Дороти Джонсон

Челповек о имени Лошадь

Он был молод, из хорошей семьи, как принято было говорить в Новой Англии лет сто пятьдесят назад, и владевшее им чувство глубокой неудовлетворенности жизнью казалось непонятным ему самому. Вырос он в прекрасном старинном доме в Бостоне под присмотром бабушки (его мать умерла во время родов), жил, пользуясь комфортом и всеми привилегиями, какие предоставляло ему богатство отца. И все-таки неудовлетворенность была, и она озадачивала его тем более, что он не мог определить ее причину. Ему хотелось бы жить равным среди равных. Это, пожалуй, самое подходящее объяснение, какое только он мог дать, почему не чувствовал себя счастливым в Бостоне и постоянно рвался куда-нибудь уехать.

В 1845 году он покинул дом и отправился на еще не завоеванный Запад, за неуклонно наступающую пограничную линию, где надеялся найти то, что искал: равных себе людей. Ему казалось, что там, на индейской территории, где еще существовала опасность, все белые люди были под стать королям, и он хотел быть одним из них. Но вскоре стало ясно, что на Дальнем Западе, как и в Бостоне, те люди, которых он уважал, во многом превосходили его, даже если не умели читать, а те, кого он не мог уважать, вовсе не стоили внимания. У него, правда, были деньги, и он мог приблизить к себе тех, кого уважал. Он нанял четырех человек, которые могли бы готовить еду, ходить на охоту, служить проводниками и быть товарищами. Но эти люди не стали ему друзьями. Они держались от него в стороне; он, как и раньше, был одинок и по-прежнему тяготился своим положением, мечтая об обществе равных себе.

Но как-то в июне ему пришлось узнать, что значит оказаться вообще вне всякого общества: он стал пленником небольшого отряда индейцев кроу.

Внезапные выстрелы, короткие предсмертные крики за поворотом ручья. Он так и не увидел больше ни своих товарищей, ни их тел; не мог даже защищаться, потому что во время неожиданного нападения купался в ручье, и в таком виде, нагой и безоружный, был схвачен индейцами.

Когда его наконец отпустили и заставили бежать, индейские всадники, забавляясь, догоняли и сбивали его с ног ударами своих шестов-ку (Ку — система престижа воина у индейцев Северной Америки равнинной культуры. Убив или ранив врага, захватив пленника или оружие, сняв скальп, угнав лошадей и т. д., индейский воин добывал свой ку соответственно проявленной храбрости. Воин, завоевавший высший ку, занимал почетное положение в обществе. Его подвиги перечислялись на торжественных церемониях. Шест-ку — шест, на котором крепились добытые знаки отличия — скальпы, орлиные перья и т. п.). Он видел только что снятые скальпы своих товарищей, с них еще капала кровь, один воин снял даже черную бороду баптиста в качестве трофея.

Пленник оказался в том же положении, что и угнанные индейцами лошади: ни одежды, ни обуви, на шее— ремешок из сыромятной кожи. Пока он не падал, индейцы не обращали на него внимания.

На второй день пути ему вернули брюки. Ноги так распухли, что не влезали в башмаки, и один из индейцев бросил ему пару мокасин, принадлежавших раньше метису Генри, убитому у ручья. Пленник принял мокасины с благодарностью. На третий день ему разрешили сесть на лошадь. Отряд продвигался теперь быстрее, и в тот же день показалось индейское селение.

Пленник подумывал о побеге, надеясь быть убитым при попытке к бегству, предпочитая такую смерть ожидавшим его мучениям, но у него не было ни малейшего шанса выполнить свое намерение. Индейцы были опытнее в таких делах и догадывались, что у него на уме.

В прошлом ему удалось совершить один удачный побег: отец был вне себе от гнева, бабушка плакала, но он все-таки покинул Бостон. Им не удалось отговорить его, никакие разговоры не помогли.

Индейцы кроу разговорами себя не утруждали.

Перед прибытием в селение они остановились, чтобы принарядиться и надеть все свои регалии, при этом использовали даже часть одежды своих жертв. Лица они покрыли черной краской и, ведя пленника на поводу, словно лошадь, направились к селению. Потрясая оружием, с боевыми криками и песнями они въехали в кольцо расположившихся по кругу типи. Пленник потерял сознание, и его тащили волоком.

