Лайза Джексон

Расплата

ОСТАНОВИТЕ МЕНЯ, ПОКА Я НЕ СОВЕРШИЛ ЕЩЕ ОДНО УБИЙСТВО

С выражением глубокой признательности посвящается Робин Ру.

Она – исключительный литературный агент!

Благодарность

Прежде всего, я бы хотела поблагодарить полицейское управление Нового Орлеана за учтивость и оказанную помощь, хотя при написании этой книги я немного отступила от правил.

Также я выражаю благодарность следующим лицам за поддержку, знания и опыт, которыми они поделились со мной. В частности, это Нэнси Берланд, Нэнси Буш, Мэтью Кроуз, Майкл Кроуз, Алексис Харрингтон, Мэри Клер Керстен, Кэрол Мэлой, К. С. Макнили, Арла Мелам, Кен Мелам, Ари Окано, Бетти и Джек Педерсон, Салли Питере, Робин Ру, Джон Салем, Джон Сконьямильо, Ларри и Линда Спаркс, Лора Станулис, Марк и Селия Стинсон и Джейн Торнтон. Без них эта книга не была бы написана. Приношу извинения, если забыла кого-нибудь упомянуть.

Пролог

Он увидел ее.

Наклонив голову и вцепившись пальцами в капюшон пальто, она спешила сквозь темноту к маленькой церкви.

Ожидающий ее Избранник, затаившийся возле магнолии, присел на корточки. Кровь начала бурлить в жилах, мускулы напряглись, а нервы натянулись как струна.

Поймать ее не составит никакого труда. Сделав три быстрых шага, он настигнет ее и потащит в сторону. А ее отец тем временем будет ждать внутри. Эта мысль была настоящим искушением.

Но ее время еще не пришло, – напомнил он себе. Имелись и другие.

Она остановилась под навесом возле входа, сняла капюшон и встряхнула волосы. При искусственном освещении длинные волнистые пряди казались рыжевато-каштановыми и притягивали взор. Избранник сглотнул и ощутил напряжение между ног.

Он хотел ее.

До боли мучительно.

Один взгляд на нее будоражил его чувства. Он слышал биение своего сердца, чувствовал, как в венах пульсирует кровь, ощущал тяжелый запах темной реки Миссисипи, медленно протекающей по извилистому руслу через город, где машины с воем проносились по скользким улицам и на каждом углу стояли проститутки.

Когда она исчезла в дверях, он, скрытый густой листвой, осторожно приблизился к испорченному витражу. Крошечная его секция была заменена маленьким прозрачным стеклышком, что давало возможность хорошо разглядеть неф. Пригнувшись, Избранник принялся наблюдать, как она идет по проходу, преклоняет колена, затем приближается к своему отцу, сидящему на скамейке. Этому ублюдку-полицейскому.

Они обменялись несколькими словами, и девушка села рядом с ним.

Спустя несколько мгновений она принялась ерзать на скамейке. Казалось, ей скучно. Словно она предпочла бы находиться где угодно, только не на вечерней мессе с отцом. Она теребила волосы, бросала взгляды на входящих, откидывалась на спинку и покусывала ноготь в свете дюжины свечей.

Избранник перевел взгляд на полицейского.

Враг.

Это был мужчина плотного телосложения, ростом более шести футов, с квадратной челюстью и глубоко посаженными глазами уставшего от жизни человека старше сорока. Рик Бенц был детективом, которому удалось очистить и отшлифовать свою запятнанную репутацию, его прошлые грехи были по крайней мере забыты, если не прошены. В своем черном костюме и накрахмаленной рубашке он, казалось, испытывал больше неудобств, чем его дочь. Дом Господень определенно был не для него.

Не будь мир столь жестоким, он бы чувствовал себя в церкви совершенно иначе.

Теребя галстук, Бенц наклонился к девушке и зашептал ей на ухо. Она сразу же перестала покусывать ногти и выпрямилась. Затем демонстративно сложила руки на животе, отчего ее груди слегка округлились у выреза платья. Белая упругая плоть рядом с бирюзовым шелком.

Избранник представил, что скрывается под этой гладкой тканью... соски, подобные бутону розы, девственная кожа, а ниже – темное гнездышко завитков того же рыжевато-каштанового тона, как и роскошный клубок волос цвета меди, который ниспадал на ее плечи.

Для него она была принцессой.

Гордость и радость своего отца.

Спортсменка, стипендиатка и... немного вызывающая. Бунтарка. Это читалось в ее глазах. Он видел это раньше. Слышал в ее глубоком сексуальном смехе.

Девушка бросила на окно взгляд широко открытых зеленых глаз. Избранник замер в своем тайнике.

Теперь она слегка надула губы.

Его член болезненно напрягся.

Он представил, как прекрасно могли возбуждать эти губы... Закрыл глаза, почувствовал прохладную ласку дождя, стекающего по шее, а его пальцы тем временем устремились к промежности.

Его член достиг полной эрекции и запульсировал в предвкушении.

Скоро, принцесса, – подумал он. – Скоро. Но сначала я должен позаботиться об остальных. А затем настанет твоя очередь.

Потерпи.

Раздалось пиканье.

Он открыл глаза – это подал сигнал таймер его часов. Он выключил будильник и сдержал готовое сорваться с языка ругательство. Небрежность. Не похоже на него. Злясь на себя, Избранник бросил последний взгляд в глубь церкви и обнаружил, что принцесса по-прежнему смотрит в окно. Словно она знала, что он там.

Пригнувшись, он быстро выбрался из-под дерева и медленно побежал сквозь завесу дождя. Он слишком долго тут проторчал. Проклиная себя, он принялся как можно быстрее переставлять свои длинные ноги по мокрому газону. Добравшись до угла, он повернул на узкую улицу, пробежал три квартала, затем двинулся в обратном направлении к парковке перед заброшенным, обшитым досками зданием, которое когда-то было гаражом.

Забираясь в старый автомобиль с тонированными стеклами, он потел, но не от напряжения, а от нетерпения. Оказавшись внутри, он снял с себя куртку и перчатки, затем аккуратно сложил все это в кожаную сумку.

Ждать осталось недолго.

Скоро Рик Бенц ощутит боль утраты, лишится самого дорогого для него.

Но сначала Бенцу нужно узнать, чем он рискует. Он должен ощутить настоящий страх – темный и разъедающий, который будет пожирать его, когда он осознает следующее: что бы он ни делал, куда бы ни пришел – все будет напрасно; каждое место, которое он когда-то считал святым и неприкосновенным, больше не будет безопасным.

Избранник вытащил из сумки махровое полотенце, и его губы медленно растянулись в улыбке. Он быстро вытер им лицо и шею, после чего устремил взгляд в зеркало заднего вида. В ответ на него уставились голубые глаза. Голодные глаза. «Соблазнительные глаза», – говорили ему женщины, которые оказывались настолько глупы, что думали, будто его можно соблазнить.

Но... что-то было не так. Ему показалось, что в зеркале помимо его отражения присутствует что-то еще, какая-то тень. Словно кто-то наблюдал за ним. Он быстро повернул голову и, прищурившись, принялся пристально смотреть через покрытое капельками дождя заднее стекло, чтобы проверить, нет ли кого сзади.

Снаружи не было заметно никакого движения.

На пустынной улице никого не было. И тем не менее он чувствовал... какую-то связь. Такое случалось не впервые; уже несколько раз он ощущал чье-то присутствие. С каждым разом это чувство понемногу усиливалось, становилось чуть более определенным. На висках у него выступил пот. Сердце бешено заколотилось.

Паранойя... вот что это. Не нервничай. Сосредоточься.

В этой заброшенной части города никого не было, и никто не мог заглядывать в его машину через дымчатые стекла седана этой темной ночью.

Ему нужно успокоиться и проявить терпение. Все шло как надо.

Самый страшный кошмар Рика Бенца уже начался.

Но он еще об этом не знал.

Глава 1

– Тебе нужна женщина, – заметил Рубен Монтойя, заводя патрульную машину на парковку возле дома Бенца.

– Хорошо. Одолжи мне одну из твоих. – Бенц потянулся к ручке дверцы автомобиля. Меньше всего ему были нужны советы молодого полицейского, зацикленного на сексе, что явствовало из серьги в ухе и аккуратно подстриженной козлиной бородки. Молодой детектив был чертовски умным, но ему еще не хватало опыта. И он не знал, когда не стоит совать нос в чужие дела.

– Эй, я сейчас встречаюсь только с одной женщиной, – возразил Монтойя, и Бенц фыркнул.

– Ну конечно.

– Я серьезно. – Монтойя перевел рычаг переключения передач в положение блокировки, затем полез в карман за сигаретами.

– Ладно, ладно, верю.

– Я мог бы тебе помочь. – Монтойя, молодой полицейский, чуть моложе тридцати, с гладкой бронзовой кожей и сногсшибательной улыбкой, он обладал честолюбием, которое позволило ему, пареньку из бедной латиноамериканской семьи, закончить колледж на спортивную стипендию. Он не только спортом добывал себе средства к существованию, но еще и каждый семестр попадал в список декана[1], и затем, после окончания, когда перед ним открывалось блестящее будущее, он решил стать полицейским.

Попробуйте-ка понять такой поступок.

Монтойя размял фильтр, прикурил и выпустил облако дыма.

– Знаю одну приятную даму, подругу моей мамы...

– Умолкни. – Бенц бросил на напарника красноречивый взгляд, давая понять, что не желает его слушать. – Ладно, забудь. Все в порядке.

Но Монтойя не отступался.

– Нет, с тобой определенно не все в порядке. Ты живешь один, никуда не ходишь и работаешь как проклятый на управление, которое тебя не ценит. Вот какова твоя жизнь.

– Вот когда будет рассматриваться вопрос о моем повышении, я и скажу об этом, – ответил он и вылез из машины. Ночь была прохладной из-за ветра, дующего с реки.

– Я лишь хочу сказать, что тебе нужно ощутить вкус жизни, старина. Твой ребенок уехал на учебу, и ты должен повеселиться.

– Мне и так весело.

– Какое, к черту, весело.

– Спокойной ночи, Монтойя. – Он захлопнул дверцу «Краун Вика», затем направился к дому. Женщина. Да, она уж решит его проблемы. Он схватил вечернюю газету и свою почту на первом этаже, потом поднялся на второй. Что знал Монтойя?

Ни хрена. Этот парень не знал ни хрена.

Бенц уже давно понял, что женщины лишь добавляют ему забот; и осознать это ему помог настоящий специалист.

Дженнифер.

Красивая.

Умная.

Чертовски сексуальная. Его жена.

Единственная женщина, которую он любил; единственная, которой он прощал измену. Это было не раз. С одним и тем же мужчиной. Он отпер дверь и включил свет.

Обманет меня однажды – да будет стыдно ей.

Обманет меня дважды – да будет стыдно мне.

Бросив ключи на стол, он снял куртку и рывком избавился от галстука. Господи, он мог бы попить пива или выкурить сигарету. Но никаких женщин. Проблема заключалась в том, что он дал зарок завязать с этими тремя удовольствиями. На автоответчике никаких сообщений. Монтойя был прав. Он вел слишком замкнутую жизнь. Поддерживал форму, колошматя боксерский мешок, висящий во второй спальне, и даже не был членом лиги боулинга или гольф-клуба. Несколько лет назад он бросил парусный спорт, охоту, покер с большими ставками и перестал пить «Джим Бим».

Закатав рукава, он подошел к холодильнику и уставился на его удручающее содержимое. Даже морозилка, где он обычно держал пару больших упаковок замороженных полуфабрикатов для приготовления в микроволновке, была пуста. Он взял банку безалкогольного пива, открыл ее, затем включил телевизор. Спортивный комментатор начал объявлять результаты дня, в то время как на экране мелькали наиболее интересные фрагменты матчей.

Бенц уселся в кресло с откидной спинкой и сказал себе, что Монтойя глубоко заблуждается. Ему не нужна общественная жизнь. У него есть работа и по-прежнему есть Кристи, хотя она и уехала в колледж в Батон-Руж. Он бросил взгляд на телефон, подумав, не позвонить ли ей, но во время разговора в прошлое воскресенье он почувствовал, что она раздражена; не переносит, что он вторгается в недавно обретенную ею свободу в колледже, словно следя за ней. Бенц снова переключил внимание на ящик, где показывали острые моменты игры «Святых»[2] в понедельник. Он перехватит сэндвич в местном ресторанчике быстрого питания в двух кварталах отсюда, затем откроет портфель и займется бумажной работой. Ему нужно написать несколько рапортов, и он хотел собрать воедино свои записи; а еще имелась пара незавершенных дел, сроки по которым истекали. Он в пятый раз внимательно их изучит, проверит, не пропустил ли он чего-нибудь.

Сделать предстояло многое.

Монтойя ошибался. Бенцу не нужна женщина.

Он был уверен, что они никому не нужны.

Оливии не нравился адвокат. У нее никогда его не было и не будет. Она не понимала, как ее бабушка могла доверять человеку, который выглядел как самый настоящий проходимец. Рэмси Джон Додд любил, чтобы его называли РД. Он был невероятно тучным и обладал такой умасливающей манерой говорить, что, казалось, с него вот-вот закапает жир, как с жареного цыпленка бабушки Джин.

– ...значит, с наследством разобрались, налоги и взносы уплачены, все наследники получили свои выплаты. Если хотите продать дом, сейчас самое время. – Сидя за огромным столом в душной конуре, которую он называл офисом, Рэмси Джон сложил свои толстые руки домиком и похлопал кончиками пальцев. Позади него в единственное окно с жужжанием отчаянно билась муха, которая должна была сдохнуть еще несколько дней назад.

– Я все еще не уверена относительно переезда.

– Что ж, когда решитесь, я могу свести вас с хорошим агентом по продаже недвижимости.

Готова побиться об заклад, что можешь.

– Уолли – настоящий спец в этих делах.

– Я дам вам знать, – ответила она, резко встав, чтобы закончить разговор и скрыть тот факт, что она просто лжет. Она бы и разговаривать со знакомым РД не стала и уж тем более не имела бы с ним никаких дел.

Облаченный в слишком тесный костюм адвокат пожал плечами, словно это не имело значения, но Оливия почувствовала его разочарование. Вне всякого сомнения, направляя знакомым удачных клиентов, он получал свою долю.

– Спасибо вам большое.

– Не за что.

Скрывая отвращение, она пожала его потную руку.

Ее бабушка обычно чуяла мошенников за версту. И как ее угораздило связаться с этой змеей? Потому что его услуги обходятся дешево. Таким был очевидный ответ. Помимо этого, РД был племянником одной из бабушкиных подруг.

– Меня кое-что беспокоит, – произнес РД, с усилием вставая со скрипучего стула.

– Что именно?

– Почему вам достался дом со всем его содержимым, а ваша мама, она получила лишь страховую сумму?

– Вы же юрист. Так объясните мне.

– Вирджиния никак этого не поясняла.

Оливия слабо улыбнулась. Он пытался что-то выудить, и она не понимала зачем.

– Наверное, бабушка просто больше любила меня.

Он напряг мясистый подбородок.

– Не исключено. Я знал ее не слишком хорошо, но понимал, что она, видите ли, странная женщина. Некоторые в наших краях говорят, что она была жрицей вуду. Что она гадала на картах Таро, чайных листьях и все такое. Экстрасенсорное восприятие.

– Ну, нельзя же верить всему, что слышишь, не так ли? – ответила Оливия, пытаясь сменить эту довольно болезненную для нее тему.

– Говорят, и вы унаследовали это.

– Вы хотите знать, не медиум ли я, мистер Додд? Верно?

– Зовите меня РД, – напомнил он ей, и в улыбке мелькнул золотой коренной зуб. – Я вовсе не собирался лезть в чужие дела. Это просто обычный разговор.

– А почему бы вам не спросить обо всем этом мою мать?

– Бернадетт утверждает, что не унаследовала этот дар, если вы так это называете, а вы унаследовали.

– А, понятно... он перешел через поколение. Конечно. – Оливия улыбнулась ему, словно говоря, что только идиот поверил бы в такой лепет. Не было оснований ни подтверждать, ни опровергать эти слухи. Она прекрасно знала, насколько они правдивы. Но это совершенно не касалось Рэмси Додда. Она надеялась, что и в будущем он не будет в это вмешиваться.

– Послушайте, – сказал он, выходя из-за стола быстрее, чем можно было ожидать от человека его комплекции. – Дам вам один совет. Бесплатно. – Казалось, он отбросил свою обычную помпезность. – Я знаю, что ваша бабушка много о вас думала. Я также знаю, что она была... необычной женщиной, что ее считали странной, потому что у нее были видения. Некоторые доверяли ей свою жизнь. Моя тетя была одной из них. Но другие считали, что она занимается черной магией, или что она сумасшедшая, или и то и другое. Это нисколько не облегчало ей жизнь, поэтому на вашем месте я бы ничего не рассказывал обо всех этих видениях.

– Буду об этом помнить.

– Поступайте так... И вашей бабушке следовало бы помалкивать.

– Что-нибудь еще? – спросила она.

– Нет. Это все. Берегите себя.

– Ладно. Еще раз спасибо вам за помощь. – Она засунула папку из манильской бумаги, которую он ей дал, в рюкзак.

– С вами было приятно работать. И если вы передумаете и решите продать дом, просто звякните мне, и я скажу Уолли с вами связаться...

Она не стала ждать, пока он проводит ее до двери, и прошла через обшитую панелями приемную, где единственная секретарша сидела за столом, который стоял на потрепанном ковре, протянувшемся между тремя кабинетами. Два из них выглядели свободными, так как таблички с именами на дверях были отвинчены, оставив в тонкой фанере наблюдательные отверстия. Бабушка, несомненно, умела делать правильный выбор.

На улице Оливия пересекла автостоянку с заплатанными выбоинами и забралась в свой пикап. Значит, РД знал о ее визитах в полицейское управление. Отлично. Наверное, весь город уже знает об этом, и скоро эти слухи дойдут до ее босса в «Третьем глазе» и даже до университета, в котором она училась на выпускном курсе.

Замечательно. Она завела старенький «Форд-Рейнджер» и с ревом выехала со стоянки. Она не хотела думать о видениях, которые у нее были, об этих проблесках зла, которые она иногда чувствовала, а не видела. От обрывочных, мелькающих фрагментов ужасных событий, которые проносились в сознании, у нее мурашки бежали по коже. И эти кошмары так ее беспокоили, что она обратилась в местную полицию.

Там решили, что у нее не все дома, и осыпали насмешками, вынудив уйти.

При этой мысли у нее по шее заструилось тепло. Она включила радио и слишком быстро завернула за угол. Шины «Рейнджера» протестующе взвизгнули.

Иногда быть внучкой Вирджинии Дюбуа было мучительней, чем оно того стоило.

– Прости меня, господи, ибо я согрешила, – прошептала голая женщина, не имеющая возможности говорить громко или кричать из-за тугого ошейника. Стоя на коленях, прикованная к пьедесталу раковины, она, очевидно, не осознавала величину своих грехов или причину, по которой ее наказывали, не понимала, что на самом деле он ее спасал.

– Скажи мне, – прошептал Избранник. – За какие грехи?

– За... за... – Женщина выпучила наполненные ужасом глаза и заморгала, пытаясь думать, но она не раскаивалась, а была просто напугана и говорила то, что, по ее мнению, убедит его отпустить ее. По щекам у нее струились слезы. – За все мои грехи, – в отчаянии произнесла она, пытаясь угодить ему и не зная, что все это бесполезно, что судьба ее предопределена.

Она тряслась от страха и дрожала от холода, но скоро все изменится. В крошечную ванную через вентиляцию уже начал просачиваться дым. Недолго осталось ждать и пламени.

– Пожалуйста, – прохрипела она. – Отпустите меня из любви к богу!

– Что ты можешь знать о любви к богу? – спросил он, затем, борясь с охватившим его гневом, он положил руку в перчатке ей на голову, словно желая успокоить ее. Через распахнутое окно до него донесся шум автомобиля. Пора заканчивать, пока огонь еще не привлек внимания.

– Ты грешница, Сесилия, и тебе придется заплатить за свои грехи.

– Вы схватили не ту женщину! Я не... та... я не Сесилия. Прошу вас, отпустите меня. Я не скажу никому ни единого слова, обещаю. Клянусь, никто об этом не узнает. – Она в отчаянии вцепилась в подол его стихаря. В определенном смысле она была грязной. Как и остальные, она была шлюхой. Он переключил внимание на радио, стоящее на подоконнике, и быстро повернул ручку. Из динамиков полились звуки знакомой музыки, но постепенно затихли на фоне страстного женского голоса.

– Это доктор Сэм с последним воспоминанием о дне, когда был убит Джон Ф. Кеннеди, один из наших лучших президентов... Позаботься о себе, Новый Орлеан. Доброй ночи, и да благословит тебя бог. Неважно, какие у тебя сегодня заботы, ведь всегда наступит завтра... Сладких снов...

Избранник принялся крутить ручку настройки и услышал сначала шум помех, потом радостное щебетанье дикторов, прежде чем нашел то, что хотел: органную музыку. Звучание было мощным, почти как в храме.

Вот теперь можно было переходить к самому главному.

Под пристальным взглядом шлюхи он вытащил меч из-за шторки душа.

– О господи. Нет! – Сейчас она в полном неистовстве стала дергать цепь, отчего ошейник на ее шее затянулся еще туже.

– Слишком поздно. – Его голос был сдержанным и спокойным, но в душе он дрожал – не от страха, а от предвкушения. В крови резко подскочил адреналин, его самый любимый наркотик. Уголком глаз он заметил, что пламя начинает лизать решетку вентиляции. Время пришло.

– Нет, пожалуйста, не надо... о господи... – Она задергала свою привязь, тщетно пытаясь спрятаться за пьедесталом. Ошейник стягивался, а ее запястья и лодыжки, ободранные оковами, закровоточили еще сильнее. – Вы схватили не ту женщину!

Удары пульса отзывались у него в голове. На секунду он почувствовал покалывание в шее, словно дыхание Сатаны. Он посмотрел в зеркало, внимательно вглядываясь в мерцающую поверхность, пытаясь увидеть то, что находится за его собственным отражением. Его лицо было скрыто черной маской, но ему казалось, что кто-то наблюдает за ним из-за зеркала. Свидетель его деяния.

Но это было невозможно.

Он поднял меч так высоко, что заболела рука. Пот заливал ему глаза, а легкие наполнялись дымом. Обуреваемый жаждой крови, он схватил ее за волосы свободной рукой, затем опустил взгляд на ее прекрасную шею, стянутую удушающим ошейником. Он испытал почти болезненную эрекцию. С каким бы удовольствием он вошел в нее и насладился ею, прежде чем отпустить ей грехи. Но его задача заключалась не в этом. Отказывать себе в таком изощренном удовольствии являлось его собственным актом мученичества.

– За твои грехи, Сесилия, – провозгласил он, в то время как по его телу проходили волны удовольствия, – и во имя отца, сына и святого духа я вверяю твою душу господу.

Глава 2

– Нет!

Оливия открыла глаза.

Ее собственный крик все еще звучал в маленькой спальне. Пронзительно рявкнул пес.

– О господи, нет. – Она была в поту, сердце неистово колотилось. Сон казался таким реальным, словно она только что была свидетельницей настоящего убийства. Подобное случалось не раз. О господи, и сейчас произошло снова.

Видение было на редкость реалистичным. Ее ноздри все еще щипало от дыма, а в ушах продолжала звучать органная музыка, во рту пересохло, горло драло от крика. У основания черепа началась ослепляющая головная боль, которая медленно ползла вверх.

Она бросила взгляд на часы. Три пятнадцать. Трясущимися руками она убрала волосы с лица.

На полу у старой кровати пес ее бабушки поднял голову и уставился на нее. Зевая, он снова издал предостерегающий лай.

– Иди сюда, – сказала она, похлопывая по подушке и наблюдая, как потягивается Хайри С. Он представлял собой взъерошенное создание из серо-коричневых кусочков меха с белыми пятнами и тяжелыми бровями, которые давали понять, что в его родословной имелась кровь шнауцера. Он заскулил, затем запрыгнул на подушку рядом с ней. Рассеянно она подтащила его ближе. Ей нужно было к кому-нибудь прижаться. Оливия принялась ерошить его грубую шерсть. Ей хотелось сказать ему, что все будет хорошо. Но она знала, что все окажется по-другому. Уткнувшись лицом в его шерсть, она попыталась успокоиться. А вдруг все не так... может, это был просто сон... может быть... Но нет. Она знала, что означают эти образы.

– Черт.

Она села в постели. Успокойся. Но ее все еще трясло, а головная боль начинала усиливаться. Хайри С выскользнул из ее рук.

– Будь ты проклята, бабушка Джин, – пробормотала она. В комнату через открытое окно донеслись звуки ночи: ветер, шелестящий ветвями деревьев, приглушенный шум восемнадцатиколесных фургонов, проезжающих по отдаленной автостраде.

Опустив голову и обхватив ее руками, Оливия принялась массировать виски. Почему я? Почему? Видения начались, когда она была еще маленькой, она даже не помнила точно, когда именно, но они случались редко и были не такими отчетливыми. Во времена, когда ее мать иногда жила с ними в промежутке между замужествами.

Бернадетт никогда не хотела верить в то, что ее дочь унаследовала экстрасенсорный дар своей бабушки.

– Совпадение, – часто говорила Бернадетт своей дочери или: – Ты это выдумываешь. Это просто жалкая попытка привлечь внимание! Ты это брось, Ливви, и перестань слушать свою бабушку. Она немного того, и если ты не будешь осторожной... Слышишь меня? – резко сказала она ей, тряся дочь, словно пытаясь изгнать из нее злых духов. – Если ты не будешь осторожной, ты тоже станешь одержимой, но не каким-то нелепым даром ясновидения, как говорит бабушка, а дьяволом. Сатана никогда не спит. Слышишь меня? Никогда.

Однажды Бернадетт поднесла длинный накладной красный ноготь к кончику носа старшей дочери. Они находились на кухне этого самого дома, где пожелтевшие от старости сосновые шкафчики пропитались запахами жира, дыма и дешевых духов. На углу стола возле допотопного тостера работал вентилятор, разгоняя жаркий воздух по крошечному помещению.

Оливия помнила, что Бернадетт как раз вернулась с дневной смены в ресторане «У Шарлей» возле стоянки для грузовиков рядом с федеральной автомагистралью. Она стояла босиком на потрескавшемся линолеуме в белой блузке и бессменной черной юбке официантки. Из-под блузки виднелась одна бретелька лифчика, а висящий на шее крошечный золотой крестик уютно устроился в глубокой ложбинке между грудями.

– Послушай, дитя, – серьезно сказала она с волнением на лице. – Я не шучу. Все это мумбо-юмбо и намеки на вуду – просто чушь собачья, слышишь? Чушь собачья. У твоей бабушки мания считать себя какой-то чертовой жрицей вуду или что-то вроде этого, но она таковой не является. Если у нее в роду когда-то были негры, это еще не значит, что теперь она... чертова прорицательница, не так ли? Она не медиум, и ты тоже. Ясно?

Бернадетт выпрямилась, поправила свою короткую черную юбку и вздохнула.

– Ну, конечно же, такого не может быть, – добавила она, казалось, больше чтобы убедить саму себя, а не Оливию. – А теперь иди, покатайся на велосипеде, скейтборде, короче, погуляй. – Она взяла открытую пачку «Вирджинии Слимз» со стола, вынула сигарету и быстро прикурила. Выпуская дым из ноздрей, она встала на цыпочки и вытащила из верхнего шкафчика четверть галлона виски.

– У мамы жутко болит голова, – объяснила она, беря стакан, отламывая кубики льда и наливая себе приличную порцию напитка, который, по ее словам, является наградой за тяжелый труд днем, когда ей приходилось терпеть плотоядные взгляды, подмигивания и периодические щипки на стоянке грузовиков. Только сделав глоток и прислонившись бедрами к столу, она снова посмотрела на дочь. – Ты странная, Ливви, – со вздохом сказала она. – Ты знаешь, что я до смерти тебя люблю, но ведешь себя как-то не так. – Зажав сигарету между губ, она взяла Оливию за подбородок и повернула ее голову влево, затем вправо. Сузившимися глазами она сквозь дым изучала профиль дочери.

– Ты симпатичная, – наконец признала она, выпрямляясь и смахивая пепел в раковину, – и если будешь разумной и не станешь разглагольствовать обо всех этих глупостях, ты найдешь себе хорошего мужчину, может быть даже богача. Поэтому не отпугивай их этими разговорами о сверхъестественном, слышишь? Ни один приличный мужчина не захочет с тобой связываться, если ты будешь это делать. – Она повертела стакан в руках, наблюдая, как звенят кубики льда. – Поверь мне, уж я-то знаю. – На ее губах с едва заметными следами губной помады появилась грустная улыбка. – Когда-нибудь, дорогая, ты выберешься из этой нищеты, – она стала загибать пальцы, перечисляя всю обстановку жилища бабушки Джин, – и попадешь в сказочный дом, прямо как та Скарлетт О'Хара. – Она выдавила улыбку, демонстрируя безупречные и невероятно белые зубы. – И когда это с тобой случится, ты позаботишься о своей маме, слышишь?

Сейчас, вспоминая это, Оливия вздохнула. Ах, мама, если бы ты только знала. Оливия сделала бы все что угодно, лишь бы утихомирить демонов в своем сознании. Но в последнее время эти сны, которые она подавила, вернулись с удвоенной силой.

С тех самых пор, как она вернулась в Луизиану.

Ей нужно что-то делать со своими видениями. Нужно что-то предпринять в связи с тем, что она видела этой ночью.

Женщина мертва, Оливия. Ты ничего не можешь для нее сделать, и никто тебе не поверит. Ты это знаешь. Ты уже пыталась обратиться к властям. Пыталась убедить свою семью, друзей, даже своего проклятого жениха. Но никто тогда тебе не поверил. Не поверят и сейчас.

И вообще это был сон. Всего лишь сон.

Оливия медленно встала с постели, таща за собой стеганое одеяло своей бабушки, затем отперла застекленные створчатые двери на веранду. В сопровождении пса она босыми ногами ступила на гладкие половицы, окунувшись в прохладу раннего утра. Речушка была спокойной, медленно поднималась дымка, а огромные кипарисы словно стояли на страже рядом с водой, плещущейся возле задней части дома. Она положила руку на перила, отполированные человеческими ладонями за прошедшие сто лет. Какой-то ночной зверек поспешно скрылся в кустах, шурша сухими листьями и с треском ломая тонкие ветки на пути к реке. Руки Оливии покрылись мурашками. Устремив взгляд на неподвижные темные воды, она пыталась выкинуть из головы этот кошмар, но он не желал ее покидать, глубоко вонзившись в мозг.

Это был не просто ночной кошмар.

Оливия знала это с ужасающей точностью.

Не в первый раз она была «очевидицей» чьей-то смерти. С течением лет эти видения появлялись и исчезали, но всякий раз, когда она была здесь, в этой части заболоченной местности, ее мучили кошмары. Это было одной из причин того, что она здесь так долго не появлялась.

Тем не менее, она вернулась сюда. Снова приехала в Луизиану. И ночные кошмары уже начались, вернулись с ослепляющей, душераздирающей яростью, которая пугала ее до смерти.

– Это твоя вина, – пробормотала она, словно бабушка Джин, да благословит бог ее душу, преданную вуду, могла ее услышать.

Пальцы Оливии вцепились в перила. Так же ясно, как если бы она была в той крошечной ванной, Оливия снова увидела убийцу. Поднимался дым, и священник в маске, подняв меч, нанес им три удара...

Оливия зажмурилась, но видение не покидало ее. Священник. Служитель бога!

Она должна что-то предпринять.

Немедленно.

Где-то ночью убили женщину. Лишили жизни с нечеловеческой жестокостью.

Оливия машинально перекрестилась. Подул мягкий ноябрьский ветерок, и в ноздри ей ударил промозглый запах болота. Она потерла руки и плотнее завернулась в стеганое одеяло. Даже если ей никто не поверит, она все равно не сможет притворяться, что этого не случалось.

Быстро повернувшись, она направилась в дом. Бабушкино одеяло волочилось сзади. Хайри С шел за ней по пятам, царапая когтями твердую древесину пола. Подойдя к письменному столу, она включила маленькую лампу и принялась рыться в пыли, перебирая ручки, листки для заметок, наперстки и резиновые ленты, пока наконец не нашла нужный клочок бумаги, истрепанную газетную вырезку. Это была статья из «Таймс пикайюн» о последней вспышке убийств в Новом Орлеане. В ней говорилось, что детектив по имени Рик Бенц прекрасно проявил себя в раскрытии серии странных преступлений. Именно он нашел в них общий след и обнаружил их связь с доктором Сэм, Самантой Лидс, ведущей радиопрограммы «Полуночные признания».

То же самое радиошоу Оливия слышала ночью в своем сне.

Она вздрогнула, просматривая статью, которую вырвала из газеты несколько месяцев назад.

Бенц и его напарник Рубен Монтойя заслужили похвалу за раскрытие дела «Религиозного Убийцы», когда несколько проституток были убиты «отцом Джоном», человеком, терроризировавшим Новый Орлеан несколько месяцев назад. Отец Джон. Убийца, который был одержим доктором Сэм и ее радиошоу, садист, заставлявший своих жертв надевать рыжие парики, чтобы они были похожи на нее, убийца, который писал диалоги для своих жертв, заставляя их раскаиваться в своих дурных поступках... в своем сне она тоже видела, как священник требует от своей жертвы мольбу о пощаде и прощении.

Кровь застыла у нее в жилах.

Сначала человек, называющий себя «отцом Джоном», и теперь вот священник.

Она должна поговорить с детективом Бенцем. Как можно скорее. В полицейском участке никто ее даже не слушал – ее просто сочли сумасшедшей. Но с другой стороны, она привыкла к насмешкам. Может, Рик Бенц окажется не таким. Вдруг он прислушается к ее словам. Он должен.

Оливия отбросила одеяло и потянулась к джинсам и свитеру, висящим на столбике кровати. Затем схватила с тумбочки флакон ибупрофена, проглотила не запивая четыре таблетки и понадеялась, что они ослабят головную боль. Она должна мыслить ясно, чтобы объяснить...

Повесив через плечо сумочку, она влезла в мокасины и полетела вниз по лестнице. Хайри С следовал за ней. Но когда она проносилась мимо книжного шкафа в алькове возле входной двери, она почувствовала что-то вроде сквозняка – присутствие зла.

Оливия остановилась. Выглянула в окно. Шерсть у пса на загривке встала дыбом, и он зарычал. Через открытое окно она снова услышала шелест сухих листьев, порыв ветра сквозь ломкие ветки. Разыгралось ли у нее воображение, или же снаружи кто-то был... затаился в темноте?

Ее охватил страх. Она приблизилась к окну и принялась вглядываться сквозь дымку в темноту, но никого не увидела. В ночи все неожиданно стало неподвижным, порыв ветра стих.

Она захлопнула окно, заперла его и опустила жалюзи. Сейчас было не время пугаться. Но у книжного шкафа она снова ощутила это ледяное прикосновение.

Ты слишком напрягаешься. Перестань, Ливви!

Ее дыхание было неглубоким, и волоски на руках встали дыбом, словно в комнате кто-то был. Она посмотрела на свое отражение в зеркале рядом с книжным шкафом и вздрогнула. Растрепанные волосы, бледное лицо с несколькими веснушками, бескровные губы. Она выглядела испуганной, такой она и была.

Но она должна пойти... Оливия залезла в сумочку и выхватила кольцо с ключами. Потом выбрала самый длинный и острый из них и, держа его как оружие, направилась к входной двери. Хайри С последовал за ней, поджав хвост.

– Ты должен остаться здесь, – попыталась настоять она, но, когда открыла дверь, маленькая собачонка пулей вылетела из дома и помчалась по палой листве к ее видавшему виду пикапу. Оливия заперла дверь и, взглянув на нее через плечо, побежала к подъездной дорожке, где у кабины ее машины скулил и прыгал пес. – Что ж, залезай. – Она открыла дверцу, и Хайри С проворно забрался внутрь. Он занял свое любимое место на пассажирском сиденье, положив крошечные лапы на приборную панель, и высунул язык, тяжело дыша. – Это не увеселительная поездка, – сказала Оливия, давая задний ход. Свет фар освещал фасад ее маленького жилища. В тени возле входа никаких незнакомцев она не увидела, никто ее не поджидал. Может быть, снова разыгралось живое воображение.

Наверняка так и есть.

Но все же ее сердце бешено колотилось.

Она включила передачу своего старого «Форда». Пикап с грохотом рванулся вперед, в воздух взметнулся гравий. Дорожка была длинной и, извиваясь, шла через насаждения кипарисов и пальметто, затем после маленького моста выходила на главную дорогу.

Новый Орлеан находился в двадцати минутах езды. Она выжала предельную скорость. Но она не хотела иметь дело с каким-либо другим полицейским, другим детективом. Нет. Ей нужен Бенц. Сейчас еще слишком рано, и его еще нет на службе. Но она подождет. Столько, сколько потребуется.

Когда дорога повернула на юг, она заметила проблеск света, который вырос в слабое зарево на горизонте, оранжевую дымку, которая была видна через густые кипарисовые рощи, и вечнозеленый дуб.

Внутри у нее все сжалось.

Тот самый пожар.

О господи.

Пожарные и полиция еще не знали, что где-то в этом аду находится тело женщины; женщины из ее видения.

Глава 3

– Ox-ox-ox. – Тон Рубена Монтойи выражал полнейшую обреченность.

Бенц оторвал взгляд от бумаг, когда Монтойя в своей неизменной черной кожаной куртке и черных джинсах проскользнул через открытую дверь в его кабинет с двумя бумажными стаканчиками кофе.

Протянув Бенцу один из стаканчиков, он прислонился бедром к картотеке. Затем через неприкрытую дверь посмотрел в сторону лестницы, находящейся в дальнем конце лабиринта кабинок и столов во внешнем офисе.

– Что? – спросил Рик, сидящий за столом, заваленным горой бумаг, которая, казалось, никогда не уменьшается. В Новом Орлеане был высокий уровень преступности.

– Проблема.

– Проблемы есть всегда.

– Нет, ты не понимаешь, к нам опять пожаловала местная чокнутая.

– Опять? – повторил Бенц и, посмотрев на дверь, увидел объект интереса Монтойи, изящную женщину небольшого роста с растрепанными золотистыми кудрями и гладкой кожей. Одета она была в полинявшие джинсы и поношенный свитер с символикой «Святых Нового Орлеана». С уверенным видом она направлялась прямо к кабинету Бенца.

– Она была у Бринкмана, утверждала, что является медиумом и видит убийства раньше, чем они происходят на самом деле, – объяснил Монтойя.

– И что говорит Бринкман?

– То же, что и всегда: «Чушь собачья». Он не верит во все эти россказни.

В этот момент Оливия влетела в кабинет. Щеки у нее раскраснелись, а острый подбородок был напряжен и, как показалось Бенцу, выражал полнейшую решимость. Ее глаза цвета чистого солодового виски впились в него.

– Детектив Бенц? – спросила она, даже не посмотрев на Монтойю.

– Да, я Бенц.

– Отлично. Мне нужно с вами поговорить.

К этому времени Бенц уже наполовину встал. Затем махнул рукой в сторону Монтойи.

– А это детектив Рубен Монтойя, мой напарник.

– Рубен Д. Монтойя. Меня обычно называют Диего, – добавил он.

Бенц поднял бровь. Диего. С каких это пор? А... с того момента, как в кабинет вошла красивая женщина. Монтойя, может, и говорил о ней как о чокнутой, но интересовался ею. А как же иначе – это был его modus operandi[3] всякий раз, когда рядом появлялась привлекательная особа. Состояние ее ума, очевидно, не имело ни малейшего значения. И он, по-видимому, совершенно забыл о своем вчерашнем заявлении, что встречается только с одной женщиной. Монтойя просто не мог пропустить ни одной красотки.

Оливия едва удостоила Монтойю взглядом, в то время как Бенц протянул ей руку.

– Я читала о вас в «Тайме», – сказала она.

Прекрасно. Еще одна горожанка, которая думала, что он настоящий герой. К ее чести, она смотрела прямо на Бенца и не обращала ни малейшего внимания на заигрывания Монтойи. Она пожала ему руку. Хватка у нее была на удивление сильной.

– Нельзя верить всему, что читаешь.

– Уверяю вас, я и не верю.

Жестом он пригласил ее сесть.

– Итак, о чем вы хотели поговорить со мной?

– Об убийстве.

По крайней мере, она не ходила вокруг да около. Он вытащил блокнот из-под стопки наполовину законченных рапортов.

– Кого?

– Женщины. – Она плюхнулась на стул, и он заметил темные круги у нее под глазами, маленькие морщинки в уголках рта. С ее появлением в кабинете слабо запахло жасмином. – Я не знаю. Он называл ее Сесилия, но она сказала, что ее зовут по-другому... она так и не сообщила ему свое настоящее имя.

– Не сообщила кому?

– Убийце, – ответила женщина, смотря на него так, словно он был тупым как пробка.

– Минутку. Давайте начнем сначала, – сказал он. – Вы видели, как убивали женщину, верно? Вы были там? – спросил он.

Она помедлила с ответом.

– Нет.

– Нет?

– Но я это видела.

Замечательно. Хорошее начало дня. Бенц щелкнул ручкой.

– Где произошло убийство, мисс...

– Бенчет. Меня зовут Оливия Бенчет. Я не знаю, где это случилось... но я видела женщину лет двадцати пяти, ее убивали. – Оливия побледнела и тяжело сглотнула. – У... у нее светлые волосы, доходящие до плеч, голубые глаза, несколько веснушек и... лицо, напоминающее по форме сердечко. Она худая, но не тощая... в... хорошей форме, словно она занималась физическими упражнениями или... о, боже. – Оливия закрыла глаза, судорожно вдохнула, затем медленно выдохнула. Мгновение спустя она открыла глаза и, казалось, стала спокойнее. Запах жасмина снова стал дразнить его ноздри.

– Так, так, секундочку. Давайте уточним. Вы слышали, как он произносит имя женщины, и вы видели, как он ее убивает, но вас там не было? – Черт. Губы Монтойи, который предсказывал нечто подобное, начали растягиваться в широкой улыбке Чеширского кота, словно говоря, что он так и знал.

– Да.

– Это было записано на пленке?

– Нет, – ответила она, затем быстро добавила: – Наверное, мне нужно кое-что объяснить.

Хорошенькое начало. Она наклонилась вперед и потом, словно пытаясь что-то схватить, она разжала и сжала пальцы на руках. Ну вот, – подумал Бенц. – Вроде бы ясно, что всё это глупости, но она будет пытаться убедить нас, что эта шокирующая история чистая правда. Вне всякого сомнения, как и говорил Монтойя, она была самой настоящей чокнутой.

– Я могу видеть некоторые события незадолго до того, как они случаются. Они всплывают у меня в сознании несмотря на то, что меня там нет. Я знаю, это кажется странным, даже каким-то безумием, но это правда.

– Вы телепатка. – Или скорее психопатка.

– Не знаю, можно ли меня так назвать. Мне кажется, что я в некоторой степени обладаю экстрасенсорным восприятием.

– В некоторой степени?

– Оно появляется и исчезает. Этой ночью, когда я спала, все казалось очень реальным. Я имею в виду, я была там.

Черт возьми, все лучше и лучше. Она, оказывается, спала. Отлично.

– Значит, вы спали.

– Это был не просто сон.

– И что, все ваши сны сбываются?

– Нет. Конечно, нет! – Она взмахнула руками. – Я уже говорила вам, я понимаю, что это кажется безумием, но просто выслушайте меня, ладно? И, пожалуйста, не принимайте поспешных решений. Говорю вам, эти «сны», если хотите их так назвать, другие. Я не могу этого объяснить. Они выходят за пределы реального. И сюрреалистического.

Я в этом и не сомневаюсь. Внимательно глядя на нее, Бенц потер шею. Она говорила с такой убежденностью. Она не лгала и до последнего слова верила во все, что ему рассказывала.

– Я проснулась и все еще чувствовала запах дыма, ощущала жар, слышала ее крики о помощи. Я имею в виду, я была там. Не физически, а...

– Духовно? – предположил он.

Монтойя тоже решил поучаствовать.

– Ментально. Или телепатически.

– Можете объяснять это как угодно, – произнесла Оливия, начиная сердиться.

– Я никак не могу.

– Знаю. И я не могу, – призналась она. Потому что это необъяснимо.

– Я знаю... В смысле, я понимаю, что вы привыкли работать с фактами. Неопровержимыми голыми фактами. Я не виню вас, но ведь вы наверняка работали с медиумами или людьми, которые обладают иным уровнем чувствительности или психических возможностей. Я читала о полицейских департаментах, использующих медиумов для раскрытия особо трудных дел.

– В таких случаях как раз имеются неопровержимые факты, – сказал он ей. – Чей-нибудь труп или заявление о пропаже. Но подобные методы применяют, лишь испробовав все традиционные.

– В данном случае пока ничего традиционного нет.

– Аминь, – сказал Монтойя, и она бросила острый взгляд через плечо.

– Моя бабушка обладала тем же самым даром, но к моей маме он не перешел. – Ее губы изогнулись в кривую самоуничижительную улыбку. – Повезло мне, – сказала она. На ее гладком лбу внезапно появились морщины, брови сдвинулись, и она словно в изнеможении откинулась на спинку стула.

– Это генетическое?

– Я не знаю, как это работает, понимаете? Просто так произошло в моей семье. И это не всегда случается по ночам во сне. Иногда это может произойти в самый разгар дня, когда я за рулем.

– Это может быть опасным.

– Верно, так и есть. И... так утомительно говорить об этом людям в надежде, что они поймут. Поверят.

– Нам, простым смертным, действительно трудно взять и с ходу изменить точку зрения, – согласился Бенц.

Стоящий за спиной Оливии Монтойя старался сохранять вежливый и мягкий вид, но когда он делал глоток кофе, в его темных глазах мелькнул огонек. Он ничего не сказал, но на лице у него было написано: «Я тебе говорил».

– Я уже признала, что понимаю, как безумно все это звучит, – сказала она, словно тоже ощутила в этом небольшом помещении атмосферу скептицизма. Она казалась такой маленькой и выглядела совершенно неуместно в полицейском участке, который кипел как пчелиный улей, несмотря на то, что было только восемь утра. Дверь в кабинет Бенца была приоткрыта, и через щель он видел, как мелькали полицейские и штатские, слышал обрывки разговоров и приглушенный смех, наблюдал, как нескольких подозреваемых тащили на допрос. Но эта женщина явно не вписывалась в окружающую обстановку. Она не была ни полицейским, ни преступником, ни настоящим свидетелем, как он подозревал.

Сидя на стуле, она потерла плечи, будто замерзла, хотя в кабинете было настолько душно и жарко, что он распахнул окно. В помещение ворвались звуки просыпающегося города – шаги и разговоры пешеходов, шум проносящихся машин, воркование голубей, хлопанье их крыльев. Она быстро провела длинными пальцами по челюсти.

– Зря я сюда пришла, – сказала она словно самой себе. – Я знала, что вы мне не поверите... но я должна была попытаться.

– Детектив Монтойя, может, вы принесете стаканчик кофе для госпожи Бенчет?

– Со мной все в порядке... – запротестовала она, но Монтойя уже вышел.

Оливия наклонилась вперед, будто сейчас, когда они остались одни, могла ему довериться.

– Вы должны поверить мне, детектив Бенц. Сегодня рано утром была зверски убита женщина. Я это видела.

– Но вас там не было.

– Нет, нет, я видела это внутренним взором.

– Когда вы спали, – заметил он.

– Это был не сон! – настойчиво воскликнула она, не столько сердито, сколько отчаянно. – Я понимаю разницу между снами и видениями. – Монтойя с бумажным стаканчиком кофе снова скользнул в комнату. – Священник пытал ее и...

– Священник? – повторил Монтойя, протягивая ей стаканчик. Его самоуверенность дала трещину. – Убийцей был священник?

– Да. На нем была мантия. Облачение.

Бенц сердито нахмурился, поняв, почему она выбрала именно его. Он положил ручку на блокнот и откинулся на спинку стула.

– Дайте-ка я угадаю. Вы прочитали о том, что мы с Монтойей раскрыли подобное дело летом этого года, и решили, что мы сможем вам помочь. Потому что мы своего рода эксперты по всем этим религиозным убийствам, а вы видели священника. – Он старался скрыть свой сарказм.

– Я на это надеялась, – призналась она с таким простодушным видом, что ему неожиданно захотелось поверить ей. Но он понимал, что женщина заблуждается. – О, я понимаю, – сказала она, и ее янтарного цвета глаза сверкнули в лучах восходящего солнца. – Вы думаете, что я прочитала о серийном убийце и, поскольку мне больше нечего делать, взяла и притащилась сюда с дикой историей о священнике, чтобы всех тут взбудоражить, верно? Чтобы привлечь к себе внимание и получить «пятнадцать минут или секунд славы»?

Бенц ничего не ответил.

– О, дайте мне шанс. Спросите у меня, кто мог это сделать? Ну, давайте же!

– Госпожа Бенчет...

– Не надо относиться ко мне снисходительно, хорошо? И называйте меня Оливия. Давайте проясним ситуацию. Я понимаю, что мой рассказ кажется чудовищным, и, поверьте мне, это так и было, но я была свидетельницей убийства. Будто я сама находилась в той крошечной ванной.

– Ванной? – снова вмешался Монтойя.

– Именно там все и произошло. Священник, человек, обязанный посвятить свою жизнь служению богу, убил женщину, которую сам приковал к раковине.

Монтойя изогнул бровь.

– Значит, госпожа Бенчет... Оливия... вы сможете опознать убийцу?

– Нет. – Она покачала головой и прикусила губу. – Он был в маске, такой, как у лыжников. Она полностью скрывала ему голову.

– Значит, теперь у нас священник в маске, – повторил Бенц.

– Да! – Ее глаза сердито сверкнули.

– И это убийство, которое вы наблюдали, хотя вас там не было, произошло в ванной?

– Я сказала вам, что женщина была прикована к раковине и... – Она вздрогнула. – Господи, это было ужасно. Пламя проникало внутрь через вентиляцию, а ему, казалось, не было до этого никакого дела; такое впечатление, что он рассчитывал на этот пожар, но этого было недостаточно.

– Недостаточно? – спросил Бенц, с ужасом ожидая продолжения.

– Нет. У него был меч, – прошептала она, заметно дрожа и зажмуриваясь, словно пытаясь отгородиться от этого воспоминания. – Он нанес три удара по ее склоненной голове.

– Господи! – пробормотал Монтойя.

На глаза Оливии Бенчет навернулись слезы, и она несколько раз моргнула. Либо она была чертовски хорошей актрисой, либо действительно верила в свои собственные заблуждения.

– Это... это было ужасно. Ужасно.

Бенц бросил взгляд на Монтойю, протягивая Оливии упаковку платков. Она вытащила несколько штук и со смущенным видом вытерла глаза.

– Извините.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – ответил Бенц. Он точно не знал, что происходит, но так или иначе Оливия Бенчет, несомненно, была на грани нервного срыва. Он решил действовать в соответствии с правилами и официально зафиксировать ее показания. На всякий случай. Ненормальная или нет, но она была напугана до смерти. – Давайте начнем сначала. Если с вами все в порядке, я запишу ваши показания на пленку.

– Пожалуйста... прекрасно... как угодно. – Она махнула пальцами, словно ей было все равно, что он делает, затем глотнула кофе. Бенц же тем временем нашел свой магнитофон, вставил в него чистую кассету и нажал кнопку записи.

– Двадцать второе ноября, беседа с Оливией Бенчет. Со свидетельницей находятся детективы Рик Бенц и Рубен Монтойя. – Повернув микрофон так, чтобы ей было легко говорить в него, он произнес: – А теперь, мисс Бенчет, назовите свое имя по буквам и сообщите ваш адрес...

Пока крутилась пленка, а он делал пометки, Оливия держала в руках стаканчик кофе и говорила мягким и более спокойным голосом. Она рассказала, что живет за пределами города на реке, сообщила ему свой адрес и номер телефона, а также название магазина, в котором работает, «Третий глаз», – неподалеку от Джексон-сквер[4]. В Луизиану она переехала несколько месяцев назад, чтобы позаботиться о больной бабушке, а до этого жила в Тусоне.

Отвечая на вопросы Бенца, она повторила большую часть того, что уже рассказала. Детектив делал небрежные пометки, слушая, как она объясняет свое «видение», посетившее ее лишь несколько часов назад, ее уверения в том, что она «видела» священника, приковавшего цепью обнаженную женщину к раковине в дымной комнате, и что женщина не раз просила пощады.

Голос Оливии перешел в тихий шепот, почти в бормотание, словно она пребывала в трансе и отрешилась от маленького кабинета Бенца с кучами папок, переполненной мусорной корзиной и погибающим бостонским папоротником, который застилал пол засохшими листьями.

– ...убедившись, что по радио передают нужную ему музыку, какой-то гимн, он взял меч, – сказала она, снова повторив, что он нанес три удара. – Я почувствовала, что он спешит, вероятно, из-за пожара или боязни быть пойманным, но, закончив свое дело, он залез в карман, вытащил что-то вроде ожерелья и повесил его на головку душа. Радио играло какую-то странную музыку, а дым был таким густым, что я почти ничего не видела, но мне кажется, он снял с себя облачение и оставил его там.

– Получается, он был голым? – вмешался Монтойя. Он стоял, прислонившись к дверной коробке, сложив на груди руки и совершенно забыв, что в одной из них стакан кофе. – Может, вы заметили что-нибудь особенное, например татуировки, родинки, родимые пятна.

– Он не был голым. На нем было что-то вроде костюма для подводного плавания или плотно облегающего костюма велосипедистов. Одежда была совершенно черной.

– И лыжная маска закрывала всю его голову.

– А перчатки? – спросил Монтойя.

– Да. – На ее лице дрогнул мускул, и она посмотрела в открытое окно. – Мне кажется... у меня такое странное ощущение... что он каким-то образом знал или чувствовал, что я наблюдаю за ним.

Глава 4

Чокнутая. Самая что ни на есть ненормальная. Ему очень не хотелось так о ней думать, потому что она казалась такой убежденной в том, что видела, но Бенц решил, что Монтойя прав. Какой бы интригующей ни была Оливия Бенчет, она явно не дружила с головой. Красивая – с растрепанными русыми волосами и полными губами, – но сумасшедшая. Сидя напротив него, то маленькая и беззащитная, то сердитая и грубая, но всегда воодушевленная, она отчаянно пыталась заставить его поверить в свой рассказ.

Пока он не верил.

– Этот священник-убийца. Как он узнал, что вы наблюдаете за ним? Он вас видел? – спросил Рубен.

– Не знаю. Я не могу этого объяснить, но клянусь, он смотрел на меня.

Монтойя не отступался.

– Как он мог вас видеть? Ведь вас там не было, верно? Вы находились в доме своей бабушки... это был смутный сон.

– Был дым, но я видела сквозь него. Мне казалось, что я смотрю через стекло или прозрачный пластик, окно, может быть... – Сокрушенно вздохнув, она поставила недопитый стакан кофе на стол, затем убрала непослушные волосы с глаз. – Я понимаю, что вы не хотите верить мне, и было бы проще, если бы я исчезла, но я знаю, что это случилось. – Она устремила взгляд на Бенца. – Я готова поклясться жизнью.

Бенц опустил взгляд на лежащий перед ним блокнот. Из внешнего офиса до него доносились звонки телефонов, гул голосов и щелчки клавиатуры, и ему казалось, что он попусту тратит время. Но все же он решил ее выслушать.

– Хорошо. Продолжайте. Вы сказали, что священник снял с себя одежду. Что произошло потом? Куда он направился?

– Он ушел. Вышел через дверь ванной.

– Вы не последовали за ним?

– Не думаю, что это возможно. Так не получается.

– А как получается?

– Я бы и сама хотела это знать. Я обычно вижу отдельные фрагменты, которые с трудом удается связать воедино. На этот раз все было гораздо полнее, но... но затем... я проснулась.

Удобно, подумал Бенц, но воздержался от комментариев. Наконец заговорив, он старался удержаться от скептицизма в голосе.

– Вы помните что-нибудь еще? Вы не заметили что-нибудь особенное, что могло бы помочь нам отыскать дом или квартиру, где это произошло?

– В здании был пожар, – раздраженно ответила она. – Наверное, это несколько облегчит поиск.

Он не попался на удочку.

– Вы уверены, что это произошло в Новом Орлеане?

– Играло радио. Я узнала одну из программ. Значит, это было поблизости, я думаю и... не могу этого объяснить, но чувствовалось, что он в городе или неподалеку... о боже. – Она вздохнула и покачала головой. – Вы мне все еще не верите, да?

– Я просто пытаюсь разобраться в том, что вы говорите, чтобы добраться до фактов. – Хотела она этого или нет, но она раздражала его, выводила из себя. Сначала она была совершенно уверена в том, что она видела, а потом признает, что похожа на ненормальную. Готова расплакаться и через секунду злится как черт. У него имелось с дюжину вопросов, но он больше не хотел ее волновать. И если она лжет, то можно положиться на старое изречение: «Дай ей волю, и она сама себя загубит».

– Итак, – мягко произнес Бенц, – вам известно лишь следующее: кого-то убили, почти обезглавив, сделал это священник, которого вы не сможете опознать, в здании, которое вы не в состоянии описать, но вы почему-то уверены, что это произошло здесь. В Новом Орлеане.

Она опустила взгляд на свои руки.

– Да. Я... я не могу вам сказать, где именно. Но я точно знаю, что это случилось сегодня утром.

– Потому что именно тогда вам что-то снилось.

Ее щеки вспыхнули.

– Нет... я допускаю, что видения могут происходить одновременно с самим действием, но я в этом не уверена. Однако, детектив, как я уже говорила, в той проклятой ванной было радио, и ведущая программы «Полуночные признания» доктор Сэм говорила о важном дне в истории, дне, когда был убит президент Кеннеди. Это сегодня – двадцать второе.

– Конечно, – сказал Монтойя.

– Значит, это важно?

– Не знаю!

– Послушайте, – сказала она, направив палец прямо на него, глаза ее метали молнии. – Я уже была здесь. Я разговаривала с детективом Бринкманом, и каждый раз он отшивал меня, но когда я прочитала о вас двоих, я подумала, может быть, вы другие. Что вы мне поможете. Что каким-то образом вы найдете способ не допустить повторения того, что случилось этой ночью.

– Если что-то случилось.

– Случилось, детектив. Клянусь могилой своей бабушки. – Лицо у нее раскраснелось, и челюсти сжались, выражая непоколебимую убежденность.

– За исключением того, что вам, возможно, просто приснился дурной сон.

– Ни черта подобного. Я знаю разницу.

– Вы хотите еще что-нибудь нам рассказать? – спросил Бенц, и она протяжно вздохнула.

– Нет. Сейчас я ничего не могу вспомнить.

Пора с этим заканчивать. Он с трудом заставил себя улыбнуться.

– Послушайте, госпожа Бенчет... Оливия... я могу сделать немногое. Я не могу начать расследование убийства, не имея трупа или, по крайней мере, сообщения о пропавшей женщине, соответствующей вашему описанию. Судя по тому, что вы мне рассказали, я склонен думать, что вам приснился очень дурной сон.

– Очень дурной? – повторила она. – Очень дурной? У меня нет привычки бежать в полицейский участок после каждого ночного кошмара. Самое меньшее, что вы можете сделать, это проверить. Начните с пожара.

Монтойя, стоящий у картотеки, почесал свою козлиную бородку.

– Пожар был. В старом доме неподалеку от городского парка, кажется, рядом с эспланадой.

Бенц пристально посмотрел на своего напарника.

– Как это ты успел узнать?

Монтойя одарил его своей отработанной улыбкой.

– Прислушиваюсь, присматриваюсь, работаю без передышки.

А пошел бы ты кое-куда, – подумал Бенц. Иногда отшлифованная постоянной практикой невозмутимость Монтойи его просто бесила.

– Внутри кого-нибудь нашли?

– Не знаю. Когда я об этом услышал, они все еще тушили огонь.

Бенц снова перевел взгляд на Оливию.

– Ладно. Мы проверим.

– Хорошо. – Она встретилась с ним взглядом, но ее плечи слегка расслабились, словно ей стало легче. – Послушайте, я знаю, что вы бы хотели отмахнуться от меня как от сумасшедшей, но не делайте этого, ладно? Пожалуйста.

Он выключил магнитофон и встал, давая понять, что беседа окончена.

– Спасибо, что пришли к нам. Как я уже говорил, мы займемся этим пожаром и, если что-нибудь найдем, дадим вам знать.

– Это все, о чем я могу просить. – Она залезла в свою сумочку, вытащила бумажник, открыла его и вынула визитную карточку, на которой было написано:

Оливия Бенчет Владелец

«Хрустальная Призма»

Предметы коллекционирования, «нью-эйдж», религиозная утварь

Номер телефона и адрес в Тусоне, Аризона, были вычеркнуты и вписан местный номер. Она положила карточку на стол и пододвинула ему, не задев рамки с двумя фотографиями, на которых была его улыбающаяся дочь Кристи.

– Красивая, – заметила Оливия, глядя на снимки. – Ваша дочь?

– Да. – Он взял визитку. – Послушайте, хочу сказать вам прямо, госпожа Бенчет. Все то, что вы мне рассказали, это какая-то чертовщина, но если появятся сообщения о пропавшей женщине, соответствующей вашему описанию, если... на месте какого-нибудь пожара найдут тела... я свяжусь с вами.

Она кивнула, но как-то нерешительно, будто ее беспокоило что-то еще. Монтойя, по-видимому, тоже наблюдал за ней – периферическим зрением Бенц заметил, как его напарник слегка выпрямился, и спросил:

– Хотите что-нибудь добавить?

Переведя взгляд с Монтойи на Бенца, она произнесла:

– Не сомневаюсь, что вы будете говорить с детективом Бринкманом обо мне. Проверяйте меня. Я не виню вас за это, на вашем месте я бы тоже так сделала. И вот еще что: я уверена, он убивал и раньше. Я... у меня не было такого отчетливого видения, как прошлой ночью, – видения были обрывочными. Так сказать, осколки, а не целое окно. Но я чувствую, не могу объяснить почему, что этот человек – этот священник – убивал и раньше и что он выполняет какую-то миссию. Вендетту. Он не перестанет убивать, пока его не остановят. Уже есть несколько жертв – две, может, три... или больше. Не знаю точно, что с ними случилось, но они умерли. Мучительной смертью. – Она закусила нижнюю губу, и ее глаза задумчиво сузились. – В этом городе что-то происходит, здесь какое-то зло. Этой ночью я видела все, и это было ужасно. Его миссия еще не окончена. Она, вероятно, лишь началась.

Во-во. Настоящая помешанная. Бенц уже наслушался, но Оливия Бенчет снова бросила взгляд на фотографии его дочери. На первой Кристи еще не было и шести лет, и сквозь ее широкую улыбку можно было заметить, что, когда она пошла в детский сад, у нее выпал передний зуб. На второй, снятой лишь в прошлом году, она была красивой спокойной семнадцатилетней девушкой. Она мягко улыбалась, но в ее зеленовато-карих глазах чувствовалась едва заметная способность к неповиновению, некий вызов в манере держать подбородок. Все это предвещало, что девушка еще покажет характер.

– Вы отец, детектив Бенц, и какой-то маньяк в этом городе убивает женщин. Как бы вы себя почувствовали, если бы он напал на нее? – Она показала жестом на фотографии. – Женщина, которую он убил этой ночью, чья-то дочь, сестра или мать. – В ее глазах золотистого оттенка виски снова отразилась мольба. – Надеюсь, вы позвоните мне, когда убедитесь в моей правоте, потому что, вероятно, я смогу помочь.

Он вышел из-за стола и открыл дверь шире, показывая, что ей пора уходить.

– Если что-нибудь случится, мы с вами свяжемся.

– Я просила вас не относиться ко мне снисходительно, – напомнила она ему, сжимая губы в уголках рта. – Слава богу, я не могу читать мысли, но я все прекрасно понимаю по вашим глазам. – Она резко повернулась и вышла.

– Уф, – произнес Монтойя сразу после ее ухода. Не один полицейский повернул голову, чтобы посмотреть, как она проходит мимо в плотно обтягивающих джинсах и спортивном свитере. Ее спина была совершенно прямой, подбородок высоко поднят. Бенц так и не отвел от нее глаз, но она даже не бросила взгляда через плечо, и ему был невыносим тот факт, что он все еще чувствовал запах ее духов.

Монтойя присвистнул.

– Какая... прелесть.

– Да. – Бенц вертел в руках визитку, которую она ему оставила, и наблюдал, как она исчезает, спускаясь по лестнице. Затем быстро отбросил все фривольные мысли. Он уже не озабоченный подросток. Не такой, как Монтойя. Да, конечно, она привлекательная женщина, но что с того. Таких полным-полно. И не все они чокнутые, корчащие из себя бог весть что. Он постучал ее визиткой по мозолям на своей руке.

– Еще одна красивая помешанная, – задумчиво проговорил Монтойя. – Должны же быть такие и на нашу долю.

– Аминь, – согласился Бенц. – Но она некоторое время жила в Тусоне.

– Эй, в отделении для людей со странностями они тоже не страдают. Разве не там они видят все эти чертовы НЛО?

– Розуэлл, Нью-Мексико.

– Достаточно близко. – Монтойя застегнул «молнию» на куртке, затем поднял воротник. – Если хочешь знать мое мнение, в пустыне слишком много солнца.

– Я вроде бы не спрашивал.

Монтойя не обратил внимания на этот комментарий, допил остатки кофе и смял стаканчик рукой.

– У них просто мозги спеклись. Ты видел эти коровьи черепа. Это все из-за солнца. Оно сжигает мясо с костей и лишает мозг серого вещества.

– Даже если они живые?

– Это происходит постепенно. – Монтойя снова улыбнулся своей сногсшибательной улыбкой и бросил стаканчик в мусорное ведро.

– А когда был этот пожар? – спросил Бенц, жалея, что не может просто выбросить из головы Оливию Бенчет.

– Сегодня рано утром. Часа в три или четыре.

Это совпадало с рассказом Оливии. «Полуночные признания», популярное радиошоу доктора Сэм иногда растягивалось. Теперь по пятницам она прощалась в три часа утра.

– Священник, – тихо пробормотал Монтойя. – Я так не думаю.

Бенцу тоже так не казалось. Несмотря на то, что у него были свои счеты с католической церковью, особенно с одним ее отцом. Тот парень был ублюдком, но хороший священник никогда бы не смог до такой степени забыть о своем духовном сане и совершить убийство. Бенц был в этом убежден.

Зазвонил телефон. Он подошел к столу и снял трубку.

– Бенц.

– Привет, Рик. Это Стэн Пальяно.

Бенц почувствовал, что волоски у него на шее встают дыбом. Примерно каждые полгода он играл со Стэном в карты. У того была дочь возраста Кристи, и он тоже был отцом-одиночкой. И служил в пожарном отделении Нового Орлеана.

– Что случилось? – Он обошел вокруг стола, растягивая телефонный провод.

– Я работал полночи. Пожар в районе Сент-Джон. В небольшом доме. Когда поступил первый вызов, было уже слишком поздно.

– В доме кто-нибудь был?

– Да. Мы нашли лишь останки... Думаем, это женщина. Трудно сказать. Осталось от нее немного. Патологоанатом и криминалисты уже на месте, но я подумал, может, ты тоже захочешь здесь покрутиться. Вот в чем дело, Рик: тут не просто кто-то заснул, куря в постели. Похоже на поджог, и в доме была женщина, прикованная цепью к раковине. Ее руки и ноги были прикованы. На шее у нее тоже что-то было, тело сильно обгорело, но ее... голова. – Он вздохнул, и Бенц понял, что сейчас последует. – Она была почти отрезана. Жуть.

У Бенца мурашки побежали по коже. Он бросил взгляд на дверь, желая, чтобы Оливия снова оказалась в его кабинете.

