. Как говорится, fortunae libido gentibus moderatur — прихоть случая управляет миром. Если посмотреть на тектонику земной коры, проанализировать схему возникновения цунами, торнадо и прочих неприятностей, то можно очень быстро прийти к неутешительным выводам. Вероятность возникновения катаклизма, который оказался бы летальным для основной части населения планеты, будет вовсе не нулевой. И даже не стремящейся к нулю! А ведь, кроме спонтанной наземной и подземной активности, существуют многочисленные космические объекты, падение которых на Землю было бы равнозначно атомной войне. Не забудем ещё про хаотические вспышки солнечной активности с гигантскими выбросами радиации. И, наконец, про возможное «свободное творчество» некоторых кретинов в генеральских погонах, которым простосердечные граждане разных стран доверили ядерные кнопки.

— Ну, и о чём это всё говорит?

— А как раз-таки о том, — продолжал всё больше и больше распаляющийся Эдик, — что чудес на свете не бывает. Если цивилизация, несмотря на тысячи способов, коими она могла бы быть уничтожена, ещё существует, значит есть некая сила, способная это самое уничтожение всякий раз предотвращать!..

Эдик с торжествующим видом посмотрел сначала на Рене, а потом на впавшего в задумчивость Алекса. Костя в этот момент был занят чтением дорожных указателей.

Прямо по курсу лежал город Кортрейк, который нужно было объехать и, встав на дорогу А19, взять направление на Ипр.

Несколько минут двигались молча. Автобан в окрестностях Ипра заканчивался, вернее, уходил в сторону Поперинге, и нужно было вовремя поймать ответвление на более мелкую дорогу N8, что Костя, после бесчисленных рейдов в Вестфлейтерен, был способен сделать с закрытыми глазами.

Вести машину по классической просёлочной дороге в Бельгии было для него непередаваемым удовольствием. Относительно небольшая скорость движения и периодически возникающие светофоры предоставляли водителю и пассажирам замечательную возможность глазеть по сторонам. Кроме всего прочего, в тёплое время года можно было ездить с отрытыми окнами и слушать уличный шум, вдыхая все сопутствующие ароматы.

Загазованность в бельгийском кантри-сайде отсутствовала, и те запахи, которые улавливало обоняние, состояли, в основном, из разнообразного сельскохозяйственного флёра, приятного и полезного для лёгких.

Косте нравилось ездить по горным областям на юго-востоке страны, где в обилии имелись сказочной красоты леса, маленькие речушки и водопады, и по равнинам степенной Фландрии. И там и тут можно было наткнуться на великолепнейшие виды, на разрушенные, а кое-где и прекрасно сохранившиеся, средневековые замки. И, где бы вы ни ехали, по бокам дороги вас всегда приветствовали уютные, симпатичные деревушки, а призывные рекламные щиты имевшихся там баров, красноречиво указывали на особенности национального пивного колорита.

В Бельгии, население которой составляет всего 10 миллионов человек, а территория не дотягивает по площади и до половины Московской области, производится порядка 650 наименований пива. Здесь есть гиганты вроде Interbrew, занимающего третье место в мире по количеству производимых литров в год, но серьёзный ценитель на их продукцию никогда не клюнет.

Бельгийцы, понимающие толк в пиве, а это довольно значительная их часть, на протяжении уже многих веков наслаждаются исключительно продуктами монастырских или маленьких частных пивоварен.

Если немцы, чья пивная культура тоже заслуживает уважения, специализируются в основном на лёгком светлом пиве, лагере (lager bier), то у бельгийцев варятся все разновидности того напитка, который испокон веков именовался «пивом».

Самый распространенный тип среди лагеров — пилсенер. К нему относится почти всё, что на сегодняшний день варится и пьётся в Чехии, Германии, Скандинавии, России и других землях, активно потребляющих пиво.

Пилсенер обязан своим именем чешскому городу Пльзень, где его изобрели. Произошло это сравнительно недавно, в 1842 году, но весь «непросвещённый» мир предпочитает именно эту разновидность пенного напитка, ошибочно полагая, что она и есть настоящее пиво.

Многие бельгийцы и те, кто приобщился к их культуре, сравнивают пилсенер с подкрашенной газированной водой. Истинное пиво не может быть приготовлено машинным способом, на котором основаны почти все крупные производства. И в тех масштабах, в которых его выпускают мировые гиганты, традиционный напиток сварить невозможно, ведь настоящее пиво требует в качестве первичных ингредиентов чистейшую родниковую воду, отборный ячмень и селекционный хмель. Плюс ко всему, рецептура хорошего пива никогда не должна ограничиваться только базисными компонентами. Существует масса растений, чьи корни, цветы, плоды и экстракты пивовары испокон веков утилизировали в своём хозяйстве в качестве вкусовых добавок.

Некогда пивоварение было искусством, сходным по своей сложности и изяществу с приготовлением сложнейших ароматических масел и духов. В настоящее время в такой форме это древнее ремесло сохранилось только в Бенилюксе, и на Бельгию, приходится львиная его доля.

В этой стране существует такое разнообразие пива, что одно только перечисление его видов (не названий!) заняло бы много времени. Среди основных категорий сами бельгийцы выделяют уже упоминавшийся ранее лагер (или недобродившее ячменное пиво), фруктовые крики, гёзе и ламбики (или пиво спонтанного брожения), пшеничное пиво (оно же белое нефильтрованное), а также пиво полного одинарного (блонд и брюн), двойного (дюбель), тройного (трипель) и четырёхкратного (квадруполь) брожения.

Каждая из этих категорий подразделяется на множество сортов, и в каждом сорте частные пивоварни проявляют своё индивидуальное творчество. Среди шести с лишним сотен марок вы не найдёте двух с одинаковым вкусом. А у каждого представителя наиболее благородного ряда букет окажется настолько насыщенным и уникальным, что им вполне можно будет наслаждаться как самым изысканным французским вином или коньяком.

Бельгийцы никогда не пьют пиво залпом или очень быстро. Пиво в этой стране варят не для алкоголиков и пьяниц, а для тех, кто способен чувствовать вкус и испытывать удовольствие от каждого глотка.

Впрочем, напиться бельгийским пивом значительно проще, чем немецким, чешским или русским. Достаточно выпить один за другим пять добротных трипелей, и состояние ваше будет мало чем отличаться от состояния среднестатистического россиянина, выкушавшего пол-литра.

Уже на перекрёстке, по одну сторону от которого располагалась деревня Остфлейтерен, а по другую — Вестфлейтерен, Костя вспомнил, что, если они сейчас, как обычно, повернут налево, то через километр неизбежно упрутся в деревянные козлы с прибитым к ним «кирпичом», которые из-за ремонтных работ, стопорили движение.

Пришлось разворачиваться и искать на N8 едва заметный указатель на обочине, в полуметре над землёй, чтобы свернуть на узенькую, петляющую дорожку, окольным путем приводящую в аббатство.

Отсюда начинался самый увлекательный отрезок путешествия. По обеим сторонам дороги зеленели и обильно пахли естественными удобрениями поля с копошащейся на них техникой. Здесь же, утопая в сочной траве, паслись флегматичные коровы, мирно жующие свой привычный вегетарианский рацион. То там, то тут попадались раскидистые деревья и небольшие островки лесопосадок, а по окраинам каждого надела торчали приземистые, без изысков, краснокирпичные дома фермеров, с примыкающими к ним большими гаражами, амбарами и животноводческими постройками.

Казалось, вся мировая цивилизация вдруг удалилась на тысячи километров, прихватив с собой гламурные офисы, небоскрёбы, заводы, автобаны, железные дороги, уличный шум, суровые физиономии пиджачно-галстучных клерков и доводящую до резей в желудке рекламу.

Бог здесь жил действительно «не по углам». Человек, привыкший рассуждать в терминах популярной в наши дни «геоэнергетики», непременно заметил бы, что аббатство святого Сикста и прилегающие к нему угодья располагаются на обширном месте силы. И был бы, наверное, не далёк от истины. Ведь в старину божеские обители на плохих местах не закладывались…

Монахи и пиво. Кому-то такое сочетание может показаться странным и противоречивым по своей сути. Но стоит только вспомнить некоторые примеры из истории, и противоречие мигом исчезает. Ведь никого не удивляет в наши дни, что монахи-картезианцы изготовляют в своём монастыре недалеко от Парижа известный на весь мир ликёр Шартрез. И никто не проклинает за «святотатственный» поступок знаменитого монаха-бенедиктинца Дона Периньона, подарившего миру рецепт шампанского.

Во времена, когда единственными путешественниками в Европе были крестоносцы и пилигримы, гостиниц в городах и сёлах не существовало. Единственным пристанищем для путников являлись монастыри, где долг гостеприимства обязывал хозяев не только устроить путника на ночлег, но также и обильно попотчевать.

Первый монастырь в Европе возник во времена святого Бенедикта (480–547 гг.), чьей заповедью, оставленной потомкам, были следующие слова: «твои руки да прокормят тебя». Организованное им христианское братство в Монте Кассино на юге Италии радушно встречало каждого странствующего человека и угощало его вином собственного приготовления. Впоследствии эта традиция прочно укрепилась во всей южной Европе, где любая религиозная община непременно держала свои виноградники и передавала из поколения в поколение рецепты вин.

А на севере, где солнца было гораздо меньше, варили пиво.

В средние века и эпоху возрождения в Европе существовало около 500–600 аббатств, готовивших пенный напиток. В девятнадцатом веке их число стало резко сокращаться в связи с появлением огромного количества секулярных пивоварен. Частные предприниматели активно скупали древние монастырские рецепты, чтобы не проигрывать в качестве и иметь возможность пользоваться именем монастыря в рекламных целях.

На сегодняшний день в Бельгии единственными немирскими пивоварами остались только лишь монахи ордена Траппистов. Шесть бельгийских аббатств получили от Папы Римского эксклюзивное право выделять свой пивной продукт специальным лого, гарантирующим самое высочайшее качество напитка и удостоверяющим его подлинное монастырское происхождение.

Траппистов часто называют «орденом безмолвствующих монахов». Устав действительно запрещает им общаться между собой, кроме тех случаев, когда обмена информацией требует выполняемая монахами работа. Это самый ригористичный из ныне действующих христианских орденов, исполняющий скрупулёзно все нормы и предписания. Неудивительно, что именно им удалось выстоять в условиях жесточайшей конкуренции, подкосившей в двадцатом веке всех их братьев по вере.

Трапписты не только выстояли! По качеству пива они уверенно держат пальму первенства в мировом производстве. Ведь монах с такими убеждениями никогда не отступится от составленного путём многолетних экспериментов уникального пивного рецепта, никогда не ошибётся при добавлении какого-либо ингредиента и, конечно, не додумается разбавлять пиво водой или выискивать, с целью увеличения прибыли, более дешёвые хмель и солод. Если сто пятьдесят лет назад его предшественники возили ячмень из Новой Зеландии, то, хоть хляби небесные перед ним разверзнись, но именно там он его и будет заказывать.

Неатеистически настроенному человеку вполне понятно, что расположение пивоварни на территории действующего аббатства, равно как и сам производственный процесс, выполняемый людьми целиком и полностью посвятившими себя Богу, может только лишь способствовать улучшению тонкой структуры напитка, проявляющейся в дополнительном, «сверхчувственном», удовольствии от его потребления. Ведь если можно освятить простую воду, то почему нельзя сделать то же самое с пивом?

Монастырский бар под названием «In de Vrede» («В умиротворении») представлял из себя огромный пивной холл с высокой треугольной крышей, как в русских избах, оформленный целиком в стиле модерн. При входе располагался небольшой магазинчик, торгующий аббатской продукцией, а чуть дальше начиналась длинная барная стойка.

Внутреннее помещение было спроектировано в виде латинской буквы «Т», в правом рукаве которой, в самом конце, находилась дверь, ведущая в траппистский музей.

Пять или шесть официанток с невообразимой скоростью метались от одного столика к другому. Зал гудел как потревоженный улей. Многие лица здешних гостей излучали тихую, светлую радость, ощущение которой становилось особенно ярким всякий раз, когда стенки тюльпанообразных стаканов касались губ.

Можно было сесть внутри — бар отлично кондиционировался, но погода настолько благоприятствовала принятию горячительного на свежем воздухе, что молодые люди протопали через весь зал и вышли на открытую террасу, где, по счастливому случаю, как раз освобождался один из столиков, рассчитанный на четырёх человек.

— Ну, вот, мои любезные други, мы с вами и прибыли к месту нашего духовного паломничества, — елейным голосом молвил Костя.

— А я здесь всего только в третий раз, — смущённо признался Алекс.

— Да, приятель… Не уважаешь ты настоящее пиво.

— Почему это не уважаю? — обиделся голландец. — Не обязательно ведь за ним каждый раз в такую даль мотаться. И потом, кроме Westvleteren, есть много других замечательных марок.

— Э-э… Да ты, братец, как я погляжу, в этом вопросе не больно-то сведущ… Ладно, учитывая твоё голландское происхождение, сообщаю: в прошлом году самый крупный рейтинговый сайт по вопросам пива (www.ratebeer.com) провёл глобальный опрос. В нём участвовало 750 тысяч человек из 65 стран. Выясняли любительские приоритеты пьющего населения земного шара по всему спектру выпускаемых на планете пивных изделий. Всего в анкетах фигурировало около 48 тысяч наименований. Так вот на первом месте списка оказался никто иной, как наш любимый Westvleteren. Это я к тому, дружище, что через несколько минут ты будешь наслаждаться пивом № 1 в мире.

К столику подбежала, наконец, совершенно запыхавшаяся от интенсивного физического труда официантка. На правах знатока Костя сразу же заказал всем по «восьмёрке», две порции монастырского паштета и мягкого аббатского сыра.

— А чего же вы раньше молчали? — спросил Алекс, когда официантка ушла.

— Бог, или мировой разум (если тебе это слово больше нравится), даёт человеку информацию только в тот момент, когда он в ней действительно нуждается, — ответил ему Костя. — Так ведь, Рене?

— Совершенно верно, — отреагировал уже начавший, было, рассеянно поглядывать на сидевшую за соседним столиком женскую компанию бельгиец. — Я вот тоже как раз подумал, что Господь всегда показывает своим детям именно то, что их внутреннее существо особенно желает увидеть…

— Святой отец! — засмеялся Костя. — Мы пришли сюда не за этим!..

И как бы в подтверждение его слов из дверей бара выскочила их официантка с большим круглым подносом в руках.

Когда пиво и закуски оказались на столе, Костя первым взял в руку стакан и торжественно провозгласил:

— Дабы осознание внутренней сути вещей никогда не мешало нам любить роскошества мира внешнего!

— Аминь! — закончил его мысль Рене.

Все кроме Кости отхлебнули пива и потянулись к закускам. Костя же, как истинный знаток, аккуратно взял свой бокал за ножку, сделал три круговых движения, затем приблизил стакан к лицу, чтобы полуторасантиметровая пенная шапка оказалась почти у самого носа, не спеша вдохнул и от удовольствия зажмурился.

Только через пять секунд он позволили себе открыть глаза и сделать маленький неторопливый глоток.

— Вы чувствуете, господа, в этом напитке нет абсолютно ни одного изъяна, ни одной лишней «буквы»? Вот оно подлинное совершенство творения! И человечьего, и Божьего.

— По-моему, ты сегодня как-то по-особому настроен на религиозные апологию, Константин, — с улыбкой заметил Рене.

— О, да, мой друг. Мы слишком опростились в последнее время, забыли те высокие истины, которые завещали нам Будда, Христос, Мухаммад. На Западе люди мечутся как белка в колесе, пытаются залезть повыше да обеспечить себе приятную и сытую старость. А когда эта старость приходит, понимают вдруг, что жизни-то уже и нет, профукали они жизнь: никогда по-настоящему не радовались; всё имели под боком, но никто так и не объяснил им, что этим всем можно пользоваться — прямо сейчас, сию же секунду. Какой-нибудь филистер приедет вот сюда, выпьет три стакана с каменной рожей и отправится домой. На следующий день будет ещё всем рассказывать, как он замечательно съездил в Вестфлейтерен и какое lekker (голл. восхитительное) там было пиво. С ним вот отсюда, из этого стакана, может, сам Господь пытался говорить, а он, точно глухой и слепой одновременно, лакал чистейший небесный сок как обычное, бодяжное пойло.

— Закуси паштетом, Константин. А то ты чересчур разбушевался. Не ровён час, на трибуну полезешь, — произнёс Рене в ответ на Костину горячую филиппику. — Многие вещи, как мне кажется, людям ещё рано знать или чувствовать. Я имею в виду, основной массе. Ведь у каждого свой путь. Приходим мы все, так или иначе, в один «пункт назначения». А уж кто сколько удовольствий по дороге успеет сорвать — это не нам с тобой определять.

Обсудили тему срывания удовольствий, и в результате Костя стал доказывать Эдику, что любое ощущение может быть элементарной фантазией человека, и эти две вещи нужно уметь разделять.

— Отделять ощущения от фантазий, говоришь? — встрял в их полемику Рене. — А, скажем, пивной вкус у меня во рту — это что, ощущение или фантазия?

— Эка ты, брат, загнул!.. Я тебе так скажу: если ты способен в этом вкусе раствориться, полностью забыть на несколько мгновений, кто ты есть, кто твои мама и папа, и как тебя зовут, если ты можешь прочувствовать насквозь каждый пузырик газа, попавший тебе на нёбо, каждое ячменное зёрнышко, каждую хмелинку в твоём глотке, если ты увидишь вдруг монаха, сцеживающего поутру, после молитвы, вот эту жидкость из чана, для того чтобы через какое-то время ты смог ею насладиться, то тогда вкус будет для тебя ощущением. Он станет даже Ощущением с большой буквы, истинным смыслом и способом твоего существования на данный момент, самой твоей жизнью, если хочешь.

Рене потребовалось некоторое время для того, чтобы обдумать Костину тираду, и вся четвёрка неловко замолчала.

— Давайте, господа, ещё по стаканчику закажем, — дипломатично предложил Костя. Когда официантка убежала за новой порцией пива, разговор незаметно перетёк в плоскость банальных, алкоголических трюизмов. Алекс вызвался отвести компанию обратно в Гент и поэтому от дальнейшего питья отказался.

Рене попытался, было, наладить контакт с соседним столиком, но девушки на сближение не пошли — ни на пивной, ни на какой другой почве.

В этот момент принесли пиво, и Костя снова заговорил:

— На протяжении многих веков существование западной цивилизации базировалось на голом материализме. Люди сделались прикованными к вещам, к своим родным и близким, к положению в обществе, банковскому счёту, дому, машине и ещё великому множеству бессмысленных побрякушек. Если кто-то раскроет им вдруг глаза и покажет, что всё, чем они так дорожат в жизни, — это просто хлам, пыль и мусор, что любые человеческие отношения есть обыкновенное угождение собственному эго, и что само эго, или по-другому сказать, ощущение своей исключительности и значимости, как раз и есть то бельмо в глазу, которое не позволяет им ничего видеть вокруг, — тогда люди потеряются, им сделается настолько страшно, что подавляющее большинство немедленно захочет повернуть назад — к своей привычной и тёплой, как болото, действительности.

— Знаете, — доверительно сообщил Рене. — Я вовсе не против того, чтобы кто-нибудь мне популярно объяснил, как на самом деле устроен мир, но я не думаю, что за такое знание нужно продать всех друзей и родственников с потрохами, выкинуть на помойку личные вещи, заколотить наглухо дом и уйти в лес разговаривать с небесами.

— Если ты сможешь так поступить, Рене, знание дастся тебе значительно легче, — увещевал его Эдик. — Будда, к примеру, бросил жену с двухнедельным ребёнком и отправился на двенадцать лет отшельничествовать. А он был, между прочим, наследным принцем.

— Однако отшельничество, как таковое, ему ничего не дало, — резонно заметил Костя. — Он после двенадцати лет крайнего аскетизма полностью разуверился в физическом самолишении как методе прозрения.

Эдик не стал спорить, и Костя облегчённо перевёл дух:

— А теперь, господа, я просто-таки обязан получить новую порцию «божественной помощи». Иначе, мне не миновать частичного, а то и полного, духовного опустошения с непредсказуемыми последствиями.

Эдик и Рене выступили с горячей поддержкой столь своевременной и мудрой инициативы, и, пока кельнерша бегала за пивом, разговор перекинулся на склонность людей к потреблению алкоголя.

— Антимонии мы здесь разводим, коллеги, — уже с новым стаканом в руке заявил Костя. Предложенные собеседниками ответы на вопрос «почему люди пьют» его не удовлетворили.

— Какой, к дьяволу, вкус? Какая наркотическая зависимость? Уход от реальности — это несколько ближе к истине, но всё равно чушь. От какой реальности можно уйти, если ты в ней никогда ещё не был? Уход из опостылевшего театра абсурда, то есть от полного и окончательного жизненного афронта, от неспособности понять самого себя, от боязни своего настоящего «Я» — вот о чём мы здесь говорим.

— А когда вообще люди не пили, если так подумать? — глубокомысленно заметил Эдик.

— Всегда пили, — с готовностью ответил Костя. — И мы пьём. Но разве это что-либо меняет? Homo sapiens от начала времён не стеснялся манкировать своими прямыми обязанностями.

— Что ты имеешь в виду? — недоумённо спросил Рене.

— «Я пью и, значит, я существую», мой друг! Так, кажется, сказал кто-то из ныне здравствующих народных кумиров… Голландцы в этом плане молодцы — Алекс вот может подтвердить. У них давно уже пьянству — бой, спорт — для всех возрастов, и в любое время года — систематический активный отдых на природе. Здоровый образ жизни, одним словом… Скучно только. Общая бессмысленность процесса заедает…

Единственный голландец во всей компании благоразумно помалкивал. Внимательно посмотрев ему в глаза, трезвый человек вполне мог бы заключить, что у Алекса имелись свои воззрения на предмет пьянства, здорового образа жизни и её априорной бессмысленности в Голландии, однако фактор наблюдательности у трёх джентльменов, деливших с ним стол, был уже значительно принижен.

— А почему всё-таки монахи сами, большей частью, не пьют? — задумчиво спросил Рене. — А людей вот за милую душу в искусы вводят. И кары Божьей не боятся…

— Рене, ты что, совсем гражданскую совесть потерял?! — воскликнул Костя. — Помни про Судный день, брат! Окстись!

— А я чего? Рассуждаю только. Не нравится мне это противоречие — вот и хочу его для себя разрешить.

— Ein moment, старик. Сейчас разрешим! — заверил его Костя и выставил на центр стола свою порожнюю тару. — Настоятельно предлагаю «рыцарям квадратного стола» взять в этот раз по «двенадцатому номеру» и за сим плавно окончить наше сегодняшнюю открытую сессию. А то, не ровён час, на футбол можем опоздать… Кстати, Алекс, вначале я тебя обманул: официально пивом № 1 в мире считается не «восьмёрка», а как раз «двенадцатый номер». Но это по мнению majority, а для majority главное что? — наибольшая мягкость и лёгкость при максимальном градусе. Настоящий ценитель пива «двенадцатый номер» выше «восьмёрки» никогда не поставит, потому что для него важен не градус, а букет. Это так, к слову…

Возражений по поводу перехода от «букета» к «градусу» не последовало, и, когда официантка принесла три стакана с «двенадцатым номером» (10,3 % алкоголя), Костя вновь открыл шлюзы для своего окрепшего вдохновению:

— Иисус говорил ученикам: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное». Так?

Все, включая Алекса, согласно кивнули головами.

— А что такое опьянение, позвольте спросить? По Омару Хайяму, например, опьянение есть ничто иное, как экстаз от познания Истины. Омар Хайям, конечно, не алкогольную интоксикацию имел в виду (хоть, в буквальном смысле, именно её и поминал), но для предмета нашего обсуждения это не существенно. Пьянство неким образом «приближает» человека к правильному мировосприятию: он начинает вести себя естественно — как дурачок или юродивый. И всякий выпивший достаточную для себя дозу нередко говорит и действует с непосредственностью ребёнка, если, конечно, в агрессию не впадает. Кстати, быть может, именно по этой причине тему алкоголя и пьяной романтики так любят мусолить подёнщики кинокамеры и пера.

Намерения вступать в полемику снова никто не обнаружил, и Костя, окончательно воспарив мыслью и духом, решил экстенсифицировать свой монолог любопытным силлогизмом:

— Так как Царствие Божие доступно только детям и в них обратившимся, — сказал он уверенно — и поскольку алкоголь превращает человека в некое подобие ребёнка, то, не нарушая логики, отсюда можно дедуцировать, что тяга к пьянству есть ничто иное, как неосознанное стремление к библейскому, прижизненному, возврату в Небесный Дом.

— Ничего более кощунственного и нелепого я ещё не слышал в своей жизни, — добродушно хихикнул Эдик. — Воистину, nihil similius insanо quam ebrius — никто не похож на сумасшедшего более, чем пьяный…

Рене тоже не удержался от улыбки и, похлопав Костю по плечу, заметил:

— Да, Константин. Ты сегодня в ударе! И, должен тебе сказать, в умозаключении твоём есть, как мне кажется, доля правды. Но только пьянство — это ведь палка о двух концах. В таком виде, как сейчас, к Богу нас вряд ли допустят. А вид этот мы принимаем, сам знаешь, довольно регулярно. Ты вот говоришь, что мы здесь детям уподобляемся. Возможно, так оно и есть, спорить не буду. Но скажи мне по совести, как мужчина мужчине, в трезвом состоянии в тебе много от ребёнка остаётся?

Вопрос Косте не понравился. Он вдруг как-то даже спал с лица, тупо уставился на пиво в своём стакане и уныло произнёс:

— Понимаю тебя, дружище. Трезвое состояние для нас — обыкновенный передых между двумя пьянками. Мы живём только тогда, когда в нашей крови присутствует алкоголь, а во все остальные моменты мы просто существуем — как овощи. Энергию накапливаем, здоровье поправляем, денежки зарабатываем.

За остатками пива компания решила чокнуться и, посовещавшись, предоставила Эдику высокое право оглашения заключительного тоста.

— Жизнь можно прожить по-разному, отцы, — анонсировал Эдик свой эпический склад. — Можно никуда не идти, и тогда останешься там, где ты был всегда. Можно куда-то стремиться, чего-то искать, но заблудиться в дебрях человеческого культурного наследия, которое и составляется, большей частью, как раз такими вот «заблудившимися». Но всё есть так, как оно есть, и никак иначе. Творец задумал нас совершенными, и мы есть совершенные, просто ещё не доросли до осознания этой тривиальной истины. Давайте выпьем за то, чтобы неясный огонёк впереди, который ведёт нас по жизни и не даёт успокоиться, горел со временем только ярче, чтобы мы чувствовали его в любом состоянии, везде и всегда. И чтобы наши «три извилины» никогда не сбивали нас с правильного пути. Cum Deo — с Богом!..

Глава шестая

Ретроспектива

После девятого класса он вновь поехал в Геленджик. Не мог не поехать! Настенька нянчилась тогда с полугодовалым сынишкой, которого назвала Константином — в память о своей первой любви, и на сей раз охотно согласилась встретиться. Но с первых же слов дала ясно понять: всё, что когда-то между ними происходило, умерло для неё навсегда.

Бывшие влюблённые часто виделись, вместе гуляли с коляской, подолгу разговаривали о всякой чепухе и пару раз даже сходили друг к другу в гости. Но от всего этого Косте делалось только лишь хуже.

Половина его повзрослевших приятелей уже обзавелась к тому времени подругами. Молодёжная компания расширилась, и в ней появилось много новых лиц, в том числе и девчоночьих. Некоторые были довольно симпатичными, но обращать на них внимание Костя начал не сразу.

Друзья сочувствовали ему и успокаивали, как могли. А девушки пытались даже спорить за Костиной спиной о том, кто из них станет его следующей пассией, и с нетерпением ждали момента, когда юный Ромео окончательно почувствует себя готовым к дальнейшей жизни.

Однако ощущение вечного праздника — того, «который всегда с тобой», — до конца лета к Косте так и не вернулось. Как-то незаметно для себя он начал встречаться с Оксаной, красивой девочкой из соседнего микрорайона, которой так же, как и ему, было шестнадцать лет, и которая, расставшись не так давно со своим парнем, стала появляться на вечерних посиделках в Костином дворе.

В придачу к сногсшибательной внешности Оксана оказалась довольно опытной в сексе, а её живой характер и невероятная эрудированность могли вскружить голову даже самому занудному жёноненавистнику. Девушка собиралась в следующем году поступать в МГУ, на филологический факультет, и в связи с этим проявляла закономерный интерес к Москве и москвичам.

На первом же свидании Оксана призналась в своих симпатиях к Косте, но позицию решила занять вполне независимую. У неё тоже был некоторый опыт за плечами, хотя и без особого трагизма.

О претенденте на статус жениха Оксана тогда ещё не думала. Свадьба входила в её долгосрочные планы, но только лишь в виде туманного ориентира на далёком горизонте. Настоящей любви Оксана не знала и, если говорить начистоту, в существование её не очень-то верила. Периодически возникающие увлечения, внимание со стороны противоположного пола, кокетство, флирт и секс — вот всё, что слово «любовь» означало для неё на тот момент.

К Костиному отъезду происходящее между ними уже можно было с некоторой натяжкой назвать романом. То есть, в сексуальном плане всё давно кипело и бурлило. У обоих проснулся дух здорового экспериментаторства, позволивший им в рекордные сроки освоить многочисленные ноу-хау индийской Кама Сутры.

Когда пришло время прощаться, они обменялись адресами, сказали друг другу массу нежных слов, а Оксана даже всплакнула. Костя тоже растрогался, и в груди его впервые за последний год что-то затрепетало.

Они сходили в фотоателье и сделали каждый по серии маленьких чёрно-белых фотографий три-на-четыре, а также две большие в цвете, на которых Оксана грациозно восседала у Кости на коленях, в пол-оборота к камере, и нежно обнимала его за шею.

Лёжа на верхней полке в купейном вагоне поезда Новороссийск-Москва, Костя несколько раз вытаскивал эти фотографии из сумки и подолгу смотрел на них, прислушиваясь к тому, что происходило у него в душе.

Он дал себе слово ни с кем и никогда в жизни не говорить больше о Настеньке, не говорить о том, как нечеловечески, как страшно и бесконечно он её любил. Жизнь продолжалась, и отныне эта тема была закрыта для всех его друзей и знакомых навсегда.

Поезд старательно прокладывал свой путь на север, а монотонный стук колес стимулировал неторопливый мыслительный процесс у каждого, кто, подобно Косте, к такому процессу был расположен.

Временами он всё же отключался от своих амурных реминисценций и волей-неволей прислушивался к разговору на нижнем ярусе, который вели его соседи по купе.

Тот, чьё место располагалось непосредственно под Костиным, был, судя по загорелой наружности, тельняшке без рукавов и наколкам на обоих плечах, моряком лет сорока. Напротив него сидела женщина, возраст и занятия которой едва ли поддавались определению; говорила она мало, в основном отвечала на вопросы и хохотала, когда кто-то из мужчин отпускал удачную шутку или рассказывал анекдот. И, наконец, сверху, через проход от Кости, было место кудрявого черноволосого болтуна с козлиной бородкой, но он даже матрац раскатывать не стал — быстренько переоделся в туалете и занял сидячее место рядом с моряком.

Именно он первым затеял беседу на какую-то околонаучную тему и говорил в последствии без умолку, лишь изредка делая паузы для того, чтобы моряк мог вставить в разговор что-нибудь простое и весомое, а женщина — одарить мужчин заливистым смехом.

Изъяснялся балабол вычурно, хотя надменности или пренебрежения в его речи не чувствовалось. Даже наоборот: тот юмор, которым он удачно приправлял свои философско-лирические истории очень быстро располагал к нему слушателей.

В какой-то момент присутствие четвёртого человека в купе, ещё не охваченного вниманием, естественным образом повернуло разговор на тему молодёжи, и Костю сразу спросили о его возрасте и планах на ближайшее будущее. Когда он сказал, что перешёл в десятый класс, и что ему шестнадцать лет, балабол тут же отреагировал в своей ненавязчивой манере, обращаясь, впрочем, больше не к мирно возлежащему над его головой невидимому Косте, а к тем, кто находился внизу:

— Однако шестнадцать лет — это далеко не шестьдесят! Способность организма и души к самовосстановлению ещё не поранена в этом возрасте глубоким ступором подсознательного человеческого протеста. Ведь сама идея того, чтобы предавать или продавать себя только лишь ради пропитания и крыши над головой, представляется шестнадцатилетнему юноше совершенно абсурдной. Несломленный дух ещё в силах стимулировать фантазию, а память ещё почти не загажена омерзительными свидетельствами собственных неудач. В шестнадцать лет у человека есть вера, вера без вопросов и предположений — вера в то, что все неприятности рано или поздно должны растаять в воздухе. Ведь жизнь прекрасна! La vita e bella! И этот принцип, составляет самую основу подросткового мировосприятия даже тогда, когда первые грозы уже успели прогреметь над светлой головой юношеской невинности. Не так ли, молодой человек?

Костя не знал, как следовало ответить на такую неожиданную и замысловатую констатацию его внутренних борений и поэтому тихо промямлил:

— Некоторый опыт к шестнадцати годам, как правило, уже имеется…

— Опыт суть палка о двух концах, — с готовностью отозвался балабол. — Он даёт базис для логики и ассоциативного мышления, помогающего в житейских вопросах, но одновременно самым нещадным образом глушит чувствительность к материям более тонкого порядка. Конечно, опыт опыту рознь. Но простая коллекция зрительных и слуховых впечатлений, которую обычно подразумевают под этим словом, заключается, как это ни печально, в «приземлении» человека или, лучше сказать, в его «заземлении». Ведь в жизни всё происходит примерно так, как в одном старом чернушном анекдоте:

«Доктор, что же со мной такое?» — спрашивает испуганный больной, недавно сдавший анализы в онкологию.

«Рачок-с, однако», — зловеще усмехается врач.

«Ой!.. И что же мне делать?!»

«Поезжайте куда-нибудь на курорт, где есть грязевые ванны».

«А что, мне это поможет?»

«Да, нет. Вам просто надо уже потихоньку к земле привыкать…»

Женщина покатилась со смеху, и моряк тоже громко крякнул своим прокуренным низким голосом в знак чрезвычайного одобрения. Балабол же, как ни в чём не бывало, продолжал:

— Среди «специалистов» бытует мнение, что такое «привыкание к земле» начинается у большинства людей где-то в возрасте двадцати пяти-тридцати лет, хотя реально сыграть в ящик они могут намного позже. О душевных «онкологических» заболеваниях человек узнаёт лишь в исключительных случаях, равно как и о своей душевной смерти. Ignorance is bliss, как гласит английская народная мудрость, — счастье в неведении. Всем хочется быть здоровыми и довольными жизнью, но не всем это удаётся. И что же, спрашивается, делать тем, к кому фортуна повернулась задом? Искать, бороться, лечиться? Можно, конечно… если силы ещё остались. А можно достать из загашника это родное, тёплое, увесистое слово «опыт» и сказать, что так, мол, и так, «Господь терпел и нам велел», у Васи счастье, а у меня богатая биография. Красиво, умно, корректно. И, главное, не подкопаешься. А у того счастливого Васи биография, может, ещё и похлеще будет, только для него главное заключается в другом. Прошлую биографию он уже пережил. Синяки рассосались, шрамы затянулись, обиды и разочарования забыты, а все страдания ушли обратно в тот мрак, из которого однажды возникли.

На какое-то время в купе воцарилось молчание. Инвектива на род человеческий балаболу удалась, и все трое слушателей были под сильным впечатлением. Что же до Кости, то он внимал пророческому гласу «из нижних пределов» с удвоенным интересом, поскольку некоторые тезисы железнодорожного мыслителя стыковались с его собственным терзаниям и догадками.

Промочив горло минеральной водой «Ессентуки» из стеклянной бутылки, неутомимый оратор возобновил лекцию на тему поисков счастья:

— На земле почти не существует людей, которых судьба хоть раз в жизни не ударила бы хорошенько по лбу. Fata viam inveniunt, — как сказал однажды Вергилий, — от судьбы не уйдёшь. Кто-то рано потерял близких, кто-то оказался вынужденным перебиваться с хлеба на воду, кого-то жестоко предали, отвергли, унизили. Бесконечны примеры того, как слепой и неумолимый рок испытывает человеческую волю. Нам всем чертовски приятна идея вечного хаоса во вселенной, потому что она снимает с нас всякую ответственность. Совпадения, случайности — что бы мы делали без них?! Чем бы успокаивались, куда прятали свои страхи и лень? Представляете, птичка на голову накакала — вам противно, всё это течёт по волосам и ужасно воняет, но вы знаете, что ничего случайного в мире нет. Сразу в памяти начинаете копаться, выискивать: чего же такого я мог натворить? И находите, обязательно находите!.. Нет, природа слишком мудра, чтобы наделить всё человечество одновременно таким кошмарным знанием. Пробовать и экспериментировать надо на единицах. Пусть они помучаются, пострадают за себя и за других, пусть у них появятся лёгкие признаки шизофрении и паранойи, если того требует наука. Справятся со всем этим — можно им тогда бесплатную путёвочку в счастье выделить, здесь же, при этой жизни. А не справятся — что ж, не всякий эксперимент даёт положительный результат. Причинно-следственные связи — это вам, знаете ли, не вареники у тёщи на даче есть.

— Вот вы, молодой человек! — снова обратился он к Косте. — Вы бы хотели, чтобы с вами никогда и ни при каких обстоятельствах не могло произойти ничего плохого?

— Ну, хотеть-то этого, наверное, все хотят — вы же сами сказали. Другое дело, что я пока не знаю, как конкретно такого состояния достичь.

— Для начала неплохо бы поиметь в жизни цель, — ответил балабол с лёгкой, едва заметной ноткой нравоучительности в голосе. — В вашем милом возрасте уже стоит задуматься о том, чего вы конкретно хотите от будущего. Не от настоящего и уж, тем более, не от прошлого, а именно от будущего! Дипломы, профессии — это всё замечательно, равно как и большое количество денег, но, если в вашем случае процесс уже начался, если вас уже «отобрали» для «опасного эксперимента», то подобные вещи вряд ли чем-то помогут.

Костя задумался. Как-то всё очень уж складно получалось у балабола и очень уж подходило к его, Кости, случаю.

— Наверное, вы правы.

«По поводу цели и будущего — это он в самую точку попал. И ещё нужно определиться со своим отношением к любви. Она не может повредить ничему и никому, а вот её отсутствие — вещь тяжёлая, угнетающая и губительная для души. Состояние, когда любовь ушла, — нехорошее состояние, неживое. Будущего в нём, по крайней мере, точно нет. Но как заставить её прийти снова — вот в чём вопрос!»

Меньше всего в жизни Костя хотел стать несчастным человеком. Бедным, одиноким, необразованным — это ещё куда ни шло. Но только не несчастным! Все прочие напасти, которые люди полагают крайне нежелательными для себя, представлялись ему отвлечённой теорией. А вот состояние полного отсутствия даже намёков на хоть какую-нибудь радость в жизни он испытал на собственной шкуре по полной программе. Ещё раз пройти через нечто подобное было бы уже слишком.

В Москве Костя нередко вспоминал «Дорожную проповедь» словоохотливого и благодушного «вагонного мессии».

Для полного восстановления душевного равновесия были необходимы три вещи: жизненная цель, понимание причинно-следственных связей между событиями и вера в неизбежность собственного счастья.

Для того чтобы сформулировать цель, у Кости был ещё целый год впереди. Над верой тоже предстояла длительная работа, поскольку раньше вопрос о ней в такой открытой форме никогда не стоял. Ну, а с причинно-следственными связями он решил разбираться по ходу дела.

Данный момент представлялся ему особенно трудным, в виду того что многие из связей, о которых шла речь, в мировоззрение обычных людей, по всей видимости, не вписывались. Костя же в своей «необычности» (или «подопытности», как выразился балабол) пока ещё сомневался, да и взглядов в ту пору предпочитал держаться в основном диалектико-материалистических, если, конечно, таковые не шли вразрез с объективной реальностью, доступной его непосредственному наблюдению.

Предсказывать будущее невозможно, и Костя знал это совершенно точно. Однако подобное знание не мешало ему прибегать иной раз к некоторым хитростям и кое-какую информацию из будущего всё-таки «выуживать».

Так, например, однажды, классе в пятом или в шестом, ему пришла в голову мысль попытаться угадать будущую оценку за только что сданное сочинение по литературе. Костя чувствовал, что написал сочинение хорошо и варианты готов был рассматривать только следующие: 5/5 (соответственно, за содержание/грамматику), 5/4, 4/5 и 4/4.

Придя домой, он взял ручку, расчертил на гладкой пластиковой табуретке круг с четырьмя секторами, положил ручку в центр и сильно крутанул. Четыре сектора обозначали ожидаемые оценки, и, по принципу игры в «бутылочку», та из четырёх возможностей, на которую падёт жребий, и должна была «поцеловать» Костин дневник.

Перст судьбы указал в сторону 5/4. Повторять эксперимент Костя не стал — мало ли что… Но, когда в выданной ему через неделю тетрадке под последней строкой красовалась именно эта оценка, он приободрился, хотя четвёрки за грамматику всегда раздражали его до крайней степени: они ставились из-за пары пропущенных запятых или, хуже того, из-за какой-нибудь глупой описки.

Другой пример наплевательского отношения к научным устоям цивилизации заключался в том, что Костя, сколько себя помнил, никогда не стеснялся обращаться с просьбами к некой трансцендентной Сущности, которая, как он считал, была способна разрешать мелкие проблемы в жизни всякого просителя и исполнять несложные желания.

В пору ученического атеизма ему ещё не приходило в голову называть эту сущность Богом. Прочие же термины, наподобие «высшего (или вселенского) разума», были слишком громоздки и с контекстом прямого обращения не вязались, а веру в волшебников и джиннов Костя утратил ещё в детском саду.

Лишённый других возможностей облечь свои петиции в слова, он остановился на безличном шаблоне, которого придерживался во все последующие годы: «помоги мне, пожалуйста, с…», «сделай так, чтобы…», «заставь такую-то быть посговорчивей» и так далее.

Сущность была дружелюбной и почти никогда в содействии не отказывала. Её могущество было для Кости первичной аксиомой всей жизни, хотя серьёзно задумываться на эту тему он стал намного позже.

Тяготение к материальному или духовному монизму совершенно не было свойственно его чуткой и внимательной душе. Он с детства привык к дуалистическому восприятию мира и неотъемлемой дихотомии всех понятий, вещей и процессов.

То, что сегодня казалось чёрным, завтра могло превратиться в белое. Фантазия, не имевшая, на первый взгляд, шанса воплотиться в действительность, находила вдруг неожиданную реализацию. И, если уж обыкновенный свет от лампы мог являться одновременно и потоком частиц, и электромагнитной волной, то почему бы человеку, имеющему физическое тело и живущему в физическом мире, нельзя было разговаривать с бестелесными сущностями из «параллельных пространств»?

Интуитивно Костя всегда понимал, что за услуги с него тоже причиталась некая контрибуция, но чем конкретно обыкновенный московский парнишка мог посодействовать неведомому промыслу своего таинственного и вездесущего союзника, понять было трудно.

Сделавшись постарше, Костя начал подмечать определённые закономерности в том, как Сущность реагировала на его отдельные импульсы. Если он взывал к ней лишь из желания заполучить какую-то новую вещь, потешить тщеславие или утереть нос сопернику, то Сущность игнорировала запрос. Если Костина просьба диктовалась стремлением отомстить кому-то или доставить другому человеку неприятность, то с объектом его намерений ничего худого не происходило, а вот у него обязательно приключалась какая-нибудь досадная неприятность.

Особенно чувствительной Сущность была к бессовестным и распутным проявлениям Костиной натуры. Если он заводил, скажем, два или три параллельных романа, толкавших его на лицемерие и враньё, то все прошения о мелких «подачках» уходили как будто бы в пустоту. К аналогичным последствиям приводили серьёзные ссоры с родителями, которые были, впрочем, довольно редки…

Грубое расшатывание детской праведности и неосторожные попытки вкусить запретное неизбежно вели к суровому наказанию.

Однажды, в восьмом классе, когда Костя первый раз по-настоящему напился и целый вечер куролесил по району, приставая к прохожим и едва не загремев в милицию, на «гуманитарную помощь» был наложен мораторий, который длился около трёх месяцев.

За этот период Костина жизнь как раз и покатилась под откос: Настенька перестала ему писать, а позднее, в Геленджике, он узнал о её беременности и желании порвать с ним всякие отношения.

Сущность не любила матерщины, бахвальства и злословия. Ей не нравилась агрессия, ни тайная, ни явная. А, кроме всего прочего, она была привередлива в отношении разговоров о ней самой.

Что-либо просить имело смысл только тогда, когда необходимые условия для оказания помощи были соблюдены.

Костя долгое время не решался, к примеру, задействовать Сущность в отношении своих видов на Оксану. После трагедии с Настенькой искренность и нравственная чистота его душевных устремлений несколько месяцев ставились им под сомнение, тем более, что в Москве его жизнь «на месте тоже не стояла»…

Только в январе, во время каникул, он смог, наконец, собраться с мыслями и убедить себя в том, что — не в пример его столичным увлечениям — геленджикский роман мог перейти из разряда временных, телесных, в категорию настоящих, перманентно-чувственных связей.

Спустя неделю после «отправки» слезной просьбы на Небеса, пришло письмо от Оксаны, в котором она первый раз за всё время их знакомства со впечатляющим обилием эпитетов объяснялась Косте в любви, говорила, что скучает по нему, и обещала примчаться в Москву чуть ли ни на следующий день после выпускного бала. Костя тут же послал ответ, который начинался словами: «Я тебя тоже безумно люблю, девочка моя ненаглядная», а заканчивался «миллионократным, нежнейшим и бесконечно страстным поцелуем» в её «самые вкусные и желанные губы на свете»…

Глава седьмая

Голландия, Амстердам, июнь 2006

В субботу Эвелин не позвонила. В воскресенье тоже. Косте очень хотелось ещё раз услышать её мелодичный голос. Хотя бы голос…

«Ладно! — в сердцах повторял он. — Разве может такая шикарная beauty не иметь постоянного партнёра (или даже жениха!), особенно здесь, на Западе? Я наивнейший из олухов: вместо того, чтобы разводить весь этот галантный цирлих-манирлих, задал бы ей лучше прямой вопрос, и дело с концом. А теперь вот сиди-гадай на бубновый интерес».

Положение выглядело действительно глупым: дать новой знакомой свой телефон и не попросить её собственный — такое Костя позволял себе раньше только в тех случаях, когда к продолжению связи он был индифферентен. Позавчера же его точно демон околдовал: за всё время, пока они с Эвелин общались в баре и пока шли до Площади коммерции, у него ни разу даже мысли не закралось, что дело может не выгореть.

«Блефун проклятый! Блефун и пижон!».

Бразилия обыграла в тот день Австралию со счётом 2:0, затем ещё Франция не смогла выиграть у Южной Кореи, что естественным образом испортило последний день уикенда.

Уже глубокой ночью Костя немного успокоил нервы бутылочкой Rochefort, собрал сумку для того, чтобы утром можно было подольше поспать, и, окончательно уверив себя в том, что Эвелин никогда ему не позвонит, решил назавтра с головой погрузиться в учёбу, а после неё оттянуться с ребятами на полную катушку и благополучно забыть своё приключение.

Путь в голландскую столицу от Гента был не близкий, и выехать Косте пришлось за четыре часа до начала тренинга. На кольце Антверпена он, как и положено в такое время, угодил в длиннющую пробку, выстоял в ней час с лишним и только в половине одиннадцатого пересёк границу Бельгии и Нидерландов. Благополучно миновав Бреду, Костя выбрался на А27, и без четверти двенадцать припарковался в подземном гараже WTC (World Trade Centre) на южной оконечности Амстердама, где должны были состояться их трёхдневные курсы повышения квалификации.

Тренинг был международным и, кроме бельгийцев, его устроители ожидали увидеть в числе гостей немцев, французов, итальянцев и англичан. Основной темой занятий должно было стать новое программное обеспечение, только-только запускавшееся параллельно во всех европейских офисах фирмы, а также некоторые стратегические и тактические вопросы обслуживания одного известного транснационального клиента, которому недавно удалось вручить целый пакет консалтинговых услуг, связанных с его грядущей реструктуризацией.

Здесь же на тренинге должны были появиться и старые Костины коллеги, хорошо знавшие его по утрехтскому офису.

До этого много раз бывавший в здании WTC, Костя без труда нашёл специально арендованный на весь срок занятий актовый зал и, войдя туда, сразу же заметил сидевшую недалеко от дверей бельгийскую группу, пока ещё не в полном составе.

— Привет, коллеги! — бодро окликнул он земляков, нацеливаясь на пустующее место слева от Рене, которое, как он вскоре выяснил, удерживалось специально для него.

Девушки тут же заулыбались и весело защебетали. Из их воркотни Костя понял, что немецкая и английская группы немного опаздывают, в связи с чем вступительная лекция должна начаться не в 12:00, как было запланировано, а в 12:30.

Костя налил себе кофе, уселся между Рене и Хелен, поздоровался с обоими, а последнюю не преминул даже поцеловать в щёчку, чем раззадорил сидевших сзади французов.

С Хелен он давно держался на короткой ноге, и в офисе сплетничали по этому поводу все, кому не лень; поговаривали даже, что с некоторых пор у них вне работы завязался роман, хоть подобные намёки и отрицались обоими с негодованием.

Хелен была симпатичной фламандкой, хотя и жила последние несколько лет во франкофонском Брюсселе с одним инженером.

Кроме нескольких, вполне невинных походов в бары и столь же невинных поцелуев при встречах и расставаниях, между Костей и Хелен ничего интересного до сих пор не происходило. Единственное событие, которое возможно и заинтересовало бы любителей сплетен, случилось однажды в антверпенском «Одиннадцатом завете», куда Костя и Хелен, работавшие над совместным проектом, заглянули как-то вечером для того, чтобы пропустить пару стаканов пива в расслабляющей обстановке.

Этот знаменитый бар от пола до потолка был уставлен всевозможными атрибутами католичества: распятиями, статуэтками Иисуса Христа, Девы Марии, святых, ангелочков и т. п.

Видимо, из-за атмосферы, царившей в «богоугодном» заведении в тот вечер, а может, и по иной причине, Хелен настолько расчувствовалась после третьего стакана, что позволила себя обнять, а затем уже сама подставила губы под Костины пылкие лобызания.

Этот факт остался, разумеется, секретом для коллег и знакомых, но на следующий день в отношениях Кости и Хелен многие заметили перемену.

Клаудия из HR, которая имела, как она сама считала, гораздо больше прав на Костину взаимность, была раздосадована таким поворотом дел, и в результате между девушками вспыхнуло негласное соперничество.

Сегодня Клаудии поблизости не было, и Хелен чувствовала себя свободней. Лицо её лучилось искренней готовностью к неожиданным поворотам судьбы, что не ускользнуло от зорких Костиных глаз. То, что она сама пожелала занять место рядом с ним, говорило о многом…

— Хелен, ты сегодня необыкновенно хорошо выглядишь! — обратился к ней Костя, используя стандартный комплимент как средство тонкой разведки.

— Спасибо, Костья, — ответила девушка, немного запнувшись на его коротком имени, которое у неё получалось выговаривать, подобно всем иностранцам, только лишь с мягким знаком между «т» и «я». — Давно никуда не выезжала, а в Амстердаме вообще не помню, когда последний раз была. Тебе-то он, наверное, почти как родина, ты ведь здесь жил неподалёку?

— Не совсем здесь — в Утрехте; но до «столицы мирового разврата» доезжал в те времена чуть ли не каждую неделю…

Хелен немного зарделась при слове «разврат», но тут же взяла себя в руки и тихим голосом спросила:

— Это что же, наш славный менеджер не так давно был завсегдатаем в голландских кофе-шопах и на «Красных Фонарях»?

— Ну, как ты могла такое подумать, Хелен?! — с шутливой укоризной в голосе нарушил их интимную беседу Рене. — Да разве вяжется это с незапятнанной репутацией Константина?

— Уж и не знаю, мальчики… Sex, drugs and rock’n’roll — кого не затягивало по молодости в этот сладкий омут?..

— О-о… Мне кажется, Рене, нам с тобой тут могли бы дать фору…

— А я и не сомневался, между прочим… Кстати, учёба у нас только до половины шестого, а вот о планах на вечер никто пока не заикался…

— Хорошо бы поужинать в каком-нибудь уютном местечке, — сказала Хелен.

— Ну, это само собой, конечно, — тут же отреагировал Костя. — Только Рене, я думаю, под планами нечто иное подразумевал.

— Так, так, так…

— А что я? — разыграл наивное непонимание Рене. — Моё дело намекнуть…

— Вот, Хелен, что бы мы делали, если бы в наших рядах не было таких заботливых и чутких товарищей! Итак, решено?

— Да, сразу отсюда едем в отель (это, по-моему, совсем близко), кидаем вещи и на метро добираемся до центра.

— Ещё кого-нибудь возьмём? Сандру, может быть, или Джоффри? — поинтересовалась Хелен.

— Предложим, конечно, — ответил Костя, — но я не думаю, что эти ленивые бюргеры клюнут на что-нибудь, кроме халявного ужина. В перерыве обойду иностранцев: может быть, кто-то из моих старых приятелей захочет составить нам компанию.

Вскоре начавшаяся лекция явила собой типичный пример утомительной корпоративной силлогистики, когда большие дяди пытаются объяснить широким массам наёмных работников непреложную ценность каких-либо нововведений; и всем приходится делать умные, глубоко заинтересованные физиономии, хотя каждому дураку ясно, что, кроме ещё одной головной боли, это нововведение никаких барышей обыкновенным труженикам не сулит; а кое-кому может стоить и его рабочего места.

Имплементация нового софтвера, предполагала, в двухлетней перспективе, сокращение трудозатрат на 10–15 %, со всеми вытекающими последствиями; и, хотя об этом было известно почти каждому сотруднику, немецкий трибун из Дюссельдорфа, читавший вступительные тезисы, очень мягко и красиво обошёл столь щекотливый для многих присутствовавших в зале момент и только вскользь упомянул «весьма существенную экономию по ряду будущих проектов».

Главным достоинством панъевропейской автоматизации он, конечно же, выставлял добавочный синергизм от облегчения совместной работы локальных офисов на континенте, а также более целенаправленное и комплексное обслуживание клиентов. При этом немец упорно не хотел использовать самое подходящее в данном контексте английское слово «cooperation» (то есть, сотрудничество), заменяя его всякий раз немного неуместным «collaboration», которое, судя по улыбкам в зале, навеивало некоторым слушателям ассоциации со Второй Мировой Войной. А если учесть, что германская практика действительно серьёзно окрепла в последние годы, и многим странам выставлялась теперь в качестве примера, то аналогия получалась совсем уж курьёзной.

Вслед за потомком могучих сынов Третьего Рейха на сцену вышел поджарый и улыбчивый голландский партнёр, который немного помуссировал извечную при таких обстоятельствах проблему неофобии, чреватую излишней паникой и нежеланием включаться в новый виток работы, выразил надежду на скорейшее её преодоление и дал слово техническим специалистам, приступившим наконец к детальному объяснению проекта.

Как только объявили перерыв на ланч, Костя схватил бутерброды с банкой кока-колы и неспешно двинулся по аудитории в поисках знакомых. Поболтав немного с утрехтцами, которые все как один намеревались уехать сразу после тренинга домой, он, немного разочарованный, отправился дальше.

Среди французов, немцев и англичан ни одной знакомой по предыдущим тренингам физиономии обнаружить ему так и не удалось. Совсем уж было отчаявшись, Костя задержался на секунду около итальянской делегации и неожиданно встретился взглядом с человеком, которого абсолютно не рассчитывал здесь увидеть.

— Луиджи! Ты ли это, друг мой сердечный?!

— Ха-ха! Константин! — завопил итальянец. — И ты, стало быть, тоже здесь, словно жертва на закланье!.. Ну, и как тебе весь этот корпоративный bullshit?

— Умоляю, дружище, не так громко, нас могут услышать, — хохотнул Костя и обнялся со старым приятелем.

— Чертовски рад тебя видеть! — потряс его за плечи итальянец. — А что услышат, так мне плевать! У нас в Палермо либо говорят всё, как есть, либо молчат, ты же знаешь.

— Знаю, знаю, — насмешливо подмигнул ему Костя. — Ума только не приложу, как ты до сих пор не окочурился в «миланском холоде» со своим южным темпераментом…

— А что они мне сделают? С меня же взятки гладки. Подумаешь, болтаю много. Ведь котелок-то мой, хе-хе, пока что варит. Клиентам я у них как родный папа. Играю честно и к другим в карман не лезу, Константин. Таких ведь тоже ценят… Ну, ладно, что там в Бельгии, рассказывай? Ты всё по пиву?

— Куда ж я без него.

— Шарлотту помнишь?

— Ну, ещё бы!

— Уволили…

— За что?!

— А вот за эту хрень и уволили. Ну, то есть, официально она ещё работает, но как только программу запустят, так сразу, понимаешь? Списки уже составили, офис, видишь ли, перенаселён, и «softcare» это грёбанное как нельзя им кстати…

— Жалко Шарлотту, классная девка!.. — пригорюнился Костя.

— Не то слово!.. Ну, ладно, что у нас сегодня в планах? Я ж ведь, сам понимаешь, не в телевизор гостиничный пялиться сюда приехал.

— Ну, на вашу Каза-Ностру шику здесь, конечно, не больно много, — засмеялся Костя, — но кое-что, я думаю, сообразим. Вас где на этот раз поселили?

— В Holiday Inn Amsterdam.

— Отлично! Нас там же. Четыре человека уже есть — с тобой, я имею в виду; как здесь всё закончится, на моей машине едем в гостиницу, кидаем вещи и вперёд.

Луиджи радостно заулыбался, поднял правую руку на уровень головы для ритуального американского жеста братского взаимопонимания и, подождав ответного движения со стороны Кости, смачно ударил по его ладони своей.

— Ваши ребята, кстати, позавчера немного облажались со Штатами, ты не находишь?

— Не трави душу, изверг! — понуро ответил итальянец. — Если чехов теперь не уложим, харакири сделаю.

— Не божись, а то на слове поймают. Ну, ладно, до вечера.

В отеле Костя познакомил Луиджи с бельгийцами, и их узкий интернациональный коллектив тут же взял курс на станцию метро.

Компания из трёх парней и одной девушки выглядела немного странновато, однако никто из товарищей, включая Хелен, по этому поводу не комплексовал. Добравшись до Ньюмаркта, искатели голландской экзотики двинулись по Зейдайку и очень быстро нашли отличный рыбный ресторанчик, где и остались поужинать.

Лаская вкусовые рецепторы и наполняя свои желудки устрицами, лобстерами, скампиями, рыбой нескольких сортов и запивая всё это шабли, компания целый час обсуждала сегодняшний тренинг и будущие последствия от имплементации «softcare».