Избитый и оглушенный лежал он около типи. Наконец он очнулся: вокруг кипела шумная, деятельная жизнь, к типи подходили индейцы поглазеть на белого пленника. Его мучила жажда. Когда пошел дождь, он пил из луж, лакая как собака. Костлявая и крикливая старуха с растрепанными седеющими волосами бросила в траву кусок мяса, и пленник с трудом отбил его у набежавших собак.

Когда он окончательно пришел в себя и мысли прояснились, первым его чувством был гнев, но это было как раз то, чего он не мог себе позволить. «Все-таки лучше быть лошадью, — подумал он. — Даже когда тебя ведут на поводу. Но псом я не буду! Ни за что!»

Старая карга сунула ему кусок вонючего прогорклого жира, предоставив самому догадаться о его назначении. Он осторожно смазал этим жиром свое израненное, обожженное солнцем тело. «Теперь, — подумал он, — от меня воняет, как от них».

Медленно выздоравливая, он хладнокровно рассуждал о преимуществах быть лошадью. Униженный человек рано или поздно взбунтуется, и это кончится для него плачевно. Лошадь, напротив, всегда должна быть покорной. Ну что ж, он научится обходиться без гордости!

Он понял, что стал собственностью крикливой старухи — подарок от сына, — и этим подарком старуха постоянно хвасталась. Она кричала на него больше, чем на других, очевидно желая произвести впечатление на соседей, чтобы они не забывали, какой у нее замечательный и щедрый сын. Старуха — этот отвратительный мешок костей и мяса — была властной, горделивой и к тому же неутомимой труженицей.

Пленник, который теперь считал себя лошадью, забывал подчас о своем положении и мысленно делал заметки обо всем, что видел, чтобы рассказать потом родным в Бостоне о своем чудовищном приключении. Он вернется героем и скажет: «Бабушка, позвольте мне подать вам шаль. Я привык оказывать подобные мелкие услуги другой леди примерно вашего возраста».

В типи, кроме старой карги и ее сына, жили две молодые женщины. Старшая из них, решил пленник, — жена индейца, который взял его в плен, младшая — сестра. Невестка старухи была самодовольна и избалована: будучи любимицей, она не очень-то утруждала себя работой. У младшей женщины (дочери старухи) были веселые любознательные глаза, их быстрый взгляд довольно часто останавливался на белом пленнике, считавшем себя лошадью.

Обе молодые женщины работали, только если их заставляла старуха; они постоянно старались улизнуть и заняться чем-нибудь поинтереснее. В селении затевались игры и шумные состязания, было много веселья и смеха. Но не для белого пленника, который начинал понимать, что такое одиночество.

Лето в этом году выдалось щедрое: большие стада бизонов в прериях, значит, вдоволь мяса, одежды и шкур для типи. У кроу было много лошадей. Племя процветало, люди были богаты и довольны. Если бы не постоянная погоня мужчин за славой, людей в племени было бы значительно больше, думал пленник. Воины буквально рвались навстречу смерти, а когда кто-нибудь из них погибал, все племя погружалось в скорбь и взывало к своим богам об отмщении.

Все лето пленник был лошадью, послушно неся свое бремя, старательно и терпеливо. Он постоянно напоминал себе, что должен быть покладистее других лошадей, так как не может пустить в ход ни копыта, ни зубы. Помогая старухе навьючивать лошадей для перекочевки, он говорил: «Тпру, братец, тебе же лучше, если не противишься!» Большие глаза лошади смотрели понимающе, и ему становилось легче — ведь никто другой его не понимал. Но и среди лошадей он не чувствовал себя равным. Убежав, лошади могли сами позаботиться о себе, он же, вырвавшись на волю, попросту умер бы от голода и холода. Он завидовал даже лошадям!

Иногда он сам вызывался помочь, но у него не было ни навыков, ни сноровки в бесконечной женской работе, а к мужской его не допускали и не брали с собой на охоту. Когда племя меняло место, он нес с женщинами тюки, а собаки перетаскивали небольшую поклажу на волокушах из жердей.