– Есть еще кое-что. Криминалисты со всем разберутся, но тебе, наверное, не повредит тут осмотреться, пока еще не все рассовали по мешкам и не обклеили ярлыками.

– Уже еду, – ответил Бенц. Внутри у него все сжалось, пока Стэн называл адрес. Он повесил трубку и, потянувшись к куртке, встретился взглядом с Монтойей. – Кто-то погиб во время пожара неподалеку от эспланады. Похоже, женщина. Сгорела до неузнаваемости, ее руки и ноги были прикованы цепью к раковине, голова почти отрезана.

– Вот черт, – пробормотал Монтойя, делая шумный вдох.

Бенц засунул свой «глок»[5] в наплечную кобуру.

– Именно.

Глава 5

Кристи Бенц вылезла из бассейна олимпийского размера. Две мили. За последние полгода это самое большое расстояние, какое ей удалось проплыть, и чувствовала она себя прекрасно. Схватив полотенце с крючка над скамейками у стены, она сделала глубокий вдох. В носу и ушах у нее была хлорированная вода, но она слышала голоса других немногочисленных пловцов, вставших в такую рань. Госпожа Картер, мужеподобная тренерша по плаванию, одетая в спортивный костюм, со свистком и в пластиковых тапочках ходила неподалеку по бетонной дорожке, подбирая доски и забытую пару очков.

Окна запотели, но это не помешало Кристи увидеть, что студенты спешат на занятия, срезая путь по четырехугольному двору рядом со спортивными сооружениями. Она бросила взгляд на часы.

Черт. Без четверти восемь. Если она не поторопится, то опоздает на первое занятие. С нее капала вода, и, дотянувшись до полотенца, боковым зрением она что-то заметила, что-то темное за окном. Она повернулась и сквозь запотевшее стекло мельком увидела какого-то человека – мужчину примерно шести футов ростом, смотрящего внутрь. Почему бы ему просто не войти через дверь?

А какое ей до этого дело? Ну смотрит какой-то парень, что из этого? Вероятно, он из тех, которые ловят кайф, подглядывая за девушками в купальниках. Какой-нибудь нудный закомплексованный ботаник, боящийся пригласить девушку на свидание.

Жалкий извращенец.

Она завернулась в полотенце и поспешила под горячий душ. Потом, уже совершенно забыв о вуайеристе, она надела джинсы и свитер. Затем в спешке собрала волосы в «конский хвост», быстро накрасилась и, схватив рюкзак, побежала по кампусу. Большинство ребят, которые были на ногах в этот час, уже исчезли в лекционных залах. Лишь несколько человек спешили по бетонным тропинкам, пересекающим лужайки между старинными кирпичными зданиями. Она бросила взгляд на Адамс-Холл, где у нее английский с доктором Нортрапом, за которым сразу следовала психология с доктором Саттером. Оба они, на ее взгляд, были чудаками. И тот и другой доходили до таких... крайностей. Нортрап считал, что Шекспир был богом, ну надо же, а Саттер задавал кучу домашних заданий. Целую кучу! Если бы только она записалась раньше, то не училась бы у таких заумных преподавателей, но, как обычно, она записалась поздно и попала к Нортрапу, Саттеру и доктору Францу, еще одному чудо-преподавателю. Настоящему психу!

Она побежала по дорожке на свой любимый предмет. Философия религии. Но ее интересовал не предмет обсуждения и не брюзга-преподаватель – доктор Заростер. Господи, он был таким же старым, как и книги, по которым он учил, но его ассистент Брайан Томас, аспирант. Сейчас он был причиной того, что она вставала рано и не пропускала ни одного занятия. Если бы у доктора Саттера или доктора Франца был ассистент, как Брайан, может, она бы не позволяла себе проспать и не пропускала бы их занятия.

При мысли о Брайане Кристи улыбнулась. Он уделял ей особое внимание в течение нескольких семинаров, и ей это польстило. Высокий, с густыми волосами и умопомрачительным телом, он то и дело застенчиво ей улыбался. Иногда на лекциях она обнаруживала, что он смотрит на нее, но затем, когда она поворачивалась в его сторону, он быстро отводил глаза. Словно не хотел, чтобы она это заметила.

Что ж, не сработало. Она поспешила в лекционный зал и стала спускаться по ступенькам, чтобы занять место в передней части аудитории. Заростер как раз открывал свою книгу. Эксцентричный преподаватель бросил на нее раздраженный взгляд.

Подумаешь. Опоздала на пару минут. Она хотела войти по-царски. Чтобы Брайан заметил... только... его не было в этом пещерообразном помещении. Кристи вытащила блокнот и бумагу. Остальные уже вовсю писали; у некоторых даже были карманные компьютеры, и они усиленно вводили в них данные. Заростер принялся листать какой-то затхлый старый том, и его пронзительный голос начал заполнять пещероподобную аудиторию.

Она отважилась окинуть взглядом помещение и наконец увидела его. В задней части лекционного зала в верхнем ряду. Он раздавал какие-то тесты. Опоздав, она, наверное, это пропустила.

Ну, что ж... она сымпровизирует. Насколько сложным может быть тест по Будде?

Она бросила взгляд через плечо и заметила, что Брайан смотрит на нее. Она улыбнулась, и, к ее удивлению, он улыбнулся в ответ.

О господи. Ее сердце екнуло. Она почувствовала, что раснеет, и на секунду опустила глаза. У нее перехватило дыхание. Он был намного старше ее – ему было скорее к тридцати, нежели к двадцати.

Ну и что? Кому какое дело?

А как быть с Джеем?

На мгновение она ощутила чувство вины. У нее есть парень по имени Джей. Или был. Но с тех пор, как она покинула Новый Орлеан и начала учиться в колледже, их отношения стали шаткими. Она бросила взгляд на кольцо на своем пальце. Кольцо-обещание. Такое получаешь перед помолвкой. Теперь это казалось глупостью. И ребячеством.

Под нудный голос старика Заростера она сняла с пальца простое серебряное колечко и убрала его в карман. Затем отважилась бросить последний взгляд через плечо. Брайан находился за два ряда от нее, все еще раздавая тесты. Он не встретился с ней взглядом, но ее это не беспокоило.

Рано или поздно он пригласит ее на свидание. Кристи в этом не сомневалась.

В воздухе пахло на редкость неприятно.

В нем перемешались запахи дыма, сырости, мокрого пепла и обгоревшей древесины.

Бенц мрачно смотрел на место преступления, где сгоревшая коробка дома тлела в лучах утреннего солнца. Рядом с осыпающейся дымовой трубой остались стоять огороженные желтой лентой несколько почерневших бревен, облитых водой из пожарных шлангов. Растущие во дворе полдюжины креповых миртов и вечнозеленых дубов были опалены, так же как стены и крыши соседних домов.

Потирая шею, он уставился на мокрые зловонные развалины. Криминалисты уже работали, тщательно просматривая обломки здания, фотограф и оператор с видеокамерой пристально изучали место, сохраняя визуальный образ остатков. Офицеры в форме следили за тем, чтобы на место преступления не заходили любопытные. Полицейские машины, некоторые с включенными мигалками, перегородили улицу. Одна из групп тележурналистов все еще продолжала съемку, другая уже собиралась уезжать.

Хорошо. Эти телевизионщики всегда тут как тут.

Погибшую уже осмотрели, сфотографировали и унесли в мешке. Бенц успел бросить на нее взгляд, и его чуть не стошнило. Почти двадцать лет он служил в полиции и повидал всякое, но то, что сделали с этой женщиной, было гораздо страшнее.

Осталась одна пожарная машина. Несколько патрульных машин и полицейский фургон стояли под странными углами по периметру места преступления. Некоторые соседи все еще слонялись вокруг, задавая вопросы или разговаривая между собой, когда из-за гряды густых серых облаков над городом выглянуло холодное солнце. Бенц уже поговорил с полицейскими и патологоанатомом и продолжал ломать голову над тем, как, черт возьми, Оливия Бенчет могла все это предсказать.

Она попала в самую точку.

Словно сама была здесь. Бенц нашел у себя в кармане упаковку мятной жевательной резинки и вытащил одну пластинку. Что она, черт возьми, за женщина? Если ее не было в доме и она не смотрела в окно, как она могла узнать, что здесь произошло?

К нему подошел Стэн Пальяно. Его лицо было перепачкано сажей и грязью, а морщины на лбу выделялись больше, чем обычно.

– Слушай, это просто ужас какой-то, – сказал он, – хотя оно всегда так.

– Что случилось? – Бенц уже слышал рассказ одного из полицейских, но ему хотелось узнать мнение Стэна.

– Как я понимаю, сосед встал, чтобы сходить в туалет, выглянул в окно и увидел пламя. К тому времени, когда приехали пожарники, спасать дом было уже поздно. Первая машина прибыла сюда через три минуты, но к этому моменту весь дом уже был в огне. Повезло, что удалось спасти близлежащие здания. – Он показал на одноэтажные дома. Большинство из них представляли собой одинаковые двойные шотганы[6] с декоративными опорами, четырехскатными крышами, дверью с каждой стороны и узкими окнами. – Насколько мы можем судить, пожар начался в задней части дома, в чулане, в котором была старая печь... и по какой-то причине огонь из топки стал распространяться по одному из вентиляционных ходов. Будто он двигался по какому-то медленно горящему веществу в ванную... странно. – Его темные глаза встретились со взглядом Бенца. – Но помимо этого, была жертва – прикованная, о господи. Прикованная. Это ж какому сумасшедшему ублюдку могло прийти такое в голову? – Он вытащил мятую пачку сигарет. Вытащив одну, он предложил ее Бенцу. Тому очень хотелось закурить, но он покачал головой.

– А-а, ты же бросил, да? – Стэн прикурил от зажигалки и затянулся. – Знаешь, Бетти столько лет пыталась заставить меня бросить. Вся эта белиберда, которую они слушают в школе о пассивном курении. Затем, как раз этим летом, она уронила сумочку, и, угадай, что из нее выпало? Полпачки «Мальборо-лайтс». – Он проговорил это сквозь облако дыма. – Вот тебе и на.

– Они взрослеют и начинают осознавать, что мы им лгали почти во всем, – заметил Бенц, наблюдая, как Монтойя разговаривает с людьми, собравшимися на улице. С соседями.

– Десять к одному, что жертва была молода. Ненамного старше, чем Бет Энн или Кристи, если не ошибаюсь, – произнес Стэн, и Бенц сразу же вспомнил слова Оливии Бенчет: «Вы отец, детектив Бенц... Как бы вы себя почувствовали, если бы убийца напал на вашу дочь?»

– Эй, Стэн, сюда. Не поможешь ли, а? – крикнул пожарный из машины.

– Иду, иду. – Он глубоко затянулся, затем кивнул Бенцу. – Потом еще поговорим, – сказал Стэн. – И, Рик, вот еще что...

– Да?

– Поймай этого говнюка, хорошо?

– Можешь не сомневаться. – Бенц смотрел, как Стэн бежит к машине.

Монтойя закончил разговаривать с соседями. Обходя место преступления по краю, он прошел между припаркованных машин, затем перепрыгнул через лужу.

– Что говорит наш патологоанатом? – спросил он.

– Он пришлет нам отчет, но, судя по его словам, наша, так сказать, «свидетельница» совершенно точно знала, что тут происходило.

– Это наводит на размышления, верно? – заметил Монтойя.

– Думаю, нам стоит ее проверить со всех сторон. – Он засунул кулаки в карманы слаксов. – Наверняка она рассказала не все. – Нахмурившись, он вспоминал Оливию Бенчет и то, какой решительной и невинной она казалась. Ему было интересно, что удастся раскопать. Вероятно, ничего, что ему бы хотелось. – Я снова поговорю с ней, а ты займись ее прошлым. Бабушка, мать, парень, была ли она замужем, сколько раз, куда она ходила в школу и все такое.

– Ладно. – Монтойя быстро кивнул.

– Ну, а ты что выяснил? Кто-нибудь из соседей хоть что-то видел?

Монтойя фыркнул.

– Ничего особенного. Никто не может вспомнить ничего подозрительного, а если они что-то видели или слышали, значит, не хотят об этом говорить. За исключением парня, который ходил в туалет в том розовом доме, – он показал на шотган рядом со сгоревшим домом, – никто из соседей не выглядывал в окно, пока они не услышали сирены. Затем они почувствовали запах дыма и заметили, что по соседству все светится, как после ядерного взрыва. – Он с отвращением покачал головой. – Сосед, который заметил пожар, Элвин Джерард, увидел пламя, разбудил свою жену Луа и набрал «девять-один-один». Вот и все. Не считая его утверждения, что этот двухквартирный дом сдавался внаем, но примерно месяц пустовал. Обе части дома были свободны.

– Однако ночью там кто-то был.

– Да. – Монтойя открыл блокнот. – По словам Джерарда, раньше домом владела престарелая чета Джалински. Сначала умер он, затем в течение года жена. Их дети унаследовали дом и стали сдавать его через местную управляющую компанию «Бенчмарк Риэлти». В доме никого не было за исключением представителя «Бенчмарк», который показывал его потенциальным съемщикам, и уборщика, наводящего порядок после прежних жильцов.

Пожарные начинали убирать шланги, соседи расходились, и даже последняя группа телевизионщиков собралась уезжать. Полицейский разбирал заграждения на улице и регулировал движение машин с зеваками-водителями.

– А я загляну в «Бенчмарк», получу там список тех, кто интересовался этим домом, – сказал Бенц. – Что-нибудь еще?

– Да. Может быть. Есть одна зацепка. Один из соседей вытащил свою видеокамеру и заснял пожар, как раз когда прибыли пожарные.

– Пленка у тебя? – Бенца это заинтересовало.

– Да. Парень очень рад был помочь. – Монтойя залез в карман куртки и вытащил кассету. – Думаю, нам сначала придется высидеть поездку Хендерсонов в «Дисней-Уорлд», но после этого мы сможем взглянуть на пожар.

– Может, нам повезет, и мы увидим на пленке что-нибудь интересное, – сказал Бенц, не веря собственным словам. Убийца наверняка скрылся задолго до того, как сонный сосед сосредоточился на адском зрелище, если только он не тащился, наблюдая за опустошением, вызванным его действиями. Такое иногда случалось, и полиции везло. Но это маловероятно. Сейчас наиболее серьезной зацепкой являлась Оливия Бенчет. Глаза Бенца сузились, когда он посмотрел на мокрые развалины, которые еще недавно были домом, и подумал о странной истории, рассказанной Оливией Бенчет, – голая жертва, прикованная цепью, священник с радиоприемником и мечом, годовщина убийства Кеннеди.

– Проверю списки пропавших людей, может, удастся выяснить, кто жертва, затем снова поговорю с госпожой Бенчет.

– Ты уже купился на эти вуду-экстрасенсорные штучки? – Монтойя проглотил ухмылку.

– Пока нет. – Они зашагали к своей машине. – Нам нужно выяснить, что ею движет. Ты поговори с Бринкманом. Вытяни из него все, что он о ней знает, все даже самые незначительные подробности. У него должны быть записи, или файл, или еще что-нибудь. И узнай, не говорила ли она еще с кем-нибудь здесь, в городе, или в соседних округах. Она ведет себя так, словно есть другие убийства, поэтому наведи справки, а я свяжусь с ФБР. Они могут пробить по компьютеру.

– Если что, они обязательно захотят прислать специальную группу.

– Прекрасно.

– Не думал, что тебе нравится работать с федералами. – Они обошли нескольких оставшихся пожарных и толстые шланги.

– Не-а. Не в этом дело. Главное, чтобы они под ногами не путались.

Они подошли к машине, и Бенц скользнул на пассажирское место. Дело каким-то образом связано с этой женщиной-медиумом, и он пустит в ход все средства и выяснит, чего ей, черт возьми, надо.

– Слушай, может, нам стоит проверить всех местных священников, – предложил Монтойя, садясь за руль.

– Наверное. И пока мы будем этим заниматься, может, нам удастся найти одного, которого судили за поджог и убийство, – пошутил Бенц.

Заводя машину, Монтойя фыркнул.

– Видение этой чокнутой оказалось точным на все сто, да?

– Да, или же она в этом участвовала.

– Думаешь?

Бенц покачал головой, вспомнив отчаяние в глазах Оливии, неподдельный страх на ее лице, то, как она кусала нижнюю губу, когда рассказывала свою историю.

– Не знаю, что и думать.

Монтойя дал задний ход и сманеврировал между другими машинами.

– Если она в этом замешана, то зачем же она пришла к нам? Не, это не катит.

Бенц тоже так не думал, но случались и более странные вещи. Он решил ничего не оставлять на волю случая.

– Посмотрим.

– Да, я наведу справки в департаменте транспортных средств, статистическом бюро, администрации социального обеспечения.

– Как только я получу предварительную информацию о ней и отчет патологоанатома, я снова с ней побеседую.

– Слушай, она действительно засекла это преступление. Засекла полностью. Десять к одному, что мы найдем сгоревшее радио и какое-нибудь ожерелье на головке душа, как она и говорила. – Темные глаза Монтойи на секунду встретились с его глазами. – С этой женщиной что-то не так.

– Совершенно верно, Диего.

– Эй, просто отныне я Диего, – отозвался Монтойя, сворачивая в переулок.

– С чего это вдруг?

– Получил наследство. – Он похлопал по видеокассете, торчащей из кармана куртки.

– Ну, конечно. – Бенц уставился в окно. – Диего – фыркнул он.

– Это просто хорошо звучит, тебе не кажется?

– Как тебе будет угодно. – Бенцу было все равно. Жуя свою безвкусную резинку, он бросил взгляд на видеокассету и стал гадать, что же они на ней увидят. Вероятно, ничего. Если только на пленке не зафиксирован убегающий подозреваемый или кто-то в толпе любопытных зрителей, кого никто из соседей не узнал и кто, возможно, был убийцей, наблюдающим за последствиями своих разрушительных действий. Это мог быть и один из соседей. В любом случае их лучшая зацепка – это Оливия Бенчет.

Глава 6

Открывая входную дверь, Оливия услышала, как звонит телефон. Бросив сумку на кухонный стол, она схватила трубку. Хайри С же тем временем пулей метнулся в гостиную.

– Алло? – сказала она, держа трубку между плечом и ухом и снимая чехол с птичьей клетки. Ее попугаиха Чиа взъерошила зеленые перья и пронзительно свистнула.

– Ливви? – Обычно веселый голос Сары был спокойным. Рассудительным. Это могло означать лишь одно. Какая-то неприятность с мужем. В очередной раз. Лео Рестин не мог хранить супружескую верность, и это было большой проблемой. В словарном запасе этого мужчины слово «моногамия» просто отсутствовало. Казалось, он не в состоянии не прикасаться к другим женщинам. Несколько месяцев назад он даже имел наглость заигрывать с Оливией, деловым партнером своей жены. Совершенно ненужное внимание Лео явилось одной из причин ее отъезда из Тусона. Она велела ему держаться от нее подальше, пригрозила, что расскажет об этом Са-Ре, но он продолжал докучать ей. Невыносимый бабник.

– Что случилось? – спросила Оливия, подмигивая Чиа.

– Опять Лео.

Какая неожиданная новость.

– Он снова исчез.

Обычно это означало, что он с какой-нибудь женщиной. Оливия обмотала телефонный провод вокруг руки и уставилась в окно на дымку, подымающуюся над рекой.

– Он просто не может остановиться, верно? – Подруга не ответила. – Сара, ты знаешь, что тебе нужно сделать.

Сара вздохнула.

– Я не верю в развод, Оливия. Знаю, это безумие, но я все еще его люблю.

– Он тебя использует.

– Мне просто нужно подождать, пока Лео повзрослеет.

На это может уйти целая вечность.

– Ему тридцать пять лет, – заметила Оливия. – Сколько, по-твоему, на это понадобится времени?

– Не знаю, но я действительно люблю его, – ответила она. Ее голос задрожал. – Знаю, я кажусь жалкой, как одна из тех неудачниц, которые мирятся со всем, потому что любят ничтожество. Но я действительно люблю его... и ты просто не представляешь, какой он, когда рядом больше никого нет. Он может быть таким милым.

– Вот почему столько женщин западает на него.

Сара шумно вдохнула.

– Извини... вырвалось, – быстро произнесла Оливия. – Я просто не могу смотреть, как ты страдаешь. Если ты будешь продолжать прощать его, он никогда не остановится.

– Знаю, знаю, но никто в моей семье не разводился. Я стану первой.

– А все остальные терпели подобные унижения?

– Наверное. Я не знаю. Я росла, веря, что все выходят замуж и живут счастливо до конца жизни. О, они могли ссориться, орать друг на друга, даже разойтись на время, но в конце концов все налаживалось.

– Все это сказки.

– Развод – это нелегкий шаг.

– Он и не должен быть легким. Выйти замуж гораздо сложнее.

Сара хихикнула.

– Да, может быть. Ну, а как у тебя дела?

– Так себе, – ответила Оливия, но не стала рассказывать о своем видении. Несмотря на увлечение «нью-эйджем», Сара имела солидные католические корни. Еще одна бывшая верующая, но, как чувствовала Оливия, готовая вернуться в лоно церкви. А она сама не такая же случайно? – Оказалось, что этот дом не так легко продать, как я думала. – Она обвела взглядом жилище бабушки с его блестящими деревянными стенами и полами, светящимися от более чем столетней патины. Высокие окна с узкими стеклами открывали впечатляющий вид на реку. Изоляция была практически нулевой, трубы и электричество были проведены спустя несколько десятилетий после постройки дома, а теперь устарели и, вероятно, уже стали опасными. – Нужно многое сделать, прежде чем я смогу выставить его на продажу, и к тому же я не уверена, что действительно хочу этого. Этот дом всегда принадлежал моей семье.

– Значит, ты еще не решила, останешься ли в Новом Орлеане?

– Я точно знаю, что проживу здесь, пока не окончу учебу. А потом, кто знает?

– Все еще работаешь в том маленьком магазинчике у площади?

– Неполный день. Совмещаю с учебой. – Она прислонилась бедром к столу и подумала об эклектической клиентуре «Третьего глаза». Размещенный в уютном местечке напротив Джексон-сквер, магазинчик торговал всем, начиная от высушенных голов аллигаторов до религиозных артефактов. «Нью-эйдж», вуду и немного христианства. – Как дела в Тусоне?

– Замечательно, – ответила Сара, словно говоря всерьез. – Я познакомилась с новой художницей, которая собирается выставить свои работы в углу. Плачу за них только после продажи, и еще у меня есть несколько новых линий хрустальных люстр, которые идут нарасхват. Но я скучаю по тебе. Сейчас все не так, как раньше.

– Ты никого не наняла?

– Ну да. Я наняла девушку, не компаньонку. Девушку с татуировками на руках и не просто с кольцами в носу, бровях и везде, где можно найти крошечную складку кожи, а с английскими булавками! Можешь представить? Она выглядит так, словно работает у портного, а не в магазине в стиле «нью-эйдж».

Оливия засмеялась. Впервые за сегодняшнее утро.

– Осторожней, Сара, начинает проявляться влияние твоей приходской школы.

– Боже упаси.

– Потом ты будешь носить юбку из шотландки, блейзер и наколенники на работу.

– Очень смешно.

– Я так и думала. – Оливия бросила взгляд на бабушкино потертое тростниковое кресло-качалку, стоящее неподвижно рядом с горшком, покрытым блестящими листьями вечно растущей толстянки[7].

– Слушай, мне тут звонят, я пойду...

– Потом еще поговорим, – сказала Оливия, зная, что Сара сгорала от нетерпения закончить разговор и проверить другую линию. Сара, вечный оптимист, вероятно, думала, что ей звонит негодник Лео, уставший от другой женщины и готовый приползти к ней обратно на коленях, чтобы вымолить прощение от своей любящей и святой жены.

Хайри С тявкнул и завертелся у задней двери.

– Хочешь на улицу? – спросила Оливия, открывая дверь, и пес стремглав выбежал на улицу. На горизонте собрались тучи, и воздух перед дождем был теплым и влажным. Пес же тем временем, успев скрыться в зарослях высокой травы и кипариса, обнюхивал землю в поисках белок, опоссума или какой-нибудь болотной птицы.

У Оливии заурчало в животе. Было десять утра, а она уже семь часов была на ногах и получала энергию лишь от кофе и адреналина. Она открыла холодильник и сердито уставилась на довольно скудный набор – два яйца, кусок сыра, полбуханки хлеба и бутылку кетчупа.

– Время для омлета, – заметила она, слыша, как Хайри С осторожно зашел в дом. – Ну а ты? – Она открыла шкафчик, где наполовину полный мешок с собачьим кормом лежал под тремя полками с банками консервированных персиков, абрикосов и груш, которые заготовила ее бабушка. При мысли о бабушке Оливии стало грустно. Очень тяжело терять человека, который так безоговорочно тебя любил.

Насыпав в собачью миску сухого корма, она добавила семян в клетку попугаихи и провела рукой по ее гладким зеленым перьям.

– Разве она не прелесть? – спросила бабушка, когда только принесла птицу домой. – От них столько грязи, знаю, но Ванда была мне должна немного денег и предложила Чиа. Я не устояла. – Глаза бабушки сверкнули, и Чиа с тех пор стала членом семьи.

– Знаешь, бабушка была права. Ты красивая, – сказала Оливия птице, которая вытянула блестящие крылья и клевала зернышки из блюдечка.

Оливия включила радио и засунула в тостер два кусочка хлеба. Пока пес быстро справлялся с завтраком, она зажгла плиту и взбила два яйца. Пэтси Клайн запела о потерянной любви. Замечательно. Как раз то, что мне нужно услышать. Какой прекрасный стимулятор, – подумала Оливия, когда яйца запузырились, и принялась натирать на терке сыр. Последние ноты песни начали затихать, и вмешался Болтливый Роб, диджей, чтобы рассказать о репортаже, сделанном незадолго до смерти звезды, классической исполнительницы песен в стиле кантри. Его глубокий баритон с легкостью вылетал из динамиков, и он говорил так, словно знал всех слушателей лично. Оливии это нравилось.

За несколько месяцев, которые Оливия провела в Луизиане, она постепенно стала узнавать некоторых местных дикторов и диджеев. Из радиостанций она в большинстве случаев слушала «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей», ту самую станцию, где Саманта Лидс, также известная как «Доктор Сэм», раздавала звонящим свои советы. Именно эту станцию она «слышала» ночью во время видения.

Этого проклятого видения.

Вспоминая ужасное убийство, Оливия каждый раз испытывала одно и то же леденящее ощущение в душе. Поэтому не надо. Не надо об этом думать. Но даже когда она отчитывала саму себя, воспоминание о жертве, умоляющей о прощении, пронеслось в ее мозгу. В рассеянности Оливия провела костяшками пальцев по терке.

– Ой. Черт. – Потекла кровь, и она быстро принялась сосать пальцы, затем открыла кран и сунула руку под холодную воду. – Я идиотка, – пробормотала она Хайри С. – Настоящая идиотка.

Дело в том, что Оливия волновалась, потому что не могла забыть об этом кошмаре. Она надеялась, что поможет разговор с полицией. Но явные сомнения Бенца охладили ее пыл. Прочитав статью в газете, она понадеялась, что он, возможно, будет не таким, как остальные, а более восприимчивым. Но он оказался не лучше Бринкмана.

– Придурок, – пробормотала она.

Может, сомнения Бенца обоснованы. Вдруг это был всего лишь сон, по-настоящему ужасный дурной сон.

– Да, а еще, может, я королева Англии, – проворчала она, замотав пальцы бумажным полотенцем и умудрясь посыпать яйца моццарелой.

Щелкнул тостер.

Оливия положила ломтики на тарелку и как раз протягивала руку к маргарину, когда услышала новости.

– ... пожар унес жизнь женщины, личность которой еще не установлена. Огонь вспыхнул около трех часов этой ночью в районе Сент-Джон...

Оливия прислонилась к краю стола и слушала эту отрывочную информацию. Пресса знала лишь основные сведения. Пожар. Мертвая женщина. Предполагается поджог. Об убийстве ничего. Ни слова об убийце, скрывшемся в ночи.

Но Рик Бенц знал.

И он позвонит ей.

Совершенно необязательно быть медиумом, чтобы до этого додуматься.

Глава 7

От управляющей компании толку оказалось мало. Бенц, забрав свою собственную машину в участке, туда заглянул и узнал лишь, что Оскар Кантрелл, владелец «Бенчмарк Риэлти», отсутствует. Но секретарша Марлей, эксцентричная брюнетка в красных очках в пластиковой оправе, уверила Бенца, что дом, где произошел пожар, был свободен с сентября, когда несколько студентов Тулейнского университета[8] сбежали, не заплатив за несколько месяцев.

– Просто невозможно сдавать дома студентам, – поведала Марлен и добавила, что пятеро парней, которые снимали обе части здания, оказались любителями устраивать вечеринки. Они нанесли дому ущерб, на покрытие которого уборки и залога оказалось недостаточно. Сейчас владельцы, брат с сестрой, живущие в разных штатах, подумывают о продаже.

Марлен говорила несколько задыхаясь. Все это время она жевала жвачку и энергично жестикулировала.

– Мы тут за всем следим, пока владельцев нет в штате. Уэс, это брат, он живет в Монтгомери, а Мэнди – она замужем, и теперь ее фамилия Сиверсон – сейчас в Хьюстоне. Они не ладят. – Она щелкнула жвачкой. – Мэнди хотела реконструировать дом – знаете, там действительно было две части, но Уэс не хотел вкладывать в него ни цента. – Темные, сильно накрашенные брови поднялись над тонкой красной оправой, словно она хотела поведать мудрость веков. – Едва похоронив мать, он обратился к нам по поводу продажи дома. Он был довольно непреклонен, хочу вам сказать, но Мэнди на это не пошла. Она замужем, как я уже говорила, и хочет держать дом в качестве вложения – хочет все там отремонтировать и подправить, знаете ли. Но с Уэсом, это совсем другая история. Он чуть с ума не сошел, скажу я вам, когда эти последние съемщики слиняли. Пошумел тут и захотел, чтобы босс компенсировал разницу. – Она закатила глаза и издала языком звук, напоминающий кудахтанье курицы. – О да, подобное должно было случиться.

– Я бы хотел получить список всех, кто интересовался этим домом с тех пор, как он стал свободным, а также всех тех, кого вы нанимали для ремонта и приведения его в порядок.

– Легко, – уверила его Марлен, и ее пальцы забегали по клавиатуре компьютера. – Секундочку, и все будет готово. У нас каждый объект недвижимости занесен в журнал – что-то вроде дневника, знаете ли. – Допотопный принтер начал с шумом распечатывать несколько страниц в контрапункт к ее быстрому жеванию резинки, и через несколько минут секретарша, гораздо более квалифицированная, чем казалось на первый взгляд, вручила ему распечатку.

Марлен ответила еще на несколько вопросов, и оказалось, что она может сообщить всевозможные сплетни, а вот в том, что действительно важно, она помочь не в состоянии. Бенц сделал себе пометку проверить владельцев и их недавние передвижения. Он просто хотел убедиться, что они не нагрянули в город и не спалили дом ради страховки.

Правда, мошенничество со страховкой совершенно не объясняло, зачем какую-то женщину пытали и убили в доме. Слова Стэна Пальяно все еще звучали у него в голове: «Ее руки и ноги были прикованы... но голова... она была почти отрезана».

Потом Стэн спросил его, какой же это чокнутый ублюдок мог совершить такое ужасное преступление.

Бенц не знал.

Но был человек, который, возможно, знает. Оливия Бенчет. Эта леди предсказала преступление. Причем с поразительной точностью.

– Говорю тебе, она самая что ни на есть чокнутая, – сказал Бринкман, когда Бенц догнал его в коридоре возле одной из комнат для допроса. – Я дважды разговаривал с ней, и оба раза она приходила со своими бреднями, этой чушью насчет убийств, которые она видела, снами о том, как кого-то убивают. Но она не сообщила мне ничего конкретного. Ни трупа, ни места убийства, ни даже какого-нибудь треклятого дымящегося пистолета. Ничего. Судя по тому, как ты меня разыскивал, тебя интересует мое мнение. Вот оно: у нее не все дома... или, может, ей просто нужен партнер для...

Но Бенцу было не до пошлых шуток. Направляясь к лестнице, они обогнули по пути группу полицейских в форме. Он сказал:

– Я просто хочу посмотреть рапорты. На этот раз есть и тело, и место убийства, и если не пистолет, то, черт возьми, меч.

– Я об этом слышал. Неподалеку от эспланады, да?

– Именно.

– Господи. И она это предсказала? – Бринкман покачал головой, на которой красовалась поблескивающая в свете ламп веснушчатая лысина, окруженная черными волосами, растущими в форме подковы. Полицейские с шумом поднимались по лестнице, а навстречу им спускались двое других. – Зверство.

– Как, по-твоему, зачем она приходила со своими глупостями раньше и почему теперь ее слова подтвердились?

– Дуракам везет? Будь я проклят, если знаю. – Бринкман прошел через двери в приемную, окруженную кабинетами. – Но должен признать, что эта женщина заинтересовала меня. Она казалась такой уверенной в своей правоте. Поэтому я навел кое-какие справки. Выяснилось, что она из целой семейки психов. Ее бабушка называла себя жрицей вуду или кем-то в этом роде лишь из-за того, что в ней была одна восьмая негритянской крови, а ее мать выходила замуж четыре или пять раз, потом еще отец, который провел большую часть своей жизни в тюрьме штата Миссисипи...

– Постой, постой. Это ты о чем? – спросил Бенц, когда они дошли до дверей второго этажа.

– Ты не знал? Старина Реджи Бенчет замочил тут одного, – воскликнул Бринкман, надвигая очки на переносицу. Его губы медленно растянулись в улыбке, когда он понял, что сообщил новую информацию. – Это все в моем рапорте. Реджинальд Бенчет освободился досрочно в этом году.

– И?

– Насколько мне известно, он старается не ввязываться ни в какие сомнительные дела. – Бринкман улыбнулся. – Настоящий образцовый гражданин. Обрел бога или что-то вроде того. Я пришлю тебе данные, и тогда решай, насколько ты можешь верить рассказу Оливии Бенчет. Если она знала, что происходит, когда ту женщину убивали, могу поспорить, что она тоже принимала участие... а хотя нет, она не похожа на убийцу. А-а, до меня дошло. – Бринкман щелкнул своими толстыми пальцами. – Она видела это. Во сне.

– Она так и говорит.

– И ты в это веришь? Если так, у меня есть земля во Флориде...

– Перестань, Бринкман. Просто пришли мне данные – раздраженно бросил Бенц. Он не верил в теорию насчет видений, но и не мог представить, что эта женщина была каким-то образом замешана в убийстве. – Может, нам стоит оправдать ее за недостаточностью улик.

– О господи, теперь ты заговорил как представитель сочувствующей стороны. – Он покачал головой и фыркнул. – А я вот только-только начал думать, что ты можешь стать приличным копом.

– Просто пришли мне рапорт, – резко сказал Бенц.

– Прости меня, отец, ибо я согрешил. – Избранник преклонил колена у алтаря и в блестящей поверхности потира увидел искаженное отражение своего лица. Мерцали свечи, и сквозь стены этого сквозистого святилища проникал запах реки. Затхлый. Сырой. Вода двигалась непрерывно, и ее нельзя было удержать. У них было много общего, у него и у Миссисипи. Они хранили в себе секреты, тайны, которые никогда не будут раскрыты.

– Я возгордился, отец, и я... – Он тяжело сглотнул, зная, что должен признаться в ужасном грехе. – Я... испытывал вожделение к тем женщинам, и, хотя я чувствую твою силу, отец, моя... плоть слаба. Так слаба. Молю тебя даровать мне силу и прощение...

Он закрыл глаза, напряженно прислушался и наконец услышал голос бога, назначающего ему епитимью.

Прошептав чуть слышное «аминь» и аккуратно перекрестившись, он встал и медленно направился к нише, где висели его стихари... одним меньше сегодня. Его любимый. Оставленный для сожжения. Из-за шлюхи.

Ее фотография тоже была там. Он взял ее из комнаты и аккуратно прикрепил к календарю, висящему на стене, тщательно закрывая дату – двадцать второе ноября, праздник святой Сесилии. А... она была такой доверчивой... пока не стало слишком поздно. Он не думал об этом теперь. Не мог. На него была наложена епитимья. Он зашагал обратно к нише.

Аккуратно отодвинув ризы в сторону, он открыл кодовый замок и проник туда, где он держал то, что ему было дороже всего. Он добавил длинную прядь золотистых волос к другим своим сокровищам, другим прядям волос, ногтям, затем принялся перебирать медали и цепочки, пока его пальцы не нащупали оружие.

Ах.

Крошечная, легкая как перышко плеть с острыми искрящимися драгоценными камешками, вделанными в похожие на ленточки ремешки. Раны, наносимые ими, не были глубокими и не вызывали сильного кровотечения, но причиняли достаточную боль, напоминающую ему, что он, как и все смертные, был рожден в первородном грехе.

Избранник снял с себя одежду и, голый, снова преклонил колена перед алтарем. Затем опустил голову и забормотал молитву об искуплении.

Не за убийство. Теперь он понял. Это было необходимо. Как всегда. Воля божья. Даже насилие, разве оно не было предопределено? Разве он не выполнял приказы избавлять землю от низких грешниц в выбранный господом день?

Да, но он чувствовал вожделение, этот сильный первобытный голод, который даже сейчас бушевал у него в крови. Неистовое. Темное. Желание.

Он не может быть слабым. Он глубоко вдохнул. Подготовился. Высоко поднял свою плеть, затем сделал резкое движение.

Удар!

Кожаные пальцы вонзились ему в плечо, и он напрягся.

Боль, восхитительная боль пронзила его. Кровь быстрее побежала по венам. В паху стало жарко. Он отвел кнут и снова сделал резкое движение.

Удар!

Маленькие острые камешки причиняли боль, подобную укусу сотни ос. Он с шумом втянул воздух. Почувствовал, как выступает кровь. Достаточно, чтобы смыть его грехи.

Он снова резко взмахнул рукой.

Удар!

Его напряженный член начал пульсировать. Болезненно. И это доставляло удовольствие.

Он подумал о той женщине. О том, как ее светлые кудри ниспадали на гладкую белую шею. Сесилия. Шлюха. Дочь Сатаны. Она была так прекрасна... ее тело совершенно... гладкая шея словно призывала к себе... его меч или рот? Он вообразил, как взбирается на нее, пока она стоит на коленях. Ее тело дрожит, губы молят о прощении, а его зубы впиваются ей в шею, в то время как он входит в ее жаркую, влажную плоть. Даже сейчас он представлял, как свисают ее тяжелые груди, розовые соски почти касаются пола. Как бы ему хотелось погладить их руками, сжать их, услышать ее крик, когда он войдет в нее еще глубже.

Грешник! Осквернитель! Ты хочешь ее, и поэтому ты слаб!

Он резко взмахнул кнутом. Удар!

Боль пронзила его плоть. Он вдохнул сквозь зубы. Еще! Кожаные пальцы засвистели в воздухе. Удар!

Его тело дернулось.

Да! Эта шлюха заслуживала смерти.

Он отвел руку. Напрягся. Взмахнул рукой.

Удар!

Слезы заструились у него из глаз, когда он ощутил, как священный свет омывает его. Он будет бороться со своей похотью, своей слабостью и продолжит убивать, Дабы очистить землю от шлюх сатаны.

Такова божья воля.

Глава 8

Оливия услышала скрип шин и, выглянув в окно, выходящее на дорожку, увидела, как из патрульной машины вылезает Рик Бенц. Даже рядом с поросшими мхом дубами он казался здоровяком – мускулистый, даже коренастый, с глубоко посаженными глазами и лицом человека, много повидавшего в жизни. На нем была куртка, свободная в талии, но плотно сидящая в плечах, слаксы, белая рубашка. И наплечная кобура. Она мельком увидела гладкую кожу и рукоятку пистолета.

Некоторые женщины сочли бы его красивым, – неохотно подумала она. Квадратная челюсть и густые каштановые волосы придавали ему определенную привлекательность. Его грубоватое, морщинистое лицо вызывало интерес, а небольшая седина у висков отнюдь не отталкивала. Но помимо оружия именно блеск в суровых глазах и манера сжимать челюсти – не терпящая компромиссов решительность – напомнили ей, что он полицейский.

И неприступный.

Нельзя сказать, что Оливия присматривалась. Но она заметила, что у него нет обручального кольца, и она где-то читала, что он разведен и его бывшая жена умерла.

Она дала зарок не связываться с мужчинами после того, последнего, с которым она едва не пошла к алтарю. Кроме того, Бенц не был мужчиной ее типа.

Она открыла дверь раньше, чем он успел постучать, и Хайри С, выскочив из кухни, принялся лаять как бешеный.

– Прекрати! – приказала Оливия, и пес на этот раз действительно умолк. Оливия встретилась взглядом с Бенцем. – Вы нашли ее, да?

– Мы кое-кого нашли.

О господи. В глубине души у нее теплилась слабая надежда, что она ошиблась. Что, как и думал этот детектив, ей просто приснился кошмарный сон. Но теперь даже малейшая надежда была потеряна.

– Это женщина, о которой я вам говорила. Та, в огне.

– Я бы хотел поговорить с вами о ней.

Наконец-то.

– Входите. – Она открыла дверь шире, и пес пулей выбежал на улицу.

– Спасибо. – Держа руки в карманах слаксов, он вошел в дом и увидел книжный шкаф, растения в горшках, бугорчатый диван и стулья. – Мы должны заново уточнить кое-что из того, что вы рассказывали раньше.

– Хорошо. Большая часть дня у меня свободна, затем около четырех мне нужно встретиться со своим преподавателем.

– В пятницу так поздно? – На тесной кухне с низкими потолками и пожелтевшими сосновыми стенами Бенц, с его ростом около шести футов и трех дюймов, казался еще больше. Пригнувшись, он миновал свисающий с потолка масляный фонарь, прибор, который бабушка Джин отказывалась заменить лишь из-за того, что боялась отключения электричества. Чиа в своей клетке издала пронзительный звук, переходя с одного конца жердочки на другой и осторожно наблюдая за незваным гостем.

– Ш-ш, Чиа! – велела Оливия. – Еще одна сирота моей бабушки. Чиа не любит, когда ее не замечают. Она обязательно должна высказаться.

– Типично женская черта.

– Что? – Глаза Оливии сузились.

– Эта была шутка, – объяснил он.

– Неудачная.

– Согласен. Значит, вы должны встретиться со своим преподавателем.

– Да. С доктором Лидсом в Тулейнском университете.

Оливия внезапно почувствовала, что атмосфера на кухне вдруг стала холоднее, будто она включила кондиционер. Чувство юмора Бенца словно испарилось. Его стальные глаза блеснули.

– Вы его знаете? – спросила она.

– Мы встречались. – Из кармана Бенц достал тот же самый маленький магнитофон. – Это не должно занять много времени. – Он поставил магнитофон на кухонный стол, где пытался цвести кактус благодарения. В маленький микрофон он произнес, что продолжает беседу, назвал число и время и, произнеся по буквам имя Оливии, добавил, что находится с ней в ее доме. Но за стол он не сел, а прислонился к нему бедром.

– Вы сказали, что недавно снова приехали в Луизиану. Когда именно? Летом этого года?

– Да. Я приехала в конце июля, когда заболела моя бабушка. – Она показала на одну из фотографий в рамках, висящих на стене возле заднего крыльца. – Вот мы на фотографии. Ее сделали давно. – На снимке бабушка с седыми волосами, заплетенными в косу, держала босую Оливию на руках. В то время ей было около пяти лет. На ней были шорты с рваными краями и футболка. Девочка в восторге запрокинула голову. Солнечный свет струился сквозь деревья и пятнами падал на сухую траву. На заднем плане – живая изгородь с розовыми цветами, единственным темным местом на фотографии была едва заметная тень в самом низу.

Бенц тоже ее заметил.

– Кто делал снимок?

Оливия напряглась.

– Мой отец. Это был один из редких случаев, когда он соизволил прийти.

– Он вас не растил? – спросил Бенц. Она перевела дух.

– Отец? Он вовсе не был образцовым отцом вроде Уорда Кливера[9]. Его часто не было рядом. В основном меня растила бабушка Джин. – Она не любила говорить о своей семье. Даже слово «дисфункциональная» не подходило для ее описания. – О... извините... не хотите ли кофе или... или, господи, у меня, кажется, больше ничего нет.

– Лишь в том случае, если и вы его хотите.

– Отчаянно хочу, – признала она. – Это... такая нервотрепка.

К ее удивлению, он действительно улыбнулся, и на мгновение мелькнули его белые зубы.

– Ну да. Конечно. Кофе – это здорово.

Она знала, что он просто пытается ее успокоить, но это радовало. Ей нужно было успокоиться. Став на цыпочки, Оливия потянулась к верхней полке одного из немногочисленных шкафчиков, к той, где она держала «хорошую» посуду, которой никогда не пользовалась. Бенц пришел ей на помощь и вынул две фарфоровые кофейные чашечки.

– Спасибо. – Она поставила чашки на стол и потрогала стоящий в кофеварке стеклянный сосуд с кофе, сваренным несколько часов назад. – Итак... вы спрашивали о моей семье. Я не очень-то люблю о ней говорить. Моего дедушку убили на войне. Бабушка больше не выходила замуж. Большую часть времени она заботилась об остальных.

– О ком?

– В основном обо мне. О моей маме, когда она была поблизости. О моей сестре Чандре, пока она не умерла. Ей было лишь два года. Несчастный случай – упала в воду, – пояснила Оливия, прибегая к той же самой фразе, которую она всегда использовала, когда кто-нибудь спрашивал ее о семье. Несчастный случай. Это так просто. Но его не было. Может, и смерти-то не было.

– А где сейчас ваша мама?

– Хороший вопрос. – Она налила кофе. – Вообще-то я думаю, она в Хьюстоне вместе с мужем, Джебом Мартином, а по сути, настоящим КОЗЛОМ.

– Он вам не нравится.

Дернув плечом, она ответила:

– Он, наверное, почти такой же, как любой из них, но нет, он мне не нравится, и я действительно не понимаю, какое отношение все это имеет к случившемуся сегодня утром.

– Возможно, никакого. Но не каждый день кто-то врывается ко мне в кабинет и заявляет, что наблюдал за убийством таким образом, как вы.

Оливия не стала спорить. По крайней мере, он ее слушал. Она протянула ему чашку.

– У меня есть молоко, но нет сахара.

– Черный будет в самый раз.

– Я унаследовала этот дом и еще не решила, сколько буду в нем жить.

Пока шла запись, Бенц подошел к окну и устремил взгляд на реку – сквозь деревья просачивались лучи солнца, неподалеку от дома и маленького двора тянулась полоса мутной воды.

– А ваш отец?

Оливия закрыла глаза. Лучше покончить и с этим.

– Я уже несколько лет ничего о нем не слышала. Он... он в тюрьме – в Миссисипи, кажется. Последний раз я его видела, когда училась в начальной школе. – Она ожидала других вопросов об отце, но, к счастью, он не стал продолжать эту тему.

– А Тусон?

– Что Тусон?

– Почему вы уехали оттуда?

– Кажется, я уже объясняла. Бабушка болела, а я уже решила поступить в аспирантуру. Меня приняли в Тулейнский университет, и, подумав, что это судьба, я переехала сюда. Моя деловая партнерша выкупила мою долю в магазине.

У двери заскулил пес, и Оливия распахнула ее. Вбежал Хайри С, взъерошенный клубок меха.

– Пес моей бабушки, – пояснила Оливия, прежде чем Бенц спросил. – Тоже перешел ко мне по наследству. Хайри С... назван в честь любимого президента[10] бабушки Джин, только пишется немного по-другому.

– Не слишком-то он похож на сторожевого пса.

– Au contraire[11], детектив. Его просто не удержать, когда кто-нибудь приходит, не так ли? – спросила она пса, почесывая ему ухо.

– Я обычно советую завести ротвейлера или питбуля.

– Спасибо, но я предпочитаю его.

– И птицу.

– Точно, и птицу.

Он обвел взглядом маленький дом.

– Соседей поблизости нет, а у вас жуткие кошмары. Вам не страшно? Вы сообщили, что почувствовали, как убийца каким-то образом мельком вас видел. А вы тут в такой изоляции. Не опасаетесь, что он может к вам пожаловать?

– Вряд ли он знает, кто я.

– И все-таки.

Она вспомнила ощущение, будто кто-то наблюдал за ней через окна, ощущение, от которого кровь стыла в жилах.

– Я стараюсь бороться со страхом. У меня есть собака, бабушкин дробовик, и я запираю замки. Я осторожная, – сказала она. – Вы должны помнить. Я здесь выросла. Это мой дом.

– Вам бы не помешала система безопасности.

– Возможно, вы правы, – согласилась она. – Я об этом подумаю.

– Хорошенько подумайте. – Бенц выдвинул один из стульев с плетеной спинкой у маленького стола. – Хорошо, давайте поговорим об этой ночи, – предложил он, вынимая маленький блокнот из кармана куртки. – Кто-нибудь может подтвердить, что вы были здесь?

– Здесь, в доме... нет... я была одна... эй, минутку, – воскликнула она в изумлении. – Что вы хотите сказать? Мне нужно алиби?

– А оно вам нужно?

– Нет. Именно я сообщила вам об убийстве, помните? Я только что вам сказала, что живу одна. С собакой.

– Я просто выясняю, что случилось. Вы отправились спать как обычно и...

– И, кажется, я проспала часа три. – Она пристально посмотрела на него, садясь за стол напротив. – Послушайте, я не знаю, как это объяснить, понимаете? Я привыкла к этим... снам или видениям, когда была маленькой... к тому, что происходило... но они были не всегда, и были... другими, я думаю. – Она взглянула на застекленные створчатые двери и нахмурилась. Сколько раз она пыталась объяснить, что она видела? Сколько раз ей не верили, смеялись над ней и называли ненормальной? Рик Бенц, детектив он или нет, был точно таким же, как и все остальные, которых она безуспешно пыталась убедить.

Ее изучали его серые глаза.

– Я пришла в участок, чтобы помочь вам. Полагаю, вы здесь по той же причине и после того, как вы нашли ту женщину, вам действительно понадобится моя помощь. Я не могу сообщить вам ничего нового.

– А убийца? Расскажите мне о нем.

– Я думала об этом, – ответила она, пытаясь сдержать гнев. Какая наглость даже предположить... Она перевела дух и велела себе просто потерпеть. – Как я уже сказала, он был одет как священник и всё требовал, чтобы та женщина исповедовалась в своих грехах. Но у меня нет полной уверенности, что он действительно священник, в смысле, я никак не могла узнать, давал ли он на самом деле обет.

– Вы не видели его лица из-за маски, но слышали его голос.

– Да. На фоне органной музыки по радио.

– Вы бы узнали его голос, если бы снова его услышали?

– Не знаю, – задумавшись, признала Оливия. – Он шептал.

Бенц наморщил лоб.

– А какого он роста? Определили ли вы это, когда он снял свое облачение? Какого он телосложения?

– Он был в хорошей форме... атлетического телосложения. Где-то около шести футов, но это лишь догадка. Вроде бы он не был толстым, но и худым его не назовешь. Он не походил на бегуна на длинные дистанции. Может, все дело в одежде, но я думала... Мне показалось, что у него телосложение, как у лыжника или пловца, потому что у него были широкие плечи, но узкие талия и бедра.

– Вы сказали, вам показалось, что он смотрел на вас.

– Да. Он поднял взгляд и начал пристально смотреть.

– Но вас там не было, – уточнил Бенц, наконец взяв чашку и делая глоток.

– Нет, он словно чувствовал меня.

– Значит, что получается? У вас с ним телепатическая связь?

Она покачала головой:

– Мне бы и самой хотелось знать или понимать это... но когда это происходит, у меня болит голова, и потом я чувствую себя измученной.

– А сколько раз с вами такое случалось?

– Несколько, – признала она. – Но никогда не было так отчетливо, столь живо. – Она сделала глоток кофе, но совершенно не ощутила его вкуса.

– Какого цвета были его глаза?

– Я не смогла определить цвет, – со вздохом ответила она. – В комнате было дымно, и он прищуривался...

Бенц казался сердитым.

– Значит, несмотря на то, что вы каким-то образом умудрились увидеть его, вы не можете вспомнить ничего особенного, что бы помогло узнать этого священника в толпе.

– Нет. – Она стиснула зубы, удерживая резкий ответ, готовый сорваться с языка, потому что детектив Бенц просто выполнял формальности, но все еще не верил ей. – Думаете, я это сочиняю?

Его челюсть дрогнула.

– Это все кажется каким-то надуманным.

– Тогда откуда же я столько знаю?

Он наклонился вперед, и она впервые заметила цветные прожилки в его серых глазах и линии в уголках его рта.

– Вот в чем вопрос, не так ли? Откуда вы столько знаете?

– Я уже говорила вам, детектив, но, очевидно, вы мне не доверяете. Вы, кажется, считаете, что я каким-то образом замешана в этом жутком убийстве и как последняя дура помчалась в полицию, чтобы меня там осмеяли и затем разоблачили!

– Это тоже как-то надуманно.

– Тогда зачем же вы сюда приехали?

– Мне бы хотелось добраться до правды.

– Верьте мне, и я хочу того же не меньше вас, – сердито выпалила она. Какой же дурой она была, если надеялась, что он ей поверит. Что увидит доказательство и доверится ей.

В виске Бенца запульсировала жилка.

– Вы хотите сообщить мне что-нибудь еще?

– А вы хотите еще о чем-нибудь спросить?

– Пока нет, но, возможно, позднее у меня появятся вопросы.

– Конечно. – Она не смогла сдержать сарказма в голосе несмотря на то, что дала себе слово не злить полицейского.

Бенц выключил магнитофон и убрал его в карман.

– Если вы о чем-нибудь вспомните...

– Не сомневайтесь, вы узнаете об этом первым.

Он закрыл блокнот.

– Знаете, Бенц, я надеялась, что вы мне поверите.

– Дело не в том, верю я вам или нет, – ответил он, ставя на место стул. – Важно другое: можете ли вы дать мне информацию, чтобы я с ее помощью поймал этого сумасшедшего ублюдка. Прежде чем он совершит еще одно преступление. Может, вам стоит получше разобраться в своих видениях. Например, постараться, чтобы они происходили раньше, чем что-то произойдет. А не потом. Вот это бы помогло.

Глава 9

– Что ж, давай-ка посмотрим этот фильмец, – сказал Монтойя, вставляя кассету в небольшой моноблок, стоящий на шкафу с документами в кабинете Бенца. Как обычно, он был в своей неизменной кожаной куртке, и пахло от него табачным дымом. – Это копия видео, снятого Хендерсоном. Я переписал его с диска камеры на видеокассету и на компакт-диск, чтобы мы могли посмотреть его на компьютере. Оригинал среди других улик.

Бенц встал со стула и обошел стол. Монтойя тем временем нажал нужные кнопки, и на экране возникла картина пожара. Местами, когда оператор делал панорамную съемку улицы, изображение дрожало, и было смазанным. Собрались соседи и зеваки. На фоне уличного движения слышались обрывки разговоров и вскрики. С громким треском взорвалось окно.

– Господи! – закричал человек с камерой, когда пламя взметнулось от крыши к небу. – Моника, ради всего святого! Уведи отсюда детей... я сказал... нет, отведи их в дом. Сейчас же! Они потом посмотрят запись. Быстрее. – Раздались недовольные детские голоса, и заплакал какой-то малыш, но человек с камерой продолжал снимать пожар. К небу поднимался черный дым, раздался вой сирен. Камера сместилась, чтобы заснять с ревом проносящуюся по улице пожарную машину с включенной мигалкой. За ней ехала еще одна машина, спасательный фургон и полицейские машины. Спасатели высыпали из автомобилей.

– Назад, – закричал полицейский, в то время как пожарные наводили шланги на здание.

– Вы можете пробраться внутрь... Сюда... – послышался на расстоянии крик Стэна Пальяно. Бенц смотрел, как пожарники пробиваются через дверь, чтобы бороться с огнем и проверить, нет ли кого внутри.

Бенц напряг челюсти, думая о женщине внутри... прикованной к этой проклятой раковине. Пожарные быстро двигались в разных направлениях и выкрикивали приказы, полицейские машины с мигалками останавливались возле оцепленной территории, а толпа любопытных все росла. Как всегда, – подумал Бенц, глядя на нечеткие кадры.

– Так, эти двое... – сказал Монтойя, показывая на пожилых мужчину и женщину. – Это Джерарды. Они и вызвали пожарных. Живут в соседнем доме, а вот этот... – он показал на лысого мужчину чуть старше тридцати лет, – живет на соседней улице... – Под одним из деревьев собралась семья и крошечная болезненного вида женщина с собакой. В кадр попадали и другие люди, но их изображения были расплывчатыми, поскольку снимающий фокусировал линзы камеры на горящем доме.

– Не слишком-то много пользы от этого, – сказал Монтойя, глядя на экран и делая глоток кофе из бумажного стаканчика.

– Подожди. – Камера снова переместилась, и появилось изображение группы тинейджеров, трех мальчиков и девушки, глазеющих на пожар, и кучки любопытных, собравшихся в тени.

– Перемотай-ка обратно, – резко сказал Бенц, разглядев кое-кого в свете уличного фонаря. Этот человек находился слишком далеко, чтобы его освещали адские отблески пожара. Монтойя нажал кнопку обратной перемотки, а затем кнопку воспроизведения. На экране замелькали кадры. – Останови. Вот оно.

Монтойя нажал паузу. Картинка была размытой, но на ней имелся одинокий человек, едва попавший в кадр. Изображение было настолько неясным, что нельзя было определить, мужчина это или женщина.

– Как насчет этого человека? – Бенц указал на экран, где расплывчатая фигура затаилась возле дерева.

– А что?

– Он единственный среди всех этих зевак, рядом с которым никого нет. Он один. Держится в сторонке, сам по себе.

Глядя сузившимися глазами на экран, Монтойя произнес:

– Рядом с ними могли быть и другие люди, которые просто не попали в кадр. – Он показал на экран. – Посмотри слева от него. С той стороны вполне мог кто-нибудь стоять, кто-нибудь, кого Хендерсон просто не заснял.

– Может, и так. А может, и нет.

– И еще на другой стороне улицы, которую Хендерсон не снимал, тоже могли быть люди.

– Но у нас есть этот человек. Отметь кадр. Пусть его увеличат и рефокусируют, если возможно, чтобы получить более четкое изображение. – Бенц прищурился, пристально глядя на темную фигуру. Вдруг это тот, кого они ищут? Могло ли им так повезти? Он в этом сомневался; не верил в удачу, но сейчас это было все, чем они располагали. – Пусть увеличат все кадры, на которых имеются зрители. Наш парень наверняка попытался смешаться с толпой.

– Я попрошу сделать бумажные и цифровые копии. – Монтойя снова нажал кнопку воспроизведения, и они молча досмотрели оставшуюся часть записи. Ничего особенного они не увидели. Карл Хендерсон держал видоискатель на пламени, и на последующих кадрах были пожарные, направившие шланги на дом, и огромные фонтаны воды по дуге лились на крышу, чтобы погасить пламя.

Когда запись окончилась, Монтойя достал кассету из моноблока и положил ее в карман.

– Постараюсь раздобыть для тебя картинки как можно быстрее. Ты говорил с нашей главной свидетельницей? С чокнутой?

– С Оливией Бенчет? Да. – Хотя Бенц был согласен с тем, что Оливия немного «того», ему было неприятно слышать, как Монтойя озвучил его мысли.

– Ну и какова ее история?

– Она осталась в Луизиане, потому что ее бабушка умерла несколько месяцев назад. Оливия приехала сюда, чтобы ухаживать за старушкой, когда та заболела. Затем бабушка отдала концы, и Оливия осталась здесь. Сейчас она учится на магистра в Тулейне.

– Что она изучает? Вуду? Не этим ли занималась ее бабушка?

– Близко к этому. Психологию. – Бенц уже успел навести справки об Оливии. Он связался с университетом, и секретарь неохотно выдал ему копию ее табеля и расписания занятий.

– Психологию? Еще одна? Я думал, мы перестали иметь дело с психиатрами после того, как закрыли дело Религиозного Убийцы.

– Похоже, психические расстройства встречаются в наши дни сплошь и рядом.

– Так что плохого в прозаке? Не думай о том, чтобы сходить к психиатру. Просто прими таблетку. Это гораздо легче. – Монтойя поправил воротник куртки. В его ухе поблескивала алмазная сережка. Чертов денди, вот кто он был. – Если хочешь знать мое мнение, они все начинают заниматься этой профессией, потому что у них самих с мозгами не все в порядке. Они идут к психологу, и им начинает нравиться лежать на кожаных диванах и говорить о себе. И затем – бац! – у нас появляется избыток специалистов по головам, которые занимаются частной практикой или раздают советы по этому чертову радио. Господи, ты только подумай. Психиатр, который считает, что у нее бывают... – он прервался, чтобы изобразить пальцами кавычки, – ...«видения». Тяжелый случай. И что еще хуже, у нее была бабушка – жрица вуду. Она ведь так рассказывала? Только этого нам сейчас не хватает. А потом будет убийство, какое-нибудь жертвоприношение со связкой мертвых куриц.

– Даже не заикайся об этом, хорошо? – раздраженно сказал Бенц.

– Да, что ж, ты просто подожди.

– А ты прикинь. Один из ее преподавателей – доктор Джереми Лидс.

– Серьезно? – Теперь Монтойя был поражен. – Мир тесен.

– Иногда слишком тесен.

– А ты разузнал что-нибудь об этой Оливии?

– Так, кое-что. Предварительные данные. Навел небольшие справки, и у меня есть записи Бринкмана. – Бенц снова сел на стул и быстро пролистал свои материалы. – Информация из Тулейнского университета подтверждается. Похоже, она никогда не выходила замуж, но была к этому близка. Она бросила парня у алтаря и уехала в Тусон примерно шесть лет назад. Этот парень, Тед Браун, разозлился, преследовал ее некоторое время – это длилось меньше года, – затем с горя женился на другой. У госпожи Бенчет не было неприятностей с законом за исключением нескольких превышений скорости и участия в какой-то забастовке в Фениксе по защите прав животных несколько лет назад. – Он взглянул на Монтойю. – Я уже звонил в Тусон. Думал, может, там что-нибудь знают, но либо у нее не было этих видений в пустыне, либо она никогда не утруждала себя обращениями в полицию.

– Значит, как только она уезжает на Запад, видения прекращаются.

– Или она о них молчит.

– Это не ее modus operandi, – сказал Монтойя, прислонясь бедром к столу. – Что еще?

– Она работала то тут, то там – от официантки до клерка по претензиям в страховой компании, – чтобы оплачивать колледж. Занимается искусством на стороне. Она продала партнерше в Тусоне свою долю в бизнесе, связанном с различными подарками и художественными поделками религиозной тематики. Неудивительно, что, приехав сюда, она устроилась на работу в «нью-эйджевый» магазинчик для туристов под названием «Третий глаз» на Джексон-сквер.

– Значит, она заявляет, что ненавидит эти видения, унаследованные от бабушки, но продолжает торчать в магазинчике с «нью-эйджем» и заниматься всей этой сверхъестественной фигней. – Монтойя скорчил гримасу. – Как-то это неубедительно. Странно также, что она не замужем или, по крайней мере, ни с кем не встречается. Такая красивая женщина! В чем тут дело?

– Не знаю.

– Ты не спрашивал?

– Нет, – ответил Бенц. – Я не знал о ее первом походе к алтарю, пока не просмотрел записи Бринкмана.

Монтойя поднял бровь.

– Я думал, ее матримониальный статус будет первым, о чем ты спросишь. Я видел, как ты смотрел на нее сегодня, и я тебя не виню, она красивая женщина. А ее задница...

– Я смотрел на нее, потому что она пришла сюда с из ряда вон выходящей историей, которая, как выяснилось, действительно имела место, – перебил его Бенц.

– Как скажешь, старина, – ответил Монтойя, растягивая губы в улыбке, которая выводила Бенца из себя.

– Опомнись, Диего, она же чокнутая. – Но все же молодой полицейский был прав. Они оба это знали. В Оливии Бенчет было много противоречий. Она представляла собой загадку. Интересную головоломку. Бенц покинул ее дом, но никак не мог выкинуть ее из головы. Весь день напролет, пока он исследовал улики к убийству в районе Сент-Джон, а также разбирался с другими делами, требующими внимания, он никак не мог забыть гнев, который сверкал в ее золотистых глазах, и отчаяние, запечатлевшееся на ее лице. Вернувшись сюда, он прочитал все записи Бринкмана и кое-что проверил сам.

Она была ненормальной, все его инстинкты говорили ему об этом, и все же она верила своей собственной лжи, или иллюзиям, или как там это назвать.

Бенц хотел ей верить, хотя не знал точно, почему.

Может, это было вызвано тем, что у них просто не было ничего другого. Он не думал, чтобы она участвовала в убийстве или поджоге, поэтому что еще оставалось? Только то, что она говорила правду.

Он нашел открытую пачку жвачки, развернул пластинку, согнул ее и отправил в рот. Это, конечно, не сигарета, но все же хоть какая-то замена. Пока.

– В рапорте Бринкмана есть кое-что еще. Не знаю, имеет ли это отношение к делу. Отец Оливии отсидел срок в тюрьме штата Миссисипи. Лишение жизни. Убийство второй степени[12]. Порешил делового партнера, который, видимо, его обманул.

Монтойя тихо и протяжно присвистнул.

– И сейчас он на свободе?

– Да, вышел как раз в январе этого года после двадцатидвухлетней отсидки. Освободили досрочно за хорошее поведение.

– Господи Иисусе. Это тебе не «Оззи и Харриет»[13]. Ты спрашивал ее об этом?

– Еще нет. Думал сначала навести кое-какие справки. Она намекала, что давно не видела своего старика.

– Да, потому что он был в тюряге, – прокомментировал Монтойя. – Слушай, где он сейчас?

– В Лафайетте. Работает на мойке автомобилей и исправно отмечается у офицера по надзору.

– Образцовый гражданин.

– Точно. Но мы его проверим. Поставим его в самый верх списка «интересных лиц». Надо выяснить, есть ли у него алиби.

Монтойя вытащил было пачку сигарет, затем передумал и засунул ее обратно в карман.

– Это дело становится все более странным. Верно, Давай побеседуем с ее стариком. Так, а что насчет самой Оливии; она сообщила тебе что-нибудь еще о своих видениях? – спросил Монтойя. – Они ведь у нее уже не в первый раз, да? Она говорила это, когда приходила сюда. Так что насчет остальных?

– По ее словам, ни одно из них не было таким отчетливым, как последнее. Сегодня мы не обсуждали другие случаи, но ты можешь посмотреть записи Бринкмана. Что-то о женщине в пещере с символами и буквами. Вот. – Он вытащил записи Бринкмана и бросил их Монтойе.

Зазвонил телефон, и Бенц моментально снял трубку.

– Бенц.

– Привет, папа.

Услышав голос Кристи, он, как всегда, улыбнулся.

– Привет, малышка... как дела? – Он поднял указательный палец, давая понять Монтойе, что освободится через минутку. Тот подмигнул ему с таким видом, словно Бенц разговаривал с какой-то «телкой», но, поняв намек, взял рапорт Бринкмана и выскользнул через приоткрытую дверь.

– Я просто хотела сказать, что у меня все хорошо, – говорила Кристи. – У меня час до следующего занятия, и я подумала, что мне стоит позвонить и немного с тобой побеседовать. Мое последнее занятие перед Днем благодарения заканчивается во вторник в четыре, поэтому ты можешь заехать ко мне в любое время после этого.

Бенц заглянул в свой календарь, удивляясь, что месяц так быстро пролетел.

– Я смогу приехать к тебе к шести или даже раньше, если включу мигалку и сирену.

– О, это было бы здорово, – насмешливо произнесла она. – Вообще-то тебе не нужно заезжать за мной. Я могу найти машину.

– Я хочу приехать, дорогая. Это не проблема. Батон-Руж не так уж далеко. Кроме того, мне бы хотелось еще раз взглянуть на кампус, за который я плачу.

– Но если ты занят... – Она замолчала.