Луиджи кричал громче всех, отчаянно жестикулировал, постоянно ронял ножи и вилки, а один раз чуть, было, не опрокинул прямо на пол никелированное ведёрко со льдом, в котором покоилась початая бутылка вина.

— Вот что значит горячая латинская кровь! — благодушно подхихикивал над ним Костя.

Рене и Хелен итальянец тоже пришёлся по вкусу.

— Это у вас в Бенилюксе всё спокойно и чинно. Овертайма почти нет, на уикендах баклуши бьёте, а мы в Милане работаем за четверых! Правда, всё из дурости какой-то, из страха перед этими ублюдками. А они нам вот теперь программки модные ставят, чтобы нас же, на улицу выкинуть. Сволочи! У себя в Палермо я бы с такими не церемонился.

— По-моему, ты немного сгущаешь краски, Луиджи, — спокойно отвечал Рене. — «Softcare» — это только повод; сокращения во многих офисах были и так неизбежны, как логический сиквел кризиса. И если тебе виноватый нужен, так вешай всё лучше на Осаму бин Ладена, Саддама Хусейна и на 2001-ый год.

Костя и Хелен улыбнулись при этих словах.

— Рене, ну, ты же умный парень, — отвечал укоризненно итальянец. — И ты понимаешь прекрасно, что, если глубоко копнуть, то и арабы здесь ни при чём окажутся. Вся эта система давно прогнила насквозь.

— А ты хочешь сказать, что в нашем мире когда-либо существовали системы, избежавшие подобной участи?

— Ребята, — вмешалась в их дискуссию Хелен, — может, лучше будем веселиться?..

— Хелен, прелесть моя! — защебетал совсем уже другим голосом итальянец. — Ты только не подумай, что славный парень Луиджи из Палермо не умеет веселиться. У нас ведь ещё целый вечер впереди… — произнёс он заговорщицки и подмигнул сидевшей по диагонали от него бельгийке. — Обещаю впредь пессимистических и упадочных разговоров не вести!

В этот момент Костя нащупал под столом коленку скучающей Хелен — для вечера она специально переоделась из строгого костюма бизнес-леди в t-shirt и короткую юбку, нежно погладил девушку и сказал:

— Как главный и единственный свидетель от защиты могу хоть под присягой показать, что обвиняемый действительно имеет солидный опыт и природный талант в том деле, о котором только что упомянул.

Лицо бельгийки никак не отразило невидимого для Рене и Луиджи процесса, происходившего под столом.

— Этому свидетелю я, пожалуй, доверюсь без специальных доказательств… — произнесла она медленно, с томной ноткой в голосе.

— А словесных доказательств мы бы и не стали требовать, — заявил Рене и поспешно добавил:

— Константину, впрочем, я вполне доверяю.

— Ну, тогда, — приободрился итальянец, — давайте прикончим всё, что у нас здесь осталось, погасим счёт и займёмся, наконец, прямым тестированием наших индивидуальных и коллективных возможностей. Надеюсь, что сикофантов в этой милой компании сегодня нет?

— Фискалить у нас быстро отучиваются, папа, — усмехаясь, ответил ему Костя, — почти как у вас на Сицилии.

Итальянец разлил по бокалам остатки шабли, заставил всех чокнуться за успех предстоящего вечера, пригубил сам, убедился, что остальные также отпили по глотку, и тут же махнул официанту.

— Всё будет в лучшем виде, дружище, — заверил его Костя, — как тогда в Барселоне, помнишь? И даже круче! Амстердам — это всё-таки не Испания…

Рассчитавшись за ужин, они вышли на улицу, прошли по Зейдайку до площади перед центральным ж.д. вокзалом и свернули на Дамрак.

При виде стоявших у причала застеклённых низеньких ботов, набиравших группу для часовой прогулки по амстердамским каналам, у Хелен и Рене возникла идея купить баночного пива, картошки фри и пуститься в плавание; но Костя и Луиджи их замысел не поддержали.

Спор мог зайти в тупик, если бы Костя не обратил внимание попутчиков на вывеску по правой стороне улицы. Она принадлежала заведению, с которого они могли вполне начать программу своего вечернего тура. На вывеске было написано два интернациональных слова латинскими буквами: «Sex Museum».

Глава восьмая

Ретроспектива

Первые десять минут они стояли и отчаянно целовались у дверей зала прибытия в аэропорту Домодедово, не обращая внимания на толкавшихся вокруг них пассажиров с огромными баулами. За секунду до того, как их губы встретились в поцелуе, Оксана успела поднять над Костиной головой свежий букет тюльпанов — иначе к концу их пылкого приветствия от цветов бы уже вряд ли что осталось.

Вдохновенные лобызания, вперемешку с отчётами о последних новостях, продолжались в электричке, а затем в метро.

К дому Костиных родителей на Кутузовском проспекте влюблённые шли настолько быстро, насколько позволял увесистый Оксанин чемодан. Был будний день, и до возвращения предков с работы оставалось около трёх часов.

Едва разувшись и поставив тюльпаны в стеклянную вазу, обнаруженную на кухне, Оксана сообщила, что ей первым делом необходимо принять душ. Костя тут же предложил себя в «помощники», и девушка не посмела ему возразить.

Одежду роняли прямо на ходу, так что после её пришлось собирать по всему коридору. А в ванной, уже плохо соображая, что происходит, влюблённые как-то умудрились включить воду и даже встать под неё, однако в течение получаса кроме тел друг друга они не различали ничего в окружающем пространстве.

За минувший год Костя успел сменить несколько партнёрш, но такого секса как с Оксаной у него не было ещё ни с кем. Физиологически эта девушка подходила ему (а он ей) на все сто процентов.

В любовных экспериментах им всегда удавалось отвечать каждому малейшему желанию друг друга, и ни с его, ни с её стороны никогда не возникало стеснения.

Оксана была мультиоргастична, и довести её до двух-трёх кульминаций за время одного соития Косте удавалось практически всегда: он просто «видел» тот способ ласки, которым в данный момент можно было доставить партнёрше максимальное удовольствие.

Ванна оказалась неудобным местом не только для разного рода экзотики, но и для многих привычных позиций. Зато ничто не мешало одному из партнёров опуститься в ней на колени или присесть на корточки, а другому оставаться в вертикальном положении, и таким бесхитростным способом ловить взаимное орально-генитальное наслаждение.

Отдохнув после первого раунда, пытливые искатели всё же обнаружили парочку довольно удобных поз, гармонировавших с их текущей предметно-телесной обстановкой, после чего радостно продолжили своё плотское общение.

— Оксаночка, какое же ты всё-таки чудо! Как же я тебя люблю, солнышко моё ненаглядное! — шептал ей на ухо Костя, после того, как они в заключительном акте синхронно достигли апогея чувственного блаженства.

— Я тебя тоже очень люблю, мой хороший! И сейчас просто не могу разжать руки. Не могу выпустить тебя из своих объятий…

Однако до кухни они через некоторое время с горем пополам всё же добрались. Костя начал вытаскивать из холодильника и ставить на плиту всё, что мама приготовила для него и его долгожданной гостьи, а когда еда согрелась, они с аппетитом набросились сначала на зелёные щи, а потом на жареную картошку с рыбой, запечённые в сметано-луковом соусе.

Есть было трудно, так как постоянно хотелось либо целоваться, либо что-то говорить. В итоге трапеза растянулась чуть ли ни на целый час, и периодически то Косте, то Оксане приходилось хлопать собеседника по обнажённой спине из-за затрявшего в горле куска.

Когда родители вернулись с работы, юной паре было позволено пригубить немного красного вина — в честь удачного окончания школы. Второй и последний тост подняли за то, чтобы грядущее поступление в университет прошло гладко и без лишних нервотрёпок.

Отец сам предложил ребятам выбрать, как они будут спать — в разных комнатах или в одной. И ребята, сделали, разумеется, самый правильный выбор. По ночам им приходилось немного умеривать свой пыл, чтобы не беспокоить родителей, но зато уж днём они отрывались на полную катушку.

Это был, пожалуй, самый замечательный способ подготовки к экзаменам, какой только можно придумать.

Костя зубрил математику (он собирался поступать на мехмат), а Оксана — литературу, историю и английский язык. Перемежать учёбу с занятиями более приятными было поначалу трудновато, поскольку естественные приоритеты поневоле склонялись к тому, что доставляло удовольствие, а не головную боль. Однако юные энтузиасты очень быстро нащупали методу, при помощи которой КПД образовательного процесса повышался в два, а то и в три раза по сравнению с одиночными занятиями.

Проснувшись и позавтракав, они всегда начинали с любовных утех и старались довести себя в них до лёгкой усталости. Как только сексуальное желание временно пропадало, Оксана заваривала себе и Косте по чашке крепкого кофе, и влюблённые тут же хватались за тетрадки и учебники. В тот момент, когда в глазах и в голове одного из них возникало информационное перенасыщение, он откладывал науку в сторону и ждал, пока другой достигнет той же самой кондиции.

Через пару дней они без усилий вышли на полную синхронизацию своих циклов, и впоследствии, стоило только кому-нибудь вопрошающе оторваться от книжки, его партнёр тут же вставал с места, и готовая для нежных занятий парочка, не теряя времени, отравлялась в спальню. По обоюдному возвращению в «состояние ноль», любовники снова топали на кухню, а дальше — каждый с новой чашкой кофе в руке — по своим рабочим (вернее, учебным) местам.

Такое чередование полезного с приятным позволяло им быстро выучивать материал, но, что самое главное, по прошествии дня ни он, ни она не чувствовали себя утомлёнными. Физиология помогала восстанавливаться интеллекту, а интеллект, в свою очередь, давал отдых и свежий стимул физиологии.

Родители понимали «серьёзность» момента и стремились, по возможности, не отвлекать детей от «праведных трудов» своим чрезмерным присутствием.

В результате, оба были зачислены на соответствующие факультеты МГУ, причём каждый из них набрал по полному баллу, то есть не запятнал начало своей ученической карьеры ни единой четвёркой.

Растроганные предки тут же организовали «героям интеллектуального труда» праздничную поездку в Геленджик. Там будущие студенты с удовольствием провели остаток лета, недурно загорели и в конце августа, попрощавшись с морем, солнцем и старыми друзьями, вернулись в Москву.

Первый месяц Оксана прожила на квартире Костиных родителей. Если бы в то время влюблённым было по восемнадцать лет, всё неминуемо закончилось бы свадьбой, однако, по закону это событие могло произойти не раньше, чем через год. И хотя к тому моменту Оксана уже поменяла свои взгляды на предмет брака, нежелание злоупотребить гостеприимством потенциальных родственников заставило её, в конце концов, съехать в «Кресты» на проспект Вернадского, где проживала общага филфака.

Оксанины соседки по комнате оказались добрыми и понятливыми девчонками, и в дневное время, если возникала такая необходимость, были готовы без уговоров уйти куда-нибудь «по делам». К тому же обе они жили в Подмосковье и выходные предпочитали проводить дома, завещая свои четыре угла в единоправное пользование Кости и Оксаны.

Университетский люд, по крайней мере, мехмат и филфак, очень быстро стал узнавать симпатичную пару, поскольку влюблённые стремились изыскивать каждую малейшую возможность, чтобы побыть наедине друг с другом. Они всегда обедали вместе, в хорошую погоду часто прогуливались за ручку по кампусу, постоянно целовались в коридорах и аудиториях, а в конце учебного дня неизменно шли в обнимку через университетский парк к метро.

Большинство их сокурсников даже и не подозревало, что столь сильное и всепоглощающее чувство могло быть чем-либо, кроме первой любви. Костю и Оксану за глаза часто называли «ангелочками», и, хотя среди однолеток у него с первых же недель обнаружились поклонницы, а у неё — поклонники, на вторжение в их рай не осмеливался никто.

Костя и сам искренне удивлялся тому, что происходило у него в душе: ведь до приезда Оксаны в Москву он похоронил себя как человека, способного на настоящее чувство.

Когда стали организовываться первые студенческие попойки, университетским «ангелочкам» часто в шутку кричали «горько» за столом, хотя целоваться на людях они и так не стеснялись. Многих удивляло, насколько легко обоим давалась учёба, а они свой открытый на абитуре «метод дополнительной активации памяти и повышения восприимчивости» обнародовать отнюдь не спешили.

— Когда поженимся, авторское свидетельство оформим, — иногда смеялся Костя. — Пусть люди пользуются, у кого есть возможность. А у кого нет, пускай эту возможность изыскивают. Глядишь, и пить поменьше станут, и, может быть, повеселеет-таки угрюмое и замученное сессиями студенчество.

— Нет, мой хороший. Никому мы нашей маленькой тайны выдавать не станем. Потом ведь ещё четыре года учиться придётся — нас так с каждой новой пятёркой начнут «поздравлять»…

Костя хихикал и соглашался с разумной логикой своей любимой.

Первую и вторую сессии они оба сдали на отлично. В середине августа приехали Оксанины родители, и две семьи вскладчину закатили шикарную свадьбу. Народу собралось море — много геленджикских, но в десять раз больше москвичей.

Весь бывший первый (теперь уже второй) курс мехмата и филфака так или иначе отметился на празднике. К средине торжества подошла даже парочка преподавателей, слывших отпетыми холостяками, но находившихся ещё во вполне дееспособном возрасте, чтобы интересоваться красивыми студентками.

А в сентябре молодожёнам выделили отдельную комнату в общежитии, плюс Костины предки отдали в их распоряжение вторую спальню в своей квартире. Таким образом, жилищный вопрос был решен для новой советской семьи полностью и даже сверх среднестатистического лимита.

Став женатым человеком и обретя некоторую степенность, Костя всё больше и больше стал задумываться о роли любви и представительниц слабого пола в своей жизни.

Он никогда не считал себя бабником или донжуаном, и всё-таки, если посмотреть правде в глаза, женская компания была ему необходима с детства. И не просто необходима! При её наличии, Костю не могли выбить из колеи никакие передряги. А вот в те недолгие периоды, когда ему случалось оставаться одному и довольствоваться только лишь мужским общением, термометр душевной погоды неуклонно опускался чуть ли не до «точки замерзания».

В Костином внутреннем существе как будто функционировал некий невидимый резервуар, который симпатичные ему девушки через духовные и физические контакты наполняли эликсиром жизни. Когда симпатии умирали, так и не переродившись во что-то более весомое, Костя тут же принимался искать новый источник целительного духа.

Так было всегда, и он искренне верил, что именно так всё и должно было быть. Женский пол заставлял его видеть краски весеннего леса, наслаждаться пением птиц и ласковым шёпотом листвы, распознавать бесчисленные ароматы города и природы, в каждую секунду ощущать то волшебное биение жизни, которое наполняло зияющую пустоту между предметами и пронизывало, от «а» до «я», целое мироздание.

И если Костино сердце вдруг открывалось навстречу новому чувству, то весь мир становился удивительно приветливым к нему, проблемы отступали куда-то на задний план, а путь от точки возникновения желания до точки его исполнения неправдоподобно сокращался. Костя знал, какое именно действие ему требовалось совершить, с кем переговорить, куда пойти, что взять или от чего отказаться, для того чтобы любая идея молниеносно начала воплощаться в реальность.

Любовь была его ангелом-хранителем, личным Сверхновым Заветом и единственным способом разумного существования. В школьные годы Костя был ещё очень далёк от восприятия любви как основы всего сущего, да и в отрыве от представительниц слабого пола она тогда едва ли имела для него хоть какой-нибудь вещественный смысл.

Любовь братская, сыновняя, отеческая или материнская являлась для юного наперсника Афродиты качественно иным понятием, нежели та любовь, которую способны испытывать друг к другу мужчина и женщина.

С родственниками, как он полагал, всегда существует неразрывная связь, и эту связь человек с рождения воспринимает как нечто данное, как альфу и омегу своего становления, как крайнюю и самую надёжную жизненную опору. Но назвать эту другую любовь высшей вдохновляющей силой, основой и питающим соком всего земного бытия у Кости просто не поворачивался язык. А вот любовь к девушке являлась для него таковой по определению.

Как-то на втором курсе у них с Оксаной даже случился любопытный разговор по этому поводу.

На дворе стояла ранняя весна, и сквозь слегка приоткрытую форточку доносился оживлённый уличный шум. Послеполуденное солнышко радостно поблёскивало в прогалы между облаками, и лучи его, отражаясь от зеркала на дверце общажного платяного шкафа, падали в изголовье кровати, отчего размякшим после недавнего соития любовникам приходилось щуриться и смотреть либо вертикально вверх, либо в сторону друг друга.

В какой-то момент Костя нежно прикоснулся к щеке своей возлюбленной тыльной стороной правой ладони, медленно и очень осторожно заправил указательным пальцем выбившуюся прядь её волос за ухо, придвинул лицо так, чтобы губы его коснулись Оксаниного подбородка, и застыл в этом положении.

Оксана тут же ответила на Костины ласки и всем телом прижалась к нему под одеялом.

Она обняла Костю свободной рукой и вдруг почувствовала, что с ним что-то происходит. Всё его тело как будто бил лёгкий озноб.

— Что с тобой, милый? — спросила она, испугавшись. И, когда Костя нашёл, наконец, силы поднять к ней своё лицо, его глаза оказались полными слёз.

— Ты даже не представляешь себе, как я тебя люблю, девочка моя!.. — едва сумел выговорить он.

— Костенька, ну что ты?! Я же здесь, совсем рядом. И я никому, никогда и ни за что на свете тебя не отдам, любимый мой!

— Ты не просто рядом со мной, солнышко! Ты внутри меня. Вот здесь… — тихо произнёс Костя и положил Оксанину ладонь себе на грудь.

— А ещё вот здесь, здесь и здесь, — добавил он, спустя мгновение, подразумевая на этот раз свою голову, тело и всё окружающее пространство. — В целом мироздании нет ни единого кубического сантиметра, ни единой точки, в которой бы не было Тебя. Весь мир для меня — одна только Ты! Именно это я сейчас и понял. Вернее, даже не понял — почувствовал. И мне стало вдруг ясно, как и почему мы пришли сюда, почему люди вообще попадают в эту жизнь…

— Расскажи, мой хороший! Мне кажется, я тоже смогу это почувствовать…

— Ты всегда можешь чувствовать то, что чувствую я. Ведь мы — одно целое! Человек рождается для того, чтобы познать любовь, чтобы жить в любви и наслаждаться своей жизнью. Мужчина и женщина, суть, две половинки счастья. В их соединении человек становиться законченным, совершенным. На самом деле ни тебя, ни меня нет. Есть одна большая Любовь. Есть только Мы… Ты ведь умеешь «чувствовать» мои мысли?

— Умею. Особенно те, которые похожи на мои, — засмеялась Оксана.

— Вот именно. И, чем дальше, тем этой похожести становится всё больше и больше, верно?

— Да, ты прав. Когда нас с тобой познакомили, я такой ещё «комсомолкой» была. Парней вообще на дух не воспринимала; ну, если только в качестве временной развлекаловки. Самостоятельной мечтала быть, материальную жизнь устраивать. Какое там чтение мыслей? Какая любовь? А судьба, видишь, по-другому распорядилась. И откуда ты только взялся на мою голову, «пришелец из загадочных миров»?

— Ну, я надеюсь, ты не жалеешь, что связалась с «пришельцем»?

— Если бы жалела, не связалась бы… Мне и самой иногда кажется, что я попала в какую-то удивительную сказку, что события, в которых я участвую, происходят, вроде как, и не со мной… Просыпаюсь — рядом ты; засыпаю — снова в твоих объятия. Днём, когда после пары тебя увижу, как будто в транс впадаю… Но, даже если ты не рядом, на душе у меня всё равно спокойно и легко, потому что в мыслях мы с тобой никогда не расстаёмся. Иной раз, ты не поверишь, настолько хорошо делается, что я едва не кричу от счастья… Спасибо тебе за это чудо, любовь моя!

— Спасибо ТЕБЕ, мой самый родной и самый дорогой человек на свете!

— Знаешь, Кость, я последнее время стала немного присматриваться к людям. К тем, которые ходят парами, обнимаются, целуются, живут друг с другом и так далее. И мне всё больше и больше начинает казаться, что мы с тобой какие-то особенные. Другие постоянно носятся со своими проблемами, ноют, ссорятся из-за пустяков, потом мирятся, потом снова ссорятся. Многие на сторону тайком поглядывают. А ещё у большинства, если есть хороший секс, то нету общения, и, если есть общение, то с сексом напряг. Понимаешь?

— Я не силён в религии, но вот Адам и Ева, скажем, по раю вообще вдвоём долгое время шастали. И горя при этом не знали.

— Ну, да… Пока яблока не попробовали.

— Не знаю, моя радость. Мне вот всегда казалось, что изначально Бог сотворил Адама и Еву единым существом, хоть и в двух телах. А яблоко каким-то образом проложило границу между ними. Так вот, по-моему, заботы и проблемы, про которые ты говорила, и есть тот самый запретный плод, а вернее сказать, ненужное знание. Быт, суета, и чрезмерное самомнение мешают людям чувствовать друг друга, мешают им видеть то, что видим мы с тобой. Ведь, чтобы отдать себя любви по-настоящему, нужно, в первую очередь, стать свободным. Многие вещи и идеи отвлекают человека от главного. Любить способен только тот, кто не даёт себя запутать и в каждой ситуации остаётся верным своему внутреннему зову. В каком-то смысле это действительно дар свыше.

— Значит, мы с тобой избранные?

— Возможно, что и так, моя хорошая. Но я всё же думаю, что источник света, на который мы с тобой ориентируемся, имеется в душе каждого человека. Я не знаю почему, но у большинства людей он как будто бы скрыт от них самих.

— А ведь он и у меня был скрыт… Это ты помог мне его обнаружить.

— Нет, моё сокровище. Ты полюбила меня первой, а уже от твоей любви зажглось и моё сердце.

— Ты просто «спал», и я тебя «разбудила»… Хотя, на самом деле, если кому из нас и посчастливилось проснуться, так это мне. Я ведь не знала любви, солнышко. Всю жизнь считала её обыкновенным литературным украшением, метафорическим вымыслом скучающих поэтов и романтиков… А теперь не представляю себе, как люди вообще без неё живут.

— И я не представляю. Сердце человека не может существовать в пустоте. Оно там умирает. Для жизни сердцу нужен источник, нужно другое сердце, бьющееся в такт. Только тогда возможно появление света, смысла, радости и гармонии. А в одиночестве есть лишь иллюзия того, что ты куда-то двигаешься и занимаешься чем-то важным. Мне кажется, что вне любви все ценности, которые придумало человечество, искусственны. Это обыкновенный суррогат, жалкая попытка слепого умозрительно представить себе мир красок.

— Да. Теперь я тоже это знаю и вижу… Я люблю тебя, Костя! Люблю тебя каждой своей клеточкой, всем моим существом!

— И я тебя безумно люблю, девочка моя ненаглядная!

За год семейной жизни, между ними ни разу не встал вопрос о продолжении рода. Мамы и папы, конечно же, пытались намёками подводить разговор к этой волнующей теме. Однако беззаботные дети решительно не желали брать в голову, что в глазах старшего поколения объяснялось только лишь юношеской безответственностью и недостатком возраста.

Каждый день Костя и Оксана открывали друг через друга целый мир, целую вселенную и были настолько поглощены этим процессом, что ребёнок действительно был бы им тягость.

Время летело быстро, и к началу третьего курса на их параллели обозначилось несколько новых пар. Шесть из них также успели оформить свои отношения в официальные союзы, другие же предпочитали пока довольствоваться статусом дружеско-романтического партнёрства. Что же до Кости с Оксаной, то на филфаке и мехмате их знали к тому моменту уже все. На каждой студенческой пирушке они всегда были желанными гостями. Если «ангелочки» появлялись на дискотеке, танцевать медляки друг с другом им удавалось далеко не всегда. К однокурсникам и хорошим знакомым влюблённые старались быть благосклонными, а на Оксанину компанию (хотя бы в танце) претендовала тогда чуть ли не половина дискотечных завсегдатаев, да и у Кости с воздыхательницами был, что называется, «полный порядок».

Эти ритуальные «акты милосердия» не выбивались за рамки приличий, и только один раз дело как-то ненароком дошло до мордобоя.

Костя заболтался тогда с приятелем, и в это время Оксану пригласил какой-то залётный мужлан довольно внушительных пропорций, которого ни до, ни после инцидента никто из старожилов дискотеки не видел. Когда танец закончился, Оксана хотела вернуться к мужу, но бугай принялся по-медвежьи хватать её за руки и с нагловатой ухмылкой что-то втирать. Костя мгновенно оказался рядом и сделал вежливую попытку освободить любимую, но не тут-то было.

Верзила первым делом послал его куда подальше, используя при этом значительную часть красот нелитературного русского языка, а потом неожиданно двинул Косте в челюсть, да так сильно, что тот едва не покатился кубарем по полу.

Спасло ситуацию только лишь состояние изрядного подпития у интрудера, по причине которого он был неповоротлив. Костя бросился к сцене, схватил деревянный стул, подскочил к своему оскорбителю и со всей силы приложился им по квадратной лысой голове.

Стул разлетелся в щепки, а громила начал медленно покачиваться из стороны в сторону и тихо оседать на пол. Сделал контрольный удар ботинком по уху, Костя взял Оксану в охапку и тут же отступил с ней подальше.

Мехматовцы, заворожённо наблюдавшие эту сцену, успели подбежать на выручку своему другу, так что финальную экзекуцию Костя со спокойной совестью доверил им.

А после зимней сессии на третьем курсе у Оксаны появился категорически настроенный обожатель — ученик филфака, некто Вячеслав. Он был старше молодожёнов на два года и, как выяснилось, уже долго сох по недоступной даме своего сердца, писал любовные мадригалы, которые никому не показывал, и всё больше и больше уносился в страну несбыточных грёз и запретных фантазий.

Костя много раз замечал его присутствие на вечеринках, и то, как Вячеслав посматривал на Оксану. Однако никаких серьёзных выводов из своих наблюдений так и не сделал: к Оксане многие тогда неровно дышали, и это всегда виделось ему нормальным и естественным. Муки ревности были Косте практически не знакомы.

Объявить о своих тайных притязаниях Вячеслав решил по той простой причине, что до защиты диплома ему оставалось всего полгода, и, если за этот срок трагедия позднего одиночества не озарилась бы светом взаимности, всё филологическое будущее сделалось бы для него абсолютно бессмысленным.

До непосредственного контакта с Вячеславом Оксане тоже приходилось ощущать на себе его внимание, но, как и Костя, она отнесла все томные взгляды своего поклонника на счёт ортодоксальных интенций чисто мужского характера, главным (а может, и единственным) лейтмотивом которых являлось заурядное обладание женской красотой.

Его проникновенная речь изумила Оксану до крайней степени. Вполне здравомыслящий и благообразный с виду молодой человек предстал вдруг перед ней в образе чуть ли не безумного фанатика. Он клялся, что никогда не покусился бы на их с Костей семейное счастье, если бы не веление свыше.

По его убеждению в прошлой жизни Оксана приходилась ему законной супругой, которую он без памяти любил, и которая его тоже боготворила. Вместе они владели обширным имением неподалёку от Буэнос-Айреса, воспитали троих сыновей и прожили бок о бок без малого сорок счастливых лет.

Когда Вячеслав впервые увидел Оксану, его будто бы молнией поразило, и всё их совместное прошлое явилось перед ним подобно откровению небес. С тех пор у него не было девушек. Более того: ни на одну особу женского пола, кроме Неё, он даже и смотреть не хотел. Во всех снах рядом с ним присутствовала только Оксана. Он думал о ней с утра до ночи и жил только минутами, в которые имел возможность «любоваться её пречистым ликом».

Теперь он открыл ей своё сердце, и в её власти было решать, какой станет его дальнейшая судьба.

Всё это неистовое, фраппирующее сумасшествие Вячеслав вылил на бедные Оксанины уши, подловив её как-то в коридоре, когда та возвращалась к себе в комнату от подруги, жившей этажом ниже. Девушка не знала, что ответить, и лишь жалостливо посоветовала ему обратиться за помощью к психиатру.

Костя не на шутку встревожился, услышав Оксанин рассказ, и в тот же вечер выяснил у парней координаты своего незадачливого соперника. Несмотря на все увещевания супруги о том, что студенты и преподаватели почти каждую неделю объясняются ей в любви, и что Вячеслав есть никто иной, как обыкновенный фантазёр, пытавшийся соблазнить её экстраординарными байками, Костя заподозрил неладное.

Он вознамерился серьёзно поговорить с Вячеславом. Оксана, по понятным причинам, не захотела отпускать мужа одного на переговоры, и, в конце концов, супруги решили нанести полоумному воздыхателю совместный визит.

Вячеслав сидел в неком подобии кресла справа от окна, а Костя с Оксаной, в виду отсутствия альтернатив, — на его кровати, которую хозяин наспех застелил замызганным общажным покрывалом.

Из мебели в комнате имелись квадратный обеденный стол «на низкой посадке», шифоньер, самодельный сервант, книжный шкаф, битком набитый учебниками и беллетристикой, обшарпанный холодильник «Памир», небольшой музыкальный центр и старенький черно-белый телевизор.

Мусора или грязного белья на поверхности не наблюдалось. Даже пол был вымыт не далее как пару-тройку дней тому назад. Так что, в общем и в целом, скорбное пристанище заложника любви не выглядело подвергшимся тотальному запустению. А если у человека хватало сил заботиться о собственном жилище, значит, кое-какая надежда на его возвращение в реальность существовала.

При непосредственном знакомстве внешность «трагического обольстителя» должного впечатления на Костю не произвела. Вячеслав оказался низкорослым, плюгавеньким мужичонкой с весьма обыкновенной физиономией, бесцветными рыбьими глазами и жиденькой светло-каштановой шевелюрой несколько запущенного фасона. О конкуренции речи здесь идти не могло.

После того, как «аргентинский водевиль» был со всеми живописными подробностями рассказан заново, в комнате несколько минут царила тишина. На Костю Вячеслав смотреть отказывался — видимо, из-за того, что невозможно было «праведнику» в присутствии Божества обращать свои взоры к «обычному и тленному».

— Так ты, Слава, человек верующий?

К такому выводу Костя пришёл на основании только что услышанных поминаний «высшей воли», «земного предначертания» и какого-то «небесного альянса», который «невозможно расторгнуть по своей прихоти никому из человеков».

Ответа не последовало, и Оксане пришлось вступить в разговор:

— Понимаете, Вячеслав, — сказала она, встретившись взглядом со своим воздыхателем, — для меня вы абсолютно чужой человек. В «хорошую религию, придуманную индусами», я не верю. И, кроме всего прочего, вот здесь, рядом со мной, сидит мужчина, которого я искренне люблю, и который мне дороже всего на свете. Я вовсе не хочу посмеяться над вами или сделать вам больно. В какой-то степени я даже, наверное, способна понять ваши чувства, но поймите и вы нас.

— К сожалению, не в моей власти заставить Вас вспомнить, кем Вы были для меня, и кем я был для Вас, Оксана… Поэтому я действительно не знаю, что нам всем делать дальше, — печально произнёс слегка осунувшийся Вячеслав, и только глаза его продолжали излучать огонь неистового благоговения.

— Делать что-то нужно прежде всего тебе, приятель! — быстро отреагировал Костя. — И желательно, чтобы нас ты в это больше не впутывал. Так и заруби себе на носу!.. А вообще, насколько я знаю, по поводу переселения душ мнения у современного человечества расходятся. Я, например, сталкивался и с такой точкой зрения, что придумали всю эту галиматью неудачники, фантазёры и лентяи, дабы оправдать своё физическое и психическое ренегатство в жизни текущей.

— Я понимаю ваше стремление фрондировать, молодой человек, — спокойно ответил Вячеслав. — И не буду с вами спорить. Возможно ли объяснить глухому от рождения, насколько прекрасен Моцарт?.. До этого вы спрашивали, являюсь ли я верующим. Так вот, в формальном смысле этого слова, я безбожник, потому что не принадлежу ни к одной из существующих религий или конфессий. Но, с другой стороны, назвать себя атеистом мне было бы гораздо сложнее, нежели иудеем, даосом, христианином, буддистом, кришнаитом или мусульманином, ибо личный опыт уже никогда не позволит мне сказать, что Бога нет, а весь наш мир — голимое царство материи.

— Интересно… А с моралью у тебя какие отношения?

— Если вы имеете в виду религиозные заповеди, то их я всегда стараюсь придерживаться — по крайней мере, до тех пор, пока они не начинают противоречить высшей воле.

— Так-так-так. Очень любопытно! И в каких же это случаях могут возникнуть такие противоречия, позволь спросить?

— В тех случаях, когда человеку доподлинно известно, что в его действии, или намерении, никакого греха нет, что он чист перед мирозданием.

— То есть, иными словами, когда желание твоё настолько «целомудренное» (или, правильнее сказать, настолько сильное!), что ты плевать хотел на других людей, а также на все «надуманные» этические принципы и «поросшие мхом» нравственные постулаты.

— Молодой человек! А ведь вы меня прекрасно понимаете… Хотя зачем-то упорно продолжаете паясничать.

— Да я тебя не только понимаю, гнида, — я тебя теперь насквозь вижу! Если ещё раз пристанешь со своими индуистскими бреднями к моей жене, пеняй на себя! Закатаю в банку и почтой в Антарктиду отправлю, на корм пингвинам. Усёк?!

— Костя, ну зачем ты так?! — умоляюще посмотрела на мужа Оксана. — Ты же видишь, у человека серьёзные проблемы…

— Если честно, другой реакции я и не ожидал, Оксана, — печально произнёс Вячеслав. — Тот, кто в этой жизни по закону имеет право на Ваше общество, разумеется, сочтёт любые мои слова бессовестным волюнтаризмом.

— Но вы, Вячеслав, я надеюсь, понимаете, что надеждам вашим не суждено будет претворится в жизнь, и что, так или иначе, вам придётся искать выход из своего душевного тупика?

— Выход?.. Об этом я ещё пока не думал… Но, выход, конечно же, есть всегда. В данном случае, как это ни прискорбно, единственный выход…

Глава девятая

Голландия, Амстердам, июнь 2006

Посетителями «Секс-музея» были, в основном, интуристы. Глаза тех, кто уже ознакомился с экспозицией, возбуждённо блестели, на щеках у многих горел здоровый румянец.

Около некоторых экспонатов большинство посетителей задерживалось, другие ни у кого не вызывали особого интереса, а третьи и вовсе отпугивали людей своей брутальностью.

Выставлено здесь было практически всё, что имело хоть какое-то отношение к нормальному сексу, разного рода половым отклонениям, фетишу, эротике, а также откровенной порнографии.

Часть экспозиции была посвящена «сексуальной археологии», то есть, своеобразным памятникам древних культур, найденным при раскопках в Азии, Африке, обоих Америках и Европе. Среди артефактов можно было увидеть живописные фрагменты наскальных рисунков, пикантные украшения языческих храмов, статуи, изображавшие либо конкретные действия, либо конкретные органы, хозяйственную утварь, типа кувшинов, блюд, подносов и тарелок, расписанных в стиле «ню», а также иные свидетельства того, что наши далёкие предки неплохо разбирались во всех аспектах взаимоотношения полов.

За «археологией» следовало изобразительное искусство, предметы которого невозможно было бы поместить ни в одной уважающей себя картинной галерее; после него шла фотография, от её зарождения в 19-ом веке и до наших дней, показывающая обнажённую и по-всякому совокупляющуюся человеческую натуру.

Были там куклы и манекены, в том числе движущиеся и исполняющие театрализованные мини-шоу, приборы и инструменты понятного назначения, и многое, многое другое.

Рене выглядел спокойным и предпочитал помалкивать, а Луиджи вошёл в раж, смеялся, показывал пальцем на особенно тронувшие его скульптурные и художественные композиции, и некоторые вещи пытался даже воспроизвести.

Особенно его развеселила зашторенная стеклянная тумба от пола до потолка, в которой стояла восковая фигура мужчины с расстегнутой ширинкой и торчащим оттуда солидным достоинством. Когда шторка отодвигалась, срабатывал невидимый спусковой механизм, и в лицо зрителю выстреливала мощная жёлтая струя, от которой всякий, не знакомый с этим фокусом, человек инстинктивно уворачивался, забывая о плексигласовой перегородке.

Луиджи первым попался на этот трюк, насмеялся вдоволь, а потом ещё долго хохотал над бельгийцами (Костя на удочку не попался, потому что о секрете уже знал).

Хелен сначала немного смущалась, однако вскоре привыкла. Уже в третьем зале она стала чувствовать себя раскованно и, подобно окружающим, комментировала то, что видела. Костя подбадривал её и понимающе улыбался.

— Зачем они расставили здесь такое количество лесбиянок? — спросила Хелен в одном из тихих закутков, где никто посторонний услышать её не мог.

— Большинство мужчин это возбуждает, ты разве не знаешь? — ответил Костя. — Женщины ведь тоже не прочь поглазеть на содомию. Тут, кстати, кое-что есть на данную тему, если тебя интересует — как раз в следующей комнате. Можем сходить.

— А тебе разве не будет противно?

— Всякий мужчина-натурал — по определению гомофоб, с этим ничего не поделаешь. Но ради тебя я готов потерпеть.

То, о чём говорил Костя, оказалось, по большей части, фотографиями, хотя и весьма эксплицитными, и Хелен они действительно заинтересовали. Как выяснилось, она ещё ни разу не видела, как двое мужчин пытаются удовлетворить друг друга всеми возможными способами.

— Познавательно, — шепнула Хелен Косте на ухо.

— Да уж… — брезгливо ответил тот. — Ну что, если ты на мужеложские перверсии уже насмотрелась, заглянем, может быть, ещё в один зальчик? Он тоже для геев и женщин, но экспонаты там несколько иного рода…

— С удовольствием, — сказала девушка и улыбнулась.

На сей раз Костя привёл её в маленькое проходное помещение, главной достопримечательностью которого служили два огромных полированных члена, занимавших половину площади и стоявших не в вертикальной позиции, а под наклоном, точно живые пушки, готовые выпустить свои тяжёлые снаряды в направлении Луны.

— Вау! — только и смогла произнести Хелен.

— Это из современной поэзии камня. Но выглядит впечатляюще, не правда ли?

С минуту Хелен заворожено рассматривала это «чудо», а Костя, тем временем, сделал попытку отыскать запропастившихся неизвестно куда Рене и Луиджи, но тех по близости не оказалось.

— Видимо, наших коллег увлекло нечто весьма специфическое в этом капище, — сказал он насмешливо, когда возвратился к бельгийке. — В таком лабиринте мы их вряд ли найдём.

— Ну, ничего, встретимся на выходе. А ещё что-нибудь любопытное ты мне покажешь?

— Пойдём. Надо спуститься на другой этаж.

Они вошли в помещение, которое отдалённо напоминало переговорные пункты советского периода: здесь тоже стояли кабинки, и нужно было заплатить деньги, чтобы войти в одну из дверей.

— Вход автоматический. Бросаешь монетку и попадаешь вовнутрь.

— Как таинственно! — нараспев произнесла девушка, при этом кокетливо улыбаясь и сверкая глазами. — И что же, интересно, меня будет ждать за этой дверью?

— О, ничего шокирующего или пугающего, поверь мне! Это, своего рода, кабинки «отдыха» — для тех, кто утомился и желает посидеть в спокойной, умиротворяющей обстановке. Там есть скамеечка и телевизор — всё необходимое, для того чтобы расслабиться. Снаружи никто не сможет тебя побеспокоить…

Хелен испытующе заглянула в невинные Костины глаза и, как будто бы прочтя в них некое послание, доверчиво спросила:

— А вдвоём нас туда пустят?

Костя хоть и был готов к такому повороту событий, но внутренне напрягся.

Тут же всплыли в памяти обнадёживающая улыбка Эвелин и её последние слова на Площади коммерции в Генте: «Я обязательно позвоню тебе, Константин». И этот игривый воздушный поцелуй на прощание, о котором он не сказал Эдику и от которого млел в тот день как юный школьник в присутствии любимой одноклассницы.

Ведь тогда он был уверен, что эта встреча являлась преддверием чего-то интересного и увлекательного: нового романа, новой любви, нового расцвета чувств, новой жизни. А теперь?

Теперь он был не в состоянии заглядывать в будущее, так как вся его жизнь снова превратилась в крошечную точку, в замкнутую камеру под названием «здесь и сейчас», в камеру, подобную той, куда звала его Хелен.

А раз так, то никакая логика и никакая интуиция уже не могли поменять Костин modus vivendi, сложившийся в последние несколько лет, и заставить его пренебречь своим главным девизом: ничему не сопротивляться и позволять событиям происходить так, как им положено происходить.

— Я даже не знаю… — ответил он вкрадчиво, глядя при этом куда-то в сторону. — Никаких формальных запретов на подобные вещи, конечно, здесь нет, но ты сама понимаешь…

Девушка бросила монетку, взяла Костю за руку и втащила в кабинку.

На экране шла откровенная порнуха, но Хелен лишь краем глаза обратила на неё внимание и тут же повернулась к Косте. Тот держался спокойно и непринуждённо, однако готовности к решительным действиям не выказывал.

— Ты сегодня такой скромный и застенчивый, Костья… Или без пива я тебя совсем не возбуждаю?

— Что касается пива, то это лишь вопрос времени, а у нас его сегодня целый вагон… Хелен, меня почти трясёт от возбуждения, но я не имею права тебя соблазнять.

— Глупый, — ласковым шёпотом ответила девушка и обвила его шею руками. — Ну, какое же это соблазнение, если я сама безумно хочу тебя?..

— А твой?..

— Мой кто? Скажи честно, тебя только это смущает?

Ответить «да» было бы ложью, а врать Костя не любил. Он нежно обнял девушку за талию, крепко прижав её к себе, и надолго слился с ней в горячем и страстном поцелуе.

От крайней близости разгорячённых тел, а также от соприкосновения губ и языков, Хелен потеряла контроль над собой, дыхание её сделалось порывистым, пальцы стали нетерпеливо ерошить Костины волосы, гладить его по лицу, пускаясь при этом в эпизодические круизы по шее, плечам и спине. Вскоре, когда Костя и сам не мог больше сдерживаться, девушка слегка отстранилась и, не прерывая поцелуя, медленно скользнула левой рукой от ключицы до низа его живота.

Тут уж Костя действительно перепугался, потому что возбуждение накатило на него такой неистовой волной, что ещё немного и он начал бы срывать одежду с бельгийки.

— Хелен, милая, здесь не удобно.

— Плевать! — ответила девушка и опустилась на колени…

Когда Костя и Хелен вышли из кабинки, вид у обоих был весьма помятый.

Приведя себя в порядок, они спустились к выходу и выяснили, что Рене и Луиджи давно поджидают их на площадке перед музеем.

— Какого чёрта! — шумно возмутился итальянец, но поглядев на виноватые лица Хелен и Кости, расхохотался. — Ну, вот, мать твою! Вы, что, до гостиницы потерпеть не могли?

Девушка слегка покраснела, а Костя, невозмутимо парировал выпад:

— Это кто же у нас здесь рассуждает о терпении, а?..

На этот раз засмеялись все трое.

— Испания Тунис грохнула, 3:1, — сообщил озабочено Рене.

— Ну, этого следовало ожидать. Остаётся только надеяться, что хохлы Саудовской Аравии не продуют. Надо будет через пару часиков подыскать какое-нибудь заведение с теликом, матч уже скоро.

— Кто такие «хохлы»? — поинтересовался Луиджи.

— Украина, — ответил просвещённый Рене.

Хелен к этому моменту уже оправилась от смущения.

— Мальчики, а что у нас дальше по программе?

— Пиво! — тут же среагировал Костя.

— Не-е, так дело не пойдёт! — запротестовал итальянец. — Вы хотите, чтобы я впустую потратил ещё два часа и закачал в себя несколько кружек слабоалкогольного пойла?!

— Не волнуйся, Луиджи! — принялась успокаивать его Хелен. — В любом баре здесь есть вино и, какие хочешь, крепкие напитки.

— Я знаю, что ему надо, — заверил её Костя. — И у меня как раз есть неплохая идея. Пойдёмте-ка, заглянем на секунду в один из близлежащих туристических магазинов.

— Ты, что, издеваешься?! — завопил итальянец.

— Уймите вы, ради Бога, этого юного паникёра! — выпалил Костя, удачно копируя при этом манеру самого Луиджи. — Для него тут, понимаешь, стараются, дурака сицилийского, а он глотку рвёт, как полоумный. Ладно, стойте здесь, никуда не уходите. Я мигом.

Костя забежал в первый попавшийся магазин, торговавший великим разнообразием голландской символики, от банальных мельниц и кломпенов (деревянных башмаков) до порнографических коллажей, и через три минуты вышел оттуда, держа в руке два маленьких подарочных набора.

— Это тебе для разгона, мафиози! — усмехаясь, обратился он к итальянцу и передал ему свою ношу. — Надеюсь, теперь ты не будешь возражать, если мы выпьем с ребятами по паре кружечек?

— Очуметь! — снова заорал сицилиец, но теперь уже от восторга. — Это, что, настоящие?

— А ты думал! Не только настоящие, брат, а самый, что ни на есть, высший сорт. Тебе лично — от голландских потомков Мичурина.

Луиджи не стал расспрашивать, кто такой Мичурин, поскольку всё его внимание было приковано к содержимому цветных бумажно-пластиковых контейнеров, по внешнему виду очень похожих на упаковки, в которых продаются пальчиковые батарейки. В каждом из контейнеров лежало по одному классически свёрнутому косяку, заправленному анашой и вполне готовому к употреблению.

— А где тут можно раскумариться? — спросил итальянец, почему-то перейдя на шёпот.

— Да хоть прямо здесь, на улице, — ухмыльнулся Костя. — Ты, верно, запамятовал, что находишься в самом центре, или, лучше сказать, в эпицентре, морально-нравственного освобождения нашей планеты! Запомни, мой друг, в этой стране нельзя делать только те вещи, которые действительно губят человека: убивать, присваивать чужое имущество, посягать на культуру и национальные святыни, а также совершать акты грубого насилия. Hard drugs здесь, в принципе, тоже не в почёте, а вот софтом балуйся, сколько тебе влезет. Что же до травки, то её в Голландии не так давно к лекарствам приравняли и теперь по всем аптекам продают. Говорят, от депрессий и тонких душевных расстройств замечательно помогает. Так что пользуйся щедротами эмансипации и прогресса, пока ты здесь, и не будь занудой.

Луиджи мгновенно разодрал одну из упаковок, тщательно обнюхал косяк, зажмурился от удовольствия и, когда открыл глаза, виновато попросил у своих товарищей огоньку.

— Вагон некурящих, бамбино, — ответил ему Костя. — Придётся тебе снова в магазин бежать.

Итальянец растворился в воздухе и через пару минут появился снова, держа в кулаке ещё один сувенир — изящно стилизованную под семипалый конопляный росток медную зажигалку. Опасливо поглядывая на прохожих, он закурил, и после этого компания дружно двинулась в направлении Дампляйн.

Луджи шёл у бордюра, выпуская дым в сторону от своих компаньонов. Рене с весёлой ухмылкой поглядывал на дорвавшегося до «северных сладостей» итальянца. Что же до Хелен и Кости, то они никак не могли решить, взять им друг друга за руку или нет.

До центральной площади города искатели романтики так и не добрались. Костя предложил свернуть на уходивший вправо Аудебрюхстейх, ссылаясь на то, что знает тут неподалёку одно уютное местечко.

Никаких возражений не последовало, и через пять минут компания радостно оккупировала один из столиков в шикарном баре «In de Wildeman», имевшем восемнадцать кранов с разливным пивом и около двухсот наименований в бутылках.

— Здесь, что, хи-хи-хи, есть весь этот список, ха-ха-ха? — боролся с неконтролируемым смехом итальянец.

— Ты всё-таки попытайся держать себя в руках, Луиджи, — вежливо попросил его Костя.

— Да не вопрос, ха-ха-ха! Пусть уж и мне дадут чего-нибудь свеженького, хе-хе. Нет, здесь очень мило, хи-хи-хи. Беру свои слова обратно, ха-ха-ха.

Костя выбрал Malheur 10, Рене остановился на Moeder Overste, Хелен пожелала начать с фруктового Max Kriek, а для Луиджи, который в пиве разбирался, мягко говоря, как свинья апельсинах, большинством голосов постановили заказать пол-литра Strongbogh Cider.

— Эх, Луиджи, Луиджи, ругаешь ты белый свет почём зря, а истинных его радостей вкусить не умеешь, — заметил Костя.

Итальянец залился типичным марихуанным смешком, долго не мог совладать с собой, но, в конце концов, чуть не плача от собственного хохота, всё же сказал:

— Вы меня, ха-ха-ха, только до злачных мест сегодня доведите, хо-хо-хо, а там уж я и за себя и за вас так навкушаюсь, ха-ха-ха, что потом ещё просить будете, чтоб поделился, ха-ха-ха-ха!..

— А ведь за те радости, к которым ты недавно приложился, в Италии, наверное, и в тюрьму можно угодить, — иронически осадил его Рене.

От нового приступа хохота Луиджи чуть не укатился под стол.

— Не знаю как в Италии, а вот в России за травку моментом бы приняли под белы рученьки.

— В Европе, за пределами Голландии, если с поличным возьмут, то по головке тоже не погладят, — добавила Хелен.

— А в Сингапуре нашего бедного Луиджи и вовсе бы к стенке поставили, не поглядели бы, что иностранец; у них там за любую дурь, если докажут, что при тебе была, — смертная казнь, — закончил краткий синопсис международного отношения к наркотикам Рене.

Луиджи немного успокоился и налег на пиво. Во втором раунде Хелен опять заказала Kriek, а Костя и Рене взяли каждый по Urthel Hibernus Quentum (9 %). Итальянец перешёл на мартини.

После этого был ещё третий заход, во время которого компания голландцев, усевшаяся рядом, сообщила, что футбольный матч уже начался, и Украина сразу повела в счёте. К этому моменту изрядно захмелевшие Костя и Хелен прекратили стесняться, пододвинулись ближе друг к другу, и Костина рука легла на плечо разомлевшей бельгийки.

Рассчитавшись с барменом, компания снова вышла на свежий воздух и неспешно двинулась по Ньювендайку в сторону центральной площади. Потоптавшись немного у королевского дворца и, выяснив у кого-то из прохожих, что хохлы мочат арабов в сухую, они пересекли Дамляйн, оставили позади галерею мадам Тюссо с Национальным монументом и вышли на Дамстрат.

Луиджи первый раз приехал в голландскую столицу, и, зная об этом, никто не спешили разъяснять ему конечную цель их променада. Итальянец с тоской оглядывал мини-кафе с азиатской кухней, пиццерии и китайские рестораны и хотел уже, было, распаковывать второй joint, но тут его глазам предстало нечто любопытное.

Там, где улица пересекалась с каналом, стоял самый обычный голландский домик, украшенный, весьма не обычным плакатом: «Hemp Museum».

— Holly shit! — громко воскликнул итальянец. — Нет, этот город мне определённо по душе!

— Мы знали, что тебе понравится, — ответил ему Рене. — Можешь совершить экскурсию, но только, ради Бога, не накупай слишком много добра, а то выкурить не успеешь, и в Милане тебя арестуют.

— Я только одним глазком! — пообещал Луиджи и скрылся в дверях музея.

— Он ещё не понял, где находится, ladies and gentlemen… — ехидно сообщил Костя, теперь уже совершенно беззастенчиво обнимавший Хелен за талию.

Через несколько минут несказанно счастливый Луиджи вернулся и, когда четвёрка двинулась вдоль канала, пустился, было, в рассказы о том, что увидел, но, пройдя несколько шагов, застыл на месте, как вкопанный.

— Мама мия! — воскликнул он. — Да ведь это же Красные фонари!

— А ты что думал, мы тебя голландские дамбы и ветряные мельницы смотреть поведём? — укоризненно спросил его Костя, и все трое северян дружно захохотали.

— Представление только начинается, Луиджи! — объявил Рене. — Да, да, именно представление, ибо наша компания идёт сейчас не куда-нибудь, а в театр!

— Какой театр? — недоумевающе спросила Хелен.

— Не волнуйся, дорогая! — тут же успокоил её Костя. — Здесь недалеко, как раз на этой улице, есть одно любопытное заведение — тебе понравится. Ну, а Луджи, я думаю, будет просто в восторге. У них на Сицилии все благоговеют перед Casa Nostra, а тут персонально для него выступит другая «партия», под именем Casa Roso…

Итальянец, пока шли к театру, вертел головой и бессовестно таращился на девок за широкими пластиковыми окнами, сидевших в нижнем белье на высоких табуретах и призывно улыбавшихся каждому проходившему мимо потенциальному клиенту.

Все окна-витрины были украшены длинными розовыми лампами, а двери комнаток периодически открывались, чтобы впустить очередного взалкавшего продажной любви или выпустить уже довольного и, в большинстве случаев, благодарного посетителя.

Билеты в театр Casa Roso можно было купить в кассе напротив двух фонтанов: писающего слоника и вздымающегося фаллоса. Программа начиналась через десять минут, и компания поспешила войти, чтобы успеть занять хорошие места.

Зрительный зал напоминал мини-кинотеатр, единственная дверь в который плотно прикрывалась, стены были наглухо задрапированы, а в глубине узенькой сцены висел плотный, абсолютно непроницаемый занавес.

Все четверо купили по бутылке Heineken и сели в пятом ряду, где ещё было несколько свободных кресел. Первые два акта состояли из одиночного стриптиза, а вот на третьем выходе завязался настоящий экшен.

Новая девушка повторила сцену с раздеванием, классически выполненную двумя её предшественницами, а после этого, не стесняясь своей наготы, начала рассматривать одного за другим всех зрителей мужского пола, собравшихся в зале.

— Мне нужен один доброволец, — сказала бесстыжая мессалина на хорошем английском языке, и по рядам тут же пронёсся возбуждённый шумок.

— Луиджи, come on! — толкнул итальянца вбок Рене. — Ты ведь именно за этим приехал в Амстердам, не так ли? Давай, давай, не робей, она тебя не съест.

Луиджи впопыхах сделал несколько глотков пива, отдал бутылку Рене и высоко поднял правую руку — в знак того, что он согласен быть добровольцем и хоть сейчас готов выйти под яркие огни софитов. Девушка лукаво улыбнулась всему залу и поманила сицилийца указательным пальчиком.

— Луиджи, смотри не опозорь компанию! — успел шепнуть ему на прощание Костя.

Итальянец, публично признавшийся в своей национальной принадлежности, уже гоготал со сцены, а его обнажённая партнёрша весело заигрывала с ним, соблюдая при этом минимальную дистанцию — такую, чтобы можно было легко потрепать добровольца по плечу или коснуться его физиономии, но одновременно не подпустить его вплотную к себе.

В конце концов, она попросила Луиджи лечь на пол, головой в сторону зала, лицом вверх, а сама повернулась к зрителям спиной и в элегантной стойке, с ногами врозь, повисла над своей жертвой. Сицилиец млел от восторга, обозревая то, что ему открылось в этом ракурсе, а девушка, тем временем, нагнулась и стала ласково пощипывать его за разные места, в том числе и интимные.

— Везёт же макароннику! — выкрикнул кто-то по-голландски.

Хозяйка шоу приказала Луиджи оставаться в том положении, в котором он был, а сама шагнула на секунду за портьеру и появилась вновь с искусственным dildo в руке.

По залу прокатилась волна предвкушения, а обнажённая нимфа, сделав круг по сцене для более наглядной демонстрации этого неприличного инструмента, подошла к распростёртому Луиджи и грациозно опустилась на пол у его ног.

Далее последовало ощупывание, сквозь джинсы, итальянских гениталий с печальной констатацией абсолютной профнепригодности оных.

Зрители, несмотря на шумные протесты Луиджи, не могли удержаться от хохота, и, в результате, на место того, что, по мнению девушки, не могло выполнить свою природную функцию, был водружён искусственный заменитель.

— Ну, Луиджи, хоть теперь-то не ударь в грязь лицом! — под общее гоготание пробасил Рене.

Симуляция полового акта прошла на ура и закончилась продолжительными аплодисментами. Со сцены раскрасневшийся Луиджи сходил как истинный триумфатор и звезда этой ночи — сопровождаемый овациями.

На смену ему из-за кулис выбежал дородный мужлан в костюме Адама, и зрители смогли, наконец, насладиться тем, ради чего сюда пришли: живым, широкоформатным и до мельчайших деталей откровенным лицедейством Casa Roso.

Во время спектакля Хелен и Костя тоже не теряли времени, так что по выходу на улицу им нестерпимо захотелось взять такси и уехать в отель. Рене и Луиджи были, однако, категорически против такого развития событий. Они вероломно купили Костю, пообещав ему снова заглянуть в «In de Wildeman» и необыкновенно расстроили тем самым Хелен.

— Какие вы, мужики, всё-таки продажные шкуры!

Все трое начали просить у неё извинения за Костину пивную обсессию.

— Хелен, милая, ну, погуляем ещё пару часиков, а то ребятам скучно будет, — умолял её Костя. — Ведь наше-то, если оно действительно наше, от нас никуда не убежит!

Девушка нехотя согласилась, и компания тут же возобновила обход амстердамского элизиума похоти — узаконенного публичного дома, охватывающего площадь целого квартала.

— Ах, какая кошечка! Вот это бюст! Вот это ножки! — поминутно восклицал Луиджи.

— А вон та блондиночка как тебе? — подзадоривал его Рене.

У старой готической церкви на Форбрюхвале, стоявшей внутри крепостной стены, выложенной из окон с пышнотелыми негритянками, компания узнала о результате матча Украина — Саудовская Аравия (4:0) и решила сжалиться над бедным представителем солнечного юга.

Костя мигом набросал для него план местности и подробно объяснил, как от пункта их дисклокации найти «In de Wildeman», после чего Луджи стремглав умчался в маленький «розовый» переулок, уходивший влево от храма, а оставшаяся тройка двинулась в направлении Бёрспляйн.

Через пятнадцать минут коллеги снова пили родное бельгийское пиво, и не успели они увидеть дно своих бокалов, как на пороге заведения появился довольный итальянец. При Хелен он постеснялся делиться подробностями своего физиологического рейда, пожаловался только, что за такую цену работницы панели в иных частях света отпахивают вдвое больше по сравнению с местными бабочками.

— Хотя всё это, милые мои братишки и сестрёнки, абсолютнейшая ерунда! — заявил он с горящими глазами. — Вы лучше посмотрите, какую штуковину я достал!

Только сейчас все заметили, что у Луиджи в руках был чёрный целлофановый пакет.

Из него тут же появился на свет ещё один, поменьше, который оказался прозрачным и наполненым какими-то сушёными кореньями или ростками. Чтобы рассеять всеобщее недоумение, итальянец достал из кармана слегка помятый клочок бумаги, на котором в заголовке было написано: «Magic Mushrooms. Cooking and eating instructions».

— О, Господи… — вздохнула Хелен.

— Ну, и где же ты эти грибочки кушать собрался, несчастный? — осведомился Рене. — Когда будешь отдавать в гостиничную кухню, чтобы их там тебе сварили, не забудь специй попросить, индонезийских или мексиканских…

Луиджи громко захохотал, толкнул Рене кулаком в плечо и сказал:

— Нет, братишка! В Милан добро повезу. Есть там у меня дружок один, большой профи в этих делал. С ним и погуляем.