Индеец, взявший его в плен, жил как лорд, на что имел, конечно, полное право: охотился вместе с такими же лордами, посещал долгие церемониальные собрания с пением и ритуальными плясками, отдыхал в тени со своей смазливой женой. У него были только две заботы: охотиться на бизонов и добывать славу. Он стоял так высоко на общественной лестнице, что мысль о соперничестве даже не приходила в голову.

Однажды произошло сразу несколько важных событий, внушивших пленнику мысль, что он сможет когда-нибудь снова стать человеком. Это случилось в тот день, когда он вдруг обнаружил, что начал понимать язык кроу. Четыре месяца слышал он эту речь, звучавшую день и ночь, в радости и в горе, ритуальных песнопениях, серьезных беседах и перебранках, но все это были просто звуки, не имевшие для него никакого смысла.

В тот особенный день ранней осени обе молодые женщины отправились к реке, и одна из них, обернувшись, сказала что-то старухе. Пленник вздрогнул. Он понял! Она сказала, что идет купаться. Это понимание пришло так внезапно, словно у него вдруг отложило уши. Прислушавшись, он даже уловил отдельные фразы и обрывки разговора из того, что раньше казалось бормотанием.

В тот же день старуха вынесла из типи и бросила перед ним на траву пару новых мокасин. Он не верил, что она может сделать для него что-нибудь просто так, по доброте, но, дав ему мокасины, она так или иначе проявила доброту, пусть даже это была забота о своей собственности.

Отважившись поблагодарить ее, он собрал небольшой букет блеклых осенних цветов и понес их старухе, которая сидела на корточках у входа в типи и выделывала бизонью кожу куском железа, привязанного к кости. Руки ее были ужасны: на большинстве пальцев не хватало первых фаланг. Он почтительно поклонился и протянул цветы. Старуха глянула на него из-под лохматых косм, потом уставилась на цветы, наконец, выбила их у него из рук и, пронзительно хихикая, побежала к соседям. Он слышал, как она визгливо смеялась вместе с другими женщинами.

Он расправил плечи и смело направился туда, где подростки стреляли в цель из луков. «Покажите, как это делается», — сказал он по-английски. Мальчики нахмурились, но пленник протянул руку, настойчиво и требовательно, и один из них дал ему лук и стрелу. Когда он промахнулся, мальчики захохотали.

Вообще индейцев нетрудно было развеселить, если они, конечно, не были сердиты. Им смешно было смотреть, как он забавляется с мальчишками, стреляя из лука. Но спустя несколько дней он жестами выпросил у старухи лук, которым ее сын больше не пользовался. Потом он начал разыскивать старые стрелы. Старуха хихикала над его «меткостью» и созывала соседей позабавиться.

Научившись понимать слова, он смог различать людей по именам. Имя старухи было Сальная Рука, ее дочь — Хорошенькая Важенка, имени другой молодой женщины он не понял, потому что не знал таких слов, сына старухи звали Желтая Рубаха.

Понемногу он стал говорить, и уже не был так одинок. Раньше с ним никто не разговаривал, ведь он все равно ничего не понимал. Однажды он спросил старуху:

— Как меня зовут?

Не зная своего имени, он ощущал свою неполноценность. Старуха пожала плечами, и он понял, что у него нет имени.

— Меня зовут Лошадь, — сказал он. — Лошадь.

Она кивнула. С тех пор индейцы, если им случалось обращаться к нему, звали его Человек-Лошадь. Вообще-то им было все равно.

Теперь Человек-Лошадь нередко отлучался из лагеря, кроу достаточно доверяли ему. Он мог бы даже бежать и при невероятной удаче добрался бы до какого-нибудь форта или фактории, но приближалась зима. Бежать без лошади он не решался. Нужна была одежда и оружие получше того, что у него было, да и владел он им еще недостаточно хорошо. Украсть все эти необходимые вещи он не осмеливался, так как был уверен, что его догонят и, конечно, поймают. Оставалось одно: переждать зиму, и он настроился на это, мечтая о тепле и уюте родного дома, который ждал его в Бостоне.

Однажды холодной ночью, когда все уже легли спать, он тихонько прокрался в типи. Даже лошадь старается найти укрытие от ветра! Старуха заворчала на него, но не прогнала.