Бенц взглянул на стопку бумаг на столе, на доску объявлений на стене позади него с фотографиями жертв еще не раскрытых убийств.

– Я буду у тебя, – автоматически произнес он, прежде чем осознал, что она, возможно, на что-то намекает, а он не дает возможность найти отговорку. Наклонившись вперед, он взглянул на ее детскую фотографию и на вторую, где она уже была девушкой. – Ты еще хочешь, чтобы я за тобой заехал, да?

– Ну, да, конечно, но тут будет такая суматоха, когда все будут уезжать на День благодарения и всякое такое. И у меня есть кое-какие дела по женскому студенческому клубу, которые могут меня задержать. Я подумала, что тебе здесь не понравится.

– Или тебе не понравится, если я туда приеду, – ответил Бенц, узнавая нотку возмущения в ее голосе. Он настоял, чтобы она вступила в женское студенческое объединение, поскольку хотел, чтобы она была всем обеспечена в колледже Всех Святых. Он надеялся, что она не будет требовать, чтобы он позволил ей в восемнадцать лет снимать квартиру. Он хотел, чтобы она выросла, пытался отпускать ее от себя, но желал, чтобы она была в безопасности. Краем глаза он увидел ужасающую сцену преступления с изуродованной женщиной. Как и все, он знал, насколько опасным может быть этот мир. Вот почему он раньше ходил на занятия по тэквондо и стрельбе из огнестрельного оружия.

– Да... хорошо, я просто хотела сказать, что у меня все в порядке.

– Увидимся на следующей неделе. – Он предложил ей оливковую ветвь. – Если тебе будет лучше прокатиться с друзьями, просто дай мне знать.

– Хорошо, но... – Она громко вздохнула, и он представил, что она отбрасывает с глаз спутанные пряди рыжевато-каштановых волос. – ...Вот что. Тут одна девушка, Минди, вошла в азарт. Ее мама не замужем, и угадай, кто? Она, оказывается, коп и собирается приехать за Минди. Они идут на ужин, перед тем как отправиться в Шривпорт. Поэтому, конечно, Минди думает, что будет о-очень здо-орово свести вас вместе.

– Но ты так не думаешь?

– Минди – зубрила. А ее мама детектив. Господи, можешь себе такое представить? Вы двое?

Бенц засмеялся.

– Не беспокойся, я приеду и буду общаться лишь с тобой. Скажи Минди, что мне нужно сразу же возвращаться, или что я уже занят... или что-нибудь в этом роде.

– Ты? Занят? В смысле, встречаешься с женщиной? У тебя роман?

– Да.

– Но... на самом деле ты не встречаешься.

– Откуда ты знаешь?

В трубке воцарилась тишина, затем раздался немного нервный смех.

– О да? Хорошо. И откуда у тебя время для романов? Брось, папа, ты, похоже, женат на своей работе. – Она хихикнула, и этот звук напомнил ему о смехе ее матери – гортанном, немного фривольном.

Смех Дженнифер Николс привлек его внимание, когда он сам был еще почти ребенком, только-только закончил среднюю школу, и он так и не мог его забыть. Он считал ее красавицей, с ее длинными темными волосами, озорными глазами и бойким языком. Их сразу же потянуло друг к другу, их роман был бурным и страстным. Она была с характером, но он умел справляться с ее настроениями, и когда он спустя едва ли пять месяцев после знакомства сделал ей предложение, она согласилась. Она выразила некоторые сомнения относительно совместной жизни с полицейским и воображала, что сможет убедить его поступить на юридический факультет; в то же время он думал, что сумеет сломить ее безрассудный дух. Оказалось, что оба ошибались. Он почувствовал это во время свадьбы, наблюдая, как она идет по проходу в храме в своем белом кружевном платье, только девять месяцев спустя после того дня, как он ее увидел. Ее вуаль не могла скрыть властную манеру держать подбородок, и, несмотря на все свое восхищение ею, он чувствовал, что их совместный путь будет не из легких. Но его это не пугало. Он слишком сильно ее любил. Даже в тяжелые времена. Даже когда она его предала...

– Какая женщина захочет крутить роман с полицейским из отдела по расследованию убийств? – спросила Кристи.

– Ты думаешь, у твоего старика нет никакой жизни помимо работы?

– Я знаю, что нет.

– Тогда, может, мне стоит познакомиться с матерью твоей подруги.

– Да, – бросила она в ответ. – Это было бы здорово, папа, действительно здорово. – Она фыркнула. – Ну вот, – пробормотала она, затем затаила дыхание. – Будь оно все проклято.

– Что?

– Я забыла свою контрольную за семестр! Она у меня в комнате на другой стороне кампуса. Черт. Мне надо идти, папа. – В трубке стало тихо, но Бенц помедлил секунду, прежде чем ее повесить. Он взглянул на стоящую на столе выпускную школьную фотографию, с которой ему улыбалась дочь. Она быстро выросла. Быстрее, чем многие. Кристи очень многое повидала для своих восемнадцати лет, и некоторые ее иллюзии были развенчаны в раннем возрасте. И это была его вина. Его и Дженнифер.

Какой ребенок не держался бы вызывающе, пройдя то, что прошла Кристи? Она не только потеряла мать и наблюдала, как ее отец находит утешение в бутылке. Ей приходилось жить, сознавая, что оба ее родителя лгали ей с самого начала.

Это тебе не «Оззи и Харриет», как заметил Монтойя. Разве он не знал, что так не бывает?

Глава 10

Мелинда Джескил, непосредственный начальник Бенца, распахнула дверь его кабинета. Именно благодаря ей он работал в этом отделе. Обычно Мелинда держалась по-деловому. Он всегда видел ее только в костюме. С коротко подстриженными волосами, очками без оправы и серьезным подходом она была настоящим профессионалом. Средних лет, разведенная, физически развитая, она управляла подчиненными ей мужчинами железным кулаком, скрытым в лайковой перчатке.

– Расскажи мне об убийстве возле эспланады. – Она скрестила руки на груди и прислонилась плечом к дверной коробке. – Я прочитала предварительный отчет и слышала, что у вас имеется «свидетельница», которой там не было.

– Так оно и есть.

– И... что вы думаете? Действительно ли у этой женщины бывают видения? Она – медиум?

– Впечатление такое, что о произошедшем у нее информация из первых рук. Думаю, это не просто удачная догадка.

Губы Мелинды с одной стороны чуть приподнялись.

– Как всегда, вы настоящий мастер лаконичности, не так ли, Бенц?

– Вы же знаете, что моя личная задача служить, защищать и отсеивать всякий мусор.

– И вам это прекрасно удается, – уверила его Джескил.

– Я не слишком-то верю во все это паранормальное мумбо-юмбо. Экстрасенсорное восприятие обычно означает искреннее заблуждение или намеренное вранье.

– Может, вам стоит несколько умерить скептицизм, а? Известны случаи, когда медиумы действительно помогли полиции.

– Да, знаю, – неохотно признал он.

У него был напарник в Лос-Анджелесе, который работал с медиумом. Та женщина помогла ему в нескольких делах, но оказалась не в состоянии предсказать, что в один прекрасный вечер какой-то паренек наставит игрушечный пистолет на него, и Бенц, думая, что двенадцатилетний мальчик собирается пальнуть, выстрелил первым. Нет, эта чертова медиум и слова не сказала до трагедии. Для Бенца это окончилось испытательным сроком, после чего он быстро решил, что «Джек Дэниэлс» – его лучший друг. Служба в Городе Ангелов для него закончилась. Ему повезло, что Мелинда Джескил что-то увидела в сломленном духом полицейском и взяла его на службу, в то время как все остальные отделы считали, что на него не стоит тратить время. – Знаете, почему опасно, когда ты открыт для восприятия всего необычного?

– Мозги могут выпасть? Я об этом слышала, Рик.

Бенц улыбнулся:

– Я собирался сказать, что люди, возможно, обвинят вас в том, что вы размазня и не имеете собственного мнения.

– Сомневаюсь, что у вас может возникнуть подобная проблема. – Она покачала головой. – И с каких это пор вам стало небезразлично мнение окружающих?

Он улыбнулся еще шире и подмигнул:

– Не окружающих. Ваше.

– Приберегите это для того, кто в это поверит. Итак, как вы справляетесь с этим делом?

Он вкратце рассказал ей обо всем, начиная с видения и заканчивая видеопленкой, сведениями от «Бенчмарк Риэлти» и рапортами Бринкмана о предыдущих визитах Оливии в полицию.

– Оливия Бенчет знает больше, чем должна, и я задумываюсь почему. – Он поднял руку. – Если только она не медиум и не «видит» убийства.

Мелинда одарила его испепеляющей улыбкой:

– Значит, у леди есть алиби?

– Только ее пес, и он не говорит.

– Серьезно?

– Она была дома в постели. Видение разбудило ее.

Мелинда на секунду задумалась. Казалось, это с трудом укладывается у нее в голове.

– Полагаю, вы ее проверяете.

– Уже проверили.

– Хорошо, держите меня в курсе. Когда вы ознакомитесь с отчетом об уликах и рапортом патологоанатома, дайте мне знать. – Она уже было стала уходить, но вдруг остановилась. – Да, Бенц, не действуйте на свой страх и риск как герой-одиночка. Договорились? Мы должны играть по правилам.

– Я о таком и мечтать не смел.

– Ставлю задницу, что это не так.

– И она хорошенькая, – сказал Бенц.

– Осторожнее. В наши дни существует такая штука, как сексуальное домогательство.

– Вы знаете об этом, и вам нравится, – сказал он. – К тому же вы начальник.

– Не забывайте об этом. Так что давайте окажем нашей свидетельнице, мисс Бенчет, некоторое доверие. Хорошо? Это странно, и она, возможно, морочит нам голову, но вдруг у нее действительно бывают какие-то видения. Займитесь этим. – Джескил похлопала по дверной коробке и затем вышла.

– Ладно, – тихо пробормотал Бенц. Значит, ему нужно верить во все, что ему говорит Оливия Бенчет? Он должен думать, что она обладает телепатическими способностями. И как же они действуют? У нее связь с убийцей? С жертвой? С домом, где все произошло? Почему она «видит» именно этого убийцу? Почему не остальных? Она исповедовалась этому священнику? Или, может, он исповедовался ей. Что же у них за связь такая, черт возьми? Бенц потянулся и почесал подбородок. Раскрыть разум. Черт. Он не знал, способен ли он на это. Поверить в то, что эта женщина на самом деле «видит» убийства на расстоянии.

Это будет непросто.

Значит, Бенц не верит тебе. И что? Это не удивительно, верно?

Въезжая в Гарден-дистрикт на пути в университет, Оливия крепче сжала руль. Она надеялась, что детектив Бенц поверит ей, почувствует ее отчаяние, но, конечно, он оказался таким же, как и все остальные. Мужчины, с отвращением подумала она, останавливаясь перед въездом на территорию университета и пропуская трамвай. Нет, так не годится. Она становилась еще одной скептически настроенной женщиной. Как и ее мать.

День уже клонился к вечеру, и над близлежащими колледжами Тулейна и Лойолы сгущались тени. Она припарковалась в положенном месте, затем бегом направилась на кафедру психологии. Образы детектива Бенца преследовали ее, но она была полна решимости вычеркнуть из памяти его красивое грубоватое лицо и вообще все мысли об убийстве. По крайней мере, на время. Она поднялась по лестнице к кабинету своего преподавателя, доктора Джереми Лидса, который – какая ирония – являлся бывшим мужем доктора Сэм, психолога с радиостанции «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей». Оливии не нравился преподаватель. Он казался довольно самовлюбленным, но, поскольку он был ее научным руководителем, ей придется терпеть его примерно год.

За столом секретаря никого не было, поэтому она прошла по напоминающему лабиринт коридору и постучала в личный кабинет доктора Лидса. Ответа не последовало. Она постучала еще раз, чувствуя, как побаливают костяшки, которые она поранила утром об терку.

– Доктор Лидс? – произнесла она, услышав шаги из-за угла.

– Оливия! Извините, я опоздал. – Он широко улыбался с извиняющимся видом. Лет сорока пяти, с резкими чертами лица, длинным прямым носом и аккуратно подстриженной бородкой. Он открыл дверь и пропустил Оливию вперед. Его туфли были начищены до блеска, а повседневная куртка выглядела так, словно стоила целое состояние. Когда она вспоминала доктора Лидса, на ум ей приходило словосочетание «одетый с иголочки». Что ж, «одетый с иголочки» и «фальшивый»; была в нем какая-то неискренность. Но она просто чувствовала это и ничего конкретного сказать не могла. – Мне нужно было спуститься в холл поймать своего коллегу доктора Саттера, прежде чем он уйдет. У него здесь неполный рабочий день, а сейчас конец недели, понимаете, поэтому мне повезло, что я смог его выловить. – Лидс хлопал себя по карманам в поисках ключей, без умолку при этом болтая. Словно нервничая. – Мы с доктором Саттером проводим весной двухдневный семинар. Возможно, вас это заинтересует. Вы слышали об этом докторе? А! – Лидс наконец нашел кольцо с ключами, в то время как Оливия пожала плечами. О докторе Саттере она не знала ничего, кроме его репутации на редкость строгого и требовательного преподавателя. Лидс вставил ключ в замок. – Как бы то ни было, мы с ним начали разговаривать, и теперь, похоже, я играю роль рассеянного преподавателя.

Оливия так не думала. Джереми Лидс был острым как бритва. В нем было что-то слишком гладкое. И холодное. Она почувствовала это сейчас, находясь рядом с ним.

– Заходите.

Она села на стул возле маленького окна и открыла папку с записями, которые сделала до прошлой ночи. До того, как, она в этом не сомневалась, ее жизнь изменилась навсегда. Доктор Лидс скользнул на свой стул с другой стороны стола. В отличие от стола детектива Бенца на нем царил полный порядок. На одном углу стоял календарь, на другом – коробка для хранения сигар. Комната была маленькой и компактной, на стенах висели дипломы и иллюстративные материалы.

– Итак, что там у вас? – спросил он, указывая на папку. – Наброски диссертации? – Он надел очки в проволочной оправе.

– Пока лишь идея в зародыше.

– О? – Он заинтересованно поднял брови. – Вы хотите, чтобы я это просмотрел?

– Вообще-то пока я хотела поделиться кое-какими мыслями. Этого еще нет на бумаге.

– Конечно. – Он откинулся на спинку стула и в ожидании сложил пальцы домиком.

– Я собираюсь посвятить свою диссертацию аберрантной психологии и ее связи с религией.

– В самом деле? – Его улыбка угасла.

– Я думаю о психологии молящегося и епитимье, как она применяется в иудео-христианской теологии.

– Это довольно сложно. Вам не кажется, что лучше взять для исследования теологию или философию?

– Думаю, что справлюсь с этой работой. Мне это интересно, – добавила она, не желая вдаваться в подробности. – Вы проводите занятия для старших курсов по аберрантной и криминальной психологии, и я подумала, что могла бы просто сидеть на них, если можно.

– Да, да, это не проблема. – Он кивнул, прокручивая эту мысль в голове. – Вот что я вам скажу. Займитесь этим, но принесите мне письменный черновик, набросок вашей диссертации, и от него-то мы и будем отталкиваться. Что скажете?

Просто чудненько, подумала она, но ответила:

– Замечательно. Я вам позвоню, и мы договоримся о встрече.

– Вот и отлично. – Он встал – неизменный джентльмен, – и ей показалось, что хотя бы одна маленькая деталь ее жизни снова вернулась на место. Она упорно работала над концепцией своей диссертации. Убийство минувшей ночи по меньшей мере заострило ее фокус.

Оливия быстро спустилась по лестнице и вышла на улицу, где тени превратились в самый настоящий вечер. Хотя еще не было пяти, темнота уже окутала город, и горящие уличные фонари создавали мрачноватую атмосферу. Оливии всегда казалось, что массивный известняковый фасад Гибсон-Холла похож на средневековый замок, и сейчас в темноте с первыми каплями начинающегося дождя он выглядел еще более внушительным.

По густой траве она дошла до парковки, нашла там свой пикап и села за руль. Она была не одна. Мимо быстро проходили студенты, но вечером, после произошедших ранним утром событий она чувствовала себя одинокой. Обособленной. Она вставила ключ в зажигание и тронулась с места. Зная, что, возможно, совершает огромную ошибку, она углубилась в город. Ее непреодолимо тянуло к месту, где произошло преступление. То же самое происходит с убийцами.

Ехать было трудно. Начался нешуточный дождь, и огромные капли падали с неба, барабаня по крыше машины и растекаясь по ветровому стеклу в таком количестве, что дворники едва успевали смахивать их. Красный свет задних фар казался размытым. Добравшись до другой стороны Кэнал-стрит, она поехала через Французский квартал, где на улицах было много пешеходов с зонтами. Она включила радио. На «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей» играл джаз, и это действовало ей на нервы. Может, это все из-за сильной усталости и переживаний, но ей была невыносима мысль о вокальных партиях и гитарных риффах. Она нашла станцию «кантри» и прибавила громкость.

Лучше слушать о тоске и душевных страданиях.

Да, верно. Она выключила радио.

На восточной стороне городского парка она стала разглядывать дорожные указатели и, найдя нужный, по узкой улице приблизилась к сгоревшему дому. Немногое осталось, подумала она, останавливаясь у обочины и вылезая из маленького пикапа.

Часть двора с обломками и пеплом была огорожена. Ее туфли совершенно не подходили для ходьбы по залитой водой улице, а лежащая в кабине куртка была без капюшона. Тем не менее, она накинула ее себе на плечи и зашагала по улице, чтобы посмотреть на мокрые почерневшие развалины. Дождь бил ей в лицо, вода текла за шиворот, а она вспоминала яркую сцену из своего сна. Жертва – перепуганная блондинка – погибла ужасной смертью где-то в сгоревшей коробке дома. От рук священника.

Вздрогнув, Оливия прошептала:

– Кто же ты, ублюдок? – Она думала, что если она придет сюда и физически ступит на землю, где произошло это ужасное событие, то, возможно, перед ней снова промелькнет его образ, может, она снова почувствует и увидит что-нибудь, что поможет его опознать. Позади нее проезжали машины, но капли дождя, падающие с неба и близлежащих деревьев, приглушали значительную часть городского шума.

Она закрыла глаза. Прислушалась к биению своего сердца. Что-то почувствовала. Какое-то покалывание, от которого она ощутила легкий неприятный холодок, словно убийца прошел мимо нее.

– Ну же, ну, – произнесла она, обратив лицо к небу и по-прежнему не открывая глаз. Она чувствовала грубоватую пелену дождя и напряженно пыталась что-нибудь увидеть, услышать, ощутить запах...

– Что-нибудь видите?

Не на шутку перепугавшись, она обернулась, сжав кулаки.

В каком-то шаге от нее стоял детектив Бенц.

– О господи, вы меня напугали, – сказала она, чувствуя адреналин в крови. Удары сердца гулко отдавались в ушах. – Но... нет... я ничего не вижу, кроме обломков.

Он кивнул. На нем была непромокаемая куртка и бейсболка с символом полицейского департамента Нового Орлеана. Он спросил:

– Что вы сейчас делали?

Она смутилась, понимая, что оказалась в глупом положении.

– Это было просто упражнение. Я думала, что, может, если я по-настоящему приду на место преступления, мне удастся лучше его почувствовать.

– Убийцу?

– Да. – Она бросила взгляд на джип, стоящий рядом с ее грузовиком. – Вы ехали за мной?

– Нет. Направлялся домой. И решил проехать здесь. Думал, вдруг увижу что-нибудь – сейчас здесь тихо, и вдруг интуиция мне что-то подскажет. Примерно то же делали и вы. – Он окинул ее быстрым взглядом. – Вы промокли.

Она улыбнулась.

– Теперь я знаю, почему вы детектив. Все дело в вашей сильной наблюдательности. – Капли дождя попадали ей в глаза и капали с носа. – От вас ничего не ускользает, верно?

– Надеюсь, так оно и есть, – ответил он и одарил ее улыбкой, той, которая казалась искренней, и она начала осознавать, что подобным образом он улыбается очень редко. – Как вы посмотрите, если я угощу вас чашечкой кофе... или ужином, пока вы не промокли окончательно?

– Это... что-то вроде свидания? – выпалила она, не подумав. Конечно, нет, Ливви. Не будь дурочкой! Размечталась! Свидание? Что же ты за романтическая глупышка? Она смахнула капли дождя, стекающие по щекам. – Или вы хотите выудить у меня побольше информации, потому что, наконец, поняли, что я самый лучший источник, который у вас есть?

– Называйте это, как вам будет угодно. Я знаю место, где подают замечательные креветки по-каджунски[14] и острый витой картофель фри, – сказал он, крутя пальцем. – Это, конечно, забегаловка, но там отличная еда.

Она не могла поверить, что он говорит серьезно.

– Трудно представить, что такой человек, как вы, приглашает есть картофель фри.

– И вы еще говорите, что обладаете экстрасенсорным восприятием. Лишнее тому подтверждение.

– Бенц, вы пытаетесь заигрывать со мной?

Улыбка улетучилась с его лица.

– Просто пытаюсь вытащить вас из-под ливня, чтобы вы со мной поговорили. – Он снова стал серьезным.

Слегка грубоватым. Словно она ненароком задела его мужское самолюбие. Забавно, ведь он не из тех мужчин, у которых проблемы с мужским самолюбием... но, с другой стороны, он не похож на человека, который любит этот чертов картофель фри.

– Хорошо. Куда?

– Я за рулем. – Он повел ее к джипу, и она сказала себе, что совершает еще одну непостижимую ошибку.

– Я могла бы ехать за вами.

– Там маловато места для парковки.

– Ладно, как скажете.

Он открыл дверцу джипа, и она скользнула на пассажирское сиденье. Эта машина очень походила на любую другую на дороге: отсутствовал полицейский дробовик, не было проволочной сетки или стекла, отделяющего переднее сиденье от задней части машины, из бардачка не свешивались наручники. Но сзади имелся макинтош с логотипом полицейского департамента, и, конечно, Бенц был вооружен пистолетом.

Он вел машину по залитым дождем улицам с ловкостью человека, который постоянно водит транспорт в трудных условиях. Они пересекли эспланаду и через квартал добрались до улицы Святого Петра, где он втиснул джип в невероятно узкое место на стоянке.

– Это, конечно, не «Ритц».

– Вот и отлично, потому что я не одета соответствующим образом.

Они быстро проскользнули под навесом, с которого капала вода, и оказались в маленьком ресторанчике, где пахло жиром и различными приправами. За длинной стойкой усердно трудились повара над кипящими горшками с креветками и шипящими корзинами с картофелем фри. Бенц повел ее к столику в глубь помещения за бар, где бутылки с пивом стояли в металлических коробках со льдом. Он выдвинул для нее стул. Она села, и отсюда ей была видна стеклянная дверь, выходящая на задний двор ресторана.

Бенц сел с противоположной стороны стола, застеленного скатертью с красными клетками. Когда появился официант, Бенц сказал:

– Нам двойной, пожалуйста.

– Двойной? – повторила Оливия.

– Я всегда ем одно и то же. Вам понравится.

– Я не могу выбирать?

Бенц усмехнулся.

– В следующий раз заказываете вы.

Можно подумать, этот следующий раз будет.

– Ладно.

– Будете что-нибудь пить? Пиво?

– Конечно. Легкое.

– И мое обычное, – сказал он официанту, который даже с бритой головой не выглядел достаточно взрослым, чтобы подавать что-нибудь алкогольное. Но буквально через считаные мгновения он вернулся с двумя открытыми бутылками. Как оказалось, Бенц заказал себе безалкогольное пиво.

– Все еще на службе?

– Всегда. Ваше здоровье. – Он прикоснулся длинным горлышком своей бутылки к ее бутылке и сделал большой глоток.

В ресторане было довольно шумно: звенела посуда, раздавался гул голосов.

– Так что вы хотели узнать, детектив? – спросила она. – Вам ведь не поручали следить за мной или чего-нибудь в этом роде, верно?

– Не совсем.

Он сделал долгий глоток. В мягком свете керосиновой лампы с красным абажуром он казался менее грозным и внушительным, чем ранее; более дружелюбным. Он отличался своеобразной грубоватой красотой, а под темными глазами была добрая улыбка.

– Мне велели «открыть» свой ум, вот как это было сказано, относительно вас. Поэтому, увидев вас на месте преступления, я решил попытаться сделать это. Послушать, что вы можете сказать.

– И выяснить, что мною движет?

Снова мелькнула его загадочная улыбка.

– Мне почему-то кажется, что это невозможно.

Позади нее раздался шум: что-то металлическое и стеклянное упало на кирпичный пол.

– Ой, – сказал Бенц, поднимая густые брови. Она оглянулась через плечо и увидела поднос с разбитой посудой, разбросанные вилки и ножи, пенистое пиво, растекающееся ручейками по трещинам в полу, и дюжину креветок и рака, оказавшихся под столами среди ног посетителей.

– Смотрите, они убегают, – прошептала Оливия, и Бенц засмеялся.

Пораженная официантка, из рук которой, очевидно, и упал поднос, в ужасе смотрела на учиненный ею беспорядок, в то время как бармен, здоровый негр, бросил ей полотенце, а помощник официанта поспешил принести ведро со шваброй.

– А тут не теряются, – изумленно пробормотал Бенц.

– Девушка очень переживает.

– Она с этим справится. Со мной как-то раз произошло нечто подобное. Я тогда учился в средней школе и впервые решил подработать. Я не только уронил поднос с напитками, но и забрызгал шестерых клиенток в загородном клубе. Вроде бы каждая из этих леди была в шелках. Так или иначе, то был мой первый и последний День в том клубе. Господи, я об этом уже забыл. – Он сделал большой глоток из бутылки.

Ее не интересовал неуклюжий подросток Бенц, Оливии хотелось думать о нем только как о детективе.

– За два легких шага из помощника официанта в полицейского?

– Не совсем. – Его губы слегка наморщились. – На этом пути мне доводилось совершать ошибки.

Он не стал вдаваться в подробности, и Оливия задумалась, связано ли питье безалкогольного пива с одной из этих ошибок. Официант принес две порции креветок – в ведерках – вместе с двумя большими корзинами картофеля фри. Креветки светились красным, картофель фри, как и было обещано, был спиралевидным и посыпан какой-то острой соленой приправой. Бенц положил креветку на покрытый бумагой поднос, отломал ей голову, отделил лапки и снял панцирь, затем бросил все ненужное в ведерко и отправил мясо себе в рот.

Оливия последовала его примеру. Ее пальцы испачкались креветочным соком и стали пахнуть специями и жиром от картофеля.

Как и обещал Бенц, еда была выше всяких похвал. Может, в этом мужчине было больше, чем казалось на первый взгляд. Вдруг в грубоватом детективе скрывалась более утонченная натура – ну да, конечно, разрывание ракообразных голыми руками едва ли говорит об изысканности манер. Посмотри правде в глаза, Ливви. Он настоящий мордоворот. Дерзкий и подозрительный мужик-полицейский. Не забывай об этом. И он по-прежнему думает, что ты каким-то образом замешана в этом убийстве. Просто еще не знает, как именно. Он верит лишь в то, что можно потрогать, услышать и понюхать... Не доверяй ему даже на мгновение!

– Ну, так расскажите мне о «даре», которым вы обладаете, – предложил он, допив первую бутылку безалкогольного пива. Официант поставил на стол еще две. – Когда это началось? Впервые? Я имею в виду, родились ли вы с этой способностью или она появилась после какого-нибудь несчастного случая? – Он сломал еще одну креветку.

– Вы хотите спросить, не роняли ли меня в детстве на голову? Или не падала ли я в школе в обморок, после чего стала видеть события, происходящие не со мной? – спросила она.

– Если что-нибудь из этого было.

– Не было, – раздраженно огрызнулась она. – Просто большинство людей ожидают услышать именно это.

– Нет, нет, нет, – воскликнул он, поднимая руку. – Я вовсе не собирался затрагивать болезненные вопросы.

Он казался искренним, и она почувствовала себя неловко из-за того, что погорячилась.

– Прошу прощения... условный рефлекс. Это трудно объяснить, но это так, у меня этот дар с детства. С самого начала. Бабушка Джин сказала мне, что это дар, а мама – что это все мои выдумки и я должна помалкивать об этом. Думаю, она всегда стеснялась дара своей матери. Приходили разные люди, и бабушка, несмотря на то, что была очень религиозной, гадала по картам Таро, чайным листьям. Бернадетт – это моя мама – считала это сверхъестественным, и, я думаю, оно так и было. Это всегда было неотъемлемой частью образа моей бабушки, мне все это понятно, кроме одного: почему необычные способности перешли ко мне.

– Вам это не нравится, но вы работаете в «Третьем глазе» и со всяким этим вуду.

– Знаю. Я ненавижу свой дар, но в то же время по необъяснимой причине меня он привлекает.

– Бринкман говорил, что вы приходили к нему и рассказывали о других убийствах.

– Значит, вы с ним говорили.

– Пришлось. А что?

– Нет. Ничего. – Она бросила взятую креветку обратно в ведро. – Я думала, что все объяснила. Я уже была в полицейском управлении, и никто не воспринял меня всерьез, а детектив Бринкман особенно. Так же, как и вы.

– Попробуйте рассказать мне, – предложил он и, видя, что она колеблется, принялся чистить еще одну креветку. – Поделитесь со мной своими убеждениями. Чтобы я узнал обо всем этом из первоисточника.

– Я уверена, что все это есть в рапортах Бринкмана.

– Мне нужна ваша позиция. – Он откинулся на спинку стула, вытер рот и пристально посмотрел на нее. – Никаких записывающих устройств. Без всяких блокнотов. Расскажите, что вы видели.

Она колебалась.

– Смелее, Оливия. Вы ведь сами все начали, – сказал он, и она заметила, что волосы ниспадают ему на глаза, а в уголках глаз образовались крошечные морщинки, словно он прищурился. Вдумчивый мужчина.

– Вы правы. Сама. Ладно... Ну... даже не знаю, с чего начать. С минувшего лета, пожалуй. Поскольку это самое недавнее. Я помню, потому что это произошло приблизительно в то время, когда умерла моя бабушка. Я летала туда-сюда, и каждый раз, оказываясь в Луизиане, я видела эти кошмары, более обрывочные, чем последний, но очень реальные. – Она стала наблюдать за его реакцией. Не было никакой. Он ел, слушал, делал глотки из бутылки и не тянулся к блокноту или ручке. Может, он считал, что она это выдумывает. Или действительно начинал ей верить.

– Продолжайте, – подбодрил он. – О чем был этот сон?

– Он отличался в своих повторениях. Был очень слабым, когда я была в Тусоне, но невероятно отчетливым и ярким, когда я снова вернулась сюда. Это не были видения насилия и убийства, как прошлой ночью... Просто мимолетные образы жертвы, оставленной умирать с голоду. Ее... ее заперли в помещении, напоминающем склеп, она кричала и плакала. На стенах были какие-то символы, картинки с расплывчатым изображением и какие-то буквы... что-то вроде надписи, которую я не смогла разобрать. С каждым днем жертва становилась все слабее, я это чувствовала. И я чувствовала его. Его присутствие. – Оливия выдержала взгляд Бенца. Некоторое время назад он уже закончил есть и теперь пристально смотрел на нее, словно выискивая изъян в ее рассказе, какую-нибудь ложь.

– Убийцы?

– Да. Тот, кто похитил ее и оставил умирать, приходил к ней, светил ей фонариком в наполненные ужасом глаза, затем уходил. Поэтому у меня лишь смутное представление о месте, где ее держали, и его окрестностях. Он... он оставил там пузырек... думаю, вероятно, чтобы поиздеваться над ней. Там могла быть вода или, может, что-нибудь такое, что помогло бы ей быстро покончить с жизнью, но она не могла до него дотянуться. Она тоже была прикована. – Оливия в душе содрогнулась. – Прошлой ночью женщина умерла насильственной смертью, но в этом случае все наоборот, по крайней мере вначале... В некоторых отношениях это казалось даже хуже... ужасная игра в ожидание, когда жертва была оставлена в темноте умирать с голоду или от жажды.

– Что с ней и произошло.

– Да... но... и этот образ смутный, но думаю, было что-то еще. Это произошло приблизительно в конце июля или первого августа. Я знаю это, потому что бабушке стало совсем плохо. Я прилетела в Тусон, выехала окончательно из своей квартиры и приехала обратно сюда. На все это у меня ушло пять дней. За это время кое-что изменилось. Я видела сцены еще ужаснее.

– Какие?

Она перевела дух.

– Мне кажется, что эту девушку, в конце концов... обезглавили.

Губы Бенца стали плоскими.

– Как и прошлой ночью.

– Да, – прошептала она. – Как и прошлой ночью.

Бенц не знал, что думать. Была ли эта женщина совсем сбрендившей? Страдала серьезной душевной болезнью? Или все-таки был какой-то смысл во всем этом мумбо-юмбо с вуду и телепатией? Она, сидя за столом напротив него, выглядела совершенно нормальной. Ее мокрые волосы, высыхая, постепенно снова становились кудрявыми, пальцы были жирными от еды, брови нахмуренные, а губы сжаты в маленький узел. Но именно ее глаза тронули его, ее пристальный взгляд побуждал его поверить ей, тревога, скрывающаяся в глубине.

– Вы могли бы нарисовать мне эти символы? – спросил он.

– По памяти нет, но я записала их. Каждую ночь, когда у меня был тот кошмар, я набрасывала на бумагу то, что помнила. Эти наброски у меня дома. Я могла бы забросить их вам в понедельник по пути на работу.

– А мог бы я получить их завтра?

– Долго ехать.

Он улыбнулся и знаком попросил официанта принести счет.

– Я холостяк. Единственное, что я собирался делать, – это смотреть футбол и заниматься стиркой.

– Прекрасно, – сказала она. – Как хотите. – Она взяла креветку, и он принялся смотреть, как она чистит ее и отправляет себе в рот. – Что-нибудь еще? – спросила она, слизывая масло с губ, и это выглядело почти как заигрывание. Нелепо. Но в ней была какая-то испорченность, которая его завораживала. Прямо как у Дженнифер.

– Да, небольшая просьба. Мне понадобится список всех, кого вы знаете. Семья, друзья, люди, с которыми вы работаете или видитесь в университете.

– Думаете, мои друзья имеют к этому отношение?

– В этом-то и проблема. Я не знаю, кто к этому причастен, но если принять все рассказанное вами за чистую монету, значит, вы каким-то образом связаны с убийцей... верно? Между вами есть какая-то общность... то есть я предполагаю, что она должна быть. Это не гром среди ясного неба, и вы не видите, как совершаются другие убийства. Вы думаете, что наблюдаете за действиями одного определенного человека.

Она кивнула.

– Иногда... – Она замолчала. Шум в ресторане, казалось, усилился. Официантки выкрикивали заказы, разговаривали посетители, дребезжали подносы с посудой, а из скрытых динамиков доносился слабый звук диксиленда.

– Что иногда?

– Это похоже на бред, но иногда у меня возникает ощущение... словно мне за шиворот попадают кристаллы льда, и я чувствую, что он близко... что каким-то образом я шла по его следам... – Очевидно, она прочла сомнение в его глазах, потому что потянулась к пиву и сделала долгий глоток. – Я же говорила, что это звучит нелепо.

– Но это может помочь. Подумайте об этом. С кем бы у вас могла быть такая связь? Как, черт возьми, работает эта телепатия или как там ее еще назвать?

– Я знаю лишь, что это стало сильнее, с тех пор как я приехала в Новый Орлеан, и убийства происходят здесь, значит, это должен быть кто-то из ближайшего окружения.

– Согласен, – сказал он, и хотя напугать Бенца было непросто, он почувствовал страх; кем бы ни был убийца, в этом деле было что-то непостижимое, что делало убийцу еще опаснее.

Бенц оплатил счет и подвез ее к пикапу, оставленному возле обуглившихся развалин. Дождь к этому моменту уже прекратился, но место преступления выглядело мрачным и темным.

– Вы сказали, что остановились здесь в надежде, будто сможете почувствовать, что тут произошло, верно?

Вылезая из джипа, она кивнула. Бенц положил в карман ключи и прислонился к крылу.

– Ну как... что-нибудь улавливаете?

– Это не одно и то же, что сигнал радара, – ответила она, но подошла ближе к оградительной ленте, пристально смотря на то, что раньше было маленьким уютным двухквартирным домом. – Нет... ничего. – Она покачала головой и нахмурилась. – Но если я что-нибудь почувствую, я дам вам знать. Спасибо за ужин.

– Это было приятно, – автоматически произнес он, и она резко подняла на него взгляд, молчаливо обвиняя его во лжи.

– Это было вашей работой, детектив Бенц, и у меня такое чувство, что у вас так всегда. – Она забралась в свой пикап, завела двигатель, сорвалась с места и понеслась по узким улицам. Красные габаритные фонари ярко светились в ночи.

Бенц сел за руль своего джипа и включил зажигание.

Он мог последовать за ней. Убедиться, что она едет домой. Он подумал, что вполне может это сделать. Почему бы и нет? Джескил разрешила это, и хотя он сейчас был не при исполнении, он мог потратить на это несколько часов.

Бенц отъехал от обочины. Его беспокоила не сама слежка, а кое-что другое: это не простое любопытство – он интересовался ею не только из-за расследуемого дела. Она была чертовски сексуальна. При этом чудачка. С приветом. Оригиналка.

Но никто не знал об этом убийстве больше, чем она. Нравится ему или нет, но придется ей поверить.

Глава 11

Зазвонил телефон. Первый звонок, второй, третий неприятно отдавались в затуманенном мозгу Кристи. Лежа в постели, она застонала; ей не хотелось просыпаться. Затем бросила взгляд на часы. Десять тридцать. Суббота. Какой идиот мог сейчас звонить. Папа, – подумала она, снова зарываясь под одеяла. Включился автоответчик.

– Привет, это Кристи. Вы знаете, что надо делать, – зазвучал ее голос.

После звукового сигнала она услышала нерешительную паузу, а затем глубокий голос:

– Привет, надеюсь, что попал к Кристи Бенц. Это Брайан Томас. Возможно, вы меня не помните, я помощник доктора Заростера и...

Кристи вскочила с постели и схватила трубку.

– Привет, – едва дыша, сказала она. – Я знаю, кто вы. – Господи, кто на кампусе не знал? Не слишком-то обольщайся. Он, вероятно, звонит, чтобы сообщить, что ты завалила вчерашний тест по Будде.

– Значит, вы отсеиваете звонки.

– Нет, гм, я... ну, если хотите знать правду, я еще спала, но теперь уже встала.

– Поздно легли? – спросил он, и она упрекнула.

– Конечно, я занималась в библиотеке. – Хихикнув, она откинулась на постель. Они оба знали, что это ложь, но она не хотела признаваться, что ходила на студенческую вечеринку и выпила лишнего. Как и следовало ожидать, у нее болела голова, и пересохло во рту. – А что случилось? – Несмотря на головную боль, она старалась, чтобы ее голос звучал весело.

– Я вот думал, согласитесь ли вы со мной встретиться.

У нее отвисла челюсть, и она резко села в постели. Он приглашает ее на свидание? Свидание? Сердце было готово выскочить у нее из груди, но она убеждала себя говорить спокойно. Если получится, конечно. Она была уверена, что он позвонит, но не ожидала, что так быстро. Ее глупенькое сердце бешено колотилось.

– Послушайте, мне, наверное, не следовало вас приглашать, потому что вы студентка Заростера, но, с другой стороны, что в этом страшного?

Вот именно!

– Но если вам неудобно, ну, из-за того, что я помощник преподавателя...

– Нет! Это меня не смущает. Я готова с вами встретиться.

– Хорошо. – В его голосе звучало облегчение.

– А где? Когда?

– Сегодня вечером. Около семи. Ужин и вечерний сеанс в кино. Все, что пожелаете. Если вы не заняты.

Она не могла поверить в свою удачу. Свидание с Брайаном Томасом! Она запала на него с самого начала семестра.

– Замечательно.

– Я заеду за вами... вы ведь в Крамер-холле, да?

– Как вы узнали?..

– Мы на кафедре теологии знаем все, – шутливо ответил он. – Все на подвластной богу территории.

– Конечно, – передразнила она.

– Вообще-то у меня есть право доступа. Я заглянул в ваше личное дело. Вы член «ДГ».

– Да, я вступила в «Дельта Гамму»[15], – признала она но он знал больше, чем следовало, и это ее беспокоило. Может, ей должно было польстить, что он рылся в ее личном деле, но это было не так. – Я, гм, думала, что это закрытая информация.

– Так и есть, но мы, привилегированные, знаем коды.

– Да? – Он даже не был преподавателем. Это настораживало. – Вы один из привилегированных? – О, похоже, он самовлюбленный. И застенчивый, подумала она. Тут ей пришло в голову, что, может, это даже и не Брайан говорил с ней по телефону, а какой-нибудь придурок, который узнал, что она запала на него. Брайан всегда казался более спокойным.

Так кто это может быть и почему у него доступ к твоему личному делу?

– До встречи в семь. – Он был так уверен в себе.

– Хорошо...

Звонивший повесил трубку, и она откинулась на постель с улыбкой до ушей. Она не могла поверить, что он действительно звонил. Он казался таким сдержанным на занятиях. Серьезным. Но по телефону...

Она бросила взгляд на доску для заметок, прикрепленную к стене над ее письменным столом. В одном углу была ее фотография с Джеем. Снятая в прошлом году на выпускном балу в школе. Она была одета в длинное черное платье, на нем был смокинг. Он наклонил ее назад, одна ее нога была поднята, а в зубах она держала розу с длинным стеблем. В тот вечер она поклялась ему в любви. И она действительно любила. Или она... но он остался в Новом Орлеане, где планировал со временем унаследовать кровельный бизнес своего отца. Сейчас он работал в бригаде, покрывая гудроном крыши и прибивая рубероидную кровельную плитку. Начинал простым бочим. Он хотел, чтобы она бросила колледж и вышла за него замуж, но она попросила его подождать, зная, что еще слишком молода для семейной жизни.

С этого момента их отношения изменились.

Она подумывала о том, чтобы порвать с ним, но все как-то не находила сил, не была уверена, что это правильный шаг.

Но этот утренний звонок все изменил.

Она отбросила постельное белье и заметила, что ее соседка по комнате, Лукреция, уже ушла, верхняя койка была свободна. Как обычно. Лукреция была настоящим книжным червем, всегда сходила с ума то из-за одного теста, то из-за другого. Когда она не была в библиотеке, она сидела здесь, штудируя книги. Она никогда не гуляла. Никогда. Была словно в тюрьме.

Потягиваясь, Кристи подумала о том, чтобы сходить в бассейн перед выполнением обязанностей в студенческом клубе, затем она действительно должна засесть за книги; у нее была задолженность – письменная работа у Саттера, и она не осмеливалась опоздать с ее сдачей – он был слишком требовательным; иногда она замечала, как он пристально смотрит на нее, словно она была головоломкой, психологической загадкой. Это было почти то же самое, что с доктором Нортрапом. Теперь этот препод стал настоящим чудаком. Он тоже наблюдал за ней. Словно рассчитывал подловить ее на какой-нибудь проделке. От этого у нее бежали мурашки по коже. Она застонала, потому что сегодня на занятии у Нортрапа будет тест. Но потом... Она снова взглянула на часы и усмехнулась. Через девять часов она будет на седьмом небе от счастья.

Верный своему слову, Бенц появился около двух часов дня. Оливия сметала птичьи перья и семечки, когда услышала, как вдруг Хайри С залился лаем. Прислонив веник и совок к задней двери, она прошла через кухню и выглянула в окно. По дорожке ехал джип Бенца, поднимая в воздух листья. Облака над деревьями разошлись, и светило солнце. Пес не умолкал ни на секунду.

– Тихо! – велела она, но Хайри С прыгнул на входную дверь и залаял пуще прежнего, когда Бенц выключил двигатель и вылез из машины. Оливия едва узнала его. Слаксы, накрахмаленная белая рубашка, галстук и куртка исчезли. Вместо этого на нем были поношенные джинсы, свитер и спортивная обувь. Ветер трепал его волосы, и он больше походил на отца, идущего на футбольный матч сына, чем на уставшего от жизни полицейского.

Когда Бенц поднялся по двум ступенькам на переднее крыльцо, Оливия сгребла лающего и рычащего Хайри С, затем открыла дверь.

– Он когда-нибудь успокаивается? – спросил Бенц.

– Нет – пока не привыкнет. – Глаза пса были устремлены на Бенца, и он с лаем и рычанием дергался как сумасшедший, словно желая разорвать детектива Бенца на части.

– И сколько на это потребуется времени?

– Больше, чем пара дней. Как и Чиа, поэтому я бы не советовала наклоняться к ее клетке. – Хайри С продолжал лаять. – А ну уймись! – велела она, и пес немного успокоился, ограничиваясь теперь лишь неодобрительным рычанием. Оливия велела ему сесть, и он принялся обнюхивать джинсы Бенца. – Он лает, но не кусается.

– Чего не скажешь о птице.

Оливия улыбнулась.

– Можете проверить, если хотите.

– Думаю, я поверю вам на слово.

– Наверное, это разумное решение. Ну и как, вы закончили со стиркой? – спросила она, не в силах отказать себе в удовольствии поддеть его.

– Да. – На его лице мелькнула улыбка – одна из тех редких и искренних, которые оживляли его глаза. – Мне даже удалось разгрузить посудомоечную машину. Но черт возьми, у меня не было времени добраться до пылесоса.

– Очень смешно.

– Я тоже так думал.

Она не смогла удержаться от улыбки в ответ.

– Я удивлена, что вы не нашли более интересного занятия.

– Думаю, я уже перечислил все, чем можно было заняться.

– А как насчет рыбалки, охоты или гольфа... Вы говорили, что собираетесь смотреть футбол...

– Я слушал репортаж по пути сюда. Команде Луизианского университета нужна помощь.

– А разве она не всегда им нужна?

– О-о-о. Вы говорите с их самым преданным фанатом.

– Буду иметь это в виду. Проходите. – Они вошли на кухню, и в доме она почувствовала себя с ним свободнее. Может, это из-за того, что он был одет по-простому, или потому, что его визит был неофициальным, или она просто постепенно привыкала к нему. Трудно было представить, что менее чем сорок восемь часов назад он для нее был лишь именем в газете. А теперь он... новый человек в ее жизни.

Э-э-э, опомнись. Он же полицейский и выполняет свою работу. Хватит об этом.

– Итак... где надпись? – спросил он, прислоняясь бедром к столу.

– Ах да. У меня в комнате. Одну секундочку. – Она поспешила в спальню. Вечно преданный Хайри С понесся впереди. Из ящика тумбочки она вытащила два листа бумаги: один со списком всех ее знакомых в радиусе пятидесяти миль, который она составила накануне вечером, другой она вынула из принтера в последнюю ночь тех снов, когда она, проснувшись, узнала, что бабушка Джин умерла. На нем она записала странные надписи, которые видела во сне. Сейчас, после того как она взглянула на бессмысленные символы и буквы, хорошее настроение улетучилось, и она почувствовала тот самый холодок, который всегда ощущала, вспоминая это видение.

– Даже не думай об этом, – сказала она себе, быстро выходя из комнаты и спускаясь по ступенькам вслед за радостным псом.

– Верный друг, не так ли? – заметил Бенц.

– Очень верный. – В отличие от мужчин, которых я знала. – Вот символы и список моих друзей и родственников. – Она протянула ему листы, и Бенц, сев за стол, сразу же принялся изучать иероглифы.

– Значит, это было написано в склепе, который вы видели в своих снах? – спросил он.

– Да, это то, что мне удалось вспомнить, когда я проснулась. – Она встала у него за спиной и заглянула ему через плечо. Глядя на символы и буквы, она вздрогнула, вспоминая с полнейшей отчетливостью состояние жертвы.

– Не расскажете ли вы еще раз?

– Конечно. То, что помню. Но эти, как вы их называете, сны не были такими отчетливыми, по крайней мере, сначала. – Тем не менее, она с легкостью их вспоминала. С той же самой леденящей ясностью, как последний. – В основном это был один и тот же сон с незначительными изменениями. – Она потерла плечи и бросила взгляд в окно. Лучи нежаркого солнца проникали через изящные сплетения голых веток, заставляя искриться темную воду, но день внезапно стал казаться холодным и безжизненным, наполненным постоянно меняющимися тенями. Сколько раз она думала о перепуганной женщине, запертой заживо, словно в могиле! Сколько ночей эта картина становилась кошмаром, который она видела снова и снова! – Самый страшный сон был, когда, как я думаю, он действительно убил ее. Это произошло в ту же ночь, когда умерла моя бабушка. Одиннадцатого августа. Я сообщила обо всем этом детективу Бринкману, и что толку? – Она на мгновение встретилась с ним взглядом, затем отвела глаза в сторону – Повторилась старая история. Нет тела, никто не пропал, нет свидетелей... только я. Помешанная.

– А вы такая? – спросил он.

Край ее рта чуть приподнялся в кривой улыбке. На этот раз встретившись с ним взглядом, она не отвела глаз.

– А как вы думаете?

Он не ответил, и ее улыбка превратилась в самоуничижительную усмешку.

– Дайте-ка я угадаю. Что у меня не все дома? Я не от мира сего? Крыша едет? Я все это слышала. Вам придется поверить, детектив Бенц, я не одна из тех идиоток, которые пытаются устроить спектакль в полиции, чтобы привлечь к себе внимание. И вы это знаете. Потому что девушка в том доме была убита именно так, как я вам сказала. И была по меньшей мере еще одна. Может, больше. Кого-то оставили в темноте с этими, – она показала на развернутую перед ним бумагу, – с этими чертовыми надписями!

– Хорошо, хорошо. Давайте начнем сначала. Успокойтесь, ладно. Прошу прощения, я ведь здесь, верно? И слушаю вас. Пытаюсь извлечь из этого какой-нибудь смысл.

Внутри ее все еще кипело, но она кивнула, стараясь сдержать гнев.

– Ладно... что вы об этом думаете? – спросил он, беря бумагу в руки и показывая на ее наброски. – Я видел это в рапорте Бринкмана, но мне они ни о чем не говорили. – Для меня это просто каракули. Что скажете?

Она наклонилась над его плечом и тихо прокляла себя за то, что почувствовала запах его лосьона после бритья. Указывая пальцем на символы, она произнесла:

– Я не знаю точно, что они означают. Не забывайте, я видела их мельком, словно проблески света – вероятно, поток вспышек – освещали комнату. – Она уставилась на образы, которые запомнила. – Думаю, что первый – это якорь, а эти три, – она передвинула палец и показала на группу из заостренных линий, – вероятно, стрелы. Одна с аркой над ней – это, должно быть, лук или что-то горящее. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. – Она прикоснулась к следующему символу. – Вот это, как мне кажется, какой-то цветок, но остальное... не знаю. Это, – она показала на группу букв кончиком пальца, – надпись, но я лишь мельком увидела буквы и попыталась записать их в том порядке, в котором они были нацарапаны на стенах могилы. Вот все, что я запомнила, видя лишь мельком.

Она прочитала странное послание, которое пыталась расшифровать сотни раз: LUM... NA... PA... Е... CU... FI.

– Lum-na-pa-e-cu-fi, – произнес он.

– Некоторых букв не хватает, – сказала она, – и я тысячу раз пыталась заполнить пропуски. Luminary, luminous... Napa – как долина в Калифорнии... не знаю. Может, это иностранный язык, или часть какого-нибудь акронима, или... еще что-нибудь. Возможно, даже тарабарщина. Не исключено, что это было написано на стене еще до того, как ту женщину заперли там, может, это не имеет к ней никакого отношения. Не знаю. – Она бросила взгляд через его плечо на обрывочные слова, и они показались ей такими же бессмысленными, как и в первый раз, когда она их увидела. Прищурившись, она наклонилась вперед, чтобы получше их рассмотреть, и ее груди прикоснулись к его свитеру. Через некоторое время она почувствовала, как напряглись мышцы у него на спине. Осознавая, как далеко она зашла, Оливия быстро отступила.

Смущенная, она выдвинула стул и плюхнулась на него. Затем протянула руку к распечатке.

– Это похоже на одну из головоломок, публикуемых в воскресной газете. Только нельзя обратиться за ответом к странице пятьдесят один.

Его глаза слегка сузились. Ни намека на улыбку. Бенц снова стал совершенно серьезным.

– Не возражаете, если я это заберу? Здесь лучше видно, чем на копии Бринкмана.

– Конечно.

– Были какие-нибудь другие видения? – Он смотрел на нее так, словно пытался отделить правду от вымысла, нормальную психику от любых осколков безумия.

– Время от времени.

– Разные?

– Да. Но ничего столь отчетливого.

– И все связано с тем же парнем?

– Я... я не знаю... Судя по всему, я вижу не все убийства, только некоторые из тех, что происходят в нашем городе, но кое-какие вижу, детектив Бенц, и настолько реально, что у меня буквально бегут мурашки по коже.

Кивая, он переключился на вторую страницу и быстро ее просмотрел.

– Имена, адреса и номера телефонов. – Он поднял взгляд. – Впечатляет.

– Я полна решимости поймать этого ублюдка. – Она откинулась на спинку стула. – Ну... вы собираетесь следовать за мной? Как прошлой ночью. – Она видела его джип в зеркале заднего вида, возвращаясь домой прошлой ночью.

– Может, я просто хотел убедиться, что вы благополучно добрались домой.

– А может, это отговорка и больше ничего.

Он сдвинул вбок челюсть.

– Хорошо. Буду с вами откровенным.

– Это было бы плюсом.

– Я хотел убедиться, куда вы направляетесь, но было и кое-что еще. Я начинаю вам верить и начинаю беспокоиться. Я не шутил, говоря о сигнализации и ротвейлере.

– Значит, теперь вы собираетесь стать моим личным телохранителем? – спросила она, наклоняя голову вбок и пытаясь разгадать его.

– Думаю, мой начальник не полностью с этим согласится, хотя вы представляете немалую ценность – с этим даром и всем остальным.

– И всем остальным, детектив Бенц?

Он сложил бумаги и засунул их в карман джинсов.

– Можете пропускать слово «детектив», – ответил он.

– И как вас называть?

– Меня зовут Рик, но большинство обращается ко мне просто Бенц.

Она понимала, что это своего рода оливковая ветвь, и посчитала, что ею можно воспользоваться.

– Хорошо, Бенц, но только если вы будете называть меня Ливви или Оливия. Я откликаюсь и на то, и на другое.

– Договорились.

– Значит, вы наконец поверили мне? – спросила она, и он одарил ее полуулыбкой.

Что-то мелькнуло в его взгляде.

– Скажем так, я раскрыл свой разум.

– И это вас раздражает.

Его улыбка стала шире.

– У меня репутация иного человека. – Он встал. – Спасибо за помощь, – сказал он, когда они вышли на переднее крыльцо. С завыванием Хайри С пронесся стрелой в погоне за каким-то невидимым существом. – Если мы найдем кого-нибудь в склепе, я вам сообщу.

– Молю бога, чтобы этого не случилось, – ответила она, – но я знаю, что это произойдет. Когда-нибудь.

– Может, к этому времени мы успеем поймать этого парня. – Он поколебался, и на мгновение она подумала, не собирается ли он пожать ей руку, обнять или поцеловать. Вместо этого он просто наклонил голову. – Я дам вам знать.

Оливия наблюдала за тем, как он идет к джипу и забирается внутрь. Он подал машину назад, проехав мимо ее пикапа, затем махнул рукой и уехал. Его машина, подпрыгивая на изрезанной колеями дорожке, скрылась из вида за густыми скоплениями кипарисов и дубов. Прислонившись к дверной коробке, она думала, как долго он выдержит, если он действительно будет держать свой разум открытым, затем сказала себе, что это неважно.

Видения посещали ее.

И именно она должна выяснить, откуда они берутся. В противном случае она никогда не добьется, чтобы ее воспринимали всерьез. Она положила руки на талию и подумала, почему же это, черт возьми, так важно, чтобы Рик Бенц доверял ей. Как-никак, он был всего лишь еще одним полицейским. Какая разница, что она что-то разглядела за его маской чрезвычайно серьезного и резковатого человека? Какое имеет значение, что она заметила, как широки его плечи и как джинсы обтягивают его бедра? Кому какое дело, что он более сложная натура, чем показалось на первый взгляд? Она не может позволить себе находить его привлекательным. Роман с ним стал бы большой ошибкой.

Большой.

Она также не могла сидеть и ждать, пока Рик Бенц или кто-нибудь еще в полицейском управлении воспримет ее всерьез. Ей придется найти больше доказательств, какое-нибудь звено в цепи или что-нибудь еще. Прежде чем убийца, кем бы ни был этот ублюдок, нанесет еще один удар.

Для начала она решила посетить церковь Святого Луки.

Глава 12

Оливия дернула стояночный тормоз и посмотрела через лобовое стекло на церковь. Та оказалась больше, чем она ожидала, побеленное здание с арочными цветными окнами, одиночным шпилем и колокольней, отделенной от остальной церкви и поднимающейся к серому, покрытому облаками небу. Она выбрала церковь Святого Луки из-за ее близости к Французскому кварталу. Недалеко от эспланады, двухсотлетний оплот католической веры был ближайшей церковью к месту преступления. Казалось логичным начать поиски священника-убийцы именно с нее.

– Задание для дурочки, – сказала она себе, вылезая из пикапа и затягивая туже пояс пальто. Она надеялась, что в церкви можно будет найти брошюры с информацией о ее священниках, служащих и, как она надеялась что-нибудь о других церквях в городе.

Была суббота. В вестибюле никого не было. Она толкнула парадные двери, и они с легкостью распахнулись. Внутри здание было просторным и в то же время манящим. Потолок находился на расстоянии двух этажей над кафельным полом и был украшен разноцветными мозаиками в золотых рамках. Неф был освещен тусклыми лампами и дюжинами свечей, их пламя мерцало на фоне грубых каменных стен. Большая часть темных скамей была пуста, внутри было лишь несколько набожных людей.

Оливия остановилась, чтобы посмотреть на алтарь, и что-то почувствовала. Необходимость. Настоятельную необходимость верить. Она никогда не отличалась особой религиозностью, но ходила на мессы, побуждаемая словами бабушки: «Если на тебя сваливается много бед, – говорила бабушка, сжимая руку Оливии, – значит, пришло время поговорить с богом. Посетить его дом».

Однако она пришла сюда не молиться, а выведывать.

Она быстро перекрестилась и приступила к поискам стойки с информацией о том, когда будут проводиться службы. Если она не найдет здесь то, что нужно, тогда она отправится в собор Святого Луи возле Джексон-сквер. Он был самым старым и знаменитым в городе и находился неподалеку от магазина, где она работала. Если и там не повезет, придется прибегнуть к помощи Интернета.

Отец Маккларен наблюдал, как женщина поспешила в вестибюль, и почувствовал запретную эмоцию, которую быстро подавил. Ее вьющиеся волосы были влажными и растрепанными, лицо красным, совершенной формы губы недовольно надуты. Она перекрестилась, словно была чем-то обеспокоена. Казалось, она совсем не такая, как прихожане, ежедневно посещающие церковь. Даже в полумраке он заметил, что ее глаза не обычного золотого цвета и что она покусывает надутую нижнюю губу. Судя по всему, она что-то искала. Или кого-то.

Еще одна заблудшая душа, которая нашла время остановиться, чтобы поставить подпись в гостевом журнале, который он и отец О'Хара держали возле парадного входа.

– Я могу вам помочь? – спросил он, приблизившись.

– Я бы, наверное, хотела поговорить со священником. – Она слегка запыхалась, и он заметил несколько веснушек у нее на переносице.

– Наверное?

– Да. Нет. В смысле, я уверена, что хочу. – Она казалась немного растерянной, но он к этому привык.

– Я священник, – произнес он, и она посмотрела на него так, словно он пригласил ее в бар или заявил, что прилетел с другой планеты. – Правда. Отец Джеймс Маккларен.

Очевидно, она была не из его паствы.

– О. – Она нахмурила брови и все еще колебалась, почти как если бы он сообщил ей страшную новость. Странно. – Мне казалось, что нельзя ходить в джинсах в церкви, – пояснила она, все еще смотря на него – как? С подозрением?

– Вероятно, это не очень удачная идея, – признал он, показывая на выцветшие джинсы, – но я просто решил побыстрее дойти до портика. Я не думал, что кто-нибудь подловит меня, и уверен, что бог не возражает.

Она подняла бровь. Очевидно, он был не тем, кого она искала. Но, с другой стороны, на это и не стоило слишком надеяться.

– Вы пришли обрести мир и душевное спокойствие? – спросил он, показывая на исповедальни возле алтаря. – Отец О'Хара сейчас официально на службе, и я могу пригласить его для вас.

– Нет, – внезапно сказала она. – Я здесь не для того, чтобы исповедоваться. Мне просто нужно поговорить... с кем-нибудь. – Она устремила на него пристальный взгляд. Ее глаза над высокими скулами были цвета виски и окружены густыми, темными ресницами. Она была, в конечном счете, роскошной женщиной. Женщины были его проклятьем. Особенно красивые.

– Я могла бы с вами поговорить? – спросила она, по-видимому, преодолев немного свою скрытность. – Я имею в виду, когда у вас найдется минутка.

– Можно и сейчас. Что вы хотите сказать? – Он старался думать, что, согласившись на ее предложение, он последовал своему призванию, соглашению с богом и церковью, хотя в глубине души он знал, что была и другая причина, не столь возвышенная. – Я не так уж спешу. – Он осторожно прикоснулся к ее плечу и показал в направлении внутреннего двора. – Мы можем поговорить сейчас, если вы смиритесь с тем, что я выступаю в роли разнорабочего. Возникла проблема в одной из водосточных труб, а рабочий слег с гриппом. Одну минутку.

Оливия решила довериться ему, несмотря на то, что немного нервничала. Разве она не видела, как физически развитый священник убивал ту бедную женщину?

Ты не можешь относиться с недоверием ко всем священникам спортивного телосложения, которые попадаются тебе на пути. Какова вероятность того, что этот священник был злодеем из твоего видения?

Кроме того, она просто хотела поговорить с кем-нибудь о своем даре и сопутствующем ему бремени. У нее не было ни малейшего намерения рассказывать священнику об убийствах или что она видела, как какой-то представитель духовенства убивает невинную женщину, но она хотела каким-то образом соприкоснуться с церковью, поговорить со служителем бога, установить связь.

Отец Джеймс провел ее мимо последнего ряда скамеек, затем через дверь вывел к портику, окружающему мраморную площадку с фонтаном в центре и мраморной скульптурой Девы Марии с младенцем Иисусом. Дул холодный ветер, и над городом нависли тучи.

– Это займет лишь минуту, – сказал он, отпирая дверь и доставая метлу, перчатки, ведро и лестницу из чулана. Пока она смотрела, убрав с глаз волосы, он поставил лестницу возле угла крыши рядом с водосточной трубой. Надев перчатки, он поднялся по лестнице и вытащил из трубы мокрые листья и мусор. – Грязное дело, – заметил он и засунул ручку метлы в трубу. – Но, с другой стороны, божье дело никогда не оканчивается. – Он опустил на нее взгляд и улыбнулся. Это была отличная улыбка. Белые зубы на фоне квадратной челюсти с щетиной – ну прямо как у ковбоя «Мальборо». Этот парень был уж слишком красив для священника.

Оливия ощутила приступ дежа-вю, словно она уже где-то с ним встречалась. Глупая идея. Этого парня она бы запомнила.

Он закончил возиться с трубой, и она попыталась не обращать внимания на то, как джинсы обтягивают его ягодицы, когда он спускался вниз и складывал лестницу. Что это с ней? Ее либидо, так долго спавшее, внезапно ожило. Несмотря на то, что ей вечно попадались не те мужчины.

– Если вам холодно, мы можем зайти внутрь, но мне здесь нравится. На улице, но с крышей над головой. Да и к богу как-то ближе. – Он сложил лестницу и убрал ее вместе с ведром и перчатками обратно в чулан.

– Если когда-нибудь отпадет надобность в священниках, вы всегда сможете устроиться рабочим, – заметила она, когда он запирал дверь.

Он засмеялся и провел рукой через свои почти черные волосы, убирая их со лба.

– Не совсем высокое призвание. Итак, скажите мне, что вас беспокоит?

– Вы не поверите.

– А вы попробуйте. – И снова улыбнулся. – Я много чего слышал.

– Ладно, – ответила она, когда они шли по периметру внутреннего двора под навесом. Запах Миссисипи витал над двухсотлетними стенами церкви. – Меня зовут Оливия, – сказала она. – Бенчет. Я переехала сюда несколько месяцев назад, чтобы ухаживать за больной бабушкой, пока она не умерла. Я унаследовала ее дом и кое-что еще. Говорят, это дар, своего рода экстрасенсорика.

– Своего рода что?

– У меня бывают видения, отец. Иногда ужасные. – Она засунула руки в карманы джинсов и задумалась о том, в чем она может признаться. Ветер гонял сухие листья по каменному полу портика. – Иногда эти видения заставляют меня сомневаться в своей вере. – Она искоса бросила на него взгляд, но он смотрел прямо вперед, нахмурив брови, и был немного красным от холода.

– Все сомневаются время от времени, – ответил он. – Даже священники.

– А священники грешат? – поинтересовалась она.

– А как вы думаете? – спросил он, и его губы чуть сжались. – К несчастью, мы люди.

Она задумалась. Человек, которого она видела в своих видениях, вовсе не был человеком. Он был ужасен. Самый настоящий зверь. Воплощение зла в пристойном облачении. Начался дождь, и струи потекли по наклонной крыше и зажурчали по карнизу.

– Значит, вы верите, что я обладаю таким «зрением»?

– Пути господни неисповедимы.

– Продолжайте, это не ответ.

– Нет, думаю, что нет. Это чрезмерно употребляемое клише. – Он остановился у двери в часовню. – Что вы на это скажете? Я думаю, существуют дары, которыми господь награждает нас всех. Некоторые мы можем видеть, или трогать, или доказать, если хотите. Другие же непостижимы, но тем не менее тоже являются дарами. Нам везет, если мы осознаем, чем обладаем.

– А что, если я считаю свой дар проклятьем?

– Тогда вам следует постараться смотреть на него по-другому. Поверните его. Господь желает, чтобы мы использовали все дары, которыми он нас награждает, чтобы приносить пользу роду человеческому и прославлять его. Уверен, что если вы присмотритесь, то сможете обнаружить положительные стороны ваших видений.

– Это будет трудно.

– Уверен, что вы можете это сделать, – сказал он с ободряющей улыбкой, которая коснулась и его глаз.

Если бы вы только знали. Ей хотелось признаться ему, рассказать о том, что она видела, но она сдержалась.

– Я попытаюсь, – пообещала она, думая, не лжет ли она служителю бога. – Значит, вы и отец О'Хара – единственные священники в церкви Святого Луки.

– На данный момент. Иногда к нам приезжают другие, которые проводят службу. И чтобы не было недоразумений – он прелат О'Хара. Иногда он немного щепетилен в отношении этого.

– О! Постараюсь запомнить. Так вы знаете других священников в Новом Орлеане, которые работают в различных приходах?

– Конечно. – Он улыбнулся, словно его это позабавило. – А что?

– Просто любопытно, – ответила она, и это уж точно не было ложью. Несмотря на то, что ей очень хотелось довериться этому служителю бога, она знала, что, поведав ему ужасную правду, она его оттолкнет. А сейчас ей просто нужен был друг в церкви. Такой, с которым она сможет поговорить. – Спасибо, что уделили мне время. – Она протянула руку.

Он пожал ее своими холодными пальцами.

– Когда у вас появятся вопросы, приходите снова в любое время, Оливия. И... возможно, вы иногда захотите посещать мессу. Говорить со мной – хорошо, но, может, вам понадобится пообщаться с господом напрямую.

– Я могу сделать это дома, верно?

– Конечно, но дом божий – особое место. – Он улыбнулся, и она почувствовала себя лучше. – Вот. – Он вытащил из кармана бумажник и достал из него визитную карточку. – Можете приходить ко мне, звонить мне в любое время, и дверь церкви Святого Луки всегда открыта. – Он вложил визитку в ее протянутую руку. – Буду вас ждать.