— Ну что, теперь вам понятно, ladies and gentlemen, что горбатого только могила исправит?! — победоносно изрёк Костя.

Хелен и Рене понимающе кивнули: да, медицина здесь бессильна; а Луиджи, на которого опять напал внезапный приступ смеха (видимо, второй косяк он уже раскурил), так и не счёл необходимым ответить на Костино замечание.

Пивная сессия продолжалась до самого закрытия бара, потом кто-то из них, кто был ещё в состоянии это сделать, заказал такси, и в гостинице пьяная четвёрка отправилась в направлении своих комнат. Костя взялся, было, проводить Хелен; однако, девушка была изрядно под хмелем и к тому же невероятно уставшая. Единственное, что она смогла сделать, — это снять обувь, чмокнуть Костю в губы. И после этого прямо в одежде завалилась на кровать.

Дон Жуан побрёл, не солоно хлебавши, к себе в номер. Покопавшись в сумке, он вытащил специально захваченную из Гента бутылку Rochefort, не спеша выпил её, разделся, почистил зубы и тоже улёгся в постель.

Второй день занятий отличался от первого только лишь темой: вместо нового программного обеспечения на повестке дня стояло теперь обслуживание мультинационального химического клиента, задумавшего глобальную реструктуризацию.

По окончании тренинга Костя, Рене и Хелен проводили Луиджи до автобуса, отправлявшегося с итальянской делегацией в аэропорт Schiphol и, пожелав ему удачно довезти свой бесценный груз до Милана, двинулись, каждый на своей машине, в сторону голландско-бельгийской границы. Хелен в этот день вела себя немного прохладнее, чем накануне, и Костя не ставил ей это в вину. Час веселья прошёл — наступали суровые будни.

Довольно долго они все трое стояли в пробке на А2, между Амстердамом и Утрехтом, и пытались общаться друг с другом при помощи жестов. Когда, около семи вечера, на автобане стало немного свободнее, тандем распался, и дальше каждый поехал сам по себе. Костя, двигавшийся до этого между Рене и Хелен, помахал им обоим ручкой, надавил на акселератор и пошёл на обгон.

В районе Синт-Никласа у него неожиданно зазвонил телефон, вставленный, как того требовал закон, в специально адаптированный к салону бэхи car kit. Костя задумчиво поставил на паузу CD-плейер, воспроизводивший в тот момент композицию «Под колёсами любви», нажал зелёную кнопку на мобильнике, сказал «hello» и назвал своё имя.

— Привет, Константин! — ответили на другом конце провода. — Это Эвелин…

Глава десятая

Ретроспектива

— Я бы тебе посоветовал рыльце этому авгуру для профилактики всё же начистить, — шептал Косте на ухо во время одной из лекций по комплексному анализу Борька, Костин одногруппник и его самый близкий мехматовский друг. — Псих-психом, а он ведь своё дело знает. Оксанка на такого хмыря, конечно, никогда не позарится, но жалеть скоро начнёт. Помяни моё слово!

— Да уже начала… — угрюмо сообщил Костя. — Вчера, когда в комнату вернулись, просила меня не бить его. Мол, всё само собой образуется. А чего здесь может образоваться-то, Борь?! Если б ты только видел, как он на неё смотрит… Тут клиника, полное умственное затмение. Понимаешь?

— Ну, хочешь, я сам с Оксанкой поговорю? Или, может, мне лучше с твоим индусом «случайно» пересечься?

— Да не, Борь, не надо. Он так-то вроде человек вменяемый, подвинувшийся только на почве мистики и романтизма. Я с ним первый «брифинг» уже провёл. Так что, если дурить начнёт, огребёт от меня по самое «не балуйся».

В течение месяца признаков упомянутой дурости Вячеслав не обнаруживал. На нескольких крупных филфаковских вечеринках, случившихся за этот период, он благоразумно отсутствовал и каким-то немыслимым образом умудрился даже мельком ни разу не попасться Косте на глаза — ни в универе, ни на улице, ни в общаге. Оксана его тоже не вспоминала, как будто он пропал из её жизни, а вся печальная реинкарнационная сага превратилась для неё в давно забытый нелепый сон.

Однако в средине марта Вячеслав всё же нарушил своё инкогнито. Он снова улучил момент, когда Оксана оказалась одна в коридоре, на сей раз, правда, тщательно проследив, чтобы мужа её нигде поблизости не было, и на повороте столкнулся с девушкой нос к носу.

Через окно своей комнаты Вячеслав мог держать под наблюдением «крестовский» подъезд и видеть каждого покидавшего здание. Именно это и дало ему возможность короткого рандеву со своей Дульсинеей во время Костиной отлучки.

Судя по всему, вынужденное подполье доставляло скорбному великомученику немало душевных хлопот и терзаний. Выглядел он удручающе. И без того непривлекательное лицо было мертвенно бледным, с неровной короткой щетиной и свежими бритвенными шрамами на обеих скулах и подбородке. Под глазами у Вячеслава нависли синие мешки, а то подобие причёски, которое он носил на голове, являло собой, скорее, торопливую попытку хоть как-то облагородить видавшую виды «половую швабру».

Оксана наткнулась на него, когда выходила на свой этаж со стороны лестничной клетки, и едва не вскрикнула от неожиданности.

— О, Господи! Что с вами такое, Вячеслав?! Вы напугали меня до полусмерти!

— У нас мало времени, Оксана. За облик свой прошу прощения — мне сегодня было абсолютно не до него. Если можно, я сразу перейду к делу.

— А вы, что, меня специально подкарауливали?

— Да. И не только Вас. Мне известно также, что Константин пять минут назад покинул общежитие. Но, кроме продуктовой сумки, в руках у него ничего не было, и поэтому он скоро вернется.

От этих слов и от того, каким тоном они были произнесены, Оксана невольно улыбнулась.

— Какая глубокая осведомлённость! Уроки, видимо, брали у самого Пинкертона… И давно вы ведёте за нами слежку?

— С конца января… Но речь сейчас пойдёт не об этом. Весь последний месяц я занимался поисками человека, который сумел бы нам помочь…

— Помочь?!.. Но в чём? И кого вы подразумеваете под словом «мы»?

— Вас и себя, конечно.

— Извините, Вячеслав, но, по-моему, вы так ничего и не поняли. Я с самого начала не хотела произносить жестоких слов, потому что искренне жалела вас. Но теперь, видимо, придётся их сказать. Как мужчина вы меня абсолютно не интересуете. Не интересовали бы даже в том случае, если бы я сейчас не была замужем и никого бы не любила. Ни ваша внешность, ни ваши мысли, ни ваш характер не вызывают в моей душе абсолютно никаких симпатий. Попытайтесь, пожалуйста, это принять! И не нужно было вам дожидаться, пока Кости не будет рядом, потому что я всё равно скажу ему о нашей с вами встрече…

— Умоляю Вас, Оксана, не делайте этого! В тот самый момент, когда мне впервые посчастливилось увидеть Вас, я уже знал, что такую красавицу как Вы мне вряд ли удастся очаровать своей персоной. Поверьте, никаких иллюзий на этот счёт у меня нет. Но тогда, в Аргентине, всё было по-другому…

Вячеслав умолк на несколько секунд, видимо, для того, чтобы собраться с духом, и затем, торжественно объявил:

— Я нашёл женщину, которая умеет возвращать людям память о прошлых жизнях. Она живёт в Звенигороде.

Оксанины глаза сделались круглыми от неподдельного изумления, а брови поползли вверх.

— Ну, и что вы предлагаете?! — насмешливо спросила она. — Чтобы я отправилась туда в вашей компании? Не обижайтесь, Вячеслав, но, по-моему, вы просто ненормальный.

— Очень даже может быть… Любая хула из Ваших уст звучит для меня как высшая награда… Сразу хочу сказать, что все издержки я, разумеется, беру на себя: такси от подъезда до её дома и обратно, всю сумму, которую она попросит за услуги, а также любые другие расходы. И, конечно, если Вам чего-то захочется, Оксана, Вы можете смело рассчитывать на все средства, которыми я только располагаю!

Физиономия Вячеслава сделалась при этих словах такой одухотворённой и возвышенной, что Оксана невольно хмыкнула.

— У тебя определённо не все дома, Слава! — давясь от смеха, выпалила она, незаметно для себя самой перейдя при этом на «ты». — Попытайся взять в толк одну простую вещь. Я не знаю, как ещё можно вразумить тебя, поэтому скажу прямо: даже если бы я верила в переселение душ, и даже если бы я знала, что ты в прошлой жизни действительно был моим мужем в течение сорока лет, я всё равно осталась бы с тем, кого люблю сейчас.

Выражение лица у Вячеслава сделалось крайне озадаченным. Морщинки на лбу и переносице свидетельствовали об интенсивном мыслительном процессе в его голове.

— Ладно. Мне пора идти к себе, — прервала затянувшуюся паузу Оксана. — А ты обдумай хорошенько мои слова, и постарайся, наконец, найти в себе силы повернуться лицом к реальности. Хорошо?

Так и не дождавшись никакой осмысленной реакции, Оксана была вынуждена оставить умолкшего страдальца и тихонько удалилась в направлении комнаты.

В тот же день Вячеслав был жестоко бит.

Вернувшийся из магазина Костя мирно выслушал Оксанин рассказ, вместе с ней похихикал над влюблённым недотёпой, поужинал и через какое-то время вышел в коридор.

Проследовал он, как не трудно догадаться, к убежищу Вячеслава. Обнаружив, что дверь заперта, Костя вежливо постучался, а когда услышал клацанье открываемого замка, с силой ударил по двери ногой, мгновенно открыв её настежь и переведя стоявшего за ней в полуметре и ничего не подозревавшего хозяина комнаты в горизонтальное положение.

Вся процедура заняла у Кости пятнадцать минут, включая наставления и советы на будущее. Эту недолгую, но весьма насыщенную карательную акцию Вячеслав перенёс — надо отдать ему должное — вполне стоически. Желания оппозиционировать Костиным внушениям у него так и не возникло — ни в физической, ни в словесной форме, что естественным образом успокоило бурный Костин порыв. Успокоило до такой степени, что, вместо требования законных репараций, Костя принялся вдруг участливо фантазировать на тему того, как сурово наказанный им Вячеслав мог бы выйти из состояния любовного отверженца и обрести нормальную, полноценную жизнь:

— Я бы на твоём месте привёл себя в порядок: помылся, побрился, купил что-нибудь приличное из одежды (если у тебя сейчас этого нет) и отправился бы на дискотеку. Девчонок там каждые выходные целая уйма трётся — обязательно кого-нибудь снимешь, если клювом не станешь щёлкать. По фэйсу ты вроде не урод, филолог к тому же — значит, язык должен быть подвешен. Сам не заметишь, как найдёшь себе классную герлу. Влюбишься, женишься, и всё у тебя будет о’кей!

— Вы знаете, Константин, — нарушил, наконец, своё «коммунистическое» безмолвие Вячеслав. — Нам с вами, судя по всему, просто не дано друг друга понять… Скажите, разве вы стали бы меня слушать, если бы я вдруг начал «по-доброму» уговаривать вас разлюбить вашу жену?

— Ну, ты задницу с пальцем-то не сравнивай! — оборвал его Костя. И после некоторой паузы добавил:

— А вообще, твоя психология мне действительно не понятна… Неужели ты всё ещё продолжаешь на что-то надеяться?

— А вы считаете, что можно перестать это делать? Вот вы лично могли бы перестать надеяться, если сейчас была бы война, и если Оксана попала бы во вражеский плен?

— Интересные у тебя аналогии!.. Война, говоришь? Стало быть, ты намерен «драться» до последнего?

— Нет, драться с вами я не буду. Ведь это всё равно, что драться с самим собой…

— Это ещё почему?

— Потому что в любой драке бьющий только лишь воображает себе, что мутузит кого-то другого. А, на самом деле, никакого другого (и никаких других) нет…

— Обоснуй.

— Если у человека всё хорошо, разве он станет думать о драке? А, если думает, — разве может у него быть всё хорошо?

— Ты на что это намекаешь?!

— Только лишь на то, что в этом мире не бывает правых и виноватых. И не бывает так, чтобы сама собой сложилась ситуация, в которой на безвинного вдруг обрушиваются все напасти.

— Хочешь сказать, что мы с женой сами виноваты в том, что в нашу жизнь вторглась такая свинья, как ты?

— Вы говорите это, Константин… и показываете своими действиями…

— Да-а… Правильно Оксанка диагноз поставила: ты законченный псих!

— Я безумно люблю девушку, которая волею судьбы оказалась вашей женой. Во всём остальном я ни чуть не безумнее вас.

— Эх, договоришься ты у меня, философ!.. Короче, так. Сегодня я сделал тебе предупреждение, которое, надеюсь, ты усвоил. Один лишь рецидив — и твоя спокойная жизнь закончится навсегда!.. Да, и вот ещё что. Жену мою, если твоей извращённой натуре так хочется, можешь любить хоть до гробовой доски, но чтобы ни она, ни я об этом больше не слышали. Понял?

— Спасибо за ваше участие, Константин, и за вашу «милость к падшим». Если вам когда-нибудь снова захочется потереть об меня кулаки, заходите, не стесняйтесь. Моя физиономия и моё тело всегда к вашим услугам.

Костя внимательно посмотрел Вячеславу в глаза и, найдя там только лишь тупую, усталую решимость и болезненную пустоту, невольно отвернулся. В этом упрямом пентюхе было всё же что-то от настоящей личности, от человека, который знает, зачем он живёт, и который готов на многое ради достижения своих целей.

Не произнеся больше ни слова, Костя резко поднялся и вышел вон.

По прошествии трёх недель, Вячеслав так ни разу и не вышел из своего горького подполья, отчего Костины волнения начали рассеиваться, и вскоре он, как и Оксана, уверовал в то, что эта история, с Божьей помощью, успешно закончилась.

В реальности же у Вячеслава и в мыслях не было расписываться в собственном бессилии и прощаться с Оксаной навсегда. Такое было для него просто невозможно. Он бы с радостью согласился терпеть побои за каждый разговор с властительницей своего сердца, если бы только это могло хоть как-то приблизить его к заветной цели. Камнем преткновения для Вячеслава были отнюдь не Костины кулаки и угрозы. До конца марта он только и делал, что днями и ночами напролёт думал о том, как уговорить Оксану пойти на оккультный эксперимент.

Насилие исключалось. Впрочем, никакого результата в столь тонком деле при помощи насилия добиться ему всё равно бы не удалось. Ведь для того чтобы звенигородская колдунья могла ввести Оксану в нужное состояние, требовалось полное расслабление и добровольное сотрудничество последней.

Тупая назойливость и попытки взять неприступную крепость Оксаниного сердца измором ни к чему привести тоже не могли.

В какой-то момент Вячеслав начал серьёзно обдумывать план эдакой «толстовской» подставы. Если провоцировать Костю на всё более и более тяжкие формы мстительного рукоприкладства, дело вполне могло дойти до суда, и муж Оксаны исчез бы из поля зрения на долгий срок — об этом Вячеслав не поленился справиться в Уголовном Кодексе, одолженном в университетской библиотеке.

Но с другой стороны, Костя мог в сердцах сделать из него инвалида, а то и вовсе отправить бедолагу на тот свет. При такой доле риска предприятие едва ли можно было оценивать как «прибыльное», и Вячеславу волей-неволей пришлось задуматься над другими альтернативами.

В один из мартовских вечеров Костя, не спрашивая, открыл на стук дверь их с Оксаной комнаты, и обнаружил стоявшего за ней Вячеслава с бутылкой вина и букетом кремовых роз.

Мало того, что Вячеслав был гладко выбрит, надушен дорогим одеколоном и элегантно причёсан! На сей раз даже одетым он оказался не в старые, потёртые джинсы и вязаный свитер, как прежде, а в хороший чёрный костюм, белоснежную рубашку и со вкусом подобранный галстук нежно-алых тонов. От такого «гламурного» сюрприза Костя немного опешил.

Да, Вячеслав положительно не был уродом. Теперь его без лишних преувеличений можно было назвать солидным и даже, в какой-то степени, привлекательным молодым человеком. Если раньше для студента Вячеслав выглядел староватым, то сейчас он вполне тянул на Костиного ровесника.

Метаморфоза была настолько разительной, что оба супруга, как заворожённые, пронаблюдали за тихим дефиле неожиданного гостя до центра комнаты, где тот, торжественно поставил бутылку на стол и, галантно поклонившись, протянул девушке цветы.

Первой нарушила молчание Оксана. Она выключила истошно блеющий на всю комнату телевизор, поблагодарила Вячеслава и попросила Костю сходить до ближайшего умывальника и наполнить водой пустую бутылку из-под кефира.

— Вы просто сказочно преобразились! — сказала она после того, как Костя вышел за дверь. — Всегда приятно видеть человека, оправившегося после тяжёлого недуга и пышущего здоровьем.

— Я пришёл, чтобы извиниться перед Вами и Вашим мужем, Оксана. Мне очень неловко за то, как я себя вёл во время наших встреч. В сложившихся обстоятельствах я не должен был рассказывать Вам о своих чувствах. Простите мне, пожалуйста, мою бестактность, если можете!

— Ну, что вы, Вячеслав! Мы с Костей давно уже забыли об этом. Скорее, вы имели тогда полное право обидеться на мою резкость и откровенность.

— Обидеться на Вас?! Такое мне не могло бы пригрезиться и в самом ужасном сне…

Вячеславу пришлось оборвать свою мысль на середине, так как в комнату вернулся Костя с наполненной до краёв бутылкой, и Оксана стала мягко журить его за мужскую бестолковость, из-за которой она была теперь вынуждена искать подходящую тару, чтобы вылить в неё излишки воды.

Вынув из холодильника баночку шпротов, салатницу, полную квашеной капусты, солёные помидоры с огурцами, грибы и ещё кое-какую снедь, Оксана решительно заявила, что есть и пить молча не собирается.

— Ты, Вячеслав, с какими новостями пожаловал? — угрюмо спросил Костя, уставив взгляд на бутылочную этикетку с редким в то время названием «Пиросмани».

— Я уже объяснил Оксане, пока вы ходили за водой, что очень раскаиваюсь в своих поступках и хочу попросить у вас обоих прощения.

— Надо же!.. — удивился Костя. Но продолжить свою мысль не успел, поскольку Оксана опередила его:

— Молодые люди! Если кто-то из вас намерен заняться выяснением отношений, то я категорически против!

— Извини, солнышко, — тут же выправил Костя свой тон и поднял бутылку, чтобы разлить вино по бокалам.

— Ладно, Слав, не обижайся, — обратился он к гостю, на сей раз вполне дружелюбно. — Если на самом деле решил взяться за ум, то подставляй «сосуд».

Первый тост за всеобщее примирение произнесла Оксана, и треугольник с удовольствием приложился к замечательному грузинскому напитку. Присутствие в воздухе рудиментарного антагонизма между мужчинами заставило девушку и дальше выполнять роль тамады.

Вячеслав оказался начитанным парнем, умеющим говорить на публику и обладающим тонким, нестандартным чувством юмора, что естественным образом подняло его имидж не только в глазах Оксаны, но также и Кости.

В какой-то момент гость «вынуждено» отлучился на пару минут, а когда вернулся, на столе красовалась вторая бутылка полусладкого вина, теперь, правда, уже не грузинского, а болгарского разлива. «Напряжённое покаяния с неохотным прощением» естественным образом перетекло в весёлые и милые посиделки.

Когда вторая бутылка подошла к концу, Вячеслав быстренько смотался к себе в комнату и вернулся опять же не с пустыми руками.

— Ты, Слав, обиды на меня не держи! — прочувствовано сказал Костя и в знак своего расположения дружески похлопал недавнего врага по плечу.

— Да, будет тебе, Костик! Кто старое помянет… сам понимаешь.

К этому моменту он уже окончательно справился со своим комплексом неполноценности и почти натурально обращался к обоим супругам на «ты».

Оксана как-то пожаловалась Косте, что её мучают угрызения совести. Как ни крути, а с этим человеком она обошлась негуманно, будто ударила тяжёлой палкой и выкинула на мороз маленького бездомного щенка, пытавшегося пробраться вслед за ней в спасительное тепло подъезда.

Теперь все было позади.

Костя не верил, конечно, что за месяц с небольшим человек может полностью перебороть в себе чувство, толкавшее его на безумные поступки с риском для собственного здоровья и жизни. Однако то, с какой выдержкой и достоинством Вячеслав вёл себя в присутствии объекта тайного поклонения, безусловно, делало ему честь.

— Никогда бы не подумал, что тот мерзкий, опустившийся придурок, с которым мы познакомились два месяца назад, может оказаться, при ближайшем рассмотрении, весьма занятным парнем… — сказал Костя, когда супруги остались наедине.

— Да, я тоже очень рада, что Слава всё-таки справился со своей проблемой. До этого мне, честно говоря, было как-то боязно за него.

— Только не обольщайся, моя хорошая, на предмет его полного и окончательного «выздоровления»!

— О чём это ты?

— А то ты не знаешь?!.. Ох, уж мне эти женщины! Парень просто смирился со своей долей, но сердце его не удастся перепрограммировать ни ему самому, ни мне, ни даже тебе, солнышко. И, если посмотреть правде в глаза, то Славик, скорее всего, до конца жизни останется несчастным человеком, хоть горя своего, возможно, не покажет больше никому.

— Не говори так, милый, прошу тебя! Мы должны помочь ему вернуться к жизни. Ведь до того, как Слава влюбился в меня, всё у него было нормально. Получается, что я — причина его поломанной судьбы.

— И я… косвенно. Не будь меня рядом, ещё неизвестно, какой оборот приняла бы вся эта сага. В прикиде-то и в добром настрое Славик наш — просто гарный хлопец!..

Костя благодушно расхохотался.

— Да ну тебя! — с полусерьёзной, полунаигранной обидой в голосе ответила ему Оксана. — У вас мужиков только одно на уме…

— Солнышко, ну, я же совсем не это имел в виду! — начал поспешно оправдываться Костя. — Возьмём над парнем шефство, как у нас в школе говорили. Поработаем малость, глядишь, может, и выйдет из этого толк. Ну, а если вариант окажется совсем безнадёжным, сделаем Славу пожизненным другом семьи.

Так концепция будущих действий треугольника обрела приемлемые для всех его членов характеристики, и тем самым первый пункт таинственного комплота, придуманного Вячеславом, был благополучно претворён в реальность.

Глава одиннадцатая

Бельгия, Гент, июнь 2006

От внезапного приступа волнения у Кости не сразу получилось произнести что-либо в ответ. Звонок действительно застал его врасплох.

— Эвелин?.. А кто это? — начал он по-детски прикидываться, чтобы хоть как-то скрыть своё замешательство и бурю нахлынувших эмоций.

— Мы познакомились с тобой в пятницу на Хрунтенмаркте, ты угощал меня пивом в Ватерхаусе, а потом провожал до Площади коммерции. Ты, что, забыл? Короткая же у тебя память, однако…

Поначалу приветливый, голос девушки был теперь весьма разочарованным, если не сказать, обиженным.

— Постой, постой. У меня всё как-то смешалось в памяти, извини… — продолжал зачем-то валять дурака Костя. — Эвелин, Эвелин… Ах, да, образ, кажется, начинает потихоньку визуализироваться: сногсшибательная блондинка с необыкновенно красивым голосом, которая к тому же верит в чудеса и волшебников, правильно?

Тут он, наконец, не выдержал и расхохотался.

— Эвелин, солнышко, ну, почему же ты так долго не звонила?!

— Дела были… — настороженно ответила фламандка, и Костя сразу же представил себе, какие именно дела могли не позволить этой принцессе сделать один коротенький звонок.

— Слушай, ты, что, меня разыгрываешь, что ли? — немного мягче спросила она через пару секунд.

— А ты полагаешь, такую встречу и такую девушку можно взять и забыть?

Костя почувствовал, как волна нежного, ласкающего тепла пробежала от затылка вниз по его спине.

— Я полагаю, что с некоторыми, не вполне серьёзными молодыми людьми очень опасно иметь дело… — бархатисто-игривыми флажолетами пропел подключённый к телефону динамик.

— Oh, my god! Каким же нелепым промахом я заслужил подобную немилость и эти обидные подозрения, моя королева?! — опять ухватился за роль беспечного имперсонатора Костя, хотя в душе у него и правда стало как-то неуютно.

Эвелин, однако, о причине его угрызений совести догадываться не могла и поэтому решила перейти к главному, ради чего, собственно, и звонила:

— Я надеюсь, ты еще не утратил желание немного потрудиться на свежем воздухе?

Костино сердце учащённо забилось:

— Как же я могу его утратить? Я четвёртый день только об этом и думаю!..

— Ну, тогда у тебя вскоре появится такая возможность.

— Аллилуйя! Небеса не отвергли нас, ура!!

— Слушай, почему у тебя так шумно, ты куда-то едешь?

— Возвращаюсь из Голландии, с корпоративного тренинга.

— Из Голландии?.. А где ты живёшь, если не секрет? Мы с тобой в пятницу два часа проболтали, но я так и не удосужилась спросить тебя об этом, извини.

Костя слегка замялся. «Ну, что, сознаваться или ещё немного повилять хвостом?».

— Понимаешь, Эвелин… — начал он занудным голосом.

— Только не говори мне, что ты нелегал!

Костя засмеялся:

— Ну, разве могут нелегалы ездить на корпоративные тренинги? Живу я, как бы это тебе сказать…

— О, тут, я гляжу, прямо какая-то тайна мадридского двора! Let me guess. Может быть, на брюссельском Гран-пласе? Или в королевских покоях?

— Да нет, — скромно засмеялся Костя. — Всего лишь на площади Святого Якоба в городе Генте…

— Что?! Ах, ты бесстыжий фигляр! А я то, глупая, купилась: турист, любитель бельгийского пива… И как же я теперь смогу тебе верить после такого обмана?

Купаться в пене этого фальшивого негодования было до одури приятно, и всё же главным теперь являлись самоконтроль и чёткая, филигранная логика. Упускать момент было ни в коем случае нельзя.

— Каюсь, грешен. Но не из дурных побуждений к фальсификации прибег, а из самых, что ни на есть, кротких и возвышенных, — подобострастным аллюром начал Костя свой лукавый манёвр. — Готов искупить вину какой угодно жертвой, любым подвигом, а также любым обетом.

Из динамика послышался мягкий девичий смешок:

— И жертва, конечно, будет показной и мнимой; подвиг — воображаемым, хоть и действительно геройским; ну, а обет, как потом выяснится, — совершенно не выполнимым…

— О, как вы не справедливы к бедной, романтической душе, сударыня!.. Да, кстати, Эвелин. Поправь меня, если я вру, но слово «турист» при нашем знакомстве не было произнесено ни разу. Это во-первых, — Костя старался идти по самой бровке, тонко соотнося нежную вкрадчивость своего голоса с жёсткими, точными формулировками. — А, во-вторых, звание «любителя бельгийского пива» я готов отстаивать, где угодно и перед кем угодно, и, клянусь головой, у меня хватит аргументов, для того чтобы убедить самого завзятого скептика!

— Ну, вот! Он ещё к тому же и спорщик.

Девушка явно принимала Костину игру, и это, само по себе, было очень хорошим знаком, так как показывало её внутреннее к нему расположение и очевидную умеренность тех «рестриктивных обстоятельств», из-за которых она не смогла позвонить в предыдущие три дня.

Он не знал, на что, собственно, надеялся, или к чему стремился. Задать прямой вопрос, как собирался накануне: свободна ты или нет? — было страшно. Не потому, что с большой вероятностью ответ на него был бы отрицательным, а именно потому, что этот отрицательный ответ перечеркнул бы какую-то имплицитную возможность, какой-то скрытый потенциал, заложенный во всей этой ситуации. Что это был за потенциал, Костя пока ещё не разгадал, поэтому и выбрал тактику осмотрительного выжидания, полагаясь на известное свойство времени вытаскивать на поверхность глубоко запрятанное и объяснять непонятное.

— Ну, ладно, русский лгунишка, я тебя прощаю, — великодушно сказала Эвелин. — Да, чуть не забыла: шаманский слёт состоится не в эти выходные — они там всё переиграли из-за какой-то накладки с одним из главных участников. Короче, всё мероприятие целиком перенесено на две недели вперёд.

Он на секунду задумался.

— Подожди. Но ведь это же девятое и десятое июля, а девятого числа будет финал!

— Решай сам, что для тебя важнее, — равнодушно сказала фламандская пери, и от холодных модуляций её голоса у Кости неприятно засосало под ложечкой. — Только завтра-послезавтра сообщи мне, пожалуйста, своё решение — я должна подтвердить заполнение вакансии.

Это уже совсем никуда не годилось. Робкие, едва успевшие оформиться надежды таяли в воздухе как утренний туман на восходе солнца.

«Никакого дела ей до меня нет! — мгновенно оформилось у Кости в мозгу тревожное заключение. — Всё только лишь пустой и глупый самообман».

Последний авантаж, который он мог извлечь из своего гиблого положения, заключался в номере её телефона, хотя, по большому счёту, и ему теперь цена была три копейки. «Влюбился мальчик в чужую девочку… обидно, как говорится, досадно, но ладно».

— Константин, ты меня слышишь? — спросил из динамика нетерпеливый голос. — Алло!..

— Я слышу тебя, Эвелин, — внятно и спокойно ответил Костя. — Давай мне номер своего мобильника, я завтра позвоню.

Он достал ручку из папки, лежавшей на переднем пассажирском сидении, вытащил из кармана чек с последней автозаправки, приладил его на коленке и, насколько мог, аккуратно записал продиктованный номер. После этого, абсолютно не радуясь своей победе, простился и включил CD-плейер, который тут же поставил ему беспощадный диагноз:

…И на каждой спине виден след колеи,

Мы ложимся, как хворост, под колёса любви.

— Спасибо на «добром» слове! — сказал Костя Славе Бутусову, затем поймал направление «Gent-centrum» и начал съезжать с автобана.

Вечером, без предварительного звонка, пришел Эдик.

— Сидел тут в Абажуре, дай, думаю, заскочу, вдруг ты дома, — как всегда, на повышенных обертонах заголосил он с порога. — А-а, ты телик смотришь! Ну, кто там кого?

Пока Костя объяснял положение, Эдик скинул обувь и по-хозяйски прошлёпал на кухню, прямиком к холодильнику. Костя его манеры давно изучил и никаких отрицательных эмоций по поводу такой бесцеремонности не испытывал.

— Захвати мне тоже бутылочку!

— Тебе восьмёрку Rochefort, как обычно?

— Ага.

Через минуту Эдик нарисовался в комнате, вытащил из Костиной коллекции в шкафу стакан Westmalle — для себя и, сгрузив всё, что было у него в руках, на журнальный столик, уселся рядом со своим приятелем.

— Как погудели в Амстердаме?

— Да так… — сухо и как бы с натугой ответил Костя.

— Что, совсем никакой поэзии, одна корпоративная гниль и тоска одиночества?

Костя небрежно усмехнулся.

— Примерно так…

— Не весел ты что-то, брат, не узнаю тебя.

— Эдька, смотри футбол, не зуди!

— О-о… И откуда же у нас ипохондрия такая сделалась?

— Какая, к чёрту, ипохондрия? Я абсолютно здоров!

— Да?.. А мне почему-то так не кажется.

— Ну, вот ещё психолог-знаток человеческих душ на мою голову. Отстань!

— Ой-ой-ой!.. Слушай! А не женщина ли, часом, тут замешана? Я ведь тебя, как облупленного знаю. Что, кинула какая-нибудь голландская фифа?

— Эдик, FIFA — это, в переводе с английского, Всемирная Федерация Футбола, — сказал Костя слегка раздражённо, после чего, немного помедлив, добавил: — а если кто меня и кинул, так это только я сам.

— Любопытное предположение. Правда, ничего не объясняющее.

— Гол!! — заорал Костя — Ну, вот видишь, 3:0. Да, немцы в этот раз далеко пойдут.

— Можно вообразить, что в 2002-ом они только и сделали, что «сходили» за околицу… Ну, ладно, ты мне вола не крути! Давай, выкладывай всё, как есть. Я ведь уже понял: это никто иной, как та блондинка, которую ты провожал на Площадь коммерции, верно?

Костя измученным взглядом посмотрел на Эдика.

— Какая же ты мерзкая пиявка! Ну, да, да, это она. Что дальше?

— Вы с ней о чём-то договорились в прошлый раз, и она, конечно, не сдержала обещания, так?

— Да нет, не совсем… Я о ней четвёртый день думаю, с утра до вечера, Эдик! Как будто с ума схожу, ты понимаешь?!

— Э-э-э, и на старуху бывает проруха… Однако ты мне так и не объяснил, в чём же, собственно, проблема?

— В чём, в чём… да в том, что у неё есть парень, а может, и fiancé! Неужели непонятно?

— Та-а-ак!.. Это она сама тебе сказала?

— Говорить не говорила… но такие вещи очень быстро и без всяких слов становятся очевидными.

— А вот с этого момента поподробнее, пожалуйста! Ты ведь знаешь, что я всё равно не отстану.

Костя нехотя рассказал Эдику о шаманском слёте, о котором умолчал в субботу, когда они ехали в Вестфлейтерен, а также о сегодняшнем звонке Эвелин и её холодном замечании по поводу того, что он сам должен определиться со своим участием в мероприятии.

Выслушав до конца, Эдик недоумённо поднял брови и, на манер шута-бомолоха из греческой комедии, по-идиотски кривляясь, начал заглядывать Косте в глаза.

— Это, надо думать, как раз и есть та самая «очевидность», которую ты, из-за амурной слепоты, возвёл в ранг неоспоримого факта? — спросил он крайне язвительно, хоть и по-доброму.

— А, что, по-твоему, здесь могут быть какие-то варианты?

— Вариант здесь, на мой взгляд, только один: твой категорический вывод базируется на самой обыкновенной и просто-таки глупейшей традукции!

— Чего? — непонимающе воззрился на него Костя.

— А того! На совершенно ложном и абсолютно нелепом умозаключении он у тебя базируется, вот чего!

— Ты хочешь сказать, она свободна, а эти, так называемые «дела», которые у неё были в предыдущие три дня, есть ничто иное, как шопинг, работа и уход за любимой бабушкой?

— Вот! Вот именно здесь ты и показываешь весь свой павлиний кретинизм! Она сама предложила узнать, будет ли свободно рабочее место в лагере, так?

— Ну, так.

— Сама тебе позвонила и сообщила, что ты можешь на это место рассчитывать, так?

— Ну, допустим.

— То есть, другими словами, она сама пригласила тебя на двухдневный пикничок. Тебя — парня, который недвусмысленно охаживал её накануне! И пикничок, между прочим, с перспективой теплого летнего вечера на природе и не менее «тёплой» ночёвки в кемпинге, или даже палатке… Теперь скажи мне, могла ли какая-нибудь здравомыслящая девушка устроить всё это только лишь ради твоей любви к эзотерике и оккультизму, которой у тебя, кстати говоря, и в помине нет?

В этот момент Эдик был похож на адвоката с Уолл-Стрит, только что закончившего свою патетическую речь в зале суда и, тем самым, убавившего возможный срок наказания подсудимого, по крайней мере, на пятьдесят процентов. Костя тщетно пытался обнаружить хоть какой-либо изъян в его логике, однако выдвинутое Эдиком апагогическое доказательство заинтересованности Эвелин в продолжении их знакомства выглядело неоспоримым.

— Понимаешь, Эдюнь, я, наверное, действительно плохо соображаю, — начал он слегка невпопад. — Последний раз в таком состоянии я пребывал в день знакомства со своей второй женой, одиннадцать лет назад. Там, правда, всё было ясно, не то что теперь.

— Обалдуй ты, Коська, — дружелюбно вздохнул Эдик. — Но таких провидение как раз и любит!… Езжай, мотай там побольше на ус, амурами и купидонами не увлекайся. Когда вернёшься, я с тебя доскональный отчёт потребую — за инъекцию здравого смысла! Ну, а коли уж, по дурости своей, в отказ пойдёшь — ты ведь теперь, как я вижу, и правда без царя в голове — халтурку всё-таки не вздумай упускать! На такое дело человечек всегда найдётся.

— Ладно, — осклабился Костя и треснул Эдика по затылку, — твою кандидатуру я уж выставить не забуду, если что! А Маринке шепну: мол, в самые надёжные руки любимого твоего передал…

Матч Германия-Эквадор давно подошёл к концу, безо всяких изменений в счёте; но Эдика, по его словам, рано домой не ждали, и он остался глядеть следующую пару игр.

Болезненных для Кости вопросов они в тот день уже не поднимали.

— Завтра будем смотреть Голландию с Аргентиной, — сказал полупьяный Эдик перед уходом. — Может, реванш за 1998 год получится, а Коська? По-моему, шанс к тому имеется самый, что ни на есть, золотой.

— Реванша не будет. Голландцы, даже если 10:0 проиграют, так или иначе, уже в следующем круге.

Эдик вынужденно согласился, натянул кроссовки, пожелал Косте всех благ и вышел за дверь.

На следующий день реванша не получилось даже в плане моральной компенсации, поскольку за все девяносто минут в матче Аргентина-Нидерланды счёт так и не был открыт. Костя, взявший в этот день выходной и загадавший для себя, что непременно позвонит Эвелин и согласится поехать в Ремушан в том случае, если его любимая команда одержит победу, и, опять же, непременно откажется от участия, если выиграют голландцы, столкнулся, в результате, с весьма неудобной компликацией и отложил звонок до следующего дня.

По прибытии в офис желание включаться на полную катушку в трудовые будни у Кости почему-то не возникло. Многие коллеги отметили его странную молчаливость и рассеянность, а Хелен, неверно оценив причинно-следственную связь и наивно приняв такое изменение в Костином облике целиком на свой счёт, даже сделала попытку вызвать его на объяснительный тет-а-тет.

Её взбудораженная совесть была, однако, мигом успокоена, в то время как тайные чувства, в некоторой степени, уязвлены: к непонятной задумчивости всегда столь жизнерадостного менеджера Хелен не имела, по его собственным словам, никакого отношения.

В тот день Костя не захотел откровенничать ни с кем, включая Рене, которому лишь вскользь сообщил, что занят обдумыванием некой идеи, но говорить конкретные вещи по данному поводу считает преждевременным. Деликатный Рене тут же прекратил всякие расспросы.

Вечером Италия выиграла у чехов, и этот светлый и радостный факт не смог до конца омрачиться даже сокрушительной победой Бразилии над японцами.

«Long live Italia!» — отправил Костя смс-ку Луиджи и на подъёме хотел уже, было, звонить Эвелин, но телефон характерными позывными огласил пришедший с Апенинского полуострова ответ. Это была фотография самого Луиджи в национальной майке, со всколоченной шевелюрой, безумно округлившимися глазами и высунутым языком; завершал композицию торчащий в двадцати сантиметрах от этой экстатически-довольной морды (иначе не скажешь), пухловатый middle finger.

Улыбнувшись такому красноречивому посланию, Костя вызвал из памяти мобильника номер Эвелин и нажал на кнопку дозвона.

— Привет, Константин! — услышал он через несколько секунд её радостный голос. — Я уже думала, ты не позвонишь, хотела сама тебя разыскивать. Ну, как, ты что-нибудь решил?

Костино сердце учащённо забилось, правая рука с зажатой в ней трубкой оцепенела.

«Она первой назвала моё имя, то есть, она занесла его в память телефона, и она ждала моего звонка! О, Господи, неужели всё-таки есть какая-то надежда?».

— Привет, Эвелин, — начал он осторожно. — Я обещал позвонить тебе в течение двух дней.

— Ты не едешь? — тут же спросила она.

— А ты бы хотела меня там видеть? — ответил он вопросом на вопрос, вкладывая в интонацию голоса весь шарм, на какой только был способен.

— Но я ведь сама предложила тебе… — голос её чуть запнулся. — Константин, только не начинай опять играть со мной в игры!

«О, Боже, как всё-таки трудно быть независимым и благоразумным в этом состоянии! Ещё чуть-чуть, и я…».

— Я еду, Эвелин! — поспешно сказал он вслух. — Еду даже в том случае, если эта поездка будет грозить мне смертельной опасностью.

— Какой опасностью? О чём ты? — недоумённо спросила девушка. — Околдовывать тебя никто в Ремушане не станет, в прах тоже не обратят, не волнуйся.

— Ну, уж по этому поводу я как раз совершенно не волнуюсь… Слушай, а может, посидим как-нибудь вечерком, попьём пиво в Ватерхаусе, поболтаем? Или, если хочешь…

— Не могу, Константин, я завтра уезжаю в отпуск, буду дома только седьмого июля. Сначала планировала в ближайший понедельник отбыть, но слёт перенесли, и мне тоже пришлось изменить все даты. Прости, пожалуйста! Если что, звони мне на мобильник, днём он будет включён. А смс-ки или звуковые сообщения можешь оставлять, когда хочешь.

Секунд пять Костя пытался переварить эту новость.

— И далеко едешь? — выдавил он, наконец, из себя.

По правде сказать, ответ на этот вопрос его нисколько не интересовал. Хотелось спросить: «Одна? С подружкой? Или?..». А, впрочем, какая разница?

— В Непал, — оборвала поток его воспалённого сознания Эвелин.

— Куда?! — чуть не поперхнулся Костя, неожиданно испытав лёгкое облегчение.

— Хочу посетить один ашрам. Мне про него много рассказывали. В 1990 году в Индии умер просветлённый мастер, и через какое-то время его лучшие ученики решили продолжить дело наставника. Один из таких учеников открыл ашрам в Непале — туда сейчас тысячи людей со всего мира приезжают.

— С ума сойти! — настроение у Кости резко пошло на взлёт. — Оказывается, я о тебе совсем ничего не знаю. И часто ты бываешь в таких местах?

Эвелин засмеялась:

— Да нет, это моя первая духовная вылазка, если не считать шаманских слётов, на которых я до сих пор была только зрителем. Давно уже собиралась начать, и друзья все уши прожужжали, но кроме чтения книг и разговоров о высоком у меня пока ещё никакого серьёзного опыта в этом деле не было. А тут, видишь, всё как-то разом и в одну кучу. Даже с волшебником познакомилась…

— То ли ещё будет! — подбодрил её Костя, наслаждаясь волной нежного тепла у себя в груди. — От души желаю с пользой провести время в Непале! Буду с нетерпением ждать твоего возвращения.

— До встречи, Константин! Пиши в любое время, звони днём — как я тебе сказала.

— Хорошо! До встречи!

Связь прервалась, и, едва нажав отбой, Костя тут же принялся выуживать номер Эдика из недр своего аппарата.

— Эдюньчик, мне нужна твоя профессиональная помощь, — выпалил он без предисловий. — Что за просветлённый мазурик отдал концы в Индии в 1990 году?

— Ты чё, кроссворд отгадываешь? — пробубнил в ответ недовольный голос.

— Перестань мямлить и отвечай как на духу!

— Я вообще-то ужинаю!..

— Скажи мне только два слова: кто такой, чем прославился (если прославился?), и ужинай себе дальше на здоровье.

— Ну, я так думаю… — начал Эдик, как всегда в таких случаях, важно и глубокомысленно, — что это был Раджниш, или, как его везде любят называть, Ошо. Я, кстати, тебе давал пару его книженций — ты должен помнить.

— Это те две брошюрки — про интуицию и свободу?

— Ага.

— Понял. Чего-нибудь ещё «из досье этого добропорядочного господина» можешь поведать?

— Ну дак, йопти! — тут же воодушевился Эдик. — Кстати, «йопти» — это не ругательство. Это русский снежный человек (хохма с рунета). Что же касается Ошо, то он автор около 650 книг, которые прочитали более ста миллионов человек. Сам себя он окрестил однажды «началом нового религиозного сознания», много здравых вещей говорил, но больно уж любил первого в мире бунтаря из себя построить. Капиталисты его, впрочем, побаивались — и было за что; даже запретили въезд во все развитые страны. Он был самым известным гуру для богатых (один день в его ашраме стоил сотню гринов); и прославился как один из величайших секс-гуру всех времён и народов.

— Что?! — непроизвольно выкрикнул Костя. — Секс-гуру?!

— Ну, ты особенно-то не возбуждайся — секс-гуру давно мёртв (точно так же как рок’н’рол). И в ашраме его ничего для тебя интересного в наши дни уже не происходит. Опоздал ты, брат! Теперь жди нового пришествия, «Карлсон обещал вернуться».

— Но ведь у него есть «любимые ученики»?!

— Слушай, Коська! Если тебе совсем невтерпёж, возьми кого-нибудь из старых подружек и сходите лучше в swingers club. Гораздо дешевле выйдет.

— Ладно, спасибо за совет. Я подумаю… Приятного аппетита. И до связи.

Глава двенадцатая

Ретроспектива

Пренебрегать дружеским напутствием, полученным от Кости и Оксаны во время своего первого визита к ним, Вячеслав, разумеется, не собирался. Очень скоро частота его посещений вышла на компромиссный уровень — около одного раза в неделю, а «случайные» встречи на нейтральной территории, как то общага, улица, университет, происходили ежедневно.

Уединения с Оксаной он подчёркнуто не искал, но зато в обществе её супруга старался проводить как можно больше свободного времени. Супруг уже в те годы начал испытывать определённое неравнодушие к пиву, тогда ещё советского образца, и по данному вопросу Вячеслав оказался для него неплохим компаньоном.

Впервые Костя попробовал пенный напиток, когда ему не было шестнадцати лет, однако полное несоответствие вкуса этой обманчивой жидкости его тогдашним простоватым ожиданиям, базировавшимся на её визуальной схожести с лимонадом, заставило мальчика игнорировать пиво, как продукт, аж до четвёртого семестра университета.

Отличить хорошие сорта от никудышных поначалу было трудно. У клинских имелся странный тухловатый привкус, останкинские часто отдавали горчинкой, хотя по качеству всегда были на высоте; отменной репутацией пользовались «Хамовники», но их марки квалифицировались на рубеже восьмидесятых-девяностых как почти недоступный эксклюзив; ещё было «Очаково», которое иногда выкидывало в магазины отличный продукт. А в общем и в целом, вкус советского пива определялся, в гораздо большей степени, датой изготовления, вернее, расстоянием от неё до текущего момента, и тем, насколько удачно сработала на пивзаводе разливающая напиток смена.

Очень часто две бутылки с абсолютно одинаковыми этикетками, одна из которых имела вчерашнюю дату, а другая сегодняшнюю, могли содержать в себе жидкости, отличающиеся друг от друга по вкусу как небо и земля.

Шла весна, воздух на улице делался всё теплее и теплее, а Костя увлечённо познавал нехитрые премудрости московского пивного рынка. И так уж получилось, что именно благодаря Вячеславу он совершил в этом деле решающий скачок.

Каким-то необъяснимым образом новому Костиному приятелю частенько удавалось скапливать в своём холодильнике до пяти-шести сортов пива одновременно. А кроме пива, у него нередко водилась и непонятно откуда бравшаяся астраханская вобла, копчёная сельдь, скумбрия, горбуша и даже осётр с паюсной икоркой, не говоря уже о многочисленных рыбных консервах.

Всегда приветливый и обстоятельный хозяин, Вячеслав заблаговременно сообщал Косте о встрече, и тот, по мере возможностей, охотно заглядывал к приятелю.

Иногда на вечеринках присутствовала и Оксана, больше, правда, в качестве пассивного наблюдателя. Сама процедура безжалостного вкачивания пива в молодой организм её отнюдь не впечатляла, но то, что мужчинам подобные самоистязания были жизненно необходимы, она понимала очень хорошо.

Костя пробовал допытаться, из каких закромов их другу поставляли всю пивную конъюнктуру, но в ответ Вячеслав только загадочно щурился и отвечал, что у него в московской алкогольной гастрономии есть свои каналы, и что для их же с Костей пользы лучше эти каналы не афишировать.

Кроме бесплатного хлебосольства, Вячеслав охотно делился с Костей и Оксаной теми знаниями, которые сам черпал из многочисленных книг духовного и эзотерического характера. В комнате у него пылились какие-то странные, потертые фолианты на русском, английском и немецком языках, сплошь утыканные кучей широких бумажных закладок с аккуратными пометками и выразительными синтаксическими знаками «!» и «?».

Как постоянный читатель Московской Библиотеки Иностранной Литературы, в совершенстве владеющий двумя иноземными наречиями, Вячеслав имел доступ к довольно большому количеству изданий, которые советская атеистическая цензура почему-то не догадалась вовремя засекретить и изъять из общественных хранилищ прямого доступа.

Самому Вячеславу были особенно интересны английские переводы с некоторых индийских и тибетских источников, в которых объяснялась теория нирваны и сансары, множественности человеческих воплощений и обсуждалась жизнь после смерти.

Костя, в свою очередь, старался, как и обещал Оксане, всячески настраивать Вячеслава на активную жизнь в земном мире. Однако ни совместные вылазки на дискотеку, ни хождение по разным факультетам МГУ и посещение всевозможных лекций, на которых обретались симпатичные представительницы слабого пола, должного результата почему-то не возымели.

— Понимаешь, Кость, — сознался однажды Вячеслав после очередного неудавшегося похода. — Многие лезут знакомиться с девушками только потому, что мужской социум всегда так делал, потому что положение обязывает. И ещё потому, что некий орган им покоя не даёт. Так поступают все животные, все бессловесные и неразумные твари. А мне как-то не интересно влезать в шкуру обезьяны или кролика. Я не думаю, что человек приходит на землю именно за этим.

— Согласен с тобой, — отвечал ему Костя. — Но ведь, если природой всё устроено именно так, значит, есть и в этом какой-то смысл?

— Безусловно. Смысл здесь самый что ни на есть прозрачный: банальное продолжение рода. «Плодитесь и размножайтесь», как сказал Господь…

Костя хотел, было, спросить: «а что же любовь?», но не стал. Это слово ни он, ни Вячеслав старались не употреблять в совместных разговорах, дабы не ступить ненароком на скользкую почву. Ведь на предмет Славиного показного жёноненавистничества никаких иллюзий Костя не питал. И всё-таки выдержка бывшего возмутителя семейного спокойствия, а ныне весёлого сображника, в отношении Оксаны вызывала у него искреннее уважение.

— Ладно, Слав, извини. Философия и пиво — это тоже вполне достойная жизненная концепция.

— Ин пиво веритас! — засмеялся Вячеслав. — А вообще, кроме постижения Истины, в земном существовании человека нет абсолютно никакого смысла. Образование, работа, брак, воспитание детей — всё это совершеннейшая чепуха. Пустые и ненужные хлопоты, которые отвлекают от главного.

— Не совсем понимаю тебя, дружище, но чувствую, что говоришь ты от души, — подбодрил собеседника Костя.

Вячеслав тут же принялся развивать свою мысль:

— Ну, вот скажи мне: почему душа человека, точно невольница-поводырь, обязана сопровождать от рождения до смерти такое большое количество тел? Почему нельзя в течение одной жизни выполнить всю миссию from the beginning to the end?

— Слав, мы с тобой на эту тему уже много раз говорили, но, если честно, в неоспоримости существования реинкарнаций ты меня так и не убедил. То, что буддисты и индусы постоянно об этом твердят, ещё ведь ничего не доказывает. Почему вот, скажем, западные конфессии, или те же мусульмане, всегда обходят данный вопрос стороной?

— Да потому и обходят, что в их верованиях главный упор делается на вещи, которые человеку необходимо осуществить в нынешнем рождении. Торопятся — одни в Царствие Божие, другие к Аллаху. Думают: «авось, повезёт; вдруг ещё в этом теле всё успею сделать». Единицы из миллионов, может, и успевают. А вот другим… сам понимаешь.

— Да ни черта я не понимаю, Славик! Вот ты утверждаешь, что видел одну из своих предыдущих жизней. А почему, собственно, твоё «видение» не могло оказаться обыкновенным сном наяву или, скажем, зрительной галлюцинацией?

— Кость, ну, какие галлюцинации? — устало произнёс Вячеслав. — Если Бог тебе даст, сам увидишь в один прекрасный момент. Вот тогда мы с тобой и поговорим на эту тему. А пока можешь верить во всё, что тебе заблагорассудится. Вера в отсутствии опыта — так или иначе, всего лишь догадки и предположения. Вкупе с самогипнозом…

Вячеслав загадочно подмигнул Косте и весело улыбнулся.

— Пойдём лучше ко мне, пивка дерябнем! — сказал он с некоторым оживлением. — А то от обилия физиономий меня здесь уже слегка подташнивает.

Вскоре после этого разговора, одним приятным майским вечером, когда Костя и Оксана только что вернулись домой с прогулки, в дверь их комнаты кто-то тихо постучал. Молодожёны в один голос сказали: «Открыто!», и на пороге тотчас нарисовалась фигура Вячеслава, одетого в пёструю, нарядную рубашку и широкие замшевые брюки без стрелок.

В руках гость держал традиционную бутылку вина, но всем своим видом показывал, что сегодня он явился в эту скромную обитель не для того, чтобы устроить очередную попойку.

Вино, да и сам гость, никакого удивления у хозяев не вызвали. Однако на сей раз Вячеслав был не один: из-за его плеча осторожно выглядывала симпатичная дама средних лет, одетая в строгий костюм бежевого цвета. Эту даму оба супруга видели впервые.

— Знакомьтесь, — бодро сказал Вячеслав, уже пройдя вместе со своей спутницей вглубь комнаты. — Это Вера Алексеевна, моя хорошая знакомая. А это Костя и Оксана. Ребят, вы уж простите меня великодушно за то, что я осмелился пригласить Веру Алексеевну на сегодняшний вечер без вашего на то дозволения. Просто хотел сделать вам обоим небольшой сюрприз…

Хозяева недоумённо поглядели сначала на Вячеслава, а потом на женщину, которую он привёл.

— Славик много рассказывал мне о вас, — тут же произнесла гостья в ответ на их немой вопрос. — И до того меня заинтриговал, что я решила, в конце концов, приехать сюда и посмотреть на его новых друзей собственными глазами. Надеюсь, что не очень напугала вас своим неожиданным появлением?

— Да, нет, что вы! — тут же засуетилась Оксана. — Садитесь, пожалуйста. Слава нас, правда, заранее не предупредил… Но сейчас мы что-нибудь придумаем. Кость, сходи ополосни бокалы, а я погляжу, что у нас есть к вину.

— Ради бога, не беспокойтесь, Оксаночка! — тут же отозвалась гостья. — Я бы с удовольствием просто чайку попила с печеньем. У меня вот тут с собой как раз есть кое-что домашнее. Алкоголь я вообще крайне редко употребляю, но сегодня Славик категорически настоял. Сказал, что без этого не поймут…

Оксана, уже вытаскивавшая из холодильника закуски, укоризненно посмотрела на Вячеслава. Тот, смутившись, стал лихорадочно оправдываться:

— А что я? Я как всегда. Это ж ведь не по-людски — в гости и без бутылки. В конце концов, не пойло какое-нибудь, а благородный грузинский напиток.

В дверях показался Костя с четырьмя свежевымытыми стеклянными бокалами, и через пару минут после его возвращения импровизированный стол был уже готов. Вячеслав торжественно обнёс каждого вином. Подняли первый тост — как водится в таких случаях, за знакомство. После чего Костя осторожно поинтересовался:

— Вера Алексеевна, а вы со Славой родственники?

Женщина засмеялась.

— А что, похоже?

— Не знаю… Я просто подумал: может, вы его тётя…

— Кость, я же сразу объяснил, как только мы вошли, что Вера Алексеевна — моя хорошая знакомая.

— Извини, прослушал… — сконфужено ответил Костя, и его щёки подёрнулись румянцем.

— Славик, ну, для чего же ты так смущаешь хозяина? — мягко произнесла гостья и, сочувственно улыбнувшись, посмотрела на Костю.

В её взгляде он сразу ощутил какую-то странную глубину и непонятный, но очень ласковый, почти убаюкивающий покой. Зрачки Веры Алексеевны совершенно не двигались. Обведённые густой чёрной тушью ресницы, охраняли насыщенную густоту и безмятежность очень красивой, тёмно-зелёной радужной оболочки.

Таких глаз в своей жизни Костя никогда не видел. В них можно было смотреть, не отрываясь, и это доставляло удовольствие. Они не гипнотизировали, не сковывали мысли и не заставляли испытывать стеснение. Они просто давали возможность почувствовать что-то неуловимое, что-то тёплое и родное.

Контакт длился две, максимум, три секунды, но за это время Костя будто бы окунулся в мерцающий сумрак зыбкого, таинственного мира. И ему стало совершенно ясно: Вера Алексеевна пришла к ним в гости не просто так.

В первую четверть часа разговор шёл, главным образом, о вещах малозначительных. Обсуждали московскую жизнь, сложности с добыванием некоторых продуктов и прочую дежурную тематику перестроечной эпохи.

В какой-то момент переключились на студенческие проблемы, и Вячеслав рассказал о том, как трудно ему придётся через пару месяцев, когда защита диплома будет позади и настанет время выбирать себе «хомут», для того чтобы тихо и мирно прокорячиться в нём до пенсии. Вера Алексеевна и Оксана тут же принялись в два голоса ругать его за пессимизм, но никаких упрёков по этому поводу Вячеслав и слышать не хотел.

— Я всего лишь называю вещи своими именами, — настаивал он. — Это в школе или на первом курсе можно мечтать о том, чтобы приносить пользу обществу и чувствовать себя хозяином своей жизни. А если так подумать: разве может быть свободным человек, который восемь часов в день делает только то, что ему предписано делать стандартами его профессии и конкретной программой той организации, где он продаёт своё время, голову и руки за кусок хлеба?

— Какое самозабвенное кликушество! — беззлобно усмехнулась Вера Алексеевна. — Свободным, Славик, может быть только тот человек, который чувствует себя таковым. Независимо от обстоятельств, ранга и обязанностей.

Тут Костя, пребывавший до этого момента в полузабытьи и лишь рассеяно следивший за общим ходом беседы, неожиданно встрепенулся.

— А разве может раб чувствовать себя свободным? — осторожно поинтересовался он.

— Мы все рабы, — ответила ему Вера Алексеевна, и от звуков её спокойного, почти нежного голоса у Кости побежали мурашки по коже. — Рабы Божьи… Настоящая свобода есть только у Него. И почувствовать себя свободными смогут лишь те из нас, кто приблизится к Нему вплотную, растворится в Нём и напрочь забудет о тяготивших его до этого оковах земного мира…

— Вера Алексеевна — изумительный собеседник! — восхищённо произнёс Вячеслав. — Мы с ней уже давненько общаемся, но я не перестаю удивляться глубине и твёрдости её внутреннего знания.

— Ой, ребята, не слушайте вы, пожалуйста, этого ипокрита! — засмеялась гостья. — Он за пару красивых выражений маму родную продаст.

Последние слова Веры Алексеевны отдались в Костиной груди каким-то резким, ноющим уколом, и в его сознании вдруг пронеслась смутная догадка. Он выждал, пока Вячеслав разольёт по бокалам остатки вина, после чего, стараясь не показывать своего волнения, тихонько спросил:

— Вера Алексеевна, а вы случайно не в Звенигороде живёте?