Если он держался в стороне и не путался под ногами, его терпели.

К этому времени Человек-Лошадь начал понимать, чем семья, которой он принадлежал, отличается от других. Судьба была жестока к этой семье. В короткой злой перепалке какая-то женщина сказала старухе с насмешкой: «У тебя нет родных». Возмущенная старуха бушевала несколько минут, перечисляя храбрые дела отца, дядей и братьев. Она напоминала обидчице о своих четырех сыновьях, на что услышала в ответ презрительное: «Где они?»

Позже он нашел ее в стороне от типи. Сидя на корточках, она раскачивалась взад и вперед, стонала и выла, глядя на свои изуродованные руки. Человек-Лошадь уже знал многое. Оплакивая погибших родных, кроу в знак траура нередко отрезали себе суставы пальцев. Старухе пришлось оплакивать многих.

Впервые в нем шевельнулось что-то похожее на жалость, но он подавил это чувство, подобно тому как подавлял гнев и другие эмоции, которые не мог себе позволить. Он только подумал: «Что за истории я расскажу, вернувшись домой!»

Из селения потянуло запахом животных, мяса, прогорклого жира. Он презрительно сморщил нос. Потом посмотрел на свои голые, дрожавшие от холода ноги и с испугом подумал, что положение его не изменилось, он все еще только лошадь.

Старухе он не доверял. Он уже убедился в том, насколько вспыльчив и непредсказуем ее нрав, когда ей однажды надоело спотыкаться через одну из собак, которых в селении было великое множество. Это была ее собственная собака, большая и сильная, легко тащившая волокушу с поклажей, когда индейцы передвигались в другое место. Много раз он видел, как старуха пинала собаку, которая спала возле типи и постоянно попадалась ей под ноги. Каждый раз собака с визгом отодвигалась в сторону, но старуха снова и снова натыкалась на нее. Споткнувшись как-то в очередной раз, старуха разразилась бранью, а затем, увидев, что собака опять сонно закрыла глаза, внезапно схватила топор и одним ударом отсекла ей голову. Явно довольная собой, она знаком приказала своему рабу убрать тело.

«Такое могло случиться и со мной, будь я собакой, — подумал он. — Но я — лошадь!»

Все надежды Человек-Лошадь связывал с дочерью старухи, за которой начал ухаживать, хотя и сознавал, как отчаянно он беден: не было у него ни почета, ни лошадей, ни оружия — ничего, кроме старого лука и потрепанных стрел. Ему нечего было дать, а нужны были подарки, так как просто соблазнить девушку он не решался.

Обычай требовал послать лошадей в подарок старшему брату избранницы и много бизоньего мяса — ее матери. Белый человек не мог ждать, пока все это у него появится, да и само ухаживание должен был держать в секрете. Он не мог, как принято у кроу, пройтись мимо группы девушек, наигрывая на флейте, сделанной из кости орлиного крыла, или покрасоваться, прогарцевав на лошади мимо типи своей избранницы, разодетый, с расписанным красками лицом. Не было у него ни лошади, ни красивой одежды.

«Дома, — мелькнула мысль, — я мог бы жениться на любой девушке, стоило только захотеть». Но к чему терять время на такие мысли! Будущее надо было заработать своими руками,

Самое большое, на что он мог решиться, изредка, — при случае подмигнуть девушке или как-нибудь иначе выразить ей свое восхищение. Она в ответ, смеясь, закрывала лицо руками. Меньше всего он мог рассчитывать, что ему удастся бежать с ней. В этом случае все равно нужно было иметь лошадь, а чтобы добыть лошадь, нужно было прежде убить всадника…

Случай представился весной. К тому времени индейцы уже привыкли к нему. Он, конечно, не стал своим в племени, но его находили забавным, чем-то вроде необычного ручного зверька. Не зря же они кормили его всю зиму.

Удача пришла к нему, когда он охотился вместе с тремя подростками, которые были его стражами и товарищами поневоле. Кроу, основной пищей которых было бизонье мясо, не считали зайцев и птиц серьезной добычей, но эта мелочь служила хорошей мишенью.