Не слишком-то надейся, – подумала она, переворачивая карточку.

– Не говорите мне... будто не знали, что священники носят с собой визитки. Или что они пользуются электронной почтой, хорошо? Что ж, не все это делают. Я считаю, что это многое упрощает. А делать визитки на компьютере элементарно.

Она засмеялась, чувствуя облегчение, затем убрала карточку в сумочку.

– Спасибо.

– Не нужно меня благодарить. Тут действует более высокая сила. – Отец Джеймс придержал для нее дверь и принялся смотреть, как она идет к своему красному пикапу. Интересная женщина. Обеспокоенная. Красивая. И она солгала ему. Что ж, если и не солгала, то, по крайней мере, уклонилась от прямого ответа: он видел это в ее глазах. Ему было интересно почему, но он старался не осуждать ее. Никогда. Ибо ни один человек не должен судить другого.

Он понял давным-давно, что осуждение должно быть оставлено богу.

А не знал ли он сам, что значит грешить?

Каково это – чувствовать силу зла?

Сколь тяжело не преступать законы божьи?

Ему придется быть осторожным, подумал он, вспоминая, как легко грех постучал к нему в дверь и как быстро и охотно он ее открыл. Он пообещал господу и самому себе, что никогда больше ее не отопрет.

Он надеялся, что не солгал.

Из затеи с Интернетом ничего не вышло. Оливия выключила свой лэптоп и потерла шею. Сидя на старом бабушкином диване в гостиной, она взяла успевшую остыть чашку с чаем и нахмурилась. А что она, собственно, ожидала? Что все священники в штате Луизиана разместят свои биографии с фотографиями на каком-нибудь сайте типа «Все священники юга»? И даже если бы она нашла фотографии с информацией в Сети, что бы из этого вышло? Она в любом случае не смогла бы узнать этого парня в толпе. Да и вообще он, может, даже и не был священником. Вдруг он просто надевал стихарь, который обычно приберегал для Масленицы. Тот, которому он позволял сгорать в огне. В этом было больше смысла.

«Прекрати», – сказала она себе, направилась на кухню и поставила чашку в раковину. День уже клонился к вечеру, солнце быстро садилось, и над рекой постепенно темнело. Дождь почти прекратился, но по небу по-прежнему плыли тучи, отчего день казался безотрадным и унылым. Хайри С калачиком свернулся на тряпичном коврике возле задней двери. Он поднял взгляд, забил хвостом по полу, затем широко зевнул и снова положил подбородок на лапы. Чиа негромко свистнула, затем попила воды из своей мисочки.

Оливия взглянула на стул с плетеной спинкой, на котором лишь несколько часов назад сидел Рик Бенц. Здоровяк с лицом человека, уставшего от жизни, до тех пор, пока он не улыбался, и тогда он превращался в красивого, решительного мужчину с умными глазами и острым чувством юмора. Ей это нравилось. Он мог сдержаться, но умел и уколоть в ответ. Интересный мужчина, но неприступный. Он полицейский; его интерес к ней был чисто профессиональным, и он думал, что она ненормальная. Она читала это в его глазах.

Затем был еще отец Джеймс Маккларен. Голливудский красавец с яркими голубыми глазами и достаточным количеством седины на висках, чтобы сделать его интересным. Вот тебе и неприступность! Он ведь священник, преданный богу и давший обет безбрачия. Какая жалость, подумала она, вспоминая, как он спускался по лестнице и как ее взгляд задержался на его бедрах и ягодицах...

«Ты слишком долго была одинока, Бенчет, – проворчала она недоверчиво. В последнее время ее либидо пыталось наверстать упущенное время. Она – женщина, которая после разорванной помолвки поклялась больше никогда не связываться с мужчинами. И вот сейчас ей в голову приходили нелепые сексуальные фантазии о двух мужчинах, с которыми она никогда бы не смогла встречаться и уж тем более строить совместную жизнь. – Бенц прав, ты ненормальная», – пробормотала она.

Хайри С вскочил и зарычал.

– Что?

Пес бешено залаял и бросился к входной двери, подняв такой шум, который поднял бы и мертвых в трех ближайших приходах.

– А ну тихо! – велела Оливия и последовала за ним к двери с некоторой надеждой услышать звон музыкальной подвески. Это, наверное, Бенц, который узнал что-то новое или хотел задать вопрос.

Но, выглянув в окно, она никого не увидела. Пес продолжал лаять, наскакивая на дверь, словно с другой стороны кто-то был.

Оливии стало не по себе. Она встала так, чтобы окинуть из окна взглядом все крыльцо. Но ничего не увидела. Ни малейшей тени. Она вспомнила о бабушкином дробовике в чулане под лестницей.

«На всякий случай, – говорила бабушка. – Никогда не знаешь, чего можно ожидать от людей. Стыдно признаться, но теперь я им не доверяю, как раньше».

«Я тоже», – подумала Оливия. Вспомнив предупреждение Бенца, она отправилась в чулан, вытащила оттуда оружие и, отыскав коробку с дробью на полке, зарядила эту чертову штуку, щелкнув затвором. Затем, сказав себе, что в понедельник утром первым делом она вызовет охрану, Оливия зашагала к входной двери и распахнула ее. Снаружи не раздавалось ни звука. Ни малейшего дуновения ветра, кваканья лягушки-быка или жужжания насекомых. Царила полнейшая тишина. Словно все вдруг остановилось. Она вышла на крыльцо, и Хайри С, стараясь держаться к ней поближе, принялся негромко рычать, словно ему было страшно.

– Все в порядке, – сказала она псу, но даже ей самой собственные слова показались фальшивыми. Обнадеживающими. Необоснованными.

Пес заскулил.

– Иди сюда. – Взяв пса с потертых досок крыльца свободной рукой, Оливия устремила пристальный взгляд в сумерки. Тени, казалось, перемещаются, или это была иллюзия, вызванная угасающим светом. Воздух был прохладным и неподвижным, в небе едва виднелись неподвижные облака. Она запустила пальцы в загривок Хайри С, и он, вздрогнув, заскулил. – Пойдем в дом, – прошептала она и, войдя внутрь, заперла за собой дверь, раздумывая, хватит ли у нее смелости по-настоящему выстрелить из дробовика.

Она была не из пугливых. Жизнь в одиночестве обычно не представляла никаких проблем, но сегодня вечером ей хотелось, чтобы рядом с ней кто-нибудь был. Кто-нибудь большой, сильный и бесстрашный. Перед ее мысленным взором мелькнуло лицо Рика Бенца. Он был большим. Сильным. Решительным. И у него было оружие. А еще был Джеймс Маккларен. На его стороне был господь. Несомненно, это лучше, чем оружие.

«Дура», – пробормотала она, качая головой от такого поворота своих мыслей. Неужели она настолько отчаянно нуждалась в мужчине, думала она, убирая дробовик в чулан. Ни за что. Она не собиралась соглашаться с теорией о том, что необходимо полагаться на сильный пол. Ей нужно было лишь вспомнить о мужчинах в ее собственной жизни – об уголовнике-отце или мошеннике-женихе. Иногда попадались и другие парни, и у всех у них имелся какой-нибудь серьезный недостаток, с которым она не могла мириться. Нельзя сказать, что все мужчины, с которыми она встречалась, заявляли о своей вечной любви к ней, – что ж, за исключением Теда. Но ее это совершенно не интересовало.

А сейчас?

Ну, как насчет полицейского и священника? Тебе Оливия, нужен серьезный совет. Серьезный. Она бросила взгляд на свое отражение в зеркале над книжным шкафом возле входной двери. Она снова это почувствовала.

Тот же самый сильный холод. Как обманчиво-доброжелательный тонкий лед на асфальте, это увлекало, создавало ложное чувство безопасности. Она вгляделась в темноту за своим отражением... услышала звуки ночи, ощутила пульсацию... боль... зов крови, которая пробежала по ее венам...

– О господи, – прошептала она, вздрагивая, узнав запах охоты, мрачный всплеск адреналина при мысли об убийстве. Ее сердце бешено заколотилось, и его биение стало отдаваться в ушах. – Нет... нет... – Колени у нее начали подгибаться, и она, схватившись за шкаф, почувствовала кончиками пальцев потрепанные края бабушкиной Библии. Но ее глаза устремились глубже в зеркало и увидели лишь мрачную ночь.

Глазами чудовища.

Он снова вышел на охоту.

Глава 13

– Ублюдок, – прошипела Кристи, глядя на часы в комнате. Семь сорок пять – и ни малейших признаков Брайана. Она была одета в черные, обтягивающие бедра джинсы и красный свитер, который лишь немного приоткрывал ее живот, если она поднимала руку над головой. А еще она потратила почти час, чтобы накраситься и сделать прическу, на что обычно у нее уходило на пятьдесят минут меньше. А он ее динамит.

Сердито глядя на телефон, она внушала ему, чтобы он зазвонил.

– Ну давай же, ну.

В комнату вошла Лукреция с кока-колой и белым пакетом из местного мексиканского ресторанчика быстрого питания, расположенного лишь в квартале от кампуса. Черные вьющиеся волосы рассыпались у нее по лицу.

– Ты еще здесь? – спросила она, снимая куртку, с которой на ковер уже капала вода. – Я думала, у тебя страстное свидание.

– Я тоже.

– Так и не пришел?

– Пока нет.

– Может, тебе стоит позвонить ему и узнать, в чем дело. У него есть сотовый? – Она открыла пакет, заглянула в него и вытащила оттуда тако[16], завернутое в яркую бумагу.

– Не знаю. У меня нет его номера, – ответила Кристи, нахмурившись. Она уже успела проверить номер звонившего, но последний звонок Брайана был зарегистрирован как анонимный, что делало услугу, на наличии которой настоял ее склонный к паранойе отец-полицейский, совершенно бесполезной.

– Вдруг он заболел, – предположила Лукреция, разворачивая мягкое тако и откусывая кусочек.

А может, он просто сделал из тебя дурочку. Вероятно, он догадался, что ты запала на него, и решил поиграть с тобой – глупенькой первокурсницей, которая интересуется тридцатилетним аспирантом, находящимся на пути к докторской степени. Смирись с этим, Кристи, он не появится.

– В таком случае он мог бы позвонить.

– Ну, еще не так поздно. Вдруг его просто что-то задержало. Пробки или... не знаю... – Лукреция сделала глоток кока-колы и села на стул.

– Но он все равно мог бы позвонить, – сердито сказала она.

– Ну, значит, он козел. И тебе, вероятно, стоит остаться с Джеем. По крайней мере, он тебя любит.

Кристи и сама это знала.

– Джей хороший парень, но скучноватый.

– Но он верный.

В отличие от тебя. Лукреция этого не добавила, но Кристи прочитала это в ее глазах. Лукреция встречалась только с одним парнем в своей жизни и прилипла к нему как банный лист. Они пошли в разные колледжи редко виделись друг с другом, тратили сотни долларов на телефонные карты, но выдерживали. Каждый уик-энд, который Лукреция не проводила со своим парнем, она сидела в этой тесной комнате, занимаясь день и ночь.

Что, по мнению Кристи, было совсем невесело. Вероятно, и того хуже.

– А, кстати. Кто-то еще звонил. – Она поискала на своем столе и нашла крошечный обрывок бумаги. – Парень по имени Уилли Дэвис.

Кристи застонала.

– Это тот, о котором я тебе говорила. Он все время сидит за мной на психологии, и я чувствую, как он на меня пялится. – Она взяла у Лукреции клочок бумаги и смяла его. – Безобидный парень, но меня не интересует. Он ботаник, но я ему нравлюсь. У него одно достоинство: у доктора Саттера, кажется, пунктик на его счет. Он всегда вызывает на занятиях Уилли, и поэтому в плане учебы мне легче. – Она выбросила бумажку с именем Уилли и его телефоном в мусорное ведро. – Если он снова позвонит, скажи ему, что меня нет, или что я бросила учебу, или вели ему отвянуть, или что-нибудь из вышеупомянутого.

– Я уже устала врать из-за тебя. – Лукреция покачала головой. – Разбирайся с ним сама.

– Хорошо, – огрызнулась Кристи, досадуя на Лукрецию и прежде всего на Брайана. Козел. Какого черта он не пришел? Она раздраженно схватила свою куртку. – Я ухожу.

– Без Брайана? – Лукреция, откусывая очередной кусок тако, округлила глаза.

– Да, без него.

– Но ты не должна идти одна, Кристи. Правила женского студенческого объединения...

– Нужно нарушать. Я ухожу. Одна.

– Но... Но что мне ему сказать, если он позвонит? Пойти на...

_ Что меня нет, – ответила она на ходу, надевая куртку и направляясь к лестнице. Подходя к двери на лестницу, она услышала, как звонит телефон, но не собиралась бежать обратно, чтобы узнать, ей ли это звонят. Если это он звонит – прекрасно. Он будет жить, зная, что она не собирается никого ждать.

Даже если это будет самый сексуальный парень на кампусе.

Он наблюдал, находясь в тени. Видел, как она выскочила из стеклянных дверей Крамер-холла и побежала через улицу ко двору. Она была прекрасна со своими длинными тренированными ногами и плотно сбитым телом пловчихи. Во время бега волосы развевались сзади, сверкая легким оттенком рыжего цвета в голубой дымке охранного освещения. И она была одна. Как он и надеялся.

Кристи Бенц скоро станет святой Люси.

Если он сможет ждать так долго.

От травы и кустов поднималась дымка, создавая плотный двигающийся занавес, и облака не пропускали лунный свет.

Он хотел ее. Этой ночью. Тринадцатое декабря казалось таким далеким.

Молча следуя за ней той же дорогой на почтительном расстоянии, он думал о том, как выдержать... дождаться идеального времени... отсрочить удовольствие. Он мог следить за ней, поймать ее и держать до нужного момента. День спасения был предопределен. До тринадцатого декабря еще больше трех недель. Сможет ли он ждать так долго? Удовлетворит ли его принесение в Жертву другой женщины, ибо перед Кристи должна быть еще одна. Но Кристи... именно ее он хотел. То, что она была дочерью Бенца, принцессой, только лишь усиливало его желание.

Он стал осторожно перемещаться в тени.

Она будет достойна его. В отличие от остальных, дочь полицейского обладала характером и была страстной. Он представил, что сделает с ней. Бог, вне всякого сомнения, простит ему такой проступок, конечно, ему будет прощено прикосновение к ней... к ее мягкой гибкой плоти и крепким мышцам... Он наблюдал за ней в бассейне, как она рассекает воду, а затем настал прекрасный момент, когда она вылезла из воды и поправила нижнюю часть купальника на своих тугих ягодицах, и он мельком увидел их изгиб, а затем наблюдал, как она стряхивает воду с волос.

Его член, поднимаясь, начал твердеть. Девственница ли она? Или уже испорчена? Еще одна шлюха? Будет ли он первым, суждено ли ему нарушить свои обеты и взобраться на нее?

При мысли о том, чтобы сковать ее, держать ее, прикасаться к ней и дразнить, он застонал. Это не входит в план. Она не избранная. Пока еще нет. Но он не мог сопротивляться. Она сирена, Иезавель[17], а он так слаб... так слаб.

Кристи быстро промчалась по дорожке, разделяющей мужское и женское общежитие, затем пересекла улицу и не останавливалась еще один квартал. Он продолжал следовать за ней и видел, как она завернула за угол, чтобы последовать соблазну неоновых огней, сверкающих в окне популярного ночного клуба, где в баре работали студенты колледжа и там редко проверяли удостоверения личности клиентов.

Одна из вывесок с названием популярной марки пива мигала синими буквами; другая – бокал розового мартини с оливкой – манила, призывно наклонясь.

Она уверенно вошла в бар, хотя ей еще не было двадцати одного, и ее отец был полицейским. Да, смелости ей было не занимать.

– Ай-ай-ай. – Он неодобрительно пощелкал языком. Сердце его неистово колотилось, и эрекция была полной. – Нехорошо, нехорошо.

Она даже не оглядывалась.

Он последовал за ней внутрь.

Бенц проигнорировал открытую коробку с пиццей. Он уже съел три куска, пока смотрел спортивную передачу и пил пиво, или то, что теперь стало для него пивом. Но его мысли были сосредоточены на Оливии Бенчет и деле сгоревшей мисс Икс.

Он уже связался с полицией Лафайетта. Они должны были допросить Реджи Бенчета. Они позвонят, когда его заметут. Пока больше ничего.

Бенц бросил попытку разгадать смысл символов, которые Оливия Бенчет набросала на бумаге, и отправил их по факсу шифровальщику, который работал в полиции. Он сделал копию списка ее друзей и родственников и отдал ее другому сотруднику, но все равно он сам шел по нему, знакомясь с людьми, которые были ей близки.

Положив ногу на кофейный столик, он взглянул на экран, затем снова на бумаги, лежащие на диване рядом с ним. Он знал медиумов, которые работали с полицией Лос-Анджелеса. Но они работали, находясь на месте преступления или с предметами одежды или местом жительства подозреваемых. Ему никогда не приходилось иметь дело с человеком, который мог в действительности смотреть глазами убийцы. Или через зеркало или отражающую поверхность, жуткая пародия на магическое зеркало в «Белоснежке». Проклятая судьба.

В этом не было смысла. Тем не менее, он ей верил. Просто не было никакого логического объяснения. По телевизору давали последнюю сводку о счетах баскетбольных матчей, когда он приглушил звук и сосредоточился на списке. Ее семья была странной, и он тщательно проверял местонахождение ее отца. Бывший уголовник, отпущенный под честное слово после отбытия срока за убийство, требовал большого внимания. Затем имелся еще бывший парень Тед Браун, находящийся сейчас в разводе, работающий на железной дороге и живущий на другом берегу реки в Гретне. У него было несколько неприятностей с законом. К нему на квартиру трижды приезжали полицейские из-за семейных ссор. Два раза с женой и один раз с подружкой. Предположительно он размахивал ножом, но от обвинений каждый раз отказывались.

– Хороший мальчик, – заметил Бенц, думая, как Оливия могла едва не выйти замуж за такого козла. Теда Брауна стоило проверить. Отвергнутые возлюбленные обычно становятся враждебными и опасными.

Бенц думал, продолжает ли Оливия общаться с Брауном. Видела его? Была рядом с ним? Достаточно ли этого для телепатической связи, если он убийца? Вот что беспокоило Бенца: эта проклятая связь. Что же объединяло Оливию с убийцей? Кто он такой, черт возьми? Каким образом она его видела и была ли эта связь двусторонней? Почему она постоянно не видела его лица, почему только убийства? Знаком ли убийца с Оливией? Знал ли он ее имя? Она представляла угрозу для него. Если он ее знал, то она потенциально находится в серьезной опасности. Серьезной.

Он нервно щелкнул ручкой. Ему не нравился ход собственных мыслей. Он увидел имя матери. Бернадетт Дюбуа Бенчет Мартин. Он обвел ее имя кружком, потому что оно было неполным. В соответствии с рапортом Бринкмана, Бернадетт была замужем «пять раз», поэтому недоставало нескольких мужей. Ему придется проверить это. А что насчет утонувшей сестры Чандры?

Бенц добавил трех умерших людей к списку Оливии. Чандра и ее дедушка с бабушкой, Вирджиния и Монтк-лифф Дюбуа. Был еще один набор дедушек и бабушек, которых он не изучил, дяди, тети, двоюродные братья и сестры, которым он намеревался позвонить. Любой кровный родственник. Хотя он не уверен, почему обязательно должна быть генетическая связь с убийцей. Просто это имело для него некоторый смысл.

А как насчет единокровных братьев? Единокровных сестер? Если Бернадетт так часто выходила замуж, то у Оливии, несомненно, должно было быть несколько таких родственников. Да и Реджи мог наплодить детишек. Отпрысков у него могло быть сколько угодно.

Черт. Этот список можно продолжать до бесконечности, и Бенц хотел схватить этого парня за яйца, прежде чем тот убьет еще кого-нибудь. Прежде чем он выяснит, что Оливия Бенчет наблюдает за его деяниями.

В то время как спортивный комментатор перешел с баскетбола на футбол, и на шансы «Святых» в предстоящем суперкубке, Бенц в задумчивости поставил вопросительный знак рядом с именем Чандры, единственной сестры Оливии. Что-то было не так. Называйте это интуицией; он чувствовал, что все не так просто.

Равно как и со сгоревшим домом, где обнаружили жертву. Департамент начал проверять людей, которые интересовались этим шотганом, но пока ничего не проклюнулось.

Им нужно везение, и чем быстрее, тем лучше. Его пейджер подал сигнал. Бенц посмотрел на экран и, узнав номер Оливии Бенчет, напрягся. Она бы не позвонила, если бы это не было важно. Если бы не было серьезной проблемы. Одним движением приглушил звук телевизора, схватил беспроводной телефон и набрал ее номер.

Она сняла трубку после первого же звонка.

– Алло?

– Это Бенц.

– Он снова вышел на охоту, – сказала она дрожащим голосом.

– Что? – Вскочив, Бенц потянулся к своей куртке, оружию и ключам.

– Я... я снова его почувствовала. Он вышел на охоту, прямо сейчас.

– Где?

– Не знаю, – призналась она напряженным голосом. – Я видела лишь мельком. Но он преследует какую-то девушку. Я не разглядела ее лица. Было слишком темно, но... о господи, он хочет ее. Его раздирают сомнения, напасть ли на нее сегодня или подождать. Не знаю, что это значит, но боюсь, он собирается убить ее сегодня. Если мы не сможем его остановить.

Глава 14

– Убедитесь, что у вас заперты все двери. Я скоро буду. Позвоню, когда буду в пути. – Бенц уже выходил из квартиры, когда дал отбой. Еще не спустившись на первый этаж, он надел наплечную кобуру и просунул руки в рукава куртки.

Распахнув плечом дверь, он бросился к своему автомобилю и через пять минут уже ехал по улице. Он быстро позвонил Монтойе, оставил сообщение, затем рванул по улицам к автостраде. Выезжая за пределы центра города, он набрал номер Оливии.

– Это я, – сказал он, вливаясь в малочисленный поток машин субботнего вечера. – Так, давайте начнем сначала. Расскажите мне, что вы видели.

– Я была дома, одна... и я просто посмотрела в зеркало. Знаю, это кажется безумием, но вдруг вместо своего отражения я увидела что-то другое. Казалось, что я смотрю глазами другого человека. Его глазами. – Сейчас ее голос звучал спокойнее, чем когда она разговаривала с ним до этого, но она все еще была напугана. Он выслушал ее рассказ, ободрил ее и надавил на газ.

При обычной скорости на дорогу до ее дома уходило более получаса. Сейчас он добрался за двадцать минут. Его джип подпрыгивал по изрезанной колеями дорожке, из-под колес летели грязные брызги. Перед лобовым стеклом кружились листья. Он ощущал тяжесть в груди, нервы были натянуты как струна. Несколько дней назад он бы не обратил на нее внимания, а сейчас он несся как сумасшедший, беспокоясь за ее безопасность, если исходить из того, что виденное ею было правдой.

За деревьями он увидел ее коттедж, в окнах горел теплый свет. Когда джип остановился, она включила фонарь на крыльце и открыла дверь. Выбежал пес, залаял, побегал кругами и поднял лапу, пока она стояла на крыльце. Сердце Бенца заколотилось еще сильнее. Господи, она была прекрасна со своими длинными ногами, растрепанными волосами и взволнованными глазами. Он вылез из машины, подбежал к крыльцу, и когда он поднялся по двум ступенькам, она бросилась в его объятья.

– Спасибо, что приехали, – сказала она, источая запах жасмина, и он задержал ее в объятьях дольше, чем следовало.

– С вами все в порядке?

– Да... кажется, да... заходите.

Он опустил руки и заметил, что она покраснела, словно смущенная всплеском эмоций. Она свистнула псу, он быстро забежал в дом и прямиком направился на кухню. Оливия заперла дверь, затем направилась к невысокому книжному шкафу, на верхней полке которого лежала потрепанная Библия в кожаном переплете. А над шкафом висело зеркало со скошенной кромкой и темной рамкой.

– Вот там я это и видела, – сказала она, смотря в зеркало и сглатывая. Бенц, стоящий за ней, ничего не увидел, кроме того, что его отражение было на полфута больше ее.

– А сейчас?

– Ничего. Только вы и я. – Она сдвинула брови. – Но было темно, – произнесла она и протянула руку к стене, чтобы выключить верхний свет. Мгновенно крошечный коридор потемнел. Они снова стали вглядываться в зеркало, и Бенц услышал, как она судорожно вдохнула, видел, как смотрела в зеркало. Она напряглась, и он слегка прикоснулся к ее плечу, надеясь оказать ей этим поддержку. – Тут ничего... – произнесла она, наконец расслабившись. – Ничего. – Она покачала головой и вздохнула. – Я должна была знать, я не могу вызывать это по собственному желанию, это случается само. – Она убрала с глаз волосы и поймала его взгляд в темном зеркале. – Извините. Вы проделали весь этот путь зря.

– Может, и нет. Давайте разбираться с самого начала. Возможно, если вы снова все это проговорите, точно передадите мне, что произошло, мы что-нибудь узнаем. – Он улыбнулся, и она повернулась, ее рука прикоснулась к его груди, аромат ее духов манил.

– Если вы так думаете.

– Я не знаю, что думать.

– Я тоже, – признала она. – Наверное, стоит попробовать. – Она начала подниматься по лестнице, и Хайри С понесся впереди нее. – Я была здесь.

Старые ступеньки скрипели под его ногами. Идя за ней, он старался не смотреть на ее маленькую круглую попку, на которой при подъеме по лестнице натягивались джинсы. Он усилием направил взгляд на верхний этаж, состоящий из короткого коридора, маленькой ванной и двух спален, запрятанных под скатом крыши. Он мельком увидел ту, которая побольше, обращенную к задней части дома. Кровать с пологом на четырех столбиках стояла в середине у одной из стен, и застекленная створчатая дверь вела на веранду. Остальная мебель состояла из комода и письменного стола. Оливия привела его в другую спальню. Она была меньше и уютней, с двухъярусной кроватью, маленьким диванчиком, комодом и письменным столом, на котором стоял лэптоп. Книжный шкаф высотой до потолка был заставлен учебниками.

– Я была здесь. Кое-что искала, – объяснила она, – и все было как обычно, затем я направилась вниз... – Он снова последовал за ней, на этот раз смотря на колыхание ее золотистых волос, пока она спускалась на первый этаж... – и когда я проходила здесь... – Она снова посмотрела в зеркало, ее пальцы потянулись вперед и прикоснулись к обложке Библии, лежащей на низком стеллаже. – ...Я что-то почувствовала. – Она вздрогнула, словно от холода. На этот раз Бенц не дотрагивался до нее, позволив ей всматриваться в зеркало, чтобы воссоздать то, что она чувствовала ранее, попытаться снова установить связь с чудовищем, которое сеяло ужас на улицах Нового Орлеана.

Он не знал, когда начал ей верить, но, несмотря на весь его скептицизм, она нашла способ убедить его, что каким-то образом у нее была связь с убийцей.

Его задача была выяснить, какая именно.

– Я не чувствую его, – прошептала она. – Он ушел. – Покачивая головой и вздыхая, она повернулась к Бенцу. – Но я чувствовала. Совсем недавно. Я его ощущала.

– Знаю. – Она заглянул ей в глаза, и внутри его что-то дрогнуло. Стена, которую он так упорно воздвигал, начала рушиться. Она была такой искренней и убежденной в слабом свете, просачивающемся в коридор из гостиной. Ее золотистые глаза были омрачены беспокойством, кожа над высокими скулами натянулась от тревоги.

– Вы верите мне?

– Я верю, что вы что-то видели, да. Я не знаю, что это было, или что это значит, или как происходит, но в некотором роде, Оливия, я думаю, что вы связаны с убийцей.

– О господи, – прошептала она. – Как?

– Вот это нам и предстоит выяснить. – Ему хотелось утешить ее. Обнять и крепко прижать к себе. Поцеловать ее в макушку и даже в губы. Но он этого не сделал. Несмотря на обуревавшие его противоречивые чувства, он сдержался. Он и так был слишком вовлечен во все это.

К его удивлению, она взяла инициативу на себя и, встав на цыпочки, слегка поцеловала его в щеку.

– Спасибо, что приехали, – хрипло произнесла она, а затем, словно снова смущаясь, прочистила горло. – Садитесь, – сказала она, показывая на гостиную. – Я вам что-нибудь принесу.

Хайри С помчался по ступенькам. Бенц согласился на ароматный кофе и сел на угол дивана, а Оливия свернулась на другом конце. Пес запрыгнул на диван между ними и расположился там, предварительно немного покрутившись на месте. Бенц задал дюжину вопросов. Она отвечала, но он ничего не узнал.

– У вас нет ни малейшего представления о том, кто он, или о личности женщины, которую он преследовал?

– Нет... я видела только ее спину. Но она бежала, и мне показалось, что она молода. Он следовал за ней по каким-то переулкам, которые я не узнала, мимо огромных аккуратных домов и через оживленную улицу по направлению к деловому району. Я опять ничего не узнала, – признала она, сосредотачиваясь. – Женщина спешила в какой-то бар, и я мельком увидела неоновые огни – бокал с розовым мартини.

Это было уже кое-что. Но, правда, немного.

– Здесь сотни баров.

– Я даже не уверена, что это в Новом Орлеане.

– Тогда где?

– Не знаю. – Они сделали по глотку кофе, и он стал задавать ей вопрос за вопросом, пытаясь заставить ее думать о видении, о семье, о ее «даре». Но так ничего и не добился. Зазвонил его сотовый, и он поднес его к уху.

– Получил твое сообщение, – сказал Монтойя. – Что случилось?

Бенц объяснил, и Монтойя тихо выругался.

– Значит, мы, вероятно, скоро найдем еще одну жертву.

– Будем надеяться, что нет. На этот раз она не видела убийства. Только слежку.

– Этого достаточно, – пробормотал Монтойя. – А раньше она наблюдала слежку?

– Нет. Я спрашивал.

– Значит, сейчас она начинает видеть больше. Может, это к лучшему. Вдруг она увидит что-нибудь, прежде чем он снова нанесет удар. – Наконец и Монтойя поверил в ее рассказ. Но, с другой стороны, он должен был это сделать. Ведь, кроме этого, у них не было других нитей.

Бенц дал отбой, задал еще несколько вопросов и, убедившись, что она успокоилась и что дом надежно ее защищает, решил идти.

– Звоните мне в любое время, – сказал он, направляясь к двери.

На ее лице появилась кривая улыбка.

– Хорошо.

– И в самом деле, обзаведитесь охранной сигнализацией. – Он протянул руку к дверной ручке, потом замялся. – Мне бы тогда было гораздо спокойней.

– Вы беспокоитесь обо мне, детектив? – весело спросила она.

– Да.

– Потому что я единственный ваш свидетель? – Она дразнила его, флиртовала с ним.

– Да, именно так, – ответил он и увидел, как она с сомнением подняла бровь. – А еще я очень не хочу, чтобы с вашей милой попкой что-нибудь случилось.

Она засмеялась.

– А с остальным?

– Само собой.

– Вы настоящий обольститель, да, Бенц?

– Стараюсь изо всех сил. – Он открыл дверь, снова замялся и затем, зная, что совершает одну из серьезнейших ошибок в жизни, пробормотал: – О черт, – и снова обхватил ее. Она онемела от изумления, когда он наклонился, крепко поцеловал ее и поднял в воздух. Она тяжело дышала, когда он поставил ее обратно. – Не связывайтесь со мной, Бенчет, – сказал он, подмигивая. – И заприте за мной эту проклятую дверь.

У Оливии голова шла кругом. Она смотрела, как он садится в свой джип, затем закрыла дверь и задвинула засов. Прислонившись к стареющим панелям, она задумалась, почему она дразнила его, зачем флиртовала с ним.

Потому что ты одинока и напугана, а Рик Бенц чертовски сексуален. Она услышала, как, ожив, зашумел двигатель его машины, но этот звук постепенно затих. Внезапно в доме стало пусто. Уют куда-то исчез.

Ты не можешь им увлечься, – сказала она себе. – Ни в коем случае. Ни за что. Ты просто напугана, а он крепкий, решительный мужчина, на которого ты можешь опереться.

Все должно быть именно так. И тем не менее когда она прикоснулась к губам кончиками пальцев, она снова вспомнила тот завораживающий поцелуй и с чувством некоей обреченности осознала, что лжет себе.

Если она не будет осторожной, она влюбится в детектива Бенца, и ничего хорошего из этого не получится.

Кристи пила второй бокал пива и была зла как черт. Она встретила в баре несколько подружек и притворялась, будто не сходит с ума от ярости, что было далеко от истины. Поэтому, когда она увидела Брайана, направляющегося к их кабинке, она отвернулась и сделала вид, что смотрит в окно.

– Не смотри сейчас, – прошептала Марианна, сидящая с другой стороны кабинки, делая затяжку, – но мне кажется, кто-то пришел, чтобы попросить прощения.

– Прекрасно. Надеюсь, он подавится своими словами.

– Дай парню шанс. Послушай, что он хочет сказать, – заметила Дженни, беря пригоршню кренделей.

– Кристи? – Голос Брайана был глубоким. Она почувствовала его пальцы у себя на плече и сбросила их, резко дернувшись. – Нам нужно поговорить.

Все еще сердитая, она повернула лицо в его сторону и сделала глоток пива.

– О чем?

– О том, почему я опоздал.

– Ты не опоздал. Ты не пришел.

– Пришел. Примерно через пять минут после твоего ухода, как сказала твоя соседка по комнате. Я подумал, что, может, найду тебя здесь.

– С чего это?

– Это местная зависаловка. – Он стоял чуть наклонившись. Его лицо было мокрым. От него пахло мускусным лосьоном после бритья и дождевой водой. – У меня сломалась машина.

– Ты мог бы позвонить.

– У меня сел аккумулятор на телефоне. Он сдох, когда я звонил в дорожную службу, чтобы мне прислали кого-нибудь на помощь.

– Существуют телефоны-автоматы.

– Я не думал, что так опоздаю. – Он бросил взгляд на двух ее подружек, которые глотали улыбки и, не теряясь, глазели на него. – Не сердись... позволь мне пригласить тебя на ужин.

– Думаю, лучше я останусь здесь.

Он одарил ее едва заметной улыбкой.

– Ты и вправду хочешь заставить меня страдать из-за этого, да?

– Ты этого заслуживаешь.

– Просто дай мне шанс загладить вину.

– Не думаю, что это возможно.

Марианна погасила сигарету.

– Дай парню шанс, Кристи.

Кристи посмотрела на подругу, сузив глаза.

– Вот что я скажу, – произнес Брайан, – приглашаю тебя посоревноваться в пул или дартс. Выбирай сама. Если я выиграю, мы идем ужинать.

– А если я? – спросила Кристи.

– Тогда ты выберешь наказание.

– Это может быть опасным, – поддразнила она, начиная воодушевляться этой мыслью. Он был таким страстным. – У меня довольно дикое воображение. Это может быть унизительно.

Его сексуальные глаза сверкнули.

– Тогда, может, мне стоит проиграть специально – сказал он, и она засмеялась.

– Хорошо, я согласна. – Она допила свое пиво и поднимаясь на ноги, почувствовала, что у нее слегка кружится голова.

– Осторожнее, – предупредила Марианна. – Кристи у нас мастер.

– Я тоже, – уверил ее Брайан, когда она направилась к мишени для игры в дартс и схватила несколько дротиков.

У нее было странное ощущение, что кто-то наблюдает за ней кроме ее подружек. Она обвела взглядом бар и увидела, что никто на нее не смотрит. О, было несколько парней, играющих в пул, которые подняли взгляд и подмигнули ей, и она испугалась, что бармен смотрит на нее, словно он внезапно засомневался в ее возрасте, но никто не смотрел зловеще. И все-таки она никак не могла избавиться от этого неприятного ощущения.

– Но есть одно условие.

– Да?

Брайан взял ее за руку. До этого момента она и не осознавала, насколько он больше.

– Одно правило.

– А, так теперь появились правила? Отлично. Ладно, что за правило?

– Если я проиграю, а я не собираюсь этого делать, ты не можешь просить, чтобы я повлиял на твою оценку по предмету Заростера. Ты мне нравишься, но я не собираюсь портить себе из-за этого жизнь, понимаешь? С философией ты разберешься сама.

– О, какая жалость. А я-то надеялась, это мой шанс получить пятерку.

– Я серьезно.

– Прекрасно, но все остальное можно? – спросила она, и его пальцы чуть разжались, их кончики принялись поглаживать внутреннюю часть ее запястья.

– Хорошо, – ответил он, и его глаза снова озорно блеснули. – Все, что угодно.

Глава 15

Бенц провел воскресное утро, работая над делом. Он связался с управлением, но, кроме гангстерской поножовщины на береговой линии и дорожного происшествия неподалеку от аэропорта, не было никаких сообщений, которые наводили бы на мысль о том, что убийца, которого чувствовала Оливия Бенчет, снова пустился во все тяжкие.

Но, с другой стороны, она видела не убийство, а только слежку за женщиной.

Он также проверил несколько других возможных зацепок, позвонил людям, которые видели дом в районе Сент-Джон, где было совершено убийство, и сверил людей, которые были сняты на камеру Хендерсоном, со списком свидетелей, которые видели пожар. На видео личности троих – молодая парочка и парень в тени – не были установлены. Все остальные дали объяснения.

Полиция Лафайетта побеседовала с Реджи Бенчетом и собиралась прислать по факсу рапорт, но пока не было никаких указаний на то, что он был в Новом Орлеане, когда происходило последнее убийство, – полиция все еще занималась проверкой его алиби.

Бенц составил список компаний, специализирующихся на изготовлении неоновых вывесок, а также список баров. Может, кто-нибудь вспомнит бокал с розовым мартини, хотя недавнее видение Оливии не имело ничего общего с убийством.

Пока.

Затем еще были церкви и священники, которые проводили церемонии. Эти списки тоже у него имелись.

Устав от бумажной работы и от следов, ведущих в никуда, он сделал перерыв, решив потренироваться в задней спальне. Одетый лишь в боксерские шорты, он принялся колошматить мешок. Это тренировало его мышцы, снимало стресс и позволило сбросить пятнадцать фунтов за последние шесть месяцев. Он становился таким чертовски здоровым, что даже самому не верилось.

Никакого бухла.

Никаких сигарет.

И женщин.

Если не считать Оливии Бенчет, которую он знал лишь несколько дней и один раз поцеловал. Это был отличный поцелуй. Но это нельзя назвать романом.

На спине у него начал выступать пот. Он живет, как монах. Монтойя обвинил его в том, что он ведет слишком замкнутую жизнь, и истина заключалась в том, что молодой полицейский был прав.

– Черт! – рявкнул Бенц и принялся колотить по мешку до тех пор, пока его мышцы буквально не взвыли от усталости, а сам он не взмок. Тяжело дыша, он навалился на мешок, который медленно покачивался. Отдышавшись, он окинул взглядом комнату Кристи. Помимо боксерского мешка, она выглядела такой же, какой она ее оставила: двуспальная кровать, покрывало цвета морской волны и такого же цвета занавески. Она казалась пыльной, нежилой, и он решил потрудиться и вытереть пыль, пропылесосить, а может, даже и поставить букет цветов на ночной столик. Он посмотрел туда и нахмурился, заметив фотографию Дженнифер рядом с кроватью Кристи.

На этом снимке, снятом давно и слегка поблекшем, они были вдвоем. Кристи в то время было лет семь, и фотография была сделана одной из подруг Дженнифер, когда мать и дочь слезли с американских горок. Их лица раскраснелись, волосы были растрепаны, глаза сияли от радости. Забавно, но он больше не испытывал прежнего гнева, только лишь глубокую грусть с примесью горечи. Их брак, конечно, был обречен с самого начала. Дженнифер было невыносимо тяжело быть женой излишне честолюбивого полицейского, которого подолгу нет рядом. Он чувствовал что-то неладное, но надеялся, что со временем все наладится. Он не замечал признаков надвигающейся катастрофы до тех пор, пока она на восьмом месяце беременности слезно не сообщила ему, что ребенок-то, оказывается, не от него.

Господи, ему никогда не доводилось испытывать такой боли. А когда он выяснил, от какого же сукиного сына беременна его жена... неудивительно, что он запил. О, конечно, он заявил о своих правах на Кристи, решил в тот самый момент, когда увидел младенца в больнице, что будет растить ее как свою собственную дочь, но семена недоверия были глубоко посеяны в его душе. Брак стал разваливаться, и постепенно от него осталась лишь видимость. Бенц проводил много времени за работой или в баре неподалеку от полицейского участка в Лос-Анджелесе. Тогда он сказал себе, что поступает правильно, но теперь не был в этом уверен. Он не мог забыть предательства жены и простить ее. Даже после ее смерти. Сейчас, однако, он мог отстраниться от ярости. Это больше не имело значения. Дженнифер была мертва, а Кристи, оставшаяся без матери, чувствовала себя все более одинокой, ей все сильнее хотелось взбунтоваться против него.

Но, может, сейчас, когда они не жили под одной крышей, этот бунт ослабнет. Если они оба не станут давать волю своим характерам и острым языкам. Он вышел из комнаты, закрыл дверь и направился в душ. Да, подумал он, он определенно раскошелится на цветы.

Ну а пока ему надо заняться делом.

В воскресенье перед Днем благодарения торговля шла вяло. Оливия обслужила нескольких покупателей, пополнила запасы на полках и вытерла пыль с некоторых артефактов, прежде чем приступить к развешиванию золотой мишуры вдоль полок и шкафов с товаром. На нее смотрели головы аллигаторов со стеклянными базами, стояли по стойке «смирно» свечи, и, забираясь на маленькую табуретку, она видела свое отражение в зеркалах. Искрились призмы, книги собирали пыль, и к Потолку вместе с рождественскими украшениями были подвешены куклы вуду. Религиозные артефакты были убраны в коробки или укромные ящики старинных столов, шкафов и швейных машинок, которые служили витринами. Слово «эклектический» не передает всего многообразия товаров, выставленных на продажу.

В четыре часа вернулась Тавильда, уходившая покурить и выпить чашечку кофе, и настояла, чтобы Оливия «на несколько минут сбросила бремя забот». Тавильда была тоненькой как тростинка афроамериканкой. Она носила яркое разноцветное сари и прикрепила подходящие по цвету бусинки на тоненькие косички, в которые были заплетены ее длинные волосы. С высокими скулами модели и несколькими браслетами на руке Тавильда была столь же экзотичной, как и некоторые товары.

– Я пока и сама справлюсь. Иди подыши воздухом, девочка, – сказала она, проскальзывая через занавеску из бус, которая висела в дверном проеме, ведущем в подсобное помещение. Через минуту она вернулась без пальто и сумочки. Бусы заплясали снова. – Иди. Давай. Я справлюсь.

Оливии был нужен перерыв.

– Вернусь через пятнадцать минут.

Тавильда махнула изящной рукой:

– Не спеши. Не спеши. Приходи минут через двадцать или двадцать пять. Сегодня все равно никто по магазинам не ходит. Вряд ли у меня будет работы невпроворот.

– Как скажешь. – Оливия схватила куртку, сумочку и вышла на улицу. Через улицу находился Джексон-сквер. Кованая железная изгородь с шипами окружала ухоженную территорию, где дорожки сходились у статуи Эндрю Джексона[18]. Оливию не интересовал парк. Вместо этого она потуже затянула пояс куртки и быстро зашагала к собору Святого Луи. На улице было лишь несколько пешеходов, и сильный ветер, дующий с Миссисипи, был холоднее, чем обычно. Разлетелись голуби. На углу улицы одинокий тромбонист играл какой-то блюз. Рядом лежал открытый футляр инструмента.

Собор Святого Луи с тремя внушительными шпилями уходящими высоко в небо, был не просто грандиозен, это старейший из действующих соборов в Америке. Его здание дважды перестраивалось и, по мнению Оливии, было центром католицизма в Новом Орлеане.

Она вошла внутрь, где высокие арки и витраж окружали неф. Она устремила взгляд на алтарь и смешалась с несколькими туристами, которые бродили возле входа. Небольшое количество набожных или обремененных заботами преклонили колена и склонили головы, обращенные лицом к алтарю. Мимо нее прошмыгнул высокий мужчина в пальто, и их глаза на секунду встретились.

– Лео? – воскликнула Оливия. Мог ли пропавший муж Сары Рестин находиться здесь, в Новом Орлеане? Ни в коем случае. Она сделала шаг, собираясь последовать за ним, но он в мгновение ока скрылся через боковую дверь.

– Ливви? – донесся до нее слабый оклик.

При звуке голоса своей матери Оливия замерла. Но ведь это невозможно. Бернадетт была в Хьюстоне.

От легкого прикосновения к рукаву она едва не упала в обморок. Она оглянулась и увидела женщину, которая ее родила. Она была бледнее, чем когда Оливия ее видела в последний раз. На ней была накидка, доходящая до лодыжек, и сапоги на шпильках. Волосы Бернадетт были спрятаны под широкополой шляпой, а глаза скрыты за темными очками.

Оливия была поражена. Она ни разу не видела матери после похорон бабушки и не получала от нее никаких известий.

– Что ты здесь делаешь?

– Ищу тебя, – ответила слегка запыхавшаяся Бернадетт. – Я заглянула в магазин, и негритянка сказала, что ты только что вышла. Я побежала за тобой и, к счастью, успела увидеть, как ты входишь сюда. И вот я здесь.

– Но зачем?..

– Ну же, позволь мне угостить тебя чашечкой кофе.

– Мам, мне нужно возвращаться на работу.

– Негритянка сказала, что присмотрит за магазином. В самом деле, Ливви, это важно. – Должно быть, так. Иначе она бы сюда не приехала. Бернадетт кивнула в сторону парадного входа, и Оливия вышла на площадь вместе с матерью, женщиной, которую она едва знала, не понимала и не была уверена, что она ей нравилась. Что касается любви, что ж, отношения между матерью и дочерью были несколько неопределенными. Порыв холодного ветра словно проник ей в глубину души. Ребенком Оливия хотела и старалась добиться одобрения своей матери, будучи тинейджером, от него отказалась, а в двадцать лет из-за него переживала. Теперь же она осознала и приняла тот факт, что Бернадетт Дюбуа Бенчет со всеми своими остальными фамилиями не способна ни дать, ни, вероятно, получить безоговорочную любовь. Такой любви Бернадетт просто-напросто не понимала.

Они нашли кафе, где круглосуточно подавали кофе и алкоголь. В углу сидел музыкант. Он одновременно играл на гитаре и губной гармонике, музыка была душевной. Она шла от сердца. Бернадетт сняла шляпу и повесила ее вместе с накидкой на столб, отделяющий кабинки, затем скользнула на скамейку напротив дочери. В мерцающем свете фонаря, стоявшего на столе, ее длинные темные волосы приобрели блестящий медный оттенок. Солнцезащитные очки остались на месте.

– Как ты, Ливви?

– Думаю, все нормально.

– Учеба идет успешно?

– Успешно, как и следовало ожидать. А ты как?

Ее мать слабо улыбнулась.

– Полагаю... гм, я знаю, как дорога тебе была бабушка, и мне интересно, как ты себя чувствуешь после ее смерти.

– Скучаю по ней.

– Знаю. – Бернадетт кивнула. – Поверишь или нет, но мне тоже ее недостает. Она была... чудачкой. Все эти глупости с картами Таро, чтением мыслей и прочим.

Появился официант, и они заказали кофе с молоком и оладьи.

– У меня мало времени.

Бернадетт кивнула и сложила губы трубочкой, словно теперь, когда ей наконец удалось добиться внимания Оливии, она не знала, стоит ли ей довериться дочери.

– Что ты делала в соборе?

– Осматривалась.

– Не помню, чтобы ты была особо религиозной.

– Может, я изменилась, – ответила Оливия, когда официант принес к их кабинке большой поднос. Она молчала, пока их обслуживали. Только когда официант поставил кофе и корзину с оладьями, покрытыми пудрой, на стол, она спросила: – Что у тебя на уме, Бернадетт?

Мать Оливии перевела дух и принялась постукивать ногтями по столу.

– Я получила известие от твоего отца. – Она говорила шепотом, и в уголках рта у нее появились крошечные морщинки.

Донор спермы. Отлично. Оливия напряглась от одной мысли о мужчине, от которого она была зачата.

– Да? И что ему нужно? – Она взяла чашку и сделала небольшой глоток в то самое время, когда музыкант закончил играть. Несколько людей зааплодировали. – Дай-ка я угадаю. Деньги.

– Ну, это тоже. Как всегда. – Бернадетт взяла оладью и разорвала ее на две части. – Но на этот раз он просил еще кое о чем. Он хочет видеть тебя.

Оливия чуть не закашлялась.

– Да ладно тебе.

– Это правда. Он звонил на прошлой неделе.

– Я думала, что он все еще сидит, – с горечью произнесла Оливия. Ее еще беспокоило, что ее отец был преступником и что ей раньше об этом не говорили. Она узнала от «подруги». Конни Эрнхардт была просто счастлива сообщить об этом, когда они были в школе. Бабушка Джин и Бернадетт считали, пусть лучше она думает, что Реджи Бенчет служит в вооруженных силах где-то на краю земли, а не сидит в тюрьме штата Миссисипи за вооруженное ограбление, нападение и убийство.

– Его выпустили в начале года. Он позвонил мне несколько месяцев назад. Джеб узнал и устроил скандал. – Уголки ее блестящих губ загнулись вниз, и в мягком свете Оливия заметила, что ее мать накрашена сильнее обычного – больше тонального крема и пудры, – вероятно, чтобы скрыть возраст. При всей своей красоте Бернадетт не могла бороться с влиянием неумолимого времени на свою кожу. Это проявлялось в морщинах и возрастных пятнах на лице.

Ковыряя свою оладью, Бернадетт сказала:

– Реджи снова исчезал на некоторое время, но сейчас вернулся. За последние две недели он звонил три раза и настойчиво повторял, что хочет тебя видеть. Ты – это все, что у него осталось.

– Забудь об этом. – Оливия покачала головой и отставила кофе в сторону. – Боже мой, он бросил тебя, меня и Чандру, убил кого-то и в конечном счете оказался в тюрьме. Он испортил себе всю жизнь. Меня это не интересует. Хочешь верь, хочешь нет, но у меня собственная жизнь. И мне есть чем заняться.

– Так зачем ты ходила в собор Святого Луи?

Оливия не могла довериться матери. Как-то раз она сделала это в детстве, и от реакции Бернадетт стало только хуже.

– Каждому иногда нужно немного веры, – уклончиво ответила она и бросила взгляд на часы. – Сейчас мне уже действительно пора.

– Что ж, ладно... но думаю, тебе следует знать, что я дала Реджи твой номер.

Что дала?

– Он имеет право знать, – упрямо заявила Бернадетт, слегка поднимая подбородок. – Он твой отец.

– Ты просто хотела отделаться от него.

Бернадетт напряглась, и хотя Оливия не видела выражения ее глаз из-за темных очков, она подумала, что в ее зеленых глазах сверкает гнев.

– Он отсидел свой срок и отдал долг обществу. Он имеет право...

– А я, Бернадетт? Как насчет моих прав? – спросила она. Затем замолчала. Это был бессмысленный спор, который невозможно выиграть. Сдержав ярость, она сменила тему: – А зачем тебе темные очки, мам? Сейчас сумерки, и, если ты еще не заметила, в этом ресторане слабое освещение. Почему ты не снимешь очки?

Шевельнув уголками губ, Бернадетт проигнорировала эти вопросы. Словно ей их не задавали. Наконец она вздохнула.

– Наверное, мне следовало ожидать, что ты отреагируешь именно так. Я думала, будет иначе, надеялась, что ты повзрослела, Ливви. Похоже, я ошибалась.

Отлично, мам, – подумала Оливия. Она помнила, как всегда спорила ее мать, все время шла в наступление. По мнению Бернадетт, лучшая защита – это сильная агрессия.

– Не знаю, зачем я потратила время. Что ж, я рассказала тебе о просьбе Реджи. Решай сама.

– Ты должна признать, что он не был хорошим отцом.

– Прекрасно. Мы обе это знаем. Я передала его просьбу и выполнила свой долг. – Она резко встала и стала искать в сумочке бумажник.

– Я сама заплачу, – сказала Оливия, но Бернадетт не обратила на это внимания. Она нашла двадцатидолларовую купюру и бросила ее на стол.

– Я хотела сказать еще кое-что, Оливия, – ледяным тоном заметила она. – Может, тебе стоит знать, что я ухожу от Джеба.

Ничего удивительного в этом не было, потому что ее мать не только была охоча до мужчин, но и чувствовала себя обязанной выходить за них замуж, а потом, когда бурная страсть затихала, она разводилась. Оливия подозревала, что Бернадетт верит в сказочную любовь со счастливым концом, если она найдет хорошего партнера, но пока все ее прекрасные принцы оказывались лягушками. Или даже еще хуже. Великанами-людоедами.

– Наверное, это удачная мысль.

– Я... я на это надеюсь. – Бернадетт встала, но пыл ее, казалось, несколько угас.

– А причина есть?

– Мы... мы не ладим. – Нижняя губа Бернадетт задрожала в характерной для нее манере. – И становится все хуже. Он выяснил, что я солгала ему относительно размеров своего наследства.

– А зачем ты это сделала? – спросила Оливия, не желая знать ответ.

– Чтобы у меня что-нибудь осталось. Что-нибудь свое. – Бернадетт тяжело сглотнула, затем снова убрала волосы под шляпу. Когда она это делала, освещение изменилось, и Оливии показалось, что она увидела синеватое пятно под толстым слоем пудры на щеке Бернадетт.

– Мам? – спросила Оливия со страхом.

Бернадетт резко подняла голову от такой фамильярности. Прошли годы с того времени, когда Оливия обращалась к ней не по имени.

– Что?

– Что происходит? – Оливия встала и пристально посмотрела на замазанное пятно. Синяк. Будто Бернадетт обо что-то ударилась головой.

Или ее ударили.

– Сними очки.

– Нет. Не сейчас.

Оливия сделала это сама. Хотя Бернадетт стала пятиться, Оливия успела снять очки.

– О господи, он тебя бил, – сердито воскликнула она. Под заплывшими глазами Бернадетт с покрасневшими белками были черные круги.

– Со мной все будет в порядке.

– Ты с ума сошла? – взорвалась Оливия. – С тобой никогда не будет все в порядке. Этот сукин сын должен сидеть в тюрьме. Это ведь Джеб сделал, да? Вот почему ты от него уходишь.

– Мне пора, – сказала Бернадетт. – А ты опаздываешь на работу.

– К черту работу!

Мать стала было уходить, но Оливия схватила ее за локоть. Посетители в соседних кабинках и за ближайшими столиками уставились на них. Разговоры стихли.

– Это же нападение, Бернадетт. Ты должна пойти в полицию. Ты должна написать на него заявление, его надо остановить. Я знаю полицейского, который...

– Я не пойду в полицию, Ливви.

– Но этот ублюдок...

– Тсс! Это моя проблема, и я с ней справлюсь сама, – ответила Бернадетт, снова надевая очки на сломанный нос. – Ты лучше побеспокойся об отце, хорошо? Не устраивай сцены! – Вырвав рукав, она опустила голову, быстро направилась к стеклянной двери и вышла на улицу.

– Все в порядке? – спросил сидящий неподалеку маленький нервный мужчина с тоненькими усиками. Он быстро моргал.

– Да. Все хорошо, – ответила Оливия, не веря ни одному своему слову. Сегодня вечером все было плохо. Абсолютно все.

Глава 16

В библиотеке почти никого не было. Лишь несколько студентов склонились над учебниками в этот воскресный вечер. Только самые стойкие. Или те, которым просто было больше некуда пойти, подумала Оливия, закрывая справочник и выпрямляя спину. Она закрыла магазин в шесть часов, затем поехала на кампус, где провела за книгой последние три часа, стараясь забыть о встрече с матерью и убедить себя в том, что, какими бы ни были проблемы Бернадетт с ее теперешним мужем, она все равно не может помочь. Или может?

Что, если ее мать приехала вовсе не рассказывать о Реджи, а попытаться наладить с ней отношения, казавшиеся безнадежно испорченными? Ты даже не дала ей шанса, терзала ее мысль, и в душе нарастало чувство вины. Католическое воспитание. Спасибо бабушке Джин. Бернадетт определенно не имела к этому отношения.

Остановившись у стола, чтобы отметить две книги по психопатологии, она вспомнила предыдущую встречу с матерью. На похоронах бабушки Джин.

Это был неприятно сырой день, такой, когда жаркий воздух словно прилипает к коже. Бернадетт была сдержанной, но это было обычным явлением, когда ей приходилось сидеть на мессе. Она прослушала службу, бросила розу на гроб бабушки, показалась у дома, где собрались немногочисленные члены семьи, по большей части дальние родственники, и несколько друзей. Но она держалась замкнуто, курила на крыльце и пила «Джек Дэниэлс». Она казалась погруженной в размышления, и когда Оливия несколько раз подходила к ней, она была сломленной, слезы медленно текли из-под черной вуали.

А теперь, осознала Оливия, она не снимала шляпу или кружевную вуаль из страха, что будет виден синяк.

Оливия снова испытала мучительное чувство вины, когда шла, держа ключи в руке, к пикапу. Вечер был прохладным, зима уже была готова вступить в свои права в Новом Орлеане. Других студентов на кампусе было мало, лишь несколько групп из двух-трех человек быстро шли по дорожкам. Оливия поняла, что только она идет в одиночку, и впервые в жизни это ее обеспокоило. Не просто из-за прохладного темного вечера и недавних кошмарных видений, а из-за того, что она была одинока в то время как большинство людей нашли свою вторую половинку.

Это было смешно. Ей стоило лишь посмотреть на свою мать или подругу Сару или вспомнить Теда, мужчину, за которого она едва не вышла замуж, чтобы понять, насколько лучше быть одной. Единственные мужчины, которых она нашла хоть сколько-нибудь интересными за последние несколько лет, были уставший от жизни полицейский и священник. Оба они, полагала она, несли на себе большое бремя. Что с ней происходит?

Это, наверное, из-за праздника. Во время праздников все немного сходят с ума. Не в это ли время случается большинство самоубийств?

Она подняла воротник куртки и услышала музыку, доносящуюся из одного окна общежития, и смех из другого.

Ты одна, и что в этом такого? Почему ты всегда выбираешь мужчин, которые для тебя недоступны? Неприступны? Потому что ты на самом деле не желаешь заводить роман. Знаешь, Ливви, из тебя получился бы прекрасный материал для психологического исследования... или для этих дрянных ток-шоу. «Женщины, любящие мужчин, которые не могут любить их, потому что они уже женаты на своей работе».

– Идиотка, – пробормотала она, идя по дорожке через небольшую рощу. Здесь было темнее, и она шла одна. Все остальные студенты исчезли в зданиях на кампусе. Ну и что? Она быстро зашагала по дорожке.

Щелк, щелк, щелк.

Этот шум раздался где-то сзади.

Сердце у нее сжалось. Ничего страшного. Это все твое воображение.

Она бросила взгляд через плечо на темные кусты, растущие по бокам от зданий. Никого.

Прекрати, – сказала она себе. – Нечего тут дергаться.

Но затем она снова услышала этот же шум, и ее сердце гулко заколотилось. Она побежала.

– Эй! Осторожней! Справа, – раздался хриплый вопль.

Она бросилась влево – к парковке.

Мимо нее пронесся велосипедист, в голубом свете охранного освещения мелькнули серебряные спицы блестящий шлем. Щелк, щелк, щелк, велосипедист переключил передачу и растворился в темноте.

Так вот что это! Звук, который она слышала сотни раз.

Ты так скоро совсем сойдешь с ума, Бенчет, подумала она, чувствуя облегчение при виде своего пикапа, единственного автомобиля на парковке, там, где она его оставила. Она подбежала к нему по испещренному выбоинками асфальту, отперла дверцу и скользнула за руль. Возьми себя в руки! Она запустила двигатель и дала полный газ, отчего упал пакет с продуктами, которые она купила.

– Отлично.

Через несколько минут она была на автостраде и выезжала из города. Она включила радио и услышала голос дающей советы Триш Лабелль. Триш раньше была с «Дабл-Ю-Эн-Эй-Би», а затем присоединилась к коллективу «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей». Ее программа выходила ранним вечером и сейчас уже почти закончилась, подумала Оливия, затем был легкий джаз Гейтора Брауна, который переходил в популярную ночную программу советов. Формат Триш был другим. Она заранее записывала вопросы от слушателей, затем чередовала вопросы и ответы с музыкой, которая подходила по настроению.

Несколько минут Оливия слушала, но, смотря через ветровое стекло, она думала о словах Бернадетт, что Реджи Бенчет хочет ее видеть.

Все эти долгие годы он не общался с ней. Почему же теперь он вдруг захотел с ней встретиться? Почему? Она молча вела машину по знакомой дороге, свернула с автострады. Начался дождь, и его капли засверкали в ярком свете фар. Она едва помнила отца и не хотела сейчас начинать с ним общаться. Погруженная в мысли, она ехала по извилистой проселочной дороге и остановилась лишь затем, чтобы взять почту. Что она скажет, если Реджи Бенчет позвонит ей? А что вообще можно сказать? Фары ее пикапа отражались от голых стволов дубов и гигантского кипариса, окружающих дом ее бабушки, и когда машина проехала по маленькому мостику, она увидела маленькую постройку, которую она называла домом все то время, когда взрослела. Дом, лишенный отца и очень часто матери.

Но у нее была бабушка. И, господи, как же сильно она скучала по этой крохотной женщине.

Оливия припарковалась и сложила рассыпавшуюся бакалею в бумажный пакет вместе с почтой. Подходя к дому, она услышала, как заливается лаем Хайри С. Сегодня вечером ей дела не было до того, что он ведет себя как идиот. Она отперла дверь и вошла.

Она никак не могла забыть события последних дней. Мысли вихрем проносились у нее в голове. Она вспоминала сгоревший дом, где была убита женщина, священника с длинным мечом, отца Джеймса, поднимающегося по лестнице, синяки на лице матери. И затем был еще поцелуй с Риком Бенцем в этом самом доме, долгий страстный поцелуй, который затронул ее сердце и заставил сжаться члены.

Господи, она была безнадежным романтиком. Он ведь, черт возьми, полицейский, расследующий убийства, и смотрит на нее как на чудачку.

Она оставила почту в столовой, затем должным образом поздоровалась с Хайри С, погладив его и почесав ему за ушами, пока он кругами вертелся у ее ног.

– Хочешь на улицу? – спросила она, вешая куртку. Пес тявкнул. Она открыла застекленную створчатую дверь. Лая как сумасшедший, он выбежал на улицу и скрылся в тени, очевидно, почуяв белку, опоссума или бог знает какого еще болотного зверька. – Осторожнее с крокодилами, хорошо? – крикнула она ему вслед. Затем подмигнула Чиа. – Настоящий идиот, не правда ли?

Птица громко чирикнула, перепрыгнула с одной жердочки на другую и задвигала глазами, под которыми была яркая золотисто-красная полоска.

– Мы, женщины, гораздо умнее, – сказала Оливия, пока Чиа ворковала, ерошила перья и показывала свой черный язык. – Гораздо.

Да, верно. Тогда почему же в твоей жизни такая сумятица из-за мужчин?

Не желая внимать ворчливому внутреннему голосу, Оливия принялась прослушивать сообщения на автоответчике. Первое было от подрядчика, которому она звонила насчет охранной сигнализации. Тот обещал установить ее в понедельник после Дня благодарения. Второе сообщение было от Сары.

– Оливия. Не перезвонишь ли ты мне, когда у тебя найдется свободная минутка? Я, гм, все еще не получила никаких известий от Лео, и я знаю, что прошло лишь несколько дней после нашего с тобой разговора... С ним, вероятно, все в порядке, но, черт возьми, я у себя в постели нашла женскую сережку... представляешь, у себя в постели? Черт. Какая скотина! Ты права насчет него... я знаю, знаю, знаю. – У Оливии сердце замерло. Она слышала боль в голосе Сары. Унижение. – Ладно, гм, перезвони мне, когда будет возможность, хорошо?

После сообщения Сары на автоответчике повисла длинная пауза, словно звонивший не знал, что сказать. В конечном счете, он все же повесил трубку. Странно, подумала она и снова включила воспроизведение... не музыка ли там звучит в отдалении... знакомая песня? Да... одна из старых песен, Спрингстина... она узнала ее. «Туннель любви». Любимая песня Теда.

– Черт! – воскликнула она, и по коже у нее побежали мурашки. Мог ли ее бывший жених следить за ней? Она вспомнила, как он на нее злился, как последовал за ней в Тусон только затем, чтобы в конечном счете сдаться. После того, как она пригрозила ему запретительным судебным приказом.

Она решила не задерживаться на этом сообщении и перешла к следующему. Оно было от секретаря доктора Лидса с вопросом о том, когда она сможет снова с ним встретиться. Последнее сообщение было от детектива Бенца. Он просил позвонить ее утром в участок. Его послание было совершенно деловым, но она улыбнулась при звуке его голоса, и мрачное чувство, которое осталось от молчаливого послания, исчезло.

«Глупая девчонка», – сказала она себе и позвонила в участок. Ей сообщили, что Бенц уже ушел. Она решила было позвонить ему домой или на мобильный, затем передумала. Бросила взгляд на часы. Было уже слишком поздно, чтобы застать кого-нибудь в университете, поэтому она решила позвонить на кафедру психологии утром. Затем набрала номер Сары в Тусоне и услышала, как включился ее автоответчик. Оливия оставила сообщение, дала отбой и в круге света на крыльце увидела, как пес, словно безумный, прыгает у задней двери.

– Иду, – сказала она, протягивая руку к дверной ручке и впуская его. – Проголодался?

Хайри С заплясал у своей миски. Она насыпала в нее свежего корма, затем распаковала продукты и забросила в микроволновку замороженный ужин.

– Индейка с апельсином, – сказала она собаке. – Всего шесть граммов жира. – Пес, уткнувшийся носом в миску, и виду не подал, что слышал хоть слово. Какой день, подумала она, когда звякнула микроволновка. Она осторожно вытащила разогретую индейку, и по кухне разнесся пахнущий апельсином пар. Еще баночка Диетической колы – вот и вся ее еда. Она взглянула на свою фотографию с бабушкой Джин, единственную, которую она показывала Бенцу. В то время она была такой беззаботной, тогда ей действительно не нужен был отец. Она еще не ходила в школу. Не чувствовала смущения от того, что не знала его, не испытывала унижения из-за того, что он сидел в тюрьме в Миссисипи. Об этом ей поведала Конни Эрнхардт.

О доноре спермы у Оливии были только смутные воспоминания, и, как она считала, она была ими обязана малочисленным старым снимкам, которые видела снимкам мужчины в форме моряка, красивого, спортивного телосложения, который просто свел с ума Бернадетт Дюбуа, когда ей было семнадцать лет. У них случился бурный роман, и подробности были обрывочными. Вирджиния Дюбуа не одобрила этого, и Оливия, которая только-только пошла в школу, уловила обрывки разговора, который не должна была слышать. Стоя у подножия лестницы, едва касаясь пальцами перил, она прислушалась к разговору, от которого у нее гулко заколотилось сердце.

– Он бросил тебя, разве ты забыла? – спросила бабушка Джин, жарившая бекон. Его кусочки шипели на сковородке, источая запах дыма и гикори. – А ты была беременна.

– Он не знал... – запротестовала Бернадетт, всхлипывая. – Я ему не говорила.

– Вот и хорошо. Правда вскрылась достаточно рано. Я сказала это тогда и скажу сейчас. Реджинальд Бенчет никчемный человек и всегда им будет. – Бабушка Джин тяжело вздохнула. – У тебя остался один ребенок, Бернадетт, – сказала бабушка и добавила несколько луковиц в горячий жир. Хотя Оливия не видела происходящего, она почувствовала запах лука. Она видела подобное не раз. Кружочки попадали на сковородку, и жир, брызгая, шипел еще сильнее. – Ты бы лучше больше внимания уделяла Ливви. Забудь Реджи. Он был плохим со дня своего рождения. Он отмечен дьяволом, говорю тебе. Я знала его мать и бабушку. Обе были блудницами с моралью как у уличных кошек, а его папаша... само зло.