Женщина снова заглянула Косте прямо в глаза и, улыбнувшись, спокойно ответила:

— Нет, я живу в Кузьминках. А причём здесь Звенигород?

Вячеслав густо покраснел, а Костя был вынужден опустить глаза и неловко промямлить:

— Извините, пожалуйста. Я просто… Ну, в общем, не важно.

Пока Оксана испытующе переводила взгляд с Кости на Вячеслава, Вера Алексеевна допила вино и наигранно-беззаботным голосом сказала:

— Если вы не возражаете, то самое время было бы сейчас перейти к чаепитию?

При этих словах она открыла полиэтиленовый пакет, с которым пришла, и вынула оттуда три довольно объёмных свёртка с чем-то вкусным. Костя побежал наливать самовар, а когда вернулся, на столе уже красовались в отдельных тарелках домашние песочные трубочки с яблочной начинкой, сладкие пирожки с джемом и блинчики с курагой.

Вячеслав молчал, откинувшись на спинку стула, а Оксана расспрашивала Веру Алексеевну — судя по всему, в продолжение темы рабства и свободы — о её религиозных взглядах и о том, каким образом эти взгляды могли теоретически ужиться в чьей-либо душе с позицией честного советского труженика.

Ему захотелось сменить тему.

— Вера Алексеевна, а как вы относитесь к гипотезе реинкарнации? Мы со Славой сколько уже общаемся, а этот момент до сих пор никак не можем утрясти. Он свято верит в то, что человек рождается много раз, а мне от такой идеи всегда как-то не по себе становится.

— И правильно делает, что становится, — улыбнулась Вера Алексеевна. — Понимаешь, Костик — а, как мне кажется, ты способен это понять! — любая идея, теория, гипотеза, схема — это всего лишь условность. Упрощение, которое помогает передавать нечто, трудно выразимое в словах, другим людям. Человек всегда, во все времена цеплялся за конкретное. Это я тебе как советский учёный со стажем могу сказать. Вся наука построена на словесных определениях, трактовках, доказательствах, и, в лучшем случае, она лишь приблизительно описывает тот фрагмент реальности, который пытается объяснить. Ты ведь математик? Так вот представь себе иррациональное число, скажем, корень квадратный из двух, и попытайся описать его комбинацией рациональных. Значение, которое ты будешь стараться изобразить, находится где-то между 1.41 и 1.42. Ты можешь прибавлять к округлённому результату кучу знаков после запятой, чтобы уточнить своё представление о нём, но тебе никогда не удастся выразить искомую иррациональность. Так же и с реинкарнацией. Индусы придумали очень простой образ, который помогает понять некоторые процессы, невидимые глазу, но протекающие в реальном мире. А люди, оказавшиеся не в восторге от их теории, говорят, что всё это ерунда, и что душа вселяется в человека единожды. И те и другие по-своему правы; и, одновременно, и у тех и у других есть неточности в их моделях. Просто одни утверждают, что корень квадратный из двух равен 1.41, а другие — 1.42. Только и всего. Кстати, гипотеза о переселении душ была впервые озвучена отнюдь не в Индии. В шестом веке до нашей эры её сформулировал Пифагор, и почти в то же самое время она была принята в качестве догмата веры индусскими мудрецами, упорно бившимися над разрешением естественных противоречий в законе кармы. Дело в том, что в рамках одной человеческой жизни этот закон самым очевиднейшим образом не работал: грешники благополучно ускользали от возмездия за свои грехи, а праведники не успевали получить достойной награды за своё благочестие. В современной исторической науке существует теория, говорящая о том, что идею о переселении душ принесли в Индию евразийские кочевые племена, которые к восьмому-седьмому веку до нашей эры достигли в своих перемещениях большинства районов юго-западной Азии. Чистый же, исторический индуизм, летописная документация которого началась примерно в 1500-ом году до нашей эры, оперировал только лишь концепцией продолжения жизни души после смерти физического тела, не предполагая никакого повторного возвращения в земной мир. Такая позиция преобладала, и преобладает до сих пор, в подавляющем большинстве мировых религий и конфессий.

— Вера Алексеевна — физик и, в то же время, глубоко верующий человек! — пояснил Вячеслав. — А ещё она обладает множеством необыкновенных способностей.

— Только, ради Бога, не преувеличивай, родной! — смеясь, одёрнула его женщина. — Я думаю, ребятам, так же как и мне, хорошо известна твоя склонность к беспочвенной аффектации.

— А Слава, между прочим, полагает, что прошлые жизни можно вспомнить… — начал, было, Костя, но закончить фразу не успел.

— Да, можно, — прозвучал спокойный и быстрый ответ Веры Алексеевны. — Это даже гораздо проще, чем он думает. Были бы только средства — для того, чтобы правильно описать увиденное…

Вячеслав торжествующе посмотрел на Костю, однако тот даже и не думал признавать своё поражение.

— Вы имеете в виду, что результат будет зависеть от имеющихся у человека представлений, образов и понятий?

Вера Алексеевна несколько помедлила с ответом.

— Ты очень талантливый парень, Костик, — сказала она с неожиданной серьёзностью в голосе после того, как налила себе новую чашку чая. — Тебя многое ждёт впереди, но всё будет зависеть от степени твоей готовности на каждом этапе. Старайся быть как можно более уравновешенным и цельным, наблюдай за событиями. Просто наблюдай. В какие-то моменты душу будет рвать на части, но ты всё равно ничего не сможешь изменить. Помни: то смутное и неясное, что ты давно уже чувствуешь у себя внутри, что всегда помогало и помогает тебе жить — только оно и является настоящим. Всё остальное — просто мираж, сонм призраков, среди которых тебе уготовано провести срок твоего земного существования…

Минуты три никто не осмеливался прервать воцарившееся молчание. Костя полностью ушёл в свои мысли, Вячеслав с интересом поглядывал то на него, то на Веру Алексеевну.

— Ну так что, кто-нибудь из здесь присутствующих, кроме Славика, желает обрести память своей предыдущей жизни? — прорезал, наконец, тишину задорный голос Веры Алексеевны.

Костя тут же вознамерился остановить нежелательный поворот событий своим решительным «нет», но язык почему-то отказался ему повиноваться.

— Да вы не бойтесь! — как ни в чём ни бывало, продолжила гостья. — Я же объяснила, что, сама по себе, эта память ничего не прибавляет и ничего не убавляет. Собственно, это и не память вовсе, а что-то типа сна, который может оказаться весьма любопытным и поучительным. Оксаночка, вы не хотели бы попробовать?

Когда Вера Алексеевна произнесла имя его супруги, Костя невольно содрогнулся всем телом. Возникло ощущение, что какой-то мощный водоворот увлекает его стремительным, вращающимся потоком, а он чувствует себя при этом абсолютно беспомощным.

— Вы, знаете, Вера Алексеевна, у меня в отношении прошлых жизней есть некоторое предубеждение… — начала, запинаясь, Оксана.

— Понимаю, милая. Очень хорошо тебя понимаю. Славик рассказывал мне, что вы все трое уже давно не можете прийти к согласию по этому поводу.

Оксана тут же посмотрела на Вячеслава, но тот был абсолютно непроницаем. Со стороны Кости никакой реакции тоже не последовало. Внешне он выглядел вполне спокойным и особой заинтересованности не проявлял. Оксана вряд ли могла понять, что Костина отрешённость являлась отнюдь не признаком безразличия. Всё его внутреннее существо клокотало в этот момент и требовало вмешательства, однако воля была как будто парализована.

— Ты опасаешься увидеть что-то неприятное, Оксаночка?

— Да, в общем, нет… А сама процедура не опасна?

Теперь в её голосе явно угадывалась смесь живого любопытства и некоторого сомнения.

— Не более опасна, чем промывание желудка, — улыбнулась гостья. — Садись вот здесь, напротив меня, и, когда я скажу, начинай, не моргая, смотреть мне в левый зрачок, стараясь при этом максимально расслабиться и не препятствовать тем мыслям и ощущениям, которые вскоре у тебя появятся. А вы, молодые люди, попытайтесь не шуметь. Или, лучше всего, сходите, где-нибудь погуляйте полчасика.

Костя и Вячеслав смиренно поднялись и, не проронив ни слова, вышли в коридор. Там они молча встали и, прислонившись к стене, начали созерцать пустоту.

По крайней мере, Костя занимался именно этим. Он прекрасно осознавал всё, происходящее вокруг, но активно реагировать на то, что слышал и видел, почему-то не мог.

В определённый момент, буркнув что-то себе под нос, Вячеслав удалился в направлении лестничной клетки и через некоторое время появился снова, с двумя открытыми бутылками пива в руках.

— Костя! Ты здесь?.. На-ка вот, приведи себя в норму.

Костя машинально взял одну из бутылок и сделал пару неторопливых глотков.

— Да, Вера Алексеевна — необыкновенная женщина. Умеет удивлять людей! — довольным голосом произнёс Вячеслав. — Я с ней три года назад познакомился, на вечеринке в одном НИИ. С тех пор мы периодически общаемся. Вернее, я каждый раз напрашиваюсь на встречу, а она, когда находит время, беседует со мной, учит уму разуму. Я, соответственно, пытаюсь слушать и впитывать. А вообще мне о ней почти ничего неизвестно. Знаю только, что она доктор каких-то там наук, после института обосновалась в Москве, живёт сейчас с мужем и дочкой, часто ездит в Узбекистан, где когда-то родилась и где на протяжении вот уже многих лет учится у тамошних «шейхов». Это она их так называет. А на самом деле, её учителя — обычные узбекские аксакалы. Такие, каких по телевизору показывают, — с седыми бородёнками, в чалмах, халатах и цветных шароварах. Я видел пару фотографий. Но, как Вера Алексеевна сама говорит: тому, что она знает и умеет, научили её именно они.

— Слава, если с Оксанкой что-нибудь случится, я тебя…

— Не волнуйся, старина! — бросился успокаивать его Вячеслав. — Вера Алексеевна не тот человек, который стал бы подвергать незнакомую девушку даже самому малейшему риску. Я ей, кстати, никаких подробностей о наших зимних перипетиях — ну, ты понимаешь… — не сообщал. А прийти сегодня она сама изъявила желание. Я поначалу даже ушам своим не поверил… Давай-ка я сбегаю, ещё пивка принесу? Ты не против?

Вячеслав снова тихонько исчез, оставив Костю наедине со своими мыслями.

Что же это было за наваждение? Почему он абсолютно не мог управлять собой? Почему Оксанка так легко согласилась на эксперимент? Кто вообще такая Вера Алексеевна?

Вопросы всплывали в оживающем сознании один за другим, но никакого страха от отсутствия разумных ответов на них Костя не испытывал. Женщина, приказаниям которой он так легко подчинялся, вовсе не вызывала у него ощущения опасности. Наоборот, сколько бы он ни переживал за Оксану, в глубине души спокойствие и уверенность в благополучном исходе опыта только нарастали. Точно кто-то невидимый и могущественный украдкой сообщал ему, что всё происходящее есть исполнение совершенного замысла, некой справедливой сверхчеловеческой воли.

Вернулся Вячеслав, снова принес Косте свежего «Адмиралтейского» и, видя полное нежелание своего товарища разговаривать, спокойно встал рядом и принялся смаковать холодное пиво.

Когда они почти полностью расправились со второй дозой слабоалкогольного «стимулятора», дверь комнаты неожиданно открылась. Из-за неё выглянуло сосредоточенное, но, вместе с тем, какое-то умиротворённое, лицо Веры Алексеевны.

— Слава, пусть подождёт здесь, — сообщила она убаюкивающим голосом. — А ты, Костик, можешь войти.

Он снова покорился этому спокойному, но, в то же время, не допускающему возражений тону, хотя на сей раз продиктованный чуждым разумом шаг полностью совпадал с его собственным внутренним стремлением.

Оксана лежала на кровати с закрытыми глазами и мирно посапывала, как будто бы находилась в полудрёме.

— Что с ней? — шёпотом спросил Костя.

— Ничего страшного, — отозвалась Вера Алексеевна. — Сейчас она приходит в себя. Не тревожься… Скажи, ты ведь уже понял, зачем я приехала сегодня к вам в гости?

— Если честно, не совсем, — признался он. — Когда вы «загипнотизировали» меня и стали уговаривать Оксану стать вашим подопытным кроликом, я подумал, что Слава заплатил вам порядочную сумму за всё это шоу. А теперь не знаю…

Вера Алексеевна тихонько засмеялась и с какой-то очень доброй, почти любовной иронией посмотрела на Костю.

— А что, если я скажу тебе, что пришла сюда вовсе не из-за Оксаны и даже не из-за Славика?

— Тогда из-за чего же? — тупо уставился на неё Костя.

— Я пришла сюда из-за тебя… Понимаешь, жизнь каждого человека представляет собой длинную цепочку событий. Иногда цепочки, принадлежащие разным людям, пересекаются, и возникают «узлы». Некоторые из этих узлов развязываются сами, а некоторые предполагают «помощь» извне. Вся паутина человеческих жизней уже нанесена на карту творения, и просто так корёжить задуманное не станет ни один здравомыслящий мастер. Однако есть ситуации, когда в результате прямого вмешательства в двойственный или тройственный узел происходит гармонизация на более высоком уровне. На уровне довольно большой группы людей. А в отдельных случаях, и всего человечества… В данный момент тебе не совсем ясно, о чём я толкую. Но со временем многое скрытое станет явным, и ты узнаешь истинное назначение того, что произошло сегодня. Тебя ждут большие потрясения, Костик. Но ты сам, без чьей-либо помощи, сможешь выкарабкаться из них. Пройдёт много лет, в течение которых ты будешь готовиться к самому главному путешествию в своей жизни. Готовиться, не зная об этом. Ты встретишь человека, который даст тебе нечто, написанное на бумаге, и тогда ты вспомнишь всё. Вспомнишь и сразу поймёшь, что настала пора отправляться в путь… А пока запасись терпением, ходи на занятия, веселись. И просто люби свою жену. Она у тебя замечательная девушка! Ты вообще счастливчик, Господь благоволит к таким как ты, Костик. Поэтому вспоминай почаще о том, что я сказала тебе за чаем…

При этих словах Веры Алексеевны Оксана вдруг полностью открыла глаза и стала медленно рассматривать крашенный белой эмульсией потолок и бежевые, в серую клетку, обои на стенах. Затем она перевела свой взгляд на стоявших в комнате людей и, увидев Костю с пивной бутылкой в руке, улыбнулась ему самой очаровательной и нежной улыбкой, на какую только была способна.

Глава тринадцатая

Бельгия, Гент, июнь 2006

Говорят, что неизвестность хуже любой явной беды. Всякое злоключение может произойти с человеком, но по свершившемуся факту нередко обнаруживаются способы хотя бы частичной, или даже полной, нейтрализации его последствий. А вот с тем, что ещё никак себя не конкретизировало, а только лишь висит над душой внутренней контроверзой, поделать, увы, ничего нельзя.

Будущее и неизвестное, то есть, недоступное глазам, ушам и банальному логическому анализу, можно «увидеть» и понять только сверхчувственным методом. Как говорится, не пускают в двери — лезь в окно. Однако даже тот, кто имеет в этой области некоторые врождённые или новоприобретённые «таланты», в вопросах личного интереса натыкается на вполне закономерные трудности.

Сверхчувственное восприятие несовместимо с желаниями и эмоциями, и поэтому пользоваться им может только бесстрастный человек. Бесстрастный хотя бы в той области, куда он пытается направить свои тайные «локаторы» и «подслушивающую аппаратуру».

Костя хорошо знал эту тонкость и на свои «сверхспособности» никаких расчетов не делал.

На следующее утро после разговора с Эвелин он получил от неё короткую смс-ку, отправленную, судя по всему, из зала ожидания в брюссельском аэропорту, со следующим текстом: «Вылетаю через полтора часа. Буду на связи, как договорились. Пиши, звони. Э.»

Сухость и лаконичность сообщения повергла Костю в некоторое уныние. Он ответил размашистыми пожеланиями доброго пути и скорейшего мистического триумфа; однако в чистую и здоровую глубину его «духовного» существа упало горькое зёрнышко сплина.

Конец этого грустного дня ознаменовался, тем не менее, сразу двумя мажорными событиями: в пику главным прогнозам на начало турнира, самостийная Украина вышла в одну восьмую финала, воплотив в жизнь сокровенные мечты и слёзные надежды многих любителей футбола из бывшего Советского Союза; а кроме этого, неважнецки стартовавшая в нынешнем чемпионате Франция сумела занять второе место в группе G, показав в последнем матче неплохой футбол и явный прогресс, как в командной игре, так и в индивидуальном творчестве на поле.

«Вот так всегда в жизни: возникает болезнь — значит, лекарство тоже находится где-то рядом, — подумал Костя, перед тем, как заснуть. — Рыбок, что ли, завести? Или, может быть, кошку?..»

Субботнее утро цинично поставило вполне закономерный для уикенда «вопрос имени товарища Чернышевского», ответа на который искать в этот раз почему-то решительно не хотелось. И даром, что лень, или леность, предполагалась некоторыми теистическими доктринами «one of the deadly sins». В западноевропейскую реальность начала двадцать первого века этот грех вписывался как нельзя лучше.

«Так вот, так вот какая ты, весна!..» — готовя себе завтрак, пропел Костя немного запоздалую для второй половины июня строчку из популярной некогда песни. Продолжать цитату, однако, не стал.

Нашинковав в глубокое блюдо два свежих огурца, кучу зелени, болгарский перец, дольку чеснока и три помидора, он по-отечески улыбнулся плодам своей вдохновенной работы, погасил плиту, выложил в тарелку только подоспевший молодой картофель, заправил оба блюда оливковым маслом и довольный сел трапезничать.

Едва только Костя вышел из-за стола, как тут же в недрах прихожей подал свой голос мобильник.

Звонил Кирюха.

— How are you, старик? — вежливым басом, с некоторой едва уловимой бардовской хрипотцой в голосе, поинтересовался он. — Давно не виделись!

— Давненько, — радостно подтвердил Костя. — Я-то в порядке. А ты чего так долго не объявлялся?

— Переездом был занят. Крутился день и ночь, как тот ещё васюкинский шахматист. Короче, Костян! Имею такую новость: у вас в Генте на одного жителя стало больше.

— Да ты чё?! Серьёзно, что ли?!

Голос в трубке самодовольно хрюкнул.

— Живу я, Костик, теперь на Ньюланде — от тебя в пяти минутах ходьбы.

— Очуметь!! Так это дело надо того… «полить шампанским», то есть!

— А зачем бы я тебя в субботу утром стал беспокоить, как ты думаешь? К себе, правда, пока не зову. У меня сейчас квартира выглядит примерно как Рейхстаг в мае сорок пятого. Вчера только вещи перевезли. Ты уж не обессудь.

— Понимаю и искренне сочувствую… Тогда, может быть, в Дулле Грит? Помнишь ещё такое заведение?

— Помню. И не возражаю!

— Они в двенадцать открываются. С полпервого я буду ждать тебя там. Подгребай.

— Хорошо, жди!

Пивное кафе Дулле Грит, названное по имени гентской «Царь-пушки» длиной 5 метров и весом 16 тонн, было расположено на Фрайдахмаркте, напротив памятника Якобу Ван Артфельде. Пушка, красовалась тут же, неподалёку — у парапета набережной, по дороге к Молочному мосту.

Как в отношении интерьера, так и по объёму пивного меню, представленного здесь довольно уникальным образом — в виде фотографий бутылок и стаканов — кафе было шикарным. В Костином личном рейтинге этот бар числился под № 2, после Ватерхауса, и располагался вдвое ближе от его дома, чем лидер списка.

Получилось так, что на Фрайдахмаркт оба приятеля вышли одновременно: Костя, топал налегке по Каммерстрат, а Кирилл, с синим целлофановым пакетом в руках, — по Бауделострат.

Не отличаясь комплекцией, имея один цвет волос и будучи одетыми в лёгкие шорты до колен и похожие цветастые майки свободного покроя, русскоязычные эмигранты, обнимавшиеся на середине площади, вполне могли бы сойти за постаревших бойскаутов, некогда числившихся в одном отряде и вот теперь, через двадцать лет разлуки, случайно встретившихся в чужом городе, далеко от своей исторической Родины.

После обмена тёплыми приветствиями и минутного обсуждения дальнейшей тактики «бойскауты» решили занять столик внутри бара и заказать по местной диковинке — большому стакану Kwak (8 % алк.), который, кстати говоря, только внутри и подавали.

Смысл процедуры заключалась в том, что стакан объёмом 1.44 литра, имевший вид полой стеклянной гантели, один конец которой был наглухо запаян, а другой — открыт алчущему рту, выносили заказчику в специальном креплении из дерева. (Сама по себе на горизонтальной поверхности «гантель» удержаться не могла).

В прошлом стаканы вместе с креплениями часто воровали, и официанты оказались вынужденными пойти на исключительную меру: у каждого заказывавшего большой Kwak они требовали по одной туфле.

Кирилл отдал официанту левый кроссовок, а Костя — правый сандаль, после чего две стеклянные «гантели» в креплениях были поставлены перед каждым. Обувной залог официант, как и полагается, препроводил в сетку, наподобие баскетбольной, только без дырки внизу, и поднял к самому потолку в центре зала при помощи верёвки и металлического ворота.

— Ну, что, за встречу и за твой переезд? — весело предложил Костя.

— Давай! Теперь мы соседи! — ответил Кирилл и осторожно поднял свою тяжёлую и неустойчивую «гантель».

Отпили по глотку, удовлетворённо вздохнули, и только Костя вознамерился что-то сказать, как в дверь ввалилась толпа немецкоговорящей молодёжи, судя по всему, студентов.

Два престарелых «бойскаута» в шортах, с пивными «гантелями» и с одной босой ногой каждый, сидевшие у окна неподалёку от входа и бывшие до этого единственными посетителями бара, вызвали у иностранцев бурю восторга. Когда к ним подошёл кельнер, и их зычный гогот наконец прекратился, у давно не видевших друг друга приятелей вновь появилась возможность для общения.

— Кирюх, я всё понимаю: дела, переезд, но хоть пару смс-ок коротеньких ты мог закинуть?

Упрёк был справедливым. Новоиспечённый житель Гента не давал о себе знать месяца три, а то и все четыре. В недавнем прошлом, когда он снимал квартиру в Лёвене, где получал второе высшее образование, приятели часто навещали друг друга.

По делу пивной филиации Кирилл был талантливым и перспективным учеником, а это в общении с Костей всегда служило гарантией надёжности человека, как товарища и как здравомыслящей, свободной личности в целом.

— Костян, ну, я же тебе говорил, что весной иду на диплом и вряд ли буду досягаем. Вот защитился в конце мая, можешь меня поздравить. А тут сразу хата в Генте обломилась — у русской семьи одной «по наследству» принял.

— Ладно, поздравляю — и с окончанием вуза, и с переездом!

Чокнулись ещё раз. Трём немецким подросткам — а всего студентов, включая девушек, было восемь — принесли по большому Kwak, в то время как остальные положились на вкус официанта и пили теперь что-то из оставшегося разливного списка.

Ритуал отъёма обуви сопровождался смехом и гортанными звуками, среди которых легко можно было уловить хорошо известные «фантастиш», «натюрлих» и «зеер гут».

— А ведь приедешь к ним в Германию, и чёрта с два ты вот так без напряга, на своём родном языке (да и вообще на каком-либо, кроме немецкого) чего-то эксклюзивного там закажешь.

— Верняк! Эти чудики — те ещё васюкинские шахматисты. Мы тут после выпуска мотались с группой в Ахен, и, если б не пара наших девок, которые по-немецки шпрехали, дальше «ein bier» у нас дело бы не пошло.

— Во-во!.. А, кстати, Кирюх, ты в нидерландском-то продвинулся хоть немного?

— Да так, децл. Язык чудной уж больно — сплошная матерщина! Я от одного только «хуе морхен» («доброе утро») полгода краснеть отучался. Листочек у них, видишь ли, «блядье»; святой Иов — «Синт-Йоб». Но особенно меня веселят отрицания: хочешь, например, сказать: «у меня нет ручки», говоришь: «я имею хрен ручка». И всё с этим вот «хреном» (пишется «geen» по-голландски), понимаешь?

Костя засмеялся.

— Открою тебе страшную тайну, мой друг! Русский мат привёз из Голландии Пётр Первый, вместе со словами типа «стул», «бот», «люк» и «шхуна». Просто голландцам любое серое и дождливое утро всегда было «добрым», а ему… короче, ты понимаешь.

— Сам придумал, или какой-нибудь васюкинский шахматист подсказал? — усмехнулся и чуть, было, не расплескал пиво у себя в «гантели», Кирилл.

— Эпос народный, дружище!

— Ну-ну. Скажи ещё: «революционное творчество масс»… Да, я ж совсем забыл, Костян, у меня для тебя презент! — Кирилл поднял свой целлофановый пакет и выудил оттуда потёртую общую тетрадь в клеёнчатой обложке серого цвета. — Вот!

— Что это? — недоумевающе спросил Костя и наугад открыл тетрадь посередине. От вида чистых, хоть и пожелтевших листов он ещё больше изумился. — Ты меня никак писчей бумагой решил снабжать?

В этот момент немецкий флэш-моб в глубине бара дико заржал. Как вскоре выяснилось, один из парубков, пивших Kwak, так сильно торопился, что вылакал уже больше половины «гантели» и естественным образом попался на фишку, на которой ловятся все иностранцы.

По закону Бернулли сужение трубы всегда ведёт к тому, что скорость протекающей по ней жидкости скачкообразно возрастает. Вследствие этого, когда поверхность пива в «гантели» достигает её самого узкого места, ничего не подозревающий бедолага наклоняет сосуд с намерением сделать очередной глоток и получает мощный выброс жидкости прямо в лицо.

Посмеявшись над рыжим олухом, смущённо вытиравшим свой фейс и майку, Кирилл опять повернулся к Косте:

— Да нет, здесь текст только в начале, — он показал первые несколько страниц, и Костя действительно увидел что-то нацарапанное убористым, очевидно, мужским и потому не очень аккуратным почерком. — Дома поглядишь. Думаю, тебе понравится. Это я у себя в новой хате обнаружил. Какой-то хитрый васюкинский шахматист накрапал. И, судя по всему, давно — бумага, видишь, какая жёлтая. Фантазия, конечно. Но забавная… Бывшие жильцы говорят, что это не их. Бери, короче, вместе с пакетом!

— Ладно, пасибки, коль не шутишь! — сказал Костя, так ничего толком и не поняв, однако пакет вместе с тетрадью взял.

После этого приятели ещё долго сидели в Дулле Грит. Прикончив Kwak, они выкушали по девятиградусному Delirium Tremens, затем по La Chouffe — всё из разливного ассортимента — и, уже порядком навеселе, отправились гулять по улицам города.

— А давай в Графенстейн сходим, на гильотину посмотрим? — предложил Костя, когда они оказались в непосредственной близости от этого монументального памятника древнего зодчества и культуры.

Сходили в Графенстейн, замок графов Фландрских, построенный в девятом веке, посмотрели экспозицию средневековой утвари.

Служителям музея пришлось долго уговаривать Кирилла не ложиться на столик гильотины и не просовывать голову в отверстие под ножом, потому как он настойчиво требовал соблюдения «обыкновенных человеческих прав», в том числе и «права на имитацию казни», которое он, по его мнению, приобрёл вместе с входным билетом.

— Ну, чего тут криминального?! — обиженно спорил он с бельгийцами. — Я хочу просто понять, — ясно вам это или нет: «понять!» — какие именно ощущения могли быть у человека в тот момент, когда его башка вот так вот торчала из дырки, — Кирилл жестами показал, как именно торчала башка, — когда вверху был нож, а внизу мешок с уже отрубленными головами. И всё! Это же так просто!..

По дороге на Хрунтенмаркт, само собой, заглянули в Ватерхаус, хлопнули по стаканчику Westmalle, наложили на него Chimay. И уже допивая остатки пива, Кирилл сообщил:

— Я нажрался, как самый последний васюкинский шахматист… Ты не обижайся, Костян, но мне теперь одна дорога: домой и в люлю.

— Что, спать?! А как же футбол?

— Да какой мне теперь футбол!.. Если к Аргентине проснусь, то ещё, может, гляну, чего у них там выйдет. Ты мне звякни, кстати — для контроля.

На том и разошлись. Дома Костя принял тёплую ванну, доел оставшуюся картошку, сделал себе пару бутербродов, налил крепкого кофе и расположился за кухонным столом, намереваясь взглянуть перед матчем на рукопись, переданную Кириллом.

Когда он дочитал текст до конца, почти весь хмель странным образом выветрился у него из его головы. Костя задумчиво вернулся на кухню и налил себе ещё одну чашку кофе. Второй раз он читал рукопись гораздо медленнее, периодически останавливаясь, зачем-то поднимаясь с места и блуждая по квартире.

Увидев на подоконнике чёрный маркер, Костя взял его в руки и старательно вывел на обложке тетради английское название: Mysterious Redemption. После чего снова открыл первую страницу и медленно побежал глазами по строчкам…

«…Раскрылось всё, конечно, самым заурядным образом. Вечерняя перекличка, и тут нет одного. Ну, само собой, переполох. По второму разу фамилии стали выкрикивать, бегать, по рожам зыркать. Даже фонариком светили, чтобы, значит, физиономию недостающую обнаружить. Зэки тоже как-то заёрзали, стали нервно перебрёхиваться, похихикивать. Три охранника с майором во главе побежали в камеру. Как эти остолопы могли не заметить, что никто оттуда не вышел?! Ведь двери открывали каждую по очереди. Пьяные что ли были все вдрыбаган? Вскрыли камеру, а там никого… Что тут началось! Сирены, мигалки, автоматчики по всему зданию носятся. Мат-перемат стоит. Майор глотку дерет, не умолкает. Кого-то из конвоиров вроде ударил даже. Еще бы: несколько лет уже ни о каких побегах слыхом никто не слыхивал. И тут нате! На улице тоже искать принялись. Да без толку всё. Где это видано, чтобы из такой крепости да в одиночку?!

Старожилы рассказывали, что до капремонта — это ж чёрте когда было! — так вот до капремонта был один случай. Дернули тогда шестеро. Четырех охранников положили, автоматы у них похватали и во двор. Там еще несколько человек прямо на месте ухайдокали. Прыгнули в тюремный Уазик — повезло ведь дуракам! — тут же в двух шагах стоял, ну, и дёру. Забор тогда, говорят, плохонький был, а Уазик-то бронированный. Одним словом, так без потерь за воротами и оказались, еще и постового на вышке достали — кто-то у них там стрелял уж больно хорошо. Их потом целый месяц искали, все окрестные леса перевернули. Чем дело кончилось, так никто и не узнал. Ходили слухи, что повязали двоих где-то в городе. Они к тому моменту пару касс грохнули, ну, и пырнули кого-то, что ли, да, кажись, даже не одного. В общем, вроде как, вышак им светил. Только ведь кто его знает? Может, брехня это всё. Здесь же у нас какая информация!

А этот случай покруче вышел. Парня-то, как выяснилось, никто не видел. Ну, не выходил он из камеры, и все тут! В тот вечер оперов понаехало. Майора нашего, похоже, сильно трясли. Только что он им мог сказать? — Сам ведь, как водится, в такую лажу ни черта не врубался. Потом эти ищейки еще несколько дней по всему зданию ползали, рулетками что-то мерили, линии всякие чертили. Нас допрашивать стали, каждого по очереди. Меня, помню, вызвали, долго куда-то по коридору вели. Я в той части тюрьмы до этого никогда не был. В кабинет какой-то пришли, меня посадили в центре, как у них заведено. Допрашивал лысый мужичонка, вот только почему-то в штатском. Начал как обычно: кто такой, за что сидишь? Про родственников даже поинтересовался. Потом, видимо, ему самому надоело, и он мне прямо в лоб:

— Отвечай, — говорит, — был лично знаком со Станиславом Лопатниковым?

Ну, что я ему мог тогда сказать? Объяснил, что так, мол, и так: знаком был, настолько насколько это в наших здешних условиях вообще возможно. Он заинтересовался, хоть виду старался не подавать. Как, при каких обстоятельствах познакомились, на какие темы общались? Хотел я ему объяснить, на какие темы здесь у нас обычно принято общаться, да сдержался. Стас ведь фигурой был, действительно, в местную обстановку немного не вписывающейся. Я и сам тогда не сразу поверил, что у него получилось…

Все его разговоры я ведь поначалу как воспринимал? Ну, скучно парню, вот и мучается дребеденью всякой. В одиночке-то и не такое с людьми бывает. До сих пор не знаю, кстати, почему он ко мне расположение почувствовал. Он ведь здесь практически ни с кем не общался. Выведут, бывало, нас на улицу. Зэки сядут кучками, кто покурить, если есть что, кто так, послушать. А он все время особняком сидел, только со мной, когда я рядом оказывался, парой слов иногда перебросится, и всё.

Один раз — года четыре назад это было — вышел он во двор какой-то непривычно весёлый. Полчаса мы с ним трепались, я, хотя, всё больше слушал. Про себя думаю: эка брат, тебя двинуло. Такой ахинеи мне здесь — да и не только здесь! — слышать ещё не приходилось. А он, знай, свое мне талдычит. Востоком интересовался. Была у него какая-то книжка. Он ее, наверное, раз сто прочитал — времени-то ведь навалом.

Что он мне тогда плёл? Теперь уже всего не упомнишь. Что-то про возможности человека, которые, якобы, в каждом из нас есть, дремлют только; про тайные школы какие-то, где люди, якобы, эти возможности в себе развивают и передают из поколения в поколение на протяжении уже многих веков.

Настроение у него в тот день было хорошее. Пооткровенничать хотелось. И он меня, играючи так спрашивает:

— Загадай, — говорит, — трехзначное число. Ну, какое хочешь, от ста до девятьсот девяноста девяти.

Ну, я, хлоп, ему первое, что в голову пришло — типа, шестьсот восемьдесят четыре, или что-то в этом духе. Он смеется, говорит:

— Да ты вслух-то не произноси, просто загадай и держи в уме.

Ну, я подвоха, естественно, не почувствовал, еще одно число мысленно проговорил. И тут он вдруг без всяких предисловий:

— Двести семьдесят пять, — а сам на меня смотрит и улыбается, загадочно так. Меня тогда, помню, как в прорубь окунули. Глаза вылупил, гляжу на него, рта раскрыть не могу. А он мне:

— Да, ладно, не бери в голову.

Я потом паре человек эту историю пытался пересказать. Они, понятное дело, захотели удостовериться. Подкатывают к Стасу, а тот им:

— Да вы чё, мужики, на солнышке, что ли, перегрелись?

И ржёт. Меня тут такое зло взяло. Ну, думаю: хиромант хренов! Недели две потом на него обижался. И что меня больше всего, помню, злило — так это его дурацкая улыбочка. Сам он ко мне не подходил, нет. Извиняться даже и не пытался. Я тогда ещё думал про себя: «У, сволочь гордая!» Издалека только на меня взгляд бросит и ухмыляется. Но вот ведь какая штука: не было в этой его ухмылке ни издевки, ни намека — дескать: «как я тебя одурачил!». Он просто ждал. Знал ведь паршивец, что не смогу я своё любопытство побороть, что пересилит оно и злость и обиду…

Короче, подвалил я к нему однажды. Начать решил издалека. Спрашиваю:

— А кого ты грохнул-то на воле, что аж на целый пятнарик?

Он ни капли не удивился. У него уже тогда это его «тихое спокойствие» во всем начало проявляться. Казалось, бомба сейчас посреди двора разорвется, он и с места не сдвинется.

— Да так, — говорит, — родственников несколько.

— Как же это с твоими «высокими» теориями-то вяжется?

И тут он такое залепил, что мне немного не по себе стало:

— Во-первых, — говорит, — это прокурор так считает, что я их убил. А, во-вторых, всё, что с нами в жизни происходит, всё без исключения необходимо нам для того, чтобы двигаться вперед. Если человек понимает это, то любой ситуацией он может воспользоваться для своего же блага.

Вот так прямо и сказал. Минут пять я, наверное, с мыслями собирался — не каждый же день такие дискуссии приходится вести. Он тоже как в рот воды набрал. Ну, я, когда отошел немного, говорю ему:

— И что, пятнашкой своей ты сейчас тоже вовсю пользуешься?

— Я же сказал: пользоваться можно — и нужно! — всем. Потому что выбор тут простой: либо ты видишь полезные моменты в своем положении, и это тебя обогащает, либо опыт проходит мимо.

И тут я не выдержал. Ну, надо же такую чушь нести! Ехидно так его спрашиваю:

— А то, что опера тебе пару ребер сломали, пока следствие шло, — это как? От этого ты тоже полезный опыт поимел?

Хотелось просто немного съязвить, уколоть его слегка, что ли. А он мне совершенно серьёзно отвечает:

— У меня был страх, теперь его нет.

И замолчал. Да, брат, думаю. Тяжелый случай, можно сказать, клинический.

Я только потом, уже в своей камере вспомнил, что он про прокурора-то говорил. Еле дождался следующий прогулки. Спал даже плохо, всё думал. Как на улицу вышли, я сразу к нему.

— Ты чего хотел сказать-то вчера? — спрашиваю. Он в ответ:

— Ты о чём?

— Сам знаешь, о чём. Что значит: прокурор так считает?!

— А, ты об этом. Да какая разница? Каждый из нас что-то считает, во что-то верит. Чего из-за такой ерунды башку-то себе ломать?

— Нет, ты постой. Дурочку-то не крути. Сказал «а», выкладывай теперь уж и всю азбуку.

История, которую я услышал от него в тот день, показалась мне настолько абсурдной, что я даже не знал, как человеку в здравом уме такое вообще могло прийти в голову. Ни одному его слову я, разумеется, не поверил. Подумал ещё, что, может, стоило Стасу проговориться тогда прокурору о том, как, «на самом деле», все произошло. Дурка-то она ведь всё же не тюрьма, а туда путь ему был бы заказан, сто процентов! Даже если бы он поведал на допросах только половину того, что рассказал мне. Теперь, впрочем, в свете сложившихся обстоятельств, взгляд мой на многие вещи тоже слегка изменился. И основные моменты Стасова рассказа я всё же рискну передать, что называется, «близко к тексту». Если, конечно, получится.

Литературку свою восточную — или какая уж она там у него была — почитывать Стас начал, как выяснилось, задолго до того, как очутился за решёткой. И с роднёй взаимоотношения у него были тогда тоже, мягко говоря, хреновые. Он ведь несколько лет тунеядствовал. На что жил, никто толком понять не мог. То в казино сходит, то акций каких-нибудь прикупит, которые почему-то через неделю в три раза в цене подскочат. Деньги, одним словом, были, но всё какие-то залетные, дармовые, что ли.

Родственникам это было, само собой, чудно. Ведь действительно, если подумать, — ну, как человек таким образом может существовать? Везение — это ж дело такое. Сегодня есть, а завтра тю-тю. Один раз тряхнёт хорошо, и вот ты уже гол как сокол — ни квартиры, ни денег. И помощи ждать неоткуда. Попервости, родители, дяди, тёти всякие пытались ему на мозги капать, перевоспитывать. Стас, как он сам выразился, был в то время куда менее уравновешенным типом. В общем, кончалось это всегда одинаково, то есть руганью. Пару раз доходило даже до мордобоя.

Короче, из близких понять парня не мог никто. Придурком считали, социально опасным элементом. (С такой характеристикой, впрочем, согласилась впоследствии и прокуратура). По большому счету, жил Стас практически отшельником. Подружки случались у него весьма редко, и больше, чем на пару месяцев, как правило, рядом с ним не задерживались. Корешей — таких, чтоб по душам побазарить можно было, водки вместе выпить, погулять — таких Стас, как он сам признался, тогда не имел. Была пара хмырей приблатненных, что вокруг веселух всяких крутятся, особенно где бабки рекой текут. Стас ведь сам на рожон никогда не лез: выиграет, сколько ему на жизнь надо, и отваливает. А с шантрапой всякой связь поддерживал больше как бы для прикрытия, ну, чтобы вопросов поменьше задавали разные интересующиеся, когда он с полными карманами денег из казино отваливал.

Друзей, как он мне сказал, у него не было ещё со школы. Ему они в то время были ни к чему. Вроде как, помешали бы даже — в том, чем он тогда «серьёзно занимался». Я, конечно, пытался из него вытянуть, ради каких таких занятий нужно было жить бобылём, знакомств серьёзных ни с кем не водить и с родственниками постоянно цапаться. Но единственное, что Стас мне тогда ответил, — это, что занятия его были как-то связаны с книжками, которые он читал. И ещё: при помощи этих занятий он стал, в конце концов, тем, кем является.

— Зэком, то есть? — попытался я тогда пошутить.

— Да, ты прав, в том числе и зэком, — ответил он многозначительно, — Можно ведь сначала аванс у жизни брать, а расплачиваться потом, в рассрочку…

Вот такой он у нас был, Стасик наш. Философ. Хотя, слова этого почему-то не любил. Один раз я от него даже такую фразу услышал: «Философия — мёртвая вещь, а занимаются ей только те, которым не дано нечто большее». Он ведь себя не меньше, как посвященным в какую-то чрезвычайную тайну считал. У меня, по крайней мере, такое впечатление сложилось. Впрочем, сам Стас ничего подобного никогда вслух не высказывал. Он, вообще, парень был весьма скромный… Ну, вот, рассказываю сейчас эту историю и не замечаю, что каждый раз говорю о нем в прошедшем времени. Будто в прошлом он где-то остался. Стасу, конечно, — там, где он сейчас находится, — по барабану. Но, если есть во всём этом хоть капля здравого смысла, то в покойники его записывать мне уж совсем как-то не пристало.

Про заработки свои, кстати, он тоже парой слов обмолвился. Оказывается, выиграть, скажем, на рулетке было для него парой пустяков. Он мне даже целую теорию на этот счет задвинул. Мол, информация о том, на каком числе шарик остановится, уже находится в каждом из играющих. Только без «специальной подготовки» никто из них эту информацию в себе обнаружить не в состоянии. Я, было, усомнился, но тут он мне про число то дурацкое, трёхзначное напомнил. Я язык-то и прикусил. Короче, риска в его игре не было никакого. Он если иногда и проигрывал, то, опять же, только для того чтобы подозрения не вызывать — каждый раз в новое казино ходить ведь не станешь.

Моё отношение к этому всему было в те дни двоякое. С одной стороны, рассказы его очень походили на бред пациента из тихого отделения психиатрички. Но с другой стороны, в том, что какими-то сверхъестественными способностями Стас действительно обладал, я ведь сам убедился, хоть и обижался на него потом.

Когда он мне про рулетку рассказывал, я его ещё насчёт себя самого, помню, спросил. Ну, мол, а я такому смог бы научиться? Стас сказал, что теоретически смог бы, только, скорее всего, у меня терпения бы не хватило — на это же по нескольку часов в день надо убивать, и так года два-три, а то и больше, в зависимости от способностей. Одно я, всё-таки, из его рассказа усвоил: если человек сам себе не враг, то развивать в себе такие вещи, только для того чтобы грести «халявные» бабки, лучше не стоит. К чему это в конечном итоге приводит, я мог непосредственно, на его, Стасовом, примере лицезреть, что называется, воочию.

Шняга эта для меня тогда, всё равно, оставался моментом весьма щекотливым, и я старался выудить из Стаса как можно больше информации о том, чего он, на самом деле, при помощи тренировок достиг — до тюрьмы и уже здесь. Он ведь, как я понял, занятий своих никогда не прерывал. И книженцию эту с собой притащил, чтобы справляться по неясным моментам, если надобность такая возникает. Я его ещё просил, помню, показать мне, что за учебник у него такой, но он отнекивался только, объяснял, что мне будет совсем не интересно, и что без предварительных знаний неподготовленный человек там, в любом случае, ничего понять не сможет.

Про способности он тоже говорил всегда как бы нехотя, уклончиво. По отдельным его словам я через какое-то время составил мнение, что Стас неким загадочным образом способен видеть будущие события. Не до деталей, конечно. Но на уровне того, произойдёт что-то или нет, получалось у него весьма неплохо. Демонстрировать такие вещи он всегда противился, не знаю уж почему. Но несколько раз я его, всё-таки, подловил.

Однажды, помню, по поводу праздника какого-то выборочную амнистию должны были объявить. Среди урок об этом не очень-то говорили, но в душе, я знаю, каждый тайно надеялся: а вдруг «попрёт масть», ведь чем чёрт не шутит? Здесь же тоже, по большому счёту, лотерея. Я и сам немного нервничал. Не то, чтобы реально на что-то рассчитывал, но, всё-таки, репутация у меня за время отсидки вроде не сильно подмоченная составилась. В общем, был шанс, как мне тогда казалось.

И вот сидим мы один раз со Стасом, гутарим о том о сём. И тут он, заметив, что я периодически в какую-то задумчивость впадаю, проникновенно так меня спрашивает:

— Что, на волю хочешь?

Я ему, естественно, вопросом на вопрос:

— А ты что, разве не хочешь?

— Да нет, брат, — говорит, — нам с тобой пока здесь придется покантоваться. Не время ещё место жительства менять.

— Жаль, — отвечаю, — если так. Ну, а вдруг?.. Представляешь, какая лафа бы была?!

Он смеётся.

— Сам-то, — спрашиваю, — что думаешь — кого отпустят?

— Ну, если тебе интересно моё мнение, то того-то, того-то и того-то.

И называет, короче, семь человек. Я сначала послать его хотел, за добрые слова, как говорится, но потом покумекал немного, вспомнил кое-что и говорю осторожно:

— Что, из всей кодлы только семерых?

А он мне:

— Поживём, увидим.

И больше мы эту тему не поднимали. До того самого дня, когда выяснилось, на кого жребий выпал. Стас тогда по глазам моим уже сразу всё понял, но ни удивляться, ни каким другим образом проявлять свои чувства по поводу его удачного предсказания не стал. Я к нему ещё некоторое время приставал — насчёт будущего. Ну, чтобы сказал, чего ждать-то, в ближайшее время хотя бы. Но он, кроме общих отговорок и каких-то, как мне казалось, несущественных замечаний, так ничего для меня важного и не напророчил.

Были и ещё случаи, с каждым из которых все «бредовые» увещевания Стаса о возможном и невозможном в подлунном мире постепенно переставали для меня таковыми являться. Сам не знаю, как это произошло, но от общения с ним что-то грузное и застарелое во мне начало неуловимым образом плавиться и терять свою тяжесть. В какой-то момент я понял, что уже вряд ли вернусь к тем «занятиям», которыми изобиловала моя жизнь до нынешней отсидки. Во мне проснулся интерес. К чему? Тогда я, наверное, этого и сам ещё толком не понимал. Но окружающая действительность каким-то непостижимым образом начала менять в моих глазах своё главное качество. Это уже не была действительность безысходного разгула, грязи, насквозь прогнившего, и посему неисправимого, тупого уклада, в котором некогда я сам отвел себе место человека по ту сторону черты.

Закон, впрочем, не стал для меня чем-то более уважаемым. Но видеть себя прямым ему противопоставлением мне теперь почему-то уже не хотелось. Я осознал одну простую вещь: у человеческой жизни есть цель. Что бы об этом ни говорили умные и неумные мира сего, теперь я точно знал, что эта цель есть и у меня, и я должен найти её во что бы то ни стало. Стасу сидеть оставалось ещё очень долго. Мой срок должен был подойти к концу за несколько лет до того, как он предположительно оказался бы на свободе. Но я уже чувствовал, что до того момента, как мы со Стасом вынуждено распрощаемся, я должен узнать от него еще кое-что. Нечто очень важное, настолько важное, что оно, возможно, окажется способным перевернуть всю мою оставшуюся жизнь. И я не ошибся…

Возвращаясь к дотюремной биографии Стаса, считаю себя обязанным упомянуть ещё несколько деталей его так называемого преступления. По его собственным словам, в тюрьме Стас оказался отнюдь не из-за убийства. Всем своим существованием он на протяжении нескольких лет целенаправленно нарушал законы, гораздо более суровые и неумолимые, чем уголовный кодекс. О тех законах не написано, правда, ни в каких сводах, перечнях или каталогах. Для них ещё не придумано даже имен, но они существуют и существовали всегда. Нельзя брать из этого мира что-то, ничего не привнося взамен. Нельзя раскрывать в себе способности, которых нет у обыкновенных людей, и оставаться при этом самым заурядным паразитом и лентяем.

То, что произошло со Стасом, не укладывается в обычные рамки. Однако, в то же время, всё происшедшее с ним в высшей степени закономерно. Более того: Стас знал, что нечто подобное должно было произойти, но продолжал испытывать судьбу. И роковой день настал.

Накануне он в очередной раз сильно повздорил с родственниками и при свидетелях в состоянии крайнего возбуждения пообещал прибить своего дядю. А дядя этот был у него богатый, держал сеть магазинов. В городе состоял человеком известным. И как это обычно происходит с людьми такого посола, натурой обладал весьма вспыльчивой. Плюс ко всему, он был одним из первых новых русских, одуревших в своё время от «свободы», то бишь, вседозволенности, что естественным образом наложило определённый отпечаток на всю его психику.

Одним словом, будучи чуть ли не вором в законе, что, впрочем, вполне сопрягалось с занимаемым им депутатским креслом в городской думе, Стасов дядя имел обыкновение учить бестолкового племянничка жизни, пенять на его беспомощность, бесполезность для общества и т. д. Стас, естественно, отвечал на дядины выпады своеобразно: мол, «вор должен сидеть в тюрьме», «бандюги тебе скоро двухметровочку-то презентуют за особые заслуги перед отечеством», и всё в таком духе.

А тут близился как раз дядин день рождения. Ну, Стас, и решил, опять же в присутствии третьих лиц, пошутить: сказал дяде, что придет на застолье и принесёт подарок «от себя и от братвы», и что наслаждаться этим подарком дядя будет иметь возможность всю оставшуюся вечность, в которую вступит сразу после вручения оного презента.

Дальше всё было как в фильме про гангстеров. Праздник у дяди был в лучших традициях, хотя, в силу неюбилейности даты, отмечали узким кругом, то есть, с родственниками. Стас про свои громкие слова, естественно, забыл, равно как и про дядин день рождения, идти на который он не собирался. Укатил куда-то за город. Вообще ни с кем в тот день не встречался, тренировался на свежем воздухе. (Это я рассказываю с его собственных слов. Официальная версия была, разумеется, другой). А когда поздно вечером домой вернулся, его уже ждали.

Выяснилось, что на дне рождения у дяди он, всё-таки, побывал и «подарок» свой действительно принёс. Его опознала соседка этажом ниже и чудом оставшаяся в живых двоюродная сестра. Последняя, впрочем, сказала, что в дядину квартиру Стас вошёл в маске, как у чеченских боевиков, так что лица его она разглядеть не могла. Но всё остальное — куртка, джинсы, рост, телосложение, и что самое главное, голос! — принадлежали, по её словам, двоюродному брату.

Стас, якобы, вошёл прямо из прихожей, не снимая обуви, в зал, где шло пиршество, извинился за маскарад, поздравил дядю и поставил прямо на стол цветастую картонную коробку. После чего, сказал что пойдёт разденется, причешется, ну, и так далее, а сам шмыг за дверь и был таков. Секунд через двадцать раздался взрыв, да такой, что у всего подъезда стёкла повылетали. За столом живых, само собой, не осталось. А сестричка-то как раз в этот момент нагнулась за чем-то. Вилка у нее упала, что ли? Одним словом, покалечило её здорово: стол-то весь вдребезги разлетелся. Но не убило.

Два месяца в больнице провалялась, а потом главным свидетелем на суд пришла. Кричала, что, если этой сволочи дадут меньше, чем смертную казнь, она разуверится в нашей правовой системе, и т. д. и т. п. А тут ещё у дяди энная сумма денег в тот день исчезла, и, как назло, похожую сумму нашли в загашнике у Стаса. Стас-то не такой уж и бедный оказался! Видимо, не только на пропитание себе «зарабатывал».

Дело было, короче, практически безвариантное. Да Стас, в принципе, ни о каком алиби тогда и думать не хотел. Всё, что с ним произошло, он принял сразу, без колебаний. Как он мне сам говорил, к тому моменту, он уже достаточно хорошо понимал, как строятся материальные события, и сопротивляться кривой судьбе считал бессмысленным.

Он мне даже больше сказал. Не знаю, как передать это без искажений. Данный момент по-прежнему остаётся для меня самым трудным во всей этой катавасии. Я не уверен, что правильно понял слова Стаса, но, как мне кажется, то, что он пытался до меня донести, было примерно следующим. События, которые с нами происходят, то, где мы находимся сейчас, где будем находиться в будущем, вся обстановка, все объекты «феноменального», как он выразился, мира, с которыми нам приходится сталкиваться, не могут доминировать над тем, кто понимает реальное устройство вселенной. Короче, в его конкретном случае, это сводилось к некой «индифферентности сознания» (Стасово выражение) по отношению к окружающим его вещам. В том числе к тюрьме и всем этим, мягко говоря, скотским условиям, в которых нас здесь содержат.

Другими словами, Стасу было до фени, посадят его на год, на пять или на пятнадцать. У меня даже возникло подозрение, что он и вышке бы особенно не сопротивлялся. Но это уже, как говорится, мои догадки. Однако, боже упаси вас подумать, что Стасу было наплевать на свою жизнь. Если честно, более жизнелюбивого человека я, вообще, себе с трудом могу представить! Когда мы с ним разговаривали, вся его манера излагать свои мысли, его голос, жесты заряжали меня какой-то необъяснимой радостью. Теперь я понимаю, что этот человек действительно жил, жил каждое мгновение. Он переживал свою жизнь, если можно так выразиться, в каждом вдохе и выдохе. И, я уверен, продолжает её переживать таким же образом и сейчас.

Оперу в штатском — или кто он там был — я этого всего, разумеется, рассказывать не стал. До сих пор об этом вообще не знает ни одна живая душа. Потому что, как такое расскажешь?! Стас ведь и ещё мне кое о чём поведал в эти долгие месяцы, что мы были друзьями. Он тренировался по своей книжке. По его словам, там были написаны самые невероятные вещи: как научиться летать, как двигать предметы на расстоянии, как перемещаться в пространстве самому. Он говорил, что вся эта информация изложена в его книге в какой-то зашифрованной форме, и что разгадка шифра заняла у него довольно много времени.

Он даже сказал один раз, что кто-то ему в этом помогал, но я, если честно, всерьёз его слова тогда не воспринял. Стас часто сетовал на то, что слишком медленно продвигается в овладении одной техникой, что его уже давно ждут, чтобы поручить какие-то более важные дела. Но, видите ли, какая петрушка: когда человек в один день говорит, что на воле у него теперь никого не осталось, кроме полоумной двоюродной сестрицы. (Он не любил об этом вспоминать, но на том дне рождения ведь присутствовали также и его мать и отец). Так вот в один день он утверждает, что никто его там не ждёт, а в другой говорит, что кто-то ему что-то важное хочет доверить. Тут, знаете, как человека не уважай, а сомнения некоторые волей-неволей начинают закрадываться. Уж так наш рациональный интеллект устроен.

Я ведь себе только отдаленно могу представить, даже после всего услышанного от Стаса, в каких материях бродила последние годы его неутомимая душа. Убедиться в его полной вменяемости случаев было у меня предостаточно. Теперь я в ней, тем более, не сомневаюсь. Кому это всё пишу? — не знаю. Ведь для людей вроде тех, кем я сам был четыре года назад, всё написанное здесь — полнейший бред, то, чего не может быть, «потому что не может быть никогда». Ну, да бог с ним. Вылью весь этот хлам на бумагу, а там будь, что будет. Ведь, по крайней мере, одной вещи Стас меня успел научить: делай то, к чему чувствуешь внутренний позыв, и не задумывайся о последствиях. Мироздание само разберётся, как воспользоваться результатами твоих стараний. Твоя забота — доверять своим чувствам, а логику применять только там, где уместно.

Стас освоил свою технику и, я думаю, уже приступил к выполнению тех неведомых простым смертным задач, которые поставила перед ним чья-то еще более неведомая воля. В тайне я, конечно, надеюсь, что когда-нибудь встречу его «по ту сторону колючки». Через месяц кончается мой срок. И пока мне абсолютно не известно, куда я подамся, что конкретно буду делать. Когда меня допрашивали, я поинтересовался у опера, не нашли ли в камере у Лопатникова какой-нибудь книги. Оказалось, нашли — сборник стихов одного восточного поэта, который умер чуть ли не тысячу лет назад. Вот вам и учебник!

Эх, Стас, жаль не успел ты мне объяснить, с чего начинать-то надо. Но чёрта с два я теперь отступлюсь! Если один человек смог это случайным образом найти, сможет и другой. Я помню, Стас сказал мне однажды:

— Если у тебя есть вопрос, но нет ответа, и если ты ищешь ответ, знай: в это же самое время ответ ищет тебя! И, в конце концов, он тебя найдет, если ты этого действительно хочешь…».

Глава четырнадцатая

Ретроспектива

— Это старая и очень простая суггестивная техника, которой пользуются в наши дни многие шаманы и парапсихологи индуистского и буддистского толка, — сказала Вера Алексеевна в ответ на Костин вопрос об источнике её знаний и навыков. — Техника позволяет быстро ввести человека в трансовое состояние и работает даже тогда, когда подопытный абсолютно не готов к адекватному восприятию своих видений и чувственных реакций.

Уголки Костиных губ чуть дрогнули при слове «подопытный», и Вера Алексеевна замолчала.

— Ну, ладно, — произнесла она через несколько секунд, — Нам со Славиком уже пора идти по домам, а у вас ещё будет время, чтобы обсудить сегодняшние Оксаночкины видения. Ты, Костик, постарайся окружить свою жену любовью и заботой в ближайшие дни — для вас обоих это будет иметь огромное значение!..

Оба гостя встали и направились к двери. Уже на пороге, во время прощального рукопожатия, Костя поймал в глазах Вячеслава отблеск тревоги и разочарования. Судя по всему, те несколько фраз, которые Оксана смогла произнести, придя в себя, не соответствовали его тайным ожиданиям.

И хотя Костя жалел Вячеслава, для него лично произошедшее стало хорошим известием: теперь едва уловимая напряжённость, всё ещё сохранявшаяся в их отношениях из-за Славиных несбыточных надежд, непременно рассеется.

Дело в том, что пренатальный делирий явил Оксане вовсе не сказочную рапсодию южно-американского кулачества. При погружении в транс, вместо аргентинского ранчо, она увидела всего лишь скромную крестьянскую хибару в одной из маленьких деревушек на острове Хонсю в Японии.

Гипотетическая Оксанина душа обреталась там в малопривлекательном, но довольно сильном и трудолюбивом мужском теле, у которого была сожительница-японка и которое, помимо ежедневной сельскохозяйственной подёнщины, занималось воспитанием пяти юных шаловливых созданий. В свободное от работы время душа неторопливо постигала азы дзен-буддизма, а когда дети выросли и жена умерла, оставила тяжёлое крестьянское бремя и поселилась в располагавшемся неподалёку от деревни монастыре, где и провела остаток дней в постоянных медитациях и учёных беседах.