В тот день они ушли довольно далеко. Заметив двух лошадей в овражке, подползли ближе и увидели индейца, который, скорчившись на земле, стонал от боли. Индеец был один. По тому, как нетерпеливо подростки поползли вперед, Человек-Лошадь понял, что этот индеец из какого-то враждебного племени и, значит, он — законная добыча.

Белый человек, на какую-то долю секунды опередив своих юных спутников, выстрелил в больного индейца. Именно так добыл он себе богатство и почет, с помощью которых надеялся получить невесту и свободу. Бросившись вперед и добив все еще стонущего индейца ударом лука, он совершил свой первый подвиг, завоевал первый ку. Потом он кинулся к стреноженным лошадям. Вместе с лошадьми он получал надежду на свободу. Подростки с боевыми криками, заученными с детства, бросились добывать свои ку. Один из них снял скальп. Человек-Лошадь мрачно усмехнулся, увидев, как мальчишку внезапно скорчило в приступе тошноты, когда скальп оказался в его руке.

Появление всадников (по двое на каждой лошади) вызвало оживление в стойбище. Человек-Лошадь оказался в центре внимания. Индейцы, игнорировавшие его, как раба, теперь увидели в нем храбреца, захватившего лошадей, завоевавшего свой первый ку.

Шум и гам продолжался всю ночь. Отцы громко хвалились подвигами своих сыновей. Пришлось позвать белого человека, чтобы он рассудил спор двух разгоряченных подростков, определив, кто из них завоевал второй ку, а кто должен довольствоваться третьим. После долгого спора, в котором Человек-Лошадь не принимал участия (спор шел буквально через его голову), он торжественно указал на мальчика, сидевшего ближе; ему было совершенно безразлично, кто он.

Человек-Лошадь не раз видел, как вели себя индейцы, празднуя победу, и знал, что нужно делать. У кроу не было обычая скромничать. Совершив что-либо выдающееся, индеец громко заявлял об этом. Человек-Лошадь вымазал лицо жиром и углем и, то выкрикивая, то произнося нараспев английские слова, вышел на площадку перед типи.

«Эй вы, язычники! Дикари! — кричал он. — Когда-нибудь я все равно выберусь отсюда! Я уйду от вас!» Индейцы почтительно слушали. На языке кроу он кричал: «Я Лошадь! Я Человек-Лошадь!» Все согласно кивали. Он имел право хвастать: он добыл двух лошадей.

Еще до того, как наступил рассвет, Человек-Лошадь и дочь старухи скрылись за дальними холмами. «Я люблю тебя, маленькая леди, — сказал он ей по-английски. — Я люблю тебя!» Она смотрела на него большими темными глазами, и ему казалось, что она понимает, хотя бы ровно столько, сколько ей нужно, «Ты мое сокровище, — говорил он. — Ты дороже бриллиантов и чистого золота. Я буду звать тебя „Моя Свобода“!»

Когда через два дня они вернулись, Человек-Лошадь держался уверенно, хотя и был озабочен, так как подозревал, что у него маловато козырей в той игре, которую он вел, не зная толком всех правил. Но все обошлось.

Старуха бушевала, но гнев ее был направлен не на него. Она громко причитала, что дочь поставила себя слишком низко, но по обычаям кроу брак их считался законным. Он дал за нее лошадь.

Теперь с помощью жены (он звал ее иногда «Моя Свобода») Человек-Лошадь быстрее учился языку. Он узнал, что заботливой, обожавшей его жене четырнадцать лет.

Человек-Лошадь и думать не мог, что женитьба так изменит его отношения со старухой и ее сыном. Он просто надеялся, женившись, немного обезопасить свое положение и не ждал, что к нему станут относиться с достоинством. Старуха теперь совершенно перестала говорить с ним, а если он сам заговаривал! с ней, молодая жена терялась и пыталась тихонько объяснить ему, сбивчиво и многословно, что мужчина не должен разговаривать со своей тещей. Не может даже произносить слов, которые составляют ее имя.

Улучшив таким чудесным способом свое положение, Человек-Лошадь больше не торопился с побегом: теперь, когда у него появилась жена, он мог даже разбогатеть. Она ухаживала за ним, редко убегала порезвиться немного с подругами и очень гордилась тем, что учится у матери многочисленным женским навыкам: выделывать кожу, шить одежду, готовить еду.