– Ты ничего такого не знаешь, – заспорила Бернадетт, затем высморкалась.

– Я знаю. Я видела, что может делать этот человек.

– Как... о, ради всего святого, не говори мне, что у тебя было одно из твоих видений о нем. – В разговоре возникла пауза, когда Оливия слышала только шипение жира и стук дятла где-то на деревянной части дома. Она закусила нижнюю губу и стала смотреть, как кружевные занавески колышутся от легкого ветерка. – В этом все дело, да? – обвинительным тоном спросила Бернадетт. – Думаешь, ты что-то видела, а на самом деле ты все это выдумала. Это все бредни, и мы обе это прекрасно знаем. И это вредит Ливви. Ты забиваешь ей голову всей этой чепухой, и теперь она тоже начала бормотать о том, что она видит... например, как ее сестра Чандра умирает, прежде чем та утонула в действительности. И вина за это целиком на тебе.

– У ребенка, возможно, тоже есть дар.

– Дар, дар, забудь ты этот проклятый дар. Этого не существует, и меня уже тошнит от одного упоминания о нем. Давай посмотрим правде в глаза. Ливви заявила, что видела, как умерла Чандра, потому что это она ее убила.

– Тише! Это полнейшая чушь.

– Вовсе нет. Они ссорились, не так ли? Ливви была старше. И сильнее. Она толкнула Чандру в воду... и... и моя малышка утонула. Вон там, – сказала она, ее голос поднялся на октаву. Оливия со слезами на глазах почувствовала, что ее мать указывает длинным обвиняющим пальцем в сторону двора. Даже несколько лет спустя эта сцена была такой же отчетливой, как в тот день, когда произошел «несчастный случай», и она по-прежнему видела лицо Чандры под водой. На поверхности плавала трава, сверчки и мусор, и широкие голубые глаза Чандры смотрели вверх. Она упала в воду, ударившись головой, и Оливия не смогла ее спасти.

– Хватит! – резко сказала бабушка. – Это был несчастный случай. Ты ведь помнишь.

– И ты винишь меня. Потому что я спала. Господи, мама, ты думаешь, я не знаю, что ты винишь меня? Я вижу это каждый раз, когда смотрю тебе в глаза.

– Ты не просто спала. Ты была в отключке. Оливия пыталась разбудить тебя... А, ладно... что толку спорить? Все уже кончено. Занимайся чем хочешь, только не вини Ливви. И если она говорит, что у нее бывают видения, я ей верю.

– Она просто хочет тебе угодить. Это бредни, и я не хочу, чтобы она слышала об этом, понимаешь? – настойчиво спросила Бернадетт. – Ты знаешь, как ужасно расти, когда тебя называют дочерью сумасшедшей? Знаешь? Ребенок, мать которого может предсказывать будущее за какие-то вшивые два бакса. Люди думают, что ты помешанная, и я не хочу, чтобы моя дочь подвергалась тому же. Перестань забивать ей голову всеми этими глупостями, перестань.

– Тогда начни вести себя как мать. Заботься о ней. Перестань бегать за каждым мужчиной, который посмотрит в твою сторону.

– Я не собираюсь больше этого слушать.

– И не раздвигай ноги.

– Мама!

Повисла пауза. Оливия с такой силой вцепилась в перила, что у нее болели пальцы.

– Просто береги Оливию, – сказала бабушка, перемешивая вилкой бекон с луком. – Держи ее подальше от Реджи. Не позволяй ему появляться здесь.

– Он и не появится. Мы в разводе.

– И ты помолвлена с другим; тебе лучше не забывать этого. – Оливия представила, как ее бабушка показывает почерневшими остриями вилки с костяной ручкой на свою дочь. – Я буду делать то, что считаю лучшим для Ливви. До тех пор, пока ты не докажешь, что ты достойная мать.

Молча вытирая слезы тыльной стороной руки, Оливия медленно поднялась наверх и зарылась в свою постель.

После этого она ни разу не видела отца. Да и мать она видела не слишком часто после того, как та снова вышла замуж.

Так почему же Бернадетт сегодня искала ее, подумала теперь Оливия.

Вымыв посуду, она свистнула Хайри С и поднялась во вторую спальню, ту, где спала в детстве. Единственная кровать с отвисшим матрасом все еще стояла на месте под наклонным потолком. Диван-кровать, на котором спала ее мать, когда жила здесь, стоял напротив. Комод с круглым зеркалом находился между дверью в коридор и нишей. Письменный стол был у единственного окна возле книжного шкафа. Это был письменный стол, которым Оливия пользовалась, когда росла, и с добавлением картотечного шкафа он теперь стал местом ее лэптопа и принтера.

Она села за компьютер, намереваясь позаниматься; утром у нее два занятия, последние перед Днем благодарения, но, вытащив один из своих учебников из маленького книжного шкафа, она ощутила холод глубоко внутри себя, тот самый ужасающий холод, который она почувствовала в ночь, когда умерла та девушка. И на днях.

О господи, неужели он снова взялся за свое? Так скоро? Она поборола страх и выглянула в окно в темноту. Тонкий серп месяца, видимый через голые ветки деревьев, висел низко в небе. Может, она ошиблась... вообще-то она ничего не «видела», нет, это было просто чувство, мрачное ощущение, от которого по коже бежали мурашки. Движение. Вот в чем дело. Она почувствовала его. Он двигался.

Снова вышел на охоту.

Он был окружен темнотой, и его чувства обострились, словно у ночного зверя. Стали более восприимчивыми. Избранник слышал биение своего сердца, чувствовал аромат духов и затхлого дыма в сыром воздухе, ощущал, как его обуревает жажда крови.

Найди ее. Возьми ее... время пришло.

Он бесшумно пересек вприпрыжку влажную траву кампуса и услышал звуки джаза, исходящие из открытого окна в одном из общежитий. Кое-где кучковались студенты, и по темным дорожкам разносился сладкий запах марихуаны. Он завернул за угол к более уединенной части кампуса, к задней дорожке, по которой учащиеся иногда спешили в город.

Он засунул руку в карман, нащупал кончиками пальцев лежащее там оружие, и по его лицу скользнула улыбка. Электрошокер. Бесшумный и быстрый. Но не смертельный. Идеально подходит при похищении. Он знал, что она должна пройти здесь. Он слышал ее разговор в классе.

Но убийство не может произойти здесь... нет... Ему требуется уединение и время, чтобы исполнить ритуал. При этой мысли у него пересохло во рту, и он ощутил напряжение в промежности, эрекция наступила даже во время бега. Одна лишь мысль об этом... наблюдать, как она молит о пощаде, упрашивает его, когда он знает, что ее судьба уже окончательно решена.

Он увидел ее на расстоянии.

Одну.

Из-за дождя и ветра она шла, наклонив голову.

Он обхватил пальцами свое маленькое оружие и начал красться в тени, ожидая наиболее удобного момента. Он облизал губы и напомнил себе, что надо проявлять терпение. Этой ночью он не имел права на ошибку. Только не сегодня.

Никогда.

Ведь у него договор с богом.

При его приближении она подняла взгляд. Узнав его, улыбнулась. Начала говорить. Он же тем временем вытащил оружие из кармана, дал ей разряд. Она открыла рот от удивления. Сумочка упала на землю. Он схватил ее, успев при этом подхватить и саму девушку. Ее капюшон соскользнул, и черные волосы обрамляли мертвенно-бледное лицо.

– Что?.. – хрипло прошептала она. – Нет... – Она едва могла перевести дух.

Он усмехнулся и, с легкостью взяв ее на руки, понес к машине.

– Тихо, Кэтрин, – прошептал он, – а не то мне снова придется наказать тебя.

– Нет... я не...

Он опустил ее и дал ей еще один долгий жесткий разряд. Она вскрикнула, но он снова взял ее на руки.

– Я серьезно. Веди себя хорошо. – Теперь она хныкала. Напугана. Того и гляди намочит ему весь багажник.

Он открыл замок, и крышка распахнулась. Она пыталась сопротивляться, напрягая все свои малочисленные силы, но это лишь делало его более жестоким. Он подумал, что на этот раз может позволить себе насладиться ею, но знал, что бог этого не одобрит.

Ему нужно помнить о своей миссии.

– Не надо, – крикнула она, и он дал ей еще один разряд в последний раз, испытывая к ней вожделение, когда тело девушки тряслось в конвульсиях, и была видна ее белая шея. Она прекрасно подходила для жертвоприношения. Он захлопнул багажник.

Господь будет доволен.

– Слушай, ты когда-нибудь ездишь домой? – спросил Монтойя, проходя мимо кабинета Бенца и надевая кожаную куртку. – Сегодня воскресенье, и уже вечер.

– А ты? – Рик откинулся на спинку стула, и тот протестующе скрипнул. Окно в кабинете было распахнуто, и в него проникал шум города: гудки автомобилей, голоса людей и скорбная мелодия саксофона.

На лице Монтойи мелькнула его сногсшибательная улыбка, он вошел в кабинет и прислонился бедром к углу стола Бенца.

– Нет, если мне есть куда поехать. Женщинам трудно передо мной устоять.

– Тебе, наверное, нравится так думать.

– Эй, я это знаю.

Самонадеянный сукин сын. Строит тут из себя. Надо просто подождать. Монтойя хороший полицейский, но он еще слишком зелен и думает, что может изменить мир, что его действия имеют большое значение и что справедливость всегда будет восстановлена. Он был умным, толковым парнем. Проблема заключалась в том, что он помешан на сексе.

– Ну, раз ты так говоришь. Я думал, что сейчас у тебя есть постоянная девушка.

– Есть, – ответил Монтойя с усмешкой. – Но это не значит, что я не могу смотреть вокруг, верно? – Он взглянул на свои часы. – Почему бы тебе не закончить? Я куплю тебе пива. Даже это безалкогольное дерьмо, хотя я не знаю, чего ты беспокоишься.

– И твоим дамам придется ждать? – спросил Бенц, понимающе изгибая бровь дугой. – Приму твое предложение как-нибудь в другой раз.

Монтойя щелкнул языком, направляясь к лестнице.

– Упускаешь прекрасную возможность, – крикнул он через плечо и исчез.

– Да будет так. – Рик бросил взгляд на экран компьютера. Он сейчас работал над несколькими делами. В одном женщина, чтобы не подвергать себя очередным побоям от мужа, схватила его охотничье ружье и отыгралась по полной программе. Еще был поджог, когда один из владельцев погиб в огне. Также произошла поножовщина, драка между членами банд, в результате которой один покинул этот мир, а другой балансировал между жизнью и смертью.

Но Бенц на время отложил эти дела. Поскольку, когда он снова просматривал отчет об уликах по делу сгоревшей мисс Икс, он кое-что заметил. В мозгу сверкнула крохотная искорка. Он вспомнил, что беспокоило его в последнее время.

Медальоны святых.

Это было не первое убийство, когда на месте преступления была оставлена цепочка с медальоном. Было еще два, о которых он вспомнил, возможно, имелись и другие, о которых он еще не знал. Он нажал несколько клавиш, и через несколько секунд у него на мониторе появились фотографии места преступления, где была обнаружена одна из жертв. Его челюсти напряглись, когда он пристально смотрел на обнаженное тело женщины, которая была ненамного старше его дочери. Жертву нашли в ее квартире в Гарден-дистрикт. Дата смерти – двадцать второе июля. Ее звали Кэтрин Адамс, если основываться на данных департамента транспортных средств или администрации социального обеспечения, но также она была известна как Кэсси Алекса или принцесса Александра. Все зависело от того, в каком качестве вы ее знали: хорошенькой студентки неполной формы обучения в Тулейнском университете, сексуальной стриптизерши на Бурбон-стрит или проститутки. Как бы ее ни звали, она была убита. Задушена. И положена в определенную позу. Лицом вниз на коврике, с разведенными в стороны руками и головой, возле стены, которая была украшена изображением Христа. А на противоположной стене висел портрет Мартина Лютера Кинга. Голова ее была выбрита, и клочок ее собственных волос был намотан ей на пальцы. И ее голое тело цвета мокко источало запах пачулей.

Одним из первых в списке подозреваемых значился Марк Дюваль, ее парень и сутенер, который, как было известно, поколачивал ее, иногда ставя синяки под глазами. Он слинял из города и, вероятно, из страны. Просто как сквозь землю провалился. Или сам был мертв.

Второе дело было еще схематичнее. Еще одна мисс Икс. Ее тело обгорело до неузнаваемости и было оставлено у статуи Жанны д'Арк во Французском квартале. Пока никто не смог идентифицировать обгоревшие останки, найденные в последний день мая. Он просматривал фотографии на экране, и несмотря на всю его черствость, вид почерневшего обезображенного тела, лежащего у подножия прекрасной статуи святой Жанны на коне, взволновал его.

Он бы не подумал, что эти две жертвы связаны, если бы не одна-единственная улика: маленькая цепочка с Медальоном святой. Оставленная на месте преступления.

Три мертвые женщины. Все убиты по-разному.

Но возле трупа каждой был оставлен медальон святой.

Совпадение?

Бенц так не думал. Он не связал два эти убийства Они не совпадали с почерком Религиозного Убийцы, и их мало что объединяло... Он не подумал о медальонах, потому что считал их личными вещами; и они были разными. Но он ошибался. Связь была все время. И сейчас появилась третья жертва. Хотя эта мысль его раздражала, он не сомневался, что на улицах Нового Орлеана снова сеет ужас серийный убийца.

Пресса с радостью это подхватит, однако нужно предупредить общественность и уведомить ФБР. Его компьютер занимался поиском других похожих убийств не только в Новом Орлеане.

Он знал, какой вопрос будет на уме у каждого.

Воскрес ли Религиозный Убийца?

Или в городе появился совершенно новый психопат? Который каким-то странным образом связан с Оливией Бенчет?

Глава 17

В понедельник утром на столе Бенца лежали отчет об уликах и рапорт патологоанатома. Делая глотки обжигающего кофе, он просматривал страницы с таким же вниманием, с каким криминалисты прочесывали место преступления. То, что он читал, не удивляло его. Разобравшись с медицинскими терминами, он в целом пришел к выводу, что жертва погибла из-за того, что кто-то пытался отрубить ей голову. Патологоанатом, исходя из того, как выглядела разрубленная кость, решил, что в заднюю часть шеи было нанесено более одного удара чем-то вроде ножа с длинным лезвием, мачете или мечом.

Именно так, как утверждала Оливия Бенчет. Это, подумал он, прищурившись, не должно его удивлять.

Что же за чудовище устроило разгул? В свое время, служа в полиции Лос-Анджелеса, да и здесь за прошедшее лето он повидал всякое. У того Религиозного Убийцы жестокость была особого стиля, и он, несомненно, имел отношение к церкви... но он был мертв. Бенц позаботился об этом лично.

Или ему это лишь казалось.

Его застрелили в болоте, и тело так и не нашли. Может быть, этот ублюдок каким-то образом воскрес.

– Сукин сын. – Мысль о воскресающем «отце Джоне», как он сам называл себя, была не из приятных. Но то, что происходило сейчас, не походило на стиль «отца Джона». Чувствовалось нечто иное.

А как быть с невероятным рассказом Оливии Бенчет о заточенной женщине, которую потом обезглавили? Очередной кошмар? Бенц так не думал. Он даже скопировал страницу с записями, которую дала ему Оливия, и вопреки правилам показал таинственные знаки другу, который когда-то работал на ЦРУ и был большим любителем всяческих шифров, головоломок, криптограмм, кроссвордов и любых вообразимых игр со словами. У Бада Делла были те же шансы разгадать это, как и у всех остальных, хотя парни из полиции тоже работали над этим.

Пока у Бада и остальных ничего не вышло. Зазвонил телефон. Он снял трубку во время второго звонка.

– Детектив Бенц.

– Это Оливия, – сказала она, и он не смог сдержать улыбки. – Вы звонили вчера вечером.

– Да. Просто хотел проверить. Все нормально? – Он откинулся на спинку стула, натягивая провод. – Больше не было видений?

– Этой ночью нет.

– Хорошо.

– Я боялась, что вы нашли еще одну жертву.

– Нет, – ответил он и вызвал в своем воображении лицо Оливии.

– Хорошо. Значит, вы просто проверяли, что со мной все в порядке?

– Недавно вы были сильно напуганы. Да, я хотел убедиться, что с вами все в порядке.

– О... – Она помолчала. – Спасибо.

– Если что-нибудь, что-нибудь вам покажется не так, обязательно звоните, договорились?

– Ладно, – пообещала она, очевидно, все еще пораженная его заботой, затем, оправившись от удивления она выдавила поспешное «всего доброго» и дала отбой. Бенц посмотрел на трубку. Что с ним, черт возьми, происходит? Он звонил ей вчера, так как чувствовал себя обязанным поговорить с ней, убедиться, что с ней все в порядке. Ему не нравилось, что она живет одна на этой проклятой реке, а в качестве ее единственного защитника выступает эта глупая пародия на собаку. Она видела черт знает что, и он боялся, что ее жизнь тем или иным образом может быть в опасности.

Может, Кристи была права. Вдруг он был обычным полицейским-параноиком, но он не мог избавиться от чувства, что Оливия из-за своей связи с убийцей находится под угрозой.

И вот он уже в который раз задумывался над тем, что же это за связь такая, в то время как во внешнем офисе звонили телефоны. Полицейские разговаривали с подозреваемыми и свидетелями, и это сопровождалось щелканьем клавиш, когда информация вводилась в компьютеры. Откуда же Оливия знала убийцу – она должна была его знать, не так ли? Он задумчиво почесал подбородок. Она поклялась, что за кем-то следили, но не видела очередного убийства. Имелась ниточка – эта треклятая вывеска с бокалом мартини по-прежнему не давала ему покоя. Как же связать все это воедино?

А может, и не нужно. Вдруг его внезапная вера в ее видения была необоснованной. О, черт, что он знал? Это дело трогало его. Его звонок Оливии Бенчет являлся достаточным доказательством. Это не входило в его служебные обязанности и, уж конечно, не вписывалось в рамки обычных правил, которые он установил для себя.

Черт, он начинал чувствовать личную заинтересованность в ней, и это, несомненно, было ошибкой.

Он снова просмотрел отчет об уликах и остановился в середине страницы, где упоминалась цепь, маленькая цепь, не та большая, которой приковывалась жертва, а крошечная цепочка с медальоном. Медальоном святой. Лаборатория поработала над ней и определила, что это святая Сесилия. Медальон оставили на месте преступления, обгоревшим и свисающим с головки душа, как и говорила Оливия Бенчет. Сесилия. По словам Оливии Бенчет, убийца так называл жертву.

Он проверил еще раз. Действительно, на медальоне, найденном на жертве возле статуи, была святая Жанна д'Арк, что имело смысл, но на Кэти Адамс в Гарден-дистрикт нашли медальон святой Марии Магдалены. Не совпадает. Для чего вообще все это? Он заметил, что ранее упустил еще кое-что: казалось, у каждой женщины была выбрита часть головы. Он не установил связи, так как у Кэти Адамс была побрита вся голова, но сейчас, когда он перечитал рапорт патологоанатома, ему казалось странным, что обе женщины потеряли почти квадратный дюйм волос, прежде чем сгорели их тела. Либо убийца сделал это сам, взяв трофей, или же они обе принадлежали к какому-нибудь таинственному культу, что было маловероятно.

В подсознании Бенца вертелась какая-то мысль, очень важная, хотя он не мог понять, в чем она заключается. Все это должно иметь какое-то отношение к религиозным убийствам... но, дьявол, в чем же тут дело?

Зазвонил телефон, и он потерял мысль, переключившись на разговор с помощником окружного прокурора о поножовщине у канала неподалеку от казино. Ну а с размышлениями о том, что случилось с Сесилией, придется подождать.

...Кристи сбросила рюкзак на пол. Она уже сходила в бассейн – раньше обычного, – и ей нужны были следующие полчаса, чтобы подготовиться к встрече с Брайаном на занятии у Заростера. Затем ей придется учиться. Завтра у нее будет тест по психологии и письменная работа по английскому, несомненно, короткий тест по дурацкой математике и письменная работа по философии. Все это перед тем, как она уедет на День благодарения.

И... что еще важнее... она должна снова встретиться с Брайаном. Он был непреклонен в том, чтобы они провели воскресенье за учебой, так как хотел увидеться с ней вечером до ее отъезда домой.

Она не могла поверить, как им удалось поладить, – что ж, после того как она преодолела свою злость и мастерски разбила его в дартс. Ей было интересно, не поддавался ли он, и не следовало ли ей настоять на том, чтобы он стал ее рабом или что-нибудь еще в этом роде в качестве компенсации. Вместо этого она довольствовалась роскошным ужином и сказала ему, что он все еще ее должник... В этот момент он предложил «вдвойне или ничего», и она ухватилась за возможность взять над ним верх. В этом была ее проблема – она была спортсменкой в душе и любила соревноваться. Кроме того... вдвойне или ничего без всяких правил – это звучало очень интересно... даже опасно.

Он отличался от всех парней, с которыми она встречалась раньше. Гораздо более зрелый, глубокий, даже задумчивый. Они провели большую часть субботнего вечера вместе. Разговаривали, пили и ласкали друг друга. Она узнала, что он вырос неподалеку от Чикаго, учился в университете Нотр-Дам и пришел в колледж Всех Святых писать дипломную работу. Он был многосторонним человеком, не простоватым мальчишкой, единственной мечтой которого было жениться. Завести детей, желательно мальчиков, которые будут играть в футбол и в один прекрасный день унаследуют кровельный бизнес своего отца.

Она переросла Джея, это было очевидно.

Но она сомневалась, перерастет ли когда-нибудь Брайана. Он был таким... зрелым... опытным. Она затрепетала, вспоминая, как он целовался – так, словно это был его последний поцелуй в жизни.

Кристи улыбнулась при этой мысли, снимая футболку и глядя в зеркало на верхнюю часть тела, на которой был лишь черный лифчик. Очень даже ничего, подумала она, начиная поворачиваться, чтобы получше себя рассмотреть.

Конечно, ей бы хотелось, чтобы грудь у нее была побольше, но, с другой стороны, она не интересовалась пластической хирургией или гормонами и была вполне удовлетворена тем, что у нее крошечная талия и плоский живот. Хотя ее плечи были шире, чем у большинства студенток, вероятно, от занятий плаванием, а ее вес на несколько фунтов больше, чем в среднем весили девушки в женском общежитии, она выглядела очень и очень недурно. Сплошные мускулы. Ни капли жира. Спортивная. Кроме того, подумала она, образ страдающего анорексика был явно переоценен, и то, как некоторые девушки добивались его с помощью сигарет, стимуляторов и кокаина, было не для нее. Нельзя сказать, что она отказывала себе в стаканчике-другом и ни разу не курила травку. Просто она не хотела погружаться в мир наркотиков. Она достаточно поэкспериментировала в средней школе и добавила своему отцу несколько седых прядей, пробуя экстази и галлюциногенные грибы.

Ну а чего можно ожидать, когда ты подросток и узнаешь, что твой отец в действительности тебе не папа, а мама... Даже не думай об этом. Это уже закончилось. Рик – хороший парень. Действительно хороший парень, и ты теперь это знаешь. Он твой папа. Он всегда был рядом с тобой. Всегда. Хотя и знал, что ты в действительности не его ребенок. Нахмурившись от того, какое направление приняли ее мысли, она сосредоточилась на своем отражении в зеркале и осталась довольной увиденным. Она вскинула голову, позволяя своим каштаново-рыжим волосам упасть с одной стороны лица. Она видела, что так часто делали модели, рекламирующие шампуни по телевизору.

Она снова улыбнулась. Ее волосы были длинными густыми и рыжевато-коричневыми. Она раскошелилась на краску для волос этой осенью, поэтому пряди светились красным в лучах солнца, и Брайану это нравилось. Он несколько раз прятал в них лицо, когда они ласкали друг друга в субботу вечером, и сказал ей, что это прекрасно. Она позволила ему снять с нее лифчик, и его пальцы ласкали ее грудь так, что она и теперь чувствовала возбуждение, вспоминая об этом. Легкие прикосновения, вызывающие целую гамму противоречивых эмоций... Она хотела сделать это с ним, но так и не сделала. Проявила осторожность.

Старое доброе католическое воспитание, подумала она. Хотя отец не настаивал на том, чтобы она регулярно ходила в церковь, пока была жива мама, Кристи записывали в приходские школы, и она никогда не пропускала мессу, катехизис или наставления для молодых. И тем не менее Дженнифер сама не сдержала брачных клятв, верно?

Верно, по крайней мере, по словам Рика Бенца, который решил – когда она закончила школу, – что ей нужно знать правду. Поэтому он выложил ей все, объяснил, почему брак оказался неудачным, что ее мать встречалась с человеком, который зачал ее. Это было не раз. О нет. Дженнифер спала с этим парнем давным-давно. Когда была зачата Кристи, она прекратила с ним связь, затем возобновила почти пятнадцать лет спустя – незадолго до своей смерти.

Кристи не хотела верить, что Рик Бенц не был ее отцом. Но как только она сама увидела доказательство в виде письма, которое Дженнифер написала за два дня до того, как съехала с дороги и врезалась в дерево, она была убеждена. Письмо было адресовано Кристи, но Бенц решил, что его дочери не следует знать правду, пока она не закончит школу, поэтому он спрятал его на четыре года.

Сволочь, подумала она, снова вспыхивая от злости. Вытирая слезы, она вспомнила каждое слово на пожелтевшем листке бумаги. Строки, которые по-прежнему жгли ей душу и вызывали плач.

Мне очень жаль, дорогая. Верь мне, когда я говорю, что люблю тебя больше жизни. Но я встречаюсь с человеком, который является твоим настоящим отцом, и, боюсь, это разрушит мой брак и разобьет сердце Рика...

– Спасибо, мам. Большое спасибо. – Кристи громко шмыгнула носом. Она не раскиснет. Она была убеждена, что Дженнифер совершила самоубийство. Она наглоталась таблеток и съехала с дороги два дня спустя после того, как Рик застал ее в постели с другим мужчиной. По мнению Кристи, Дженнифер выбрала малодушный способ решения проблемы, написав это проклятое письмо и сев за руль.

С тех самых пор, как Кристи узнала правду в начале лета этого года, она безумно злилась на свою мать, на мужчину, который растил ее, и на проклятого сукина сына, который не мог держаться подальше от Дженнифер, мужчину, который породил ее. Все это вызывало лишь презрение. Презрение.

Кристи не хотела думать об этом сейчас. Как, впрочем, и никогда. В этом семестре она уже прослушала Достаточно лекций по психологии и поняла, что слишком упорно отказывалась признавать очевидное, но ей было плевать. Она лучше сосредоточится на субботнем вечере и Брайане. После неудачного начала свидание прошло чудесно, подумала она.

Поднимая свитер над головой, она жалела, что ей приходится ехать домой в Новый Орлеан на День Благодарения. Нельзя сказать, что она плохо проведет время с отцом, но их отношения были шаткими в течение нескольких лет, а сейчас у нее кое-кто появился. Настоящий парень. Зрелый мужчина.

Не взбесится ли ее излишне взволнованный отец, когда узнает? Она начала натягивать свитер на голову и усмехнулась. Ей все еще нравилось нервировать старика.

Что случится, если, когда он приедет за ней, она сделает так, что он встретится с Брайаном, а потом объявит, что пригласила его на День Благодарения? Ему кажется, некуда было идти; по крайней мере, она так думала. Но, с другой стороны, она знала о нем лишь немногим больше того, что он преподает в колледже и работает над докторской.

Итак, ужин с Брайаном и затем... кто знает? На ее губах появилась озорная улыбка. Она не могла ждать!

– Ты только послушай, – сказал Монтойя, с важным видом заходя в кабинет Бенца почти в десять. На его лице сияла широкая улыбка Чеширского кота, в свете флуоресцентных ламп, висящих на потолке, сверкала сережка, а черная кожаная куртка блестела так, словно была совершенно новой.

– Что? – Бенц пил второй стаканчик кофе в ожидании звонка из полиции Ковингтона. Пропала секретарша страховой компании. Позвонил ее парень, Дастин Таунсенд; никто не видел Стефани Джейн Келлер с пятницы, когда он отвез ее в центр города. По словам Таунсенда, рост Стефани составлял пять футов шесть дюймов, вес – примерно сто двадцать фунтов, и она регулярно играла в теннис. Блондинка с голубыми глазами. Говоря по телефону, он казался расстроенным, обезумевшим от беспокойства. Он неохотно сообщил Бенцу имя зубного врача Стефани. Полиция официально запросила ее стоматологическую карточку. Ее прислали по факсу, и сейчас ее изучали. Сам Таунсенд уже ехал в управление и согласился привезти фотографии Стефани.

– У меня есть кое-какая интересная информация о госпоже Бенчет, – объявил Монтойя, перекидывая ногу через угол стола Бенца. Бенц напрягся. – Ну, на самом деле о ее матери. Бернадетт Дюбуа... Она была замужем пять раз, и это не считая неудавшихся помолвок. Неплохо для женщины, которой немногим более пятидесяти. Среди мужей был отец Оливии Бенчет – Реджи Бенчет. Опасный преступник.

– Бывший зэк.

– Все равно опасный преступник в моем списке, – сказал Бенц.

– Да. Нападение. Сопротивление аресту. Убийство второй степени. Еще кое-что. Да, тот еще тип. Как бы то ни было, со стороны Бернадетт было разумно развестись с ним после парочки детей. Но он только первый. У нее целая вереница мужей. И всех их она оставляла. Сейчас она работает над последним. В соответствии с протоколами судебных заседаний она уже подала заявление против нынешнего г-на Бернадетт, парня по имени Джеб Мартин. Он работает на нефтяную компанию в Хьюстоне. Они поженились года четыре назад, и, очевидно, супружеское счастье длилось недолго. Мартин становится весьма мерзким, когда выпьет, – его несколько раз арестовывали.

– Похоже на закономерность. – Бенц знал, что его напарник к чему-то клонит.

– Что ж, первый и пятый очень похожи, а третий муж Билл Йетс, дальнобойщик. Наверное, она вышла за него с горя. Брак продлился полтора года. Четвертым был Скотт Лейфевер, музыкант, который погиб от передозировки. Но вот самое главное. Угадай, кто был вторым мужем?

– Сразу после Реджи Бенчета?

Монтойя кивнул, затем сбросил козырную карту.

– Наш хороший друг, Оскар Кантрелл.

– Владелец «Бенчмарк Риэлти»? – спросил Бенц.

– Он самый. – Монтойя, очевидно, довольный собой, погладил свою козлиную бородку. – Не знаю, как ты, но я считаю, что тут может быть связь, учитывая, что компания Оскара сдавала тот дом в аренду, когда была убита одна из наших мисс Икс.

– Наверное, нам стоит потолковать с ним.

– Я уже пытался. Позвонил ему домой – никто не снял трубку, лишь включился автоответчик. А несколько минут назад я звонил в «Бенчмарк» и разговаривал секретаршей Кантрелла. Кажется, ты с ней встречался.

– Марлен как ее там.

– Андерсон.

– Верно. Болтушка, – сказал Бенц, вспоминая словоохотливую брюнетку с ее незабываемыми очками.

– Да, еще какая. Она утверждает, что он еще не прилетел из командировки и вернется только после праздника. Оскар Кантрелл появится в городе не раньше следующего понедельника.

– А она не может с ним связаться? – спросил Бенц, не веря. – Разве у него нет сотового?

– Ну да. Я пытался умаслить ее, а когда это не сработало, немножко надавить, но ничего не вышло, и она разозлилась.

– Разозлилась? На тебя? – Бенц усмехнулся. Хотел бы он на это посмотреть. Большинство женщин просто таяли как масло на солнце, когда Рубен Диего Монтойя пускал в ход свой шарм. Может быть, любящая посплетничать Марлен Андерсон была не так проста, как казалось на первый взгляд.

– Трудно поверить, но такое иногда случается, – пожаловался Монтойя.

– Значит, связь такая: один из отчимов Оливии Бенчет владеет домом, где произошло убийство?

– У тебя есть что-нибудь получше?

В животе у Бенца все горело. Он залез в верхний ящик стола, нашел там флакончик тамса[19] и вытряхнул из него последние две таблетки. Затем отправил их себе в рот и принялся жевать.

– Не знаю. Я жду возможного установления личности мисс Икс. – Он вкратце рассказал Монтойе о Стефани Джейн Келлер. – ...Скоро должен прийти ее парень. С фотографиями.

– На случай, если придется восстанавливать?

Бенц кивнул, но на уме у него было кое-что другое, тест для Оливии. Он возьмет снимки дюжины женщин в отделе. Добавит к ним фотографию Стефани и посмотрит, сможет ли Оливия «опознать» ее среди остальных. Хотя он начинал верить ее словам об экстрасенсорном восприятии, сидящий в нем прагматичный коп никак не мог успокоиться.

– Думаешь, ее приятель имеет к этому отношение? – спросил Монтойя.

– Всегда есть вероятность. Если окажется, что мисс Икс – это Стефани Келлер, тогда мы проверим этого приятеля, ее семью, остальных друзей и знакомых и посмотрим, есть ли какая-нибудь другая связь с Кэти Адамс помимо того, что их убил один и тот же человек.

– И с Оливией Бенчет.

– Это я тоже проверю.

– Неудивительно. – Темные глаза Монтойи сузились. – Знаешь, Бенц, если бы ты не был таким непрошибаемым, я бы решил, что ты начинаешь западать на нашу местную чудачку.

– Я давным-давно дал зарок не связываться с женщинами.

– Ах да. – Монтойя кивнул. – Из-за своей бывшей жены. Слушай, та дамочка, должно быть, подложила тебе большую свинью. Что случилось? Ты что, ее с кем-то застал?

Бенц не ответил.

– В этом все дело, не так ли? Кто это был?

– Это старая история. Все это было давным-давно, – ответил Бенц, не желая снова вспоминать всю эту мерзость. Прошло уже более восемнадцати лет, и когда он начинал думать о том, как Дженнифер призналась, что вынашиваемый ею ребенок не его, как это было больно, он приходил к выводу, что она сказала ему лишь из-за группы крови. Беременность протекала проблематично, и Дженнифер, всегда склонная придавать всему чрезмерное значение, подумала, что малышке может понадобиться хирургическое вмешательство, и тогда будет определена группа ее крови и она может не совпасть с группой Рика. Поэтому она рассказала ему правду и поклялась, что порвала с любовником, заявила, что любит Рика и хочет, чтобы их брак был счастливым, что мужчина, от которого она забеременела, не хочет ребенка, и не может его содержать и что любовная интрига закончилась, едва успев начаться. Бенц был совершенно выбит из колеи и чуть не спился, но все же сумел собраться и ни разу не пожалел о том, что признал Кристи своей дочерью. – Послушай, – сказал он Монтойе. – То, что со мной случилось, больше не имеет никакого значения.

Монтойя фыркнул.

– Тогда почему ты не нашел себе другой женщины?

– Может, я слишком занят.

– Чем? Работой? Господи, Бенц, нам всем нужна личная жизнь.

– Ты уверен? – Он откинулся на спинку стула, который не замедлил скрипнуть.

– Да, и не говори мне всякой ерунды о том, что ты слишком стар. Я-то знаю, что это не так.

– Да ни хрена ты не знаешь.

Монтойя щелкнул языком.

– Тебе нужно больше выходить в свет, Бенц. Да-да.

– Ты неплохо гуляешь за нас двоих.

– Больше нет. Не-ет, – возразил он, подмигивая. – Я же тебе говорил. Сейчас я встречаюсь только с одной.

– Ну да.

– Это правда. Я встретил замечательную женщину. Просто за-амеча-ательную женщину.

– Ты каждую неделю такую встречаешь.

– Но эта особенная.

– До следующей недели.

Монтойя передразнил его, но дальше спорить не стал.

– Ладно, сейчас, когда ты думаешь, что в нашем прекрасном городе появился серийный убийца, как быть с прессой?

– Джескил работает с сотрудником пресс-службы. Сегодня днем должна быть пресс-конференция.

– Ты там будешь?

– Только если попросят. Джескил и сама прекрасно справится. Она позаботится о том, чтобы общественность получила нужную информацию. – Им незачем было обсуждать одну тонкость: хотя общественность предупредят об убийце и часть информации будет опубликована, полиция утаит важные подробности, чтобы схватить настоящего преступника и предотвратить попытки любых душевнобольных привлечь к себе внимание заявлениями о том, что они убийцы. Наклонившись вперед, Бенц постучал карандашом по столу. – А что нового с видеозаписью пожара?

– В лаборатории продолжают работать над ней. Я видел фотографии. Пока ничего. Но парень, который снимал пожар на камеру, хочет убедиться, что у него есть права на запись. Ну, в смысле, если это станет важным для дела.

– И что? Видеолюбитель хочет копию?

– Да, думаю, это его главная забота. Ходят слухи о серийном убийце, и Хендерсон вдруг решил, что у него, возможно, есть что-то столь же ценное, как фильм Запрудера с убийством Кеннеди[20].

– Прекрасно. Разве он не подписывал соответствующие документы?

– Конечно, но теперь он нанял себе адвоката. Уверен, что после пресс-релиза он поднимет еще больше шума.

– Ну и пусть, – проворчал Бенц, и в этот момент пронзительно зазвонил телефон. Он снял трубку сразу же после первого звонка. – Бенц.

Секретарша сообщила ему, что его желает видеть Дастин Таунсенд.

– Отправьте его наверх, – сказал Бенц, и через несколько минут в дверях появился обезумевший от горя мужчина. Таунсенду было где-то около тридцати. Он начал преждевременно лысеть, и у него наметилось брюшко, характерное для больших любителей пива. Глаза его налились кровью, и он выглядел нервным.

– Можете вы что-нибудь мне сообщить? – спросил он после краткого знакомства.

– Ничего, пока мы не проведем кое-какие тесты и сравнения. Сейчас проводят сличение зубов.

– О господи, это не может быть Стефани, – воскликнул он. Лицо его было мертвенно-бледным, подбородок подергивался. – В смысле, я видел ее в пятницу днем. Нет... должно быть какое-то другое объяснение.

– Надеюсь на это, – ответил Бенц, не глядя на Монтойю. Сколько раз им приходилось выслушивать подобные надежды родственников, которые не могли поверить в случившееся? К несчастью, у каждой жертвы была семья, друзья, любовники, родители или дети, люди, которые были к ней небезразличны. – Это фотография Стефани? – спросил он, показывая на небольшой конверт в руках Таунсенда.

– А... да. Я, гм, принес несколько. – Он протянул Бенцу конверт. С полным набором отпечатков пальцев. Вдруг они им понадобятся.

– Спасибо. Почему бы вам не показать, что там внутри?

Таунсенд просто горел желанием выложить три фотографии роскошной, потрясающей девушки. На одной она стояла в обтягивающих джинсах и блузе на бретелях; на другой она была в шортах и майке, волосы были собраны в узел на голове, на лице виднелись капельки пота, и она свободно держала на плече теннисную ракетку; а на третьей Стефани бросала взгляд через плечо, глаза ее были сонными и сексуальными.

– Красивая.

Таунсенд кивнул, сел на стул, зажал руки между коленей и низким голосом ответил на достаточное количество вопросов, чтобы убедить Бенца в том, что он либо совершенно невиновен, либо чертовски хороший лжец. Через полчаса он ушел, и Монтойя, покачав головой, полез в карман за сигаретами.

– Не думаю, что это наш клиент.

– Я тоже. Но проверь его алиби. Он сказал, что высадил ее у автосервиса, в котором что-то делали для ее «Тауруса», затем она собиралась на вечернее занятие в Лойолу, а потом планировала провести уикенд с друзьями. Друзья сказали, что она не появилась, и они, в конечном счете, разыскали Таунсенда. Вчера он позвонил в полицию Ковингтона, от этого момента нам и предстоит плясать. Ее машина в автосервисе, как он и сказал. Владелец помнит девушку. Это все, что мы знаем. Я составляю список тех, кто был на занятии в университете, и уже позвонил ее преподавателю, чтобы попытаться выяснить, кто в последний раз видел ее живой. Потребуется немного времени на сличение данных ее стоматологической карточки с зубами трупа, и мы тогда узнаем, наша это мисс Икс или нет.

– И если это она?

– Тогда мы повнимательней присмотримся к ее приятелю. – Бенц потянулся за своей курткой, а Монтойя тем временем доставал сигарету из пачки. – Я собираюсь съездить в Лойолу. Если мисс Икс – это Стефани Келлер, тогда две наших жертвы посещали учебные заведения, находящиеся рядом друг с другом.

– Он выбирает студенток.

– Значит, он мог сам ходить на занятия в один из университетов, – сказал Бенц, – или он там работает.

– Лойольский университет – католический?

– Да. Он объединился с иезуитским колледжем Непорочного Зачатия более ста лет назад. По-видимому, это самый большой католический университет на Юге.

– А Тулейнский?

Бенц покачал головой.

– Изначально он был медицинским учебным заведением, сейчас там появилось много нового.

– Откуда ты все это знаешь? – Монтойя казался изумленным. Обычно он всегда узнавал самым первым по крайней мере, о том, что касалось департамента полиции, но Бенц неизменно копал глубже в расследовании конкретного преступления.

– Я проверил. Как только я услышал, что еще одна жертва, возможно, была студенткой, я занялся небольшим исследованием. Это все здесь. – Он бросил копию текста о Новом Орлеане через заваленный бумагами стол. – А теперь я посмотрю, что мне удастся раскопать на Оскара Кантрелла и Бернадетт Дюбуа.

– Дай-ка я угадаю, – сказал Монтойя, когда Бенц направился к двери. – Еще одна беседа с провидицей. – Его темные глаза блеснули.

– Я решил показать ей фотографию этой девушки и еще нескольких – посмотрим, опознает ли Оливия ее в качестве жертвы, которую она, по ее словам, видела. Я сделаю копии по дороге. У тебя есть более удачная идея?

Монтойя усмехнулся.

– Нет. Думаю, это чертовски удачный план. – Он вставил сигарету в уголок рта. – Чертовски удачный.

Глава 18

Звякнул колокольчик над входом в магазин. Оливия раскладывала запасы товаров в подсобном помещении. Она отставила в сторону коробку ароматических свечей, затем проскользнула через завешенный бусинками проем и увидела Бенца, пробирающегося по узкому проходу, заставленному корзинами с ладаном, шариками для ванн и свечами.

– Заранее закупаетесь на Рождество? – спросила она.

Он взглянул на пятидюймовую хрустальную пирамидку. Рядом с ней был маленький японский песочный сад. На следующем столике стоял крошечный водопад.

– Думаю, я пас.

– Могу предложить вам по низкой цене слегка использованные карты Таро, – поддразнила она, не в состоянии перестать соблазнять его, в то время как он слегка задел плечом серебряную звезду музыкальной подвески. Колокольчики мягко зазвонили на фоне игры ситара, доносящейся из динамиков, установленных на самых высоких полках.

– Как-нибудь в другой раз.

– Я так понимаю, это не просто дружеский визит, – сказала она, читая серьезное выражение в морщинках на его лице. Внезапно она поняла. – Вы поймали этого парня, – предположила она, испытывая слабую надежду и складывая пальцы крест-накрест.

– Нет, но, похоже, мы сможем опознать тело.

– Чье?

– Не могу сказать. Пока мы не будем знать точно и не известим семью.

– Тогда зачем вы здесь? – спросила она, и вдруг на долю секунды ей пришла в голову глупая мысль, а не хотел ли он просто увидеться с ней, и ее сердце забилось сильнее. Она вспомнила поцелуй в ее доме и подумала, произвел ли он такой же эффект на него.

Он засунул руку в карман и вытащил конверт из манильской бумаги. Внутри находились цветные копии фотографий дюжины женщин. Всем им было между двадцатью пятью и тридцатью пятью, одни улыбались, Другие нет, все были привлекательными и, по-видимому, в хорошей физической форме. Он протянул снимки Оливии.

– Все эти женщины пропали? – в ужасе спросила она. О господи, пожалуйста, скажи, что это чудовище их не убило.

– Нет. Просто мне хотелось бы знать, не похожа ли одна из них на тех, кого вы «видели» в своих видениях.

– Что? – спросила она, затем поняла. – А, понятно. Вы проверяете меня, да? – Она была разочарована. – Скептик во всем, не так ли?

– Приходится.

– Уж наверное. – Она принялась просматривать снимки, внимательно вглядываясь в каждое лицо, и остановилась, когда дошла до широко улыбающейся смуглой женщины в бикини. – Кажется... я видела ее раньше, – сказала она в замешательстве. – Но она не та... О господи. – Ее сердце едва не остановилось, когда она посмотрела на снимок, на котором девушка держала теннисную ракетку. На нее накатила холодная волна узнавания. – Она, – прошептала Оливия, роняя остальные снимки, словно они жгли ей пальцы. – Это женщина, которую он называл «Сесилия». Я в этом уверена. – Перед ее мысленным взором снова появились жестокие сцены, когда коленопреклоненная женщина умоляла, отчаянно цепляясь за облачение священника. У Оливии начали подгибаться колени, и ее чуть не стошнило. Она перевела дух и тяжело оперлась о прилавок. Бенц не зевал и схватил ее за локоть.

– Спокойней, – произнес он. Дверь открылась, и в магазин с сумкой вошла Тавильда.

– Эй! Ливви, с тобой все в порядке? – спросила она, быстро проходя по проходу и звеня браслетами. – Кто вы такой, черт возьми? – Ее черные глаза устремились на Бенца.

– Все в порядке. Он...

Бенц показал значок.

– Рик Бенц. Полиция Нового Орлеана.

– Полиция? Что случилось? Нас ограбили или что? – спросила Тавильда.

– Госпожа Бенчет помогает нам в расследовании.

– В каком расследовании? – Тавильда округлила глаза. Затем их взгляд сузился на Оливии. – Ты мне ничего не говорила ни о каком расследовании. Что происходит?

– Она не может сейчас это обсуждать, – сказал Бенц. – Вообще-то было бы очень неплохо, если бы вы присмотрели за магазином, пока я наедине поговорю с госпожой Бенчет. – Он взглянул на Оливию. – Я угощу вас чашечкой кофе?

Оливия высвободила руку из хватки Бенца.

– Она арестована? Разве вы не должны зачитать ей ее права, а?

– Нет, – ответил Бенц.

– Все в порядке, Тавильда. – Оливия выдавила улыбку. – Если ты не возражаешь, то мне все же следует с ним поговорить.

– Еще как возражаю. Я расстроена тем, что ты ничего мне об этом не рассказывала, – резко произнесла Тавильда. – Я знала, с тобой, девушка, что-то происходит. В последние дни ты вела себя как-то странно, и я решила, что это, наверное, связано с визитом твоей мамы, но ведь дело не только в этом, да? – Она окинула Бенца оценивающим взглядом темных глаз. – Ладно, иди. – Взмахом своих длинных пальцев она показала, что Оливия и Бенц могут уходить. – Я тут справлюсь, у тебя и так скоро перерыв. Так что делай что нужно, только не скрывай от меня ничего, хорошо?

– Даже и не думаю об этом, – растягивая слова, ответила Оливия. – Так что за мной история.

– Их за тобой миллион, но кто считает?

– Ты. Все до единой.

– Ну, может быть. – Тавильда закатила глаза. – И я намерена их услышать.

– Услышишь, – настойчиво произнесла Оливия, затем обратилась к Бенцу: – Дайте мне минутку взять вещи. – Она скользнула через завешенный бусинками проем в подсобное помещение, потом в кабинет, где в шкафчике лежала ее сумочка. Одним движением она сняла свою куртку с латунного крючка и просунула руки в рукава. Поправив рукой прическу, она прошла мимо коробок с товаром, который еще предстояло занести в каталог и рассортировать, затем снова вышла в торговый зал.

Бенц ожидал у витрины с высушенными головами аллигаторов, щеголяющих в шапках Санта-Клауса.

– Идеально подходят для людей, придирчивых к подаркам, – пошутила Оливия, когда он придержал для нее дверь. Вместе с порывом холодного ветра в магазин зашли две пожилые женщины.

– Я вспомню об этом в сочельник, когда пойду по магазинам. Тетя Эдна такая привереда в отношении подарков. Я вот думал подарить ей шоколад или новую пару тапочек, но готов побиться об заклад, что на самом деле ей очень понравится голова аллигатора в красной шапке.

– А кому она может не понравиться? – Оливия засунула руки в карманы куртки. Запах реки был густым, а ветер холодным и влажным. – Значит, вы пытались устроить мне ловушку? – спросила Оливия, когда они шли в сторону Декейтер-стрит. Тротуары были заполнены пешеходами, входящими и выходящими из магазинов и ресторанов. Машины, грузовики и запряженные мулами коляски наполнили улицы. На углу неподвижно стоял уличный мим. Перед ним лежала перевернутая шляпа с несколькими долларами и монетами, являясь открытым приглашением для пожертвований.

– Я просто хотел убедиться, что мы на правильном пути.

– Та женщина с теннисной ракеткой, это она.

– А другая? Откуда вы ее знаете?

– Я ее не знаю, – ответила она, задумавшись. Мимолетные образы женщины, разрозненные фрагменты проносились у нее в мозгу. – Ее образ в моей памяти не такой отчетливый, но у меня такое чувство, что я видела ее раньше. Да, в моих снах. Кажется, этим летом, когда я была здесь и заботилась о бабушке. У меня было несколько кошмаров. О ней. Все это было отдельными фрагментами, частичками, но... я уверена, это она и есть. Кто-то брил ей голову... разложил ее на полу... и душил.

Бенц привел ее в кафе, в котором предлагали хороший кофе и напитки покрепче. Они сели за столик у окна, откуда через стекло была видна улица. Столик освещался мерцающим пламенем свечи в фонаре.

– А кто душил эту женщину, тот же самый священник?

– Не знаю, – призналась она. – Как я уже говорила, я видела лишь обрывки.

– А парень в склепе с женщиной, которую оставили умирать с голоду?

– Я же говорила, что точно не знаю. – Она покачала головой, когда официантка, приняв их заказ на кофе, двинулась к следующему столику. – Скорее всего, это он и есть. Но я не помню священника... просто... было что-то одинаковое в этом... кроме перепуганной женщины, было... ожерелье или цепочка. Как то, которое я видела на днях, то, которое он оставил на головке душа. – Она вздрогнула от этого воспоминания, запаха страха и дыма. Затем бросила взгляд на Бенца, сидящего напротив. Черты его лица были в тени, теплый свет свечи играл на его коже. Глаза его были темно-серыми. И напряженными. В них читалось подозрение, и тем не менее... в их стальной глубине читалось еще какое-то чувство. Тогда она не вспомнила о цепочке, но сейчас это казалось важным. – Вы должны мне поверить, Бенц. Я ничего не выдумываю. Я бы не смогла.

– Знаю. – Он кивнул, когда ставили кофе.

– Что-нибудь еще? – спросила жующая жвачку официантка, девушка лет восемнадцати. Бенц посмотрел на Оливию:

– Хотите что-нибудь?

– Нет... спасибо. – Она взяла чашку, и официантка, Щелкнув жвачкой, неторопливо отошла. – Ну? Я прошла проверку? – спросила она, когда Бенц откинулся на стенку кабинки. – Я говорю о фотографиях. Я выбрала те?

Он кивнул. В кафе позвякивали чайные ложки и слышались негромкие разговоры.

– В самую точку.

– Поэтому теперь вы думаете: В чем же связь? Не может быть, чтобы она действительно обладала экстрасенсорным восприятием или как там это еще называют. Поэтому она каким-то иным образом узнала, что происходило на месте преступления. Верно?

– Это пришло мне в голову, – признал он, и она не выдержала.

Она вскочила, задев стол и расплескав кофе из своей чашки.

– Что ж, когда вы в этом разберетесь, не дадите ли вы мне знать? Это мне тоже поможет. Я не буду себя чувствовать, словно сумасшедшая.

– Вы не сумасшедшая, – сказал он. – Пожалуйста, сядьте. – Он двинулся к ней, и она неохотно села. – Я хотел с вами еще кое о чем поговорить.

– О чем? – спросила она и почувствовала, что тема разговора ей не понравится. Она аккуратно вытерла пролитый кофе салфеткой.

– О вашей маме.

– О чем именно?

– Она была замужем за Оскаром Кантреллом. Третий муж.

– Она была замужем за многими, – заметила Оливия и тут же пожалела о своем несерьезном тоне. – Итак, да, она некоторое время была замужем за Кантреллом.

– Вы когда-нибудь с ним встречались?

– На свадьбе, и все. У нас с мамой не слишком близкие отношения. Кажется, я вам уже рассказывала. – Она бросила влажную салфетку на стол.

– Потерпите немного, – произнес Бенц, и у нее создалось впечатление, что он к чему-то клонит; к тому, что ей не понравится. – Выяснилось, что дом, где была найдена последняя мисс Икс, принадлежит людям, которые проживают за пределами этого штата. Они сдают его через управляющую компанию «Бенчмарк Риэлти».

Она ждала, но он не стал развивать эту мысль.

– Ну и?

– «Бенчмарк Риэлти» принадлежит Оскару Кантреллу.

– Что? – прошептала она, не веря. – Вы думаете, он имеет к этому отношение?

– Мы сейчас проверяем, – ответил Бенц, не вдаваясь в подробности.

– Как я говорила, я познакомилась с Оскаром на свадьбе. Он был невысокого роста, пять футов и шесть или семь дюймов, и его телосложение не такое, как у мужчины, которого я видела.

– Он мог сбросить вес.

Все это казалось совершенно неверным. Она помнила Оскара. Мужчина, напоминающий плюшевого медвежонка. У него был большой нос, красные щеки и быстрая широкая улыбка. Ну просто настоящий коммивояжер. В нем и намека не было на едва сдерживаемый гнев, который она почувствовала в убийце.

– А с чего бы это Оскару совершать преступление в доме, по которому будет так легко на него выйти? Это как-то глупо. – Она была уверена, что Оскар Кантрелл не был подозреваемым. – Разве у него нет алиби? – Она посмотрела на Бенца, который неторопливо пил кофе, внимательно наблюдая за ней поверх чашки.

– Мы над этим работаем.

– Мама была за ним замужем, кажется, года два. Может, два с половиной от силы, поэтому если вы думаете, что моя связь с преступлением идет через Оскара, вы на ложном пути. Как я уже говорила, я видела его только один раз.

– А вы встречались с кем-нибудь из его родственников? С братом? Отцом?

– Нет. Когда Бернадетт была замужем за Оскаром, я жила с бабушкой.

– У них были дети?

– Нет! У меня нет единокровных братьев или сестер. У меня была лишь сестра, которая давно умерла.

Он кивнул, как будто понял, но Оливия увидела, что его взгляд помрачнел.

– В чем дело? – спросила она. – Вы мне не верите?

– Просто пытаюсь связать все воедино.

– Вы что, вообще никому не доверяете? – спросила она. – Что с вами такое, Бенц? Вас так измучила работа, Что вы никому не верите, или дело в чем-то другом? Что-то случилось лично с вами?

Его губы искривились.

– Может быть, вы мне скажете? Вы же медиум?

Это было уже слишком. У него был суровый деловой вид, когда он еще только вошел в магазин. И он снова стал подозрительным.

– Я ухожу. – Она схватила свою сумочку.

– Подождите минутку, – сказал он. Несколько человек из соседних кабинок повернули головы.

– Хватит. Мне уже до смерти надоело, что меня исподтишка проверяют. Я знаю, что вам это кажется довольно бессмысленным, ясно? Мне это тоже кажется бессмысленным. Но ничего не поделаешь. Я думала... в смысле... разве вы мне не верите? Разве вы не говорили, что... А, черт, это неважно! – Она гневно удалилась, думая, зачем она вообще пыталась что-то объяснять этому твердолобому полицейскому. Она услышала, как он положил деньги на стол, и почувствовала его руку на себе у выхода.

– Оливия...

– Прекратите, Бенц. Не важно, что вы хотите сказать, просто прекратите. Мне это не интересно. Я свое дело сделала, исполнила свой гражданский долг и достаточно натерпелась от вашего недоверия и оскорблений. Достаточно.

– Вы не можете винить меня за мой скептицизм.

Она резко обернулась и натолкнулась на его грудь.

– Могу и буду. Принимайте то, что я рассказываю, за чистую монету или оставьте меня, черт возьми, в покое. – Она слишком остро реагировала на ситуацию, но ей было плевать. Да кто он такой, чтобы устраивать ей проверку? Чтобы насмехаться над ней? Она ожидала от него большего, а он, будь он проклят, продолжал ее разочаровывать. В один момент он, казалось, доверял ей, потеплел к ней, даже поцеловал, боже мой, и потом он опять суровый деловой коп со всеми этими вопросами.

Оливия бросилась через улицу, не обращая внимания на машины, и услышала пронзительный гудок. Она в глубине души надеялась, что Бенц догонит ее и выпишет ей штраф, но она беспрепятственно вернулась в магазин, даже не бросив ни единого взгляда через плечо, чтобы посмотреть, не стоит ли он на другой стороне улицы, глядя ей вслед. Это не имело значения.

Потому что ее поведение было нелепым. Она отчаянно пыталась убедить его поверить ей не только ради того, чтобы раскрыть преступление, но и, увы, по личным причинам, на которые у нее не было права. Она вела себя как самая настоящая дура. Женщина, ведущая себя как дура из-за мужчины.

Это пора прекращать, сказала она себе. И чем быстрее, тем лучше.

Избранник нервничал, раздраженно расхаживая по часовне. Он прочитал статьи о пожаре в районе Сент-Джон. Ни единого упоминания о жертвоприношении. Просто жертва, погибшая в огне. Будто ее гибель – простая случайность.

Ах... Сесилия. Какой она была красавицей.

Полицейские, конечно, умалчивали о некоторых уликах, но они дебилы. Кретины. Он видел, как приехала их жалкая группа, и они еще так и не установили связи между его «преступлениями». Так их называли эти слабоумные – преступления. Будто он какой-нибудь заурядный преступник. Они и понятия не имели о его миссии, не догадывались, что он занимается божьим делом. И до конца этого дела еще очень далеко.

Никакая молитва не успокоит его, сколько бы он ни молился. Он заглянул в свой личный тайник и принялся перебирать коллекцию ногтей – крошечные трофеи, которые он взял, и в его памяти вновь оживало каждое Жертвоприношение. Закрыв глаза и чувствуя, как напрягается его член, он увидел себя в зеркалах, которые использовал, чтобы наблюдать за страхом своих жертв, за проявлениями своей власти над ними, чтобы видеть, как они умоляют его. Он безумно хотел каждую из них, страдал от мучительного желания обладать их богохульными, языческими телами. Распутницы на вид были так невинны, но в душе у них таилось такое зло. И их так много.

Одна из них была важнее остальных. Дочь полицейского. Тут дело личное. Улыбаясь, он подумал о ней... скоро... скоро.

В глубине он нашел косу, ту, которую так тщательно плел, пряди волос разных цветов мерцали в свете свечей... каштановые, черные, светлые... но нет рыжих. Упущение. И ему придется его исправить. Он покатал косу между пальцев, воскрешая в памяти лицо каждой испуганной шлюхи, вспоминая, как он сначала отрезал у них прядь волос, пока они еще думали, что останутся в живых, пока посылали молитвы покаяния за свои преступления, хотя и не верили, что их совершили. Затем он засунул трофей под свой неопреновый костюм – ближе к телу. Глупые сучки. Дочери Сатаны. Шлюхи все до единой.

Медленно он распахнул халат. Его член был твердым и пульсировал. Находился в полной боевой готовности. Он провел косой по своему телу, чувствуя ее мягкое прикосновение, такое же нежное и дразнящее, как губы шлюхи. Он напрягся, чувствуя неистовое вожделение. Кровь забурлила у него в жилах, отдаваясь шумом в ушах и болью в паху. О... ради прикосновения этих губ к нему... одного дьявольского поцелуя... Он чувствовал необходимость удовлетворить себя, но не сделал этого. Нет. Он не поддастся столь низменному желанию.

Вместо этого представил себе лица шлюх. Прекрасные. Соблазнительные. Грешные. Со слезами на глазах, умоляющие его позволить ему служить, желающие выторговать свои жалкие жизни. Он улыбнулся. По его спине и лицу струился пот. В смерти они принадлежали ему. Неужели они не понимали, что он спасал их? Что они становились святыми мученицами?

Но ему нужно было спасти... еще одну душу... еще одну Иезавель добавить к своему гарему мертвых... еще один локон для косы... сегодня вечером.

Место у него уже имелось. Оно было готово, грубый алтарь, но все же место для жертвоприношения. Скрытое. Темное. Оружие ждет.

Время было предопределено. Он посмотрел на календарь. Двадцать пятое ноября, праздник святой Екатерины Александрийской, святой покровительницы дев... философов... священников... студентов... как подходит... о да, это будет идеально.

Это должно случиться сегодня вечером.

До наступления полуночи.

Господь ждет.

Глава 19

Оливии было трудно забыть о своей стычке с Бенцем. Почему же этот мужчина так сводил ее с ума? Какое ей дело, что он думает? Она заперла магазин и собиралась взять свои вещи, когда зазвонил телефон. Конечно, включится автоответчик, но поскольку наступали праздничные дни, она сняла трубку и сказала:

– «Третий глаз». Говорит Оливия. Чем я могу вам помочь?

В трубке молчали, но она знала, что на другом конце кто-то есть.

– Вы меня слышите? – спросила она, глядя через окно на темную улицу. Сам магазин тоже был в тени, и единственным источником света являлось охранное освещение. – Алло?

– Оливия? – Скрипучий мужской голос.

– Да. – Разве она уже не представилась? – Могу чем-то помочь?

– Надеюсь, что да. – Снова пауза, будто звонящий собирался с мыслями. – Это твой отец.

У нее замерло сердце. Она не сказала ни слова. Не Могла.

– Ты, вероятно, не помнишь меня. Меня долго не было, но я надеялся, что мы с тобой можем встретиться.

Она прислонилась к стене. Ее взгляд неистово блуждал по темному магазину, словно она боялась, что Реджинальд Бенчет появится из-за какой-нибудь маски или стойки с магическими книгами.

– Мне... кажется, что это не очень хорошая идея.

– Почему ты так думаешь?

– Послушай, давай оставим все как есть, – сказала она, чувствуя, как у нее выступает пот.

– Ну, в этом-то и проблема, Ливви, – ответил он. От звучания ее уменьшительного имени в южной растянутой невнятной манере у нее мурашки побежали по коже. – Я долго отсутствовал, и у меня было много времени на размышления и переоценку своей жизни. Я не позвонил тебе сразу, как вышел, не связывался с твоей матерью, даже не пришел на похороны твоей бабушки, хотя я прочитал ее некролог в газете. Я подумал, что нужно дать всем нам время привыкнуть к тому, что я свободен.

Я никогда к этому не привыкну.

– Почему это должно что-то менять?

– Потому что я изменился, Ливви. Я долгое время провел в одиночестве и много читал, пересматривая систему ценностей, даже философствовал. Я допустил Иисуса в свою жизнь, в свое сердце, и я не только заплатил свой долг обществу, но и раскаялся в своих грехах и принял Иисуса Христа в качестве своего личного спасителя.

– Это хорошо... – ответила она, наматывая телефонный провод на пальцы и желая, чтобы связь по какой-нибудь причине разорвалась. Сейчас ей не нужен был отец, такой отец, как Реджи Бенчет.

– Можешь быть уверена, это так и есть. И я собираюсь достойно проявить себя.

– Это как?

– Занимаясь божьим делом. Распространяя Его слово. Я теперь священник, Ливви, и сейчас, когда я на воле, мне пора навестить свою дочь. Знаешь, ты единственный ребенок, который у меня остался. Остальных я потерял. Когда человек проводит в тюрьме столько времени, как я, он начинает понимать, что действительно представляет в жизни ценность. Это семья, Оливия. Семья и бог.

– Не думаю, что я к этому готова, – произнесла она. – То есть я знаю, что не готова.

– Подумай об этом.

И не собираюсь.

– Хорошо, – солгала она.

– Да пребудет с тобой господь, Ливви. – Он повесил трубку раньше ее. Оливия на секунду закрыла глаза.

Он твой отец, эта мысль снова и снова проносилась в ее голове, но она не могла так легко купиться на это.

– Он просто донор спермы. Ничего больше.

Но он изменился. Он открыл новую страницу своей жизни.

В это ей не очень верилось. Судя по тому, что она слышала о Реджи Бенчете, она знала, что он отпетый мошенник, человек, который может заговорить зубы кому угодно. Она не хотела иметь с ним ничего общего.

Да, а что, если он заболеет и останется без денег... что тогда? Ты его плоть и кровь. Единственный его ребенок.

Она решила, что ей необходима помощь, чтобы разобраться во всем этом. Заперев магазин, она залезла в сумочку, вытащила бумажник и нашла в нем карточку, которую отец Джеймс Маккларен вложил ей в руку во время беседы в соборе Святого Луи.

– Какой сюрприз, – совершенно искренне воскликнул Джеймс, поднимая взгляд от стола. Секретарша уехала на день, как и отец Рой, и теперь он снова встретился с Оливией Бенчет, красивой женщиной со взлохмаченными волосами и загадочными глазами. За последние дни он не раз думал об Оливии. Больше, чем следовало. И его мысли не были чистыми. Совсем наоборот. Но это было его личным крестом, демонами, с которыми ему приходилось бороться.

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить, – произнесла она, не решаясь войти.

– Заходите... пожалуйста... – Он встал и указал на один из стульев с другой стороны стола. Они были деревянными, и их сиденья стали гладко отполированными за те пятьдесят лет, которые по ним ерзали обеспокоенные, проклятые и кающиеся. – Вы пришли ко мне?

– Да.

– Как к священнику?

Она заколебалась, пока садилась, и он заметил изгиб ее икры, видный из-под юбки с разрезом. Он быстро посмотрел в окно на голые ветви дуба, освещенные голубым светом ближайших уличных фонарей. На нижней ветке сидел ворон, спрятав голову под крыло.

– Да, и, ну... я давно не была на мессе.

– Может, в этом и проблема. – Он улыбнулся ей и заметил, что ее губы искривились.

– Если так, то это лишь верхушка айсберга.

– Что с вами происходит, Оливия?

Женщина снова замялась. Она слегка покусывала нижнюю губу, словно решая, в чем может признаться.

– Наверное, мне стоит начать с моей семьи, – сказала она, затем снова встретилась с ним взглядом. – На одно это может уйти несколько дней.

Он поднял брови.

– Почему бы вам не начать. Тогда мы посмотрим, куда это нас приведет и сколько времени займет. В моем распоряжении вся ночь.

– Даже служителям бога нужно спать, – произнесла она.

– Что вас беспокоит, Оливия?

А что не беспокоит? – подумала она, но ответила:

– Необходимость в совете возникла у меня из-за моего отца. На самом деле я никогда его не знала; они с мамой развелись, когда я только-только начала ходить, после этого он большую часть времени сидел в тюрьме. За убийство. – Отец Джеймс даже не вздрогнул. – В этом году он досрочно вышел на свободу, но я об этом не знала. Моя мама сообщила мне эту новость на днях, и теперь он хочет со мной встретиться. Он даже позвонил и заявил, что изменился, исправился, вроде даже священником. И, по правде говоря, я не хочу иметь с ним ничего общего...

– Но... – приободрил он.

– Но хотя я считаю его просто донором спермы, он все же моя кровь и плоть. Я его единственный живой ребенок, и моя старая добрая католическая вера поднимает голову. Он упомянул, что я – это все, что у него осталось. – И в том, как он сказал ей это, что-то обеспокоило ее, что-то странное.

Отец Джеймс напряженно слушал, подперев голову руками и устремив на Оливию голубые глаза. Его квадратная челюсть была темной от щетины. На нем была черная рубашка и белый накрахмаленный воротник священника. Он был слишком привлекательным, чтобы посвятить свою жизнь богу. Он кого-то ей напоминал, но она не могла понять, кого именно. Вероятно, не слишком удачливого красавчика с телевидения или из второсортных фильмов.