Такой оказии Славик не ожидал. Костя же, напротив, счёл неожиданный исход этого мероприятия вполне закономерным; по крайней мере, нестыковки между видениями Оксаны и Вячеслава вписывалось в его собственную «теорию реинкарнации».

На протяжении целой недели встретиться со Славой Косте не удавалось: дома тот не ночевал, и днём никто из знакомых его не видел. Костя начал даже слегка волноваться.

Беспокоил его, впрочем, не только Слава, но и Оксана. Первые сутки после эксперимента девушка проявляла признаки того, что врачи назвали бы аменцией: она не могла сосредоточиться ни каком конкретном действии, забывала от том, что нужно поесть, с трудом одевалась, на улицу выходила только под Костиным присмотром, разговаривала очень мало — произносить вслух законченные фразы было для неё сложно, и спать ложилась, против обыкновения, рано.

Костя помнил наказ Веры Алексеевны и старался ни на секунду не оставлять девушку одну. Он сам готовил еду, кормил Оксану из ложечки, читал ей Маркеса и Хемингуэя, брал у соседей видеокассеты с комедиями.

Только на третий день Оксана начала потихоньку оживать: стала улыбаться, задавать вопросы и попыталась что-то рассказать о пережитом.

Перед тем, как ввести её в “total recall”, Вера Алексеевна сообщила, что глубина погружения и реальность ощущений зависят от способности человека, окунающегося в омут своего подсознания, довериться мастеру и максимально отдаться тому, что он будет чувствовать, видеть и слышать.

Оксана старалась, как могла, и происшедшее действительно потрясло её до глубины души. Эффект присутствия, или, лучше сказать, участия, был очень сильным. Она действительно ощутила себя мужчиной — жителем Японии, свободно говорящим на языке этой страны, понимающим и соблюдающим её обычаи, питающимся японской едой, любящим своих детей и уважающим супругу.

Оксана «включилась» в жизнь этого человека, когда ему было тридцать пять лет, и каким-то удивительным образом прожила её в течение получаса до самого конца. Это не было похоже на кино, потому что Оксана не ощущала себя зрителем — она находилась в теле японца, предавалась японским мыслям, совершала японские поступки и сливалась душой с японской религией.

Возвращение в московскую реальность было подобно второму рождению. Оксана, конечно, узнала себя, узнала Костю и их комнату; она помнила всё, что происходило с ней в этой, советской, жизни, но в первые часы после пробуждения та, восточная, биография была для неё гораздо реальнее. Настолько реальнее, что Оксане доставляло невероятные сложности вновь чувствовать себя молодой девушкой, живущей в огромном мегаполисе конца двадцатого века, и говорить по-русски.

Костя попробовал заикнуться о том, что всё увиденное его возлюбленной было результатом гипнотического трюка, создающего гиперреальные галлюцинации, но Оксана ни о каких галлюцинациях и слышать не хотела. Точь-в-точь как прежде Вячеслав. Девушка искренне и окончательно уверовала в переселение душ и даже попросила Костю достать ей что-нибудь по дзен-буддизму, чтобы заново ознакомиться с философией, столь близкой ей когда-то.

Костя не противился новым увлечениям жены, хотя по поводу реинкарнации остался при своём мнении. На Оксанины предложения снова зазвать Веру Алексеевну в гости и устроить аналогичный сеанс для него самого он ответил уклончивым отказом, сославшись на то, что в преддверии сессии пускаться в подобные авантюры было бы с его стороны очень не осмотрительно.

Кроме пары довольно бестолковых брошюр, никакой буддисткой литературы на русском языке в библиотеке МГУ не обнаружилось. Оксана была вынуждена набраться терпения и ждать, когда Вячеслав вернётся из скитаний и поделится с ней книгами на других наречиях.

Английским она владела довольно сносно, и прочитать какой-нибудь несложный религиозный текст для неё не составило бы большого труда.

Объявился Вячеслав на восьмой день. Костя случайно наткнулся на него, когда тот неторопливо шел по проспекту Вернадского в сторону общежития.

Мятая одежда и «уголовная» небритость говорили об отсутствие элементарных удобств в тех местах, где Слава находил себе приют в течение прошедшей недели.

— Здорово, пропащий! — радостно приветствовал его Костя, не обращая внимания на понурую физиономию приятеля. — Где ж это тебя столько времени носило, горе ты наше луковое? Никак в переходах да на вокзалах душевной свободы или романтики искал?.. Ты, что же, сам Веру Алексеевну к нам привёл, всё, можно сказать, устроил и после этого растворился в воздухе? Не гоже так поступать, брат, совсем не гоже!

— К чему теперь всё это, Константин? — неожиданно резко и угрюмо ответил Вячеслав. — Скажи лучше, как Оксана себя чувствует?

— Да с ней всё в порядке, старик! Ты что?.. — ответил Костя и слегка осёкся. — Теперь будете на пару меня убеждать в достоверности своих видений.

Вячеслав устало хмыкнул.

— Ты знаешь, Кость, меня, если честно, от всей этой глупой людской вигильности уже наизнанку выворачивает. Спать хочу. И в ванну. А после — чтобы целые сутки никто меня не трогал.

— Понял — не дурак, состояние, близкое к критическому? Ладно, топай в общагу, отсыпайся. Завтра к тебе заглянем.

Мироздание редко устраивает кардинальные повороты в жизни людей, не развесив заблаговременно, и где только можно, знаки, подсказки, намёки. Как говориться: «умеющий видеть, да увидит; имеющий уши, да услышит».

Человеческое сознание и воля бессильны что-либо изменить в предначертанном пути. Однако никто из обычных людей заранее не знает, что именно провидение вписало в его биографию. Каждый, кто думает, что он каким-то поступком или решением изменил судьбу, пребывает в заблуждении, потому что это его действие как раз и было запрограммировано невидимым, но вездесущим «программистом» вселенского Творения.

Нас по сцене всевышний на ниточках водит

И пихает в сундук, доведя до конца.

Так сказал древний поэт, проникший в тайны Существования и завещавший свою мудрость поколениям суетливых и чересчур самоуверенных потомков.

Для слепых свобода выбора — это стимул к жизни, для начавших понимать — стремительно теряющий свою обманчивую силу мираж, а для постигших Истину — великая ответственность.

Боль и страдания в нашей жизни происходят от человеческой невнимательности и глупого эгоцентризма. Человек думает, что он — нечто самостоятельное, нечто, наделённое волей и разумом. Ему абсолютно невдомёк, что никаких своих мыслей у него нет, и никакая своя воля ему не присуща.

Мы все — просто глупые паяцы, возомнившие себя богами. Мы привязываемся к миру вещей и к близким людям, думаем о них как о своей собственности, вожделеем их и совершенно не подозреваем о том, что не только предметы и живые существа, нам не принадлежат, но даже наши собственные тела.

Всё, что с нами происходит, — это выверенный до мельчайших подробностей спектакль, в котором мы, как актеры, ни на одну букву не смеем отступить от неведомого и предельно жёсткого сценария.

Зачастую, мы играем свои роли скрепя сердце, нас постоянно гложет зависть и недовольство идеями «режиссёра», и мы, безмозглые аматёришки, время от времени подумываем о дерзких «импровизациях», о «бросании вызова авторитетам», о «свободном искусстве».

Какая эгоцентрическая нелепица! Какой самовлюблённый инфантилизм!

Мы всего лишь говорящие куклы, наделённые способностью наблюдать. Всё, что от нас требуется, — это полностью и безоговорочно отдаться движениям Кукловода, раствориться в нашей игре, безмолвно созерцать её, и тогда мы сможем увидеть Его лик, почувствовать Его безмерную любовь и заботу о нас и осознать Его тотальную непогрешимость.

Он есть, а нас нет. Он жив, а мы мертвы. Вернее, даже не так: нас, как отдельных от него сущностей, никогда и не было. Мы — Его часть, но по правилам игры мы сможем понять это только тогда, когда отвернёмся от нашей «сценической» деятельности и углубимся в себя, в свою истинную суть.

Только знание Творца и ничто другое в этом мире даёт человеку ощущение гармонии и смысла. Двигаться в такт Его движениям, слышать Его волю каждую секунду — вот высшая обязанность человека. Всегда выбирать только то, что начертано в Его плане, не отвлекаться на человеческие фантазии и не мутить свою и чужие головы баснями о вознаграждениях за смелость, предприимчивость и усердие — в этом и заключается сакральная ответственность всех познавших.

А что, собственно, представляет из себя наша жизнь? Обыкновенное скольжение бесплотной тени (читай: нашего сознания) по «забору», испещрённому банальными мирскими событиями. Больше ничего!

Человеческое ощущение самости — это данаев дар, который заставляет тени верить в то, что они живые существа. Любой наш вздох, любое слово, любое движение, как на некой вневременной карте, уже отмечено на «заборе», ограждающем живой и вечный мир Творца от Им же придуманного театра теней…

Подобные мысли, точно молнии, проносились в Костиной голове, в то время как сам он, покоясь в одиночестве на бывшем супружеском ложе в «Крестах», невидящими глазами смотрел в пустоту. Он не спал уже седьмые сутки, и, самое главное, спать ему не хотелось. Сознание попеременно кидало его то в сети причудливых откровений, подобных описанному выше, то в горечь и муку воспоминаний о кошмаре, случившемся неделю назад.

В то роковое утро он проснулся измождённым. Необходимо было идти в университет, сдавать экзамен по урматам. Но, едва открыв глаза, Костя почувствовал себя настолько отвратительно, что, несмотря на добросовестную учёбу во все предыдущие дни, ему захотелось плюнуть на сдачу и остаться в общаге с Оксаной; выспаться как следует, возможно, глотнуть вина или пива, а потом, если желание появится, съездить в университет и договориться о переэкзаменовке.

Оксана, видя состояние мужа, измотанного ночной зубрёжкой, не возражала. Её собственный экзамен должен был состояться только через два дня, и расслабление в Костиной компании абсолютно ничему бы не повредило.

Возможно, всё дальнейшее не случилось бы, если Костя не напряг тогда свою волю, не принял контрастный душ, и не побрился.

После этих процедур он воспрянул духом и бодро произнёс:

— Ладно, пойду. Сдавать всё равно придётся. Сегодня или в конце месяца — разницы никакой. А лучше знать предмет, чем сейчас, я уже не буду.

— Как хочешь, милый, — ответила ему Оксана. — Если чувствуешь в себе силы и уверенность, поезжай. Может, так оно будет и лучше. Меньше «четвёрки» ты вряд ли получишь, а пересдача — по определению, не «пять»… Буду ждать и держать за тебя кулаки.

Воодушевлённый Костя вышел в коридор, но, к своему глубокому неудовольствию, обнаружил, что ни один лифт не работает. Чертыхнувшись, он стал спускаться по лестнице и на шестом этаже споткнулся, не удержался на ногах и упал на ступеньки, больно треснувшись головой о железные перила.

Даже такое явное «сопротивление» пространства не вразумило его и, выйдя на улицу, он поплёлся к остановке автобуса.

Ни один подходящий маршрут в течение сорока минут так и не появился.

Пришлось ковылять к метро, что закончилось серьёзным опозданием к началу экзамена. Но у дверей аудитории всё ещё толпилась очередь из нескольких студентов, и Костя с облегчением пристроился им в хвост.

Через пару минут после его появления из аудитории вышел дежурный преподаватель и осведомился, не желает ли оставшаяся партия прийти после обеда или на следующий день. Все как один, и Костя в том числе, завопили, что сие никак невозможно, потому что они и так выстояли здесь очень долго, а после обеда у всех дела.

Сдача в итоге состоялась, хотя и заняла почти два с половиной часа. А на заключительном вопросе с Костей произошло нечто странное: он внезапно ощутил нечеловеческую боль в груди и от неожиданности даже застонал. Экзаменатор испугался, что со студентом может случиться обморок, инфаркт или припадок, и готов был уже бежать за медицинской помощью, но через пару минут Костю также неожиданно отпустило.

Получив свою душой и телом выстраданную «пятёрку», он вышел из здания и поехал домой.

Как ни странно, но обычной послеэкзаменационной эйфории Костя не чувствовал. В голову лезли какие-то дурацкие мысли, исключительно мрачные, и время от времени начинало сосать под ложечкой.

Уже на подходе к «родному дому» Костя заметил необычную активность около общажного подъезда. Кроме подозрительной толпы людей, оккупировавших почти всё заасфальтированное пространство, у обочины стояли два микроавтобуса: один милицейский, а другой — скорой помощи.

«Опять, что ли, драка была, пока я в универ мотался? — озадачено подумал он. — Хотя сейчас вроде ещё светло, такого у нас раньше не водилось…».

Подруга Оксаны, стоявшая в первых рядах, случайно обернувшись, заметила Костю и с необыкновенно встревоженным лицом стала продираться ему навстречу.

— Костенька, милый! Ты только держись, родной мой! — оказавшись с ним рядом, заголосила она сквозь череду спазматических рыданий. — Горе-то какое! Господи!..

Костя уже не слушал девушку и напролом рвался к тому, что скрывала от него спрессованная масса опечаленных людей.

Прямо на асфальте, в полуметре друг от друга, лежали два тела — одно женское и одно мужское, свалившиеся, как можно было догадаться, с огромной высоты и принявшие мгновенную смерть от удара о землю.

Вокруг обоих трупов растеклись здоровенные лужи крови. Два милиционера дотошно опрашивали свидетелей и не позволяли никому приближаться к погибшим на расстояние, меньшее трёх метров. Чуть в стороне курил усталый и изрядно расстроенный всем драматизмом ситуации врач.

Увидев лица этих двух несчастных, несколько обезображенные последствиями падения, Костя без труда узнал в них черты Оксаны и Вячеслава. В ту же секунду всё окружающее пространство померкло в его глазах, и, не успев произнести ни единого слова, он потерял сознание.

Дальнейшие события слились в Костиной памяти в бессмысленную, полуреальную кашу.

Грустные люди в серо-фиолетовых фуражках пытались задавать ему какие-то совершенно неуместные вопросы, подсовывали длинные протоколы и заставляли их подписывать. Потом был морг и бюро похоронных услуг, где Борька и две Оксаниных подруги старались уладить, в его молчаливом присутствии, все необходимые формальности. Затем было кладбище, с которого Костю увозили совершенно обезумевшим от горя и слёз, поминки в общаге, бесконечные соболезнования и выражения глубокого сострадания. И только на третьи сутки те люди, которые не покидали его до этого ни на секунду, вдруг разом куда-то исчезли.

Костя вновь обрёл ощущение своего присутствия в этом мире, когда обнаружил себя лежащим в ночной тишине на их с Оксаной двуспальной кровати. Фатальная дереализация, в которую он погрузился около распростёртого на асфальте безжизненного тела своей любимой, исчезла также мгновенно, как и наступила три дня тому назад.

Всё это время Костя обитал в замкнутом «параллельном» пространстве, бесцветном и беспредметном, но зато в нем присутствовал самый родной для него человек на свете.

Двадцать четыре часа в сутки он непрерывно разговаривал с Оксаной, и это общение не казалось ему бредом. Он вообще не способен был ясно определить, что есть бред, а что — действительность, в этом внезапно свалившемся на него ужасе. В течение трёх дней Костя так до конца и не мог поверить в то, что, кроме как в своём воображении, он уже никогда не услышит Оксаниного голоса, не дотронется до её рук и лица, не прижмёт её к себе и никогда не ощутит вкус её поцелуя на своих губах.

Сама идея этой невозможности казалась ему полнейшим абсурдом. От него как будто бы оторвали главнейшую часть его существа, а всё оставшееся сделали пустым, превратили в голую идею, схематический замысел без живого содержания.

Костино сознание отказывалось мириться с новым качеством его земного бытия и настырно удерживало себя в окружении бесплотных утешительных грёз.

Это началось часа через два после того, как Костя вынырнул из океана своего защитного эскапизма в холодную и жуткую реальность предстоящего одиночества.

Первое время он по инерции продолжал рефлексировать, теперь, правда, уже понимая, что разговаривает сам с собой. Как это ни удивительно, но страха, боли или смятения Костя не испытывал. Оксаны не было с ним физически, и всё же этот факт отнюдь не казался ему конечной точкой в его отношениях с любимой. Периодически возникал вопрос о собственной вменяемости, но Костя гнал его прочь.

Милиция так и не смогла установить, каким образом двое молодых людей умудрились выпасть из окна Вячеславовой комнаты, хотя на руках девушки были обнаружены синяки, полученные, видимо, вследствие борьбы; и если застывшее в момент удара лицо Вячеслава выражало глубокое спокойствие и удовлетворение, то на лице Оксаны был ясно виден сильнейший предсмертный ужас.

Следствия, как такового, правоохранительные органы возбуждать не стали, поскольку, будь эта трагедия коллективным самоубийством или преднамеренным лишением жизни, наказывать было всё равно уже некого.

Парадоксально, но судьба Вячеслава, равно как и его апокалипсическое деяние, не вызывало у Кости никаких агрессивных эмоций. Орудие сослужило свою службу, и теперь орудие мертво. Костю гораздо больше занимало, чьим орудием был Вячеслав, и в чём вообще заключался замысел того невидимого демиурга, который смеет столь безжалостно ломать человеческие судьбы и надругаться над самым святым, что только есть в подлунном мире, — над божественной любовью.

Кроме Вячеслава, он не раз вспомнил также и Веру Алексеевну с её таинственными пророчествами, однако роль этой колдуньи сводилась, скорее всего, к функции катализатора, нежели источника вселенского зла.

Какой прок был ей убивать Оксану? Вера Алексеевна намекала на то, что обладает некоторой информацией о грядущих потрясениях в Костиной жизни, но ведь «знать» ещё не означает «быть способным что-то изменить по своему усмотрению».

Костя строил логические выводы и, чем дальше пытался в них углубиться, тем больше осознавал бессмысленность этого процесса. Теперь не имело значения, как, почему или из-за кого он остался один. Гораздо полезнее, как ему казалось, было выяснить, действительно ли Оксана потеряна для него навсегда. Не в физическом смысле, разумеется, — но в смысле реальном. Именно за это слово, «реальный», Костя и пытался тогда ухватиться.

Он чувствовал, что его любовь никуда не исчезла и не ослабла. Он не мог видеть Оксану, но внутренние ощущения были такими, как будто в самом центре его существа — в душе или в сердце — поселилась некая весточка от любимой, и она была настолько животворяща, что всякие следы уныния начали сами собой выветриваться из Костиной головы подобно мелкой пыли на хорошем сквозняке.

Костино сознание настойчиво возвращалось к словам Веры Алексеевны о том, что он сам найдёт выход из всех свалившихся на него бед. И теперь Костя чувствовал: выход был где-то здесь, на расстоянии вытянутой руки. Оставалось только нащупать дверь и взяться за ручку.

«Оксаночка, милая, — шептали его губы в ночной тишине. — Я скоро приду к тебе. Я знаю, как найти то место, где ты теперь живёшь. Я люблю тебя, родная моя!»

В груди нарастало возбуждение и радостное предчувствие. Но через два часа стремительного метания в кромешной темноте на границе двух миров Костя почувствовал, что силы покидают его. Сердце вновь наполнилось смертельным отчаянием. Перейти рубеж было невозможно: нечеловеческие усилия лишь заставляли его биться головой о невидимую преграду, а затем он, как мячик, отскакивал обратно — в глухой сумрак своих мучительных стараний.

Настала минута, когда он почувствовал, что готов сам выброситься из окна. Вскарабкаться на подоконник и сделать шаг в пустоту было так просто. Всего один шаг, несколько секунд падения, и они воссоединяться с Оксаной навеки.

Почему он так и не встал тогда с кровати, Костя вряд ли бы смог доходчиво объяснить. Не случись ЭТО ещё в течение нескольких минут, всё, наверное, было бы кончено. Но ОНО произошло, и Костя остался жив…

Впоследствии он много раз вспоминал о той загадочной и непостижимой секунде, которая разделила всю его жизнь на две неравные части. Первая из них была прожита неким «добрым домашним животным», умевшим повторять чужие слова, но своего собственного сознания и внутренней цельности не имевшего. А вторая обозначилась появлением существа разумного — человека, обладающего способностью видеть и чувствовать суть вещей и явлений.

Костя сформулировал произошедшую с ним метаморфозу многими годами позже. А в ту ночь ему было не до отвлеченных размышлений.

Он испытал нечто абсолютно невообразимое для обычного человека. Это было подобно мгновенной смерти и новому рождению в один и тот же момент. Как будто разом зажглись десять тысяч солнц, но свет их ударил не по глазам, а внутрь, в самый центр Костиного существа.

Внезапно вся комната, весь мир вокруг стали живыми. Костя и окружающее пространство сделались единым целым. Отовсюду лилась странная, беззвучная музыка, непохожая ни на что, когда-либо сотворённое человеком.

Костя совершенно забыл, о чём думал всего несколько мгновений назад. Его вообще как будто бы ни стало. Он видел своё тело, видел предметы, находившиеся в комнате, но всё это представлялось ему чем-то ненастоящим. Истинным и реальным было только единство со всем бесконечным мирозданием и невероятный экстаз от глубокого переживания этого единства…

А потом заработал интеллект. Присутствие целой вселенной, внезапно оказавшейся у него в груди, сделало разум бесполезным подобием никчёмной обезьянки, столько лет кичившейся своей сообразительностью, а теперь неспособной объять и миллионной части того, что единомоментно открылось его внутреннему взору.

«Процессор» в голове стремительно набирал обороты, и уже через десять минут скорость и глубина Костиного мышления возросли настолько, что он всерьёз начал опасаться.

Каждую секунду одно озарение сменялось другим. На любой вопрос мгновенно приходил ответ. Казалось, в мире не существует ни одной тайны, в суть которой Костя не смог бы теперь проникнуть, ни одной загадки, которую он не смог бы разгадать.

Периодически мелькала шальная мысль, что по природе своей люди не способны так быстро думать, что с ним происходит нечто, совершенно невообразимое, нечто, из ряда вон выходящее.

Последующие четверо суток Костя не сомкнул глаз. Всё его внимание было сконцентрировано на «приёме» его личной «Торы», хотя о содержании и истории этого древнего документа он не имел тогда ни малейшего представления.

Новая, собственная, картина мира стремительными темпами выстраивалась на обломках до основания разрушенной, некогда заимствованной у социума, старой. Он уже не мог смотреть на происходящие события и случайности как на разрозненные проявления космического хаоса: все вещи и все живые существа, когда-либо существовавшие во вселенной, существующие ныне, и только лишь ожидающие часа своего появления, уже были отмечены, согласно его внутреннему гносису, на скрытом плане мироздания.

Все области Сущего представлялись ему теперь неразрывно связанными между собой. Вселенная превратилась в живой и разумный организм. Сознание этого организма было трансцендентно нашему миру, то есть, здесь ему невозможно было подобрать ни подходящего описания, ни объяснения. И тем не менее, именно это сознание вдыхало жизнь и движение в пустые и бесчувственные формы, им же самим сконструированные и разбросанные по земле и космосу.

Понятие «я» в данной картине мира выглядело совершеннейшей иллюзией. «Я» определённо не могло быть телом; и, как теперь Костя убедился, умом оно тоже быть не могло.

Личность каждого человека вдруг стала казаться ему мыльным пузырём; и, в то же время, в самой сердцевине человеческого существа он видел теперь нечто настоящее, нечто живое и нетленное. Оно обитало в нас, находясь при этом вне времени и вне пространства, для него не существовало рамок и ограничений.

Это и был тот самый разумный вселенский организм, имевший физический дом в теле каждого животного, каждого человека и каждого растения. В неживой природе, в солнечном свете и даже в пустоте он тоже был. Не существовало такой точки во всём мироздании, где бы он не проявлялся в том или ином облике. Суть его была невидима, неописуема и непознаваема; проявления его были бесконечны…

Четыре дня подобных размышлений вымотали Костю до предела.

После похорон он отверг предложение родителей переселиться к ним и вернулся в «Кресты». Закрыть дверь в своей комнате Костя то ли забыл, то ли не захотел, что в итоге спасло его от голодной смерти.

Оксанины подружки заботились о нем, как могли: готовили ему еду и не уходили до тех пор, пока абсолютно потерявший связь с внешним миром бедолага не отправлял в желудок достаточное её количество. Друзья заходили выразить свои соболезнования, но общаться с ними Костя не мог. Дни и ночи напролёт он только и делал, что лежал или сидел, приняв неподвижную позу: сначала в бредовом забытьи, а потом, после своего перерождения, — в глубоком катарсисе внутренних озарений.

Сколько ещё могло продлиться блуждание между небом и землёй, и чем закончилась бы многодневная бессонница, никому неизвестно, но на восьмые сутки после Оксаниной смерти ни на секунду не утихавший поток дхармических прорывов внезапно остановился.

Как и во все предыдущие дни, он безмятежно лежал в тот вечер на кровати и не обращал внимания на стуки в дверь, на входивших и выходивших людей, равно как и на их разговоры. Но когда над его головой внезапно нависло лицо Веры Алексеевны, пытавшейся что-то ему втолковать, Костя вынужден был прийти в себя.

Глава пятнадцатая

Бельгия, Гент, июнь-июль 2006

— Любопытно, — сказал Костя вслух и закрыл тетрадь. — «Некий человек передаст тебе что-то написанное на бумаге…». Так-так-так… О, shit! — тут же спохватился он и побежал к телевизору.

Первый тайм матча Германия-Швеция был уже сыгран. Оставалось ещё пять минут перерыва, и бельгийский комментатор то и дело напоминал зрителям, что пока немцы вели в счёте 2:0.

Во второй половине никаких интересных событий так и не произошло; голов, по крайней мере, ни одна из сторон забить не сумела.

— Эй, медведь пьяный! — гаркнул Костя в телефон, выудив из его памяти номер Кирилла. — Хватит на массу давить, зарю новой эпохи проспишь!

— Какого дьявола! — буркнул в ответ недовольный голос, принадлежавший явно нетрезвому человеку. — С ума, что ли, все посходили?

— А-а, так я уже не первый? Вставай, вставай, тюлень мохнатый!

— Щас! Держи карман лодочкой, васюкинский шахматист!.. Я уж лучше телефон вырублю.

— Я те вырублю, поганец! — засмеялся Костя. — Давай, рассказывай — и чтоб без вранья! — откуда тетрадь взял?

— Какую ещё тетрадь? — с явной неохотой ответил Кирилл.

— Серую, с «фатазией» по мотивам произведений Стивена Кинга.

— А, эту… Я ж тебе говорил: от прошлых хозяев осталась. Они, правда, утверждают, что тетрадка случайно к ним попала, типа, незнамо откуда.

— Что за бред?! Как это, незнамо откуда? Автор у истории хотя бы есть? Или её архангел Гавриил из Небесной Скрижали под шумок ксеранул и твоим предшественникам на флэт закинул?

— Костян, ты чего так распетушился? Ну, черканул какой-то филолог рассказик для пацанов… Не ожидал, брат, что тебя так сильно зацепит!

— Кирюх, ты, чё, из меня сегодня болвана решил вылепить? Рассказ на русском языке написан! А мы с тобой где сейчас находимся? Сколько, по-твоему, филологов, пишущих «уголовочку» по-русски, могут жить в Бельгии?

— Ой, да сколько угодно! В этой квартире раньше вообще эмигрантская блат-хата была. Тут куча народа перетопталась.

— Понятно. Концы в воду — так это называется?.. Ладно, смотри Аргентину с Мексикой. Гимн уже поют, потом созвонимся.

Последующие девяносто минут, плюс перерывы, плюс добавочное время, Костя провёл в таком напряжении, что вспоминать о чьей-то странной «фантазии» на криминальные темы ему было совершенно недосуг.

Звёздное будущее любимой команды могло в каждую секунду перечеркнуться самым нелепым образом. И из-за кого? Из-за мексиканских импровизаторов, неожиданно почуявших дикий футбольный азарт.

Решил исход этого безумного поединка Макси Родригес, который на 98-ой минуте классически принял мяч на грудь и, не давая ему опуститься, пробил в дальний верхний угол.

Мексиканские парвеню были высланы домой, а Аргентине предстояло через шесть дней сразиться с хозяевами чемпионата.

Окрылённый этой нелёгкой, но вполне заслуженной победой, Костя тут же хотел позвонить Эвелин, однако телефон бесстрастно сообщил ему, что абонент находится вне зоны досягаемости.

Ни чуть не удивившись, он мигом оттарабанил вежливую смс-ку для установления хотя бы письменного контакта: «Сударыня, помнящие вас жители Гента шлют вам массу виртуальных приветов! И ждут не дождутся подробного рассказа о том, как проходит штурм непальских эзотерических высот…».

Через минуту позвонил Эдик:

— Fama semper vivat! Вечная слава победителям! Как самочувствие, заложник купидонов? В Ремушан едешь? — грянул он одним залпом.

— Еду, куда же мне без Ремушана, — смеясь, ответил Костя. — Сам-то где сейчас? Пьёшь?

— Не без этого, не без этого… — менторским голосом отчеканил Эдик. — В Намюре я, у друзей.

— Ну, ладно, появишься в Генте, звони! Куда-нибудь выберемся.

Не успел Костя дать отбой, как телефон в его руке снова зазвонил. На сей раз это был Кирилл:

— Не, Костян, у меня слов нет! Боковой судья вааще просто обдолбанный васюкинский шахматист! Какого хрена он гол не засчитал?

— Да, пенёк слепошарый, чё тут говорить!.. Ты, кстати, в себя-то пришёл?

— После такого матча — как и не пил вовсе!.. У тебя на завтра есть какие-то планы?

— Что, требуешь продолжение банкета?

— Да нет, хочу в квартире немного разгрести, лампы повесить, мебель собрать. От лишней пары рук не откажусь, если у тебя стрелок никаких нет. Пиво, само собой, моё!

— Приду, конечно, какие проблемы.

Ответа на свою смс-ку, отправленную в Непал, Костя так и не получил. Следующий день они с Кириллом провели в честных трудах, освящённых добрым аббатским пивом и заказной итальянской кухней.

Вечером поглядели, как Англия вынесла Эквадор. А затем удивлённо таращились на беспрецедентный по своей нелепости матч Португалия-Голландия, в котором судья из России, Валентин Иванов, видимо, решивший стать главным героем состязания и войти в историю футбола как самый принципиальный арбитр, сподобился показать за девяносто минут игры 16 жёлтых карточек и 4 красных.

В итоге, «рекорд всех времён и народов» Иванову засчитали, португальцы одолели «оранжевых» со счётом 1:0, а голландцы смертельно обиделись на русского «борца за чистоту футбола» и всерьёз вознамерились уничтожить его судейскую карьеру.

Новая рабочая неделя позитивных ожиданий, наметившихся, было, в Костином сознании, увы, не оправдала.

Каждый день он беспрерывно мусолил номер Эвелин, в надежде застать её у телефона, строчил смс-ки, однако на все его призывы ответом была одна лишь только глухая, можно сказать, провиденциальная тишина.

«Ну, вот и всё, — повторял он каждый раз с каким-то мазохическим упоением. — Поиграли и забыли…». Но на следующий день всё-таки обречённо пытался звонить снова, отправлял сообщения и ждал хоть какого-нибудь отклика, тем самым ещё больше вгоняя себя в липкую, миазмическую хандру.

Недавно прочитанная рукопись теперь не возбуждала в нём никакого живого интереса. «Моя сказка о великом будущем закончилась двенадцать лет назад. И раз уж за такой длительный срок ничего не произошло, надеяться на чудо в моём нынешнем положении было бы просто глупо».

Выход Украины в ¼ финала засчёт выигрыша по пенальти у швейцарцев и триумфальная победа Франции над Испанией разбавили, подобно свежей струе, то едкое болото, в котором обнаружил себя Костя после ряда неудачных попыток установить электронный контакт с похитительницей своего сердечного покоя. Однако матчи эти состоялись в понедельник и вторник, а следующая за ними игра должна была произойти только лишь в пятницу.

— Ты, Константин, что-то последние дни сам на себя не похож! — упрекнул его как-то в офисе бдительный Рене. — Молчишь, в кафе с нами не ходишь, не улыбаешься. Ты часом не заболел?

— Теперь уже и не знаю, мой друг… — задумчиво ответил Костя.

— То есть, как это не знаешь? Ведь что-то же тебя беспокоит?

— Да, беспокоит: душевный сатириаз.

— Сатириаз?.. Никогда о такой болячке не слышал. А как она проявляется?

— Вообще-то «сатириазом» медики называют усиленное половое влечение у мужчин. В народе эту болезнь ещё «стояком» кличут. Но у меня сатириаз не физиологический, а душевный. Понимаешь?

Рене задумался.

— Ты, что же, всех баб как потенциальных Джульетт воспринимаешь?

От подобной гипотезы Костя невольно хихикнул.

— Если бы так, Рене! Если бы так… Ладно, не бери в голову! От всех душевных недугов лекарство существует только одно — время. И оно у меня есть. Так что, живы будем — не помрём.

— Дай-то Бог… — деликатно сказал Рене.

В пятницу Костя снова взял отгул, против обыкновения поднялся чуть свет, торопливо умылся и привёл себя в порядок. Затем он кинул в маленькую дорожную сумку пакет копчёной нарезки, хлеб, три бутылки Rochefort вместе с фирменным стаканом, пачку орехов, четыре гигантских яблока, многофункциональный швейцарский нож и вышел во двор, где стояла его бэха.

Через какие-то сорок минут он уже бодро шагал от платной парковки в Остенде к призывно желтеющим впереди холмикам песчаных береговых дюн.

Лазурное небо с ещё не успевшим далеко оторваться от горизонта нежным июньским солнцем и тихий, безмятежный простор Атлантического океана как нельзя лучше способствовали настрою на плодотворный отдых, столь необходимый измученной душе и столь ценный в преддверии, возможно, главной игры нынешнего футбольного чемпионата.

«А ведь я ещё ни разу в жизни не сидел на пляже один! — пришло вдруг Косте на ум. — Любопытный факт…». Он принялся, было, методично тестировать свои внутренние ощущения на предмет того, что «день грядущий нам готовит», однако долго оставаться в режиме холодного наблюдателя не смог.

«Телефончик я всё-таки грамотно дома оставил! — похвалил себя Костя за проявленное мужество и хитро улыбнулся. — Как начнёт конкретно ломать — бутылку пива и в море».

Он выбрал сухое местечко в пяти метрах от воды, не спеша разделся, окинул взглядом пока ещё безлюдный пляж, высыпал на ладонь немного орехов из пачки, отправил их в рот и довольный полез купаться.

Когда, после часового плавания, Костя вновь ощутил твёрдую землю под ногами, на всей широте акватории уже деловито суетились первые толпы отдыхающих и курортников.

Медленно и со вкусом позавтракав, он обнаружил валявшийся неподалёку крепкий железный брус, вколотил его в песок там, где воды было по щиколотку, и закрепил на нём бутылки с пивом, уложенные в заранее приготовленный целлофановый мешок.

Окончательно высохнув, Костя намазался солнцезащитным кремом, переориентировал полотенце таким образом, чтобы лучи поднимавшегося светила упирались ему точно в пятки, и занял стандартную для таких случаев позу «французской лягушки на противне».

Как это ни странно, любовная персеверация его почти не терзала.

«Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья!» — убеждённо продекламировал он в самый разгар дневной активности, когда берег уже кишел людьми, а солнце пекло так, что ему приходилось окунаться в море чуть ли не каждые десять минут.

«Я вас любил, любовь ещё, быть может… а может и не быть… Ладно, если аргентинцы сегодня выиграют, я дождусь седьмого числа! А если проиграют, то уж, не обессудьте, ma chere…».

Из трёх бутылок за весь день он, в результате, выпил только две, сочтя этот доблестный факт верным знаком грядущего исцеления, и, когда пробил час «Ё», загодя выверенный с таким прицелом, чтобы подъехать домой как раз к началу первого тайма, Костя собрал вещи, надкусил последнее яблоко и твёрдым шагом двинулся к парковке.

Ещё на лестнице он услышал, как в коридоре истошно вопит его мобильник. Через три секунды он был уже внутри.

— Ты чего трубку не поднимаешь? — обиженно спросил телефон голосом Эдика.

— Я медитировал на природе, — ляпнул Костя первое, что пришло ему в голову.

— Кто медитировал? Ты?!

— А что, подобные занятия бросают тень на мою репутацию или как-то унижают моё достоинство?

— Поговорку народную слыхал: куда шестом не достанешь, туда носом не тянись?.. — Эдик на пару секунд замолчал, видимо, давая Косте время на обдумывание этой глубокой максимы, потом добавил уже более снисходительно:

— …Впрочем, как сказал однажды Сенека: «Paucis opus est litteris ad mentem bonam — Для хорошей души не требуется много науки!».

— Спасибо, родной, за твою искреннюю, непоколебимую веру в столь безнадёжное предприятие, как мой духовный рост! Я, пожалуй, всплакну по этому поводу. Ты не возражаешь?

— Ладно, Коська, — перебил его Эдик, довольным произведенным эффектом. — У тебя никого сейчас нет?

— Никого.

— Тогда жди, через пять минут буду!

Костя тихо улыбнулся этой милой простоте, которую наши всезнающие предки почему-то ставили ниже воровства, кинул сандалии в шкаф для обуви и пошел в ванную принимать душ.

Не успел он толком вытереться, как в дверь позвонили.

— Врубай телик! Игра начинается! — заголосил Эдик, не успев ещё переступить порог.

— Да охолонь ты, Горлаций!

— Ты на море, что ли, был?.. Ладно, одевайся пока. Я сам всё сделаю.

Когда Костя, с голым торсом и мокрой шевелюрой, появился в комнате, Эдик, прихлёбывая Westmalle из фирменного стакана, уже пялился на стоявших в центре поля Баллака, Рикельме и главного судью матча, как раз кидавшего перед ними монетку.

— Садись! — мимоходом бросил он Косте. — Rochefort я тебе принёс, но наливать пока не стал, чтобы газы не выходили. Так что, самообслуживайся!

В первом тайме серьёзно потревожить Йенса Леммана (немецкого вратаря) гостям из Южной Америки так и не удалось.

— Хреново дело! — мрачно сказал Костя и направился на кухню за новой дозой «успокоительного».

— Не то слово!.. Пекерманну бы наших военных фильмов поглядеть. С немцем же нельзя в догонялки играть: либо ты его мочишь, либо он тебя. Aut cum scuto, aut in scuto — или со щитом, или на щите!

— Ладно, Цезарь! Был ведь в истории футбола и 1986-ой год…

На 49-ой минуте Рикельме выполнил подачу с углового, и Айяла направил мяч головой в притирку с ближней штангой, так что ни Лемман, ни защитники дотянуться до него уже не могли.

Аргентина повела в счёте, а Костя и Эдик в обнимку скакали по комнате и истошно орали «гол!», перекрывая шум телевизора.

— Ты был прав! — заметил Эдик, когда матч продолжился, и они с Костей вновь устроились на диване с полными бокалами пива в руках. — Однако ещё не вечер. Главное теперь не ошибиться!

К сожалению, выполнить Эдиков наказ аргентинцам не удалось.

На 80-ой минуте Баллак подал в штрафную, Боровски переправил мяч Клозе, а тот головой послал мяч прямо в сетку.

Тридцать минут дополнительного времени обе команды, тянули резину, надеясь проверить свою счастливую звезду в серии послематчевых пенальти.

И проверили.

Сначала Айяла пустил мяч бесхитростно низом, и Лемману удалось его поймать. А затем не выдержали нервы у Комбьяссо, и Йенс Лемман с мячом в руках вышел принимать поздравления от бундестима, от огромной массы желто-красно-чёрных на Olympiastadion и от всей Единой Германии.

Минут пять сидели молча.

— Ну, вот и всё, Эдюньчик! — загробным голосом прервал тишину Костя. — «Мне некуда больше спешить, мне некого больше любить…».

— Да перестань ты, ей Богу! — не уловив двойного смысла в фольклорной цитате, возмутился Эдик. — Ещё ведь есть Украина. Франция, наконец.

— Украина до полуночи явно не доживёт, а Франция…

— Да типун тебе на язык, иуда племени человеческого!

Кое-как дождались второго поединка, и здесь по-настоящему волноваться пришлось одному только Эдику. Костя ни капли не верил, что соотечественники его друга смогут оказать итальянцам хоть какое-нибудь серьёзное сопротивление. Так оно и вышло.

Нокаутированные, в сухую разбитые славяне, проигравшие свой последний матч на мировом первенстве со счётом 3:0, с опущенными головами покидали гамбургский стадион. Эдик, чей вид был не менее траурным, сухо пожал Костину руку, обулся и пошёл в кабак заливать свою грусть.

Когда порожние бутылки были вынесены на кухню, бокалы тщательно вымыты и поставлены обратно в шкаф, унылый и хмурый, как лондонская погода, Костя вдруг вспомнил о своём мобильнике.

— Там вроде были какие-то месседжи, — проговорил он вслух, широко позёвывая. — Надо глянуть…

Будто уловив, что хозяин думает о нём, телефон загудел и начал подавать сигналы, характерные для входящих смс-ок. Ну, разумеется, это был Луиджи!

«Sorry, my dear brother! I am terribly sorry!..» — таков был его комментарий на последнее футбольное событие. «Лицемер!» — укоризненно ответил ему Костя. «May be… Каюсь! Но ваши hohly, по-моему, и не стремились к победе». «Это точно. Выход в ¼ финала был для них всё равно как для бразилов — чемпионский титул». «Для каких ещё бразилов?!» — обиделся итальянец. «О’кей, о’кей. Для немцев», — подначил его Костя. «Всем задницу надерём! Всем до одного!» — пообещал грозный выходец из Палермо. «Ну, ну…».

Ответов больше не было, и Костя полез читать другие месседжи, пришедшие за день. В памяти мобильника он нашёл семь пропущенных звонков и три смс-ки от Эдика, два звонка и одно сообщение от Кирилла, ещё несколько попыток дозвона с неопределившимися номерами, голосовую почту от Рене и Клаудии из HR — они, оказывается, были не в курсе, что Костя взял выходной; иными словами, ворох ненужного мусора и ничего по делу.

Регистр звуковых сообщений показывал, однако, три позиции. Стало быть, кроме Клаудии и Рене, кто-то ещё очень жаждал с ним сегодня поговорить. Когда v-mail box начал проигрывать третий месседж, в глазах у Кости потемнело, а уши стали холодными.

«Константин, привет, это Эвелин! Извини, что не отвечала на звонки и письма: в ашраме нет абсолютно никакой мобильной связи. Полное средневековье. Но вообще тут занятно: для меня очень много нового… Сегодня нашу группу вывезли на экскурсию в Тибет. Скоро подъедем к Лхасе. Природа здесь необыкновенная!.. Спасибо тебе большое за такую лавину смс-ок! Я по тебе тоже скучаю… Ну, ладно. Увидимся через неделю. Целую! Пока!».

Это был удивительный матч. Настоящий шедевр. Истинная жемчужина немецкого Мондиаля. Костя ликовал. Самоуверенные на стадии группового турнира и в 1/8 финала бразильцы как будто бы отказывались понимать, что их победное шествие к венцу мирового первенства уже закончилось.

Исход встречи решил всего один гол, забитый Анри на 57-ой минуте после ювелирной подачи Зидана. Один гол. Но всё-таки это была триумфальная, можно сказать, эпохальная победа!

Ещё вчера готовый уйти в полную резиньяцию из-за печального фиаско его любимой команды, Костя воспрянул духом.

«Как всё-таки справедливо и тонко устроен наш мир! Ведь я не поверил вчера твоему сообщению, Эвелин, попросил знака у небес, и вот вам, пожалуйста, куда уж красноречивее. Vivat, la France!».

Во вторник, когда Италия отомстила немцам за Аргентину, выиграв у них в полуфинале со счётом 2:0, Костя первым отбил смс-ку Луиджи: «Вы полностью искупили свою вину, brothers. Отныне перед Богом и всем мировым сообществом Италия чиста, как Дева Мария до соития со Святым Духом!».

«Подожди воскресенья, братишка! Ты ещё увидишь, что такое настоящий футбол!» — не замедлил прийти ответ. «Я лучше подожду завтрашнего дня и погляжу, кто будет вашим соперником…».

И завтрашний день стал апофеозом Костиного счастья.

Португалия, выигравшая у англичан по пенальти в ¼ финала, конечно же, оказала сопротивление подопечным Раймона Доменека. Виктория далась нелегко. Разрыв снова был минимальным: 1:0. Но по классу игры Франция выглядела сильнее. Победа была честной и заслуженной.

— Да, рано я начал петь тризну над своей судьбой. В моей жизни грядут действительно большие перемены! Ура!! — холистически подытожил Костя футбольные «намёки» мироздания, выключил телевизор и тут же начал отстукивать смс-ку Эвелин.

«…Если хочешь, могу встретить тебя в аэропорту», — закончил он своё сообщение, но ответа на него так и не последовало.

В пятницу днём, когда Костя сидел на переговорах с клиентом, его телефон, покоившийся во внутреннем кармане пиджака, вдруг начал вибрировать, сигнализируя входящий звонок. Осторожно достав аппарат и незаметно для окружающих глянув в окошко монитора, Костя едва не подскочил на стуле: звонок был от Эвелин.

Вероятнее всего, девушка пробовала связаться с ним по дороге домой. Но положение было такое, что поднять трубку он никак не мог. В надежде на то, что Эвелин оставит ему звуковое сообщение, Костя положил телефон обратно в карман, дождался перерыва и пулей выскочил за дверь.

Слышимость была очень плохой, v-mail box постоянно шуршал, хрипел и улюлюкал, так что, в результате, до Кости дошли только обрывки отдельных фраз: «…порта Катманду… через сорок минут… доберусь сама… позвоню, когда…».

Он тут же попытался набрать её номер, но безуспешно: видимо, самолёт уже взлетел.

До восьми вечера Костя никак не мог успокоиться. Звонков не было, и телефон Эвелин не отвечал. Вместо неё объявился Эдик.

— Мы тут с Кирюхой зависли в Прелюдии. Нужен третий. Подкатывай, короче!

— Да вы, чай, давненько уже там пришвартовались?..

Вливаться абсолютно трезвым в пьяную компанию особого желания Костя не испытывал.

— Три часа назад якорь бросили. А какая разница?

— Не могу, Эдюнь. Звонка важного жду.

— Debes, ergo potes! (Ты должен, следовательно, можешь!). Здесь подождёшь.

— Ну, ладно, — ответил Костя, раздумывая. — Может, подгребу. Кирюхе скажи, чтобы не частил. И на улицу его почаще выводи.

— Да мы и так на улице сидим. Ты лучше сам резину не тяни… Чё-то я ещё хотел тебе сказать… А-а! Тетрадочку захвати серую.

— Что, и ты уже в курсе?! Ладно, захвачу.

«Если Эвелин из аэропорта будет добираться сама, то позвонит мне, скорее всего, после того, как немного отдохнёт, примет ванну, поест, — логически прикинул Костя. — Сколько, интересно, летит этот чёртов самолёт из Катманду до Брюсселя?.. В любом случае, сегодня мы вряд ли встретимся. А коль так, почему бы мне и не выпить пару кружечек?».

Эвелин позвонила, когда он заканчивал свой первый стакан. Она была такой уставшей, что не смогла представить ему даже кратенького экспозе своих непальских приключений, лишь попросила в девять утра подобрать её и ещё двух участников слёта у Южного Парка.

Эдик хитро глянул в сияющие Костины глаза, когда тот вновь приложился к своему стакану, и молвил:

— Гляди там завтра в оба! Не эксцитативничай!

— Чего-чего? — хором спросили Костя и Кирилл.

— Башку не теряй, в смысле! А то ведь, как сказал Публий Сир: Animo imperabit sapiens, stultus serviette. (Умный натурой своей управляет, а глупый ей служит). Кирюха, давай тост!

— Алаверды.

— Я скажу, — вызвался Костя. — Чтобы финал прошёл удачно! То есть, чтобы победили наши!

Выпили, обсудили, кто, в данном случае, подразумевался под «нашими», заказали ещё по одной, потом проводили пьяного Кирилла, вернулись в Прелюдию и долго сидели над злополучной тетрадкой, выясняя, могли ли описанные там события произойти в реальности.

Домой Костя ушёл в приличном подпитии, но на следующее утро, поднявшись по будильнику, никаких губительных консеквенций в своём организме и в голове, по счастью, не обнаружил.

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела! — пропел он известную побудку Анри Сен-Симона и выпрыгнул из-под одеяла.

Глава шестнадцатая

Ретроспектива

— Бытие не подвластно нашим желаниям, Костик. И ты знаешь это теперь очень хорошо, — сказала Вера Алексеевна, после того, как ей удалось перевести его в сидячее положение.

Слова её были ответом на первый вопрос, первую осмысленную фразу, которую Костя смог произнести за минувшую неделю со дня гибели Оксаны:

— Почему всё так?

— Людей, подобных тебе, Костик, отмечают в момент их рождения, а потом, когда приходит время, с ними вступают в контакт. Именно в этом возрасте тебе было уготовано пережить трансформацию, которую ты пережил четыре дня тому назад. Всё остальное лишь выполняло функцию сопутствующих обстоятельств и являлось необходимыми условиями перехода. Теперь ты обладаешь знанием, которое никто и никогда не сможет у тебя отобрать. Отныне все люди и события будут восприниматься тобой такими, какие они есть на самом деле; твоё понимание навсегда останется свободным от догм. Но весь пережитый тобой опыт последних дней — лишь только первый этап длинного и тернистого пути. Помни об этом!

— Для чего вы пришли? — односложно спросил Костя.

— Дальнейшее пребывание в состоянии изменённого сознания могло бы повредить твоему здоровью.

— Вы говорили, что моя любовь и забота об Оксане имели первостепенное значение для нас обоих. Но Оксана погибла…

— Физическая смерть может прийти к человеку миллионом различных способов, и, если она уже предначертана, изменить его судьбу невероятно сложно. А самое главное: изменение, в любом случае, способно произойти только лишь ценой чего-то ещё, как правило, не менее страшного и тяжёлого. Другой аспект смерти заключается в том, что с её приходом никакие человеческие проблемы не исчезают. Именно поэтому твоя любовь к Оксане и забота о ней имели огромное значение для её успешной адаптации к новым формам бытия за чертой проявленного мира. Что же касается тебя самого, то только благодаря любви ты стал, наконец, тем, кем являешься сейчас — пробуждённым человеком.

— И что же я теперь должен со всем этим делать? — рассеяно поинтересовался Костя.

Слова Веры Алексеевны были понятны ему. Всё, что она говорила, являлось правдой. Оксану нельзя было спасти — в этом он уже не сомневался. Ретроспективным внутренним зрением Костя мог теперь ясно различить то клеймо смерти, о котором говорила «колдунья», и которое довлело над его женой.

— Делать с этим ничего не надо, — рассмеялась Вера Алексеевна. — Это оно теперь будет делать с тобой всё, что ему заблагорассудится. Росток подлинной жизни только лишь проклюнулся в недрах твоего сознания, но понадобятся ещё долгие годы для того, чтобы он окреп и развился в плодоносное дерево.

— А с этим состоянием «изменённого сознания» — так, кажется, вы его назвали — я часто буду сталкиваться?

— Ты ведь уже знаешь, что настоящий мир находится вне времени, а следовательно, и вне понятий «редко» и «часто». Не думай об этом. Твоя задача состоит в том, чтобы научиться жить, а не влачить своё существование подобно большинству людей, которые бездумно и бесчувственно переплывают изо дня в день, из месяца в месяц и из года в год — только лишь для того, чтобы в одно прекрасное мгновенье испустить дух и неподготовленными перейти в иной мир. Эти люди никогда не имели возможности познакомиться с реальностью, а ты прикоснулся к ней напрямую, ощутил её вкус и запах, увидел, насколько она бесконечна и удивительна. Ты познал великое блаженство, Костик — блаженство слияния со всем сущим. Но внешняя сторона твоей жизни будет по-прежнему протекать среди обычных людей. Каждый день ты будешь наблюдать их трагическую слепоту, без возможности что-либо исправить, без возможности хоть как-то помочь им — объяснениями или действиями. Тебе придётся разговаривать с этими «заводными куклами в человеческом обличии» на их бессмысленном языке, потому что твоих настоящих слов им, увы, не суждено будет понять. Иногда ты станешь поддаваться отчаянию и, возможно, даже проклинать свою судьбу. Но всё это окажется преходящим. Постепенно ты выучишься жить по-новому; и не просто жить, а постоянно, каждую секунду, находиться в глубоком переживании собственной жизни. И вот тогда внутреннее осознание твоей божественной природы и единства всего Творения придут в полную гармонию с земным планом существования тебя, как личности.

— Вы говорили, что я должен буду с кем-то встретиться?..

— Это произойдёт ещё очень не скоро — тогда, когда ты окажешься готовым для следующего шага. А пока выкинь, пожалуйста, все мои «предсказания» из головы. Первое время тебе будет не до них. Пойми, ты уже совсем не тот, кем являлся неделю назад. Прежнего Костика больше нет — он умер, вместе с Оксаночкой и Славиком. Прими это как объективную данность и отправляйся исследовать наш странный, противоречивый и, в то же время, волшебный, в своей чудесной нереальности, мир. Уверяю тебя, ты найдёшь его весьма «изменившимся»!..

— Почему внешний мир должен настолько шокировать меня?

— Ты обрёл свободу, Костик. Но стать свободным и научиться жить на свободе — это далеко не одно и то же…

Первое потрясение от встречи с окружающей действительностью он испытал в тот же вечер.

После ухода Веры Алексеевны Костя решил прекратить своё затворничество.

Добравшись до Пушкинской площади, он вылез на поверхность, потоптался пару минут на «пятачке влюблённых» у ног поэта и неторопливо двинулся по Тверской, тогда ещё именовавшейся улицей Горького, в сторону Кремля.

Улица и перемещавшийся по ней народ выглядели заурядно и привычно. Костя стал потихоньку расслабляться и, в конце концов, полностью отдался потоку собственных мыслей.

Поглазев немного на полутёмные витрины книжного магазина «Москва» и дойдя до следующего за ним перекрёстка, Костя решил сменить сторону улицы, чтобы у Манежной площади повернуть направо и войти в Александровский сад.

Сумерки сгущались. Вот-вот должно было включиться ночное освещение, и именно его отсутствие в этот час делало окружающий пейзаж, несмотря на всю его будничность, каким-то таинственным и совершенно не московским. Небо плавно и безмятежно перемещалось из сине-голубой части видимого спектра в неразличимый для глаза высокочастотный ультрафиолет. Дома постепенно теряли свои краски, а их евклидова перпендикулярность относительно асфальта начинала выходить за рамки классической геометрии.

Пространство как будто бы меняло свои имманентные параметры, отчего дороги и тротуары делались продолжением строений, а те, в свою очередь, превращались в некие причудливые вздыбливания на земной поверхности, подобные гигантским океаническим цунами, неожиданно застывшим на пике их циклопического формирования. Машины походили на смешных торопливых животных, снующих туда-сюда в поисках пищи. А люди превратились в исхудалых, облысевших сусликов, трансформировавших своё задумчивое прямосидение в не менее задумчивую и озабоченную прямоходячесть.

Костя с интересом регистрировал все эти неожиданные наблюдения в своей голове, однако ни сам факт их возникновения, ни их гротескность его не настораживали.

Скачок произошёл именно в тот момент, когда зажглись уличные фонари. Костя как раз поравнялся с памятником Юрию Долгорукому и в течение нескольких секунд никак не мог определить, что же такое до боли знакомое этот мужественный всадник ему напоминает.

Неожиданная вспышка света прервала его ассоциативный ряд. Частичному оживлению красок сопутствовал эффект, с трудом вписывающийся в законы физики: всё движение на улице Горького внезапно застыло, пропал звук, и Костя кожей почувствовал приближение смертельной опасности.

Он обнаружил, что стоит посередине проезжей части, в каких-нибудь двадцати метрах от огромного самосвала, из-за лобового стекла которого выглядывает скованное нечеловеческим ужасом лицо водителя.

Оказалось, что, пока Костя пытался соотнести образ основателя Москвы с некоторыми туманными аналогиями из своей памяти, его тело начало неосознанно двигаться в направлении памятника. И, если бы не своевременное вмешательство «из-за кулис», все неминуемо завершилось бы летальным исходом.

Выяснилось, что грузовик не был абсолютно неподвижным: он перемещался в Костином направлении, но с такой скоростью, что, останься Костя стоять на месте, непосредственный контакт с бампером самосвала произошёл бы, дай Бог, к следующему утру. И, тем не менее, какая-то необъяснимая внутренняя сила заставила Костю в два могучих прыжка преодолеть расстояние от его первоначальной позиции до тротуара.

Как только он приземлился на бордюр, невидимый оператор этого шоу снял свою программу с «паузы» и вернул проигрыватель в положение «play». Включился звук, самосвал, истошно сигналя, пронёсся мимо, и в Костины уши снова влился монотонный гам уличного движения и хаотические реплики случайных прохожих.

Опасность прошла стороной, после чего визуальный мир восстановился в своей классической форме, сделавшись таким, каким Костя привык его видеть. И всё же что-то в окружающей обстановке непередаваемо изменилось. Возникла странная отчуждённость, сопровождавшаяся ощущением нереальности происходящего.

Улица Горького, со всем, что на ней было, превратилась вдруг в огромный кинозал под открытым небом. И хотя до стен домов, до стоявших на тротуаре машин, до фонарных столбов, светофоров, мусорных контейнеров и людей можно было дотронуться, чувство абсолютной невещественности всех этих фантомов и тотальной обманчивости собственных ощущений, сделалось необыкновенно острым.

Самое забавное заключалось в том, что никто из зрителей, казалось, понятия не имел о том, что происходящее вокруг не есть действительность.

Поравнявшись с «Националем», Костя принялся внимательно рассматривать каждую из аккуратно припаркованных у отеля иномарок, которые ощутимо контрастировали со скромной палитрой сновавших туда-сюда «Жигулей», «Волг», «Москвичей» и куцых «Запорожцев».

Двери одной из иномарок открылись, и из кожаных недр шикарного универсала «Volvo» выползла холёная пара средних лет. С иголочки одетый шофёр неторопливо достал из багажника два громоздких чемодана, опустил их на прикреплённые к днищу колёса, выдвинул телескопические ручки и торжественно передал груз пассажирам.

Мужчина попытался на ломанном русском задать выбежавшему им навстречу портье какой-то вопрос, и, пока тот вникал в суть дела, Костя, как будто бы невзначай, прошёл ровно между двумя собеседниками.

Для сообщения дополнительного акцента своему намерению он даже прикрикнул на манер немецких рыночных грузчиков: «Иншульдигум зи битте!». Однако ни иностранец, ни служитель гостиницы никаких следов тревоги или ирритации не обнаружили.

«Весело… Я, что же теперь, невидимым для людей сделался?»