Он больше не был лошадью. Теперь он был чем-то вроде человека, полуиндейцем, все еще бедным и не умелым, хотя и завоевавшим некоторое уважение, чужаком, ухватившимся за бахрому одежды племени кроу.

С побегом можно и подождать, пока он без спешки, получше подготовится, добудет подходящую одежду, хорошую лошадь и снаряжение для охоты. Можно бы подождать, пока кроу переселятся поближе к какой-нибудь фактории. «Он не строил планов, как доберется домой. Он просто мечтал, как, оказавшись дома, будет рассказывать истории, которым вряд ли кто поверит. Незачем торопиться.

Жена с восторгом занялась его обучением. Он начал понимать устройство и обычаи племени, почему все именно так, а не иначе. Все должно быть так, говорила она, потому что так было всегда. Она смеялась над его незнанием самых простых, известных ей с детства вещей. Но ей было не до смеха, когда у ее брата другой индейский воин увел жену. Очень серьезно, где словом, где жестом, она пыталась объяснить случившееся. Ее брат — Желтая Рубаха — был из рода Больших Собак, а его соперник принадлежал к роду Лисиц. Оба они из одного племени — вместе охотились, сражались бок о бок, но обычай племени позволяет увести чужую жену из другого рода. Поэтому, когда воин из рода Лисиц, напевая и весело смеясь, подъехал к типи Желтой Рубахи и позвал его жену: «Выходи! Выходи!», та, самодовольная как всегда, охотно подчинилась. С тех пор на торжественных церемониях она всегда ехала рядом с ним, держа его шест-ку, а первая жена делала вид, что ей это безразлично.

— Но почему? — допытывался Человек-Лошадь. — Почему наш брат дал своей женщине уйти? А теперь сидит, курит и молчит.

Жена приходила в ужас от его слов. Брат, объясняла она, никак не может потребовать назад свою жену. Он не может даже разрешить ей вернуться, а она, наверное, будет не прочь вернуться, когда надоест своему новому мужу. Нельзя и вида подать, что ему больно. Таков обычай. Отступать от него — значит, покрыть себя бесчестием.

Женщина, правда, могла бы спрятаться или вообще отказаться идти, будь она в самом деле добродетельная жена — «ба-вуроке», — но она раньше уже принадлежала этому индейцу, правда, недолго, во время сбора ягод, и поэтому он имел на нее право.

— В этом нет никакого смысла! — продолжал настаивать белый человек. Он сердито глянул на свою молодую жену: — Если ты уйдешь, я верну тебя!

Засмеявшись, она прижалась головой к его плечу.

— Мне незачем уходить, — сказала она. — Белый Человек — мой первый мужчина. В моих мокасинах нет дыр.

Он погладил ее по волосам и сказал:

— Ба-вуроке.

Осмелев, она прошептала:

— Хайха!

Когда он, не поняв, ничего не ответил, она, обидевшись, отодвинулась от него.

— Женщина называет так своего мужа, если думает, что он не бросит ее. Я ошиблась?

Он крепче прижал ее к себе и солгал:

— Моя жена не ошиблась. Белый Человек не бросит ее и не возьмет другой женщины.

Нет, конечно, не взял бы. Расстаться с этой женой будет, пожалуй, труднее, чем завоевать ее.

— Хайха, — прошептал он. — Хайха, Моя Свобода!

Он почувствовал укоры совести, но ненадолго: когда он уйдет, его молодая жена легко найдет себе другого мужа, настоящего кормильца. Хоть он и охотился теперь успешнее, все же оставался довольно неловким.

С побегом, однако, торопиться не стоит. Он уже во многом привык к жизни с кроу и не тяготился ею, даже стал богатеть: у него теперь было пять лошадей. Его положение в племени, каково бы оно ни было, теперь обеспечено. Молодые женщины, в том числе бывшая жена Желтой Рубахи, поглядывали на него, а его собственная жена гордилась тем, что у нее такой привлекательный муж.

К тому времени, когда все было готово для побега, трава на равнинах пожелтела, надвигались долгие холода. Человек-Лошадь привязался к той, которую звал Моя Свобода, и еще до конца зимы узнал, что она ждет от него ребенка.