Отец Джеймс Маккларен просто не походил на священника. Хотя на нем была одежда духовного лица, и он сидел в этой старинной комнате с арочным окном и широким полированным столом, на углу которого лежала открытая Библия, его гораздо легче было представить на футбольном поле или на мостике парусника.

Словно читая ее мысли, он улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы.

– Наверное, я должен вам посоветовать прислушаться к своему сердцу, заглянуть к себе в душу, найти мужество простить вашего отца за его грехи перед вами.

– Подставить другую щеку и отвести взгляд от всего, что он сделал?

– Он заплатил свой долг обществу. В глазах закона его наказание закончено, поэтому остается то, что он сделал вам: покинул вас и вашу мать, что вас смущает.

– Да.

– Я не намерен превращать это в банальность. Ребенку тяжело, когда его покидают. Я уверен, что и вам, и вашей матери было очень нелегко. Сейчас вы взрос лая, но это не значит, что боль просто исчезнет. Вы можете сказать, что вам все равно, что вы смирились с этим, что это, вероятно, даже к лучшему, но в душе остались шрамы. И если источник боли появляется снова как сейчас, когда ваш отец решил связаться с вами, это подобно тому, как если бы с заживающей раны содрали корку. Это болезненно. Раны снова могут закровоточить. Они словно горят. В памяти воскрешаются неприятные воспоминания, которые, как мы надеялись, были давно забыты. – Взглянув на нее, он не улыбнулся, и Оливия внезапно осознала, как темно в комнате и что единственный свет, не считая уличных фонарей, исходил от тусклой настольной лампы под зеленым абажуром.

Стены, казалось, сжимались, атмосфера сгущалась.

Отец Джеймс произнес:

– Я не могу вам сказать, как вы должны поступить, Оливия. Могу только предложить вам помолиться и поговорить об этом с богом. Посмотрите, что он скажет. – Священник развел руками. – Вероятно, это не тот ответ, которого вы искали, но это лучшее, что я могу предложить.

– Вот как?

– Что я вам скажу. Почему бы вам не пойти домой и не подумать об этом? Попробуйте разобраться в своей душе. Затем приходите ко мне снова через несколько дней, и мы это обсудим.

– А как быть, если он снова позвонит?

– Поступайте так, как вам подскажет сердце.

– А что, если сердце подсказывает мне обрушить на него все ругательства, которые можно встретить в книге? – спросила она, и он усмехнулся.

– Тогда убедитесь, что черпаете их из этой книги. – Он постучал двумя пальцами по уголку Библии, лежащей на столе.

– Вы бы поступили именно так?

– Я бы попытался. – Он вздохнул. – Знаете, я ношу этот воротник – он прикоснулся к белому кольцу на шее – но это не значит, что я знаю ответы на все вопросы. – Я всего лишь человек.

– А я-то думала, вы отмечены богом.

– Должен сказать, что мы все отмечены отцом небесным. – Он изогнул бровь. – Предлагаю вам спросить его. И затем послушать. Он ответит.

У нее не было такой уверенности, но она не стала спорить. Как-никак она пришла к отцу Маккларену за советом. Самое меньшее, что она могла сделать, это выслушать его.

– Спасибо, что уделили мне время.

– С большим удовольствием, – ответил он, и блеск в его глазах и теплое рукопожатие сказали ей, что он говорит искренне. – Позвольте проводить вас. – Он вышел из-за стола, прикоснулся к ее локтю, открывая дверь, и затем прошел по вестибюлю к парадному входу. Дюжины свечей, поставленных во исполнение желаний, мерцали в темноватом нефе, и от цветных окон отражался свет нескольких ламп. – Может быть, я увижу вас на мессе в это воскресенье, – предположил он, придерживая плечом открытую дверь. Холодный ветерок ворвался внутрь, отчего крошечные огоньки свечей дико заплясали.

– Я подумаю, – ответила она.

Он слегка прикоснулся к ее руке.

– Позвоните мне после того, как поговорите с богом.

Она заглянула ему в глаза... голубые... яркие... сексуальные. Они как-то не вязались с его набожностью.

– Хорошо, – пообещала она, и он отошел от нее. Но, закутываясь в куртку и обходя лужи на пути к пикапу Оливия чувствовала его взгляд. Сев за руль, она увидела, что он поднял руку, и помахала ему в ответ, затем вставила ключ в зажигание, надавила на газ и повернула запястье. Старый двигатель поскрипел пару секунд, немного помедлив, она попробовала еще раз. Усталый мотор наконец ожил, и пикап, подпрыгивая на рытвинах, выехал с парковки.

Ее сердце учащенно билось.

Потому что отец Маккларен прикоснулся к ней не только к руке. Гораздо глубже. Он затронул ее душу.

– Даже не думай об этом, – сказала она себе, глядя в зеркало заднего вида. Она не могла позволить себе увлечься священником. Полицейским тоже. Эти двое мужчин были неприступными. В высшей степени неприступными. Может, в этом и заключалась ее проблема, подумала она, набирая скорость на автостраде. Может быть, она интересовалась только теми мужчинами, с которыми не просто, с кем она вряд ли сможет завести роман.

Так почему же ты не рассказала отцу Маккларену о своих видениях? Почему не доверилась ему? Ты боишься, что он тоже может счесть тебя чокнутой, как и Рик Бенц?

Капли начавшегося дождя брызгали по ветровому стеклу. Она включила дворники и знала, что не сможет поговорить со священником. Пока не сможет. Она будет выглядеть дурочкой. Он уже знал, что ее отец уголовник, и скоро, вне всякого сомнения, она расскажет ему о своей матери, меняющей мужей одного за другим. Поэтому сейчас она не станет заводить речь о бабушке, которая наряду с католицизмом занималась вуду, а также умолчит о том, что у нее бывают видения об убийствах... по крайней мере, о том, что одно из них было совершено священником.

Он навсегда спишет ее со счета, если она упомянет эту маленькую подробность.

Так что пока она придержит язык.

Глава 20

В голове у Бенца вертелись имена святых. Святая Сесилия. Святая Жанна д'Арк. Святая Мария Магдалена.

Все они разные. Каждую обессмертили на медальоне, который намеренно оставлялся на месте преступления. Зачем? Бенц размышлял над этим, пока его компьютер выдавал страницы информации на каждую из замученных женщин. В чем был смысл? Повернувшись на стуле он взял первую страницу о святой Сесилии, покровительнице музыкантов, поэтов и грешников. Он просмотрел ее жизнеописание, затем перешел к рассказу о ее смерти. Его нервы напряглись. Сесилия, или Цецилия, была приговорена к смерти за нежелание отречься от христианской веры. Она должна была умереть от удушья в своей ванной комнате от дыма из печи, а когда это не сработало, ее пытались обезглавить тремя ударами в шею, что также оказалось безуспешным, и после нападения она прожила еще несколько дней.

– Господи, – прошептал он, вспомнив о сходных моментах смерти женщины в районе Сент-Джон – задымленная ванная, и затем ее голову почти отделили от тела тремя ударами, в соответствии с рапортом патологоанатома и словами Оливии Бенчет. Сделавший это чокнутый ублюдок копировал наказание, назначенное святой Сесилии, – в своем видении Оливия слышала, как убийца шептал это имя.

По коже Бенца пробежал неприятный холодок. Он знал, что Жанна д'Арк умерла, сгорев у столба, и тело мисс Икс сильно обгорело, прежде чем оно было брошено возле статуи Жанны во Французском квартале.

А что там с Марией Магдаленой... – полной ясности не было. Он не располагал информацией о смерти Марии Магдалены, но точно знал, что она была грешницей – предположительно проституткой, – как и Кэти Адамс, которую нашли мертвой в ее квартире в Гарден-Дистрикт. Голова Кэти была выбрита, и присутствовал запах пачулей. Он прочитал жизнеописание Марии Магдалены, и, в соответствии с Евангелием от Луки, она вытерла ноги Христа своими волосами и помазала его благовониями.

Бенц снова почувствовал неприятный холодок. Не превратил ли убийца этот рассказ об Иисусе в нечто гротескное?

Зазвонил телефон. Это был патологоанатом.

– Данные стоматологической карточки Стефани Джейн Келлер полностью совпадают с данными осмотра ротовой полости жертвы, погибшей от пожара в районе Сент-Джон, – сказал он, хотя Бенц уже убедил себя что погибшая в пожаре женщина была подружкой Дастина Таунсенда.

– Вы уверены?

– На все сто. Несколько лет назад над ее зубами немало поработали. Я проверил с помощью рентгеновских лучей и поговорил с дантистом. Это она.

– Спасибо. – Бенц повесил трубку и постучал ручкой по блокноту, лежащему возле телефона. Он чувствовал тошноту. Ему доводилось видеть жестокие убийства – больше, чем ему бы хотелось, – но эти преступления были на редкость отвратительными и ужасными, с особым зверством осуществленными каким-то странным фанатиком. Священником? Конечно, нет.

– Так что думай, Бенц, думай. – Останови его, прежде чем он нанесет еще один удар.

Что общего было у этих трех женщин помимо того, что их всех убили странным образом?

По-видимому, им всем было меньше тридцати. Две из трех были белыми, хотя в крови Кэти Адамс смешалось несколько рас. Убийца проигнорировал расовые различия, что было странно. Но такое бывало. Он сделал пометку.

Хорошо, что еще?

Пока он не выяснит, кто была мисс Икс у статуи Жанны д'Арк, у него есть только Кэти Адамс и Стефани Джейн Келлер для сравнения образа жизни, знакомых и прошлого жертв. У обеих были приятели, хотя о парне Кэти не было слышно несколько месяцев. Марк Дюваль, парень и сутенер Кэти, смылся из города примерно тогда, когда произошло убийство, и все еще числился в списке подозреваемых.

Обе опознанные жертвы жили одни – Кэти в Гарден-дистрикт, Стефани в Ковингтоне, менее чем в миле от дома своего приятеля. Кэти была студенткой неполной формы обучения в Тулейнском университете и стриптизершей. Стефани – секретаршей в страховой компании и по вечерам занималась в Лойольском университете. Который находился по соседству с Тулейном. Связь? Или совпадение?

Бенн взял себе за правило не верить в совпадения. Он сделал еще одну пометку и задумался об оставшейся мисс Икс. Очередная студентка одного из университетов в Гарден-дистрикт?

Оливия Бенчет – аспирантка в Тулейнском университете.

Его челюсти сжались. Ему не нравилось, к чему все идет. Мысль, что Оливия Бенчет может быть в контакте с убийцей, пугала его. До крайности.

А как насчет священника?

Священник, которого видела только Оливия, – и это было в ее «видении». Не пори горячку, Бенц. Тебе нужно больше фактов, чтобы поверить, что священник мог убить этих женщин.

Это казалось бессмысленным. Он снова принялся просматривать свои заметки, те, которые он сделал во время бесед с Оливией. Он остановился, когда добрался до листа бумаги со странными буквами и символами. Его глаза сузились, он задумался. Еще одна святая? Или слишком натянуто... он хватается за соломинку? С чего бы это священнику убивать женщин так, чтобы они походили на святых мучениц? Это не имело смысла. И почему Оливия видела, как он убивает этих женщин? Как? Какова связь? Бенц что-то упустил... что-то важное.

Он провел рукой по лицу, услышал жужжание компьютеров и гул разговоров во внешнем офисе, затем снова взглянул на свои заметки о Сесилии. Все то же самое. За исключением... Внутри у него все сжалось, когда он прочитал о празднике. Двадцать второе ноября. Он затаил дыхание. В этот день была убита Стефани Келлер.

Убийца сделал свое дело двадцать второго ноября не из-за того, что это был день убийства Кеннеди, а потому, что это был праздник святой Сесилии.

«Ах он... – Бенц пробежался по страницам о Жанне д'Арк. – Праздник... тридцатого мая. – Мисс Икс была найдена у подножия статуи Жанны д'Арк тридцать первого мая. Но ее могли убить до полуночи, тридцатого мая, в день праздника. Сгорела у какого-то чертова столба? Где?» Черт. С каким же извращенным умом он столкнулись?

И когда он снова нанесет удар? Господи, если Бенцу не изменяла память, то праздники святых бывают ежедневно.

У него на лбу выступил пот. Это означало, что времени мало.

Если ты прав, предупредил его разум. Может, ты проводишь связи, которых не существует.

Черта с два. Он знал, что прав. Этот чокнутый ублюдок использовал религиозные праздники для свершения своих мерзких дел.

Внезапно Бенцу захотелось выпить. И закурить.

Он открыл ящик стола и стал искать пластинку безвкусной никотиновой жвачки. Это была плохая замена; она не давала ему того особого ощущения, как от настоящего «Кэмела», но придется довольствоваться этим. Пока. А о выпивке нечего было и думать.

Схватив куртку, удостоверение и наплечную кобуру он попросил секретаря передать Монтойе, что ему нужно с ним поговорить. Затем вышел на заливаемую дождем улицу и, забравшись в джип, набрал номер напарника. Он решил съездить в одно место, которого ему очень долго удавалось избегать.

Зубы у него были стиснуты, а в голове вертелось больше вопросов, чем ответов. Он мчался по городу, досадуя на то, что иногда приходилось притормаживать. Какая ирония, что место, которого он избегал, было сейчас чертовски важно, и он, торопясь туда, превышал дозволенную скорость. Дворники смахивали потоки дождя с ветрового стекла, и потрескивала полицейская рация, хотя трудно сказать, что бы могло заставить Бенца остановиться.

Последний поворот, и он увидел церковь. Место, куда приходят верующие. Переехав в Новый Орлеан, он был здесь раз пять. Всегда с Кристи. На Рождество, иногда на Пасху. Он никогда не заходил сюда между этими праздниками, а иногда и целый год. Все зависело от того, как он относился к богу перед приближением праздника. Он припарковался на улице и устремил взгляд на высокий шпиль церкви Святого Луки. Он, абсолютно прямой, под дождем, был устремлен вверх, словно вонзаясь в облака.

Какая ирония, что Джеймс в конечном счете оказался здесь.

Каковы были шансы?

Если бы Джеймс не попросил о переводе.

Ну не удивительно ли это? Он не раз задумывался о том, почему его единокровный брат перевелся в Новый Орлеан.

Бенц положил в карман ключи и, не поднимая воротник, бросился к парадному входу. Кто-то давным-давно сказал ему, что бог терпелив. Он очень надеялся, что это правда.

Эта женщина представляла опасность. Серьезную опасность.

Избранник чувствовал ее присутствие и знал, что рано или поздно она приведет к нему полицию, вопрос времени. Он знал ее имя. Оливия Бенчет... считающая себе медиумом. Как и ее бабушка, захолустная жрица вуду. Но, с другой стороны, Избранник знал все о Вирджинии Дюбуа.

Он провел исследование. Это было необходимо, чтобы понимать врагов. Как же еще господствовать над остальными?

Стоя под горячим душем, он презрительно усмехнулся, подумав о полиции. Простаки. Идиоты. Со всем своим изощренным оборудованием, компьютерами и людскими ресурсами они все еще блуждали впотьмах. Он слушал пресс-конференцию, которая должна была предупредить жителей города о маньяке-убийце; слышал что была создана специальная группа и что дальнейшие подробности будут сообщаться по мере появления.

Так он и поверил. Полицейские не осмелятся и словом обмолвиться о том, что они раскопали, из страха, что появится убийца-подражатель или кто-нибудь признается в преступлении, к которому не имеет никакого отношения.

Поэтому они были осторожными.

И глупыми.

Он взял бритву и принялся тщательно бриться. Сначала тонкое лезвие, затем еще одно, и наконец третье, чтобы все было идеально. Лезвия были острыми, безукоризненно заточенными и мягко скользили по коже, удаляя малейшие волоски. Он начал от линии волос, медленно спустился вниз по лицу, затем шея, и грудь, и подмышки, везде, где на теле был хоть намек на волосы. Он был очень осторожен в чувствительной области вокруг мошонки и неспешно побрил ноги, наблюдая, как темная щетина уносится вместе с водой в водовороте пены.

Рядом с душем он установил большое зеркало, и через запотевшие стеклянные двери он видел свое отражение в полный рост – голый и чистый, белая кожа покраснела от горячего душа, не видно ни единого волоска, одни лишь мускулы перекатывались под упругой кожей. Не зря ведь он каждый день занимался с гирями и на тренажерах. Волосы на голове были мокрыми, и он подумывал о том, чтобы избавиться и от них. Он должен полностью сбрить их, поскольку даже единый волосок, оставшийся на месте преступления, выдаст его. Но значительное изменение во внешности вызовет подозрение, так что гордость и тщеславие взяли верх над осторожностью. Пока волосы останутся. Расческой он убрал мокрые пряди с лица и аккуратно уложил их на голове. Когда-нибудь, возможно...

Выйдя из душа, он не стал вытираться, чтобы кожа высохла сама на холодном воздухе. Он уже нашел следующую жертву. О, выбор был очень велик; столько грешниц, но эта рыжеволосая подойдет прекрасно. Он неделями наблюдал за ней, раздумывая, стоит ли она жертвоприношения, и, заговорив с ней, он понял. Если бы только она знала, как он собирался трансформировать ее душу. Босиком он прошел по гладкому деревянному полу к своему тайнику и протянул руку за медальоном, особым медальоном, висящим на тонкой цепочке.

Святая Екатерина Александрийская.

Он почувствовал, как при мысли о миссии у него забурлила кровь. Сегодня вечером... до полуночи. Он представил, как она будет молить сохранить ей жизнь, плакать и каяться, предлагать ему себя... Не важно, каким образом она станет выторговывать себе жизнь, не важно, сколь отчаянно она будет это делать. Ее кровь все равно прольется.

Он надел цепочку на запястье и снова бросил взгляд в зеркало. Прекрасная будет ночка. Да. Очередное жертвоприношение.

Да, но затем ему придется произвести корректировку. Потому что внучка Вирджинии Дюбуа, дочка потаскушки Бернадетт, может все ему испортить.

Если не станет одной из его мучениц.

При этой мысли он улыбнулся. Она должна умереть. Она представляла угрозу, и у него были личные причины лишить ее жизни, причины, которые она еще не могла постичь. У него были намечены другие жертвоприношения, но... по такому случаю он может внести изменения в график.

Святая Оливия. Как красиво звучит. Очень красиво.

Глава 21

– К вам пришли... офицер полиции, – сообщила секретарша Ванда, постучав в дверь кабинета и сразу же ее открывая.

Отец Джеймс Маккларен посмотрел поверх своих очков и прочитал любопытство в поднятых белых бровях Ванды. Худощавая и морщинистая, с глазами, которые за очками казались совиными, она нервно облизала губы.

– Его зовут... что? – Она обернулась, и Джеймс услышал глубокий голос, который сразу же узнал – А да... детектив Ричард Бенц, – сказала она, снова поглядев на отца Джеймса Маккларена.

Джеймс ощутил стеснение в груди. Спокойная классическая музыка, которую он слушал, казалось, стала затихать. Что могло привести сюда его единокровного брата? Только одно. Кристи. Во рту у него пересохло.

– Пригласите его, – сказал он, отворачиваясь от экрана компьютера. Составление проповеди для следующей недели придется отложить.

Ванда отошла в сторону, чтобы пропустить Бенца, и Джеймс вооружился терпением. Любой разговор с Бенцем превращался в противоборство.

– Отец, – сказал Бенц, кивнув, и Джеймс, вставая, выдавил улыбку.

– Спасибо, Ванда, – произнес он, бросая взгляд на женщину, все еще стоящую в дверях. Она поняла намек и удалилась, с мягким стуком закрыв дверь. Джеймс протянул через стол руку. Он немного расслабился. Если бы с Кристи что-нибудь случилось, это было бы видно по лицу Бенца. А сейчас его брат выглядел обеспокоенным, но не преисполненным отчаяния или горя. – Давно не виделись. Как ты, Рик?

Бенц быстро и сильно, по-медвежьи, пожал ему руку.

– Нормально. – Он сел на один из стульев для посетителей, и Джеймс вспомнил, как часто, будучи мальчиком, он смотрел снизу вверх на старшего брата. Как близки они тогда были. Когда они были детьми, Рик всегда был рядом с ним. Когда они росли, Бенц научил его бросать бейсбольный мяч, выбивать двадцать два очка и таскать выпивку у отца из шкафчика. Рик смеялся над набожностью Джеймса и однажды как следует разобрался с Фредди Мейсоном, после того как он со своими дружками поколотил Джеймса на школьном дворе, назвав его неженкой и маменькиным сынком. Рик сшиб Фредди с ног, затем, когда его приятели постарше сбежали поджав хвост, Рик обратил свой гнев на единокровного брата и хорошо погонял его пинками. Он сказал Джеймсу, что Фредди был прав. Джеймс настоящий маменькин сынок, а всю это чушь насчет бога и церкви нужно забыть, или у него будут большие неприятности. Для Джеймса настали трудные времена.

На следующей неделе он попросил Рика показать ему, как боксировать, и в следующем году, когда Джеймс подрос на шесть дюймов и набрал тридцать фунтов, он уже мог сам за себя постоять. В то время они дружили, и Джеймс всегда испытывал благоговейный страх перед своим более сильным братом; ребенком, который вырос, не зная собственного отца, полицейского, застреленного при исполнении служебного долга.

Несмотря на это, они избрали себе в жизни разные пути, и в конечном счете Джеймс предал старшего брата. С тех пор он за это расплачивался.

Теперь он опустился на свой потертый стул за столом.

– А ты как? – спросил Рик без тени улыбки, словно ему было на это наплевать. – Как дела в последние дни?

– Не жалуюсь. – Переведя дух, Джеймс задал вопрос, который вертелся у него в голове месяцами: – Как Кристи?

– Прекрасно.

– Учится?

– Да. – Взгляд Бенца словно говорил: «Попробуй-ка спросить что-нибудь еще».

Он принял вызов.

– В колледже Всех Святых?

– Правильно.

– У нее все хорошо?

– Я же сказал «прекрасно».

– Приедет домой на День благодарения? – спросил Джеймс, желая узнать любую информацию о дочери, которая еще несколько месяцев назад считала, что он дядя.

– Да. – У Бенца на лице дрогнул мускул, словно он тоже вспоминал ту сцену, когда он вручил Кристи то письмо, затем оставил сообщение на автоответчике Джеймса, в котором объяснил, что наконец рассказал ей правду. Джеймс надеялся на какое-то понимание со стороны дочери, но его ждало большое разочарование. Кристи без долгих раздумий отвергла его и сказала ему «да пошел ты», когда он позвонил. Краткий, яростный односторонний разговор все еще звенел у него в ушах.

– Никогда мне не звони, понял? Ты чертов лицемер, и я не хочу, чтобы ты молился обо мне, просто оставь меня, черт возьми, в покое! – крикнула она и бросила трубку. Он молился о ней. Часами. Надеясь, что она встретится с ним. Поговорит, позволит объяснить... Если бы она только знала, как сильно он ее любит, любил ее мать... может, даже больше, чем бога. Когда Дженнифер призналась, что беременна от него, он вызвался снять с себя духовный сан, не боялся ни гнева брата, ни ярости бога, ни даже отлучения от церкви, но она отказалась... Она не могла смириться со скандалом, поэтому они скрыли правду на некоторое время. Сейчас он постукивал по столу, чувствуя стыд. Испытывая привычное чувство вины.

Рик пристально смотрел на него.

– Я пришел поговорить не о ней, – резко бросил он.

Джеймс кивнул, стараясь не обращать внимания на чувство пустоты, которое охватывало его всякий раз при мысли о Кристи.

– Знаю. И думаю, я рад. Я боялся, что с ней что-то случилось, когда ты появился.

– Мой приход с ней никак не связан.

– Хорошо, но... – Он развел руками и подумал, как бы преодолеть разделяющую их пропасть. С помощью бога, повторял он себе снова и снова, но по какой-то причине отец небесный не счел нужным воссоединить их маленькую семью. И это тоже была вина Джеймса. Он никогда не забывал Дженнифер, и годы спустя после рождения Кристи он и мать его ребенка согрешили снова. Он прочистил горло. – Я беспокоился... Знаешь, она не ответит на мои письма, обычные или электронные.

– Тогда оставь все как есть, Джеймс, – посоветовал Бенц, сжав губы.

– Но...

– Я сказал: «оставь»; если она захочет пообщаться с тобой, она это сделает. А пока просто оставь ее в покое.

– Я молился и...

Бенц фыркнул так, как это делают неверующие, но, несмотря на это, Джеймс не чувствовал никакого превосходства в своей вере. Конечно, самодовольство – это где-то приятно. И грешно. Даже те, кто отчаянно нуждался в любви господа, иногда отвергали попытки Джеймса повести их к отцу. Он отчаянно переживал за тех, кто не мог найти веру, но порой, к несчастью, ощущал превосходство над ними. Однако не сегодня. Когда дело касалось Кристи, Джеймс не мог испытывать превосходство. Он не мог положиться на свою веру, ибо он очень тяжко грешил, причинил такие страдания брату, что бог, казалось, избегал ему помогать. Рик Бенц в одно время был для него идеалом, старшим братом, которого он очень уважал и старался ему подражать.

Но это было до того, как Джеймс встретил Дженнифер. И того уикенда, который навсегда изменил их жизни.

Да поможет ему бог.

– Я пришел по делу, – сказал Бенц, наклоняясь над столом. – Вот в чем его суть. У нас появился очередной психопат, серийный убийца.

– Я видел в новостях.

– Что ж, есть вещи, о которых я не могу говорить, то, что мы не предаем гласности, поэтому, наверное, я здесь в качестве... кающегося, исповедующегося или как там церковь называет это сейчас. – Он махнул рукой, словно это не имело никакого значения. – Я просто хочу убедиться, что, если я поговорю с тобой, все сказанное останется между нами, хорошо? Между мной, тобой и богом.

– Если ты так хочешь.

– Да. – Рик был чрезвычайно серьезен, и Джеймсу был знаком этот вид. Он видел его раньше. Жесткое, сосредоточенное выражение лица всегда было частью Рика Бенца перед боксерским поединком в школе или прямо перед тем, как его кулак врезался в лицо Джеймса, ломая ему нос. Для Джеймса это было неожиданностью. Но в тот момент он еще не знал, что Дженнифер призналась Рику: она носит под сердцем ребенка Джеймса. И этот удар был символом разлада, который должен был наступить. Джеймс пытался восстановить отношения со своим единокровным братом, играть роль дяди по отношению к собственной дочери, но Рик очень неохотно позволял это, вероятно, желая скрыть правду, чтобы защитить Кристи.

– Тогда да. Доверься мне. Дальше меня это не пойдет.

Уголки рта Бенца снова напряглись, но он не стал комментировать предложение довериться брату.

– Мы знаем точно, что убийца лишил жизни трех женщин, но, возможно, их больше. Этих женщин кое-что связывает, но самым важным мне кажется то, что все они были убиты в день той или иной святой.

– Что? – Джеймсу показалось, что он ослышался.

– Такое впечатление, что их намеренно убивали в праздники святых. Имеются факты, которые это подтверждают.

– О господи, – прошептал Джеймс и быстро перекрестился. – Но если дело в этом, то жертв могут быть дюжины... или сотни. – Он показал на календарь, висящий над его столом. – Посмотри на сегодняшний день. Это праздник святой Екатерины Александрийской, покровительницы дев, философов, студентов и проповедников.

– Проклятие. – Бенц сердито уставился на календарь, затем спросил: – Как она умерла?

– Ужасной смертью. Все мученицы погибали страшной смертью... Вот... – Он повернулся на стуле и, поискав в стоящем сзади книжном шкафу, нашел увесистую книгу; она полностью была посвящена жизнеописаниям святых. Предположения Бенца были жуткими; преступления не только против погибших женщин, но и против самой церкви. Это было немыслимо, что кто-то мог неправильно истолковать почитание этих святых и обратить его в убийство. Извращение и зло.

Водрузив на нос очки, Джеймс открыл книгу, посмотрел оглавление и, быстро пролистав страницы, нашел, что искал.

– Вот. – Он пододвинул открытую книгу по столу.

Румянец сошел с лица его брата.

– Ее привязали ремнями к колесу с шипами и пытали.

– Да-да, это так.

– Господи, – прошептал Бенц, просматривая страницу. – Ее узы чудесным образом разъединились, и соскочившие шипы убили зевак.

– И когда это не сработало, ее обезглавили.

Бенц медленно кивнул, не отрывая взгляда от текста.

– Говорят, что из нее потекла белая кровь. Как молоко. – Джеймс почесал шею. – И это все за то, что она обращала людей в христианство. – Сложив руки, Джеймс наклонился над столом. – Если этот маньяк копирует убийства святых, то боюсь, работы у вас будет по горло. Он не удовлетворится только убийством женщин. Мужчины и дети также могут быть в опасности. Святых сотни... тысячи. – Джеймс в душе содрогнулся. Затем встретился взглядом с братом. – Это немыслимо.

– Во имя господне было совершено множество немыслимых деяний.

– Я знаю.

Бенц принялся просматривать книгу, и морщины на его лице становились все глубже.

– Не возражаешь, если я возьму книгу с собой? Я ее верну.

– Конечно, если это поможет.

– Спасибо. А теперь я хочу еще кое о чем спросить. Надеюсь, ты сможешь это истолковать.

– Постараюсь.

Засунув руку в карман, Бенц вытащил копии заметок, которые сделала Оливия после своих кошмаров или «видений», связанных с женщиной, скованной цепями в склепе.

– Тебе это о чем-нибудь говорит? – спросил он. – Могут эти символы иметь какое-либо отношение к одной из святых? – Он постучал по книге двумя пальцами.

Джеймс поправил очки. На первый взгляд буквы и символы ничего не значили.

– Ты можешь сообщить мне какие-нибудь подробности? – спросил он, изучая символы.

– Да... если это относится к святой, праздник, наверное, должен быть летом. Вероятно, в августе. Может, в июле.

– Филомена, – произнес Джеймс, начиная связывать между собой буквы. Он снова взял книгу, но, еще не начав пролистывать страницы, он знал, что там найдет. – LUMENA, РАХТЕ, CUMFI. Это латынь, но путаная. Вероятно, это слова, которые были найдены начертанными красным на могиле святой Филомены. Если переставить буквы, послание гласит: «Рах tecum Filumena», или «Да упокоит господь твою душу, Филомена».

– А что насчет символов? – спросил Бенц.

– Они на плитках могилы. – Джеймс опустил взгляд на текст. – Полагаю, их можно истолковать, но могила этой римлянки была найдена в 1802 году. Считается, что кроме букв там встречаются лилия, пальмовая ветвь, стрелы, якорь и бич. Смотри. – Он указал на грубые рисунки. – Вот лилия – это означает, что она была девственницей. Пальмовая ветвь символизирует мученичество, а оружие описывает пытки, через которые она прошла. – Он указал на стрелы. – Эти короткие волнистые линии над стрелой должны символизировать огонь, но, конечно, это лишь предположение, поскольку никаких записей о ней нет. В могиле она была найдена с флакончиком высохшей крови, предположительно ее собственной.

– Ее собственной крови? Почему?

Джеймс пожал плечами.

– Это тайна Филомены. О том, кем она была, известно немногое. Хотя у нее есть преданные последователи, церковь пребывала в нерешительности, кажется, даже запрещала ее праздник в начале шестидесятых. Позднее ее снова стали почитать, по крайней мере, те, кто взывает к ней в любого рода нужде.

– Она творит чудеса? – с очевидным скептицизмом осведомился Бенц.

– Верно. – Джеймс протянул страницы брату. – Ее признали святой только за ее могущественное заступничество.

– Ты имеешь в виду, она выполняет просьбы?

– Да.

– А хоть одну твою просьбу она исполнила? – спросил Бенц, вставая и складывая поношенные бумаги в карман.

– Мне еще предстоит попросить. – Джеймс снова подвинул книгу по столу. – Я могу еще чем-то помочь?

– Да. – Бенц направился к двери. – Молись.

– Я всегда это делаю.

При этих словах он остановился. Затем через плечо бросил на Джеймса пристальный жесткий взгляд.

– Со мной все в порядке, Джеймс. Твои молитвы мне нужны только лишь в отношении этого дела.

– Старые привычки живучи. – Джеймс вышел из-за стола. – Дай мне знать, если я могу чем-нибудь помочь.

– Хорошо. – Бенц взялся рукой за дверную ручку.

– Ты не скажешь Кристи, что... что я желаю ей добра?

Все мышцы Бенца напряглись. Затем он развернулся.

– Что хорошего это принесет? Она знает правду, знает, что ты не просто ее дядя, да. Она с этим мирится, вставь ее в покое. – Он чуть повернул голову, и мука потонула в гневе, горевшем в его глазах. – Для девочки и так большое потрясение узнать, что человек, который ее вырастил, ей не отец. А еще выясняется, что ее настоящий отец – это ее дядя, который ко всему прочему священник. По-моему, для ребенка этого более чем достаточно, тебе не кажется?

– Да... я знаю... в смысле... – Давняя боль снова охватила душу Джеймса, раздирая ее на части. – Я сказал тебе, что сожалею. Я обращался к богу. Если бы я мог все начать сначала.

– Что? Ты бы не трахался с моей женой? Не сделал бы ее беременной? Кристи бы не родилась? – Разбушевавшийся Бенц внезапно остановился, и узлы у него на шее стали менее заметны. – Ладно, хватит, Джеймс. И в следующий раз позволь молиться мне. Как насчет этого? Я буду молиться о тебе, хорошо? Кажется, ты нуждаешься в этом гораздо больше меня.

Сказав это, он стремительно вышел за дверь, едва не сбив с ног Ванду, которая топталась неподалеку. Джеймс выдохнул, перекрестился и обратился к господу с еще одной молитвой о прощении... как он делал каждый день за последние восемнадцать лет.

Но его единокровный брат был прав. Если бы Дженнифер не соблазнила его, Кристи бы не родилась, и это уже само по себе было бы величайшим грехом. Он учился в семинарии, когда познакомился с женой брата. В один из уикендов, когда Рик и Дженнифер ненадолго разошлись, он потерял бдительность. Он все еще помнил, как лежал спиной на горячем песке на пляже в Ньюпорте, вкус соленой воды на ее коже... Эти воспоминания долго не покидали его, и когда она снова предложила ему себя, спустя годы, когда ее брак переживал трудные времена и она больше не могла жить рядом с полицейским, по ошибке застрелившим ребенка возраста Кристи и пристрастившимся к бутылке... Джеймс пытался ее утешить, и это кончилось тем, что он оказался с ней на супружеском ложе своего брата.

К несчастью, в тот день Рик решил заглянуть домой.

Прошло не больше месяца, и Дженнифер Николс не стало. Было ли это самоубийство? Джеймс подозревал, что это так, хотя ее смерть признали несчастным случаем. Но антидепрессанты, выпивка, плохая видимость не объясняли, почему ее машина свернула с дороги и врезалась в дерево.

У Джеймса подступил комок к горлу. Неудивительно, что брат его ненавидит. Кристи была права. Он лицемер, которому следовало отказаться от духовного сана. Вместо этого последние восемнадцать лет он молит бога о прощении.

Но ты не смог бы оставить ее одну, не так ли? Ты не смог сопротивляться. И она умерла. Господь наказал не только тебя, но твоего брата и твою дочь.

Раздался негромкий стук в дверь, и он поднял взгляд, предполагая, что это Бенц что-то забыл. Однако в кабинет вошел прелат О'Хара. Это был высокий, элегантный мужчина с мягким голосом и с особой манерой держаться, которая отличала его от других священников. Одетый в простой стихарь, он аккуратно закрыл за собой дверь.

– Все в порядке?

Где там. Все далеко не в порядке.

– Вроде как.

– Миссис Лэндрай сказала, что приходила полиция.

Конечно. Ванда Лэндрай просто не могла не растрезвонить эту новость. Она была сплетницей; набожной сплетницей, но все же сплетницей и, казалось, находила особое удовольствие в неприятностях других. Джеймс подозревал, что она участвует в молитвенной Цепочке главным образом для того, чтобы узнавать плохие новости и распространять их дальше.

– Так уж получилось, что полицейский, который приходил, – это мой единокровный брат.

– О! – Прелат задумчиво нахмурился. – Я не знал, что у тебя тут родственники.

– У нас не слишком-то тесные отношения. – И кто этом виноват?

– Может быть, они изменятся, – произнес прелат.

– Возможно. – Джеймс не стал дальше развивать эту тему. Он считал, что семейные дела касаются только его. Отец Бенца был полицейским, который погиб при исполнении. Его жена вышла замуж за его напарника, и тот относился к Рику как к родному сыну. Однако он оставил мальчика с фамилией его биологического отца – и подарок, и, вероятно, бремя, если обратиться к прошлому.

– Значит, никаких проблем? – спросил О'Хара, и на его лице с мощными челюстями появилась осторожная улыбка. Хотя прелату О'Харе было уже за пятьдесят, он регулярно занимался физическими упражнениями. В его теле не было ни унции жира. Он казался искренним, хотя и сдержанным, но Джеймс понимал, что мало знает о человеке, с которым работал несколько лет.

– Да, все в порядке.

– Хорошо... хорошо... Увидимся позже. – Прелат словно бы не хотел слышать никаких плохих новостей – он поднял руку и быстро вышел из кабинета, оставив Джеймса одного, сидящим за столом в зеленом свете лампы. Пустой кабинет наполнили звуки виолончели. Он решил помолиться, но не нашел утешения в общении с богом. Подойдя к окну, он устремил взгляд на темное мрачное небо. Ветер начал усиливаться, и ветка магнолии, растущей перед церковью, снова начала ударяться о здание, словно сам бог стучал по стенам, напоминая ему, что он все видит. Он знал.

Джеймс прижался лбом к стеклу и попытался вызвать в своем воображении чудовище, сеющее страх и смерть на улицах города. Какой-то человек убивает женщин так, как подвергались мучениям некоторые святые. Омерзительное извращение. Кто до такого мог додуматься? И, ради всего святого, зачем?

Он подозревал, что его брат о многом умолчал, он чувствовал это, пристально вглядываясь в темноту. И значит, угроза очень велика, если Рик обратился именно к нему.

Или это бог пытается обратиться к Джеймсу. Была вероятность, что бог направил его брата в церковь к не-,v чтобы показать Джеймсу, что он нужен. Он снова подошел к книжному шкафу и нашел еще одну потертую книгу о святых. Ее страницы были такими тонкими, что казались почти прозрачными.

Прислонившись бедрами к краю стола, Джеймс принялся листать страницы, мельком глядя на изображения святых. На портретах мастеров они казались целомудренными, добрыми и безупречно красивыми женщинами, такими, которых бы пожелал любой мужчина...

Как Оливия Бенчет.

Почему он никак не может выбросить ее из головы? Десятки раз с момента их последней встречи Джеймс думал о ней, вызывая в памяти ее образ и лелея мысли, которые были совсем недостойны его призвания.

Он снова опустил взгляд на книгу. Оливия была так же прекрасна, как и любая из женщин, изображенных в этом старинном томе.

Прекрати!

Он резко захлопнул книгу, но, едва сделав это, он подумал, увидит ли он Оливию снова. Его пульс участился при мысли о еще одной встрече, сколь угодно краткой. Она была невинной и невероятно соблазнительной, одной из немногих женщин, которые могли пробить брешь в основательной ханжеской стене, которой он окружил свое сердце.

Он знал, что привлекателен. Об этом ему часто говорили. Шутки, что он растрачивал впустую свою мужественность, не прошли незамеченными; некоторые женщины думали, что он гей. Но были и другие, более впечатлительные. В роли дающего советы страждущим ему был предоставлен большой простор для нарушения обета Целибата. Ищущим поддержки и утешения молодым вдовам, отвергнутым своими дружками и мужьями женщинам он был нужен в качестве доказательства, что они все еще привлекательны. Другие – маленькие напористые кокетки, для которых он представлял собой некий вызов, еще одного мужчину, которого можно записать свой актив. На пороге каждого искушения он резко останавливался, постоянно сопротивляясь. Даже когда искушение плоти было таким сильным, что он часами поочередно окунался в холодную воду или стоял на коленях на холодных камнях своего алтаря, моля о силе сопротивляться приглашениям, направленным в его адрес. Ему всегда это удавалось.

Если не считать жены его брата.

Даже сейчас он закрыл глаза и ощутил стыд.

Еще несколько дней назад он с гордостью думал, что больше не нарушит обета целибата.

И бог в очередной раз доказал ему, насколько он слаб духом.

Ибо это было до того, как он заглянул в золотистые глаза Оливии Бенчет. И теперь он боялся, что обречен на новый грех.

Глава 22

– ...точно... святая Филомена. Одиннадцатое августа, – говорил Бенц в трубку своего сотового. – Посмотри, не сообщалось ли примерно в это время о пропаже каких-нибудь студенток. – О господи, ему было невыносимо думать о связи между этими девушками. Студентками. Такими, как Кристи. И она была не так уж далеко. Это пугало его до смерти.

– Я уже начал искать, – сообщил Монтойя, его голос был таким отчетливым, словно тот сидел в машине Бенца, а не говорил с ним по сотовому телефону. – А ты действительно думаешь, что эти убийства связаны с праздниками святых?

– Да я бы поставил на это служебный револьвер своего отца.

– Проклятье.

Последние три часа, с тех пор как покинул церковь Святого Луки, Бенц провел в попытках найти зацепки в убийстве Стефани Келлер. Сейчас он въезжал во Французский квартал.

– Я говорил с механиком, который видел Стефани Джейн Келлер после того, как ее приятель высадил ее из машины. Он был на работе до девяти – они работают допоздна, – и в девять пятнадцать он уже был дома с женой и детьми. Он ничего не помнит, за исключением того, что она спешила на учебу. Но, по словам ее преподавателя, она на нее так и не попала. Так что на данный момент механик – это последний человек, видевший ее живой.

– Черт.

Бенц именно так и думал.

– Я обзвонил нескольких ее друзей. Никто из них не думает, что она могла пойти не на занятие, а куда-то еще, и ее книжки и тетрадь по этому предмету не были найдены ни в ее машине, ни в квартире. Я разговаривал с группой, которая осматривала ее вещи. Ее друзей тоже проверяют, и до Таунсенда ее парнем был ее коллега по работе, но они разошлись, потому что его перевели в Бостон. Его алиби тоже проверено.

– Замечательно, – пробормотал Монтойя приглушенным голосом, словно он делал затяжку. – А что насчет ее машины?

– Сейчас с ней как раз работают. Ищут отпечатки пальцев и даже следы крови.

– Может, мы что-нибудь узнаем.

– Сомневаюсь, – ответил Бенц. – Мне кажется, что этот тип ждал, пока она не пройдет пять кварталов, отделяющих автосервис и университет, и схватил ее, а может, даже предложил подвезти. Думаю, убийца знает своих жертв. Она наверняка доверяла этому человеку. У меня есть список ее группы, и я сейчас обзваниваю всех, чтобы выяснить, не помнят ли они, что она пришла на занятия. И представляешь, никто не делает перекличку.

– Очень жаль.

– Да. – Бенц уставился в темноту.

Пока больше не было никаких зацепок относительно смерти Стефани Джейн Келлер, и каждый прошедший час делал раскрытие преступления менее вероятным Где Стефани встретилась с убийцей? Что произошло? Каким образом ее доставили в шотган в районе Сент Джон?

– Держи меня в курсе, – сказал Бенц. – Я сейчас заеду на «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей», чтобы убедиться, что там больше никому не звонят никакие психи. Затем я хочу снова подумать над этими праздниками святых – посмотрю, не было ли сообщений, что кто-либо пропадал в праздники святых летом или ранней осенью.

– Все еще думаешь, что вернулся Религиозный Убийца? – спросил Монтойя.

– Не знаю. Но мне не нравится связь между убийствами и католической церковью. Слишком похоже на дежа-вю. То есть насколько это вероятно? Серийные убийцы встречаются довольно редко, а этот тип оставляет свою визитную карточку.

– Но подпись другая, – напомнил ему Монтойя, затем выругался, когда в трубке раздался гудок автомобиля.

– Знаю, но я считаю, что если это не он сам, тогда это, вероятно, тот, кого он знал.

– Что?

– Ментор или что-то в этом роде.

– Эй, стой – тебе не кажется, что ты слишком разошелся?

– Может быть, но я инстинктивно чувствую, что в одном городе не может быть двух серийных убийц, каким-то образом связанных с церковью, которые бы не знали друг друга.

– Это не значит, что они принадлежат к одному и тому же загородному клубу.

– Нет? Что ж, свяжись с профайлером и ФБР и расскажи о святой Филомене людям, которые пытаются разгадать этот чертов код.

– Ладно. Господи! Этот придурок меня подрезал! – Послышался приглушенный неприятный звук, затем он снова заговорил: – Эй, Бенц, угадай, кто мне сегодня звонил?

Бенц повернул руль и пересек две дорожки.

– Сдаюсь. Кто?

– Марлен, секретарша Оскара Кантрелла. Помнишь ее? Наверное, мой разговор о том, как нехорошо чинить препятствия правосудию, наконец возымел эффект. Как бы то ни было, она дала мне номер сотового телефона Кантрелла. Я оставил ему сообщение. Пока он ничего не ответил.

– Попробуй еще раз.

– О, обязательно, – сказал Монтойя. – Я дам тебе знать, что говорит этот парень. Знаешь, Бенц, если кто-то убивает женщин в праздники святых, мы попали. Этих праздников целая куча.

– Значит, мы должны остановить его, – сказал Бенц, когда увидел здание, в котором размещалась «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей», и припарковался на погрузочно-разгрузочной площадке. Время уже было нерабочее, и ему было наплевать. Он поднялся на лифте и был встречен охранником – это напоминало, что не так давно эту самую станцию терроризировал сумасшедший убийца, зациклившийся на докторе Сэм.

– Приемные часы окончены, – грубым голосом сказал охранник, но Бенц показал ему свой значок.

– Я ищу Саманту Лидс.

– Ее здесь нет, – продолжал настаивать охранник, не сдвинувшись ни на дюйм.

– Все в порядке, Чарли, – раздался голос из-за спины охранника, и Бенц за плечом здоровяка увидел женщину с осиной талией, короткими черными волосами и заостренными чертами лица. – Я Триш Лабелль, детектив. Я узнала вас по фотографии в газете. – Она взглянула на охранника. – Это полицейский, который раскрыл дело Религиозного Убийцы. – Затем снова на Бенца: – По расписанию Сэм должна прийти не раньше одиннадцати. Я могу вам чем-то помочь? – Триш улыбнулась. – Знаете, я бы хотела взять у вас интервью в своей программе, когда у нас разгулялся еще один убийца... О, так вот, значит, в чем дело, да? – Ее глаза сузились, и Бенц представил, что у нее в голове все завертелось. – Минутку. Вы пришли к Саманте – зачем? Это имеет какое-то отношение к Религиозному Убийце? – Она щелкнула пальцами. – Его тела так и не нашли, верно? – Прежде чем он ответил, мысли у нее в голове стали проноситься со скоростью света. – Да точно! Вы думаете, что Религиозный Убийца воскрес. – Это предположение не ужаснуло ее, а скорее вызвало любопытство. – Пожалуйста, детектив, я бы хотела взять у вас интервью.

– Не сейчас.

– Может, в ближайшие вечера? Нам нужно объявить об этом в моей программе и в программе доктора Сэм, конечно, и даже во время нескольких рекламных объявлений в программах Аллигатора и Болтливого Роба.

– Не думаю.

– А вы, пожалуйста, подумайте.

– Не передадите ли Саманте, что я приходил?

– Детектив Бенц! – воскликнул игривый женский голос, и, повернувшись, он увидел, что Саманта Лидс встряхивает свой зонтик. Она выпрямилась, отбрасывая рыжие волосы с лица, ее губы изогнулись в улыбке, и она подмигнула в одобрение своей собственной шутки.

– Очень смешно, – сказал он, выдавливая улыбку.

– Я тоже так подумала. Я очень рада вас видеть. – Ее зеленые глаза блеснули. – Что случилось, детектив? Рассчитываете получить бесплатный совет?

– Может, как-нибудь потом, – ответил он, затем перешел к делу: – Мне нужно поговорить с вами, если у вас найдется минутка.

– Для моего любимого полицейского она есть всегда, – сострила она. Затем повела его через похожие на лабиринт внутренние помещения «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей» мимо комнат со звуковым оборудованием и застекленных студий, пока они не добрались до небольшой столовой. Положив сумку на круглый стол, она села на один из пластиковых стульев. – Что ж, прежде чем мы перейдем к делу, ответьте мне серьезно, как вы поживаете?

– Не жалуюсь.

– Правда?

– А вы?

– Наверное, я тоже не жалуюсь. Я скоро выхожу замуж, – ответила она с озорной улыбкой. – В следующем месяце. Я обязательно пришлю вам приглашение.

– А я-то думал, вы решили больше не связываться с мужчинами.

– Верно. Но затем я встретила Тая. Что я могу сказать?

– Думаю, что вы скажете «согласна».

Она откинулась на спинку стула.

– Вот ведь как получается, а? Когда ты уже готова совершенно забыть о противоположном поле, ты вдруг кого-то встречаешь. Так что будьте начеку. С вами тоже такое случится.

Он собрался было поспорить, но затем передумал.

– Верю вам на слово. Как-никак вы психиатр. Как дела у Тая?

Ее улыбка стала еще шире.

– Он как раз сейчас заканчивает книгу о Религиозном Убийце. Планирует отправить ее своему агенту на следующей неделе. – Она вздохнула. – Затем он сможет с головой погрузиться в свадебные приготовления, но ведь вы пришли сюда не для того, чтобы узнать, сколько у меня будет подружек невесты или нужно ли обслуживать свадебное торжество. Что случилось?

Наклонившись вперед, он положил локти на стол.

– Мне было интересно, поступают ли вам странные звонки.

– В смысле, более странные, чем обычно, – произнесла она, покачивая головой. – Простые люди, работающие с девяти до пяти, не звонят на радио в два или три часа ночи.

– Я имею в виду такие звонки, как от отца Джона этим летом.

– Нет. – Ее лицо мгновенно стало серьезным. – А что? Мне должны поступать подобные звонки?

– Надеюсь, что нет. – Он принялся в общих чертах рассказывать ей о недавней серии убийств и заметил что Триш Лабелль топчется рядом со входом, стараясь уловить каждое слово. Он решил не обращать на нее внимания. – Стиль поведения преступника и детали преступлений слегка отличаются от образа действий отца Джона, но я чувствую, что имеется какая-то связь. Серийные убийцы встречаются не часто, и сейчас у нас появился второй, когда после первого прошло не больше полугода. Многое сходится. Не думаю, что первый не имеет ничего общего со вторым.

– Значит, вы думаете, что появился подражатель? – спросила она, наморщив свой гладкий лоб.

Триш перестала прятаться и вошла в столовую.

– Он считает, что отец Джон, возможно, не погиб на болоте. – Она выдвинула стул и села. – Извините, мне бы хотелось сказать, что я услышала случайно, но на самом деле я подслушивала.

– Как мило, – пробормотала Саманта, и Бенц вспомнил, что они не испытывают друг к другу особой симпатии. Они работали на конкурирующих радиостанциях в программах с прямой связью с радиослушателями, и лишь этим летом Триш сменила хозяев, перейдя на «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей». Бенц подозревал, что их не слишком тянуло друг к другу.

Триш не обратила внимания на сарказм Сэм.

– Должна вам сказать, детектив, что нахожу все связанное с маньяками очень интересным.

– Потому что тебе не пришлось это пережить, – заметила Сэм, но глаза Бенца сосредоточились на худощавой женщине с заостренными чертами лица.

– В самом деле? – спросил он. – Вы действительно считаете это интересным?

– М-м. – Она скрестила стройные ноги, наклонилась вперед и положила локоть на стол, а подбородок на ладонь, и, развернувшись, воспользовалась своей позой, чтобы вытеснить Саманту из разговора. – По правде говоря, мне бы хотелось провести некоторое время с вами, детектив Бенц, посетить места преступлений, посмотреть, как вы работаете с уликами, ловите плохого парня й всякое такое прочее.

– Это может быть очень и очень неприятным. Бывает так, что на некоторых местах преступлений выворачивает наизнанку взрослых мужчин.

– Думаю, я выдержу, – ответила она, изгибая брови и слегка растягивая губы в улыбке скромницы. Она практически выпрашивала приглашение поучаствовать в расследовании и ради этого готова была даже пофлиртовать. Саманта это, конечно, заметила. Бенц вспомнил обгоревшее изуродованное тело последней жертвы и был готов поставить двухнедельное жалованье, что Триш Лабелль упадет в обморок, если когда-нибудь увидит труп. – Это было бы интересно и информативно. Я уверена, что смогла бы вставить это в свое шоу.

– Не думаю.

– Надо бы позвонить Элеанор Кавальер. Не сомневаюсь, что она это одобрит.

– Не докучайте руководителю программы.

– Пора с этим закончить.

– Этого не будет. Существуют определенные правила.

Триш было не так-то просто остановить.

– Я слышала о вас, Бенц. Вы не из тех, кто всегда соблюдает правила.

– Он сказал «нет», Триш. Пойми намек, – вмешалась Сэм.

Между бровями Триш появились маленькие морщинки.

– Слушай, я хочу взять у него интервью в своей программе, понимаешь?

– Естественно. – Сэм посмотрела на Бенца.

– Я ничего не обещал, – сказал он, вставая и заканчивая тем самым короткий разговор. – Позвоните мне, если появятся звонки с какими-нибудь угрозами.

– Ей стоит бояться? – спросила Триш.

– Бояться стоит всем, – ответил Бенц. – Я не говорю, что наш маньяк – тот самый парень, я в этом не уверен. Но я точно знаю, что убийца на свободе и опасен, и если мы не поймаем его, он не остановится. – Сэм стала серьезной и потерла предплечья, будто заново переживала весь тот ужас минувшего лета. Даже Триш выглядела более задумчивой, но она была не из тех, кто легко сдается.

– Вот именно поэтому вам и надо прийти на шоу, – настойчиво сказала она. – Нужно предупредить общественность.

– Департамент уже сделал заявление.

Но Триш не отступала.

– Я знаю, но так вас сможет услышать больше граждан. Мы могли бы устроить интервью, а его фрагменты воспроизводились бы днем, даже в программе Сэм. У «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей» много слушателей.

– Значит, они услышат это в ваших новостях.

– Не все слушают новости. А с помощью интервью можно будет оповестить гораздо больше людей. – Сейчас она была в ударе, ее руки выразительно двигались, словно она могла убедить с помощью жестов или улыбок скромницы. – Вы бы оказали городу огромную услугу, детектив. Просто скажите, что подумаете об этом.

– Хорошо, – согласился он, снова вставая. – Я подумаю об этом. Но не радуйтесь раньше времени. И, Саманта, если вдруг будут какие-то неприятные звонки, дайте мне знать.

– Если бы она это сделала, то осталась бы без работы, – пошутила Триш.

Сэм не обратила на это внимания.

– Вы об этом узнаете первым, – пообещала она. – Спасибо за предупреждение. Я скажу Таю, что вы придете на свадьбу.

– Ни за что на свете не пропустил бы это событие, – ответил он, выходя из столовой. Но он знал, что это ложь. Собственный опыт супружеской жизни сделал его отъявленным скептиком. Хотя он очень желал Саманте и Таю Уилеру всего наилучшего, он не верил в теорию семейного счастья.

Оливия вылезла из ванной. В помещении скопились пар и тепло. Она вытерлась полотенцем, затем нанесла на тело масло и принялась втирать его в мускулы. День был долгим. Утомительным. Эмоциональным. Она заново прокручивала в своем усталом мозгу общение с матерью, Бенцем и отцом Макклареном и за последние несколько часов не могла найти способ избавиться от головной боли. Она приняла четыре таблетки ибупрофена, затем более получаса лежала в ванне, ожидая, пока горячая вода не начнет остывать, надеясь расслабиться и прогнать мигрень.

Но не получалось. Надевая халат, она взглянула на себя в зеркало. Волосы были в беспорядке, мокрые завитки обрамляли ее лицо. Зеркало было покрыто дымкой, искажающей ее отражение. Конденсат побежал тонкими струйками, отчего видимость несколько улучшилась. Но, помимо собственного отражения, она увидела кое-что еще.

– О нет, – прошептала она с замиранием сердца. Неужели опять?

Она мельком увидела большое деревянное колесо, напоминающее слишком большое колесо телеги, но на нем были шипы. Оно медленно вращалось, затем исчезало в туманной поверхности зеркала. У Оливии внутри все сжалось.

– Нет... нет... – Появилось лицо женщины, подвергающейся пытке. Оливия отскочила назад и ударилась о вешалку для полотенец. Женщина в видении кричала, ее глаза выпучены от страха и боли. Ее темные волосы в крови.

Оливию всю трясло.

Колесо вращалось, мелькая в занавеси конденсата на зеркале. Кожа Оливии словно горела. Она едва могла дышать. Головная боль усилилась и волнами прокатывалась по ее мозгу. Остолбенев от ужаса, она смотрела зеркало.

Когда конденсат частично испарился, Оливия смог ла получше разглядеть темное место, похожее на пещеру. Она услышала, как жертва кричит от пыток и как на фоне скрипа старинного передаточного механизма капает вода, затем увидела ужасное орудие пытки. Голая женщина была распластана на колесе и стянута ремнями. Она пыталась вырваться, и острые шипы вонзались в ее тело. Страшное колесо медленно вращалось.

– Не надо, пожалуйста, не надо! Отпустите меня... Будьте милосердны...

Головная боль Оливии стала напоминать удары молота.

– Помогите мне... кто-нибудь, ради всего святого, пожалуйста, помогите мне... – Ее голос дрожал, отдаваясь в голове Оливии и смешиваясь с болью.

– Отпусти ее, ублюдок! – крикнула Оливия.

Затем она увидела оружие, сверкающее во влажном отражении. Изогнутый меч, его несущее гибель лезвие поблескивало в каком-то слабом, мерцающем свете.

– Нет! Нет! – пронзительно закричала женщина. – Как вы можете такое со мной сделать. Я вам доверяла. Пожалуйста, прошу вас, я сделаю все, что угодно.

Лезвие скользнуло вниз.

– Прекрати! – Оливия схватила полотенце с вешалки и в неистовстве принялась вытирать конденсат, смахивая туман и смотря в свои собственные наполненные ужасом глаза. Если она сможет увидеть больше, выяснить, где это происходит... но картина изменилась, лицо жертвы, словно тая, превращалось в тень, которая заменялась на более четкую картину, находящуюся за ее собственным отражением. Ее сердце замерло, ибо она была уверена, что смотрит в лицо чистого зла. Скрытое обтягивающей черной маской. Ледяные голубые глаза встретились с ее глазами и задержались...

Затем она услышала свое имя. Так отчетливо, словно он произнес его вслух. Оливия.

– Господи. – Она сделала шаг назад. – Святая Оливия.

– Нет! – Она бросилась к зеркалу. – Кто ты, ублюдок? – крикнула она, ударяя кулаком по лицу в маске. Зеркало разбилось на мелкие осколки, которые посыпались в раковину и на пол. Ее собственное отражение было искаженным и разделенным на кусочках стекла, которые еще держались в раме. – Ты сумасшедший, сумасшедший сукин сын. – Ее руку пронзила боль. – Кто ты такой, черт возьми? – крикнула она, рыдания вырывались из глубины ее души. – Кто, будь ты проклят?

Хайри С, царапая когтями дверь в ванную, неистово лаял.

А на сверкающие в раковине осколки капала кровь.

Ее голова просто раскалывалась от боли. Пес печально выл. После всего этого в памяти Оливии сохранился мучительный образ женщины, привязанной ремнями к вращающемуся колесу боли.

– Да поможет нам бог, – прошептала Оливия, слезы струились по ее лицу. – Да поможет он всем нам. – Прижимаясь спиной к стене, она умудрилась открыть дверь. Затем, сползая по стене, она дала волю слезам.

Хайри С заскулил. Она придвинула его к себе и спрятала лицо в его непослушной шерсти. Что она будет делать? Как ей это остановить? Как?

– Пропади оно все пропадом. – Она провела рукой по лицу, вытирая слезы, размазывая кровь по лицу и пачкая пса.

Что-то нужно предпринять... и побыстрее. Сегодня ночью этот ублюдок совершил убийство. И далеко не последнее.

Святая Оливия. Она с такой ясностью услышала свое имя, словно он произнес его вслух. Он собирается ее убить. В этом нет ни малейшего сомнения. Он намерен лишить ее жизни каким-то ужасным способом.

Если только... о господи... если только она не выяснит, как его остановить.

Глава 23

Бенц снова ехал в машине и разговаривал по сотовому телефону. Он дозвонился до Норма Стоуэлла. Пока ничего хорошего он не услышал.

– У вас проблема, – сказал профайлер, находящийся где-то в Аризоне. Он тоже говорил по сотовому, и поэтому иногда были перебои в связи. – Большинство серийных убийц начинают в более медленном темпе, они неделями, может, месяцами оживляют преступление в памяти, прежде чем чувствуют необходимость снова выйти на охоту, – сказал ему Норм, когда Бенц прибавил скорость, обгоняя грузовик-платформу с одной задней фарой. – Затем по прошествии времени для остроты ощущений воспоминаний становится недостаточно, и убийца начинает сокращать интервалы между убийствами. Если ты прав относительно связи с праздниками святых, этот убийца имеет зеленый свет. Ему подойдет праздник любой святой; он будет включать их в свой план.

Бенц не хотел в это верить.

– Но убийства требуют планирования. Используется реквизит, место преступления обставлено. И он должен уговаривать женщин пойти с ним или убеждать их впустить его. Он невероятно рискует. Взять, например, пожар возле эспланады. Его мог заметить раньше сосед, выгуливающий собаку. И бац, преступник был бы пойман. Боже мой, затем он бросил мисс Икс у подножия статуи на главной улице в центре города. Это было слишком самоуверенно.

– Он насмехается над тобой. «Посмотри, что я могу сделать. Смотри, как мне все сходит с рук». Он хочет, чтобы ты его искал. Ему нравится известность, нравится чувствовать, что он умнее тебя. Возможно, он имеет какое-то отношение к полиции. Ищи парня, который в прошлом работал в службе безопасности или в полиции.

– Свидетельница говорит, что он священник.

– Ну, по крайней мере, не обычный, – напомнил ему Стоуэлл. – Посмотри, удастся ли тебе найти священника, как-то связанного с полицией. И не забывай, этот парень считает, что выполняет какую-то божью миссию. Он действует от его имени и поэтому считает себя неуязвимым. А значит, вероятность того, что он совершит ошибку, очень велика.

– Будем надеяться. – Бенц обогнал длинный фургон, из-под колес которого взметнулась грязь. Он включил дворники.

– У меня такое чувство, что этот парень знакомится со своими жертвами. Такова часть его игры, это его заводит. Каким-то образом он вызывает в них доверие к себе. Не было никаких признаков того, что он входил в Гарден-дистрикт с применением силы, не так ли? Мне кажется, он очаровывает их, они доверяют ему, позволяют ему приближаться, и он начинает думать о них как о святых или делает их святыми. Ты сказал, две жертвы, которых вы опознали, – студентки неполной формы обучения? Вот и связь. Это не какие-то случайные женщины. Он общается с ними перед убийством. Заставляет их ему доверять. Они просто очарованы им, а он на самом деле готовит им западню. Имелись признаки сексуальных контактов?

– Пока нет.

Наступило долгое молчание, когда он слышал только вращение колес своего джипа и шум других машин.

– Это странно. Вероятно, это имеет отношение к обету целибата у священников. Или же он импотент. Но обычно убийство должно заставлять убийцу кончать. Полагаю, ты проверил местные университеты.

Бенц с силой сжал пальцами руль. Внутри у него все горело при мысли о том, что на студенток охотятся, а потом их подвергают пыткам. В его сознании промелькнул образ Кристи, и его внутренняя боль стала еще сильнее.

– Мы пытаемся выяснить, знали эти две жертвы друг друга, посещали вместе какие-нибудь занятия, встречались когда-нибудь или нет. Они ходили в учебные заведения, находящиеся рядом, поэтому студенты одного должны встречаться со студентами другого.

– А как насчет их приятелей?

– Один смылся из города несколько месяцев назад, у другого есть алиби.

– Железное?

– Ищем слабые места. Пока оно кажется безупречным.

– Проверь его еще раз. Особенно если он белый в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти, парень с небезупречным прошлым, с неприятностями в начальной и средней школе, может быть, с арестами за жестокое обращение с животными и поджоги, имевший неприятности с женщинами... на него что-то должно быть.

– Мы все это уточняем.

– Хорошо. Я вышлю тебе по факсу то, что у меня есть.

– Спасибо. – Бенц перевел автомобиль на другую полосу, и Стоуэлл отключился. Бенц чувствовал себя ничуть не лучше, чем после посещения церкви Святого Луки. Ему было как-то унизительно обращаться к своему единокровному брату, но он знал, что Джеймс примет его, попытается помочь. Лицемерный ублюдок. Не считая Кристи, отец Джеймс Маккларен был единственным живым родственником Бенца за исключением нескольких троюродных и еще более дальних родственников, разбросанных по стране. И именно Джеймс всадил ему нож в спину. Причем несколько раз.

Через несколько минут, когда он уже съезжал с автострады и находился лишь в нескольких милях от дома Оливии Бенчет, резко зазвонил телефон.

– Бенц слушает.

– Это Оливия. Мне нужно с вами увидеться, – прерывающимся от волнения голосом сказала она. – Он снова принялся за дело.

Бенц похолодел. Он ожидал этого звонка, даже направлялся к ее дому, потому что знал: убийца примется за старое в праздник святой Екатерины Александрийской. Или в праздник любой другой святой.

– Уже еду, – ответил он. – Буду через десять минут.

– Слава богу.

– Держитесь. – Он отключился и нажал на акселератор. – Проклятье!

В этой заброшенной части округа улицы были пусты. Он проскочил на красный сигнал светофора, затем резко свернул на проселочную дорогу, проходящую через окрестности реки. Было темно, луны не было видно, сырой ветер дул через рощи дубов и кипарисов, которые поднимались как призраки от земли и воды. Его джип летел по длинному низкому мосту, но это было недостаточно быстро. Ужас в голосе Оливии подстегивал его. Он едва не проскочил поворот, и ему пришлось вывернуть руль почти до предела. От резкого поворота машина вздрогнула, снижая скорость. Джип пронесся по маленькому мосту возле коттеджа Оливии. По сторонам посыпались листья.

Он затормозил.

Входная дверь дома распахнулась. Он судорожно вдохнул.

В доме горел свет. Она стояла в дверях в пушистом белом халате. Волосы, как всегда, были растрепаны. У него екнуло сердце. Он знал, что начал западать на эту чудачку с ее странными заявлениями о видениях и каком-то невероятном экстрасенсорном восприятии. Он испытал странное чувство, будто приехал домой. Черт, у него годами не было настоящего дома.

Бенц вылез из машины и сразу же пустился бегом к Дому, из которого пулей вылетел ее глупый пес.

– Хайри! – Оливия помчалась к нему, казалось, совершенно забыв о грязи и мокрых листьях. – Слава богу, вы приехали, – воскликнула она, бросаясь в его объятья. Он увидел на ее лице следы слез за секунду до того, как она спрятала лицо у него на груди и обвила руками его шею. Инстинктивно он прижал ее к себе, ощущая ароматы жасмина и сирени на фоне порыва ветра и промозглого запаха болота. Ее груди плотно прижались к нему. Волосы Оливии были влажными. Никакой косметики на лице. Она дрожала. Он подозревал, что под фланелевым халатом на ней ничего нет, но тут же выброс подобные мысли из головы.

– Я видела его. Снова. И он убивал женщину... на колесе с ужасными гвоздями... о, господи, господи, господи! – воскликнула она, вцепившись пальцами в его воротник, словно вообще не собираясь отпускать его. Она с трудом дышала, едва сдерживая рыдания и икая от страха. – И затем, затем он, кажется, взял меч... он...

– Тсс... – Бенц поначалу держал ее неловко. Его руки казались слишком большими, чтобы обнять ее маленькое тело. Что он делает? Это все неправильно.