Он попробовал неожиданно замереть как вкопанный на пути одного из прохожих — молодого верзилы с коротким ёжиком волос. Но и в этот раз никакого деликта учинить ему не удалось. Ещё совсем недавно за такую выходку можно было легко огрести серьёзного тычка, или уж, по крайней мере, быть облитому с ног до головы отборным матом. Сейчас же верзила просто обогнул Костю, словно тот был афишной тумбой, и, ни чуть не замешкавшись, проследовал своим курсом.

Вера Алексеевна не обманула: изменения, произошедшие во внешнем мире за время Костиного отсутствия, носили характер подлинной радикальности. Увиденное им в последние пятнадцать минут было достаточной причиной для того, чтобы переиграть свои ближайшие планы и, вместо уединённого отдыха в тишине Александровского сада, окунуться в самую гущу событий, выйдя прямиком на Красную площадь.

Народу на центральном тусовочном месте Советского Союза, даже в столь поздний час, было достаточно. Отовсюду слышалась родная, с местечковыми диалектами, а также нац-меньшинственная и даже иностранная речь.

Добрая половина территории площади и окрестного антуража была поделена гостями города на приватные фотографические композиции. ГУМ, мавзолей и собор Василия Блаженного, как немые свидетели и стражи всей этой псевдореальной суеты, обрамляли периметр естественного Колизея.

Здесь, на Красной площади, Костя устроил для себя настоящее представление. Он нарочно втискивался между фотографирующимися людьми, строил рожи при съёмке и принимал неприличные позы, но никто ни разу его не отпугнул, не сделал замечания и даже не заговорил с ним. Минут пять Костя ходил вслед за важным милиционером с кобурой и планшетом на боку, как клоун копировал все его движения, делал вид, что обнимает доброго дядю в фуражке за пояс и за плечи, но не вызвал даже тени улыбки на лицах тех, кто, казалось, наблюдал за его действиями.

Сам милиционер один раз всё-таки обернулся в Костину сторону, причём довольно резко, но, смерив Костю взглядом, остался абсолютно равнодушен к его присутствию.

Тогда Костя деловито справился у хранителя порядка о том, как ему из Москвы проехать в Комсомольск-на-Амуре, на что получил лаконичный совет вернуться на Охотный ряд, сесть в метро и добраться до Казанского вокзала, а там уже спросить в билетной кассе или в справочной.

— А кратчайший путь на Марс вы мне не подскажете?

Но милиционер уже не слушал его, поскольку заметил какое-то подозрительное движение у памятника Минину и Пожарскому, отчего тут же устремился к месту нарушения общественного порядка.

После этого инцидента Костя принялся ходить на руках, бегать по всей площади взад и вперёд, улюлюкать и петь во всё горло «широка страна моя родная», но так и не смог заинтересовать своими чудачествами кого-либо из находившихся на площади людей.

В финале он перелез через ограждающую цепь в нескольких шагах от мавзолея, картинно прошествовал вдоль надгробий генсеков, поднялся к кремлёвской стене, потрогал урны с прахом советских знаменитостей и беззаботно вылез обратно на мостовую у самых ворот Спасской башни.

Ощущение от всего пережитого было настолько необычным, что Косте непреодолимо захотелось рассказать о своих новоприобретённых способностях кому-нибудь из друзей. Вспомнив, что ближайший к Кремлю вход в гостиницу «Россия» был оборудован телефонным автоматом, он тут же порылся в карманах, выудил оттуда монету и, подойдя к кабинке, нетерпеливо набрал домашний номер Борьки.

— …На твоих словах абсолютно невозможно сосредоточиться, Кость. Ты как будто бы говоришь и сам же меня чем-то отвлекаешь — из-за этого я постоянно ухожу в свои мысли. А, когда молчишь, я и вовсе не чувствую, что ты здесь, в комнате; если, конечно, на тебя не смотрю…

Дело было в том, что, пока Костя ехал к Борьке в Измайлово, желание делиться с кем-либо своим новым видением мира у него потихоньку прошло.

«Зачем людей понапрасну травмировать? Я ведь ещё сам толком не разобрался, что же такое в действительности со мной произошло. Да и не поймёт никто моих восторженных рассказов через неделю после Оксаниной смерти».

Когда Костя вошёл, заранее придав своей физиономии как можно более суровый вид, Борька тут же принялся успокаивать его и делал это настолько проникновенно, что едва не прослезился.

Для Кости же в Борькиных словах слышалось теперь что-то новое и не очень приятное. Вернее, слова-то как раз были правильными; мимику, жесты и интонацию в своих соболезнованиях хозяин квартиры выдерживал. Но от всего этого веяло пустотой.

Борька спросил о Костином самочувствии и о том, как он справился с нечеловеческим напряжением последних дней.

— Напряжением? — удивился Костя. — Ты о чём? Я вовсе не напрягался.

— Ладно, ладно. Не хотел тебя обидеть. Прости!

— Да перестань ты, Борь! Зарыдай ещё, как старушка-плакальщица на похоронах.

Теперь Борькин тон его действительно раздражал.

«Нельзя же быть таким лицемером! Ну, сказал пару жалостливых фраз для приличия — и можно после этого общаться по-людски».

Вслух Костя ничего подобного говорить, однако, не стал.

Через некоторое время его, наконец, осенило: проблема заключалась в нём, а не в Борьке; точнее, в его, Костиных, новообретённых «сверхъестественных» талантах.

Старый и надёжный товарищ вовсе не выродился в двуликого Януса. Суть явления объяснялась иначе: в результате своего метафизического опыта Костя приобрёл способность чувствовать в душе приятеля то, в чём Борька, даже будучи вывернутым наизнанку, никогда в жизни себе бы не признался.

Как только Косте, наконец, открылся смысл происходившего, ему сделалось даже неловко. Он решил всё-таки поведать Борьке кое-что из своих переживаний.

И тут его ждал ещё один странный сюрприз: как бы Костя ни старался, в какие выражения ни облекал детали своего рассказа, Борька упорно отказывался понимать смысл передаваемой информации.

Складывалось такое впечатление, как будто Костя разговаривал с ним на санскрите или языке древних шумеров. Борька вертел головой по сторонам, как озабоченный попугай, ёрзал, кряхтел, откашливался, то и дело вскакивал, чтобы поправить спадающее от его хаотичных движений покрывало, затем брал с журнального столика записную книжку и начинал что-то пристально в ней разглядывать.

Спустя двадцать минут он не выдержал и сознался, что совершенно не может сконцентрироваться на Костиных словах.

И вот ведь чудо: стоило им только переключиться на более привычные темы, как у Борьки проснулась его естественная способность воспринимать услышанное и вполне адекватно реагировать.

Убедившись в полной дееспособности друга, как разумного существа, Костя ещё раз попытался заговорить с ним об иллюзорности физического мира, однако не прошло и минуты, как Борька снова погрузился в непроницаемый блэкаут, главным симптомом которого по-прежнему была ни чем не обоснованная, мартышечья суетливость.

«Ах, вот, значит, как! — заключил Костя, потеряв всякую надежду на контакт. — Тайна защищает самоё себя? Любопытно… О, сколько ж нам открытий чудных готовит просветленья дух…».

А открытий в ближайшие дни последовало действительно не мало.

Глубинная неискренность, являющаяся следствием исконно амбивалентной природы человеческих эмоций, была присуща не только Борьке. Абсолютно все, с кем Косте пришлось разговаривать в первые недели своего нового, «постмортального», бытия, точно стендовые модели homo sapiens, выказывали фатальную разобщённость между мыслью, словом и делом.

Там, где была забота, обязательно присутствовала неприязнь. Тёплые и, казалось бы, вполне дружественные слова опирались на скрытую душевную чёрствость и безразличие. Щедрость шла рука об руку со скаредностью. Смех являлся отражением сердечной грусти, а вербально выраженная печаль и сострадание свидетельствовали о тайном удовлетворении чужими бедами или даже откровенном злорадстве.

Оппонент мог, зачастую, вполне серьёзно разглагольствовать о своих намерениях или планах, при этом не больно-то веря собственным клятвам и полагая, что в реальности поступит иначе, однако дальнейшие события иногда показывали, что он не только нарушал им же самим данные обеты, но и действовал вопреки тому, что загодя выстраивал у себя в голове. В таких случаях обмануть Костю было невозможно.

Один преподаватель, снискавший себе репутацию лютой ненависти к плохо успевающим студентам, заявил как-то в ответ на Костину просьбу о переносе экзамена, который тот пропустил из-за гибели жены, что постарается принять его в начале июля, хотя именно на это время он уже выхлопотал путёвки в подмосковную Рузу для себя и своей жены. Костя тут же смекнул, что адепт просвещения пытается самым наглым образом его кинуть, хотя сразу почувствовал, что сдача всё-таки состоится.

— Спасибо, Валерий Палыч, — заявил он, не моргнув глазом. — Мне бы подошел любой день с третьего по седьмое, если вас это тоже устраивает.

— Да, вполне.

Пятого июля он сдал свой экзамен Валерию Палычу, который, не выдержав мук совести, специально для него приехал из Рузы в Москву. Так Костя смог разглядеть в душе профессора то, что было неведомо даже ему самому.

Кроме исключительной проницательности в делах людских, новоиспечённый провидец стал поразительным образом угадывать будущие события.

До Нострадамуса ему, конечно, было далеко, да и заглядывать во тьму грядущих столетий у Кости не возникло пока насущной необходимости. Но предсказать, к примеру, наличие или отсутствие пива в каком-либо конкретном магазине города Москвы, оценку, которую кто-то из знакомых должен был получить на экзамене, и некоторые новости, передаваемые по телевизору, он мог практически безошибочно.

Однажды, стоя в компании сокурсников на задней площадке автобуса, застывшего на очередном перекрёстке, он вдруг с интересом начал разглядывать жёлтый пикап, водитель которого нервно курил.

— Через минуту эта машина разобьётся…

Его попутчики засмеялись и до следующего перекрёстка обсуждали нелепость подобных предсказаний. Но каково же было их удивление, если не сказать, шок, когда они увидели тот самый пикап, пытавшийся за мгновения до этого проскочить на жёлтый свет, раздавленным в лепёшку под огромными колёсами стотонного БелАЗа.

Костино присутствие нередко провоцировало явления полтергейста в тех домах и квартирах, где о мистических проделках барабашек и домовых никто не слышал.

Другую свою странность он обнаружил в один из жарких июльских дней, когда асфальт на улице плавился, и даже на берегу Клязьменского водохранилища, при наличии пива и регулярных омовений, спастись от угнетающего зноя было практически невозможно.

Борька и ещё несколько мехматовцев оказались невольными свидетелями того, как Костя, сидя на песке и обливаясь потом, в сердцах произнёс:

— Да чтоб завтра же сюда пришёл такой холод, что мы все были бы вынуждены одеться в брюки и свитера! И чтоб держался этот холод, по меньшей мере неделю!

Тогда, на пляже, никто особенного значения Костиным словам не придал, но на следующий день вспомнить о них пожелали многие: за одну ночь температура воздуха упала с 38-ми градусов Цельсия до 16-ти и в течение недели оставалась на этой отметке.

Стоило только кому-то из друзей и близких хоть капельку разозлиться на Костю, как этот человек тут же подхватывал какую-нибудь заразу, простывал, вывихивал или ломал конечности, терял деньги или по уши увязал в самых разнообразных проблемах. Причём степень индивидуальной кары всегда оказывалась пропорциональной величине того недоброго импульса, который посылался в Костин адрес.

Но дар имел и оборотную сторону.

Кроме возможности проникновения в тайники человеческих умов и сердец, он, сам того не желая, оказался подверженным явлению аналогичного характера, которое, по сути своей, было неприятным. Через несколько недель после смерти Оксаны Костины мысли стали проецироваться в головы его собеседников, а также прочих людей, оказывавшихся поблизости, но непосредственно с ним не разговаривавших.

Костя всегда был порядочным и добрым человеком, но и у него в мозгу проскакивали иногда нелицеприятные для окружающих оценки людей. Когда же подобные мысли озвучивались случайным «приёмником», Косте приходилось краснеть, хотя никто, конечно же, не догадывался, откуда дул этот ветер.

Такие вещи как страх, злоба, высокомерие, зависть и обида сделались крайне опасными для Костиного сознания. Поскольку их вещественная подоплёка не могла теперь остаться не узнанной, секуцию за нехорошие мысли «пробуждённый человек», как окрестила его Вера Алексеевна, всегда получал «не отходя от кассы».

В результате действия подобной отрицательно-обратной связи бедовая Костина головушка частенько побаливала, а грудь саднило от жгучего чувства несправедливости: ведь из всех божьих тварей для прохождения этого «чистилища на земле» был выбран почему-то только он один. Остальные могли спокойно врать, сколько им влезет, злиться, обижаться, завидовать, презирать себе подобных и трястись от страха перед чем бы то ни было хоть всю свою жизнь — никаких болезненных реакций за это они не получали.

К концу лета Костя сообразил, что в том состоянии, в каком он находился, приступать к учёбе было бы слишком рискованно: можно было не рассчитать свои силы и, чего доброго, угодить в психушку. Поэтому в начале сентября он, сославшись на тяжёлое душевное состояние в связи с потерей любимого человека, оформил академический отпуск, сдал комнату в «Крестах» и переехал к родителям.

За год своего отдыха Костя много перечитал, серьёзно подтянул английский и стал, как прежде Вячеслав, постоянным абонентом Библиотеки Иностранной Литературы. С товарищами по университету Костя также периодически встречался, а вот девушкам, несмотря на их повышенный интерес к нему, никаких симпатий не оказывал.

Более-менее восстановившись в психическом смысле, а точнее, привыкнув к «избранному» статусу, он вернулся к студенческим делам, отстав от Борьки и других его сверстников на один курс.

Учился Костя, тем не менее, по-прежнему легко и через два года уверенно подошёл к диплому со средним баллом 4,98.

Дело происходило уже в постсоветское время, и параллельно с мехматом Костя стал посещать лекции в известном экономическом вузе, открытом в Москве с лёгкой руки одного американского профессора и располагавшемся здесь же, на территории МГУ.

Защитив диплом, он тотчас забыл про свою номинальную специальность и практически сразу устроился работать в одну из коммерческих структур, организованную его старшими братьями по науке.

Видя Костин недюжинный ум и достойную восхищения прозорливость, отцы-основатели подрядились оплачивать его учёбу в московском филиале одной настоящей американской бизнес-школы, чтобы их протеже стал в конце концов сертифицированным специалистом международного образца.

Недели и месяцы сменяли друг друга как цветные пластинки в калейдоскопе. Костя учился и работал, встречался со старыми приятелями. Однако ни новой пассии, ни даже обыкновенной «постельной» знакомой долгосрочного характера со дня смерти Оксаны он так и не завёл.

Старые московские подружки, бывшие приятельницы по университету и коллеги женского пола уже давно махнули на Костю рукой и стали относиться к нему почти как к брату. Никто не знал, сколько ещё могла бы продлиться эта добровольная половая аскеза, и, когда она наконец закончилась, все были несказанно удивлены.

На одной из корпоративных вечеринок, как говорится, «средь шумного балла, случайно», он встретил Таню…

Глава семнадцатая

Бельгия, Гент-Ремушан, июль 2006

Элегантная серая бэха плавно остановилась у тротуара в двадцати метрах от зеленеющей границы Южного Парка и, подождав несколько секунд, издала короткий, но мощный гудок, чтобы привлечь внимание трёх сонных ротозеев с большими сумками и заплечными мешками.

Ротозеи — две девушки и один молодой человек — категорически отказывались воспринимать пятьсот пятидесятый экзекьютив как потенциальное средство их будущего передвижения.

Видя лёгкое замешательство своих пассажиров, Костя выглянул из окна и приветливо помахал им рукой. Эвелин тут же бросила сумки, подбежала к нему и торопливо чмокнула в щёчку. Белый топик и короткие джинсовые шорты эффектно подчёркивали идеальную фигуру девушки, а улыбка на её красивом лице действовала мощнее любого гипноза.

— Привет, Константин! Мы, честно говоря, ожидали «карету» поскромнее…

— Я уже понял… — ответил Костя, всё ещё пребывая в волнующем оцепенении. — Салют пионерам мистических глубин! И доброе утро.

— Знакомься, это моя подруга Жаклина, я про неё тебе рассказывала. А это Флорис — он тоже едет с нами в Ремушан.

Жаклина оказалась высокой шатенкой с плоским, маловыразительным, конопатым лицом, обладавшей развитыми, неженственными плечами, характерными для профессиональных пловчих. Облегающая красная футболка, эластичные чёрные шорты, кроссовки Reebok и кепка Nike лишь только усиливали физкультурные ассоциации. Чуть-чуть дискредитировало образ мелкое подёргивание левой щеки, в духе семёновского Мюллера.

Главным достоянием Флориса были карие глаза, длинные, вьющиеся волосы до плеч, тёмные, как смоль, а также «латиноамериканский» загар. Светлая рубашка, застёгнутая у солнечного сплетения, небрежно подвешенные на пуговице очки Polaroid, длинные шорты болотного цвета и элегантные кожаные сандалии, делали из парня европеизированную копию мексиканского мачо.

— Рад познакомиться! — вежливо улыбнулся Костя и пожал протянутые ему руки.

Когда последние единицы багажа были уложены в машину, он подошёл к своей дверце и непринуждённо плюхнулся на водительское сиденье.

Перспектива двухчасовой поездки рядышком с Эвелин отозвалась сладким покалыванием в позвоночнике. «Давненько я не испытывал этих милых вибраций. Ну, что ж, пришёл час тряхнуть стариной!»

Каково же было его удивление, когда на переднее пассажирское кресло рядом с ним уселась конопатая «пловчиха» Жаклина, а Флорис и Эвелин расположились сзади.

«Это ещё что за номер? Мадам желает немного поиграть?».

Эвелин заняла место по правому борту, и в зеркале заднего вида Костя мог видеть её лицо: некоторая едва уловимая озабоченность, не являющаяся, впрочем, каким-то особенным знаком во фламандской мимической культуре, бегающий взгляд и чуть рассеянная улыбка. «На тонкий флирт это не похоже. Поглядим, что будет дальше…».

Он завёл машину, снялся с ручника и плавно тронулся с места. Эвелин и Флорис тихо заговорили между собой на заднем сиденье. Настолько тихо, что за уличным шумом и звуками работающего двигателя их воркотню не было слышно.

— Константин, а это твой BMW? — поинтересовалась Жаклина.

Разговаривать с «пловчихой» Косте совершенно не хотелось, но приличия обязывали.

— Нет, не мой, — ответил он ровным, лишённым эмоций голосом. — Auto van de zaak (голл. машина от конторы).

— Ты, должно быть, высокую позицию занимаешь? И, наверное, в очень престижной компании работаешь?

Костя засмеялся.

— Что, выгляжу как американский яппи с рекламы модных бизнес-школ? Никогда таковым не был и даже не стремился. Я обыкновенный бельгийский senior manager, работаю в консалтинговой фирме.

Жаклина умолкла на несколько секунд, видимо, пыталась выбрать правильную тактику разговора, а Костя, тем временем, усиленно пялился в зеркало, надеясь поймать взгляд Эвелин, увлечённо шептавшейся с Флорисом.

— Быть менеджером — это, мне кажется, очень не просто, — выкарабкалась, наконец, из своих размышлений Жаклина. — Руководить другими — дело ответственное. И к тому же, оно требует много знаний и опыта.

Эвелин упорно не хотела поворачивать голову в сторону зеркала.

«Да что же это такое?! — мысленно вознегодовал Костя, стараясь никак не показывать своих чувств. — Дался тебе этот бразилопитек!»

Смутное подозрение неожиданно зародилось в его голове.

— Чепуха! — сказал он вслух, выезжая на брюссельский автобан. — «O, tempora! O, mores!», как часто говорит в таких ситуациях один мой приятель. (О времена! О, нравы!)…

Немного подождав реакции с задних трибун на этот громкий «лозунг с подтекстом» и так и не дождавшись её, он заговорил снова:

— Любой студент театрального училища может без всякой переквалификации сделаться менеджером. Здесь всего-то нужно самую капельку лицедейского таланта. Менеджер — это человек, способный в режиме автомата производить на калькуляторе четыре арифметические действия, более-менее приличным языком излагать свои мысли, в письменной и устной форме, печатать на компьютере, пользоваться аутлук экспрессом (или лотус ноутсом), а также вордом, экселем, пауэрпоинтом и, в зависимости от обстоятельств, либо кого-то ругать, либо кому-то льстить. Короче говоря, для меньших по званию и посторонних это должен быть человек трезвомыслящий, даже циничный и властный, а для тех, кто стоит выше по иерархии — забавный, добрый и старательный верный пёс. Ну и, конечно, самое главное для менеджера — это всегда изображать глубокую серьёзность и увлечённость.

Теперь Жаклина была в явном замешательстве, а её щека, из-за приступа тика, превратилась в беззвучный метроном.

Костя вновь попытался наладить контакт с Эвелин. Для этого он начал поправлять зеркало, стучать по нему пальцем, хмыкать и, в конце концов, сумел поймать взгляд столь подчёркнуто игнорировавшей его белокурой феи на заднем сиденье.

— Эвелин! Кто-то, если мне не изменяет память, обещал рассказать о двухнедельном отпуске в горах Тибета. Ты случайно не знаешь этого человека?..

Костина игривая улыбка, открытая, естественная и потому обезоруживающая, хоть и смутила Эвелин до нежного румянца, но всё-таки заставила её улыбнуться в ответ. Он лукаво подмигнул девушке, призывая её оторваться от своей приватной беседы, но тут же увидел, как в глазах Эвелин мелькнула едва уловимая, скрытая мольба.

Нет, скорее, это было отражением непонятной пока для него душевных борений. Девушке как будто бы хотелось одного, а сложившиеся обстоятельства требовали от неё совсем другого, и переступить через них было абсолютно невозможно.

— Давайте-ка я вам сначала новенький анекдот расскажу, а то, не ровён час, забуду, — быстро сказал Костя и увидел, как в глазах Эвелин появилось выражение благодарности. — Мне эту байку один немец недавно пересказал и выдавал, кстати, за вполне реальный случай. Молодая компания сидит в кёльнском баре, выпивает. Вокруг только свои, никаких иностранцев, и, как это нередко бывает в такие минуты, разговор плавно переходит на тему Второй Мировой Войны. Кто-то сообщает, что его дед погиб в Африке, ещё кто-то упоминает восточный фронт. Обнаруживаются внучатые отпрыски героев-подводников, лётчиков, танкистов. Выясняется, что у пары человек дедушки и бабушки погибли 14-го февраля во время знаменитой американской бомбёжки Дрездена. А один парнишка сидит и помалкивает, становясь после каждой новой исповеди всё печальнее и печальнее. «Ганс, что с тобой такое?» — наконец спрашивают его обеспокоенные товарищи. «Да ничего… — тихо говорит им чувак. — Просто мой дедушка умер в концлагере…» «Как?!» — восклицают ошеломлённые собутыльники и принимаются всячески утешать своего приятеля. «Да так, — объясняет им Ганс через какое-то время. — Пописал с вышки на колючую проволоку, а она под током была…».

После того, как бельгийцы натянуто посмеялись над этой шуткой, первым заговорил Флорис:

— С последней войной вообще много приколов связано. Я, помню, хохотал, когда услышал историю одного немецкого аэродрома. Фашисты на протяжении нескольких недель, или даже месяцев, успешно прятали его от союзников в голландских лесах, и однажды им пришло в голову выставить для отвода глаз другой аэродром, не настоящий. Быстренько сляпали пару десятков самолётов из фанеры, натянули маскировку, но так, чтобы с воздуха всё было видно, и сидели, потирали руки. Англичане, как полагается, провели сначала разведку, а потом выслали на точку эскадрилью бомбардировщиков. Но ни одного взрыва немцы в тот день так и не услышали: бомбы, градом сыпавшиеся на деревянные самолёты, при ближайшем рассмотрении, тоже оказались деревянными…

В этот раз девушки смеялись более активно. Да и сам Костя вдруг почувствовал к «латиноамериканцу» неожиданную симпатию. Под благотворным действием юмора, общий разговор стал потихоньку завязываться, и на подъезде к Брюсселю Эвелин решила, наконец, поведать товарищам о своих непальских приключениях:

— Всё, что касалось организации, условий проживания и самого места, было top of the class: пятизвёздочная гостиница в непосредственной близости от ашрама, изысканная восточная кухня в ресторане, любые варианты спортивного отдыха, ну и, конечно, экскурсии, занятия…

— А правда, что этот просветлённый из Индии, ученики которого создали непальский ашрам, был, кроме всего прочего, известнейшим секс-гуру всех времён и народов? — в лоб спросил Костя, желая без проволочек выяснить главный волнующий его вопрос.

Ответом ему были звонкий хохот Флориса, пунцовые щёки Эвелин и неожиданная серьёзность Жаклины, которая тут же посчитала своим долгом просветить невежественного иностранца:

— Западные спецслужбы и медиа навешали огромное количество ярлыков на этого святого человека. Он постоянно говорил о любви и свободе, а злые языки перевернули всё с ног на голову, заявили, будто отдельные моменты в его лекциях были завуалированной пропагандой свободного секса. Да, люди, жившие с ним и учившиеся у него, сбрасывали с себя ложные комплексы, навешанные родителями и общественной моралью. Они исследовали свои желания, пытаясь понять их механизм. Ошо преподавал им главную науку, ради которой человек приходит на эту землю — науку счастья. И не мудрено, что обыватели и ханжи предпочли сделать из него «великого развратника». Ведь для них понятие счастья всегда казалось надуманным.

«Во даёт пловчиха! И кто бы мог такое подумать…».

— А умер «святой человек» всё-таки от СПИДа… — ухмылкой ответил Флорис.

— Его отравили американцы за пять лет до смерти! — взвилась ещё больше Жаклина. — Подсыпали вещество в еду, которое медленно разрушает весь организм и не обнаруживается при медэкспертизе. А потом сами же бросили утку с ВИЧ-инфекцией. Это было официально доказано.

— Давайте не будем ссориться по поводу тех, кого давно уже нет в нашем мире, — тактично предложил Костя. — Одиозность этой, бесспорно, великой фигуры конца прошлого тысячелетия мне понятна, и, сказать по правде, сейчас она меня мало интересует.

— Если ты хочешь узнать, проводятся ли секс-оргии в непальском ашраме, куда ездила Эвелин, спроси у неё прямо! — посоветовал Флорис, и в его интонациях нетрудно было различить некоторый ехидный подтекст.

«Ах ты, жмурик латинский! Вы только посмотрите на него: это загорелое чудо ещё и дерзить умеет!.. Однако что-то здесь не так…». Увидев отражение Эвелин в зеркале, Костя ещё больше укрепился в этой мысли.

— Прекрати немедленно! — с явным раздражением в голосе буркнула девушка и легонько пихнула туземца в бок.

— О, какие мы сердитые! — хохотом отозвался Флорис. — Ладно, не обижайся! Наш русский друг, кстати, до сих пор так и не услышал рассказа о твоём непальском отдыхе…

— Извини, Константин! — Эвелин принуждённо улыбнулась. — В ашраме мне действительно очень понравилось! Мы каждый день занимались по пять-шесть часов, делали кучу групповых и индивидуальных медитаций, в том числе голосовых и двигательных. Много пели, танцевали и, конечно же, общались друг с другом…

— Так, так, так… — снова подначил её Флорис.

— Заткнись!.. Единственное, что меня немного напрягало, — это наши «гуру». Может быть, я не успела до конца переключиться на духовный ритм, но все они казались мне какими-то странными, а точнее сказать, одержимыми: глаза у некоторых были мутные, с поволокой, у других, наоборот, безумные, как у маньяков; каждая мысль повторялась по десять раз, точно на церковных службах, а вместо «Господи, спаси нас грешных» и «аминь», то и дело поминали «великого Ошо». Под конец у меня вообще сложилось впечатление, что всё это предприятие — одна сплошная коммерция, хоть и весьма неплохо организованная.

— Понятно, — сказал Костя, хотя то, что происходило на заднем сиденье, было для него как раз-таки не очень понятным.

Столицу Бельгии они уже оставили к этому моменту позади, и ехали теперь по А3 в направлении Льежа. Костя подключил круиз-контроль, в результате чего, убаюканные монотонным шумом колёс и неизменной скоростью движения, трое его спутников притихли и начали подрёмывать.

Он задумал, было, тормознуть в Льеже и посетить Водре — уникальный паб с самым большим ассортиментом пива в мире (около 1000 наименований), но потом отбросил эту идею: «Потеряем часа два, как минимум, да и неизвестно одобрят ли такую инициативу пловчиха и туземец. Последний так, скорее, по разным мохито и кайперини должен западать…».

Усмехнувшись этой догадке, Костя решил глянуть в зеркало, чтобы «примерить» её на живом образе… и увидел картину, мигом уничтожившую весь его сатирический настрой.

Хорошенькая головка Эвелин покоилась на груди у бельгийского «латиноамериканца», а тот, сидя к девушке вполоборота и немного откинувшись назад, по-хозяйски обнимал её за плечи. Его собственная черногривая тыква лежала на подголовнике, глаза были прикрыты, а на губах застыла лёгкая, насмешливая улыбка.

«Какой же я идиот! — мигом пронеслось у Кости в мозгу, и от мощного ледяного импульса, пронзившего всё его тело, бэха едва не вылетела на обочину. — Вот вам и разгадка. Боже мой, как просто! И каким же дебилом надо было уродиться, чтобы не прорюхать эту мазу с самого начала…».

Нахлынувшая, подобно океаническому цунами, дисфория была тотальной. Хотелось сыпать проклятиями, вопить о том, как несправедливо с ним обошлись, махать руками и ногами, развернуться назад и треснуть по этой самодовольной латинской физиономии. А когда Эвелин проснётся, гневно бросить ей в лицо, как это подло и гадко использовать человека, поступаясь его чувствами и душой.

Однако ничего подобного, естественно, не произошло. Вся буря в течение пяти минут перекипела в Костином сознании, и на фоне эмоционального отлива возникло долгожданное спокойствие. Теперь он снова мог трезво оценивать ситуацию и выработать оптимальную стратегию.

«Коли уж я позволил обвести себя вокруг пальца, сделавшись дармовым извозчиком, нужно хотя бы развлечься вволю и немного полезного опыта выжать из этого вальпургиева уикенда. А для высоких чувств… ну, для них я, видимо, годами не вышел. Не старпёрское это дело — как в двадцать лет за красавицами бегать».

Проехав по касательной город Льеж, Костя взял, было, курс на немецкую границу, но тут GPS указал ему приятным женским голосом, что необходимо поворачивать на двадцать седьмую дорогу и ехать в сторону Вервье.

— Где мы? — спросила Жаклина, мигом разомкнувшая глаза.

— Спи, спи! Ещё километров тридцать, и будем съезжать с автобана. Штурман мне сегодня не требуется.

Пловчиха тут же провалилась обратно в сон.

Второе напутствие GPS, озвученное спустя пятнадцать минут, плавное торможение и последовавшая за ним цепочка поворотов заставили проснуться не только Жаклину, но и парочку на заднем сиденье.

— О, как мы чудесненько вздремнули: шесть километров до Спа (Spa)! — довольным тоном сообщил Флорис, глядя на дорожный щит, и позволил Эвелин выпутаться из его мохнатых объятий.

Костя, наблюдавший в зеркале эту процедуру, невольно хмыкнул, и так получилось, что именно в этот момент Эвелин подняла на него свой взор.

Нет, он не стал изображать смущение. Напротив! В свою лёгкую, широкую улыбку он постарался вложить всё то безразличие и весь тот холод, которые испытывал теперь, как ему думалось, к этой хитрой обольстительнице. Девушка стыдливо потупила очи и зарделась.

Имя этого маленького городка, притулившегося в зелёной арденнской лощине, стало известно, благодаря бутылкам с минеральной водой, каждому человеку в мире, хотя о существовании курорта с названием Spa мало кто слышал за пределами Бенилюкса.

Огромное казино, термальные бани, несколько курхаузов, а также масса питейных заведений придавали этому местечку праздничную атмосферу. Костина бэха выглядела тут весьма заурядно на фоне лоснящихся ягуаров, мустангов, поршей, бентли и ламборджини.

— Может, прогуляемся? — закинул удочку ободрённый местными пейзажами Флорис.

Но девушки останавливаться не захотели, и Костя без лишних споров выполнил их пожелание, к явному, и потому приятному, неудовольствию туземца.

Через пятнадцать минут езды по узеньким тропам, ведущим сквозь цепь невысоких гор, Костин экипаж подъехал к посёлку с лирическим названием Ремушан. Жаклина выудила из кармана детальный план местности, начерченный синим фломастером на тонком белом ватмане, и, сориентировавшись по нему, Костя медленно повёл машину вдоль реки.

Палаточно-трейлерный кемпинг, уже под завязку набитый шаманами и прочей публикой, неравнодушной к оккультизму, располагался на симпатичном плато в нескольких километрах от деревни и занимал всё пространство между речкой и возвышающимися на заднем плане горами.

— Место выбрано со вкусом, ничего не скажешь! — заметил Флорис и первым вылез из машины.

Костя открыл багажник, помог своим пассажирам вытащить сумки и, не говоря ни слова, пошёл обратно к водительской двери. Немного задетая этой подчёркнутой деловитостью, Эвелин вопросительно поглядела на него.

— Нужно найти хорошее место для парковки, — спокойно ответил он на её осуждающий взгляд. — Вы пока идите, столбите угол. Я вас догоню.

Возвращаться к своим попутчикам Костя не спешил. «Мавр сделал своё дело, мавр может погулять». Этой мыслью он цинично скрепил себе вольную и, кинув BMW под опеку мощного, столетнего вяза, неторопливо пошёл обследовать лагерь.

На площади около трёх гектаров деловито шуровало взад-вперёд несколько сотен любителей мистических пикников. Их лица буквально светились глубокой причастностью к великим тайнам Земли, и этот факт тотчас настроил мятежную Костину душу на весёлый и даже благостный лад.

Кроме внушительной базы трейлеров, а также кучи маленьких, двух-трёхместных палаток, разбитых там и тут, в черте лагеря имелся ряд капитальных построек. В дополнение к ним, стояли большие тенты, наподобие армейских, украшенные цветными плакатами и рекламой того, что вскоре должно было здесь происходить.

Закончив свой обход, Костя вышел на каменный плёс у дальней границы лагеря, достал из рюкзака бутылку Rochefort и фирменный стакан, налил его верхом и, опустившись на валун размером с автомобильное колесо, гордо провозгласил: «Не везёт мне в любви — повезёт в науке. Ну-с, за учёбу!».

Когда, наслаждаясь зелёным фоном, ласковым журчанием воды в реке, пением птиц и горными красотами, он почти уже допивал свой первый бокал, его безмятежное уединение внезапно нарушилось.

— Константин! — прозвучал обиженный и немного нервный голос Эвелин за его спиной. — Мы тебя уже битых полчаса по всему лагерю ищем. Какого чёрта?!

Он даже не повернулся в её сторону.

— Сударыня. Если вам недостаточно той милой компании, в которой вы сюда приехали, в ближайших окрестностях вы легко найдёте ещё несколько сотен потенциальных «единомышленников».

— Как тебе не стыдно!.. — оторопела девушка. — Ты что вообще такое говоришь?!

На сей раз Костя решил обернуться, чтобы увидеть гневную мину на её хорошеньком лице. Жаклины и Флориса поблизости не было.

— Если вы намекаете на то, что необходимо принести воды или поколоть дрова, то не извольте беспокоиться! Я человек работящий и ответственный. Вот только отдохну пару минут и обратно к станку. Между прочим, готовить неплохо умею. До магазина хоть сейчас влёгкую смотаюсь. Вам не нужно чего-нибудь из магазина?..

Смотреть на ее искреннее недоумение пополам с негодованием было приятно до щекотки в носу.

— Константин!! Ты… ты по какому праву так со мной разговариваешь?! Я, что, давала тебе какие-то обещания?

— Перестаньте, мадам! Вы невинны как дьявол в трёхлетнем возрасте, — ответил он приглушённым голосом и отвёл в сторону глаза. — Мне абсолютно не на что и не на кого обижаться, поверьте.

— Глупый! Глупый, слепой мальчишка!

— О, да! И отнюдь в этом не раскаиваюсь.

— Но ты ведь ничего не знаешь!

— «Куда уж мне до длинных флейт…».

— Ну, и сиди здесь, как дурак, хлебай своё пиво!

Не дожидаясь ответа, Эвелин резко отвернулась и пошла прочь.

В груди у Кости неприятно защемило. Наблюдать эту точёную, идеальную фигуру и понимать, что ты связан по рукам и ногам, было сущим мучением. Хотелось наплевать на все приличия и условности, догнать ее, круто развернуть за плечи, сдавить в своих объятиях и целовать до потери пульса.

«Мудрые люди говорят, что в каждой ситуации заключено совершенство, и даже если тебя обманывают и используют, происходящее с тобой подчинено высшему божественному закону, а Бог ошибаться не умеет… Конечно, приятно сознавать, что ты, Боже, никого не наказываешь и ни над кем не издеваешься — только учишь. Но скажу тебе как на духу: кое-что из твоих уроков выглядит как самая настоящая пытка!..».

Костя вымыл в речке свой бокал, протёр его гигиенической салфеткой и положил вместе с пустой бутылкой в рюкзак. Через пять минут он разыскал Жаклину, Эвелин и Флориса, пытавшихся закрепить на свободной поляне новенькую двухместную палатку при помощи железных прутьев, входивших в комплект, и, мигом сообразив, что опыта в подобных вещах никто из них не имеет, пришёл бедолагам на помощь.

— Эх, что б вы без меня делали! — сказал он после того, как закончил работу.

— У нас ещё одна палатка есть… — виновато сообщила ему Жаклина.

Надутая Эвелин сидела чуть поодаль на траве, глаз в Костину сторону не поднимала и на вялые попытки Флориса заговорить с ней отвечала тихо и односложно.

— Константин, это не ты случайно девушку обидел? — поинтересовался утомлённый её некоммуникабельностью туземец.

«Я сейчас тебя, рожа мексиканская, так обижу, что ты до конца своих дней помнить будешь!» — едва подавил всплеск закипающей агрессии Костя.

— Не ищи у других причины своих невзгод! — ровным голосом ответил он вслух.

Неявная диатриба слегка озадачила туземца, и губы Эвелин тут же дёрнулись в лёгкой, но вполне различимой усмешке.

— Давайте быстрее заканчивать с приготовлениями. Есть хочется, а в двенадцать часов тренинги пойдут, — миролюбиво сказала Жаклина. — Вон в том домике, кстати, ближе к вечеру будет мастер-класс по тантре…

— По тантре?! — оживился Флорис. — Эвелин, ты слышишь?

— А вот в этом «домике» — по камасутре! — вмешался Костя, указывая на только что разбитую палатку.

Эвелин тут же осчастливила его взглядом, исполненным праведного негодования и брезгливости.

— А ты, Константин, оказывается, — парень с чувством юмора! — беззлобно и по-дружески подмигнул ему Флорис.

— Так! Мне всё это уже надоело! — снова прервала их диалог Жаклина. — Вы как хотите, а я буду завтракать.

При этих её словах Эвелин нехотя встала, подошла к брошенным в кучу сумкам с едой, и они на пару с Жаклиной принялись вываливать на газету обильный провиант, захваченный с собой из Гента. Костя тоже открыл свой рюкзак и выудил оттуда большой пакет со всяческой кулинарной снедью, от магазинных салатов до полукопчённых немецких сарделек и банок с овощными консервами.

Полуденное июльское солнце начало слегка припекать. Ели, почти не разговаривая. Эвелин сидела боком ко всей компании и смотрела куда-то вдаль. Флорис и Костя временами поглядывали друг на друга, но ввиду миролюбивого настроя туземца ни во что более серьёзное эти поглядывания так и не вылились.

«Ну что ж, латинос, характер у тебя золотой! Эмоциями не пробьёшь. Видимо, за это красивые девки тебя и ценят. Лермонтову или Пушкину бы твой нрав — глядишь ещё лет по семьдесят бы прожили…».

— Константин, а ты случайно тантрой никогда не занимался? — полюбопытствовал туземец.

— Нет, а что?

— Могли бы сходить, поучаствовать в тренинге. У нас ведь как раз две пары…

— Я не пойду! — резко ответила за Костю Эвелин.

— Почему, солнышко? — нежным голосом спросил латиноамериканец, и от такого обращения Костя невольно сжал кулаки.

— Идите втроём, если хотите. Там, наверняка, будут свободные партнёры.

Тут Жаклина взяла её за руку, что-то шепнула на ухо, и через пару секунд обе подруги, извинившись, скрылись за ближайшим трейлером.

— А ты вообще чем занимаешься, Флорис? — благожелательно спросил Костя, едва только они остались наедине.

— Ты имеешь в виду, чем я зарабатываю на хлеб? Даю уроки сальцы по вечерам. Мой дедушка был родом из Венесуэлы, так что это у нас семейное. Ещё немного рисую, хожу с Эвелин на тантру. А ты, как я понял, специалист по менеджменту и финансам?

— Ну, что-то в этом духе. Точнее, управлять финансами и общей экономикой предприятий я больше учу других. А сам… впрочем, какая разница? Слушай, а вы с Эвелин давно знакомы?

— Давненько…

— И что, пожениться так и не собрались?

— Пожениться?! — удивлённо спросил Флорис и почему-то захохотал. — Мне говорили, что вы, русские, — очень странный народ: логика жизни у вас другая, по каким-то своим, не понятным для нас, европейцев, канонам мыслите.

— Чего же тут непонятного? — раздражённо глянул на него Костя и вновь ощутил, как к горлу подступает липкая неприязнь.

— Да нет, я не имел в виду ничего обидного! Просто вы… — однако закончить фразу туземец не успел: девушки вернулись из-за трейлера, и их «оперативка», судя по всему, прошла удачно. Эвелин, по крайней мере, выглядела теперь намного бодрее и даже чуть-чуть улыбалась. А вот взгляд пловчихи, устремлённый на Костю, был полон немого осуждения и укоризны.

«Вот только не надо выставлять на роль подлого обманщика и забияки меня! Если уж на то пошло, я никаких тайных конкубинок не содержал и содержу».

Тут он вспомнил о походе в секс-музей и вынужден был признать, что кое-какую нечистоплотность ему можно было инкриминировать.

«Ладно, не хочу я играть в жертв и обидчиков. Если провидению было угодно вылепить ситуацию именно таким образом, пусть всё идёт своим чередом…».

— Жаклина! — сказал он вслух. — По-моему, твои шаманы уже заскучали без нас…

Они быстро покидали объедки в целлофановый мешок, и отправили Флориса на поиски ближайшей урны. Когда туземец вернулся, девушки и Костя были полностью готовы к выходу в эзотерическую действительность, и четвёрка двинулась в путь.

— Ну, в общем, ясно, — заявила пловчиха после короткой рекогносцировки. — Новозеландцы — у реки; индейцы и североамериканцы — вон в том домике; кельты — в большой зелёной палатке; а буряты, монголы, тувинцы и дауры — в пяти круглых тентах, наподобие сибирских чумов. Остальной народ к шаманизму никакого отношения не имеет. Если хотите, могу познакомить вас с моими друзьями — Эвелин кое-кого из них уже знает — думаю, они будут, в основном, у алтайцев тусить.

— А может, ты, как бывалая шаманка, расскажешь нам вначале, в чём суть дела? — вежливо попросил её Костя. — Чтоб мы совсем чайниками не выглядели.

— Рассказать можно, — великодушно согласилась Жаклина. — Вот только не знаю, на каком уровне вы находитесь сейчас. Я имею в виду тебя, Константин, и Флориса.

— А считай, что на нулевом. Толкуй, как для новорожденных папуасов, короче.

— Ну, ладно. Начну тогда с самых азов. Шаман — это не профессия и не хобби. Никто не может обучиться шаманизму, если не имеет такого предназначения. Шаманов выбирают духи, причём от рождения. Очень часто какие-то приметы во внешнем облике человека говорят о его избранности. Это могут быть родимые пятна, лишние пальцы на руках и ногах, склонность к эпилепсии и многое другое. Избранники духов, как правило, любят подолгу уединяться в лесу, в обыкновенной жизни нередко бывают очень замкнуты. Уже в детстве их преследуют неконтролируемые видения будущего, эти люди могут разговаривать с животными и деревьями, а также с сущностями из потустороннего мира. На Западе почти все верят, что физическая вселенная есть высшая и единственная реальность. Многие эзотерики, напротив, полагают физический мир иллюзией, а реальным считают лишь единое пространство духа. Шаманы уникальны в этом смысле, поскольку умеют одинаково воспринимать и физическую, и духовную реальность. Их главное правило — не позволять этим реальностям перевешивать одна другую. Ну, что ещё?.. Шаманы придают большое значение специальным предметам, используемым в их обрядах. Эти предметы духи нередко наделяют особой силой.

— Погоди, Жаклина! — прервал её вдохновенный монолог Костя. — Ты всё время говоришь «духи», «духи». Не знаю, как Флорис, но я, к примеру, не совсем понимаю, что конкретно ты имеешь в виду.

— Духи? Ну, это просто души тех людей, которые когда-то жили на земле. Сейчас они находятся в потустороннем мире, и шаманы могут с ними контактировать, чтобы черпать от них силы для реализации своих намерений. Похоже на ченнелинг, только намного глубже.

— Но так ведь можно чёрте чего нагородить! — ухмыльнулся Флорис. — Кто его знает, какая блажь этим духам на ум взбредёт…

— Нет, фокусы со стороны духов полностью исключены, — уверенно заявила Жаклина. — У каждого шамана есть несколько духов-помощников, и с каждым из них он устанавливает тесный контакт, примерно как с самым дорогим и близким человеком в нашем мире. Кроме этого, всякий шаман неразрывно связан со своим удхой. Удха — это душа человека, жившего многие сотни, а то и тысячи лет назад. С момента перехода в иной мир она только тем и занимается, что работает с шаманами по цепочке и накапливает знания от сотрудничества с каждым из них. Поэтому истинный шаман никогда не будет служить только себе. На его плечах лежит ответственность за благополучие рода, о котором он заботится, а также за поддержание равновесия во всём мире. Когда духи видят, что в шамане начинает проявляться заносчивость, или он пытается злоупотреблять дарованными ему силами, они могут покинуть его. И тогда этому человеку не позавидуешь.

— М-да… — с натужным глубокомыслием изрёк Костя. — Среди обыкновенного народа о жизни шаманов ходят несколько иные мнения…

— Естественно! Людям без соответствующего опыта невозможно понять, что конкретно делает шаман, когда выполняет тот или иной обряд, и что происходит при этом во внешнем мире. Люди видят только пляшущие фигуры в странных одеждах, курящийся дым, непонятные движения, слышат удары бубна, звук трещётки и ту абракадабру, какая может слетать у шамана с языка в момент экстаза. Конечно же, они воспринимают всё это или как первобытную дикость, или как шоу.

— Допустим, — охотно поддержал её Костя. — А каковы вообще возможности шаманов? Что они умеют делать?

— Лечить людей, исправлять судьбу — причём не только конкретного человека, но и целого племени; корректировать всякие климатические «неполадки», предсказывать будущее, связываться с душами недавно умерших, чтобы устроить им «свидание» с родственниками. А вообще шаманский опыт помогает человеку погрузиться в реальность, в которой отсутствуют большинство физических законов. В ней расстояния упраздняются, случайные события оказываются связанными, время может потечь вспять, причина неожиданно превращается в следствие, а следствие — в причину и так далее. А кроме всего прочего, духи могут взять шамана в путешествие, и тогда он получает способность видеть своими «глазами» тот мир, куда мы все однажды отправимся.

— Круто! — не удержался от восклицания Флорис. — Спасибо за вводный инструктаж! Лично я готов теперь ознакомиться с этим феноменом поближе.

— Тогда вперёд! — весело скомандовала Жаклина, и компания отправилась к монгольским юртам.

Глава восемнадцатая

Ретроспектива

Трудно поймать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно, если её там нет. И всё же в течение долгого времени Костя предпочитал заниматься именно этим неблагодарным и безответственным делом.

В его сперва ученической, а потом и трудовой повседневности не было девушек, даже отдалённо похожих на Оксану, из-за чего любая примерка себя на роль увлечённого и пылкого бой-френда всегда приводила Костю в тягостное замешательство.

В случае прямых и твёрдых отказов мимолётные приятельницы нередко называли его субтильным недотрогой, а в случае стремительного эндшпиля в постели, с не менее стремительным реверсом всяческих отношений на следующее утро, — разнузданным грубияном и извращенцем.

Если говорить начистоту, то никакой дух верности и никакое героическое однолюбие вовсе не требовали от него крайних лишений в виде пожизненного целибата. Что же до сексуального контекста, то соответствующим образом окрашенные мысли, фантазии и сны посещали Костин вполне здоровый ум практически ежедневно.

В глубине души он был абсолютно уверен, что рано или поздно вынужденное одиночество, ниспосланное ему судьбой, прекратится, поэтому обдумывать, а тем более, совершать какие-то целенаправленные шаги считал делом ненужным и бессмысленным.

Большая часть населения земного шара только тем и занимается всю жизнь, что по-детски пытается узурпировать позицию руководящего начала вселенной. Выходят из этого досадного квипрокво одни лишь глупости и несуразности, но таков уж человек: недостаток понимания он всегда старается компенсировать избытком самомнения.

После смерти Оксаны и многомесячного осмысления произошедшей с ним трансформации, Костя был готов к любым переменам в своей жизни, включая самые радикальные. Именно поэтому, увидев Таню на одной из офисных вечеринок, в честь празднования 8-го марта, он влюбился в неё с первого взгляда.

Таня, как и Костя, не имела тогда постоянного любовника и на корпоративном пати оказалась случайно: в самый последний момент её пригласила ближайшая подруга — одна из Костиных сослуживиц по имени Анфиса.

Будущие супруги встретились в тот момент, когда основная часть приглашенных уже подъехала, и отовсюду доносился оживлённый предпраздничный гвалт, хотя никаких приветственных речей пока ещё сказано не было.

Услышав чей-то знакомый голос, Анфиса мигом покинула приятельницу и радостно выбежала навстречу только что вошедшей партии жуиров, для того чтобы подставить под их многократные лобызания свои обольстительно-румяные щёчки.

Таня, ещё не успевшая ни с кем познакомиться, тихонько стояла в углу фуршетного зала, возле двери, и, держа в руках стакан белого вина, спокойно ожидала возвращения подруги. Не без удовольствия она ловила на себе заинтересованные взгляды мужской половины компании, находившейся в непосредственной близости, однако никаких решительных действий со стороны представителей сильного пола пока ещё не последовало.

В этот короткий промежуток времени Костя, неторопливо направлявшийся к барной стойке за бутылкой Карлсберга, неожиданно увидел таинственную незнакомку, одетую в шикарное белое платье en vogue, усыпанное сверкающими блёстками.

Встретившись с Таней взглядом и одновременно вдохнув пьяняще-сладкий аромат её изысканного парфюма, Костя напрочь забыл, куда он двигался секундой раньше.

Невысокие каблуки Таниных туфель почти полностью нивелировали ту разницу в росте, которая между ними существовала. Классически-правильное лицо девушки, густые каштановые волосы до плеч, уложенные в ассиметричную причёску, высокая, аристократическая шея, аккуратный, прямой нос, а также большие и невероятно спокойные голубые глаза произвели на Костю ошеломляющее впечатление.

Сердце его учащённо забилось, а к горлу подступил предательский ком беспомощной немоты.

Таня приветливо улыбнулась симпатичному молодому человеку, деликатно выждала несколько мгновений, рассчитывая, что тот первый заговорит с ней, но, так и не услышав от него ни единого слова, решила сама проявить инициативу:

— Я не из местных, — произнесла она мелодичным голосом, от которого у Кости побежали мурашки по спине и затылку. — Если вы пытаетесь вспомнить, где меня видели, то напрасно теряете время. До этого момента мы нигде и никогда не встречались.

Костя понял, что, если сейчас же не произнесёт хоть что-нибудь, вся его жизнь может пойти наперекосяк. Внезапная жгучая боль в солнечном сплетении дала необходимый стимул его речевому аппарату. Ощущения были знакомыми: так происходило всякий раз, когда он стоял на пороге чего-то важного и способного повлиять на его дальнейшую судьбу.

— Вас зовут Таня, — прозвучали его полуосознанные слова. — И в этом году вы станете моей женой…

От неожиданности девушка перестала улыбаться, и на её лице появилось выражение лёгкой растерянности.

— Ах, ну, да… — сообразила она через пару секунд. — Моё имя вам, конечно же, подсказала Анфиса.

— Не совсем так, — ответил уже с гораздо меньшим волнением в голосе Костя. — Можно я буду обращаться к вам на «ты»?

— Обращайся, если тебе так удобнее, — усмехнулась Таня.

— Так, стало быть, моё профетическое заявление тебя вовсе не удивило?

Чуть-чуть приподнявшиеся Танины брови и мягкое, игриво-насмешливое выражение сверкающих, как огромные сапфиры, глаз спровоцировало в Косте такое психическое состояние, что ещё немного, и никакая сила в мире не смогла бы удержать его от безумного порыва прямо тут же заключить девушку в объятия.

— Ты не похож на пустомелю, — сказала, наконец, Таня, и в интонации её прозвучала какая-то странная, нежная снисходительность. — Но дипломатия и такт, очевидно, не относятся к твоим главным добродетелям.

— Ты хочешь сказать, что уже замужем?

Услышав этот вопрос, девушка невольно расхохоталась.

— По-моему, ещё минуту назад ты шёл к бару, чтобы обменять свою пустую бутылку из-под пива на полную, и ни о каких невестах даже не помышлял. Или я ошибаюсь?

— Не только минуту назад, но и в последние четыре года… Но я всегда знал, что рано или поздно встречу тебя!

Костя хотел, было, добавить что-то ещё, но в этот момент к ним подскочила раскрасневшаяся от поцелуев Анфиса и сразу же прервала их едва успевший завязаться диалог.

— Ой-ля-ля! Просто не верю своим глазам! Константин?! Уж кого-кого, а тебя около Танечки я никак не ожидала увидеть!

— Это ещё почему? — не понимающе спросила Таня.

— Да потому, что наш Костик обычно не разменивается на случайные знакомства. Он предпочитает, чтобы девушки сами добивались его внимания.

— Ты этого молодого человека, наверное, с кем-то путаешь, подруга, — засмеялась Таня. — На меня, по крайней мере, он произвёл обратное впечатление.

Обе девушки испытующе поглядели на Костю, отчего тот слегка зарделся.

— Как вас прикажете понимать, сударь? — не выдержала Анфиса, которой сложившаяся ситуация была действительно не очень понятна.

— Спасибо тебе большое, Анфис! — только и смог выговорить Костя.

— Он, что, пьяный?

— Да, вроде, не очень.

Таня по-прежнему насмешливо улыбалась и воспринимала всё происходящее, скорее, как обыкновенный «восьмое-мартовский» персифляж.

— Ладно, девчонки, я пошёл за пивом. Вам что-нибудь захватить из бара?

— У меня пока ещё есть, спасибо.

— А мне, пожалуйста, бокал шампанского, — попросила Анфиса и, как только Костя повернулся к девушкам спиной, прыснула в ладошку. — Ну, Танюха, это, я тебе скажу, полный отпад! Ты сама к нему подошла, сознайся?

— Ну, разумеется, нет! — негодующе отрезала Таня. — За кого ты меня принимаешь?!

— Тогда всё — сегодня ночью снег растает! Или ещё один путч произойдёт…

— Да перестань ты дурочку из меня делать, Анфис! Скажи лучше толком, кто такой этот ваш загадочный недотрога Константин, и почему его странное заигрывание со мной произвело на тебя столь сильное впечатление?

Анфиса начала, было, пересказывать Тане всё, что знала о прошлом и настоящем легендарного коллеги, но через некоторое время он сам предстал перед девушками с новой бутылкой Карлсберга в одной руке и бокалом шампанского в другой.

Именно в этот момент прокашлявшийся динамик с серебряной надписью «Wharfedale», находившийся в трёх шагах от того места, где стояли девушки, сообщил о намерении отдельных представителей фирменного нобилитета произнести поздравительные речи в адрес милых дам и огласить некоторые цифры, касавшиеся успехов компании за прошедший отчётный период.

Всю церемонию Костя так и оставался в обществе Анфисы и её подруги. Когда же поток корпоративного формализма, наконец, иссяк у самого последнего трибуна, и человеческий голос сменила лёгкая музыка, Костя извинился перед Анфисой и, взяв слегка обалдевшую от его неожиданного напора Таню под локоть, бесцеремонно увлёк её в одну из маленьких полутёмных комнат.

Потом их несколько раз видели танцующими медленные танцы в объятиях друг друга и почти непрерывно целующимися. Коллеги смотрели на всё происходящее с удивлением. А Костя и Таня, казалось, не замечали вообще никого вокруг. Они то и дело шептались, целовались, потом снова шептались и снова целовались, а когда пати подошло к концу, внезапно исчезли, так что на вопрос: «куда эта звёздная парочка неожиданно запропастилась?» — ни Анфиса, ни кто-либо другой не могли дать никакого вразумительного ответа.

На следующее после вечеринки утро (собственно, 8-го Марта) Костя поздравил маму по телефону из своей съёмной квартиры в Новых Черёмушках, и больше его голоса никто из знакомых и родственников в тот день не слышал.

Таня позвонила утром родителям, которых её отсутствие дома в предпраздничную ночь серьёзно обеспокоило, но сообщать, где она находится и когда вернётся, категорически отказалась.

Девушка была на два года моложе Кости и на момент их знакомства училась на пятом курсе Университета Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы. Через три месяца ей предстояло защитить диплом и получить мудрёную специальность, одновременно связанную с социологией, иностранными языками и управлением.

До конца рабочей недели, последовавшей за 8-ым Марта, Таня ни разу не показалась в университете, а Костя ни разу не явился на службу. Все пять дней они не выползали из Костиной скромной хибары, в которой имелись, все необходимые удобства, обильный запас провианта в холодильнике и новая двуспальная кровать.

Последний предмет незатейливой постсоветской обстановки не принадлежал владельцу жилплощади, поскольку был приобретен Костей на собственные деньги.

Как ни парадоксально, но это снова была любовь, чистая и беззаветная, такая же глубокая, как и в предыдущие два раза (если не считать малолетней эпопеи с Галечкой).

Стоит заметить, что ни характером, ни внешностью Таня не походила на своих предшественниц.

— Танюш, я давно уже чувствовал, что ты появишься в моей жизни, — сказал ей как-то Костя, перейдя в сидячее положение после очередного пылкого соития, — но я и представить себе не мог, что ты будешь такой…

— Какой «такой», ясновидец ты мой ласковый и неутомимый? — слегка усталым, но всё-таки полным искренней нежности голосом ответила девушка.

— Такой… божественной.

Костя медленно прошёлся благоговейным взглядом по роскошному телу своей новой подруги и в течение нескольких секунд заворожено смотрел в её бездонные, как два прозрачных голубых океана, глаза.