Весной род Больших Собак собрался на какую-то важную церемонию. Белый Человек, гуляя с женой по берегу ручья, думал: «Когда вернусь домой, я расскажу и о ритуальных песнопениях под звуки барабана. Когда-нибудь… Когда-нибудь потом…»

Они вернулись в типи, но жена не стала ложиться спать.

— Подождем брата, — настойчиво просила она. — Что-то должно случиться!

Насколько он мог догадаться, в роде Больших Собак происходило что-то вроде выборов. Чтобы успокоить жену, Человек-Лошадь остался с ней у огня. Даже старуха, засыпавшая обычно сразу, как только кончала работу, в эту ночь беспокойно бродила вокруг. Человек-Лошадь уже начал было зевать, когда шум церемонии наконец затих. По-варварски ярко разодетый и расписанный, в мехах и перьях Желтая Рубаха вошел в типи. Обе женщины вскрикнули. Что было дальше, Человек-Лошадь не понял: говорили слишком быстро. Старуха завыла, но сын резко одернул ее. Уже засыпая, Человек-Лошадь слышал, как рядом с ним плакала жена. Утром она сказала:

— На нем пояс из медвежьей кожи. Теперь он не может отступить в бою и всегда будет в опасности. Он умрет.

— Может, он и не умрет, — успокаивал жену Человек-Лошадь.

Она вспомнила, что несколько воинов, тоже давших обет бесстрашия, все-таки остались живы. Тот, кто пережил лето, освобождался от клятвы.

— Мой брат хочет умереть, — плакала она. — Сердце его полно горечи.

Желтая Рубаха вышел живым из полдюжины схваток с небольшими отрядами враждебных племен. Заслуги его были велики. Он уводил лошадей из лагеря врагов, провел два успешных набега, заслужил высший ку, вырвав ружье из рук неприятеля. Волчьи хвосты украшали теперь его мокасины, шкурки горностая — рубаху, а кожаные ноговицы в знак отличия были оторочены скальпами. Когда мать осмелилась предложить: «Мой сын должен взять себе новую жену. Мне нужна помощница», он не обратил на это никакого внимания.

Много времени Желтая Рубаха проводил в молитвах, один за дальними холмами или вместе с шаманом. Он постился, давал обеты и выполнял их. Наконец, прежде чем сложить с себя тяжелое бремя почетного медвежьего пояса, отправился в свой последний набег.

После набега воины возвращались с севера, а в это время Человек-Лошадь и еще два охотника с добычей, бизоньим и оленьим мясом, завернутым в шкуры и нагруженным на небольших норовистых пони, приближались к стойбищу с юга. Один из охотников «проворчал» что-то, и все остановились, увидев всадника на холме. Всадник спешился, поднял вверх одеяло и опустил его. Потом снова повторил сигнал. «Два! Два человека погибло!» — встревоженно прошептали охотники. Они поспешили в селение; оттуда уже доносились причитания и плач. Из боевого отряда прискакал всадник. Остальные задержались, чтобы покрыть лица краской в знак победы и печали. Один из погибших был Желтая Рубаха. Его тело оставили в пещере, завалив вход камнями. Другой воин умер позже, и его останки укрепили на дереве.

У входа в типи, куда уже никогда больше не вернется Желтая Рубаха, на земле была кровь. Старуха с подрезанными в знак скорби волосами сидела на корточках у входа и, раскачиваясь, выла от горя. Одной изуродованной рукой она придерживала, словно укачивая, другую руку. Она отрубила еще один сустав.

Дочь старухи, отрезав пряди своих длинных волос, рыдала, нанося себе удары ножом по руке. Человек-Лошадь пытался было отнять у нее нож, но она умоляла его так жалобно, что он предоставил ей делать, что она хочет. Он был сыт всем этим по горло.

«Дикари! Уж теперь-то я уйду! Пойду на охоту один и не вернусь!»

Но так сразу Человек-Лошадь не смог уйти: он оставался единственным охотником в жилище двух убитых горем женщин, одна из которых была стара, а другая ждала его ребенка.

Соблюдая обряд траура, эти женщины снова сделали его нищим. Все, что составляло богатство, благополучие, безопасность, они после смерти Желтой Рубахи отдали в жертву духам.