Но когда она прильнула к нему, и ветер зашелестел в деревьях, он немного расслабился. Одной рукой он обнял ее за шею, другой за поясницу. На мгновение он представил, каково будет заниматься с ней любовью, и вспомнил их недавний поцелуй. Казалось совершенно естественным прикоснуться губами к ее макушке, почувствовать ее мягкое дыхание на своей голой шее. Она подняла лицо и посмотрела на него, и, чтобы не целовать эти сексуальные, соблазнительные и определенно выражающие страх губы, Бенц сказал:

– Давайте я отведу вас в дом.

– Я... извините, – пробормотала она, словно внезапно осознав, что она сделала.

– Все в порядке. Правда. – Ему удалось выдавить подобие улыбки, затем он свистнул псу, который заинтересовался кромкой его брюк. Когда они поднимались по ступенькам, Бенц ободряюще положил ей руку на плечи.

– Господи, ненавижу это.

– Что?

– Все. – Она бросила на него взгляд, когда они входили через открытую дверь. – Знаете, я терпеть не могу выглядеть беспомощной, слабой женщиной.

– Вы были напуганы.

– Я была перепугана до смерти. Даже сейчас, – сказала она. Икота у нее прошла, и слезы прекратились.

– Думаю, вам лучше рассказать мне подробнее.

Хайри С, принюхиваясь и фыркая, рысью забежал в дом. Бенц закрыл дверь и запер замок. Затем проследовал за Оливией на кухню и заметил, что у нее забинтована правая рука и пятна крови на халате.

– Что случилось?

– Мне бы очень хотелось сказать, что я порезалась во время бритья, – ответила она, и ее губы, дрожа, растянулись в улыбку. Шутка получилась неудачной. Она сильно заморгала, все еще борясь со слезами. – Но на самом деле я разбила кулаком зеркало в ванной.

– Специально? – Он не мог в это поверить.

– Да. Это глупо, но мне так хотелось добраться до этого сукиного сына, как следует ему врезать, и я... – Она замолчала и опустилась на стул за столом. Халат распахнулся, но она, казалось, не осознавала, что Бенц может видеть не только ее грудь. Он усилием воли заставил себя смотреть ей в глаза. – Наверное, мне надо начать с самого начала, – заговорила она, устремив взгляд в темное окно.

– Было бы неплохо.

– Это произошло примерно час назад. Я принимала ванну. День у меня выдался еще тот... ну, знаете, мы с вами поссорились, затем позвонил мой отец...

– Вам позвонил Реджи Бенчет? – повторил он, сразу насторожившись. Отец или не отец, но он бывший уголовник. Преступник.

– Да, и... ну, мне пришлось над этим задуматься. Это было странно. С того времени, как я пошла в школу, мне не довелось обмолвиться с ним ни единым словом. Наш с ним разговор закончился быстро, и я попыталась заниматься, выбросить его из головы. Не получилось, поэтому я решила принять ванну и пораньше лечь спать, но когда я вылезла из ванной, я бросила взгляд в зеркало и увидела там ее и это... это ужасное колесо. – Потирая предплечья, она принялась пересказывать свое видение, жуткое воссоздание смерти святой Екатерины Александрийской. Здоровой рукой Оливия потерла висок. Лицо ее было напряженным, а взгляд отрешенным, словно это жуткое видение снова прокручивалось у нее в сознании. – ...И я ничего не могла сделать, – наконец сказала она, и из глаз у нее снова потекли слезы. – Я чувствую себя такой бесполезной.

Он положил руку ей на плечо, и она прикоснулась к его пальцам.

– Если это вас утешит, я хочу, чтобы вы знали: я вам верю. Я верю во все эти убийства. – Ее пальцы напряглись, когда он рассказывал об используемом убийцей подходе, который заключался в том, что он убивал жертв в соответствии со смертями почитаемых, погибших мучительной смертью святых в дни их праздников. – На данный момент у нас есть святая Жанна д Арк, святая Мария Магдалена, святая Сесилия – из тех, чьи тела мы нашли.

– Вы хотите сказать, что их могло быть больше? – Она побледнела.

– Не знаю. Вы упоминали о женщине, оставленной в склепе. Думаю, что ей была отведена роль святой Филомены. А теперь у нас появилась еще одна, та, которую убили сегодня ночью.

– Екатерина Александрийская.

Он нахмурился.

– Мы не знаем, сколько их еще или как долго продолжается череда убийств.

– О господи, – прошептала она, тяжело сглатывая. – А сколько этих святых?

– Слишком много. – Он фыркнул. – Никогда не думал, что скажу это.

Она подняла на него взгляд. Глаза ее были обеспокоенными, а ресницы все еще мокрыми от слез.

– Какой же извращенный ублюдок может такое сделать?

– Вот это нам и нужно выяснить. – Он крепче сжал руки, пытаясь успокоить ее. – Мы найдем его, но понадобится ваша помощь.

– Я готова на все что угодно.

Он выдавил улыбку.

– Я знаю. Позвольте, я сделаю несколько звонков. – Он взглянул на часы. Было поздно, больше одиннадцати, но он позвонил Монтойе и в участок, оставив сообщения, затем поднялся в ванную. Осколки стекла были повсюду – на столике, в раковине и на полу. Плитка и раковина были забрызганы кровью. – Похоже на зону боевых действий, – пошутил он.

– Я была в гневе, – призналась она. – И напугана. Он смотрел на меня – прямо на меня из зеркала, и, кажется, он меня видел так же, как я видела его. – Она взяла совок и веник. Они вместе все прибрали.

Когда они снова спустились вниз, Оливия приготовила чай... какой-то пахнущий имбирем напиток с цветочным вкусом. Бенц не жаловался и, потягивая его небольшими глотками, жалел, что это не пиво. Они сидели за столом на кухне, птица издавала негромкие звуки, пес расположился на тряпичном коврике, а Оливия снова и снова рассказывала свою историю. Бенц задал с дюжину вопросов. Она не всегда могла ответить, но он не сомневался, что она видела убийство. Еще четыре дня назад он бы презрительно фыркнул, услышав подобное, но сегодня он безоговорочно ей верил. Когда он отодвинул свой стул, было уже больше часа.

– Пожалуй, мне пора. Можете еще что-нибудь вспомнить?

– Лишь то, что у него голубые глаза. Ледяные, насыщенно-голубого цвета, – сказала она, внезапно вспомнив.

– Вы бы смогли его узнать?

– Нет, как я уже говорила, на нем снова была маска.

– Цвет глаз – это уже хоть что-то. – Конечно, он мог носить контактные линзы.

– И он знает мое имя.

– Что?

– Я слышала... ну, в видении, он посмотрел пря на меня, и казалось, что я слышу его голос или его мысли, и он назвал меня Оливией. Святой Оливией.

– Черт, – выругался Бенц, затем бросил взгляд в окно. Темное, изолированное, мрачное место. Если убийца здесь появится, никто его не увидит. И он знает кто такая Оливия. – Вот что, если вы не возражаете, я останусь тут до рассвета.

Она смутилась.

– Конечно... в смысле, это было бы хорошо... но я не хотела, чтобы вы думали, что, если я расстроилась, значит, я одинокая, перепуганная, беспомощная женщина...

– Вы уже обзавелись охранной сигнализацией?

– Нет, она будет у меня только после Дня благодарения, но...

– Тогда я остаюсь.

– Но...

– Дело не в том, что вы испуганная женщина, понимаете? Хотя вообще-то вам бы стоило бояться. Дело в том, что ваша жизнь в опасности. Я уже договорился с департаментом насчет телохранителя.

– Я живу не в городе.

– Мы работаем с ведомством шерифа, и кроме того, может, я хочу тут поторчать. – Он перевел дух, увидел в ее глазах вопрос и решил рассказать все начистоту. – Я был груб с вами. Не только когда вы первый раз пришли в участок, но и когда мы были в кафе. Мне очень жаль. Я допустил ошибку.

– Совершенно верно, – произнесла она, очевидно, не желая идти ему навстречу. – Большую ошибку. Но я уже забыла об этом. Правда. – Она выдавила улыбку. – Извинения приняты. И вам необязательно оставаться. В самом деле. Со мной все будет в порядке.

– Ну... – Он одарил ее улыбкой, когда от дуновения ветра стукнул ставень. – Может, мне хочется остаться, – сказал он, и в ее глазах что-то блеснуло. Какая-то заинтересованность, что-то озорное. То, чего он не хотел замечать.

– Это уже нечто другое.

Вероятно, ложь, но уже другая.

– Отправляйтесь спать, Оливия. А я лягу на диване.

Она покачала головой.

– У меня есть свободная спальня. Пойдемте, уже поздно. – Она выключила свет и направилась к лестнице – Если вы сможете не обращать внимания на всякий хлам.

– Не переживайте из-за беспорядка, – ответил он, снова проверяя, что все окна и двери заперты. – Видели бы вы, как я живу.

– Может, когда-нибудь у меня появится такая возможность.

Он ничего не ответил, поднимаясь за ней по лестнице, и решил, что это ошибка. Очередная. Ему сегодня везло. Этот дом был слишком уютным, и Оливия выглядела и пахла очень соблазнительно.

Войдя в спальню, одновременно являющуюся кабинетом, она убрала учебники и, наклонившись над кроватью, принялась взбивать подушки. Он старался не замечать округлости под ее халатом и не обращать внимания на подергивания своего члена.

– Ну вот, – сказала она, раскрасневшаяся, поворачиваясь к нему. – Спокойной ночи. – Став на цыпочки, она скромно поцеловала его в губы.

Это было выше его сил. Он мог бы сопротивляться открытому заигрыванию; многие женщины пытались затащить его в постель, но эта... стильная раскованность... ее игривая улыбка и пляшущий в глазах огонек, вызов, который он видел на ее лице. Это все стало его погибелью. Он схватил ее и, когда она раскрыла от удивления рот, поцеловал. Крепко. Губы Бенца, повинуясь естественному порыву, накрыли ее губы.

И она ответила. Словно ждала, чтобы он сделал первый шаг. Она тихо вздохнула, открывая рот, и его язык легко скользнул между ее решительных губ. Подергивания его члена превратились в настоящую эрекцию, и все мысли о бдительности, безопасности, о поимке извращенного убийцы, пока он не нанес очередной удар отошли у Бенца на второй план.

Ее пальцы заскользили по его спине, потирая его мускулы через рубашку. Он же, целуя Оливию, вел ее спиной к спальне со старомодной кроватью с пологом на четырех столбиках. Он остановился, лишь когда ее икры уперлись в матрас.

Он дотронулся до узла на ее халате, и петля пояса разошлась. Он просунул руку под халат и провел по изгибу ее ребер, талии и бедер. Его член был напряжен до предела. Она страстно поцеловала его, и из ее горла вырвался тихий недолгий стон.

Кровь застучала у него в голове, и он захотел обладать этой женщиной.

Неистово.

Не делай этого, Бенц. Не надо! Его разум восставал против этого. Он его проигнорировал.

Подушечками пальцев он прикоснулся к покрытому кудряшками холмику между ее ног. Ее дыхание участилось, когда его пальцы принялись мягко ласкать ее. Если она оттолкнет его сейчас, он будет смущен, но сможет уйти.

В комнате повис невыраженный вопрос. Он мягко надавливал и поглаживал рукой ее кожу, ее плоть трепетала о мозоли его ладони.

Она снова застонала.

Призывно.

Он по-прежнему колебался. Одна рука обнимала ее шею, приближая ее голову к своей, другая двигалась медленными чувственными кругами по ее животу. Его проклятый член напрягся до боли.

– Это может быть опасным, – прошептал он в темноте.

– Я... я знаю.

– А я не знаю, что буду чувствовать утром, – признался он, с трудом выдавливая слова.

– Я тоже.

Он снова поцеловал ее, и она положила руку на его ширинку. Со стоном он своим весом повалил ее на матрас и они принялись целоваться и ласкать друг друга.

Ее кожа на ощупь была подобна шелку; она пахла жасмином и лавандой. На губах был вкус имбиря. Ее язык шевелился, играя с его языком.

Сняв халат с ее плеч, он принялся целовать ей шею, затем ключицы. Она затрепетала. Затем принялась сдирать с него рубашку и расстегнула ему ширинку. Ее руки неистово ласкали его. Комната расплывалась, стены и окна теряли четкие очертания. Она стянула его брюки и широкие трусы на бедра, и он, спрятав лицо в ее грудях, стал целовать и ласкать их, в то время как его руки путешествовали по всему ее телу.

О господи, если бы они не замедлили темп, он бы кончил еще до того, как она была готова. Он схватил ее за руки.

– Спокойней, Ливви... у нас впереди целая ночь.

Оливия вздохнула. Она горела желанием. Она не могла думать, с трудом дышала, когда он прикасался к ней, целовал ее, двигался с ней. Все вокруг нее качалось и плыло. В глубине души она понимала, что совершает ужасную ошибку, что утром ее охватит смущение, стыд или вина. Но сейчас она хотела полностью отдаться этому мужчине. Любит ли она его? Конечно, нет... она едва его знает и тем не менее столь отчаянно его желает. Это было так долго... так, так долго... Она была возбуждена, внутри у нее все горело. Она таяла, как горячий воск. Он настойчиво целовал ее груди, его губы играли, зубы покусывали.

Лишь крошечный намек на боль с удовольствием. По спине у нее струился пот, а сердце неистово колотилось от его поцелуев. Она прильнула к нему и царапала пальцами узловатые мускулы у него на спине. Она хотела большего. Гораздо большего... его всего.

Сильные жесткие руки ласкали ей бока, затем раздвинули ее бедра и потом постепенно прокладывали путь в самую глубокую ее часть. Она прижималась к нему, желая большего, когда он любовно прикасался к ней. Она содрогалась, вскрикивая.

– О, о боже...

– Да, Ливви, – прошептал он. – Да.

Ее пальцы погрузились ему в волосы, и она почувствовала, как ее сотрясает спазм за спазмом. Бенц усиливал ее наслаждение, доводил его почти до предела и затем замедлялся, когда она уже была почти на самом пике удовольствия.

– О-о-о... не-ет... Еще... – вскрикивала она, и он скользнул на нее, раздвигая мускулистыми бедрами ее колени. Его сильное, крепкое тело едва виднелось в темноте, когда он начал медленно входить в нее. Она была влажной. Возбужденной. Испытывала сильнейшее желание и подняла бедра, встречая его. Она двигалась в его ритме, ее тело пульсировало. Комната, казалось, таяла, реальность словно перестала существовать.

Бенц тяжело дышал, его кожа блестела от пота, и он, вскрикивая, сжал ее в своих объятьях. Секундой позднее Оливия судорожно задергалась, сотрясаясь от оргазма, и выкрикнула его имя, когда он распростерся на ней.

– Рик... о боже... какое блаженство...

Она задыхалась и крепко обнимала его. Из глаз текли слезы. Не от горя или стыда, а от облегчения. Несколько секунд они молчали. Их окружала темная и теплая ночь. Постепенно их дыхание замедлилось.

– Ну-у, – сказал он, и она почувствовала улыбку в его голосе. – Было хорошо?

– О, сойдет, – поддразнила она, и они вместе засмеялись.

– Просто сойдет? – Он приподнялся на одном локте и устремил на нее взгляд в темноте. – Может, попытаемся улучшить?

– Я просто шутила. Все было замечательно.

– Тем не менее... – По ее бедру заскользила рука, и она хихикнула.

– Вы не должны мне ничего доказывать, Бенц.

– А вдруг я должен доказать это себе самому.

– Значит, теперь вы считаете себя троеборцем.

– Как минимум двоеборцем.

– Марафонец?

– Посмотрим. – Его губы снова нашли ее губы, и на этот раз, когда они занимались любовью, все происходило медленнее, спокойней, острейшее нетерпение сменилось предвкушением. Он довел ее до такой же головокружительной степени блаженства, как раньше; они не впадали в неистовство, но все было так же сильно и горячо... внутри она таяла как масло и совершенно забылась, когда их тела слились. Он посадил ее сверху и двигался под ней, крепко держа ее бедра. Ее дыхание было поверхностным, кровь огненной, кожа вся горела, пока наконец она не взорвалась лишь за несколько секунд до его собственной сильнейшей разрядки. – О-о-о, любимая, – вздохнул он.

Когда она судорожно ловила ртом воздух, он, крепко обнимая, притянул ее вниз.

– Уже лучше... – прошептала она. – В следующий раз...

– Следующий раз? О, успокойся, женщина.

Она уютно устроилась в его объятьях и не двигалась. Лишь чувствовала, как его губы прикасаются к ее лбу, когда его дыхание замедлилось. Она не сомневалась, что утром будет сожалеть об этом, но сейчас ей было все равно.

– Мы не должны... – произнесла женщина с растрепанными волосами и золотистыми глазами. – Мы не можем. – Она быстро шла по тропинке через залитое солнцем поле, ее просвечивающее платье кружилось вокруг ее ног и обтягивало торс. Под полупрозрачной тканью были видны ее груди с темными соблазнительными сосками. На ней не было лифчика. Трусиков тоже. Абсолютно ничего под просвечивающей тканью.

Джеймс был напряжен до боли.

– Я знаю... но... с тобой все будет по-другому.

– Вы священник. – Она показала на воротник вокруг его горла. Он попытался сорвать его. Не удалось. Это был единственный предмет одежды на нем. Только воротник. Больше на нем ничего не было, он был голым как новорожденный. Солнце жгло ему кожу, а длинная сухая трава в поле слегка задевала его ноги.

Она побежала, распугивая кузнечиков. Он погнался за ней.

– Но мне кажется, я влюбляюсь в вас.

– Влюбляетесь? – Она повернула голову и засмеялась. По-видимому, ей дела не было до того, что он голый и у него эрекция. – Вы любите бога. Только бога.

Он поймал ее на гребне холма и повалил на землю. Продолжая смеяться и тяжело дыша, она заглянула ему в глаза.

– Мы не должны, – снова сказала она, но в ее глазах читалось манящее сексуальное приглашение. – Это грех, вы же знаете. – В его разуме мелькнули сомнения, он вспомнил о данных обетах, задирая тонкую ткань и вдыхая сладкий женский аромат.

Где-то зазвонил колокол.

Он растянулся над ней, его член был тверд.

Колокол снова зазвонил более настойчиво. Он поднял взгляд и увидел колокольню... оштукатуренное здание с кровлей из красной черепицы... вокруг высокого шпиля, где пылающий крест пронзал безоблачные небеса, летали голуби. Но башня была пуста. На поперечной балке не висело никакого колокола.

– Пожалуйста... – прошептала женщина. Он опустил взгляд и увидел, что ее лицо изменилось. Это уже была не Оливия. Под ним лежала Дженнифер Бенц. Голая. Ее тело сверкало от пота, и она пристальным взглядом молила его войти в нее.

Раздался звонок. Джеймс открыл глаза.

Он был весь в поту и тяжело дышал. Сон начал отступать. Боже, о чем он только думал? У него все еще была болезненная эрекция, а образ Оливии Бенчет, голой под тонким платьем, все еще оставался в его сознании.

Снова зазвонил телефон.

Он стал нащупывать трубку. Который час? Он взглянул на часы. Два пятнадцать ночи. Что такое? Наверное, кто-то умер или попал в аварию.

– Говорит отец Маккларен, – пробормотал он, включая свет и замечая, что держит трубку вверх ногами. Он быстро перевернул ее и вытер лицо свободной рукой.

– Прости меня, отец, ибо я согрешил.

Голос был мужским. Шепот.

– Что? – Кто-то хочет исповедоваться? В такое время? Или, может, это телефонное хулиганство. Дети балуются. Такое раньше случалось. Он заморгал, пытаясь прогнать из сознания остатки своего яркого сна.

– Сегодня ночью я унес жизнь, – снова произнес дребезжащий голос.

– Что-что? – переспросил Джеймс, уверенный, что неправильно расслышал, и сел в постели.

– Ради бога. Во имя всевышнего. Благодаря мне вина грешницы была искуплена, и теперь она стала святой.

– Вы исповедуетесь мне? – спросил Джеймс. Пот на его теле внезапно стал холодным, потому что он понял, что человек на другом конце провода говорит серьезно. Совершенно серьезно. – Вы кого-то убили?

– Это мое единение с богом. Все это между вами, мной и господом, – объявил приглушенный голос, и Джеймс чуть не выронил трубку. По нему прокатилась волна озноба, холодного, как сердце сатаны.

– Подождите минутку...

– Прости меня, отец, ибо я согрешил.

Глава 24

Через окна просачивался утренний свет.

И постель была холодна.

Пуста.

Оливия уставилась в потолок и закусила губу.

Что она сделала?

В мозгу у нее промелькнули сцены прошедшей ночи. От этих ярких эротических образов она покраснела. Она спала с Бенцем. Занималась с ним любовью. И не один раз.

О чем она только думала?

В этом-то и проблема, идиотка, что ты не думала. Ни единой минуты!

Она сжалась. Какая ошибка!

Но сейчас уже ничего нельзя было поделать... Что сделано, то сделано. Она не могла изменить прошедшую ночь, и не была уверена, что, появись у нее шанс, она бы это сделала. Да и опыт определенно того стоил. Определенно.

Она почувствовала аромат горячего кофе и услышала, как стукнула дверца шкафа. Значит, он все еще здесь. Это хорошо.

Точно?

Поискав одежду, она обнаружила свой белый фланелевый халат на полу. Именно там, куда она его бросила. Господи. Просунув руки в рукава, она обернула его вокруг своего голого тела и, туго затянув пояс, поспешила босиком вниз по лестнице. Она заметила свое отражение в зеркале возле входной двери и сжалась, затем, направляясь на кухню, постаралась, насколько было возможно, привести в порядок волосы здоровой рукой. В кофеварке настаивался кофе, а на столе лежала открытая большая книга. Застекленная створчатая дверь была распахнута, и на кухню проникали холодный утренний воздух и запах дыма.

Бенц, одетый так же, как и прошедшей ночью, смотрел на дымку, поднимающуюся над рекой. Он стоял, наклонившись над перилами, и рубашка туго натянулась на его широких плечах. В одной руке он держал горящую, наполовину выкуренную сигарету.

– Доброе утро, – выдавила она, расправляя плечи. Затем медленно сняла чехол с клетки Чиа. Птица зашумела и, разминая лапы, принялась ерошить свои блестящие перья. – Тебе тоже доброго утра, – добавила она, когда Чиа перескочила с одной жердочки на другую.

Бенц повернулся к Оливии. Выражение его лица сказало ей все.

Сердце у нее словно оборвалось. В морщинках рядом с уголками его рта явно читаюсь сожаление, и его серые глаза были настороженными. И снова стали подозрительными.

– Доброе. – Он выдавил подобие улыбки. – Кофе готов.

– Я видела. – Она сложила чехол, чувствуя себя дурой, и показала на сигарету. – Не знала, что вы курите.

– Я не курю. – Он опустил взгляд на свою руку, пожал плечом, затем глубоко затянулся.

Кладя чехол на полку, она не стала задавать очевидный вопрос.

– Я держу одну пачку в джипе и в ящике стола в участке на всякий случай. – Он выпустил дым через ноздри.

– На всякий случай?

– На случай, если мне действительно понадобится сигарета. – Он бросил окурок на болотистый двор. Упав на землю, он зашипел и потух.

– Для таких дней, как сегодня?

– Да. Особенно для таких дней, как сегодня. – Он снова поднял на нее взгляд. – Кроме того, мне еще нужно было взять в джипе вот это. – Он показал на толстую книгу на столе.

– Что это? – Она посмотрела на книгу.

– «Жития святых».

– Ясно. – Том был открыт на странице о блаженной Оливии. – О! – У нее сжалось горло. Сведений было немного, лишь то, что за ее веру и проповеди она была заключена в тюрьму и избежала смерти на костре, обратив вероятных палачей в свою веру. В конечном счете ее обезглавили. Оливия содрогнулась и оперлась на стол. Перед своим мысленным взором она увидела изогнутое смертоносное лезвие, которым была убита несчастная женщина в ее видении. – Интересный способ начинать новый день, – заметила она.

– Хорошая новость в том, что ее праздник наступает лишь десятого июня.

– Почему она блаженная Оливия, а не святая Оливия?

– Не знаю. Она считается святой. И есть еще одна. Святая Олива, без букв «и» и «я». – Он принялся листать страницы, пока не нашел нужную. Оливия принялась читать о святой Оливе. Информации было немного. Лишь то, что она была мученицей и ее казнили. Ее праздник отмечался пятого марта.

– Значит, теперь я знаю, когда он попытается убить меня, – шутливо произнесла она. – Отлично.

– Не сказал бы. Я об этом уже думал. Метод этого убийцы заключается в том, что он называет своих жертв в честь святых независимо от их настоящих имен. Поэтому он вполне может изменить ваше имя на имя той святой, чей праздник гораздо раньше. – Он посмотрел на нее взволнованными глазами. – И некоторые из них погибли на редкость ужасной смертью.

– Вам никто не говорил, что вы прекрасно взбадриваете по утрам? – пробормотала она, не желая выглядеть удивленной. – Мне лучше чашечку кофе или что-нибудь в этом роде. А вот подобных новостей не надо.

– Да дело-то совсем нешуточное.

– Я знаю. Знаю. – Она обхватила руками свою талию.

– Вам нужно соблюдать осторожность.

– Я и так осторожна, – ответила она, но взгляд, который он на нее бросил, говорил обратное. Раздался крик попугая, и Оливия подумала о прошедшей ночи. О том, что она спала с полицейским. О том, как ее глупое сердце могло влюбиться в этого человека, если она это признавала. – Ладно, вы правы, – сказала она, вздыхая и прислоняясь к краю стола.

– Хорошо. – Он провел пальцами через волосы. – Я позвонил своему другу. Оле Олсену. Он владеет охранной фирмой, и он у меня в долгу. Его ребята приедут сегодня утром.

– Я уже договорилась с одним парнем, который приедет на следующей неделе.

– Отмените заказ. Оле все прекрасно сделает и возьмет не дороже, чем вы собирались заплатить другому парню.

– Наверное, вы когда-то его здорово выручили, – заметила она, несколько злясь на него за то, как, по его мнению, ему нужно взять на себя заботу о ее жизни.

– Было дело. – Он замолчал, прежде чем добавить: – Да, относительно прошедшей ночи... – Его голос прервался, словно он ожидал, что она подхватит эту тему. Ни за что. Она хотела услышать, что он скажет по этому поводу.

– Что?

Он засунул кулаки в карманы слаксов. Губы его были сжаты.

– Думаю, вам следует знать, что я придерживаюсь правила не заводить романов с женщинами, с которыми работаю как в департаменте, так и при расследовании дел.

– Кажется, вы его нарушили.

– Да.

– Но не нарушите снова.

– Нет. Это было ошибкой.

– О, ве-е-ерно. Слушайте, Бенц, вы настоящий соблазнитель.

Не желая, чтобы его дразнили, он продолжил:

– Я просто хотел, чтобы вы знали. На случай... ну...

– На случай, если я начала строить радужные планы из-за того, что произошло между нами? – спросила она.

Он стиснул челюсти.

– То, что произошло между нами, больше не повторится.

– Это очень напоминает вызов.

Бенц покачал головой:

– Я не могу позволить чувствам влиять на мой рассудок.

– Такое возможно? – спросила она, приближаясь к нему. – У вас есть чувства?

Он пристально посмотрел на нее.

– Мне нужно съездить в центр города.

– По долгу службы? – Это прозвучало резче, чем она хотела. Она прекрасно понимала, что он хотел сказать, но не могла не ответить на то, что он отверг ее простым пожатием плеч.

– Совершенно верно. – Кожа у него на скулах натянулась. – Спасибо за...

– Не надо! – перебила она, поднимая руку, словно отражая удар. – Просто хватит об этом, хорошо? Я уже большая девочка. Взрослая. Это не страсть школьницы к полицейскому, ясно? Я просто хочу, чтобы вы это понимали. Эта ночь просто случилась. – Он поднял кустистую бровь, словно не веря ни единому слову из всего того вздора, что она несла.

Да и сама она не верила. У нее раньше никогда не было мужчин на одну ночь, и начиная с последнего года учебы в школе она никогда не встречалась больше чем с одним парнем одновременно, да и эти отношения были довольно короткими и нерегулярными. Но она не собиралась рассказывать об этом ему. Не сейчас.

– Ладно, вы облегчили себе душу. Я все понимаю. – Вскинув голову, она засунула кулаки в карманы халата.

– Но вы злитесь.

– Да, немного. Просто... ну, я как-то не привыкла к случайному сексу.

– Я тоже.

– Но я не хочу выбрасывать прошедшую ночь на помойку только из-за того, что она не вписывается в правила моего профессионального этикета. – Она подняла на него взгляд, и они смотрели друг другу в глаза несколько дольше, чем следовало.

– Просто мне нужно думать о возможных последствиях всех своих действий. Прошлой ночью я потерял контроль. Обычно я не такой.

– А может, вы как раз такой и просто не желаете этого признавать.

Он резко посмотрел на нее, и она поняла, что задела больное место.

– Вас кто-то предал, не так ли?

– Это совершенно не важно.

– Вздор. Если вы еще не поняли, я была с вами этой ночью, – сказала она, приближаясь к нему, поднимая забинтованную руку и тыча пальцем ему в грудь. – И я была заботливой. Вы окружили себя стеной, Бенц. Огромной, высоченной каменной стеной, и я готова поспорить, что когда кто-нибудь начинает ее разрушать, вытаскивая камни, вы или спешно возводите ее снова, или убегаете.

– Как я уже сказал, это не имеет значения.

– Вот тут-то вы и ошибаетесь. – Она была сердита и не могла сдерживаться. – Может быть, то, что произошло этой ночью, было случайностью. Может быть, нет. Кто знает? Это не столь важно. Но я, кажется, не просила вас о признаниях в любви, или каких-нибудь обязательствах, или о чем-нибудь еще, поэтому не ведите себя так, словно я – жалкая женщина с разбитым сердцем. Хорошо? Я просто хочу сказать, что мы кое-что пережили вместе. Если это было лишь один раз, прекрасно, я справлюсь с этим, но не делайте вид, что отстраняетесь от всего этого из-за работы, потому что я в это не поверю.

Он заколебался. На его челюсти непроизвольно дернулся мускул.

– Чего вы от меня хотите?

– Честности.

– Женщины никогда не хотят честности.

– С какой допотопной планеты вы прилетели? – вспылила она. – Большинству женщин нужна честность, Бенц, и уж так получилось, что я одна из них.

– Хорошо. Скажу вам коротко и ясно. Я не могу заводить романов. Ни с кем. Эта ночь была ошибкой не вашей. Моей. Пока я участвую в расследовании этого дела, я не могу позволить вам...

Она сердито изогнула бровь.

– Что позволить?

– Со мной сблизиться.

– А что произойдет, когда дело будет закрыто?

– Не знаю, – ответил он, и у него на лбу появились глубокие морщины.

– Ничего не изменится, – сказала она, начиная понимать Бенца и причину его отказа. – Вы по-прежнему не хотите «слишком сближаться» с любой женщиной.

– Может, вы слишком часто слушаете доктора Сэма.

– И мне все еще кажется, что кто-то действительно вас предал. Дайте-ка я угадаю... ваша бывшая жена. – В самую точку. Его глаза чуть сузились.

– Думаю, нам лучше о ней не говорить, – сказал он, и уголки его рта напряглись. Он взял книгу о святых и засунул ее под мышку.

Она не закончила.

– Давайте кое-что проясним. Я не из тех женщин, которые сидят и ждут. Хотите верьте, хотите нет, но у меня тоже есть жизнь.

– Это хорошо.

– Еще бы.

Он заколебался, затем что-то тихо пробормотал и направился к двери.

– Я вам позвоню... в смысле, если появится что-нибудь новое, и ожидаю от вас того же. – Пес следовал за ним по пятам.

– Само собой. – Молча досчитав до десяти, Оливия направилась за Бенцем к входной двери, и за это время ее гнев значительно уменьшился. Если тебя отвергли, это еще не конец света, в прошлом она достаточно из-за этого настрадалась. И с чего это Рик Бенц должен быть не таким, как те мужчины, которые ее бросали?

Ты позвала его. Ты пригласила его наверх. Ты хотела, чтобы все это случилось. Ты знала, что может произойти.

Не веди себя как ребенок. Прочистив горло, она сказала:

– Послушайте, я не хочу быть стервой. Спасибо, что сказали мне, что чувствуете, и... спасибо за то, что приехали вчера вечером. Я, гм, я была несколько выбита из колеи. – Она выдавила слабую улыбку.

– Вас никто в этом не винит. То, что вы видели, потрясло бы любого. Я свяжусь с ведомством шерифа; будут дополнительные патрули, и вы, – он указал обвиняющим пальцем на Хайри С, – получите сторожевую собаку, хорошо? Не какую-то тявкающую шавку, а настоящую сторожевую собаку.

Хайри С поджал хвост и опустил голову, сжавшись за Оливией.

– Он скорее вор. Ему нравится таскать вещи и прятать их.

– Прекрасно. От него будет большой толк, это уж точно, – пробормотал Бенц вполголоса, открывая дверь. Затем он на мгновение остановился, и возникла неловкая пауза. – Берегите себя, обещаете? – Бенц провел рукой по ее подбородку, и ее глупое сердце дернулось. – Я буду позванивать вам. – Он вышел на крыльцо и, задев плечом музыкальную подвеску, побежал к джипу.

Стоя в дверях, Оливия смотрела, как он садится в машину, машет ей рукой, затем включает передачу своего внедорожника и уезжает, поднимая в воздух листья и брызги грязи. Ей следовало подумать «скатертью дорога», но она этого не сделала.

Кончиками пальцев она прикоснулась к подбородку, До которого только что дотрагивался Бенц, – его способ выразить нежность, не сближаясь.

Что было нелепостью.

Это ее не устраивало.

Она смотрела, как джип исчезает среди деревьев. Этот парень был полицейским, который слишком много повидал. Он давно потерял способность вступать в отношения с другими людьми. Он не тот мужчина, который ей нужен.

Бенц хорош собой, ну и что? Красивых мужчин полным-полно. Он бесподобен в постели. Подумаешь! Стоит задуматься, где он этому научился. Неважно, что он сразу откликнулся на ее зов в трудную минуту. Как-никак это его работа, разве не так?

Итак, она спала с ним и с дикой самозабвенностью занималась с ним любовью. Люди делают это каждую ночь.

Но не ты, Оливия. Для тебя это новая территория. Нетронутая территория. Ты идиотка. Ты так рискуешь из-за него. Физический риск, эмоциональный риск. Ты и понятия не имеешь о том, встречается ли он с другими женщинами. Если он не женат, это не значит, что у него нет подружки, а может, двух или трех.

Нет, в это она не верила. У Бенца нет времени на женщин. Не только на нее, но и на любую другую.

Когда она закрыла дверь, его джип уже давно пропал из виду. Дом внезапно стал казаться каким-то пустым и холодным. Словно лишился части жизненной силы.

– Прекрати, – проворчала она, направляясь наверх, чтобы переодеться. Когда она была на полпути, зазвонил телефон. Бегом спустившись, она буквально влетела в кухню и схватила трубку. – Алло? – сказала она, в глубине души надеясь услышать голос Бенца. Может, он что-нибудь забыл...

– О, как хорошо, что я тебя застала. Думала, если позвоню раньше, то, может, повезет, – задыхаясь, воскликнула Сара.

– Что случилось? – спросила Оливия, хотя знала что. Все дело, конечно, в Лео. Она залезла в шкаф и нашла упаковку семечек подсолнуха для Чиа.

– Лео в Новом Орлеане.

– Что?

– Да, да, он звонил мне вчера вечером, не сказал, где он, но на прошлой неделе я установила определитель номера и увидела код города.

– Что он здесь делает?

– Понятия не имею... ну, есть у меня одна мысль, но она мне не нравится. В прошлом году он был на съезде в Нэшвилле, и с тех пор он какой-то странный. Проводит много времени со своей электронной почтой. Я хотела проверить его почтовый ящик, но мне не удалось, потому что он сменил этот чертов пароль. Пытаюсь взломать его, но пока безуспешно.

– Зачем он звонил?

– Не знаю. Сначала я подумала, может, он просто хотел сказать, что с ним все в порядке, но теперь... ну, я нашла его сейф и сломала замок.

– Что ты нашла? – спросила Оливия, совсем не горя желанием это узнать.

– Перечни балансов на счетах, о которых я и понятия не имела... черновики каких-то юридических документов. Документы о разводе, – сказала она, и ее голос задрожал. – Не могу поверить, Оливия, после стольких лет и всех его измен он теперь думает, что может со мной развестись? Ни за что... нет... ни в коем случае.

– О Сара, мне очень жаль, – искренне посочувствовала Оливия. Ей ненавистно было слышать боль и отчаяние в обычно оптимистичном голосе подруги. И она ненавидела Лео Рестина за то, как он обращается со своей женой. Оливия хотела сказать, что развод, возможно, – это лучший выход, но попридержала язык; Сара отреагировала бы на это слишком болезненно и сразу принялась бы спорить.

– Да, мне тоже, – произнесла Сара дрогнувшим голосом. – Я думала, как ты отнесешься к гостям? О, ко мне... не к Лео. – Она засмеялась сквозь слезы. Сара знала, как Оливия относится к ее мужу; Оливия достаточно ясно изложила свою позицию. – Мы могли бы вместе отпраздновать День благодарения.

– Пока ты будешь выслеживать Лео?

– Я бы взяла перерыв на ужин, – пошутила Сара с хриплым смехом. – Если у тебя нет других планов. Я имею в виду, господи, я как-то не подумала, что, может, ты куда-нибудь уезжаешь или будешь с кем-то еще.

– Об этом не волнуйся. У меня нет никаких планов. – Прислонившись головой к верхней полке шкафчика, Оливия принялась крутить телефонный провод в пальцах и подумала о Рике Бенце. Ей пришел в голову глупый вопрос, как он будет проводить праздник. Не то чтобы это имело хоть какое-то значение. Затем она вспомнила мужчину в соборе. – Знаешь, кажется, я видела Лео, о, господи, не вчера ли это было?

– Где?

– В соборе Святого Луки.

– Ты шутишь? Лео уже сто лет на мессу не ходит.

– Может, я ошиблась.

Сара объяснила:

– Лео был так зол, когда его выгнали из приходской школы, что он больше никогда не войдет в церковь.

– Он ходил в католическую школу? – с удивлением спросила Оливия, бросая взгляд в окно и видя, как лучи солнца просачиваются сквозь ветви деревьев.

– Пару лет. Он играл в футбол, и его любили, но... ну, его подловили на наркотиках и исключили. Даже тогда он попадал в беду, играя не по правилам. Но я считала его самым лучшим. – Она засмеялась, и смех казался неискренним. – Глупо, а?

– Все влюбленные совершают глупости. – Она снова подумала о Рике Бенце и напомнила себе, что не влюблена в него и никогда не влюбится и вообще нужно забыть о подобных вещах. – Значит, он махнул рукой на церковь? – спросила Оливия, и у нее в голове начала зарождаться какая-то совершенно ужасная мысль. Лео, бывший католик. Может, он вообще сбрендил. Он спортсмен – футболист и стреляет из лука – ростом примерно шесть футов три дюйма. У него голубые глаза, и, судя по тому, как он обращается с женой, человек он жестокий. Но убийца-садист? Нет, она не могла себе такое представить.

– Почти полностью. Просто взбесился, когда я настояла на том, чтобы нас венчал священник. Я уж думала, что он вообще все отменит. Устроил сцену, но в конечном счете все же согласился. Мне кажется, случилось что-то еще, что-то плохое, но он никогда об этом не говорил, а я не допытывалась.

– Он твой муж, – заметила Оливия и подумала о том, что видела Лео в соборе. Он находился в Новом Орлеане. И, возможно, не один день. Он не любит католическую церковь... и у него вспыльчивый нрав. Но для убийства этого мало. Явно мало, напомнила она себе. Затем достала кружку из буфета и, зажав трубку между плечом и ухом, налила кофе.

– Я знаю, что он мой муж. Но, несмотря на это, у нас у всех есть секреты, не так ли? – мрачно заметила Сара, затем добавила: – Так как насчет моего предложения? Составить тебе компанию?

– Шутишь? Конечно, составить. Приезжай ко мне, но не знаю, стала бы я на твоем месте пытаться выслеживать Лео.

– Мы все еще женаты, – напомнила ей Сара. – Помнишь клятву о том, что только смерть разлучит нас?

– Да.

– Что ж, я над этим усиленно работаю.

Оливия набралась терпения, ожидая, что Сара в очередной раз заведет долгий разговор о браке, и будет жаловаться на Лео и при этом клясться, что любит его. Но вместо того чтобы приниматься за старую банальную песню, Сара выпалила на одном дыхании время ее вылета, сказала, что возьмет напрокат машину и доедет до коттеджа на реке, объяснять дорогу ей не нужно, и пообещала позвонить Оливии с сотового из аэропорта Нового Орлеана.

– Буду у тебя завтра.

– У тебя уже есть билет?

– Конечно, есть. Цены страшные, но я не из пугливых, – пошутила она.

– Думаю, мне пора заниматься поисками индейки и клюквы.

– И сладкого картофеля. Я пеку потрясающие пироги со сладким картофелем, – сказала Сара, прежде чем повесить трубку. Настроение у Оливии немного поднялось. Она не горела желанием провести День благодарения в одиночестве, и хотя, по ее мнению, охота Сары на мужа была глупой затеей, по крайней мере, она несколько дней проведет с подругой. Сделав глоток кофе из кружки, Оливия почувствовала внутри приятную теплоту. Может, Сара и ее проблемы заставят ее забыть о Рике Бенце.

Может быть.

Хотя, с другой стороны, это маловероятно.

Бенц не из тех мужчин, которых легко забыть.

И одно несомненно – она не сможет полностью успокоиться до тех пор, пока на свободе этот убийца-садист, который знает ее имя. Она посмотрела на фотографию, где она с бабушкой. Ах, бабуля, если бы ты только была сейчас здесь, – подумала она, глядя на снимок, где бабушка держала ее в воздухе. Тот день был жарким. И виднелась тень. Мрачное напоминание о человеке, который сделал этот снимок. Твой отец.

Ее рука начала дрожать, и какая-то мысль завертелась у нее в подсознании, мысль, которая беспокоила ее с момента звонка Реджи Бенчета... в чем же дело? Что такого странного он сказал? Что?

Они говорили о том, что он хочет ее видеть. Он был непреклонен. Решителен. Что же именно он сказал?

Знаешь, ты единственный ребенок, который у меня остался. Остальных я потерял...

Вот в чем дело! Остальные. Множественное число. Он говорил не только о Чандре. Он был отцом и других детей, о которых она, очевидно, никогда не слышала. Когда? От кого? Был ли он женат снова, или они явились результатом его интрижек? Кто они? Или он просто ошибся?

Может, это не имеет значения. Он сказал, что их больше нет. Она вздрогнула, вспоминая его слова. Я потерял остальных.

Как? Что произошло?

Держа чашку в руках, она подошла ближе к фотографии и пристально посмотрела на тень, неясно вырисовывающуюся на переднем плане. Возможно ли, что его другие дети были мертвы?

Слабоумные! Профаны! Полные дебилы!

Слушая новости по радио, Избранник добавил новую прядь волос к своей косе. Вкрадчивый ведущий строил из себя всезнайку и даже имел наглость несколько раз идиотски пошутить.

Избранник не знал, кто глупее – полиция или пресса. Сравнить его с Религиозным Убийцей. Как оскорбительно. Отец Джон был всего лишь учеником... и при этом глупым. Его поймали.

Избранник ловко приступил к своему делу. Сидя на табурете возле окна, он добавил новый локон блестящих черных волос к остальным прядям в косе. Он теребил волосы пальцами. Закрыв глаза, он велел себе успокоиться. Но от воспоминаний о последнем жертвоприношении у него вскипела кровь. Она была такой довольной, а затем, проснувшись и обнаружив себя привязанной ремнями к колесу, пришла в ужас. «Святая Екатерина...» Но ее кровь не оказалась белой, как он ожидал; как было предначертано.

Он хотел ее. Очень сильно. Похоть терзала его, когда он наблюдал, как она кричит и медленно вращается на колесе, сначала приближаясь к нему, а потом отдаляясь. Ее глаза были выпучены от ужаса, лицо белым от боли... ему очень хотелось лечь с ней, ощутить шипы, каким-нибудь образом войти в нее, когда колесо вращалось и скрипело. Да... именно этого он и хотел, смеси боли и похоти. Войти в ее тело, когда она кричит, и ощутить эти острые шипы.

Он был истощен. В голове шумело. С каждым днем эта тупая боль становилась все сильнее. Во время жертвоприношений и сразу же после них он был взбудоражен, но потом, часами оживляя их в памяти, он изматывался.

Диктор «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей» продолжал пороть чушь о серийном убийце, расхаживающем по улицам города. В двух жертвах опознали студенток Лойольского и Тулейнского университетов. Значит, полицейские обнаружили, что жертвоприношения происходили и раньше... хорошо, хорошо... его разочаровывало, что они все никак не могли установить связи с его ранними деяниями.

Погибших святых должны были опознать. Полиция, зная его метод и даты, когда он будет убивать, может усложнить ему охоту... но он к этому подготовился. Он уже выбрал своих следующих жертв... женщин, которых нужно было освободить от их земных уз. Запустив пальцы в косу, он подошел к алтарю, преклонил колена и устремил взгляд на стену. Там был прекрасный коллаж из изображений тех святых, которых он решил включить в свою миссию. Каждый образ святой, изображение прекрасной молодой женщины с мерцающим нимбом будет покрыто еще одной картинкой, фотографией, которую он сделает... Некоторые уже были покрыты. Святая Жанна д'Арк, прекрасная маленькая Филомена, святая Мария Магдалена, святая Сесилия и теперь святая Екатерина Александрийская.

Но столько еще осталось. Кристи Бенц станет идеальной святой Люси, а как насчет святой Оливии? До ее праздника еще слишком далеко... конечно, он может спасти Оливию Бенчет, переименовав ее... именно так. Он бросил взгляд на большую книгу, лежащую на столе с парой фестонных ножниц, которыми он вырезал картинки со страниц. Да, именно так, он найдет еще одну достойную дочь бога...

– Детектив Рик Бенц из полицейского департамента Нового Орлеана...

При упоминании имени Бенца Избранник резко поднял голову. Он сердито посмотрел на крохотное радио, и его губы скривились. Из-за Бенца Избранник остался без своего ученика, единственного человека, которому он доверил свой секрет. Отец Джон. Сейчас он, скорее всего, мертв. Погиб от руки Бенца.

Но Бенц заплатит за это дорогую цену.

Избранник встал, и его халат соскользнул на пол. Медленно и осторожно он провел косой по своему голому телу. Глядя на свой коллаж, он видел лица своих жертв, когда коса плавно скользила по его мускулам.

Все они прекрасны, замечательны и достойны быть святыми.

Его дыхание стало затрудненным и неровным. Член дрожал от сильной эрекции. Он обвязал его косой, представил дюжину рук и чувственных губ на своей коже, соблазнительных, дразнящих... обещающих грешные наслаждения.

Голова у него закружилась, и он тяжело сглотнул, вспоминая их ужас, и как они его упрашивали. Он вызвал в своем воображении лицо Кристи Бенц... о да... она будет идеальна, но теперь ее уже недостаточно. Нет... у него есть другие, кого нужно спасти. Со зловещей улыбкой он подумал об Оливии Бенчет.

Она должна благодарить его за то, что он ее спасет.

Потому что она дочь шлюхи.

Глава 25

– Итак, что у нас есть? – спросила Мелинда Джескил у Бенца и Монтойи. – Пресса требует больше информации, шеф на меня наседает, интересуясь, как продвигается дело с еще одним серийным убийцей, и у меня беседа с главой спецгруппы и ФБР через... – она посмотрела на часы, – двадцать три минуты.

– Я разговаривал с главой спецгруппы и с Тортори-Чи из ФБР, – ответил Бенц. Было примерно два часа дня, он и Монтойя сидели в кабинете Джескил. Все утро он провел, работая над этим делом и всячески отгоняя от себя мысли о ночи с Оливией Бенчет.

– Есть ли какая-то вероятность, что это тот же самый Религиозный Убийца? – спросила Мелинда. Она стояла в своем строгом темно-синем костюме, бедра и руки покоились на краю ее стола, на котором царил полнейший порядок. Бенц и Монтойя сидели перед ней на стульях для посетителей. На углу стола находилась хрустальная ваза, в которой всегда были свежие цветы, а на невысоком шкафу – несколько фотографий ее родителей и двух дочерей. Если бы не эти маленькие штрихи, табличка с ее именем и несколько наград на стене за ее стулом, кабинет мог принадлежать кому угодно. Ну, любому педанту.

– Я говорил с Нормом Стоуэллом... бывшим профайлером.

– Он уже не служит? – Ее глаза за стеклами очков сузились.

– Да, и...

– Так, так, Рэмбо. Сейчас мы играем по правилам.

– Конечно, по правилам, – ответил Бенц, делая необходимое ей признание на случай, если вдруг возникнет проблема. – Не похоже, что это прежний Религиозный Убийца. Уж слишком отличаются детали преступлений, то, как он выставляет тела. Он склонен к большей жестокости и насилию. Это не тот же самый парень.

– Но вы считаете, что это имеет какое-то отношение к святым?

– Святым мученицам, – ответил Бенц и шевельнулся на стуле. Чем больше он думал о том, что этих женщин убили так же, как святых, тем больше он нервничал. Некоторые из тех женщин ходили в колледж, и его собственная дочь училась в колледже Всех Святых – с таким названием он просто должен был привлечь внимание убийцы, даже если и находился в Батон-Руж.

– Все мученицы?

– Да. Это несколько сужает список. Католических святых сотни, и мы не знаем, каких именно он выберет, но, по-видимому, тех, которые погибли необычайно жестокой смертью.

– Полагаю, их было много.

– Да, – пробормотал Монтойя и развернул веером страницы, которые распечатал из Интернета. – Мы знаем о святой Сесилии; Стефани Джейн Келлер была убита точно так же – обезглавлена тремя ударами меча после пыток. Мы знаем о святой Жанне д'Арк, и мисс Икс была найдена у ее статуи тридцатого мая в праздник святой Жанны, хотя мы не знаем, у какого столба жертву сожгли; с Кэти Адамс дело обстояло иначе. Мы считаем, что из нее сделали Марию Магдалену, так как она была убита в день ее праздника – двадцать второго июля. – Монтойя протянул Джескил несколько страниц.

Она принялась просматривать материалы, и ее лицо становилось все напряженней.

– Чем дальше, тем хуже.

Бенцу пришлось согласиться.

– Мы считаем, что могут быть и другие смерти, две как минимум.

– Почему? – спросила Джескил, и когда Бенц не ответил, она кивнула. – А, понимаю... потому что Оливия Бенчет «видела»... – Джескил изобразила пальцами кавычки, – эти смерти.

– Пока она оказывалась права. – Монтойя все еще просматривал страницы, которые держал в руке.

– Мы проверяем пропавших по всему штату, особенно по кампусам у нас в городе. Стефани Джейн Келлер и Кэти Адамс были студентками неполной формы обучения – одна в Тулейнском университете, другая в Лойольском. – Бенц ненавидел эту связь. Он напомнил себе, что убийца преследовал студенток здесь, в Новом Орлеане, а не в Батон-Руж, где училась Кристи. Но разве большинство серийных убийц не меняют территорию? Разве не ищут новых просторов для охоты? – Оливия Бенчет – аспирантка Тулейнского университета. Мы связались с местными учебными заведениями, не просто с кампусами колледжей, а со всеми местными учебными заведениями и предупредили их администрацию. Они советуют ученикам соблюдать предельную осторожность, не перемещаться в одиночку, тщательно запирать двери, не выходить по вечерам, короче, безопасность по полной программе.

– Как по-вашему, Оливия Бенчет, наш главный свидетель, если, конечно, можно ее так назвать, связана с жертвами из-за того, что учится в аспирантуре? – Брови Джескил сошлись в сплошную тонкую линию.

– Может быть, но она не знала никого из жертв, – ответил Бенц.

Монтойя кивнул.

– И мы занимаемся проверкой Оскара Кантрелла, он был одним из многочисленных отчимов Бенчет. Его фирма «Бенчмарк Риэлти» является управляющей компанией того сгоревшего шотгана... у него был доступ.

– Он знал жертву?

– Это установить мы не можем.

– Нам нужно допросить его, – сказал Бенц и посмотрел на часы. – На праздник он уехал из города, попытался исчезнуть, но мы выловили парня через его секретаршу, и чтобы не связываться с полицией другого города, он решил вернуться на допрос.

– А он не может улизнуть?

– Кое-кто проследит, чтобы он сел на самолет. А я встречу его в аэропорту, – ответил Бенц.

– А свидетели? Кто-нибудь видел хоть что-то? Я имею в виду свидетелей помимо нашего медиума.

– Никого, кто бы действительно мог помочь. – Бенц покачал головой. – Последним человеком, видевшим Стефани Джейн Келлер живой, был механик автосервиса, где она высадилась из машины. Он чист, как и ее приятель. У Таунсенда железное алиби, он с готовностью согласился на тест на детекторе лжи и триумфально его прошел. Он не наш клиент. А что касается ее машины, пока никаких зацепок.

Монтойя добавил:

– Я получил фотографию парня, заснятого на видео на месте преступления. Его личность мы не в состоянии установить, несмотря на то, что изображение улучшили на компьютере. По крайней мере, пока. Мы уже проверили местонахождение владельцев сгоревшего дома, брата и сестры, которым он достался по наследству. Похоже, они чисты, алиби сильные. Брат, вероятно, пытается получить страховое возмещение. В тот вечер он работал допоздна; получил в качестве доказательства записи камер видео наблюдения и выписку из вахтенного журнала. Другой владелец, сестра, безмерно расстроена – она любила место, где выросла. В ночь убийства она была дома с мужем и детьми.

– Каким-то образом убийца получил доступ, – заметила Мелинда.

– Мы все еще пытаемся отследить Реджи Бенчета. – Мысли Бенца стали мрачными, когда речь зашла об отце Оливии. – Он связан с Оливией Бенчет, которая каким-то образом видит преступления; он отсидел срок за убийство и сейчас снова на свободе. Находясь в тюрьме, он увлекся религией.

– И, вероятно, он еще кое-чему научился. Вы же знаете этих парней, – добавил Монтойя. – Отправьте их в тюрьму, и они узнают о самых последних аферах от других заключенных. – Он фыркнул. – Так я и поверил, что они там исправляются.

– Вы разговаривали с его офицером по надзору? – спросила Мелинда.

Бенц кивнул.

– Пока Реджи ведет себя очень осторожно и ни во что не вмешивается.

– Да прямо, – пробормотал Монтойя.

– Полиция Лафайетта допросила его. Я думал заехать туда сегодня, так как направлюсь в Батон-Руж, а это не такой большой крюк. Реджи Бенчет недавно пытался установить контакт со своей дочерью... – Бенц умолк, подумал о том, что сказала ему Оливия, и решил: какого черта?! Джескил имеет право знать всю информацию. – Оливия позвонила мне вчера вечером. – Он подробно объяснил, что она видела и какой взвинченной была. – Это так сильно ее расстроило, что она разбила зеркало в ванной, поранив себе руку. Она была уверена, что убийца, которого она видела, знает ее имя. Она каким-то образом почувствовала, что он думает о ней, и он назвал ее святой Оливией.

– Проклятье, – пробормотала Джескил.

– Ты уверен, что она ничего не выдумывает? – Монтойе казался сомнительным новый поворот дела.

– Она была в ужасе. Поверь мне.

Расстроенная Джескил бросила бумаги, которые держала в руках, на край стола.

– Ладно, проверьте отца. И пусть кто-нибудь день и ночь присматривает за Оливией Бенчет и ее домом.

– Уже присматривают. ФБР дало добро, – сказал Бенц, ожидая, что она устроит ему выволочку за то, что он не действует через должные каналы. Вместо этого она кивнула.

– А что насчет двух других убийств, которые, как вам кажется, могли произойти? – спросила Мелинда. – Те, что видела Оливия Бенчет.

– Прошлой ночью был праздник святой Екатерины Александрийской. Ее поместили на колесо с шипами, оно сломалось, и ее обезглавили.

Челюсть Джескил напряглась:

– Как предыдущую жертву.

– Да.

– Тот же самый убийца?

– Мы так думаем.

– Значит, вы теперь верите? – спросила Мелинда, поднимая тонкие брови над очками без оправы.

– Да, – признал он. – Наверное, да. Она заявляет, что видела еще одно убийство. Женщину заперли, пытали, оставили умирать с голоду. Посмотрите на это. – Он протянул ей страницу о святой Филомене вместе с записями, сделанными Оливией Бенчет. – Получается, либо она спец по святым мученицам и добавляет дополнительные дела, чтобы нас запутать, либо она говорит правду. В его сознании мелькнула картина, как Оливия с выражением ужаса на лице прошлой ночью бросилась в его объятья. – Я уверен, что она не обманывает.

– Ладно. – Джескил, посмотрев на часы, наморщила лоб. – Значит, вы работаете со специальной группой и ФБР.

– Да. Плохо, конечно, что это разные юрисдикции, но не исключено, что убийца совершал подобное и в других штатах. Парень из спецгруппы пытается сопоставить нераскрытые жестокие убийства, совершенные приблизительно во время некоторых праздников святых, но даже ФБР с их компьютерами на это требуется время.

– Которого у нас нет.

– И удачи нам пока тоже не хватает, – добавил Бенц.

Монтойя фыркнул.

– Я проверяю изготовителей мечей. У нас есть оружие с пожара в районе Сент-Джон. Отпечатков пальцев, конечно, нет, но меч – это довольно необычное оружие. Я думаю, его купили с рук на одной из оружейных выставок. Вероятно, проследить его не удастся. Но мы проверяем местных дилеров.

– А что там насчет священника?

– Пока ничего, кроме слов Оливии Бенчет. Мы тщательно изучаем все улики, оставшиеся на месте преступления, но, поскольку все сгорело, на это потребуется время. У нас нет образцов волокон. Под ногтями жертвы тоже ничего не обнаружили. Боюсь, наш парень не оставил никаких следов, – признал Бенц.

В уголках губ Джескил отразилось разочарование. Ногтями она барабанила по краю стола.

– Он допустит ошибку. Это должно случиться. И когда он ошибется, мы накроем его убежище. Ну а что мне пока сообщить прессе? – спросила Джескил, затем сама ответила на свой вопрос: – А ничего... Я пока не буду говорить о связях со святыми, иначе у нас появится подражатель, и каждый религиозный фанатик в соседних приходах начнет предлагать новые передовые способы пытать женщин, создавая свою марку. Поддержим тот же самый профиль. У нас объявился серийный убийца, будьте бдительны... ничего конкретного.

– Может, он выдаст себя, если мы не будем суетиться, – предположил Бенц. – Иногда, когда серийному убийце не удается привлечь должного внимания, он становится самоувереннее. Связывается с полицией. Он разочарован недостатком внимания.

Мелинда выпрямилась.

– До тех пор, пока недостаток внимания не толкнет его на новое преступление. Будет чертовски трудно объяснить это общественности.

– Что ты собираешься делать на День благодарения? – спросила Кристи, сидя в столовой, делая глоток кока-колы и пытаясь решить, хочет ли она «делать это» с Брайаном Томасом. Господи, он был очень сексуален. Темные волосы, яркие голубые глаза и этот замкнутый вид, который она находила таким волнующим.

– Ты имеешь в виду – кроме раздачи благодарностей? – Он отодвинул свой поднос в сторону и положил локти на исцарапанный стол. На руке сверкнуло его выпускное кольцо.

– Да, кроме этого.

Он дразнил ее, она прочитала это в его глазах.

– Наверное, я отпраздную этот день, проверяя письменные работы.

Кристи неодобрительно застонала:

– Не слишком-то весело.

– Не слишком? Тебя не волнуют эссе, обсуждающие философские и политические подтексты действий католической церкви в Риме во время...

– Хватит, хватит, – воскликнула она, закатывая глаза. – Нет, это меня не волнует.

– А что волнует? – Он протянул руку через стол и схватил ее за запястье. Кончики его пальцев мягко заскользили по внутренней стороне ее руки. Сердце Кристи екнуло. – Почему бы нам не выяснить?

– Сейчас?

– Нет. – Он покачал головой. – У меня занятие через полчаса, но потом... У меня есть бутылка вина. Оно дешевое, но эффективное. Или мы можем отправиться в «Дайв».

Кристи вздохнула.

– Наверное, мне придется отложить это приглашение до следующего раза. Мне нужно встретить отца. Он заедет за мной в конце занятий.

Он озорно улыбнулся:

– А ты не можешь позвонить ему и попросить отложить приезд на день? Придумай какое-нибудь оправдание, например, что тебе надо заниматься.

– Так он мне и поверит, – сказала она, когда он начал медленно выпускать ее запястье и теплота, которая просочилась в ее кровь и покалывала глубоко между ног, несколько уменьшилась. Она принялась покусывать красно-белую соломинку. – Не забывай, он жил со мной восемнадцать лет.

– Может, ты исправилась.

– Он в это не поверит. Он полицейский. Детектив, – неохотно призналась она. Большинство парней, которые слышали, что ее отец полицейский, уходили. И больше в ее сторону не смотрели. Они не хотели встречаться с дочерью копа и рисковать нарваться на неприятности. Они ссылались на любой пустяк: что они пьют, употребляют наркотики или воруют в магазинах.

Брайан, однако, не стал искать предлога смыться.

– Твой папа тебе не доверяет.

– Он не доверяет никому, а сейчас будет еще хуже. Я прочитала в газетах, что, по мнению полиции, в Новом Орлеане объявился еще один серийный убийца. Папа вообще с катушек съедет. Вот увидишь. Он захочет, чтобы я поехала домой, или установила систему безопасности к себе в комнату, или носила с собой большой газовый баллончик.

Брайан засмеялся, хотя его улыбка почти не коснулась его взора.

– Он параноик.

– Да, верно. Он видит весь этот ужас на улицах и от этого сходит с ума. – Она сжала соломинку зубами. – Повезло мне, а? Ну, а какие у тебя папа с мамой? Ты никогда о них не говоришь.

Его улыбка плавно угасла.

– Особо-то и нечего говорить.

– Ты не поедешь домой на День благодарения.

– У меня нет дома.

– Ой, да ладно тебе, – сказала она, думая, что он ее дразнит, прежде чем заметила, как напряглась его шея. – Твои родители развелись?

На его челюсти непроизвольно дрогнул мускул.

– Только лишь в отношении меня.

– В смысле?

– Я перестал для них существовать, когда мне было восемнадцать. Влип в... неприятность, и они не захотели с этим связываться.

– А что за неприятность? – осторожно спросила она. Шум с кухни, звон посуды, подносов и гул разговоров за соседними столиками, казалось, внезапно стали приглушенными и далекими. Брайан смотрел на стол, на свои пальцы, куда угодно, только не ей в глаза. – Ну, давай же, рассказывай. Я ведь рассказала тебе о папе.

– Тут все по-другому.

– Стоит мне позвонить отцу, и он так быстро все про тебя раскопает, что ты и оглянуться не успеешь.

Он напрягся. Его голубые глаза вспыхнули и сузились на ней.

– Ты бы так поступила?

– Не-а... но могла бы. Ну давай же, – попросила она и, протянув через стол руку, дотронулась до него. – Что случилось?

– Это было давно, – признался он. – Старая история.

– Я не стану из-за этого на тебя злиться.

Одна из его бровей недоверчиво приподнялась.

– Ты не можешь знать это заранее.

– Неужели все так ужасно? – спросила она и, увидев выражение его глаз, затаила дыхание.

– Суди сама. Девушка... девушка, с которой я полгода встречался, обвинила меня в изнасиловании.

– Что? – Она тут же пожалела о своем любопытстве. Сердце у нее упало, изнасилование? Господи! Она отдернула руку, и его губы искривились, словно он ожидал именно такой реакции.

– Статутное изнасилование, – пояснил он. – Но все же изнасилование. Мне было восемнадцать лет, а ей еще не исполнилось шестнадцати. Это все, конечно, чушь, и потом от обвинений отказались. Меня полностью оправдали, полностью, но мои родители совершенно не захотели мне верить. Мы стали очень часто из-за этого ссориться, и они выгнали меня из дома.

– Просто взяли и выгнали?

– А зачем им лишние хлопоты? У них еще пятеро детей. А я оказался той самой паршивой овцой, про которую есть пословица. Мы с отцом никогда не ладили. Даже когда я был мальчишкой. – Он взял свой стакан и быстрым глотком допил его содержимое.

Пораженная Кристин положила руки на живот. Она подозревала, что в нем есть нечто дикое, опасное, но это превзошло ее ожиданиям, и впервые после знакомства с Брайаном она подумала, не ввязывается ли она куда не следует.

– А чем ты занимался после того, как тебя выгнали из дома?

– Несколько лет прослужил в армии, поскольку меня никогда не обвиняли в преступлении. Но я не представлял себя в роли кадрового офицера, поэтому уволился и решил пойти в семинарию.

– Чтобы стать священником? – прошептала она. Вспоминая, каким он был страстным, когда они ласкали друг друга, какое нетерпение она в нем чувствовала, когда он прикасался к ней и целовал ее. Священник? – А разве они не дают обет безбрачия?

– Да. – Он кивнул, и его лицо несколько просветлело. – В этом-то и была проблема. Это было мимолетным стремлением, поверь мне. Поэтому я пошел в колледж, несколько лет занимался ненавистной мне работой и в конечном счете попал сюда в аспирантуру.

– И сколько тебе лет? Сорок?

Он засмеялся:

– Не-а. Я быстро работаю. Мне тридцать один.

Она перевела дух. Тридцать один? Староват. Но это не самое плохое. Ее поразило изнасилование и семинария.

– Ты не похож на человека, который может всерьез увлечься религией.

– Все проходят через различные стадии, особенно мы, старики. – В его словах чувствовалась какая-то резкость. Острота. Словно она задела его.

– Я не говорила, что ты старик.

– Но ты подумала, что мне сорок. В любом случае, когда я пошел в семинарию, я просто пытался во всем разобраться. Наверное, я искал семью. Какое-нибудь пристанище... а впрочем, кто знает? Да и кому до этого есть дело. – Он скомкал свою салфетку и бросил ее на стол, но его снова охватывало мрачное настроение. В ледяных глазах собирались грозовые тучи.

– Мне, – внезапно произнесла она. – Мне есть дело.

– И именно это делает тебя особенной, Кристи. – Он осторожно улыбнулся. – Ты уверена, что никак не можешь отказаться от своей поездки? Уверен, мы с тобой могли бы прекрасно повеселиться.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответила она, испытывая сильное искушение позвонить отцу и найти предлог остаться в Батон-Руж на праздник, притвориться, что ей нужно писать отчетную работу или что-нибудь в этом роде. – Но мне действительно нужно домой.

– А разве нет никакого способа остаться? – Его рука была такой теплой.

– У меня тест у доктора Нортрапа и задолженность у Саттера.

– Психология?

– 101[21].

– Я когда-то учился у Саттера. – Брайан нахмурился. – Я ему очень не нравился.

– Да? А с чего вдруг?

Брайан убрал руку.

– Он решил, что я позаимствовал некоторые свои теории из Интернета. Это была чушь, и я сказал ему об этом.

– И что произошло?

– Ничего. Он не смог этого доказать. И выглядел, как осел. Я все еще помню, как он стоял перед классом с красным лицом и дергающимся глазом. Думаю, он на стенку от злости лезет из-за того, что я вернулся.

– И тебе это нравится?

– Он заслуживает, чтобы ему вышибли пару зубов. Напыщенный осел.

Она смутилась, но увидела оттенок гордости в посадке его челюсти.

– Ну-у... а ты это сделал?

– Что? Присвоил? Плагиат? Конечно, нет. – Он фыркнул, словно подобная мысль была абсурдной. – Если бы я так сделал, это бы все погубило, мои планы, мою жизнь, лишило бы меня возможности преподавать.

– Но только если бы тебя поймали, – сказала она, не в состоянии перестать играть адвоката дьявола, и покачала стаканом, размешивая лед, прежде чем сделать большой глоток. Все это время она не сводила с него глаз.