Возможно, он ещё долго пребывал бы в том магнетическом состоянии, в которое погрузился, созерцая эту красоту, но в какой-то момент Таня решила окончить его мучительный транс. Для этого она приподнялась на постели, обвила руками Костину шею, выразительно чмокнула его в подбородок и в губы, после чего, смеясь, произнесла:

— Сказать по правде, мой милый, такие романтики, как ты, до сей поры мне тоже не попадались.

— А у тебя было много парней?

— Достаточно…

— И кого-нибудь из них ты любила?

— Да.

— По-настоящему?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то чувство, когда два человека становятся одним организмом, одной душой, когда любая боль и любая радость переживается ими вместе, независимо от расстояния, которым они физически разделены.

Лицо Тани стало серьёзным.

— Нет, ничего подобного я в своей жизни не испытывала. Хотя сейчас, когда ты об этом сказал, я вдруг отчётливо поняла, что такое возможно… С тобой возможно.

В родительский дом Таня так больше и не вернулась. Костина маленькая квартирка сделалась для неё тем самым шалашом, в котором, с благоволения небес и при наличии милого, иногда может утвердиться вполне земной, великолепно осязаемый, слышимый и видимый человеческий рай.

Зарплату Костя получал в иностранной валюте, и сумма была такова, что её вполне хватало двум не особенно капризным молодым людям на изысканное, по их тогдашним меркам, питание, тряпки и еженедельный культурный отдых.

С Таниной лёгкой руки они стали завсегдатаями Третьяковской Картинной Галереи, Пушкинского Музея Изобразительных Искусств и, кроме этого, начали регулярно ходить в театр.

По своим каналам Таня периодически выискивала разного рода богемные сборища, где царила атмосфера вольных художников, писателей и музыкантов, где атеисты и духоборы частенько входили в клинч с эпигонами ортодоксального христианства, где порой можно было встретить гастролирующих магов и экстрасенсов, которые, правда, больше налегали на спиртное и закуски, нежели публично демонстрировали свои паранормальные способности, и где почти не было места жуткому конформизму, получившему распространение в мещанской, рабочей и даже люмпенской среде того времени.

Приходя на эти шумные, пропитанные алкоголем суаре в качестве Таниного друга и, главным образом, ради её же удовольствия, сам Костя редко участвовал в пылких дебатах на древние, как мир, темы, которые там поминутно устраивались. Даже после значительного принятия на грудь в нём почему-то не обнаруживалось ни горестной тревоги за судьбы русской интеллигенции, ни глубокого сочувствия к теряющим свою культуру и забывающим тысячелетнюю историю массам, ни жгучей ненависти к хапугам и плутократам.

Келейный, декаденствующий цинизм, равно как и пьяное бахвальство не были свойственны его далёкой от сантиментов натуре. В искусстве Костя не любил крайностей: медвежий обскурантизм всегда пугал его в той же самой мере, что и оголтелое культуртрегерство. И если какой-нибудь расхристанный апологет «великого и вечного» замышлял вдруг пикироваться с ним касательно предмета или занятия, которые, по его представлениям, единственные, могли спасти мир, Костя намеренно уходил от спора и ударялся в безбожную казуистику, при этом ловко запутывая оппонента в его собственных лозунгах, а о себе оставляя впечатление самое благородное и возвышенное.

Подлинного родства ни с кем из этих душ Костя не чувствовал. Таня была, своего рода, мостиком, связующей ниточкой, между его внутренним покоем и их (душ) природной суетливостью.

У таких людей, живущих, главным образом, за счёт постоянного стимулирования своих эмоций, внутренней сути зачастую и вовсе не прослеживалось. Они день и ночь говорили о своих проблемах, вместо того чтобы их решать, жаловались на телесные недуги, стихийные бедствия, политическую анархию, общественную близорукость и травлю самобытного таланта, но, слушая их, всякий здравомыслящий человек понимал, что неожиданное избавление от всех этих напастей пришлось бы им куда хуже смерти.

Ведь жизнь этих людей заключалась в том, что бы говорить о делах, мешающих их теоретическому счастью, и превозносить любовь к нематериальному абсолюту, объемлющему предметы «высокого характера», вроде искусства или духовных поисков, и напрочь отделённого от их легко возбудимой, невротической повседневности.

И всё-таки однажды провидение сподобилось организовать для Кости занятную и неожиданную встречу, которая произошла в конце ноября, то есть, за две недели до их с Таней пышной и многолюдной свадьбы.

Этот человек неожиданно появился тогда на одной философско-музыкальной вечеринке и был отрекомендован кем-то из полупьяных хозяев квартиры в качестве индийского йога, находившегося в России проездом и, несмотря на русское происхождение, не очень владевшего «великим и могучим» языком своих предков.

Незнакомец был среднего роста, чуть корпулентного телосложения, лицо имел гладко выбритое, маловыразительное, загорелое, что наилучшим образом подтверждало его недавнюю южную осёдлость; многословие, по первому впечатлению, решительно не являлось его главной характеристикой.

Под длинным фиолетовым пальто «индус» оказался одетым в странного вида восточный лапсердак с позументами на обшлагах и вороте, а на груди его болтался четырёхугольный талисман, сделанный из какого-то гладкого, тёмного камня и обрамлённый в замшевый переплёт с ажурной тесьмой.

Немного помпезная экстравагантность верхней части одеяния вполне уравновешивалась широкими походными брюками со множеством карманов. Такие брюки недавно вошли в моду на Западе и были очень популярны среди отпускников, а также людей увлекающихся кемпингом и пешим туризмом.

После сдержанного поклона всем собравшимся, незнакомец занял свободное кресло в углу комнаты, взял в руки глянцевый журнал, валявшийся на подоконнике, и долгое время оставался так в совершенном одиночестве. Он ни на кого не поднимал глаз, и, как это обычно происходит в таких случаях, о его существовании все тоже очень скоро забыли.

Все кроме Кости…

Глава девятнадцатая

Бельгия, Ремушан, июль 2006

Костя, замыкавший колонну и шедший непосредственно за Эвелин, никак не мог оторвать взгляд от её обнажённой поясницы.

— Слушай! — возбуждённо обратился он к девушке, выставив громкость на такой уровень, чтобы ни Флорис, ни Жаклина ничего не могли уловить. — А ты чего так стеснялась по поводу латиноса?

— Никакой он тебе не латинос! — ответила Эвелин, даже не повернув головы. — И почему это, собственно, я должна перед тобой отчитываться?

— Обернись, пожалуйста!

— Я с тобой не разговариваю.

В первом чуме Жаклина знала трёх человек из десяти, один из которых оказался голландцем по имени Яго, а двое других — бельгийцами, Хильдой и Бартом. С женщиной, как выяснилось, была также знакома и Эвелин.

Полноценных шаманов в чуме было два, и оба оказались разодетыми подобно главным экспонатам историко-этнографического музея. Их бурятские имена по некоторым звуковым параметрам абсолютно не стыковались с возможностями европейской и русской памяти, из-за чего избранники духов вынужденно отрекомендовались приемлемыми международными псевдонимами.

Того, который был немного повыше ростом и чуть плотнее можно было величать Мишей, а его коллегу, соответственно, — Николаем. Присутствовавшая здесь же импресарио-переводчица с монголоидными чертами лица назвала себя Анжелой.

— Ну, а меня на родине кличут Константином. Для вас, дорогие земляки, обыкновенно, Костик.

Эту фразу он, к удивлению всей присутствовавшей публики, завернул по-русски.

Кроме Николая и Миши, в лагере имелся ещё один шаман, чьё подлинное имя, Баир, оказалось фонетически доступным как для бельгийцев, так и для Кости. Помимо этой тройки, по чумам болталась пара дюжин их учеников и разного рода оккультных прихлебателей, в том числе и местных. Кое-кто из последних был знаком с пловчихой.

Жаклина договорилась по поводу участия «её группы» в предстоящих камланиях, депонировала вполне по-западному оттаксированную мзду — за себя, Эвелин и Флориса, и, наконец, подозвав Анжелу, сообщила ей, что Костя как раз и является тем помощником, которого она обещала Хильде и Барту.

— Ну-с, девушка, показывайте объём работ! — сказал Костя на домашнем наречии и соблазнительно улыбнулся статной монголке.

Краем глаза он не без тайного удовлетворения заметил, что на Эвелин такой его ход подействовал правильно: она чуть приподняла свой обворожительный носик и едва слышно хмыкнула.

На вид Анжеле было лет тридцать. Её одежда отличалась гораздо меньшим обилием патриархальной диковатости и с некоторой натяжкой могла бы быть причислена к европейскому стилю.

— Идите за мной! — негромким, но жёстким, до звенящей меди, голосом приказала монголка.

Костя повиновался.

— Ты знаешь, Константин, — шепнул ему на ухо Флорис, когда они с Анжелой вернулись в компанию. — Я был бы не прочь познакомиться с этой распорядительницей поближе. В ней столько сексуальности… и, по-моему, она прирождённая dominatrix.

«А как же Эвелин?» — машинально хотел спросить Костя, но передумал. «Э-э-э… — мелькнула у него через секунду коварная мысль. — А латинчик-то наш слегка freakанутый!..».

Первое камлание началось в одной из юрт уже через полчаса. Главным его действующим лицом выступал Баир. Два ученика шамана показали Косте, как нужно разжигать ритуальный огонь: он непременно должен был гореть в самом центре чума, символизируя «гол» — ось (или центр) мира. Вслед за этим запалили можжевельник и другие благовония, так что юрта начала вскоре походить на опиумную курильню, и выложили на голубое сукно какие-то странные «детские» игрушки.

— Это одно из первоначальных камланий, которому каждый шаман должен обучиться на своём пути, — объяснила Анжела по-английски. — Оно называется: «вселение духов онгонов».

Баир стал что-то объяснять ученикам на их языке, непонятном для окружающих, и, Анжела выборочно переводила. Английские слова она при этом мешала с монгольскими, так что из всей абракадабры внимательный слушатель мог ухватить только некоторые обрывочные фрагменты.

Цель шамана, согласно Анжеле, заключалась в том, чтобы добиться при помощи дыма, общего антуража, щипковых и ударных музыкальных инструментов, а также ритмичных движений, иногда с голосовыми импровизациями, особого состояния, характеризующегося предельной умственной сосредоточенностью, без которого общение с жителями иного мира было невозможным.

Духи-помощники, чьим символическим жилищем оказались, к большому удивлению некоторых зрителей, те самые «детские» игрушки, лежавшие на голубом сукне, только и ждали, как выяснилось, призыва к действию. В данном конкретном случае от них требовалось, вселиться в тело Баира.

Далее Анжела принялась невнятно описывать, какие именно ощущения вызывает подобный опыт у шамана, но добиться терминологического взаимопонимания с европейцами у неё не получалось до тех пор, пока ей не пришло в голову употребить слово «оргазм».

Тем временем, ученики стали мерно колотить в бубны, а сам Баир взялся за трещётку. Далее последовала затяжная сцена, не вылившаяся, к общему удовлетворению, ни в какие адские феерии, хотя и пощекотавшая нервы многим свидетелям, чей опыт посещений буйно-помешанной секции жёлтых домов оказался ограниченным.

— А, скажем, телевизор здесь есть у кого-нибудь? — поинтересовался Костя у Барта, когда они вместе вышли из чума.

— Ну, а как же! — успокоил его бельгиец. — У нас в караване.

— И, что, футбол вы тоже собираетесь глядеть?

— Хочешь присоединиться? Милости просим! Будем очень рады.

Таким образом главная проблема этого дня была счастливо разрешена. До начала игры требовалось чем-то заняться, и Костя не преминул полюбопытствовать, какие ещё коллективные мероприятия ожидают их группу в ближайшее время. Хильда назвала целый список предстоящих камланий, но под впечатлением недавнего зрелища Костя понял, что наблюдать за работой шаманов со стороны ему больше не хочется.

Попросив у Анжелы разрешения на двухчасовую футбольную отлучку, он заготовил дров, отнёс их в чум к Николаю, заложил костёр, как его недавно обучили, и, снова выйдя на улицу, сообщил Флорису, что матч за третье место они могут посмотреть у Хильды с Бартом. Неожиданно для Кости, горячая новость туземца нисколько не обрадовала.

— Я по футболу как-то не очень… — сказал он, наморщив свой загорелый нос и поправив очки.

«Совсем гиблый вариант!».

— Ну, а пиво ты хотя бы пьёшь?

— Пиво пью, — с готовностью ответил латинос.

— Слава тебе, Господи! Будет с кем раздавить вечером по пузырьку.

Эвелин, сидевшая тут же, неподалёку, в компании Яго и Жаклины, с каким-то школьным старанием обходила взглядом всякое место, где он появлялся, точно желая выдавить Костю за пределы земной трёхмерности. Будучи математиком и понимая, что такой подвиг оказался бы не под силу даже Лобачевскому, он только усмехался.

Один из чумов, подобно утробе гигантского кита, неожиданно выпустил Мишу с учениками. Около них моментально нарисовалась Анжела и через несколько мгновений пригласила всех на короткую лекцию.

— Миша говорит, что среди вас есть люди, которым может понадобиться эта информация, — сообщила она, едва только группа заняла сидячие места внутри чума — кто на траве, кто на маленьких подушечках с золотой татаро-монгольской вязью. — Духи-помощники попросили его обеспечить к ней доступ.

Секунду помедлив, Миша, а вслед за ним и Анжела, заговорили снова:

— Каждый человек имеет три души, и эти души относятся к трём мирам: нижнему, среднему и верхнему. Сейчас мы с вами находимся в физической составляющей среднего мира. Помимо физической, это мир имеет также и духовную компоненту. Два других мира являют собой только лишь пространства духа. Шаман может легко перемещаться во всех трёх мирах и контактировать с их обитателями. При смерти душа человека, принадлежащая среднему миру и отвечающая за нашу человеческую индивидуальность, продолжает свою жизнь в этом мире и может ещё очень долго навещать те места и тех людей, которые были ей близки, когда она жила в физической оболочке. «Верхняя» душа входит в тело человека с его первым вздохом и покидает его с последним выдохом. Эта душа отвечает за все отправления организма. Она наделена сознанием и помнит прошлые жизни. Многие вещи, которые люди приписывают генам, работают засчёт памяти «верхней» души, потому что она всегда следует цепочке того или иного рода. «Нижняя» душа тоже перерождается и тоже является хранилищем памяти о прошлых жизнях, но закреплённости на каком-то отдельном этническом сообществе она не выказывает. Её перерождение осуществляется по закону деяний, который в Индии называют законом кармы. Если «верхняя» душа по какой-то причине покидает тело, жизнь человека не прекращается; он начинает лишь испытывать патологические недомогания на фоне общей усталости или подавленности, иногда чреватые также глубокой рассеянностью и неспособностью решать элементарные задачи. «Нижняя» душа самостоятельно покидает наше тело каждую ночь, когда мы спим, но к утру она возвращается. Однако, вследствие мощной физической или эмоциональной травмы, такой, например, как внезапная смерть близкого человека, «нижняя» душа может самостоятельно покинуть тело и начать бродить по нашему миру или отправиться в нижний мир на поиски того, кого потеряла.

На этих словах Анжела немного запнулась, но тотчас возобновила перевод:

— Миша говорит, что один из вас едва не лишился подобным образом своей «нижней» души… Так вот очень хорошо, что он вовремя одумался, поскольку её утрата влечёт за собой гораздо более серьёзные последствия, чем утрата души из «верхнего» мира: человек неизбежно умирает без помощи шамана, причём довольно быстро.

От этого запоздалого предупреждения у Кости выступил холодный пот на спине. Он даже перестал подглядывать за Флорисом, вожделенно пялившимся на Анжелу, и совсем потерял из вида Эвелин, которая, видимо, решила в этот день завоевать личную премию Снежной королевы и титул «Мисс Непреклонная Суровость».

— Потеря «средней» души означает мгновенную смерть, — продолжили Миша и, с небольшим отставанием, Анжела. — Собственно, в ней-то как раз физическая смерть и заключается, каким бы способом она не пришла к нам.

— Вы сказали до этого, что человек, потерявший «нижнюю» душу, обязательно умрёт без помощи шамана. Но в чём конкретно эта помощь заключается? — неожиданно спросил Флорис. Анжела перевела.

— Шаману нетрудно заметить, если у человека отсутствует какая-либо из душ. А кроме того, он знает, где и как её можно найти.

— И, что, шаман может вернуть душу в тело?

— Да, может. В нашей практике мы постоянно этим занимаемся. Большинство недугов возникают у людей или по причине утраты души, или из-за вторжения духов, или из-за скверны внутри тонкого тела. Шаман способен вернуть душу человеку, изгнать непрошенного «оккупанта» и очистить больного от скверны, которую больной сам на себя навлёк в результате глубокой душевной травмы или постоянного злоупотребления алкоголем и наркотиками.

Тут Миша на секунду замолчал, а потом продолжил:

— Сегодня вечером я и Николай готовы осмотреть тех из вас, кто желал бы удостовериться в полном личном здоровье и, если мы сумеем обнаружить какую-нибудь потенциальную хворь, — избавиться от неё при помощи наших методов. Сразу предупреждаю: о своих болезнях человек узнаёт обычно только тогда, когда они проявляются в теле; шаман способен увидеть недуг в его самом зародыше.

Дальше Анжела говорила уже от себя:

— По прейскуранту цена диагностического комплекса будет составлять 30 евро, лечение — в зависимости от конкретной формы и стадии заболевания — минимум 100, максимум 3000 евро.

«Не хило шаманы бабло жамкуют!» — беззвучно ахнул Костя.

Когда слушатели начали по одному выбираться из чума, его, шедшего между Бартом и Жаклиной, вдруг кто-то остановил. Повернув голову влево, он упёрся взглядом во внимательные и жёсткие, как лампы берегового маяка, чёрные глаза шамана.

— Пожалуйста, не уходите, — мягко сказала Анжела, стоявшая рядом и тихо опустила руку с костиного плеча. — Миша попросил…

— Я знать, кто ты, — выговорил шаман на ломанном русском, когда в чуме, кроме него, остались только Костя и переводчица. — Духи мне сказать.

— Да неужели?! А со мной вы поделитесь?

— Духи хотеть, чтобы я тебе помогать, — ни много не смутившись, продолжил Миша чеканить свои топорные односложности, заученные, видимо, по какому-то ветхому изданию русско-монгольского разговорника эпохи Золотой Орды.

«Представляю, во сколько обойдётся мне твоя помощь, дядя!».

— Тебя ждать большой судьба, — уверенно засветил Миша следующую новость, будто очередную карту в солидной комбинации на покере.

— Это мне уже когда-то говорили.

— Много вещи будет меняться… скоро… очень скоро.

— Поживём—увидим.

— Вечером я тебя ждать… И красивый девушка с белый волосы тоже…

Этим добрым заветом Миша дал понять, что аудиенция закончена.

Выйдя из юрты, немного обескураженный его последней фразой Костя нерешительно потоптался на месте, дал глазам привыкнуть к яркому дневному свету и, локализовав голландско-бельгийскую тусовку, сидевшую поблизости в матерчатых шезлонгах, не торопясь, двинулся в их направлении.

Эвелин он решил пока ничего не говорить.

— Ну, что, Константин, берёт тебя Миша в свою паству? — воодушевился при его появлении Флорис.

— Он дал мне время подумать.

— Кто идёт смотреть футбол, прошу за мной! — сказал Барт, и, взяв Хильду под руку, зашагал в сторону своего мобильного дома.

Вслед за ним устремились только два человека: Костя и Яго.

Свободного места в трейлере оказалось немного, так что группа болельщиков даже порадовалась своей малочисленности. Хайтековский интерьер и по-домашнему вкусный бразильский кофе, заботливо поданный Хильдой через несколько минут, обеспечили максимум зрительного и вкусового комфорта.

В первом тайме территориальное преимущество было на стороне португальцев: они больше владели мячом, создали два голевых момента, в то время как немцы, пребывая в несколько лучшей спортивной форме, серьёзных угроз для португальских ворот так и не смогли организовать.

— Будет забавно, если Португалия без Фиго победит Германию в её лучшем составе и на родной для немцев земле, — сказал Яго.

— О, это было бы действительно забавно!.. — подхватил Костя, но тут же осёкся. «Немцы, конечно, свиньи: из-за них Аргентина в очередной раз уехала домой, так и не забрав полагавшийся ей по праву кубок мира. Но выиграют они у Португалии или проиграют, какая, в сущности, разница?».

— Да нет! — сказал он через секунду. — Ща Клинсман им в раздевалке внушение сделает, и всё придёт в норму.

Сам не очень-то веря этому прогнозу и желая как-то загладить неловкость, он решил сменить тему:

— А почему вас так назвали, Яго?

— Не знаю, — смущённо ответил голландец. — Я, если честно, никогда у родителей не спрашивал. Имя, конечно, не очень распространённое, но иногда встречается…

«Да уж… Главным образом, на страницах литературных произведений. Или, точнее, произведения».

Скользкую тему шекспировских аллюзий он решил однако не трогать, а когда второй тайм подошёл к концу, обнаружил себя даже искренне радующимся за голландского тёзку всемирно известного драматического подлеца.

Швайнштайгер открыл счёт ударом с приличного расстояния, Петит наградил немцев автоголом в португальские ворота, и всё тот же Швайнштайгер забил третий мяч, опять же издалека. Символическое утешение в виде одного ответного гола подарил южанам вышедший на замену уже в самом конце матча Нуно Гомеш, и, спустя пару минут, единая Германия начала шумно праздновать свою желанную викторию.

«Бессмысленный матч — бессмысленный результат!» — суммировал итоги Костя и, поблагодарив хозяйку за кофе, а мужчин — за компанию, вышел из трейлера.

Решив посидеть немного в тишине, он направился, было, к реке, но через несколько шагов увидел раскрасневшуюся Жаклину с горящими глазами, стремительно двигавшуюся прямо на него.

— Константин! — закричала она на ходу. — Тебя-то я как раз и ищу! Побежали скорее на тантру! Первое занятие гратис, и шаманамы тебя отпускают. Эвелин и Флорис уже там.

— Да? — удивился Костя. — Хочешь сказать, она передумала?

— Всё нормально! Ты её только больше не зли, хорошо?

— Постараюсь… А что мы должны будем делать? Я ведь о тантре знаю только, что это парная йога, но в детали процесса никогда не вникал.

— Через минуту сам всё увидишь — тебе понравится! — сладко пообещала пловчиха. — Надеюсь, как партнёрша, я тебя устраиваю?..

— А там до какой степени люди, как бы это сказать… ну, в общем, сближаются?

— Не переживай! Физическим сексом заниматься не будем. На открытых классах до конца вообще никто не раздевается.

Левая щека Жаклины чуть заметно дёрнулась, однако Костя предпочёл не выяснять, сожалела ли пловчиха по данному поводу или, наоборот, высказывала удовлетворение.

В крохотный зальчик, не больше тридцати квадратных метров площадью, набилось пятнадцать пар.

«Как на кладбище — два метра на человека. Здесь, впрочем, даже вдвое плотнее».

Седенький, лысоватый, необыкновенно подвижный гуру жестом пригласил их занять свободный пятачок на мягком ковролине и тут же возобновил свою прерванную лекцию. Флорис и Эвелин сидели в паре метров от них и выглядели сущими ангелочками.

Туземец весело подмигнул Косте: мол, не тушуйся, всё будет окей; и блондинка на этот раз тоже не прятала свой взгляд. По выражению её лица Костя понял, что либо злость и обида каким-то волшебным образом покинули её, либо Анжела тайком слила ей информацию о Мишином вечернем приглашении.

Вводную лекцию он слушал без должного сосредоточения и поэтому усвоил самый минимум тантристских концепций: банальный перепихон — это пошло; сексуальную энергию можно и нужно использовать гораздо более эффективно; сам половой акт необходимо рассматривать как святыню, но только, если он составляет часть некоего целостного ритуала; энергетическая компонента этого ритуала служит инструментом психической трансформации человека и, в конце концов, ведёт к пробуждению творческих сил организма, слиянию мужского и женского начал, преодолению двойственности и, как следствие, приобщению к Абсолюту.

«Складно поёт!» — мысленно похвалил тантристского гуру Костя.

Последовавшая за агитпропагандой эмпирика его слегка утомила. Нужно было много и интенсивно дышать, каменеть в неудобных позах, прижиматься разными частями тела к сопящей и млеющей пловчихе, делать с ней в тандеме синхронные либо асинхронные движения возвратно-поступательного характера; а главное, требовалось активно мечтать на возвышенно-сексуальные темы.

Кульминационный номер программы его однако весьма раззадорил. Он выполнялся в позиции, похожей на шестьдесят девятую, только находившаяся сверху дама лежала спиной на животе у кавалера, а промежность её, прикрытая одеждой, находилась над самым его лицом. С помощью особой техники парного дыхания и головокружительно трясучки, девушка достигала оргазма без прикосновений к её гениталиям.

Костя никогда не думал, что такое возможно, и поэтому наблюдал за коллективной бесконтактной оргией с интересом. Его партнёрша кончила через две минуты, исторгая при этом мучительные стоны и рыдания, после чего долгое время лежала в полном «отходняке». Вскоре аналогичные симптомы одна за другой начали демонстрировать и все остальные девушки. Эвелин кончила настолько плавно, настолько глубоко, мощно и со вкусом, что Костя, цепко державший её в своём поле зрения, тут же упёрся возбуждённым орудием в макушку пловчихе.

Придя в себя и начав блаженно оглядываться по сторонам, Эвелин быстро наткнулась на Костины восхищённые глаза, внимательно наблюдавшие за ней из под коленки Жаклины. Видимо ещё пребывая в состоянии морально-этического катарсиса, она забыла порозоветь от смущения и, вместо того, чтобы застенчиво отвернуться, долго и нежно смотрела на Костю, как будто бы именно он являлся настоящей причиной её духовно-физиологического обновления.

Когда измождённые тантристы и свеженькие, похорошевшие от недавно пережитого сенсуального опыта тантристки галдящей оравой выползли на свежий воздух, субботний день уже начинал клониться долу.

— Ну, как впечатления? — поинтересовалась у Кости Жаклина. — Я тебя не раздавила?

— Впечатления супер! — ответил Костя лицемерно. — Ты извини: на последнем упражнении я немного того… перевозбудился.

— Я поняла… — засмеялась пловчиха. — Энергия от тебя шла, как от атомной электростанции. Я ещё никогда так быстро не кончала!

В этот момент к ним подошли Эвелин и Флорис.

— С почином тебя, Константин! — ухмыльнулся туземец.

Неожиданно для себя Костя вдруг понял, что его чувствительность заметно усилилась. Он будто бы кожей ощутил, как туземец ему завидует, хотя причину этой зависти идентифицировать не смог. Глянув на Эвелин, Костя почувствовал в груди нежный ком живого и трогательного чувства. Она и в этот раз спокойно выдержала его взгляд, и на секунду перед глазами у Кости ярко мелькнула, точно огненная дорожка молнии, золотая нить, соединяющая их сердца.

«Ничего себе! — ошалело подумал он. — Прямо как пятнадцать лет назад…».

В следующее мгновение он уже знал: тут, в лагере, с ним произойдёт что-то важное. Он увидел себя и Эвелин, парящими над землёй, и в том пространстве, куда они попали, было ещё что-то невыразимое, что-то огромное и бесконечное.

— Константин, с тобой всё в порядке? — озабочено спросила Жаклина.

— Да…

Он словно находился под кайфом.

— Нашего героя, кажется, зацепило по полной программе!

— Сгинь! — лениво произнёс Костя. Его очнувшееся «гипервидение» почему-то не желало воспринимать Флориса как плотный физический объект.

— Не понял!.. — с бычьим изумлением загудел латинский призрак, но Эелин не дала ему разогнаться.

— Подожди, Флорис! С Константином и вправду твориться что-то неладное.

— Со мной всё нормально, — нечеловеческим усилием воли Костя изъял себя из тонких духовных пространств и поместил обратно в земную действительность. — Я пойду гляну, может, какая помощь требуется шаманам, и, как с делами расправлюсь, буду ждать тебя около Мишиной юрты.

— А что это вы собрались делать у Миши по соседству? — ревниво спросил Флорис.

— Миша хотел с нами поговорить.

Заглянув латиносу в глаза, Эвелин быстро отбила у него желание начинать более детальный расспрос.

Глава двадцатая

Ретроспектива

От самого момента появления «индуса» в дверях Костя лишь вполуха продолжал следить за туманным спором двух заросших интеллектуалов о том, чем отличается «неофит» от «прозелита», сам же, насколько позволяла обстановка и правила приличия, весь отдался тайному подглядыванию за новым гостем.

Минут около двадцати тропический пустынник совершенно не подавал признаков какой-либо заинтересованности в окружающем мире и этим странным фактом всё больше и больше распалял Костино и без того уже возгоревшееся любопытство.

Прервалось всё однако тем, что Костя единым махом оправился от своего ложного стеснения, забросил нудных полемистов на верхнем пике их тенденциозного вскрытия наиболее мельчайших аспектов обращения в веру и самолично воздвигся пред слегка удивлённые очи таинственного южанина.

— I understood you don’t really speak Russian, do you? — начал он сразу по-английски, чтобы не обременять своего собеседника ненужными трудами общения на малопонятном для него языке. — And nevertheless I’d love to have a private chat with you, if I may.

— Sure, — тут же ответил незнакомец. — Though it wouldn’t be fair of me if I intentionally had you speak English, while my Russian fully allows me to support any discussion in your native language.

Эта фразы была произнесена на чистом лондонском наречии и такой своей особенностью немного изумила Костю; хотя подлинный сюрприз ждал его, скорее, в её продолжении, которое иностранец выговорил не только без запинки, но даже с какой-то изысканной непринуждённостью, несмотря на то, что русский язык определённо не был его «mother tongue»:

— Сенечка (так звали хозяина квартиры) самым простодушнейшим и естественным образом всё напутал. Вовсе я не из индусов и никогда такого предположения от случайных даже знакомцев моих не слышал… Не знаю, молодой человек, какие интересы вас уподобили ко мне сейчас подойти, хотя могу об этом догадываться. Рыбак или, скажем, охотой промышляющий человек — он ведь другого такого же за много вёрст чует. Так кажется? Отсюда и ваше нетерпение мне сразу понятно. Что ж, предыстория моя, если будет угодно, родством или особенностями чрезвычайными и живо необыкновенными весьма не выражена. Бабке по отцовской линии, школьной учительнице литературы из-под Витебска, случилось в сорок пятом году от германского полона не на родину свою кровную, не в Советский Союз, но (где-то, может, и на коварный манер) до западных людей податься. Во Франции уже, около Страсбурга, наткнулся на неё в поле британский патруль; сначала на базе у них приживалась, ну а потом, как войска домой отозвали, вместе с дедом моим, по любви большой и взаимной, уехала в Англию, да там в конце жить и осталась. Языку-то она меня сперва научила, пока живая ещё была; ни отец, ни мать даже на самую граммульку не освоили, нужным не посчитали. А мне повезло, одарил Бог желанием, книги великие подкинул, с тем и в возможностях своих я теперь менее ограничен.

Весь этот монолог англичанин выдержал, нисколько не запыхавшись и не выказав абсолютно ни тени смущения или надменности в своих карих, чуть навыкате, глазах. Костя же стоял перед ним, совершенно остолбенев. Видя такую реакцию своего слушателя, иностранец продолжил:

— Меня бабушка, кстати, Саввой окрестила, ещё при рождении, а английское имя моё (это не первое, а как раз-таки второе имя) — Джон. Отчествами, сразу говоря, не представляюсь, так как для русского уха послышаться они могут не весьма благозвучными. Однако, коли желаете, их всё-таки упомяну: папеньку моего кличут Саймоном, а во втором обращении он будет не иначе как Тим. Однако сами извольте видеть, — тут англичанин действительно в первый раз допустил некий постклассический смешок, — именование «Джон Саймонович» (а смешнее того — «Тимович») безумно коробит воздух… Позвольте уж тогда и мне о вашем имени справиться, а то как-то у нас теперь неловко получается за моими рассказами. Я в том смысле, что с вами промеж них и слова одного пока не возникло.

Убаюканный шёлковыми переплётами Саввы Тимовича, Костя не сразу уловил по его внезапной остановке необходимость собственного подключения к дискуссии.

— Семён наш — всё-таки форменный болван! Болван и тупица! Так его теперь и буду знакомым представлять. Господи, да я отродясь не слышал, чтобы живой человек так изъяснялся по-русски! Вот уж взаправду у этой нации гениев и дураков беспомощных всегда в одном котле переваривают… Ах да, извините, пожалуйста, — меня Константином зовут, можно просто Костей. Речь свою строить, как вам это удаётся, к сожалению, не обучен, поэтому не знаю, откуда вы во мне «второго рыбака» смогли заприметить…

— Ох уж полноте, Костя, будет вам! Я же ведаю, и совсем к тому открыт, что язык мой вполне анахроничен — главным образом, из-за книжного источника, а также из-за ранней смерти моей советской бабушки. Не успел я тогда науками её далеко продвинуться, пришлось уж потом самому. По целым страницам тексты заучивал, в ролях диалоги выстраивал. Вот по читаному теперь всё больше и объясняюсь. Но ведь способны же мы сейчас с вами друг друга постичь, и вполне без напряжения, смею надеяться? — англичанин игриво сощурил левый глаз. — Уж кому-кому, а вам-то непременно должно было всё это почувствоваться. Сенечка ведь, сам по поводу того не слишком разбираясь, как бы и не целокупно заблуждение устроил из моей персоны…

— Это вы йогу имеете в виду?

— Её, её родимую, ведь другого-то и вовсе ни одного предмета не остаётся, о каком бы давеча сказывалось. Но я прямо туточки и разуверить вас готов, мой любезный друг, потому как занятия мои не крепко тесным образом с восточной йогой связаны, так уж и запомните себе и ублагорассудьте. Имею я, Костя, в Индии, а пуще на Ближнем Востоке, некоторые действительные интересы тонкого характера, и уже давненько, к слову сказать. Вот здесь-то ваша родственность со мной как нельзя ближе и обозначилась, а вовсе не в языках и словесностях, как вам наперёд случилось подумать. Впрочем, вы уж теперь-то и сами наверняка догадались, по памяти вскопали эту черточку нашу общую, по биению душевному, если угодно… Однако томить вас боле не стану; заслуга ваша — не я к вам, а вы ко мне в знакомства направились, хоть надобно было как раз-таки наоборот. Ну ладно, впрочем, забудем о пустословии; ведь грех же тут совсем маленький, и в одну только четверть часа разницы. Вот вам, дражайший мой Костя, некоторые, так сказать, предощущения — на тот резон, конечно, что у вас у самих пока не возникло желание глубоко со мной откровенничать. Года три-четыре назад некоторое открытие для вас было — непростое, чудесное открытие, но вместе с тем болезненное и слишком уж жуткое. О нём, об открытии этом никто вас с тех пор и у самой поверхности даже не понял. А между тем, за такими открытиями люди десятки лет по чуждым землям исстрачивают, и не каждому ведь даётся, далеко не каждому, вот в чём штука. Оттого и удивительно мне сегодня вот так вот запросто об этом рассказывать.

— Постойте, Джон, — перебил его Костя в лёгком волнении. — Вы хотите сказать, что знаете о моих переживаниях четырёхлетней давности — о том, как это всё тогда случилось и к каким последствиям меня привело?

— Вот вы уже будто напуганы, Костя, а между тем, из слов моих и из моего самого искреннего к вам участия уж разве ль повод для страха какой мог произойти? Будьте же по-ясному удовлетворены, коли так, что для разгадки событий ваших биографических никоей должной готовности в текущем времени я не имею, могу теперь лишь, сквозь туман как бы, отдельные контуры мелкие начертить, а это не весть какое славное достижение, сами представьте. Да к прочему ещё извольте засвидетельствовать, что и тема у нас сегодня по другим плоскостям желает развиваться. Ведь не через око физическое вас ко мне притянуло, да и я вами, смею уточнить, не сквозь уши да глаза заинтриговался. И если вы теперь меня удостоите советик вам нехитрый подать, то выскажусь я так, любезный мой Костя: завсегда — слышите! — завсегда и от каждой встречи понятие новое ищите, эмблему, знак, ответ или пусть даже намёк тончайший. И это я, в известном роде, не токмо касательно встреч могу утверждать, но и более широко — насчёт любых примыканий в каждодневных обстоятельствах.

— Мудрёны и более чем любопытны слова ваши, Джон, — сказал вдруг Костя, неосознанно перенимая высокую манеру англичанина, — однако смысл их тайный мне в общем-то близок. Ещё не знаю, правда, о чём вы дальше говорить пожелаете, но сейчас уже чувствую где-то внутри, что это может иметь для меня весомое значение.

— Вот и прекрасно, мой друг! Но только, Бога ради, наполните ещё раз бокальчик свой, не то с порожней формой в деснице легко и большее содержание упустить… А заодно к тому и мне любезность окажите — воды стаканом, коли вас это не слишком утяжелит.

Костя искренне обрадовался этой чуткой проницательности зарубежного гостя.

— Да, конечно! Я мигом.

Пока он добирался до кухни, чтобы вытащить из холодильника заветную бутылку «Тверского» и где-нибудь разжиться стаканом минералки для иностранца, ему пришлось проламываться сквозь кишевший пьяными рокерами задымленный коридор. И, когда он оказался на входе в самую дальнюю комнату, откуда доносились мягкие гитарные аккорды, глаза его различили в группе слушателей Таню.

Секунду подумав, Костя решил пока не отвлекать девушку, так как очень хотел поскорее услышать продолжение истории, которую обещал поведать ему таинственный англичанин.

По возвращении он нашёл Джона всё в той же расслабленной поза и с тем же бесстрастным, чрезвычайно спокойным выражением на лице; единственно, журнальчик модный оказался теперь водворённым на его бывшую позицию, то есть, на подоконник.

— Вот, пожалуйста, Джон, это «Перье», — сказал Костя, передавая напиток и пододвигая к себе находившийся по близости кожаный стул. — Ничего, если с газом?

— Покорнейше и много вас благодарю, сударь, — ответил англичанин, принимая из его рук узкий цилиндрический стакан. — Ну, что же, мне от вас теперь так легко не отделаться, верно? Знаю, знаю, и кривляться в ехидном образе перед вами сейчас уже не дерзну. Потому что имеете вы самую, какую ни есть, прямую и полную необходимость кое-что от меня сегодня услышать. И не только вам она необходимостью причитается — к таким вещам обоюдным вы уж теперь привычку запомните, Костя. Ибо во всяком деле, по трезвому осмыслению меж двух людей свершаемом, и тот и другой в свой час его (дела) крайнюю надобность почувствует, хотя бы и задним числом, а с нею и неизбежность. Это потому, мой друг, что не люди на земле делами правят, хотя через людей только они и воплощаются.

— Понимаю вас, Джон, очень хорошо вас понимаю!

— А мне ведь в том ни капли и сомнений даже не было, угадал я вас и ни чуть теперь душою не раскаиваюсь. Итак вы здесь, в подчёркнутое время, и вы тот самый человек…

От этих слов у Кости вдруг неожиданно стало что-то проясняться в мозгу.

— Простите, Джон, если я сейчас перебью вас, но мне очень бы хотелось задать вам один вопрос. Не то чтобы это было слишком важно для нашей дальнейшей беседы, но просто из чистого любопытства…

— Извольте, сударь, я весь к вашим услугам, — торжественно ответил англичанин.

— Вы не знакомы случайно с Верой Алексеевной?

На лице Джона Саймоновича впервые появилось выражение некой растерянности. Было видно, как он лихорадочно пытается нащупать что-то в своём сознании, однако вряд ли это что-то являлось ответом на Костин вопрос, ибо здесь существовало только две альтернативы: «да» или «нет», и обе они, как легко понять, вовсе не требовали столь долгих размышлений.

— Глубоко жаль мне… однако не имею чести. Я, знаете ли, во второй раз только в России. В девяностом году однажды бывал, с путёвкой, но очень скоро тогда вышло — пять дней Москва и пять дней Петербург; и вот сейчас доехал. Утречком этим я из Бомбея сюда прилетел, в одном магазине центральном пальто прикупил, чтобы погоде здешней соответствовать, а вот переодеться с дороги пока не успел. Однако теперь уж, надо вам сказать, на добрый месячишко рассчитываю, а почему бы и нет? Хотя месячишко — это, конечно, всяко, до неотложности первой, какая в дела мои может вклиниться. Но из любого положения безмерно счастлив буду и с Верой Алексеевной знакомство принять — она, как мне кажется, у вас в большом почёте и даже влияние многое проделала на вашу жизнь?

— Так-то оно так, Джон, — с глубоким вздохом подтвердил Костя, — «рыболов» вы, надо полагать, действительно отменный и со стажем… да вот только знакомства с этой дамой у нас теперь никак получится. Видел я её давно и всего только два раза, четыре года тому назад, и, к сожалению, не был тогда в духе о многом расспрашивать. Она исчезла, как фея из сказки, не оставив координат, а я по её совету отправился «мир исследовать» — это уже после всего, что в те дни пережил…

— Не кручиньтесь, мой друг! — ободрительно вставил англичанин. — Первейшая важность — в том, что всё-таки пережили и сделались, как есть сейчас. А уж людские существа нам смысл и импульсы фертильные подносят в урочном месте лишь и в столь урочное же время. Не обессудьте, Бога ради, за поэтический курсив, любезный сударь, но как раз об этом, в главной степени, и моя вам теперь будет повесть. Люди в жизни по большинству подавляющему — что кроты слепые или рыбы бессловесные, вроде бок о бок да гуртом, да семьями обосновываются, потом ещё за каждой милой встречей душонку свою отлучённую радуют и телом балагурят, но всё одно ни друг дружку, ни паче самих себя уразуметь не могут. И как бы жить здесь нам, когда всё так наперекор и невпопад случилось по многим расам и коленам человеческим?

— Мне думается, — начал Костя с глубокомысленным видом, — что из нарисованного вами грустного правила должны быть исключения…

— Браво, мой друг! Вива Фелицитас! В самое серединное яблочко и даже не пометившись!.. Однако что нам в этом «прикупе» сегодня отсчитается? — вот ведь где строгая тайна, вот где железный вопрос и целая фата-моргана! Но, будьте уведомлены и накрепко заверены: как раз сюда мне и желалось вас доставить, любезное вы моё исключение. Ещё, однако, крошечный вопросик, коли теперь уж не побрезгуете?

— Конечно, Джон, отвечу, как смогу.

— Да уж вам и не в труды совсем, я знаю, но есть тут одна нерешённость досадная, которая дело моё к вам как раз таки предваряет, она, сиречь, и не помеха вовсе, а больше подсказка для вас. Интерес мой, Костя, о тех годах четырёх, кои ныне почти уж закончились, а именно: как вы в них себя наблюдали изо дня в день, и пристало ли вам иногда о себе как о чём-то твёрдом и неизменном во длине всей жизни задумываться — неизменным, к примеру, душой иль характером, а то, может быть, установлениями, взглядами, принципами?

— Эх, Джон, не только «во длине всей жизни», но и в течение одной коротенькой недели постоянства нет. Да что там недели! Каждое утро будто новой личностью просыпаюсь, на свои собственные заявления вполне короткой давности как на чужие смотрю. Этим и людей иногда шокирую.

— Чудно, Костя, чудно! Именно так всё и должно быть. Но вот касательно людей ещё немного допытаюсь, если позволите: неужто специфичность эдакая в лице и действиях ваших до такой крайности их будоражит?

— Не часто, но бывает. От этого, впрочем, заботы больше на мою голову валятся. Я ведь много уже думал на предмет лабильности своей, за некую эволюционную способность её даже принимал.

— Так и есть, дружище, так и есть! — восторженно подхватил иностранец. — Вы мне только вот ещё какую главу объясните: про личное ваше, сокровенное, то есть, мнение на столь редкую и выдающуюся чёрточку. Откуда она в вас, эта неразрывная и такая поспешная эволюция, когда другим чуть-чуть иль вовсе не дадено?

— Я могу лишь указать, когда она впервые появилась, Джон, точнее, когда я её в себе обнаружил.

— Ну, это-то как раз по мне яснее ясного — здесь уж, минхерц, и комментарии все втуне, и юмор глупый неуместен, — развеселился англичанин. — Однако эволюция, коль скоро мы её подняли, ровнёхонько ни шанса единого не имеет произойти сама же от себя — вы ведь начитаны! Ей цельная к тому аж совокупность факторов понадобиться, иначе вряд ли. Так некоторые гады морские, архидревние, от хищников и конкуренции заместо плавников конечности развили да на сушу, за бескрайним хлебом подвинулись, а вот динозавры, многим позже, зимовья лютого не простояли, как один все извыдохлись, дабы теплокровных, размером не великих да юрких, вперёд себя на землю пустить. И так на всякую «слепую» эволюцию за раз система подыщется, уж примите это к сведению и удостоверьтесь.

— Вы намекаете, Джон, что и моя «неустойчивость с вектором по линии прогресса» диктуется всеобщим «замерзанием» и личным аппетитом до «высшего хлеба»? — с неуверенностью в голосе, но всё же вполне иронично полюбопытствовал Костя.

— И этим тоже, конечно, но не в главной пропорции, — тут же ответил англичанин, и взгляд его сделался серьёзным. — Внимательно усвойте теперь, мой друг, что эволюция от homo sapiens до homo perfectum ведётся издревле, и по нынешний день протекает она весьма разумно, хотя и в сугубой тайности. Что здесь однако общего с животным кругом, так это некое лишь сходство в оформлении воздействия: у них оно приходится всегда на тело и на разный орган, у нас — конечно, более на ум, на сердце и на тончайшую основу человека. Вот вы примерно с кем-то в сообщение попали, вот тут событие, затем, когда один иль между дел окажетесь, — раздумье, а вот и чувства ваши натянулись, и мысли все бегом пошли, и мука иль восторг, и наконец открытие явилось. Без них-то ведь, без этих самых открытий разве кто продвинулся бы куда? Именно открытия, Костя, глубокие и каждодневные, плюс озарения спонтанные человека заживо другим и творят. Дело сие неприметно, как бы даже вскользь, вершится — помаленьку, капля за каплей…

— Но ведь так точно и у всех, — недоумевающе заметил Костя.

— Бог мой, да как же вы это?! Ну, разве способно оно у всех-то? Здесь ведь тонкость нужна и сердце, понимаете? И восприятия, совсем другие восприятия. Это импульсы, Костя, миллионы импульсов, как зубилом по камню, чтобы статую иль памятник оттуда извлечь. Это работа. А у всех — только лишь ветер и вода. Природа — долгий камнетёс, для природы целые эпохи надобны, и всё без плана к тому ж, без карты и расчёта.

— Не пойму, куда вы клоните, Джон.

— А вы припомните получше то мгновение, когда весь мир вам вдруг иным представился, как после этого на всех глядели, как никому по части данной ни одной догадки своей обмолвить не могли, как зреть стали невидимое и слышать неслышимое, как связи без числа открылись между всякой парой вещей и между событиями, как будущее, да-да, само даже будущее спокойно иногда вам поверялось. Так ли оно у всех-то было, а, Костя?!

— Убедили, Джон. Но всё-таки я не до конца понимаю насчёт «каменотёса»…

— Ага! Вот и снова вы на коне, мой друг, сердечнейше поздравляю! Здесь ведь у нас как: пропустил мгновение единое, и тогда уже до следующего поезда. Так что схватывайте, Костя, на лету, и не будет вам потерь, совсем даже без зубоскальства это сейчас объявляю. А вот о чём дальше расскажу — секрет большой, но, как раз, не потому секрет, что языком передать страшно или долг тайный к нему подвязывает. Секрет этот, Костя, для каждого непосвящённого барьер имеет, ибо суть его невероятна слишком, чтобы в неё вот так, по устной справке лишь, бездоказательно поверить. И вы сейчас же усомнитесь, как только прослушаете, обещаю вам. Но не для пользы момента этого и не красного словца ради стану говорить. Послание моё — к вашим будущим летам, сударь, — там и только там, в назначенном месте и в назначенный день, оно весьма полезную и пригодную службу вам окажет. Итак, к делу, минхерц!

Решительный тон Саввы-Джона в этот момент гротескно мало отвечал его крайнему внешнему спокойствию, а уж внутри себя этот человек был, казалось, существом настолько безмятежным и далёким от обыкновенной людской суеты, что и у каждого слушателя его вполне могла внезапно притупиться необоримая тенденция к возбуждению. Костя, в частности, никакого волнения по поводу грядущего провозвестия тогда не испытал.

— Человек, от выхода из лона материнского буквально, очень не завершённую конструкцию собой являет, — заговорил англичанин. — Всякая тварь божья, ему не в пример, изменений-то почти и вовсе не утерпит и за целую жизнь свою лишь только в длине да, может, в объёме расширится. А он, как будто насекомого зародыш — из темноты на свет червём голодным и к земле прикованным ползёт. Но только вот червяк, иль, лучше, гусеница, коль не сожрут её, всегда до бабочки произрасти сумеет и эволюцию свою к концу подведёт, а человек сам, как есть, взлететь уж нипочём не сладит и внутренность над ним довлеющую, природой вменённую, как раз подлейшего и низменного свойства, вот так вот, мигом единым, не устранит — здесь помощь великая требуется. И это, Костя, даже предкам нашим, самым, что ни на есть, древнейшим, вполне известно было, за тысячи лет ещё перед сегодняшним-то днём.

На этом месте он сделал короткую паузу, чтобы отхлебнуть из своего по-прежнему пенящегося стакана, и, видимо, хотел тут же возвратиться в лоно начатого рассказа, однако Костя опередил его намерение неожиданным вопросом:

— А почему сама природа, или, как говорят люди религиозные, Бог, не может оказать человеку эту «великую помощь» — мне вот что не совсем понятно?

Англичанин снисходительно, но, в то же время, с отеческой заботой посмотрел на Костю, и улыбнулся.

— Эх, драгоценный вы мой! Ну, разве стадо овечье, как и всякое прочее общество, не божьими руками в путях своих направляется, и разве не божественный же промысел всякий ход его печатает? А ведь, однако, где ж вам то стадо через день даже малый сыскать, если пастуха при нём назначено не будет? Вон этих волк изловит, те с обрыва свергнутся, а иные от пастбищ дольних, по слепоте и тревоге, в пустыни чахлые изойдут и сгинут там навек. Нет, Костя, не сидеть бы нам с вами вот так вот миленько и бесед претенциозных не беседовать, коли б рок такой, как вы придумали, над семенем людским влияние имел! По счастию большому, совсем даже иначе реалии устроены, и так испокон веков доселе перманентно было. Вам чувствовать, к примеру, многим глубже и шире позволили, чем вполне обыкновенным товарищам вашим. А потому совсем нетрудно вам станет вообразить, что и ещё люди найдутся, которые порядками целыми больше вашего видеть способны. Поверите ли?

— Ничего противоречащего здравому смыслу в этом пока не нахожу, — опасливо сообщил Костя и от крайнего любопытства даже напрягся.

— Так вот, молодой человек, из всего мной увиденного на этом пути я вполне утверждать смею, что и в будущее легко прозреть можно, до самых ничтожных деталей, а равно и в прошлое. Но всё это не камень, однако, не мёртвая сталь. И там и здесь перед вами скатерть живейшая, и там и здесь путей да мелких дорожек без числа. Кто видит дорожки-то эти, тот всегда поправку внести может; здесь ведь чуть-чуть лишь руслице подвинул, а ручеёк свой ток лёгкий уже и напрочь поменял, была одна вариация, а стала совсем даже перевёрнутая, или просто иная. Но до такого дела, Костя, ой как не многие сподобятся — те лишь, кто во всей зыбкости и переменчивости также и постоянное узреть готов, кто весь рисунок чтит. Таким-то людям времени глыбу разомкнуть — что нам с вами глоток воды испить, они ведь здесь, среди нас, по номинальной роли только и присутствуют, никак того не больше.

— Простите, Джон, — перебил Костя, — вот вы только что сказали «весь рисунок», но мне не совсем понятно, что ещё в этот рисунок, кроме прошлого, будущего и настоящего, с их бесчисленными вариантами, может входить?

— О, сударь, это очень даже здорово, что вы до таких вопросов ко мне отважились, потому как рисунок оный не что-то осязательное есть, а высших уровней Эскиз, таинственный шаблон и схема развития, оптимальнейшая для людей, но, увы, отнюдь не обязательная. Её красками, скажем, или штрихами хитрыми изобразить ни у кого не получится, сразу вам говорю, ибо лежит она вне пространства нашего и по ту сторону времени.

— А люди — ну, эти самые, у которых восприятие отточено, они, стало быть, Эскизец таки «видят», хоть он ни в будущем, ни в прошлом не начертан, и во вселенной его тоже как бы нет?

— Видят, мой друг, видят. Но уж если в полной точности сознаться, то наблюдают они, скорее, за отклонениями нежелательными от Эскиза того, единственно верного, а когда срок выходит, тогда, конечно, и к делу своему незримому, но для всех нас благому и охранительному подступаются. Так-то вот, Костя. С тем и живём до сих пор.

— А что произойдёт, если они разок не доглядят?

— Ну, если по мелочишке, то ведь и задним числом всегда поправиться можно, а вот если серьёзное что упустят, да в положенный срок не опомнятся и к делу не приступят, тогда уж и конец нам здесь мучительный прийти способен. Но это всё так, дружище, — на бумаге да в теории, как говорится; а в жизни ничего подобного уже за целые тысячи лет наше племя не видело, отдельные нации разве что. Теперь-то мы с вами, по крайней мере, в опасностях не пребудем — здесь уж полная вам моя гарантия и отчёт.

Иностранец мягко улыбнулся и сделал новый глоток из стакана. Костя тоже допил своё пиво и задал новый вопрос:

— Как же называются эти люди, Джон, где живут, и по каким признакам их можно идентифицировать?

— Во временах минувших имелось у данного сообщества обилие названий, есть одно такое и сейчас, но больно уж оно для целей опознания расплывчатое, потому как с массой проходимцев самозваных и фанатиков поделено. И узурпаторы эти в своих претензиях на имя вполне даже уверены, хотя к предмету, нами обсуждаемому, и близко подойти не могут. Так, стало быть, и я, в виду загвоздки этой прискорбной, объявлять название двойственное пока пренебрегу, дабы ложного круга для поисков ваших огульно не сотворить. Для целей беседы, Костя, любое прозвище всегда условным будет… Но, впрочем, извольте: «свидетели вечности» — как вам такая вывеска?

— Предыдущий контекст отражает неплохо. Это я по поводу Эскиза. Но вы ведь мне сегодня не только о функции свидетелей хотели рассказать, не так ли, Джон?

— Совершенно так, дружище, хотел, очень даже естественно хотел! Во-первых, вы изволили поинтересоваться насчёт каких-либо мест обитания и признаков отличительных; а, во-вторых, живая повесть моя без некоторого к вам касательства никчёмным форсом бы выглядела и даже, скорее, безумием… Однако выведу всё уж, как есть, по земному порядку.

Савва-Джон отхлебнул ещё немного воды, собрался с духом и начал:

— «Свидетели», Костя, работают там лишь, где их занятия и скрытая функция достойную почву найти способны; а произойти это может буквально повсюду — везде, где только люди селиться задумают и общества новые формировать начнут. В минувшей-то эре, конечно, акцент падал, прежде всего, на земли Востока; однако, теперь уж и западный мир давно из варварства дикого к цивилизованной жизни поднялся, а без контроля тайного, как вы сами уж поняли, недолго б ему на свете-то здравствовать. Отсюда и заключения стройте, а я вас пометой одной поддержу…

В Костиной голове «здоровый» скептицизм усиленно боролся в этот момент с чудовищным по силе любопытством; и, надо думать, такое его состояние не ускользнуло от наблюдательного иностранца, потому как последний круто изменил первоначальный, описательный тон своей рацеи, и следующий тезис вырвался у него почти как обиженная сентенция:

— Но знайте наперёд, для человека, внутренне сметенного и по мотивам скрытым далеко ещё не вызревшего, найти таких людей оказии прямой, увы, не сыщется. О пропаганде черт своих и образов, хоть письменной, хоть устной, «свидетели» ведь не пекутся, да и профессиями заняты для тайных дел отнюдь не характерными.

По голосу было видно, что англичанин немного разволновался, однако внешне он оставался совершенно спокоен, в то время как неподвижные глаза его внимательно следили за Костиной реакцией.

— Так вот, — повёл он дальше свой рассказ, — некоторые из этих людей к науке естественной тягу питают; другие в карьерах дипломатических растут; третьи — коммерцией и бизнесом не брезгают; четвёртые — при официальной медицине служат; пятые — в искусстве талант обнаруживают; ну, а шестые, уж всяко, — и образования ниву стороной не обходят. А при такой-то расстановке вы уж хоть как, хоть Диогену в подобие, с лампой и оптикой меж улиц филёрствуйте — едино проку большого не выйдет. Да и как же ему выйти, коли всё таким ключом и задумано? Оно ведь на воре только шапка горит, а здесь, мой друг: «лицом к лицу лица не увидать»…

— И как же тогда быть? — разочаровано спросил Костя. — Ведь людей этих, по вашему резону, для обыкновенного человека как бы и вовсе не существует.

— Ну, это уже вздор! Помилуйте! — хихикнул англичанин, и в голосе его можно было заметить явные нотки досады и укора. — Так-то ли не видите, что антиномия здесь дюже смехотворна, сударь, а коли глупость или, паче, эфемерность в ней, то где бы вашей голове за этим пресмыкаться? Попомните же: не обыкновенными человеками фабула сия творится, и не обыкновенным человекам на неё по праздности ленивой смотреть! Потому и советую вам, очень даже настоятельно, сейчас и впредь от идиосинкразий и упрощений гадких, самоуничижительных, единым махом избавиться. А коли повод вам нужен, так поводом тем и причиной буду я сам, здесь и сейчас перед вами сидящий. Неужто мало для вас такой-то поруки?!

— Да нет, Джон, вы меня неправильно поняли, — залебезил как-то неожиданно для себя Костя. — Ну, посудите сами: колонна эта пятая, для пользы дела своего, и коль скоро все её члены такой невиданной властью обладают, от каждого, кто не из их числа, всегда отстраниться может, ведь так? И сделает она это тихо, без пыли без шума, а с бедолагой-контактёром впоследствии тотальная амнезия случится. Ведь элементарным гипнозом эти люди, я полагаю, тоже в совершенстве владеют, даже таким глубоким и нетривиальным, как у Вольфа Мессинга?

— Ах, вот вы какими материями беспокоиться вздумали, — напевно и как бы даже с облегчением вымолвил иностранец. — Здесь уж, конечно, правда ваша: кому по сроку и немощи духа забвенье положено, до истины никак не докопается. Увидит и не поймёт, а коль поймёт, так уж вовек ему этого не запомнить. И вас, минхерц, я также по раннему началу дискурса нашего специфически предостерёг, сказав, что только лишь во времена грядущие какая-нибудь польза явится от всех уведомлений нынешних с моей-то стороны.