Не осталось ничего. Негде было приклонить голову. У них не будет жилья по крайней мере в течение двух месяцев траура, а потом женщины должны будут заняться выделкой шкур для типи. Им придется жить в хижине из ивовых прутьев, покрытых кусками кожи, которую им из жалости даст кто-то из соплеменников. Можно было бы жить у родных. Но у женщин Желтой Рубахи родных не было.

Только сейчас Белый Человек начал понимать, как ужасно для кроу не иметь родных. Неудивительно, что у старухи остались лишь обрубки пальцев! Из года в год оплакивала она тех, кого любила. Теперь не осталось никого, кроме дочери.

Человек-Лошадь был просто взбешен глупостью этих женщин. Понятно, что ему, пленнику, достаточно скверно быть голым, как лошадь, и нищим, как раб. Но таким его сделали те, кто взял в плен. А эти женщины добровольно отдали все, в чем сами так нуждались!

Он был слишком зол, чтобы спать с ними в хижине, и улегся под деревом. На третьи сутки траура он принял твердое решение. У него есть лук и стрелы. Он уйдет на охоту, захватив двух лошадей. И не вернется. Он понял, что о многом не расскажет, вернувшись домой, в Бостон.

В ивовой хижине внезапно вскрикнула женщина. Потом он услышал какой-то шум и ворчанье старухи.

Часов через двадцать в типи старой опытной шаманки родился его сын. Он появился на свет на два месяца раньше срока и не дышал. Молодая мать скончалась раньше, чем успело зайти солнце.

Белый Человек был так потрясен, что не думал о том, нужно ли соблюдать траур и как это надо делать. Старуха кричала, пока не охрипла. Потом подошла к нему, сгорбленная и дрожащая, ослепшая от горя. Она протянула ему нож, и он взял его. Старуха вытянула руки и покачала головой. Если она отрубит еще один сустав, то не сможет работать. Ей больше нечем было выразить свое горе.

— Ладно! Ладно! — стиснув зубы, сказал Белый Человек.

Он кромсал ножом свои руки и смотрел, как струится кровь. В конце концов, это такая малость ради его жены, ради маленькой Свободы!

Он смотрел на старую индеанку, страшную в своей отягощенной горем старости, и думал: «Теперь я по-настоящему свободен». Если умирает жена, у мужчины нет никаких обязательств перед ее родными. Это ему давно объяснила жена, когда он удивился, увидев индейца, переселявшегося из одной типи в другую.

Старуха теперь, конечно, станет побирушкой. В племени была уже одна такая древняя нищенка, у которой не было родных. Никому до нее не было дела. Она жила тем, что бросали ей более удачливые сородичи, спала в шалашах, которые строила, как могла, старческими узловатыми руками; медленно плелась последней, когда племя перебиралось на новое место. Если спотыкалась и падала, никто не оборачивался. Когда умрет — никто и не заметит.

«Завтра утром, — решил он. — Я уйду завтра утром».

Сморщенный, запавший рот старухи дрогнул. Она произнесла одно слово, робко, вопросительно:

— Ээроошай?

— Сын?

И вдруг он вспомнил: если жена умирает, муж свободен, но ее мать может просить его остаться. Она обращается к нему, называя: «Сын», а он, соглашаясь, отвечает: «Мать».

Старуха стояла перед ним, согнутая годами, высушенная непосильным трудом, лишенная любви и детей, изуродованная и убитая своим горем. И все-таки она любила жизнь настолько, что просила эту жизнь у него, единственного человека, к которому имела право обратиться. Она лишала себя последнего — гордости.

Он посмотрел на восток, через прерии. Там, за две тысячи миль отсюда, был его дом. Старуха ведь не будет жить вечно. Он еще молод и может подождать. Может позволить себе быть великодушным. Он дал ей нужный ответ. «Ээгийя», — сказал он. Мать.

Он вернулся домой через три года. Ничего не объясняя, сказал: «Я прожил несколько лет с индейцами кроу. Мне не сразу удалось уйти. Они звали меня „Человек-Лошадь“.

Он не считал нужным ни оправдываться, ни хвастать, потому что был теперь равен любому человеку на земле.

Content

Дороти Джонсон
Челповек о имени Лошадь