— Но, что бы там за вашими словами не скрывалось, Джон, а говорите вы мне всё это сейчас…

— И то верно! Наблюдательность ваша многих похвал достойна, и недочётик тут действительно имеется, однако мы на него ретардаций сюжетных делать не станем, прибавим только, что всякому фрукту ещё и время надобно, для того чтобы вызреть. По данной-то причине вы сами как раз Вольфом Мессингом себе же и будете, покуда вещи правильные, люди и обстоятельства в единую цепь не сложатся.

— Хитро! — осклабился Костя. — И когда, значит, время настанет, когда ваша «фруктовая история» нальётся соком в моей голове, ничто меня от «свидетелей» не спасёт?

Англичанин захохотал так громко, что ближайшие соседи по комнате принялись недоумевающе на него поглядывать.

— Ой, Костя, ну, и уморили же вы меня, — произнёс он через минуту, пыхтя от восторга. — Экая буйная у вас фантазия, мой друг! И такая же буйная, можно сказать, вопиющая неосведомлённость. Хотя, впрочем, откуда бы сейчас иному-то и взяться? Ведь коли б я, по недогляду скверному иль по ошибке личной, задумал вас на сей предмет и дальше информировать, то роль ваша, которая для вечности давно уже сыграна, фантастикой иль даже анекдотом за раз бы предстали. Нет, сударь, увольте меня от бремени жуткого и великодушием своим простите, коль что не так. А в целом, Костя, имею торжественно вам объявить, что груз деликатный, вплотную вас касавшийся, теперь уж, целёхонек, к означенному пункту доставлен. Посылкой обладайте, так сказать, и в факте этом безгневно распишитесь. И если, мой друг, вам далее не слишком угодно меня допросами мучить, бегите скорее к невесте, ведите сюда, а я вас обоих тут подожду…

— Сейчас же её позову, Джон, — сказал немного опешивший Костя, — но, если позволите, сначала, задам вам пару вопросов.

— Ну, конечно, мой друг, всецело к вашим услугам! — бодро ответил англичанин.

— Во-первых, от кого вы узнали про Таню и нашу свадьбу? А во-вторых, мне бы очень хотелось услышать кое-что и о вас самих, я имею в виду, в разрезе вашей же теории искусственной поддержки эволюции на Земле и причастности к этому мудрых «свидетелей»?

Англичанин широко улыбнулся и протяжно вздохнул, тем самым как бы намекая, что на подобные вопросы действительно понимающий человек вполне мог бы ответить и сам.

— По первому пункту, минхерц, — заявил он с видимой неохотой, — приведу вам, для аналогий быстрых и ассоциаций, напоминание красноречивое — о вас самих и о машине, которая под самосвал попала. Тогда ведь и вы о развязке ужасной вперёд событий, по обыкновенной-то логики, ничегошеньки знать не могли, и равно никто вам об этом не сообщал, однако же знали. А мне вот известно, что близится свадьба у вас, а коли уж свадьба, так где бы невесте и быть, как не здесь — не рядышком с вами?..

Физиономия Джона, излучавшая на протяжении всей его последней тирады эманации неподдельного счастья, внезапно исполнилась хмурью.

— Ну, а что до роли моей в Великом Делании, сударь, — продолжил он сухо, — так здесь бахвалиться перед вами мне совершенно уж нечем, и даже открыто вполне сознаюсь, что уровень нынешний весьма немногое в этом плане позволить мне может. Туда ведь вплотную чтоб подступиться, далёкий путь пройти надобно, характером и душой, как есть, наизнанку вывернуться, от слабостей и несовершенств многих очищение выдержать, но за всем за этим ни в раболепие бездумное не впасть, ни в холодную, утилитарную циничность. А самое главное тут — иное восприятие, хотя вам-то как раз оно отчасти даже знакомо, ведь чувствуете же вы многое, другим не доступное? Замечу однако, что для Работы «свидетелей» и видеть, и чувствовать ещё в десять крат больше понадобится, и только лишь время да школа подлинная науку такую во всей её цельности преподать и способны. Ну, хватит, достаточно вам на сегодня. Теперь ступайте, мой друг, и ведите сюда красавицу Танечку!

Костя пулей вылетел из комнаты, хотя до Тани добрался лишь минут через пять. Налив себе «Тверского» из холодильника, он присел на табурет в кухне и немного расслабился — чтобы осмыслить уклончивое заявление иностранца по поводу Великого Делания, а также переварить его отеческое напутствие, касавшееся десятикратного расширения чувствительности под воздействием времени и подлинной школы.

Когда встреча состоялась, Савва-Джон и Таня произвели друг на друга самое, что ни на есть, благоприятное впечатление, в результате которого первый оказался приглашённым на свадьбу, а последняя ещё долго вспоминала редчайший талант иностранного происхождения, так поразивший её художественный вкус своей блестящей лексической неординарностью.

О темах, длительно и подробно обсуждавшихся между ним и Костей, англичанин не обмолвился в тот вечер больше ни словом.

Через две недели, на свадебном торжестве, его необыкновенную фигуру и изысканную велеречивость отметили многие гости, а вот случая надолго уединиться с женихом и невестой для приватной беседы ему так и не выпало, как, впрочем, и всем, кто сидел далеко от их стола.

Во второй день свадьбы, гораздо менее официальный, у Джона нашлись какие-то срочные дела и явиться к празднику он не сумел. А дальше у супругов был медовый месяц в Египте, по прошествии которого никаких следов англичанина в столице не обнаружилось.

От Сенечки, оказавшегося единственным доверенным лицом у иностранца, Костя и Таня узнали, что того по срочной необходимости вызвали в Лондон, но он передал молодожёнам самые пылкие приветы, а с ними — надежду на будущую встречу в Москве.

Однако встрече этой не суждено было состояться, так как в ближайшие годы неведомые пути Саввы-Джона пролегали далеко от русской столицы, а адресов и телефонов он никому не оставил.

Через год после свадьбы Костя получил, наконец, долгожданный титул MBA и сразу покинул стихию русской коммерции, определившись на службу в модную консалтинговую фирму английских корней. Здесь его ожидали, наряду с высокой зарплатой, необычайно быстрый карьерный рост, а также ненормированный рабочий день, частое отсутствие выходных и длительные командировки.

Именно эта фирма, в конце концов, посчитала возможным устроить для своего талантливого менеджера почётный секондмент в Голландию, и именно её антверпенский офис радушно принял Костю, когда тот, оглядевшись в Европе, захотел поменять свою постоянную резиденцию и пустить корни на благодатной бельгийской земле.

Вот только с новой супругой отношения у него до конца не сложились.

В России конфликтов не возникало: Костя пахал как вол, носился по командировкам, веселился с коллегами, копил денежные знаки и верил в светлое будущее, в то время как Таня присматривала за домашним очагом и развлекала себя, как могла, посещением разнообразных богемных тусовок, картинных галерей и эзотерических кружков.

Они проводили вместе отпуска, ночи и, изредка, выходные, если у Кости на работе не случалось аврала. Этого было достаточно, чтобы крепкие брачные узы не ослабевали.

Но в Голландии овертайм был не в моде. А шляться с коллегами по барам и дискотекам каждый день считалось чем-то из ряда вон выходящим.

В течение всей рабочей недели Костя являлся домой в начале седьмого. Каждую субботу и воскресенье они с Таней проводили в компании друг друга. Поначалу безумно радовались такому повороту событий, пытались использовать свободное время по максимуму: ведь столько всего можно было посмотреть вокруг. Но через пару лет, когда носиться по ближним и дальним окрестностям уже надоело, в их досуге начало прорисовываться некоторое однообразие, и Таня стала — как бы это помягче сказать — «тихонько поскуливать».

С голландцами общего языка, равно как и общих интересов, она не находила. Да и среди эмигрантов не было таких собеседников, которые могли составить хотя бы подобие её московского общения. Танины поездки в Россию становились всё более частыми и затяжными, а возвращалась она из них, как правило, с лицом, отнюдь не излучающим восторг по поводу встречи с их новым домом.

Костя знал, к чему всё шло и, когда она во время очередного отпуска (на пару месяцев) сказала по телефону, что больше не вернётся в Голландию, он даже не удивился.

Поначалу решили не разводиться. Собственно, Таня ждала, что Костя всё бросит и приедет к ней. А Костя, хоть до конца в это и не верил, в тайне надеялся, что она одумается и пересилит своё неприятие Запада ради сохранения семьи.

Но не случилось. Молодой, симпатичной девушке сложно было сохранить верность далёкому мужу в огромном мегаполисе, который кишел желающими разделить надвое её хрупкое одиночество.

Костя в это время ни с кем не знакомился, хотя особы противоположного пола интерес к нему испытывали всегда. Некоторые сотрудницы-голландки совершенно не стеснялись открыто заигрывать, но Костин женатый статус был для них непреодолимым психологическим барьером.

Русскоязычные эмигрантки проявляли куда меньший формализм, зная от Тани, как обстоят дела, но и их усилия долгое время оказывались бесплодными. Лишь когда через третьих лиц Косте стало известно, что его жена встречается в Москве с каким-то художником-абстракционистом, и что тот временами остаётся ночевать в их бывшем семейном гнёздышке на проспекте Мира, — только тогда Костя стал позволять себе некоторые осторожные и невинные шалости.

Минуло около года прежде, чем на Костин электронный адрес пришло коротенькое сообщение от Тани с лаконичной просьбой о разводе. Объяснять какие-либо причины своего решения она не посчитала целесообразным. Но никаких объяснений и не требовалось.

Костя на тот момент уже был морально готов к печальному, но закономерному финалу их десятилетнего союза и ответил ей согласием. Через два месяца он слетал в Москву, чтобы поприсутствовать на бракоразводном процессе, после чего вернулся в Утрехт с некоторой экзистенциальной грустинкой в глазах и нестираемым штемпелем «свободен» в паспорте и в душе.

Глава двадцать первая

Бельгия, Ремушан, июль 2006

Костю отослали за водой, заказали новую поленницу дров и вежливо попросили оборудовать два внешних и пять внутренних костров — по одному в каждой юрте.

Когда он закончил свой труд и был от пуза накормлен, на алтайском пятачке стали собираться люди. Отовсюду доносилась английская речь. Опытное, тренированное ухо — такое, каким обладал Костя, — могло различить, по меньшей мере, три её главных разновидности: собственно британскую, североамериканскую и «третью», смешанную, отличавшуюся, как от первой, так и от второй.

«Шаманы всех стран соединяйтесь!» — подумал Костя и зашагал в сторону Мишиной юрты.

В одном из чумов Баир со свитою уже камлали. Ещё в одном Николай, верный духовно-коммерческой агенде, начал приём кандидатов на обследование, коих понабежало со всего лагеря довольно много. В двух чумах творилось непонятно что: судя по всему, англоязычная братия, подошедшая для обмена опытом, бурно и оживлённо вела переговоры со своими сибирскими коллегами. И только у Мишиной юрты, стоявшей немного на отшибе, не вертелось никакой посторонней публики.

Там не оказалось, при ближайшем рассмотрении, вообще никого, и, желая удостовериться, что хотя бы сам шаман пребывает на месте и в добром здравии, Костя мимоходом заглянул вонутрь.

В чуме сидело три человека: Анжела, Миша и… Эвелин. Миша что-то тихо объяснял по-монгольски, и Анжела вот-вот должна была озвучить перевод.

— Please come in! — сказала она вместо того, что собиралась. — Take a seat.

Косте ничего не оставалось, как войти и, глупо улыбаясь, пристроиться на подушечке в их тёплой компании. Эвелин глядела на него так, словно он был наскальным изображением одного из четырёх президентов в Северной Дакоте.

— Я пропустил что-то важное? — смутился он под её взглядом.

— Нет, — спокойно и торжественно ответила Анжела. — Ты как раз вовремя.

Миша снова залопотал на своём далёком от мелодичности языке, и, когда запас его красноречия иссяк, переводчица сказала:

— Планета Земля тяжело больна. Больна нами — людьми, живущими на ней и, в силу своей ограниченности, воображающими, что их миссия — доминировать над системой и медленно пожирать всё вокруг. Шаманы и другие люди, способные видеть, давно уже знают о нависшей над человечеством угрозе. В самое ближайшее время мы будем свидетелями беспрецедентной по своим масштабам проверки. Каждая нация, каждый отдельно взятый человек будет стоять перед выбором: измениться или умереть. В любом случае, выжить смогут далеко не все. Неуклонно растущее количество стихийных бедствий и усиливающаяся политическая нестабильность говорят о том, что трансформация уже началась. Без необходимого руководства земная цивилизация не сможет перейти этот рубикон. Группа людей, которая отвечала прежде за стабильность и равновесие на планете, теперь, в свете предстоящих задач, является слишком малочисленной и вряд ли сможет уберечь от гибели достаточно большую часть населения земного шара. На данный момент ценен каждый солдат, каждый, у кого есть способность и желание взять на себя охранительную функцию и помочь нашей цивилизации остаться на плаву.

«Эдюньчик будет в восторге!» — умилённо прикинул Костя.

— И одно дело — болтать языком, — как бы в ответ на его мысль, подвела итог Анжела, — но совсем другое — по-настоящему работать!

— Я извиняюсь, но почему именно нам вы решили всё это открыть? — усиленно пряча за лёгким сарказмом убеждённую недоверчивость, вымолвил Костя по-русски.

Поняв его вопрос, Миша сразу ответил. В переводе его мысль звучала так:

— Я путешествовал в будущее вместе с духами, и они показали мне вас…

«Офонареть!!» — хотел, было, огрызнуться Костя, но подавил в себе этот порыв.

— Вы были рядом… всегда… и ещё там было много работы. Вы оба отлично с ней справлялись.

— И что, мы шаманили на пару где-то в сибирской тайге? — продолжал злить Анжелу своим упрямством Костя, теперь уже по-английски.

— Нет, — игнорируя его эмоции, ответили Миша и переводчица. — У вас другое предназначение. И очень скоро вы его найдёте. Больше духи ничего не просили вам говорить.

Миша бодро встал, за ним поднялась на ноги Анжела, и двое будущих коллег (неизвестно в каком занятии) вынужденно последовали их примеру.

Шаман, не говоря ни слова, удалился в противоположную точку юрты, несколько секунд копался в валявшемся там хламе и наконец возвратился с каким-то бумажным свитком в руке и пятью затёртыми медяками, каждый из которых имел небольшое отверстие посередине.

— Это маньчжурские монеты, бывшие в обращении в эпоху династии Цин, — пояснила Анжела. — Многие шаманы используют именно их для своей ворожбы.

Свиток оказался цветным иллюстрированным перечнем всевозможных комбинаций из пяти монет, снабжённым длинными истолкованиями на совершенно не доступном для понимания языке. Заглавной комбинацией было «пять орлов», за ней шли «один орёл, четыре решки», потом «одна решка, один орёл, три решки», и так далее вплоть до «пяти решек». Всего возможных исходов насчитывалось тридцать два. Напротив каждой комбинации стояли чернильные пометки на русском и английском, дававшие краткую аннотацию расширенной иноязычной трактовки.

Миша опять занял своё прежнее место, кивком головы дал понять, что другие тоже могут присаживаться, и невнятно буркнул что-то себе под нос.

— Первым будем гадать на тебя, Константин, — очеловечила его реплику Анжела.

Шаман поместил монеты в собранные кубиком ладони и принялся медленно их трясти. Глаза свои он при этом закрыл, а спустя какое-то время начал гудеть, периодически выплёвывая жуткую тарабарщину, видимо, тоже бывшую в ходу во времена династии Цин.

— Он бросать-то их будет? — нетерпеливым шёпотом поинтересовался Костя у Анжелы.

Но тут Миша вдруг открыл свои щелевидные зеницы, пробормотал несколько раз: «хурай, хурай, хурай!» и, сделав круговое движение правой рукой, ловко подбросил в воздух одну из монет. Совершив пару десятков отчаянных кувырканий, медяк плюхнулся на траву, и Анжела пафосно провозгласила: «Орёл!».

Полная комбинация, описывавшая Костину дальнейшую судьбу, выглядела так: орёл, две решки, два орла.

— «Покой и счастье в семье, — зачитал он вслух английскую аннотацию. — Вскоре появится тот, кто принесёт удачу или большие положительные изменения в жизни. Всё задуманное сбудется». Вау! Да у меня тут настоящий джек-пот!

Пока гадали на Эвелин, Костя решил подойти к делу с научной точки зрения и изучил всё меню. Положительных предсказаний было 14 из 32. Семья упоминалась в 6 из 14 удачных комбинаций, осуществление всего задуманного — в 5, а «посланник небес» — только в двух.

«И правда, джек-пот! — не без удовольствия отметил он про себя. — Наиболее радуют, в свете нынешнего момента, „покой и счастье в семье“, которой пока ещё нет».

Возбуждённый логичной неумолимостью следующего предположения — а именно, откуда эта семья может взяться — Костя глянул в романтической надежде на Эвелин, но та была поглощена собственной судьбой и пока не хотела обращать на него никакого внимания.

Блондинка получила «два орла и три решки». Согласно толкователю, этот знак был также резко положительным и благоприятным для всех начинаний. Он сулил долголетие и много удачи в жизни, а в короткой перспективе означал полное примирение с тем человеком, с которым объект гадания находится в ссоре.

Теперь уже Эвелин подняла на Костю широко раскрытые от удивления глаза.

— Ну, и что ты об этом думаешь? — поинтересовался Костя, когда они вышли из юрты.

— Пока ещё не знаю… — ответила девушка.

— Про конец света, вообще, байка известная. О нём сейчас многие поют… Ну, как, в «армию спасения» будем рекрутироваться?

Эвелин впала на несколько секунд в глубокую задумчивость.

— А у тебя есть короткое имя? — тихим голосом спросила она наконец.

Костя едва совладал с нахлынувшими эмоциями.

— Есть. И не одно… Но тебе их не выговорить. Во фламандском и голландском языках нет смягчения некоторых согласных.

— Я хочу попробовать… Пожалуйста!

Только крепкие нервы и железная воля уберегли Костю от того, чтобы прямо тут же не заграбастать эту сказочную принцессу в охапку и не впиться горячим, дикарским поцелуем в её пухлые, нежные губы. На рефлекторном уровне помогла, видимо, также память о латиноамериканце, болтавшемся где-то неподалёку.

— Кось-тя, — тщательно выговаривая каждую букву, по слогам произнёс он.

— Костья, — повторила девушка и, разумеется, ошиблась.

— Нет! Смягчается «с», а за ней «т», после чего последняя гласная произносится без «й» впереди: Кось-тя.

— Костиа, — на пределе фонетических возможностей выдала бельгийка и кокетливо засмеялась.

— Ах, вот они где! — послышался громкий возглас откуда-то из темноты.

«Блин, ну, какого чёрта?!». К ним навстречу весело топали Жаклина и Флорис.

— Вы не поверите! Мы сейчас только от Николая. Он там такие чудеса творит! — бурля энтузиазмом, точно депутат перед выборами, сообщила пловчиха.

— У Жаклины тик прошёл!

— Как прошёл? — изумилась Эвелин. Было видно, как она тщательно старается погасить приступ досады, вызванный появлением этой парочки.

— А вот так! — засверкала счастьем пловчиха. — Миша сказал: «бохирсон!», поколдовал, обкурил меня сибирскими благовониями, дал сто грамм заряженной водки, и всё, больше эта гадость меня не мучает.

«Ну, по крайней мере, почему ты такая весёлая, нам теперь понятно», — подобрел от этого сообщения Костя.

— Поздравляю! — сказал он вслух.

В этот вечер, до отхода ко сну ему и Эвелин так и не представилось больше случая поговорить наедине. Полчаса ушло на хозяйственные дела, час — на общий ужин. Потом были коллективные посиделки у огня, на которых отдельные герои пытались тешить своей вокальной посредственностью терпеливую публику. И, в конце концов, глубоко за полночь, когда все начали разбредаться по палаткам и трейлерам, Эвелин вдруг бессовестно ангажировал для интимного диалога Флорис.

Этот диалог протекал в небольшом отдалении от их скромного лежбища и имел, по внешним признакам, довольно напряжённый характер.

Костя так и не смог понять, была ли его ночёвка под одной крышей с Флорисом игрой случая или же прямым следствием нехватки взаимного уважения и конструктивности между латиноамериканцем и Эвелин в их жёстких переговорах. Но, поскольку иметь Флориса у себя под боком было гораздо приятнее, чем под боком у Эвелин, а заполучить блондинку к себе в постель он в эту ночь никак не рассчитывал, такой компромиссный вариант Костя принял с глубоким пониманием и благодарностью.

Две бутылки Rochefort, заготовленные на вечер, так и остались, в итоге, нетронутыми.

— Завтра могу подсобить с Анжелой… если ты, конечно, ещё не раздумал, — лёжа спиной к туземцу, выплеснул Костя почти неподдельную волну накатившего милосердия.

— Иди ты, знаешь куда! — почти беззлобно откликнулся латиноамериканец.

— Sweet dreams!

— You too…

Несмотря на приветливость залитого утренним солнцем роскошного пейзажа, начало воскресенья обрушило на Костю ливень трусливого отступничества и малодушных угрызений совести.

Эвелин боялась разговаривать с ним при посторонних, но, когда их взгляды пересекались, его душа была готова разлететься на куски. К Флорису она проявляла холодность и, видимо, собиралась держать туземца в чёрном теле ещё очень долго.

Латиноамериканец заметно скис и утратил недавнюю безмятежность, превратившись в разорённого лихими набегами «монарха в изгнании».

«А есть ли у меня право на грубое вмешательство в чужие судьбы?» — нещадно терзал себя Костя, но потом, противореча себе, вопрошал: «А может ли человек вообще куда-то вмешаться? Ведь есть же, в конце концов, такое понятие как судьба, а значит и любое вмешательство должно быть вписано туда изначально. Но, с другой стороны, когда жизнь предоставляет нам выбор, никакая видимая сила его не ограничивает, и вселенной ровным счётом наплевать, как именно мы решим поступить. В ней всё всегда идеально. А раз так, то выбор есть не больше, чем манипуляция нашим видением окружающего мира — сам мир он никак не затрагивает… хотя, с другой стороны, он очень даже затрагивает наше нематериальное естество! Допустим я вывешу пиратский флаг и пойду на абордаж. Туземец слегка порыпается и отвалит искать подходящую dominatrix. С его характером и повадками никакой большой трагедии из случившегося он делать не станет. А у Эвелин и у меня появится определённый шанс. Но вдруг я всё-таки недооцениваю латиноса? Чужое разбитое сердце и исковерканная жизнь — отнюдь не самый лучший подарок для моей души. Упаси Бог, как говорится!..».

Целый час подряд он рубил дрова, носил их в юрты и помогал на шаманской кухне. Потом вызвался облегчить Анжелин труд и затесался переводчиком в один из чумов, полный неразговорчивых сибиряков и шумной англоговорящей публики.

От второго, теперь уже платного, занятия тантрой Костя решительно отказался. Пловчиху это необыкновенно расстроило, а Эвелин едва не закатила Флорису скандал, когда тот принялся уговаривать её оставить этих бедолаг в покое и на пару сходить «немного оттянуться».

«Разбирайтесь-ка вы, голубки, сами в своих отношениях! — убеждённо прочертил Костя границу ответственности в их треугольнике. — А я покуда займусь чем-нибудь более интересным».

Из числа находившихся на территории лагеря, как он вскоре выяснил, большинство людей не имело к шаманизму никакого отношения. Огромной популярностью пользовалась здесь голландская школа рейки. Куча народу сидела там и тут в йоговских асанах. Не были обижены вниманием и многие частные старатели духовной фортуны, именовавшие себя разными громкими титулами, от «народного целителя» до «предсказателя судьбы» и даже «всемирно известного мага».

На паре тентов Костя заметил охранительную вывеску: «Соблюдайте тишину! Идёт медитация». Ещё в одном месте, позиционировавшим себя как выездной штаб космоэнергетиков, его утомлённо предупредили, что своим биополем он нарушает только что созданную коллективную ауру, принадлежавшую, судя по всему, блаженной горстке каких-то чудиков, сидевших в позе лотоса и явно выполнявших чрезвычайное задание Галактического Совета.

«В общем, ярмарка удалась! — заключил он, направляясь в гости к Хильде и Барту. — Надо будет после матча собрать кое-какой материал для Эдика».

Компания в трейлере была всё та же. Хильда снова приготовила кофе, и на сей раз даже не поскупилась на маленький тортик — видимо, в честь финала.

— Вы за кого болеете, Яго? — поинтересовался Костя.

— Я за Италию.

«Ну, всё с тобой ясно…».

— А вы, Барт?

— Я за обе команды сразу. В этом финале меня устраивает любой исход.

— Очень корректная позиция! Ну, что ж, посмотрим, каковы будут сегодня наши шансы!..

Под «шансами», как не трудно догадаться, Костя подразумевал не только и не столько победу Франции, занявшей место его нового кумира, сколько незримую помощь всех духовных сил в разрешении его личной ситуации. Партия действительно переходила в эндшпиль, но играть его, к сожалению, предстояло другим игрокам. Костина функция сводилась, как и теперь, в схватке за чемпионское золото, к пассивной роли болельщика.

Игра для французов началась просто великолепно. Завершая одну из первых атак в этом матче, Флоран Малуда на полном ходу ворвался в штрафную площадку противника, где его нежно, но всё-таки с нарушением футбольного кодекса приветствовал защитник итальянцев Марко Матерацци.

Эффектным бильярдным ударом с одиннадцатиметровой отметки по перекладине Зинедин Зидан положил на седьмой минуте первый мяч в ворота Буффона.

Костя моментально связал промах защитника с вальяжным и не совсем корректным поведением Флориса накануне, а пенальти Зидана — со справедливой немилостью Эвелин по отношению к латиноамериканцу и её очевидными симпатиями к Косте.

— Ну что ж, один-ноль! — сказал он воодушевлённо и как бы немного любуясь собой. — Ваш ход, товарищ маузер!..

На девятнадцатой минуте матча «товарищ маузер», в лице всё того же Марко Матерацци, выпрыгнул выше всех перед воротами Фабьена Бартеза, и мяч, поданный Пирло с углового, отскочил от его головы прямо в сетку.

— Вот вам и один-один! — азартно улыбнулся, потирая ладони, Яго.

«Это что? Типа, провинившийся загладил свою вину? Оправдался, то есть, — так надо понимать?» — риторически ушёл в глубокое неодобрение Костя.

Тридцать пятая минута первого тайма стоила ему мощного выброса адреналина в спокойную кровь: Лука Тони со всей мочи ударил головой по летевшему с фланга мячу и попал в перекладину. Итальянцы начали потихоньку отвоёвывать игровое преимущество, и Костино настроение медленно поползло вниз, утягивая за собой ещё недавно казавшиеся такими прочными амурные надежды.

В перерыве он сходил за своим рюкзаком, и они с Бартом опустошили две тёплые бутылки Rochefort. Яго, будучи спортсменом, пить вежливо отказался.

Во втором тайме инициатива опять перешла к французам, но успеха им это так и не принесло. Итальянцы были счастливы, когда основное время закончилось.

Видит Бог, команда Франции не хотела доводить игру до серии послематчевых пенальти. На протяжении двух дополнительных таймов хорошая возможность огорчить Буффона и всю Италию была у Франка Рибери, а затем и у самого Зидана, который едва не сотворил ещё один шедевр под конец своей футбольной карьеры, нанеся удар головой по воротам из очень трудного положения.

Впрочем, «шедевр» он всё-таки сотворил! И именно ударив головой. Только не по мячу, а в грудь Марко Матерацци, после чего итальянский защитник картинно упал на газон, и, посоветовавшись с боковым арбитром, судья из любимой Костиной Аргентины, Орасио Элисондо (вот ведь ирония судьбы!), показал французскому капитану красную карточку.

Лучший футболист планеты уходил с поля Olympiastadion в Берлине, а также из мирового футбола, позорно удалённый за грубое нарушение.

А Матерацци только лишь год спустя признается одному итальянскому журналу, какую фразу он бросил тогда в адрес Зидана перед тем, как был нокаутирован. Сказал он тогда буквально следующее: «Preferisco la puttana di tua sorella» («Я предпочитаю таких шлюх, как твоя сестра»). И вот из-за этой «честной» развязки сильнейшая на данном чемпионате Франция была вынуждена доигрывать не только в меньшинстве, но и без своего гениального капитана.

Такой поворот событий Костя не мог предвидеть и в самом жутком кошмаре. Но это был ещё не конец. В серии послематчевых пенальти команды учтиво обменялись тремя голами, потом итальянцы забили четвёртый, а вот Давид Трезеге, «похоронивший» Италию шесть лет назад в финале чемпионата Европы, на сей раз попал в перекладину, и мяч отскочил в поле. Следовавший за ним Фабио Гроссо оказался точен, и его удар сделал итальянцев чемпионами мира.

Зидан не был отомщён. Франция погибла. И Костя боялся даже подумать о том, что это означало теперь для него лично: оскорбление, драка, «удаление с поля» и окончательное фиаско. Да, этот символьный ряд был зловещ и неумолим.

— Выше голову, Константин! — эгоистично подбодрил его Яго.

— Да, в самом деле! — тут же вмешался более тактичный Барт. — Италия, Франция — какая, в сущности, разница? Это ведь так или иначе Европа. И так или иначе не Бельгия.

Косте их одномерное видение ситуации быстро надоело, и он, сославшись на хозяйственные заботы, решил откланяться.

Первым делом нужно было разузнать, до какой степени только что полученный прогноз уже успел воплотиться в жизненную фабулу. Для этой цели Костя методично обошёл цепочку трейлеров, отделявшую юрты от их поляны, и осторожно занял удобный пункт наблюдения по одному из флангов, где кучковалась довольно густая зелень в два с лишним метра высотой.

Открывшаяся картина не явила собой сюрприз, однако вызванное ею чувство беспомощности и тоскливой обиды, увы, не меняло от этого своей остроты. Эвелин сидела на траве с пакетом чипсов в руках и, безмятежно улыбаясь, тихо хрустела воздушной отравой. Всё бы ничего, но на её коленях покоилась голова не менее безмятежного Флориса, чьё воображение давно утонуло в спокойной и равнодушной лазури, а губы так и плели беззвучные для Кости рулады нежного, пугающего мира.

— Вот вам и один-один! — шёпотом повторил Костя недавнее высказывание Яго и, достав из рюкзака свой мобильник, начал отбивать смс-ку Луиджи.

«Матерацци — грязный ублюдок! Я не могу испытывать уважение к той стране, которая не гнушается подлостью для того, чтобы выиграть».

Через три минуты пришёл возмущённый ответ:

«Эй, братишка! Полегче на поворотах! С каких это пор ты стал болеть за лягушатников?! Марко был, конечно, не прав, и Зидана мне искренне жаль. Но, с Зиданом или без, мы всё равно дотянули бы до пенальти, и Трезеге всё равно бы промахнулся. Так что, да здравствует Италия!».

«Ладно. После драки кулаками не машут… Желаю бурно повеселиться и не загреметь при этом в каталажку!».

«Хватай машину и дуй в аэропорт. Я тебя встречу в Милане. Всю ночь праздновать будем. Я угощаю!».

«Сегодня не могу, дружище. Кое-какие дела нужно закончить. В другой раз…».

Дела включали в себя сбор оккультно-мистической информации для Эдика и обслуживание шаманов. По их окончании можно было убираться из лагеря на все четыре стороны.

Костя решил обойти для проформы все действующие группы в их шумном, синкретическом пристанище и напихать в рюкзак как можно больше печатных пособий и рекламы. Вникать в суть того, какие именно учения или течения представляли здесь эти мистики, эзотерики и вольнонаёмные престидижитаторы, не было ни времени, ни сил, ни стимула. «Эдик — парень не глупый, сам разберётся».

Обход занял не больше полутора часов, и глянцево-фотографическая пожива заметно обременила Костины плечи, слегка опорожнив при этом его кошелёк. Зная идеалистическую эврифагию своего друга, Костя не сомневался, что большинству собранной макулатуры Эдик будет неописуемо рад.

Кое-где хозяева шоу пытались заговаривать с ним, но упорное молчание Кости на корню губило их духовно-коммерческий энтузиазм. Через несколько секунд они отстранялись, давая ему полную свободу действий на собственных лотках.

Костин рейд можно было назвать профессиональным. Он заранее дистанцировался от всех возможных впечатлений и предавался только лишь честной и рутинной механике дела.

Исключением была его пятиминутная остановка в самом конце маршрута у одного маленького тента с неприметной вывеской: «Дыхательные и медитативные практики Древнего Востока». Костя не собирался около него задерживаться и подслушивать скучный разговор на английском языке, который вели белолицый хозяин и несколько мужчин восточной наружности, стоявшие в двух метрах от низенького лоточка с буклетами. Но, когда хозяин вдруг неожиданно покинул своих собеседников и, подойдя к Косте, заговорил с ним по-русски, он удивлённо поднял глаза.

Во внешности этого человека было что-то неуловимо родное, славянское, но в то же время, как и у самого Кости, значительно исправленное долгим периодом эмиграции. На его российские корни указывали, прежде всего, белые, с лёгкой рыжинкой, волосы, голубые глаза, мягкий, чувственный овал лица и открытая, живая улыбка.

На вид этому человеку можно было дать лет сорок, максимум — сорок пять. Роста незнакомец был чуть выше среднего, телосложение имел весьма крепкое и даже атлетическое. Объяснялся он без акцента, падежей и родов не путал, архаизмов и самодельных лексических конструкций не употреблял.

— Ты молодец, что через забор не лезешь! — была его первая фраза. — Так поступают только малые дети. Взрослые люди пользуются калиткой. Тем более, что она не заперта…

Костя удивленно поднял брови, однако с ответом не торопился.

— Пытаешься вычислить, кто я такой и почему так с тобой разговариваю? Не волнуйся, скоро узнаешь…

Незнакомец улыбнулся ещё шире, и Костя почувствовал какую-то странную пульсацию у себя в груди.

— Хочу сказать тебе одну вещь. Уметь считывать и интерпретировать знаки важно, однако всегда нужно помнить, что материальную оболочку событий лепишь ты сам. То, во что веришь или чего боишься, именно засчёт твоей веры и твоего страха получает энергию и воплощается в жизнь И ещё: старайся никогда не делать поспешных выводов. Любая ситуация может очень быстро поменять свою внешнюю форму… Ну, ладно. Держи буклет, там моя визитка. Если надумаешь, звони.

Незнакомец вернулся к своей компании, а Костя, так и не успевший вымолвить ни одного слова, автоматически сунул книжицу в рюкзак и поплёлся заканчивать свою плановую реквизицию.

Уже давненько его мозги не плавились в таком чудовищно форсированном темпе. Было даже немного больно и хотелось развеять тяжесть внутри черепной коробки спасительной дозой парацетамола. Кто этот человек? Почему он с места в карьер начал бить Костю по голове своими непрошенными напутствиями? И как, чёрт возьми, он сумел, не говоря ничего конкретного, зацепить единым махом всё, что волновало в этот день амурного страдальца?

Ноги сами вели Костю по какой-то причудливой траектории к ближайшей границе духовного базара, а руки суетливо продолжали хватать агитматериалы и глянцевую рекламу, в обмен на купюры мелкого достоинства, а также железные монеты. Про буклетик, подаренный соотечественником, он напрочь забыл. Все его мысли вертелись около двух сомнительных, но оживляющих парабол: «незапертой калитки» и «ситуации, которая легко может поменять свою внешнюю форму».

Крошечный островок земли рядом с их ночлежкой оказался безлюдным. Костя проверил с циничным энтузиазмом оккупанта, инспектирующего только что захваченный населённый пункт, шаманские юрты, но и там никого не нашёл. Вся компания вертелась почему-то у трейлера Хильды и Барта.

— Константин! — первым заметил его Флорис. — Ты где всё это время пропадал? Ещё немного, и мы уехали бы, не попрощавшись с тобой.

— Как уехали?! А палатки вам разве больше не нужны?

— Яго предстоит очень долгий путь до Харлема, — улыбаясь, сообщила ему Хильда, — а мы с Бартом отсюда направляемся в Экло и по дороге завозим ребятишек в Гент.

— Знаешь, Константин, мы тут посоветовались и решили оставить Эвелин под твоим присмотром… — лукаво добавил Флорис. — Ты уж её береги, она девочка славная!

Костя не мог поверить своим ушам. Его руки начали мелко дрожать, скулы оцепенели, как у саблезубого тигра из палеонтологического музея, обнаруженного в вечной мерзлоте. На белом экране пугливого воображения в неистовом темпе забегали тревожные сцены шаманских пророчеств — тех, где потусторонний мир активно сватал его и Эвелин на какую-то грандиозную совместную роль; потом опять мелькнула «калитка», действительно оказавшаяся открытой. И весь пейзаж грядущего Эдема, готовый к началу материализации, выглядел настолько правдоподобно, что сознание поневоле продолжало отчаянно метаться в поисках невидимых изъянов и хитрых ловушек.

«Если это розыгрыш, я удавлю латиноса своими руками», — пообещал Костя.

Эвелин посмотрела на него и доверчиво улыбнулась.

— Ну, что? Пора ехать, — отдал команду Барт. — Константин, Эвелин, спасибо вам огромное за компанию! И счастливо оставаться! Думаю, наши дорожки как-нибудь пересекутся — Бельгия страна небольшая…

Дамы нежно простились, мужчины крепко и почти искренне обнялись, ещё раз пожелали друг другу всех благ, после чего Яго ушёл к своему припаркованному автомобилю, Барт и Хильда залезли в кабину трейлера, а пловчиха с латиносом — в его крытый кузов.

Эвелин продолжала стоять на земле, и едва только Барт отпустил сцепление и выжал педаль газа, Костя понял, что всё это не сказка и не сон, что в его жизни произошло событие огромной важности. Он не мог пока ещё полностью оценить значение этого события, но ясно видел, что к прежнему существованию возврата не будет уже никогда.

— Почему ты решила не ехать? — спросил он Эвелин через несколько минут, когда они сели в машину, чтобы смотаться до ближайшего магазина за продуктами.

— Потому что я поверила словам шамана… — негромко ответила девушка, пристегивая ремень.

— А как же Флорис? — поглядел на неё испытующе Костя. В преддверии больших событий он хотел ощущать себя благородным и честным до конца.

Эвелин кокетливым движением поправила волосы, он завёл мотор, дал задний ход и плавно развернулся.

— Я не совсем понимаю, чем конкретно тебя мог обидеть Флорис, — сказала она наконец. — И не знаю, почему ты говоришь о нём сейчас…

— Эвелин, ну, перестань! На самом деле, это я ни черта не понимаю, каким образом мы оказались с тобой вдвоём. Ты, что, рассказала латиносу про Мишино гадание, и он настолько проникся величием нашей с тобой роли в истории земной цивилизации, что тут же забыл про собственнические интересы и положил свои чувства к тебе на священный алтарь спасения человечества?

— Во-первых, не называй его, пожалуйста, латиносом! — Эвелин искоса поглядела на Костю и одарила его загадочной улыбкой. — Флорис родился в Бельгии и провёл здесь почти всю свою жизнь. А во-вторых, мой милый ревнивец, ты ещё вчера мог выяснить, если бы не был таким раздражённым, кем этот парень на самом деле мне приходится…

Костя резко остановил машину, потому как, услышав последнюю фразу, он едва не протаранил плетущийся перед ними маленький грузовичок.

— Флорис — мой двоюродный брат. Он любит меня, и я ему очень многим обязана. Мы вместе ходим на тантру и, если тебя это волнует, пару раз занимались любовью — просто чтобы поглядеть, какие ощущения она будет у нас вызывать. Быстро поняли, что в сексе у него и у меня слишком разные желания и потребности… Ну, что, может быть, поедем? А то мы как-то встали посреди дороги.

Наглухо выпавший из физики происходящего Костя тут же переключил скорость, и бэха лениво продолжила свой путь.

— А что, в Бельгии за двоюродных братьев замуж не выходят? — спросил он самое глупое, что можно было спросить. Эвелин звонко расхохоталась.

— Флорис поехал сюда только затем, чтобы взглянуть на тебя своими собственными глазами. Ты ему понравился…

Это был, пожалуй, первый случай в Костиной жизни, когда ощущать себя полным идиотом доставляло ему необыкновенное удовольствие. Он едва дотянул до парковочной стоянки около продуктового магазина, работавшего 24 часа в сутки, выключил мотор, поднял ручник, отстегнул ремень безопасности и робко поглядел на притихшую Эвелин.

Девушка тоже мигом освободилась от сковавших её движения страховочных пут, и несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, боясь пошевелиться.

— Если я тебя сейчас не поцелую, я непременно сойду с ума, — дрожа от волнения, шёпотом произнёс Костя.

— Если ты меня сейчас не поцелуешь, я просто умру… — ответила ему Эвелин.

А потом была самая долгая и, пожалуй, самая счастливая ночь в Костиной жизни.

Покупки заняли около часа. Только лишь завораживающая перспектива сладкого и нежного уединения на лоне природы смогла оторвать их на какое-то время друг от друга.

Костя вытащил мобильник из рюкзака, но севший аккумулятор не позволил аппарату даже включиться. Тогда он поставил бездыханную игрушку в car kit и вызвал из памяти номер Рене.

— Отмажь меня завтра в конторе любым способом — дело жизни и смерти! Потом сочтёмся.

Рене не стал задавать лишних вопросов. Подобные вещи были святы для каждого из них, как золотой ковчег для Моисея, и теперь Косте абсолютно не о чем было беспокоиться.

С трудом и многочисленными нарушениями правил дорожного движения, обусловленными только лишь номинальным присутствием водителя в кабине, медлительная бэха всё-таки доползла к своему временному приколу под сенью могучего вяза.

Шаманский лагерь заметно опустел, но половина тентов, трейлеров и палаток всё ещё стояла на своих местах.

Эвелин что-то взахлёб рассказывала Косте, когда они шли к заветному пятачку, а у него в голове свербела только одна мысль: «Я не могу жить без этой девчонки. Я искал её чудовищное количество лет! Мне плевать на все звёздные миссии и великие предназначения. Они не стоят и одного её вздоха. Пусть всё идёт, как идёт, но я, не задумываясь, убью каждого, кто только попытается нас разлучить…».

На улице уже заметно стемнело, и, едва они оказались у палаток, Костя тут же бросил рюкзак и пакеты с едой в примятую от недавних посиделок траву. Девушка нежно посмотрела на него.

— Я люблю тебя, Эвелин… — как бы ломая последние барьеры в его сознании, прошептали Костины губы.

Видимо, энергия глубинного, выстраданного чувства настолько мощно и настолько подлинно рванулась наружу с этим признанием, что на глазах у Эвелин неожиданно выступили слёзы. Она подошла к нему вплотную, очень медленно провела ладонью по его щеке — с таким благоговением настоящие ценители искусства обычно ласкают антикварные шедевры — затем обняла Костю за шею и поцеловала так нежно и крепко, что у него от наплыва эмоций закружилась голова.

— Где же ты был всё это время?.. — пьяным от страсти голосом шепнула она через несколько минут, с трудом позволив их губам разъединиться. — У меня возникло ощущение, будто я сегодня родилась заново и увидела мир — таким, какой он есть на самом деле. А до этого словно и не жила вовсе…

Им едва хватило терпения закончить и без того крайне лёгкий, симплифицированный ужин: иные, более возвышенные намерения не дали «высокодуховным сущностям» прельститься низменным, желудочно-кишечным эпикурейством. Аппетит у обоих сделался до такой степени мизерным, что они в секунду утолили его парой глотков яблочного сока, вприкуску с диетическими крекерами и поделённой на две части маленькой упаковкой варёной колбасы, наподобие докторской. Пиво и прочая снедь были отложены до более спокойных времён.

— Костиа, — с улыбкой заговорила Эвелин. — Миша успел много рассказал о тебе, пока ты занимался делами. Его слова даже чуть-чуть испугали меня. Нет, ты только не подумай, испугали не в том смысле, что мне захотелось от тебя отдалиться — как раз наоборот! Ты мне ещё в Ватерхаусе, очень понравился. Я тебя часто вспоминала в ашраме. Скажи, ты не будешь обижаться за то… — она на секунду запнулась. — Ну, в общем за то, что мы с Флорисом решили тебя немного проверить?

— Проверить?! — нахмурился Костя и тут же широко улыбнулся. — Ах, вы бесстыжие театралы!

— Да нет, ты не так понял! Мы ничего ужасного не замышляли, только условились ещё в Генте, что сядем на заднее сиденье в твоей машине, а Жаклину отправим к тебе в компанию. Чтобы посмотреть, как ты будешь реагировать. Из-за твоих телефонных выкрутасов я не была до конца уверена, что у тебя это действительно серьёзно в отношении меня. И потом… за мной каждый день кто-нибудь пытается приударить; несколько раз я уже побывала в очень неприятных ситуациях… Ну, в общем, ты меня понимаешь.

— Эвелин! Чем больше я на тебя смотрю, тем меньше у меня остаётся желания что-либо понимать вообще.

Девушка немного помедлила с ответом.

— Я хочу тебя, Костиа… — прошептала она в конце концов и умоляюще посмотрела на него.

— У тебя было много мужчин?

— А как ты сам думаешь?..

Через минуту они уже страстно лобзали друг друга, катаясь по маленькому прямоугольнику земли под низким сводом бывшей девичьей палатки. Прямоугольник был тщательно укрыт, во избежание непосредственного контакта с холодом и сыростью, двумя широкими пляжными полотенцами. Нехитрые одеяния обоих, включая нижнее бельё, пестрели у входа в брезентовый альков, точно рваные остатки новогоднего фейерверка.

Эвелин была не просто великолепна в сексе. По технике она ни чуть не уступала Оксане — до этого момента самой талантливой Костиной партнёрше. Что же до её умения чувствовать тончайшие желания и отслеживать любые эмоционально-физиологические сдвиги в душе и теле сексуального визави, то на Костиной памяти оное вообще не знало себе равных.

Эвелин доводила его почти до оргазма своими изящными ласками, не делая при этом ни одного лишнего движения, а потом, перед самой кульминацией, вдруг почему-то ослабляла темп, и в результате этого заблудившееся Костино сознание неожиданно понимало, что теперь уже он вовсю ласкает её возбуждённую, горячую плоть руками, губами и языком.

Это был не секс. Это был виртуозный, чарующий танец, от которого сладко кружилась голова, и стройным, волнующим хором пели все мышцы и нервы. Костя не чувствовал своего тела, не улавливал, каким образом менялись все эти бесчисленные позы. Он целиком отдался бурному, мятежному потоку совершенной грации и пластики, волшебной, звенящей стремнине удовольствия.

Эта девушка была средоточием великой тайны, необъяснимой, метафизической сингулярностью. В неё хотелось погружаться до полной потери массы и возраста, как в омут бесконечной нирваны, где переспелое земное «я» уже не может существовать. При каждой ноте её глухих и протяжных стонов у Кости перехватывало дыхание, и он понимал, что его тело больше ни коим образом ему не принадлежит. Ведь ни один мужчина на свете, будь он хоть трижды гигантом, не продержался бы в таких условиях дольше пяти минут. Для него же это первое соитие длилось тогда целую вечность.

Какая-то громадная сила двигала Костиным телом, заставляя его переживать нечеловеческое блаженство, наполняла всё его существо мощнейшим зарядом сладострастия и, в то же время, не давала этому заряду ни единого шанса прорваться наружу.

В обычном понимании этого слова, Костя не мог даже думать. Его вообще не было — ни как личности, ни как отдельного, имеющего физические границы живого субъекта.

Гулкое, сотрясаемое повторными конвульсиями, но всё же заметно отдохнувшее во время ментального небытия сознание отчётливо вернулось к нему, когда Эвелин точь-в-точь повторила свой тантрический оргазм.

— Ой… — испуганно прошептал Костя от внезапной мысли, что кончает вместе с ней и делает это не менее бурно и эффектно. Принимать какие-либо контрацептивные меры было уже поздно.

— Не волнуйся! — шепнула ему через некоторое время Эвелин. — Кроме всего прочего, Миша поведал мне, что апреле следующего года у нас с тобой родится сын, и зачатие произойдёт именно в сегодняшнюю ночь…

Жестоко яркое, почти убийственное ощущение блаженной нереальности подобных слов апокалипсическим трезубцем шарахнуло по Костиным мозгам.

— Так ты… — запинаясь, начал он и тут же поймал себя на том, что у него зуб на зуб не попадает от волнения. — Ты согласна быть моей женой?

— Глупый… — нежно улыбнулась ему Эвелин. — Не зря Миша сказал, что, обладая великим даром и накопив невозможные для простого смертного знания, ты уже много лет играешь в прятки с самим собой, отказываешься видеть, кто ты есть на самом деле.

— И кто же я есть? — невинно-бестолковым тоном сморозил он дурацкий, но вполне естественный при подобных заявлениях вопрос.

— А вот этого я тебе и не скажу, мой хороший! — В темноте палаточного пространства он не мог рассмотреть, что выражало в этот момент её красивое лицо; почувствовал только лишь пряное дыхание короткого поцелуя. — Наступит время, сам всё узнаешь…

— Ну, хорошо! — успокоился Костя; вернее, сделал вид, что успокоился. — Как насчёт того, чтобы стать моей женой?

— Это, что, предложение? — засмеялась девушка. — В такой позиции меня ещё никто не сватал.

На несколько мгновений в палатке воцарилось молчание.

— Ты так ничего ещё и не понял?.. — сдавленным от возбуждения голосом прошептала она наконец. — Мы были созданы друг для друга, любимый мой! Ты и я специально пришли в этот мир, чтобы стать в нём мужем и женой…

В последующие пять часов желание тешить себя мудрёной словесной патетикой их больше не терзало. Отчаянно-жгучий сексуальный порыв, нахлынувший гигантским цунами, за единое мгновение изничтожил в пыль и прах все жалкие следы ненужной и убогой рассудочности.

Пылающие, как в топке ядерного реактора, тела не желали уступать ни в чём своим хозяевам, бесплотным и бессмертным душам — обитателям тонкого мира. Они тоже стремились переродиться в единое, неделимое существо. И в моменты чувственного экстаза, которых за эту ночь возникло невероятное множество, что-то похожее на окончательное слияние и полное растворение друг в друге им действительно удавалось.

И, когда в палатку стал проникать ласковый утренний свет, Мишино пророчество уже не могло не сбыться…

Эпилог

Часы показывали половину второго. Костя лежал под тонкой простынёй, в квартире на площади святого Якоба, и тихо галлюцинировал воспоминаниями прошедших суток. Он лёг через пять минут после того, как в глубочайшем любовном ступоре вошёл в своё холостяцкое узилище. И вот уже час с лишним валялся, глядя в потолок и ничего не видя, кроме её магически прекрасного лица.

Ей нужно было ехать домой — она итак задержалась на день больше, чем заранее планировала. И им обоим, чего уж тут лукавить, требовалось хорошенько выспаться. За всю предыдущую ночь они так и не сомкнули глаз. Потом ещё много ходили, плавали на деревянных лодках по подземным рекам в знаменитых ремушанских гротах, любовались водопадом Ко, гармонично и толково перемежая эти натуроведческие занятия с сексом в машине, палатке, а также на чистом и целомудренном лоне дикой природы.

«Эх, как же я умудрился такое количество лет прожить без любви?» — поминутно задавал он себе вопрос и тут же вновь погружался в детали прошедшего уикенда.

Между всех этих сладких, хотя и абсолютно непрактичных для данного часа воспоминаний, ставивших под угрозу адекватное исполнение его завтрашних профессиональных обязанностей, у Кости вдруг возникло соображение практического характера. Где-то на самом дне брошенного в коридоре увесистого рюкзака покоилась удачно зарезервированная именно для такой вот ситуации бутылочка Rochefort.

Она, конечно же, была теплой, и первым делом её следовало упрятать минут хотя бы двадцать в морозильник.

Поставив рюкзак на кухонный табурет, Костя начал медленно выгребать на стол всё его содержимое. В основном это были цветастые брошюры, листовки, альбомы и прочий духовный гламур, удачно заготовленный в воскресенье для Эдика.

— Вот она родимая!

Чтобы скоротать неминуемый и тягостный период ожидания, Костя первым делом вымыл грязный стакан, который вытащил из рюкзака вслед за бутылкой. После этого он решительно сел и, за неимением более достойных занятий, начал методом тыка просматривать эзотерический материал, вздымавшийся благородным конусом потухшей Фудзиямы на кухонном столе.

Через какое-то время на глаза ему попался невзрачный буклетик с плоским и ни к чему не обязывающим титулом: «Духовные практики Древнего Востока». Из всей коллекции он, тем не менее, был единственным экспонатом, чьё происхождение Костя мог указать без труда.

— Ага! — обрадовался он, тут же вспомнив загадочного русского атлета, встреченного им в Ремушане. — Вот это уже любопытно! Давайте-ка посмотрим, что за птицу направила ко мне фортуна в качестве «гордого буревестника». Где-то здесь должна быть его визитка, если я не ошибаюсь…

Визитка действительно была вложена в середину буклета. Но когда Костя прочитал стоявшее на ней имя, он, чуть было, не свалился с табурета. «Совпадение, конечно… — мелькнуло у него в голове. — Но какое совпадение!».

Текст на лицевой стороне визитки был следующим:

«The Centre of Oriental Spiritual Practices. Stanislaw Lopatnikov, Senior Supervisor».

Внизу был напечатан брюссельский адрес и телефон. На оборотной стороне более мелким шрифтом давалась та же информация на голландском и французском языках.

Не на шутку заинтригованный Костя начал торопливо листать буклет и через пару мгновений обнаружил, что помимо визитки туда было вложено ещё и маленькое послание, написанное авторучкой на фирменном бланке какого-то отеля.

Уже от первой строчки этого послания у него разом обмякли колени и неожиданно потемнело в глазах:

«Нет, Костя, это не совпадение», — прочитал он по-русски и судорожно вздрогнул: где-то в спальне истошно заверещал мобильник.

Пока он добежал до места, пока вытряс мобильник из кармана шорт, звонок едва не оборвался. Уже давя на кнопку приёма, Костя увидел в окошке дисплея имя и номер Эвелин.

— Костиа, извини, пожалуйста, что я тебя разбудила… — тихим голосом сказала девушка.

— Я не сплю, моя хорошая.

— Я тоже…

Какое-то время они оба молчали, потом Эвелин заговорила снова:

— Костиа, я не могу без тебя…

Кровь ударила ему в лицо, волосы на макушке встали дыбом, сердце отчаянно забилось.

— Хочешь я приеду к тебе?! Дай мне пятнадцать минут!

— Нет, любимый! Тебе дольше будет выгонять машину со стоянки и объезжать пол центра, чтобы попасть на Платтеберг. Я сама приду к тебе домой. Скажи мне твой точный адрес.

Костя назвал координаты, они поговорили ещё немного и разъединились.

В блаженной прострации он вернулся на кухню и только тут спохватился: белеющий клочок таинственной записки лежал среди внушительной кипы глянцевого мусора и намекал своим пока ещё не известным содержанием, что, по меньшей мере, одно пророчество в его жизни уже сбылось.

«…Ты встретишь человека, который даст тебе нечто, написанное на бумаге, и тогда ты вспомнишь всё. Вспомнишь и сразу поймёшь, что настала пора отправляться в путь…» — эти слова хранились в периферийных ячейках Костиной памяти более пятнадцати лет.

Далёкие, ужасные и невероятные события той горькой поры отчётливо всплыли перед его глазами: гибель Оксаны; неделя бессонницы, из-за которой он стал совершенно другим человеком; необыкновенные парапсихологические способности, с годами, впрочем, заметно ослабевшие; тот странный, полубезумный диалог с «английским индусом».

— Ну, что ж, в путь, так в путь!.. — торжественно обратился он к невидимому автору. Затем церемонно вытащил бутылку из холодильника, наполнил стакан, взял в руки записку и начал читать.

«Нет, Костя, это не совпадение. Я именно тот Станислав Лопатников, о котором ты недавно узнал из рукописи Андрея — моего товарища по казематам. В день побега, двенадцать лет назад, я покинул не только тюрьму, но и Россию. Долго жил на Востоке, много путешествовал, обосновался в Европе.

Не сомневаюсь, ты уже понял, что означает наша встреча в Ремушаме и это письмо. Мне не нужно объяснять тебе, каких людей я здесь представляю, и чем конкретно мы занимаемся — первичная информация у тебя уже есть. Поэтому буду краток.

Мы хотим предложить тебе стать одним из нас. Какой выбор ты сделаешь, нам уже давно известно. Но, согласно традиции, каждый человек должен делать этот выбор самостоятельно.

У тебя есть адрес и телефон брюссельского центра. В буклете отмечены официальные часы его работы. Звони, приезжай, как только надумаешь. Я буду в Бельгии до конца этого месяца.

Огромный привет и самые тёплые пожелания твоей будущей супруге!

Любви вам, счастья и долгих лет жизни!

С. Лопатников

P.S. Обязательно покажи эту записку Эвелин. Мы ждём встречи с ней точно так же, как и с тобой.

P.P.S. Пользуясь возможностью, передаю тебе привет от Саввы Джона, Веры Алексеевны и Леонида («вагонного мессии», как ты его когда-то окрестил). Как видишь, кое с кем из твоих наставников ты уже очно знаком…

Бельгия — Нидерланды — Россия

июнь 2006 — январь 2008

Печатный вариант романа «Жди, за тобой придут» (из-во «Копирайт», Москва, 2008 г.), который можно приобрести в рознице или заказать в интернет-магазинах, повествует о тех же событиях, что и электронная версия. Но в нём каждый эпизод представлен как отдельная серия некоего «художественного фильма», смотрят же и комментируют этот фильм не обычные современные люди и не профессиональные критики, а двадцать индивидуумов, оставивших значительный след в истории нашей цивилизации. Среди них: Будда, Христос, Мухаммад, Лао-Цзы, Аристотель, Шопенгауэр, Достоевский, Гёте, Омар Хайям и др. Комментарии составлены из живых изречений этих людей, но скомпонованы таким образом, будто авторы цитат непосредственно беседуют друг с другом, при этом обсуждая события, которые демонстрируются им на экране.

Content

Владимир Романенко
Жди, за тобой придут
Электронная версия романа

Глава первая Бельгия, Гент, июнь 2006

Глава вторая Ретроспектива

Глава третья Бельгия, Гент, июнь 2006

Глава четвёртая Ретроспектива

Глава пятая Бельгия, Гент — Вестфлейтерен, июнь 2006

Глава шестая Ретроспектива

Глава седьмая Голландия, Амстердам, июнь 2006

Глава восьмая Ретроспектива

Глава девятая Голландия, Амстердам, июнь 2006

Глава десятая Ретроспектива

Глава одиннадцатая Бельгия, Гент, июнь 2006

Глава двенадцатая Ретроспектива

Глава тринадцатая Бельгия, Гент, июнь 2006

Глава четырнадцатая Ретроспектива

Глава пятнадцатая Бельгия, Гент, июнь-июль 2006

Глава шестнадцатая Ретроспектива

Глава семнадцатая Бельгия, Гент-Ремушан, июль 2006

Глава восемнадцатая Ретроспектива

Глава девятнадцатая Бельгия, Ремушан, июль 2006

Глава двадцатая Ретроспектива

Глава двадцать первая Бельгия, Ремушан, июль 2006

Эпилог