– Ты думаешь, я способен смухлевать?

– Не знаю. А ты бы смог? – спросила она и заметила, что ее сердце начинает бешено колотиться и что она слегка вспотела, словно боясь услышать ответ. И почему он так на нее действует, а?

– Нет. Если тебе интересно мое мнение, Саттер точил на меня зуб. – Как только эти слова сорвались с его губ, он, казалось, захотел взять их обратно. – Наверное, я выгляжу параноиком, а? Сначала мои родители, затем доктор Саттер. Осторожно, весь мир ополчился на Брайана Томаса.

– Ты и вправду так думаешь?

– Не-а. – Помощник официанта принялся убирать посуду с соседнего столика, и Брайан понизил голос. – В действительности я думаю, что мне очень хочется, чтобы ты осталась здесь на уикенд, и тогда мы смогли бы узнать друг друга немного лучше.

– У нас еще будет время.

– Как скажешь. – Он откинулся на спинку стула, и она почувствовала, как испаряется зародившаяся между ними интимность. Внезапно он стал казаться очень одиноким и отчужденным. Ее действительно тронуло, что у него нет семьи, и что родители его отвергли, но она не могла отделаться от своего отца.

Или могла?

Может, все-таки найдется способ.

– Мне пора, – сказал он, бросая взгляд на часы над кассой, где несколько ребят платили за сэндвичи. – Черт. У меня пять минут на то, чтобы пересечь кампус. – Резко отодвинув стул, он встал.

Она не хотела, чтобы Брайан уходил на нее сердитым. Не то чтобы она сделала что-то не так. Она знала, что он пытается манипулировать ею, ссылаясь на свои страдания и одиночество, и не хотела на это покупаться, но он действительно ей нравился.

– Что ж, увидимся, когда я вернусь.

– Да, конечно, – ответил он, растерянно хватая рюкзак и направляясь к двери. Затем, словно осознав, как грубо он разговаривал, он сделал несколько шагов назад, наклонился и прошептал ей в ухо:

– И когда ты вернешься, тебе лучше быть готовой.

Она почувствовала покалывание вдоль позвоночника.

– К чему? – спросила она.

Он медленно растянул губы в широкой сексуальной улыбке.

– Угадай.

Глава 26

– Мне нужен адвокат? – спросил Оскар Кантрелл. С красным лицом и незажженной сигарой во рту он вышел из аэропорта. Он был страшно зол и воинственно настроен, как и все люди, которым полиция портила жизнь.

– Вам видней, – ответил Бенц.

– Вы меня в чем-то обвиняете? – Кантрелл, невысокого роста мужчина с брюшком, в соломенной шляпе и с узкими короткими баками, одарил Бенца взглядом, который смутил бы простого человека. Однако Бенц и бровью не повел. Пусть себе понервничает. Он встретил Кантрелла у ворот, показал ему свой значок и проводил к своему джипу.

– Нет. Только хочу задать вам несколько вопросов.

– Эй, у меня здесь своя машина. – Кантрелл переложил сумку в другую руку. – Меня не нужно подвозить.

– Не беспокойтесь. Я привезу вас обратно.

– Сукин сын, – пробормотал Кантрелл, снова перекладывая сумку из руки в руку. Но спорить не стал. Сеточка вен, обесцвечивающих щеки Кантрелла и нос, стала краснее, когда он неохотно забрался на заднее сиденье машины.

Бенц завел двигатель и бросил взгляд в зеркало заднего вида.

– Расскажите мне о вашей бывшей жене.

– О какой именно?

– О Бернадетт Дюбуа.

Кантрелл фыркнул и передвинул сигару в угол рта.

– Святая Бернадетт, – произнес он, и Бенц напрягся.

Святая Бернадетт?

– Это ваше особое имя для нее?

– Да, точно. Вы когда-нибудь с ней встречались? – спросил Кантрелл, и когда Бенц покачал головой, добавил: – Ну, с ней непросто. Очень непросто. Красивая женщина. Совершенно обалденная и при этом манипулятор. Всегда хочет больше, чем мужчина может ей дать. От таких женщин одни лишь неприятности. – Он откинулся на заднее сиденье. – Че-ерт, у нее какие-то проблемы с законом? – спросил он. – В этом все дело?

– Я просто хотел задать вам несколько вопросов.

– О чем?

– О пожаре в доме, который вы сдаете в аренду в районе Сент-Джон.

– Я так и подумал. – Кантрелл смотрел в окно, жуя сигару и наблюдая за пейзажем, когда Бенц въезжал в город. – Я ничего о нем не знал. Ничего. Спросите у моей секретарши. Меня не было в городе. Я проводил время с... с подругой. Можете ей позвонить.

– Обязательно позвоню, – сказал Бенц, но подумал, что Кантрелл с ним откровенен. Вероятно, опять тупик. – Вы знаете ее дочь?

– Оливию? Да, я видел ее раз или два. – Он снял шляпу и вытер лоб платком. – Знаете, ее другая дочь умерла. Не думаю, что она смирилась с этой потерей. Она чувствовала какую-то вину. Она дремала, когда ребенок упал в воду и утонул. Бернадетт винила во всем старшую дочь, Оливию, но думаю, в глубине души она чувствовала вину. Черт, эта женщина из-за многого чувствовала вину.

– В самом деле? – Бенц не ожидал, что Кантрелл окажется таким откровенным. Кантрелл засунул платок в карман. – Как это так? Откуда эта вина?

– Будь я проклят, если знаю. Ее отец умер, ее мать – наполовину сумасшедшая со всеми этими разговорами о вуду и прочей ерунде. Неудивительно, что она так страдала. Это, вероятно, началось с младенца.

– С Оливии?

– Нет.

– Значит, с девочки, которая утонула? С Чандры?

– Да нет же, черт возьми, – раздраженно воскликнул Кантрелл. – Я говорю о самом первом ребенке.

Бенц почувствовал, как что-то щелкнуло у него в голове. Он снова посмотрел в зеркало заднего вида.

– О самом первом?

– Да, о ее сыне... Кажется, это ее большой секрет, но как-то вечером мы с ней пили, и она так напилась – чуть ли не в стельку. И вдруг начала ныть о своем ребенке. Она без остановки нудела о том, как забеременела, и ей пришлось отдать младенца. Старушка, Вирджиния, мать Бернадетт, ни в коем случае не потерпела бы его. Она настояла на этом.

– Кто был отцом?

– Бенчет, конечно. Из-за этого и был весь шум. Старушка раскусила Реджи Бенчета. Она знала, что он никчемный человек. – Ленивый взгляд Кантрелла встретился с взглядом Бенца в зеркале. – Такие вот дела. После того вечера она больше не заводила речи об этом. Я тоже. Не думаю, что это мое дело, но мне кажется, что она никогда не говорила об этом Реджи.

– Но доверилась вам? – Бенцу в это не верилось.

– Ром развязал ей язык. Послушайте, эта женщина испытывала невероятное чувство вины. Если хотите знать мое мнение, именно тогда все это началось. После того, как она отдала младенца.

– Что началось?

– Безумие... оно в ходу в этой семье. – Он вытащил сигару изо рта и принялся размахивать ею в воздухе. – Это было у старушки и перешло дальше. От Вирджинии к Бернадетт, потом к Оливии... все красивые женщины, все немножко не в себе, немного странные, чертовски сексуальные, красавицы, скажу я вам, и очаровательные в определенном смысле, но... Но вот вам обычная женщина, если вы понимаете, что я имею в виду.

К несчастью, Бенц понимал. Ему нужно было подумать о прошлой ночи.

Утром Оливия отработала несколько часов в «Третьем глазе», затем, вернувшись в свой домик, встретила Оле Олсена и его группу.

Сидя во второй спальне, она пыталась заниматься, в то время как рабочие ходили по дому. Они протягивали провода, выкрикивали распоряжения, выключали на время электричество и затем проверяли сигналы тревоги. Она сидела на диване-кровати, листая книги. Иногда ее отрывал стук в дверь, после которого один из рабочих приоткрывал дверь и что-нибудь спрашивал. Ей довольно легко было сосредоточиться. Ночь с Бенцем казалась теперь сюрреалистичной, их ссора этим утром лишь еще одной неурядицей в ее непростой жизни.

Когда электричество снова было включено, она забыла на время о своей диссертации и вошла в Интернет, где провела два или три часа, исследуя описания жизни и смерти некоторых святых. Она хотела бы сказать Бенцу, что он действует в ошибочном направлении, но, прочитав об упомянутых им святых и вспомнив убитых женщин, она перестала сомневаться, что тут имеется связь.

Но какая? Почему эти святые и почему это связано с ней?

Когда большая часть рабочих ушла, уже стемнело, и ее дом был оснащен основной системой безопасности, которая будет срабатывать всякий раз, когда дверь или окно будут открыты и она будет задета.

– Значит, я никогда не смогу спать с приоткрытыми окнами? – спросила она у Олсена, высокого мужчины скандинавской внешности с широким лицом и копной коротких белых волос.

– О, конечно, можно отключать определенные участки дома, но я бы не советовал этого делать. Смотрите сюда. – Он показал ей пульт управления и рассказал о детекторах движения, сигналах тревоги и времени задержки между включением системы и началом активации.

– Значит... когда детектор движения включен, собака должна быть заперта в другой комнате.

– Если только вы не хотите, чтобы произошло следующее. – Нажатием кнопки он активировал сигнал тревоги, и в доме начали раздаваться серии оглушительных пронзительных звуков. Хайри С заскулил. Оливия быстро научилась выключать сигнал тревоги.

– Иногда я ненавижу высокие технологии, – пожаловалась она.

– Я тоже. – Олсен усмехнулся, и мелькнул зуб с золотой коронкой. – Но затем я напоминаю себе, что зарабатываю этим себе на хлеб. Мне не стоит слишком сильно жаловаться. – Он оставил ей свою визитку, толстую инструкцию, буклет с гарантийным талоном и на удивление маленький счет, пояснив, что это наилучшие пожелания от детектива Бенца. – Я перед ним в долгу, – объяснил он. – Он помог моей дочери, когда она стала баловаться наркотиками. Так, а вы звоните мне, если возникнут какие-нибудь проблемы, хорошо? – сказал он, направляясь к своему грузовику. – Даже самые незначительные. Бенц просил позаботиться о вас, и я рад служить.

– Не сомневаюсь, что со всем справлюсь, – уверила она, помахала ему рукой и вернулась в дом. Она подумала, что бы на это сказала бабушка Джин.

Вероятно, что она дура. Она чуть ли не чувствовала, как бабушка переворачивается в могиле и бормочет:

– Да что это с тобой? Зачем ты платишь за все эти нелепые штучки? Положись на господа, Ливви, и научись обращаться с дробовиком. Любому хватит такой защиты.

– Это не так, бабушка, – прошептала Оливия, сидя за кухонным столом и листая инструкцию. – Совсем не так. – Пес заскулил, и она почесала ему уши, затем не состоянии одолеть седьмую страницу, положила инструкцию на стол и направилась в гостиную. Уголком глаза она увидела, как Хайри С запрыгнул на освободившийся стул и, схватив книжечку, помчался в комнату для стирки.

– О нет, ни в коем случае, – воскликнула она, пускаясь вдогонку и выхватывая у него буклет, пока он не успел спрятать его в своих одеялах с другими находками. – Мне это может понадобиться. – Она убрала инструкцию в буфет на кухне и направилась через арку в гостиную.

Затем она почувствовала какое-то изменение в атмосфере.

Внутри дома.

Что-то вроде холодного, пронизывающего ветра.

– Нет, – сказала она, и сердце у нее заколотилось. После прошлой ночи он не мог снова приняться за дело. Страх, словно холодная игла, пронзил ее мозг. Посмотрев в зеркало над книжным шкафом, она почти ожидала увидеть в нем лицо священника в маске, встретиться взглядом с его жестокими голубыми глазами, но увидела лишь свое отражение – бледную женщину с растрепанными волосами, которая выглядела такой уставшей от всего, какой она себя и чувствовала. У нее был обеспокоенный и измученный вид.

Хайри С скулил, но не бежал к двери или к окну, как он обычно делал, если слышал что-то снаружи. Вместо этого он, дрожа, съежился рядом с ней, словно чувствуя присутствие зла здесь, в самом доме.

– Ш-ш-ш. Все в порядке, – сказала она, беря его на руки и прижимая к себе. – Мы в безопасности. – Но он дрожал у нее в руках и просил, чтобы его отпустили. Оливия опустила его на пол, и он побежал, щелкая когтями по твердой древесине, остановился под аркой на кухню, обернулся и уставился на нее. – Хайри, все хорошо.

Он жалобно заскулил.

– О, иногда ты такой дурачок, – сказала она, но ни-к не могла избавиться от очень тревожного чувства. Это касалось не только ее видений, но и самого дома. Она подумала о словах бабушки Джин, ее вере в бога, религия бабушки была немного искаженной, здоровый римский католицизм с примесью вуду. Но безвредной. Бабушка нашла утешение в Библии. В этой Библии, которая стояла на верхней полке низкого книжного шкафа. Толстый том в кожаном переплете, который был в семье давным-давно и лежал под старинным овальным зеркалом.

Пес лаял и топтался на месте.

– Прекрати.

Но он не успокаивался и продолжал бешено лаять, когда Оливия открыла Библию. Она открылась на двадцать третьем псалме. Бабушкином любимом. Оливия принялась читать знакомый отрывок и вспомнила, как бабушка шептала его по вечерам, когда укладывала ее спать.

– Да, если я пойду долиной смертной тени, не убоюсь зла[22].

Оливия сдержала слезы при мысли о бабушке и о том, как та убирала волосы с ее лица, когда шептала эти слова. Странно, но Оливия никогда не читала эту Библию; это была исключительно бабушкина собственность.

Хайри зарычал. Очевидно, этот отрывок его не успокаивал.

– Еретик, – поддразнила его Оливия и отложила Библию, но она открылась на странице, где поколения Дюбуа записывали рождение каждого ребенка, каждый брак и смерть в семье за прошедшие сто двадцать лет. Бабушка Джин была такой же аккуратной, как ее свекровь и женщина перед ней.

Оливия повела пальцем по странице, увидела запись о рождении ее матери и трех других детей, которых бабушка родила лишь для того, чтобы похоронить, так к никто из них не прожил больше недели.

Бернадетт стала исключением – сильная, в то время как все остальные бабушкины дети родились слабыми.

Под именем матери был список ее замужеств и детей, которых она произвела на свет.

Оливия замерла.

Ее указательный палец застыл над страницей. Там фигурировала она сама в соответствии с датой своего рождения. Недолгая жизнь Чандры также была отражена здесь. Но над своим именем она увидела то, что заставило ее похолодеть.

Младенец-мальчик. Без имени. Указан как сын Бернадетт, отец – Реджи Бенчет. Если все правильно, этот безымянный брат был лишь на год старше Оливии.

Брат? Оказывается, у нее был брат. Что с ним случилось?

У нее зашумело в голове. Она принялась перечитывать записи, думая, что пропустила что-то важное, но запись о смерти этого ребенка отсутствовала. Такого не могло быть. Она не слышала его имени; о нем ни разу не упоминали.

Словно его вообще никогда не существовало.

Является ли ошибкой эта запись о безымянном ребенке? Но нет... этот список был написан рукою бабушки, которая бы не допустила подобной оплошности.

И если он не умер, то где же он?

Она снова чувствовала холодок в крови, и, взглянув в зеркало, она кое-что увидела за своим собственным отражением, нечто движущееся и бесформенное.

Она выронила Библию и попятилась. Чуть не запуталась в собственных ногах.

Сердце у нее бешено колотилось, руки вспотели.

В глубине отражения она мельком увидела что-то странное. Смертельное. Злое.

Она остановилась и сказала себе, что у нее просто разыгралось воображение, что странное поведение ее пса повлияло и на нее. Но волоски у нее на руках поднялись, и сердце едва не выпрыгивало из груди. Возьми своя в руки, Оливия! Ты ничего не видела. НИЧЕГО. У тебя просто слишком разыгралось воображение.

Несколько раз глубоко вдохнув, она поспешила к телефону, нашла записную книжку в верхнем ящике и стала водить пальцем по странице, на которой номера были стерты и зачеркнуты. Наконец она нашла телефон Бернадетт.

Быстро набирая номер, она пыталась сдержать волну охватывающей ее паники. Бенц сказал, что между ней и убийцей должна быть связь. Что-то в ее генах... неужели это оно? О господи, о господи, о господи.

Связь установилась. Один гудок, второй, третий.

– Да возьми же ты трубку, черт побери!

После четвертого гудка включился автоответчик, и ей было велено оставить сообщение. Что она могла сказать?

– Бернадетт... это Оливия. Не перезвонишь ли мне, когда...

– Ливви? – раздался голос ее матери, и у нее появилась слабость в коленках. Опершись на стол, она взяла себя в руки. – Какой сюрприз.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Конечно, но только если это не очередная нотация насчет моего мужа. Я собиралась было уйти от него, но сейчас мы с Джебом стараемся все уладить.

– Ты с ума... – Оливия прикусила язык и медленно досчитала до десяти. – Ты знаешь, как я к этому отношусь, – сказала она, – но я позвонила не из-за этого.

Повисла долгая напряженная пауза, и Оливия думала, как ей задать следующий вопрос, как она может обвинить свою мать в том, что она лгала ей более тридцати лет.

– Я просматривала Библию, – начала она, – ну, ту, бабушкину.

– Да.

– Очень странно. Я понятия не имела, что в ней есть страница, посвященная всем рождениям, бракам и смертям в семье. – Показалось ли ей, или она услышала как Бернадетт судорожно вдохнула.

– В самом деле?

Она никак не могла подсластить свой вопрос.

– Я нашла запись о нас с Чандрой как о твоих детях но мы не единственные. Имеется упоминание еще об одном ребенке. О мальчике. Имени нет, и родился он примерно за год до меня. Мой старший брат.

Никакой реакции.

– Мам?

Пауза и затем долгий вздох.

– Ливви, это тебя совершенно не касается.

– У меня был брат, мне о нем никто и слова не сказал, и это, значит, меня совершенно не касается? – ошеломленно повторила она. – А по-моему, очень даже касается.

– Какое это теперь имеет значение?

– Бернадетт... он мой брат? Он еще жив?

Молчание.

– Жив? – снова спросила Оливия, кровь стучала у нее в висках, а пальцы до боли сжали трубку.

– Я... я не знаю.

– Почему?

– Все очень сложно.

– Ради бога, Бернадетт! Где он? Что, черт возьми, с ним случилось? Кто он?

– Я же сказала, что не знаю, – резко ответила Бернадетт, затем понизила голос. – Я была молода, только-только закончила школу. Не замужем... в те времена было сложно иметь внебрачного ребенка, не то, что сейчас. Мне пришлось сказать маме, и она... она договорилась насчет частного усыновления. Я не знаю его имени, что с ним случилось. Ничего.

– Но... – Оливия прислонилась к стене. От этой лжи голова у нее шла кругом. И сколько еще было таких детей?

– Для меня этот малыш никогда не существовал, – настаивала Бернадетт, но ее голос дрожал от волнения – Я не рассчитываю, что ты поймешь, Ливви, но очень надеюсь, что ты не будешь меня осуждать. Оливия чуть не лишилась дара речи.

– Я не собиралась... Я просто хочу знать правду.

– Правда очень проста и совершенно обычна. Я забеременела, еще учась в школе, и твой отец был... Ну, он вышел в море, и я не была замужем, поэтому я отдала своего ребенка и с тех пор об этом не вспоминаю. Я не хотела. Наверное, в наше время это можно назвать отказом, но такие вот дела.

И это многое объяснило.

– Об этом знали лишь твоя бабушка и я. Это было частное усыновление. Я даже не знаю адвоката, который этим занимался, и имя семьи, которая его усыновила. Я не знала этого тогда и не хочу знать сейчас. Твоему отцу я об этом не говорила.

– Он мне не отец.

– Кто из нас не признает очевидного? – выпалила Бернадетт. – Оставь все как есть, Оливия. Ну, есть у тебя где-то брат, и что с того?

– Тебя совсем не интересует твой сын?

– Нет, Ливви, не интересует. И все, забудь об этом.

Оливия не могла. Во что бы то ни стало она выяснит, кто ее брат, думала она, повесив трубку. Даже если окажется, что он ужасный убийца.

Сидя за своим столом в участке, Бенц бросил взгляд на часы и тихо выругался. Времени у него едва хватало, чтобы добраться до Батон-Руж и забрать Кристи. Не считая предположения, что «святая Бернадетт» отдала на усыновление сына от Реджи Бенчета, Бенц ничего не узнал от Оскара Кантрелла. Какую бы любовь этот мужчина ни испытывал к бывшей жене, все чувства были убиты, когда Бернадетт начала «изменять ему направо и налево».

– Она была настоящей шлюхой. Просто не могла не дать при каждом удобном случае. Конечно, именно это и привлекло меня в ней изначально, но я считаю что жена должна хранить себя для мужа. Че-ерт, Бернадетт в постели просто прелесть, это уж точно, – закончил Кантрелл.

Бенц подумал, что Кантрелл рассказал ему не все, но пока он еще не выяснил, о чем именно тот умолчал. А сейчас он опаздывал. Он накинул куртку, засунул в кобуру свой «глок» и направился к выходу, проходя мимо столов, стоящих по всему департаменту.

– Бенц! – крикнула Пенни, одна из служащих, отвечающих на телефонные звонки. – Звонит Монтойя. Говорит, дело важное.

– Пусть наберет мне на сотовый. – Бенц уже был на середине лестницы. Когда он подошел к джипу, его телефон уже трезвонил вовсю. – Бенц, – произнес он, пристегивая ремень.

– Мы ее нашли, – совершенно бесстрастным голосом сообщил Монтойя.

– Кого?

– Святую Екатерину Александрийскую.

– Что? – Бенц, положив руку на руль, замер. – Что ты имеешь в виду? Где?

– Это еще не все, – торжественно ответил Монтойя. – Она не одна.

Глава 27

Ну и денек!

Наверное, самый худший, подумала Кристи, сочиняя какой-то бредовый ответ на последний вопрос своего теста. Английский 101. Она ждала, что это будет легкотней. Но, по слухам, доктор Нортрап был самым требовательным преподавателем на кафедре английского языка, настоящим любителем совершенства и, по мнению Кристи, придурком. Он был слишком аккуратным, слишком чопорным. Он одевался в свои изящненькие костюмы, а на голове у него была идеальная прическа.

Она сомневалась, что ему больше тридцати пяти, но он выглядел старше. Жестче. Много повидавшим.

Решив, что она сделала все что могла, Кристи прошла к передней части класса и опустила свой тест в заполненную наполовину корзину на его столе. Он надевал пальто и поднял взгляд, когда она проходила мимо.

– Едете домой на День благодарения? – спросил он.

Кристи была поражена. За весь семестр он даже не вызывал ее на занятиях. Он не сказал ни единого слова ребятам, которые сдали свои работы раньше ее.

– Да. – Она кивнула и забросила рюкзак на плечо. – Сегодня.

Он одарил ее мимолетной улыбкой, хотя она казалась неестественной, словно он улыбнулся, потому что этого от него ожидали. Она была ненастоящей. Но, с другой стороны, этот тип был ходячей фальшивкой.

– Приятного вам праздника, госпожа Бенц. – Он повернулся, чтобы дать кое-какие указания своему помощнику.

– Вам тоже, – пробормотала она, направляясь к двери. Она думала, что он даже не знает ее имени. Оказалось, знает. Этот тип был не просто немного чудным, и самовлюбленным. Он будто считал, что степень доктора философии делает его особенным – человеком, перед которым следует преклоняться.

На ее взгляд, это глупо и очень странно, но в то же время все ее преподаватели были немного того. Открыв дверь и выходя на улицу, Кристи подумала, все ли преподаватели в колледже Всех Святых чудаки. Или же ей просто повезло, и в этом семестре она умудрилась попасть ко всем эксцентрикам?

В этот холодный ноябрьский день шел сильный дождь. Его капли падали на землю с такой силой, что по сторонам разлетались брызги. Уже три дня подряд Кристи забывала взять зонтик. Вполголоса назвав себя идиоткой, она подняла воротник куртки и, пригнувшись, Побежала по кампусу. Лишь несколько ребят шли по узким дорожкам, которые окружали высокие кирпичные здания и делили пополам лужайки университета. До наступления темноты оставалось еще несколько часов но весь сегодняшний день напоминал сумерки.

Кристи перепрыгнула через лужу, затем несколько замедлила бег и принялась думать о своих преподавателях. Доктор Заростер по философии был нервным, требовательным человеком, который выкрикивал распоряжения Брайану и смотрел на своих студентов с чувством превосходства – так же, как Нортрап.

Возможно, это ощущение превосходства сопутствовало успеху в области науки.

Госпожа Уайлдер, преподаватель по этой дурацкой математике, слишком сильно пользовалась косметикой и носила чрезмерно обтягивающие свитера, но в других отношениях все было хорошо. Преподаватель психологии доктор Саттер старался выглядеть спокойным, но что-то заставляло Кристи думать, что он не такой уж беззаботный, каким хотел казаться. Временами он выглядел нервным. Как-то раз он отозвал Кристи в сторонку и сказал ей, что Кристи написала работу не так хорошо, как он ожидал. «Уверен, если бы ты больше занималась, ты бы удивила себя». Ну, конечно, и откуда только он мог это знать? Если у него степень доктора по психологии... означает ли это, что он может с ходу произвести психоанализ любого человека? Затем была еще мисс Пратт, преподаватель физкультуры. Лесбиянка. Вне всякого сомнения. Пратт все убеждала Кристи участвовать в соревнованиях по плаванию, но она не могла избавиться от ощущения, что преподавательница физкультуры к ней клеится. Иногда Кристи даже думала, что мисс Пратт – парень. Было не по себе смотреть, как она вечно торчит в бассейне или в раздевалке, делая вид, что чем-то занята, а в действительности наблюдая за всем и каждым.

Кристи никогда не стеснялась своего тела, раздевалась и принимала душ после занятий в спортзале без всяких проблем, но с мисс Робертой Пратт ситуация изменилась. Эта лесбиянка ее нервировала.

Ерунда. В последние дни ее нервировали все.

А теперь еще папа опаздывал. Он позвонил ей на сотовый и сослался на новый поворот в расследовании какого-то дела, даже предложив кого-нибудь за ней прислать.

Так она и согласилась!

Парень, которого имел в виду отец, наверняка был одним из его сослуживцев и приехал бы на патрульной машине. О да, об этом она просто мечтала! Чтобы все узнали, что она дочь полицейского!

Да она скорее умрет, чем согласится на такое. Она сказала Бенцу, что подождет. Он обещал, что задержится всего «на несколько часов». Ну конечно. Она слишком долго жила с ним, чтобы в это поверить.

Она уже решила, что не будет ждать до скончания века. Если опоздание папы выйдет за пределы разумного, она снова позвонит Брайану. При этой мысли она улыбнулась. Она повернула налево у статуи святой Марии, и ей показалось, что она услышала чьи-то шаги за спиной. Кто-то еще бежал, чтобы выбраться из-под дождя. Оглянувшись, она никого не увидела. Кампус был практически пуст.

В сумерках как-то страшновато.

О, перестань.

Кратчайшим путем она направилась к библиотеке, перешагивая через две ступеньки и распахивая старые стеклянные двери. Обычно в библиотеке было полно народу, но сейчас она напоминала опустевший город. Лишь несколько студентов сидели за старыми дубовыми столами или внимательно просматривали книги на полках. Освещение было приглушенным, отчего все здание казалось заброшенным.

Она поспешила на улицу и пересекла мокрую лужайку, направляясь к Крамер-холлу. И снова ей показалось, Что она слышит шаги за спиной. Она снова оглянулась. На этот раз она увидела в тени высокого мужчину. Он казался ей знакомым, но было слишком темно, и она не смогла разглядеть черты его лица. Когда она смотрела на него, он отвернулся и быстро скрылся в густой пелене дождя.

На мгновение Кристи задумалась, а не следил ли он за ней. Нелепость. Кто будет ходить за ней по такому ливню?

У тебя появляется такая же паранойя, как у твоего отца! Бог с тобой, этот парень просто спешил поскорее укрыться от ненастной погоды. В этом нет ничего страшного. Возьми себя в руки!

У нее мелькнула мысль, что, может, это был Брайан – фигуры были почти одинаковыми, – но, с другой стороны, почему он ее не догнал? И почему он отвернулся и скрылся в тени? Нет, все это казалось бессмысленным.

Да и где вообще этот Брайан, раздраженно подумала она. Открывая дверь, она старалась не злиться. Вероятно, у него была веская причина не перезванивать ей.

– Придурок, – вполголоса пробормотала она.

Поднявшись бегом по двум пролетам лестницы, она вытерла мокрое от дождя лицо и, вытащив из кармана сотовый телефон, открыла его. Ничего. После того как позвонил отец сообщить, что он задерживается, ей больше никто не звонил. Прекрасно.

Дверь в ее комнату была открыта. Лукреция лежала на своей койке, листая новый номер «Современной невесты». Кристи узнала этот журнал, и ее чуть не стошнило. Лукреция занималась лишь учебой и мечтала выйти замуж после ее окончания. Кристи собралась было высказать какое-нибудь ядовитое замечание, но придержала язык и принялась снимать мокрую куртку и джинсы.

– Кто-нибудь звонил? – спросила она, выжимая воду из волос и занимаясь поисками чего-нибудь сухого, чтобы переодеться.

– Да. Джей. – Лукреция пила диетическую кока-колу и ела читос, разглядывая страницу с изображением нескольких тщательно украшенных тортов.

Кристи сжалась.

– Он хочет знать, когда ты приедешь домой.

– Ты с ним разговаривала? – спросила Кристи, замечая свое отражение в зеркале. Ее кожа была красной от холода, а волосы начали завиваться. – Зачем ты сняла трубку? Он бы просто оставил сообщение, и все.

– Я не подумала, просто машинально сняла трубку, не смотря на номер. – Видя кислое лицо Кристи, Лукреция закатила глаза. – Извини. Но он все еще думает, что он твой парень. Я не знала, что это так важно. – Она пожала плечами и принялась грызть еще один читос. – Он хочет, чтобы ты перезвонила ему.

– Лучше я подожду, пока не приеду домой.

– Как хочешь. – Лукреция облизала с губ сыр.

– Еще кто-нибудь звонил?

– Не-а. – Лукреция подняла взгляд с таким самодовольным видом, который просто выводил Кристи из себя. – Никто. Даже Брайан.

Кристи промолчала, но ей хотелось поскорее попасть домой, чтобы избавиться от компании своей излишне праведной соседки. Лукреция не курила, не пила, не баловалась наркотиками. Она даже никакой музыки не слушала, кроме какой-то христианской станции. Только и мечтала, что стать женой и матерью. Скукотища. Посмотрев на часы, Кристи подумала, когда же, черт возьми, приедет ее папа.

Бенц припарковался у ворот. Выйдя из джипа, он показал свой значок стоящему на часах помощнику шерифа. За старым покосившимся забором находилась заброшенная мельница.

Монтойя, стоя под дождем, разговаривал с другими офицерами. Увидев Бенца, он отошел от них и махнул рукой.

– Ну, что тут у нас? – спросил Бенц.

– Две мисс Икс. Обе мертвы. – Монтойя усиленно затягивался сигаретой. Его куртка блестела от дождя, лица было напряженным. Сумерки наступали быстро в этом сельском районе, находящемся в часе езды от города. Дождь не затихал, и его капли продолжали стучать по земле и козырьку кепки Бенца.

– Мне позвонил друг из ведомства шерифа, и я приехал сюда, – сказал Монтойя. – Ребята нашли тела. – Он показал на двух мальчишек, стоящих рядом с полицейским и какой-то женщиной.

– Что они здесь делали?

– Без ведома матери отправились на охоту. – Монтойя выпустил струйку дыма. – И нашли больше, чем рассчитывали.

Бенц пристально посмотрел на мельницу. Здание выглядело точь-в-точь как из старых фильмов ужасов. Окна были заколочены досками, цементные стены почернели от старости. К крыше тянулись лозы винограда и ежевики, а с остатков ската опускался мох. В ручье неподвижно стояла часть старого мельничного колеса.

– Кто владелец? – спросил Бенц.

– Все еще выясняем, но шериф считает, что владелец мельницы живет за пределами штата.

– А имя у него есть?

– Проверяем. Местные называют эту мельницу «жилищем старого Кайлера». Какой-то человек по имени Кайлер владел землей во времена Гражданской войны сто пятьдесят лет назад. Имя сохранилось. Мельница появилась позднее, но примерно поколение или два не работала. Вероятно, ее закрыли во время Второй мировой войны. Ближайшие соседи живут в полумиле.

– Удобно.

– И не так опасно, как шотган возле эспланады.

– Или квартиры в Гарден-дистрикт.

Бенц снова принялся обводить взглядом место. Работа уже шла полным ходом. Крошащиеся стены были освещены голубоватым светом «солнечных» прожекторов. Лучи от ручных фонариков двигались во все стороны и пронзали тень, когда офицеры, исследующие каждый дюйм мокрой земли, медленно двигались по высокой траве среди низкорослых дубов и кустарника.

– Ты допросил детей? – спросил Бенц, бросая взгляд на мальчишек.

– Да. Они мало что знают.

– Мне нужно с ними поговорить, как только я осмотрю дом внутри. – Бенц оглянулся на мельницу. Здание было окружено желтой лентой. – На месте преступления все сохранено?

– Старались как можно лучше.

– У жертв никаких документов. – Это был не вопрос, а констатация факта.

– Легко не бывает, – заметил Монтойя. – По крайней мере, с этим убийцей. Мы снимем отпечатки пальцев, сделаем фотографии, проверим, нет ли пятен крови, и как всегда займемся стоматологическими карточками.

Бенц поднял воротник.

– Давай заглянем внутрь.

– Приятного там мало. – Монтойя погасил ногой сигарету, затем поднял окурок и сунул его в карман.

Бенц взял себя в руки, проходя мимо двух детективов, которые искали на грязной дорожке следы колес. Другой освещал участок ярким светом.

– Ты точно уверен, что это наш парень? – спросил Бенц.

– Никаких сомнений. – Они прошли через покосившийся дверной проем, и в нос Бенцу ударила ужасная вонь. Ощущение было таким, словно кто-то ударил его кулаком в живот. Зловоние перекрывалось другим сильным запахом – металлическим запахом свежей крови.

Внутри здания крысы стали поспешно убегать с их пути, и Бенц стиснул зубы, впервые увидев место преступления. Его желудок едва не взбунтовался, что случалось всегда, когда ему приходилось наблюдать подобные сцены. Он подавил позыв к рвоте и усилием воли заставил себя внимательно все изучить.

Убийство произошло в центре большой комнаты. Обезглавленное голое женское тело все еще было прикреплено ремнями к гротескному колесу с шипами.

Грязный пол был забрызган кровью, а на длинном верстаке была ее голова, поставленная на перевернутое ржа вое ведро. Глаза были закрыты, недоставало клочка окровавленных волос.

– Господи, – прошептал Бенц, заметив цепочку окружавшую обрубок, который когда-то был ее шеей Тонкая цепочка ниспадала на ведро. С хрупких звеньев свисал медальон.

– Дай-ка я угадаю. Святая Екатерина Александрийская.

– Да.

Бенц снова стиснул зубы.

– Черт.

– Наш парень – самый что ни на есть чокнутый ублюдок, – заметил Монтойя на фоне гудения пылесоса, с помощью которого один из криминалистов всасывал и улавливал потенциальные улики. Фотограф сделал несколько снимков тела и самой комнаты со всех углов. Другой работал с видеокамерой. При вспышках света были видны заплесневелые внутренние стены с прожилками черных ручейков – пятен от дождевой воды и грязи, в течение многих лет просачивающихся через крышу.

– Уютная обстановочка, а? – шутливо заметил Монтойя, взгляд которого скользил по месту преступления. – Как думаешь, мог ли он выбрать более жуткое место?

– Думаю, он нашел самое жуткое.

Монтойя присел на корточки, пристально разглядывая колесо из клееной фанеры.

– Кто-то должен был сделать эту штуковину, – сказал он. – Ее не купишь в местном магазине дешевых товаров.

– Или на «еБэй»[23].

– Значит, наш убийца располагает мастерской и грузовиком, чтобы привезти эту штуковину, или же он построил ее здесь, или купил у того, кто обладает талантом созданию орудий пыток. – Монтойя наклонился еще ниже и повернул голову, направляя свой фонарик на нижнюю сторону колеса.

– Я уверен, что он построил его здесь. Это место изолировано. Он напилил фанеры, просверлил несколько отверстий, вставил самые большие шипы, какие смог найти, и установил эту проклятую штуку на своего рода револьверную головку[24].

– Похоже на старый станок для балансировки колес, знаешь, такой, который используют в гаражах, когда надевают шины.

– Значит, нужно просто толкнуть, и оно начинает вращаться. – Бенц присоединился к Монтойе, когда молодой полицейский осветил поддержки, которые включали ось, ввинченную в бетонный блок. Металлические опоры поддерживали запачканную кровью фанеру. Челюсть Бенца напряглась. – Значит, он мастер на все руки.

– А ты-то откуда знаешь?

– Потому что я строил похожую штуку. Вместо шипов были деревянные гвозди, и использовалось оно на школьном карнавале, когда Кристи было лет десять. Ребята вращали колесо, чтобы выиграть дешевые призы: всякие там свистки, воздушные шарики, игрушечные грузовики и прочее барахло.

– Как на «Угадай цену».

– Ну да, только оно называлось «Колесо Фортуны».

– Ванна[25] может гордиться.

– Как скажешь, – ответил Бенц без тени улыбки. – Но тут мы имеем дело с проклятым колесом пыток.

– Построенным священником и мастером на все руки в одном лице.

– Который может добраться до старого гаража с такой же легкостью, как и до медальонов святых. – Бенц выпрямился и заметил висящее на дальней стене большое зеркало. Стекло было гладким и целым, и на нем почти не было пыли в отличие от всех прочих поверхностей в комнате. Все остальное было покрыто толстым зернистым слоем сажи. – А это для чего? – спросил он но не успели эти слова сорваться с его языка, как он уже знал ответ. – Наш парень любит смотреть на себя во время выполнения дела.

– Черт. – Монтойя оценивающе осматривал место преступления. – Ты прав. Он настоящий эгоманьяк черт бы его побрал.

– Или Нарцисс. Зеркало проверяли на отпечатки пальцев?

– Конечно, – с недовольным видом ответила женщина-полицейский, словно сочтя слова Бенца намеком на небрежность ее и остальной группы. В латексных перчатках она тщательно обследовала каждую поверхность. – Все проверяли. – Она вполголоса что-то пробормотала насчет «городских полицейских» и продолжила свое занятие.

Бенц не стал на нее отвлекаться.

– Нужно попытаться выяснить, кто изготовил зеркало, – сказал он Монтойе. – Может, мы найдем человека, который приобрел что-нибудь похожее за последний месяц, – то же самое касается частей колеса и медальонов. Некоторые святые известны и почитаемы, но где можно достать медальон святой Екатерины Александрийской?

– Вероятно, через Интернет или в одном из тех магазинов, где продают всякое религиозное барахло. – Монтойя потер свою бородку. – И револьверная головка. Может, в каком-нибудь гараже ее не хватает. Но она выглядит старой, не такой, как те, которые сегодня подключаются к компьютеру.

– Не каждый гараж в Луизиане подходит для компьютера. Этот агрегат должен иметь серийные номера, и если они не сбиты, по ним мы сможем его проследить.

Бенц принялся снова осматривать место преступления и заметил густую лужицу крови под колесом, в которой крови было больше, чем в остальной части комнаты. Очевидно, жертва была в этом месте, прямо перед зеркалом, когда убийца отрубал ей голову. И этот чокнутый ублюдок, опуская меч, мог наблюдать за собой. Глядя на себя в зеркало, он, вероятно, кончил.

Бенц в очередной раз ощутил позыв к рвоте и тяжело сглотнул.

– Какие-нибудь следы оружия есть?

– Пока ничего не обнаружили. – Монтойя все еще продолжал водить лучом фонарика по зеркалу, и его яркий свет резко отражался в нем.

– Ты сказал, что жертв две.

– О да... – Направив яркий луч света на дверной проем, Монтойя провел Бенца через короткий темный коридор в другую комнату гораздо меньшего размера. Бенц предположил, что ее использовали в качестве склада.

– Господи! – прошептал он, заметив жертву.

У одной стены находились останки прикованной женщины, вне всякого сомнения, той, которую принесли в жертву летом этого года в праздник святой Филомены, хотя ее тело настолько разложилось, что уже никто не сможет визуально ее опознать. О том, что не съели или не утащили крысы и прочие любители падали, позаботились жара и личинки. Бенц поднес к лицу платок. Это и был тот склеп, который видела Оливия. Могила.

Голова жертвы была отрублена и, как и голова в другой комнате, лежала на ржавом ведре. Крошечная цепочка с медальоном, свисающим с того, что когда-то было шеей, сверкала в свете фонарика.

В этой комнате не было углов, и она выглядела так, как ее описывала Оливия. На стене крупными печатными буквами было написано: LUMENA РАХТЕ CUM FI. Рядом с надписью находились символы, о которых говорил ему его брат, – стрелы, пальмовая ветвь, лилии, якорь, огонь и плеть.

– Покойся с миром, Филомена, – пробормотал Бенц.

– Ну, это вряд ли, – заметил Монтойя, почесывая бородку. – Похоже, что эти буквы написаны кровью, а не красной краской, упоминаемой в книге о святых, которую я читал. Что я думаю? Это кровь жертвы. Если слова Оливии Бенчет о том, что наш парень держал здесь жертву долгое время, соответствуют действительности, значит, ему нужно было поранить ее и взять ее кровь, чтобы написать свое послание и наполнить это. – Он показал на небольшую глиняную бутылочку, оставленную на полу.

Бенц не мог не согласиться.

– И обрати внимание, с головой возились.

– Что ты имеешь в виду?

– Ее двигали. Мы работаем над версией, что она упала или ее стащили с ведра, вероятно, какое-то животное. В пыли на столе имеются волосы, кровь, кусочки засохшей плоти, но похоже, что голову вернули на первоначальное место на ведре. Вероятно, это сделал убийца. Должно быть, он вернулся, чтобы соорудить колесо или приволочь сюда последнюю жертву и проверить, как тут его прежняя работа. Затем он все разместил, как хотел.

– И он хотел, чтобы мы нашли здесь все именно в таком виде, – добавил Бенц.

– Точно. Этот гаденыш гордится своей работой. Считает себя настоящим художником.

Бенцу это не нравилось. Совсем не нравилось. Похоже, убийца издевательски насмехается над ними.

– Черт. – Он обвел взглядом комнату в поисках зеркала. Много времени на это не понадобилось, но в данном случае он заметил не одно зеркало, а пять узких панелей во весь рост, установленных на одной изогнутой стене. – Кто-то потратил время. Смотри.

Промежутки между зеркалами одинаковые, и они идеально расположены на одной линии.

– Этот парень хочет, чтобы все было тютелька в тютельку.

– И видеть себя в трех измерениях.

На стене прямо напротив зеркал цепи жертвы были намотаны на толстый деревянный столб.

– Вот почему Оливия видела только фрагменты, – заметил Бенц. – Я думал, это из-за того, что она приезжала и уезжала из Луизианы, потому что она была далеко, а на самом деле ее образы были разъединенными.

– Из-за кривизны стены он не мог воспользоваться большой панелью.

– Сукин сын. – Бенц смотрел на тонкие полоски зеркал. – Нужно проверить производителя и дистрибьютора; затем все торговые точки в штате и в Интернете. Будет странно, если один человек станет покупать пять одинаковых зеркал. Мы вернемся к лету. До одиннадцатого августа. Вдруг нам повезет, – подумал он вслух, впервые чувствуя, что, возможно, появился способ выследить и поймать этого парня. – Мы будем проверять по разным источникам, кто покупал зеркала, медальоны святых, облачение священника, снаряжение для лыжников, инструменты и оружие.

– Это будет легко, – заметил Монтойя.

– Возможно, легче, чем ты думаешь, – ответил Бенц, когда они проходили по короткому коридору и затем через другую комнату на улицу. Дождь по-прежнему лил как из ведра, и его капли сверкали в лучах мощных Фонарей и фар окружающих машин. – ФБР должно нам помочь. – Он взглянул на Монтойю. – Где они, черт возьми?

– Едут.

Бенц большими шагами подошел к патрульной машине, где под несколькими зонтами стояли дети, обнаружившие трупы, и женщина лет сорока. Мальчики были одеты в свитера, джинсы и туристские ботинки и казались напуганными до смерти.

– Кении и Донни Сотелл, – представил Монтойя, – и Их мать Линда. А это детектив Бенц. – Монтойя сделал жест в сторону старшего из двух братьев. – Почему бы тебе не рассказать детективу Бенцу, что произошло?

Ребята, старшему из которых было лет двенадцать были бледны как полотно. Их в равной степени тревожил разговор с полицейскими и отвратительные сцены, которые они видели. В основном говорил Кении, старший, а Донни, главным образом кивая, подтверждал его слова. Рассказ был очень простым. Мальчики, живущие примерно в трех милях вдоль главной дороги, тайком от мамы отправились на охоту. Взяв ружье и следуя за своей собакой Роско, они пошли по следам оленя через лес к старой мельнице, где они, не посмотрев на знак «Вход воспрещен», пролезли через дыру в заборе. Роско что-то почуял, поэтому они вломились в здание, считая, что оно окажется «клевой» крепостью или тайным убежищем. Затем они до смерти перепугались, прибежали домой, рассказали обо всем маме, и Линда вызвала местные власти.

– Вы бывали здесь раньше? – спросил Бенц, и оба паренька энергично покачали головой. Несмотря на зонтик и капюшоны, у них по носу стекали капли дождя.

– Мы раньше никогда не переходили через эту дорогу, – сказал Кении, и Донни кивнул. – Уж по крайней мере, досюда мы не доходили...

– Никогда не крутились возле старой мельницы?

– Нет, сэр.

– Значит, вы никого здесь не видели, никаких машин или грузовиков, может быть, каких-нибудь незнакомых или все-таки что-то видели? – Ребята снова в унисон покачали головой. Бенц поднял брови. – А вы? – спросил он у их мамы.

– Никогда. Я редко езжу в эту сторону. На работу и за ребятами в школу я еду другой дорогой. – Ее волосы начали завиваться от дождя, и она приобняла обоих сыновей за плечи. Будто боялась, что он заберет их обоих за нарушение неприкосновенности частного владения. – Я обычно езжу в южном или восточном направлении, а не в северном. И даже если приходится выезжать на главную дорогу, я здесь не проезжаю.

Бенц ей верил. Боковая дорога к мельнице находилась в четверти мили от проселочной дороги, которая отходила от главной магистрали. Мельница была так далеко от большой дороги, что, вероятно, никто, кроме местных старожилов, о ней не знал.

Не считая убийцы. Каким-то образом он узнал о жилище старого Кайлера и дважды воспользовался им для свершения своих жутких дел.

– Мы вам еще для чего-нибудь нужны? – спросила миссис Сотелл. – Отец этих ребят вот-вот будет дома, и мне пора подавать ужин. И он, конечно, захочет поговорить с Кении и Донни о том, что они взяли собаку и оружие. – Она бросила на каждого из сыновей осуждающий взгляд и крепче сжала пальцами их плечи.

– Нет, спасибо, больше от вас ничего не требуется. – Он вытащил из бумажника свою визитку. – Если вы что-нибудь вспомните, – он показал пальцем на одного мальчика, потом на другого, – позвоните мне.

– Хорошо, – пообещала Линда и повела их к пикапу, стоящему возле ворот.

– Ну, что думаешь? – спросил Монтойя.

– Мальчишки говорят правду. Они были напуганы до смерти.

– Я попытаюсь выяснить насчет владельца этой мельницы, а ведомство шерифа уже опрашивает соседей. Если кто-нибудь что-нибудь видел, мы об этом узнаем.

– Но когда? – подумал Бенц вслух.

– Думаешь, он будет убивать все чаше и чаще?

– Да, – ответил Бенц, пристально глядя на мельницу, напоминающую крепость. – Мне кажется, в этом можно не сомневаться.

Глава 28

– Говорю вам, я ничего не знаю о младенце, которого отдали на усыновление. – Рэмси Джон Додд был непреклонен.

– Моя бабушка ничего об этом не говорила? – спросила Оливия, растягивая телефонный провод так чтобы она могла наполнить водой миску Хайри С. Этот проходимец вполне мог бесстыдно солгать.

– Мне – нет.

– Я понимаю, что вы слишком молоды, чтобы непосредственно в этом участвовать, – сказала Оливия, поворачивая кран, – но я подумала, может, она говорила вам что-нибудь о ребенке или назвала вам имя адвоката, услугами которого она пользовалась, прежде чем наняла вас.

– Я не знаю, был ли у нее раньше адвокат. – Голос Рэмси Джона был невероятно приятным и дружелюбным. – Но вот что я вам скажу. Я обязательно просмотрю все свои папки, и если что, сразу вам сообщу.

– Я была бы вам очень признательна, – ответила Оливия и представила адвоката, откинувшегося на спинку потертого стула и положившего ноги на стол в этой своей конуре, которую он называл офисом. – Спасибо, Р.Д. – Она закрыла кран.

– Не стоит благодарности. Всегда рад служить. – Он повесил трубку, и Оливия поставила собачью миску на пол. Если у тебя есть брат, это еще не означает, что он убийца. По теории Бенца, убийца – кто-то из близких тебе людей, какой-то родственник, но это лишь теория.

Она потерла шею.

Хотя, с другой стороны, это может быть правдой.

Пока она так и не выяснила, жив ли ее брат.

Кому бы могла довериться ее бабушка? Если не адвокату, то кому? Сестре? Они все были мертвы. Оливия забарабанила пальцами по столу. Бернадетт заявила, что понятия не имеет о том, что случилось с ее сыном. Реджи предположительно вообще не знает о его существовании. Однако... это было не так... разве он не сказал, что она единственный оставшийся его ребенок и что он потерял остальных? Знает ли он, что случилось с младенцем? Сумеет ли она побороть свою гордость и снова поговорить с донором спермы?

Судя по разговору с матерью, нет никаких публичных записей о рождении; никаких больничных записей, но это было единственной имеющейся у нее нитью.

Поэтому тебе лучше позвонить Бенцу. Он полицейский. Он раздобудет информацию быстрее, чем ты.

Она протянула руку к трубке, но гордость не позволила ей поднять ее. Ведь прошли считаные часы с того момента, как он отверг ее в этой самой кухне. Одна ночь любви... грустная улыбка тронула ее губы, когда она вспомнила, как лежала в его объятьях, чувство тепла и безопасности, которое она так мимолетно ощутила, когда он обнял ее и она услышала его ровное дыхание и сильное биение его сердца.

Что ж, все кончено. Он ясно дал это понять.

Она взяла швабру и принялась подметать пол. Зазвонил телефон, и она, выметая шелуху из-под клетки Чиа, сумела снять трубку и зажать ее между плечом и ухом.

– Это Бенц. – Голос холодный и профессиональный. У нее слегка екнуло сердце, прежде чем она отставила швабру в сторону. Судя по шуму двигателя и потрескиванию полицейской рации, он говорил по сотовому. – Я подумал, вам будет интересно узнать, что мы нашли этих жертв.

О господи.

– Так скоро? Подождите, жертв? Их несколько? Было убито несколько женщин?

– Две мисс Икс. Все, как вы описали, – признал он чуть менее резким голосом. – Одна была прикована к стене, и вокруг нее были символы, другая прикреплена к колесу.

– И обе...

– Да. Обезглавлены.

Ей стало не по себе, и она бросилась к раковине, думая, что ее сейчас вырвет. Вообще-то она должна была почувствовать некоторое удовлетворение от того, что оказалась права и доказала, что скептики ошибаются.

Но вместо этого она испытывала ужас. Ослепляющий парализующий ужас.

– Обе жертвы были в одном и том же месте, – объяснил он.

У нее защемило в груди, когда она вспомнила этих женщин и их страдания. Пока она выдвигала стул и садилась на него, Бенц рассказал ей о том, что видел, как она подозревала, опустив некоторые особенно жуткие подробности.

– Все было, как вы описали, до малейшей детали. За исключением того, что склеп был в действительности старым хранилищем.

Ей хотелось плакать. Она чувствовала себя слабой и беспомощной. Со всей ясностью она вспомнила эти видения, вспомнила сами моменты, когда женщин лишали жизни. И она была вынуждена в ужасе смотреть на это, не в силах что-либо сделать. Трубка дрожала у нее в руке. Правая все еще была забинтована. А зеркало наверху было разбито.

– Мы схватим его, Лив... Оливия, – более добродушно сказал Бенц, и ее сердце дрогнуло.

– Когда?

– Не знаю.

Сколько еще пыток и убийств ей придется наблюдать? У нее по щекам и подбородку потекли слезы и стали капать на стол.

– Послушайте. Я знаю, что это тяжело...

Она сильно заморгала. Никто не может этого понять. Никто.

– ...А пока департамент санкционировал для вас круглосуточную охрану. – Она сильно сглотнула и вытерла рукой слезы. – Ребята Оле Олсена приезжали?

– Да. – Она кивнула, окидывая взглядом кухню, хотя знала, что он ее не видит. Сидящая на жердочке Чиа издала пронзительный свист. Оливия с трудом выдавила улыбку. – Это не сигнализация, а комментарий Чиа, но поверьте мне, здесь столько всяких штучек, что я даже не знаю, что с ними делать. Наверное, нужно иметь диплом электротехника, чтобы понимать, как устроена эта система.

– Просто убедитесь, что вы ею пользуетесь.

– Хорошо... если я когда-нибудь смогу в ней разобраться. – Выше голову, Оливия. Если ты будешь сидеть и плакать, жертвам это не поможет, да и тебе самой легче не станет.

– Вы умная женщина. У вас все получится, – произнес он, но его комплимент мало ее утешил. Женщины умирают, а она ничего не может сделать. Ничего. – Оливия? С вами все в порядке?

Она стиснула зубы.

– Нет. В каком-то смысле я чувствую себя ответственной за это.

– Это не ваша...

– Я знаю, знаю! Но это тяжело. – Она тщетно пыталась взять себя в руки. – Послушайте, я как раз собиралась вам позвонить. Вы спрашивали, есть ли у меня братья или сестры, и я сказала нет, но недавно я заглянула в нашу семейную Библию и обнаружила, что у меня есть брат.

– Я знаю.

Она застыла.

– Вы знаете?

– Я слышал, что у вашей матери родился сын до того, как она вышла замуж за вашего отца. Она отдала его. Частное усыновление. Пока никакой информации о нем.

– И вы мне не сказали? – спросила она, мгновенно вспыхивая. Может, она совсем не знает Бенца. Она смирилась с тем, что они не могут быть любовниками. Пришла к болезненному выводу, что Бенц разрывает их недолгие отношения не только из-за профессиональной этики, но и из-за того, что он просто не способен позволить себе слишком сильно сблизиться с женщиной. Несомненно, он когда-то обжегся, и обжегся очень сильно. Несмотря на все это, он должен был потрудиться рассказать о ее брате. – А вы не подумали, что мне, возможно, захочется об этом узнать?

– Это одна из причин моего звонка. Я узнал об этом сегодня днем, перед тем как меня вызвали на место преступления. Я позвонил вам сразу, как только смог.

Она мысленно досчитала до десяти, пытаясь успокоиться. Не получилось.

– Как вы узнали?

– От одного из бывших мужей вашей матери. От Оскара Кантрелла.

– Владельца «Бенчмарк Риэлти».

– Да. Как-то раз Бернадетт слишком много выпила и проболталась. Мне нужно поговорить с ней.

– Вы только зря потратите время. – Оливия прислонилась бедром к столу и устремила взгляд на веранду. По ограде прыгала ворона. – Я уже говорила с ней о моем брате. Либо она не знает, либо не хочет говорить, кто его усыновил. Я не знаю, действовала ли она через адвоката или же моя бабушка все устроила сама.

– Департамент уже занимается поисками по округу и в государственном архиве, – сообщил Бенц. – А также в больницах и клиниках.

– Не думаю, что Бернадетт обращалась в больницу, – заметила Оливия. – Моя бабушка многим занималась за свою жизнь. В том числе с гордостью называла себя акушеркой, хотя у нее не было лицензии.

– Значит, вы думаете, что ваша мать не обращалась к врачу до родов?

– Очень сильно в этом сомневаюсь.

– Мне пора. Кто-то прислал мне сообщение на пейджер, – произнес Бенц. – Берегите себя. Если что-нибудь увидите или почувствуете хоть малейшую опасность, звоните мне.

– Ладно, – пообещала она, – а вы схватите этого парня, хорошо?

– Я над этим работаю.

– Поймайте его поскорее, Бенц. Поскорее.

...Кристи была в ярости. Она плюхнулась на пассажирское сиденье джипа и скрестила руки на груди.

– Три часа, – сказала она, когда он заводил машину. – Черт! Я прождала целых три часа!

– Я же звонил, – заметил Бенц. – И предупредил, что задерживаюсь.

Она сердито уставилась в окно, желая, чтобы ее отец был кем угодно, но только не полицейским из отдела по расследованию убийств. Она ненавидела его профессию. Просто невыносимо быть дочерью копа.

Он выехал с парковки рядом с Крамер-холлом. На кампусе машин было мало; большинство студентов уехали раньше.

– Я же предложил, чтобы за тобой кто-нибудь заехал.

– Да я и сама могла найти, кто бы меня подвез, – проворчала Кристи. – Если ты был так занят...

– Дело было очень важным.

– У тебя всегда что-нибудь важное, – бросила она в ответ. Господи, почему она не осталась в колледже? Прямо сейчас она бы могла пить с Брайаном пиво, делать вид, что они занимаются уроками, и целоваться в его комнате... А вместо этого ей придется пять дней просидеть в квартире своего отца, уклоняться от звонков Джея и жалеть, что она не в колледже Всех Святых. К этому времени года некоторые студенты трогательно тосковали по дому, но Кристи жалела, что едет домой, в эту коробку, из которой они, по клятвенным заверениям Рика, когда-нибудь переедут. Черта с два они переедут. Он любил эту квартиру, и теперь, когда Кристи там не жила... она почувствовала укол вины. Он платит за ее учебу. Большие бабки. На свое жалованье он не мог ничего себе позволить, пока она училась. Но она все равно злилась. Сильно злилась.

Развалившись на пассажирском сиденье, она сердито смотрела в окно.

– Мама никогда не опаздывала, когда забирала меня, – сказала она и краем глаза увидела, что губы Бенца напряглись. На такую реакцию она и рассчитывала. Она редко прибегала к подобным «маминым» средствам только лишь в тех случаях, когда она была по-настоящему выведена из себя. Сегодняшний день был как раз из таких, поэтому она открыла мысленный ящик и вытащила оттуда длинный меч, который, как она знала, поразит отца в самое сердце. Вонзив его, она решила его немного повернуть. – Терпеть не могу то, что ты полицейский. И мама терпеть не могла.

– Она знала, что я надену форму, когда выходила за меня. – Он включил дворники.

– А у меня не было выбора.

– Никто из нас не может выбирать родителей, – ответил он, едва шевеля губами, затем бросил на нее взгляд, проезжая по узким улицам кампуса. – Тебе просто повезло.

Он что, шутит? Нет. На его лице не было даже тени улыбки. В этом вся проблема. «Детектив» Рик Бенц всегда был слишком серьезен. Он почти не улыбался; правда, в последнее время она не давала ему никаких поводов для веселья. Когда-то он был более беззаботным, но это прошло. Она немного жалела, что так с ним обошлась. Ее гнев частично рассеялся, как только она заметила, что он пытается стать хорошим отцом и устранить имеющееся между ними отчуждение.

– Звонил Джей. Кажется, он хочет, чтобы ты пришла к нему в гости на День благодарения.

Она шумно выдохнула.

– Мы с Джеем расходимся.

– О? – Он притормозил на красный сигнал светофора. – Он об этом уже знает?

Кольцо в ее кармане неожиданно стало таким же большим, как шина гигантского грузовика.

– Я собиралась сказать ему об этом лично.

– Хорошая мысль. – Он нахмурился, словно ему довелось пройти через что-то похожее. О да, верно. Ни за что. Только не мужчина, женатый на своей работе. – Наверное, тебе стоит сообщить эту печальную новость помягче.

Теперь отец дает ей советы относительно ее личной жизни. Ну и ну!

– Ты кто? Дорогая Эбби[26] или доктор Сэм?

Его губы чуть приподнялись с одной стороны.

– Джей – хороший парень.

– А я думала, он тебе не нравится.

– Мне не нравится никто из тех, с кем ты встречаешься.

– А то я не знаю, – проворчала она и задумалась, стоит ли говорить ему о Брайане. Но он как-то не слишком обрадовался, что она расстается с Джеем, и ему не понравится, что она встречается с парнем, которому около тридцати. Ни за что. Бенца удар хватит. Вероятно, он начнет проверять Брайана по компьютерам в департаменте или хуже того, встретится с ним и устроит ему допрос с пристрастием. Спасибо, не надо. Пора сменить тему. – Так ты, значит, расследуешь дело о серийном убийце?

– Да.

– Такое же трудное, как последнее?

– Они все трудные, – ответил он и выехал за ворота кампуса, где движение было значительно интенсивнее. Фары и уличные фонари разгоняли темноту. – Но вообще-то да, это дело, наверное, хуже, чем дело Религиозного Убийцы.

– Почему?

Он заколебался.

– Господи, папа, ты можешь мне доверять.

– Оно просто больше меня затрагивает. Некоторые жертвы были студентками.

– Да, я знаю. – Она прекрасно понимала, что это его взволнует. – Об этом ходят разговоры, и в колледже сделали объявление. Мы должны быть предельно осторожными.

– Лучше следуй этому совету.

Она закатила глаза, но не стала говорить ему, чтобы он не лез в ее жизнь.

– Значит, ты собираешься поймать этого парня?

– Можешь не сомневаться.

– И тогда ты снова станешь знаменитым.

– Или печально известным. – Он одарил ее мимолетной улыбкой и дал полный газ, выехав на автостраду. Он даже не стал жаловаться, когда она настроила радио на «свою» станцию, а не на это отстойное «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей», которое он слушал. Старье. Джаз. Маловразумительная музыка, которую непросто найти на компакт-дисках, и, конечно, это ток-шоу, от которого он приходил в восторг. «Полуночные Признания» с доктором Сэм. С минувшего лета, когда этот Религиозный Убийца разгуливал на свободе, ее папа слушал эту станцию. Это было странно. Кристи сама познакомила его с доктором Сэм, и без ведома Бенца даже пару раз ей звонила и получила несколько советов от радиопсихиатра.

Что ж, кто бы так не поступил после всего того, что она узнала о себе, своей маме, о человеке, которого считала дядей, и о человеке, который ее вырастил. Все они жили во лжи. Вероятно, поэтому и погибла ее мама. Почему же еще Дженнифер потеряла управление машиной и врезалась в дерево? Официально не признавали, что она находилась в состоянии алкогольного опьянения, – ни в коем случае. Дженнифер Бенц ненавидела большие дозы алкоголя почти так же сильно, как профессию своего мужа. И в тот день была ясная погода. Другие машины в катастрофе не участвовали. Но в ее крови обнаружили следы валиума... Пропади оно все пропадом.

Кристи начинала верить, что ее мать ненавидела себя. За все те ошибки, которые она совершила в жизни. Чем больше Кристи узнавала о психологии от чудаковатого доктора Саттера, тем больше она убеждалась, что ее мать была поглощена ненавистью к самой себе. Почему? Потому что она запуталась. Трахалась со своим деверем, который, ко всему прочему, был священником, что кончилось беременностью, и затем жила с ложью. Хуже того, годы спустя она снова начала встречаться с отцом Джеймсом. Словно он был запретным плодом, и с непреодолимой силой тянуло к нему. Неудивительно, что она обращалась к психиатру, а ее отец пристрастился к бутылке. А затем еще произошел неприятный инцидент, когда Бенц по ошибке застрелил паренька, который, как ему показалось, хотел выстрелить в его напарника. Это произошло в Лос-Анджелесе. Как и все стальное.

Итак, они переехали на восток. В Новый Орлеан. Единственное место, где ее папа смог устроиться в полицию детективом. Да, это имело большой смысл. Иногда Кристи хотела, чтобы они жили где-нибудь в центре страны, например в Канзасе или Оклахоме. Ее мама по-прежнему была бы жива и занималась бы садоводством. Папа, как любой обычный человек, продавал бы страховые полисы или недвижимость. Они жили бы в красивом двухэтажном доме, окруженном частоколом, завели бы собаку, кошку, и у нее был бы старший брат, который бы за ней присматривал, и младшая сестра, с корой бы она ссорилась и делилась секретами. Там было патио с барбекю и, может быть, одни из тех старомодных качелей на переднем крыльце и... Она прекратила мечтать.

Хватит витать в облаках!

Она посмотрела на человека, который называл себя отцом. От уголков глаз у него веером расходились морщинки, когда он прищуривался, глядя на дорогу, го губы были тонкими, и она знала, что он думает о расследуемом деле. Нельзя сказать, что она винила его это.

В конечном счете, он был не таким плохим парнем. Для склонного к паранойе, излечивающегося от алкогольной зависимости полицейского из отдела по расследованию убийств.

Избранник был в неистовстве.

Голова гудела, и казалось, что она вот-вот взорвется.

Ни молитвы, ни порка не могли успокоить его.

В одиночестве в своем святилище он стоял голым и трясся возле маленького столика, беспокойно листая страницы своей книги. Затем в отчаянии он качнулся назад. Сердце у него бешено колотилось, голова горела. Праздник святой Оливии был в июне... нет, это совсем не подходит. Он не сможет так долго ждать, чтобы принести ее в жертву, и Оливия даже не была канонизирована... нет, нет... У него начал выступать пот. Сердцебиение ускорилось до крайности. Затем еще была Олива... праздник пятого марта, нет, нет... В голове у него свирепствовала настоящая буря, и он несколько раз глубоко вздохнул.

Успокойся.

Мысли рационально.

Другие женщины, которых он принес в жертву, не соответствовали именам святых, которыми они должны были стать, не так ли?

Нет. Он должен был давать им другие имена.

Ему придется придерживаться своего первоначального метода и дать Оливии другое имя. Вот и все. Он впал в замешательство. Его миссия казалась неясной. Иногда он сомневался сам... если бы только он мог кому-нибудь довериться. Раньше у него был ученик, и он обретал утешение, делясь с ним... но теперь он был лишен такой возможности, и ему приходилось прибегать к исповеди... когда сомнения становились невыносимыми, он мог исповедаться, не боясь быть раскрытым.

Он закрыл глаза и обратился с молитвой о ясности. Именно в этом он сейчас нуждался. Со времени последнего жертвоприношения ему недоставало ясности. Сам ритуал поднимал его до божественного состояния, которое он испытывал при каждом жертвоприношении, но потом, на этот раз слишком скоро, впадал так глубоко в черные пучины отчаяния, что даже сомневался в своей миссии.

Он попытался вспомнить последнее действо, вызвать в воображении лицо Екатерины Александрийской, когда он поднял свой меч, но даже это не вызвало у него эйфории или возбуждения. И все из-за этой женщины. Оливии. Она становилась все ближе. Он чувствовал ее. Она наблюдала за ним и хотела его остановить.

Это проверка. Господь всегда ставит перед тобой задачу, и ты должен не сомневаться в своей миссии.

– Держись, – сказал он себе и затем, несколько раз вздохнув, снова принялся листать свою книгу, внимательно просматривая каждую тонкую страницу. Выбор святых был очень широк... ему просто нужно найти идеальную – да, вот в чем дело, с ним говорит бог. Это должно быть скоро. Да... да... Вот!

Св. Бибиана... Вивиан... похоже на «Оливия», в этих именах много одинаковых букв. Не то чтобы это имело большое значение, но... о да... каким образом ее истязали. Он принялся жадно читать, уже думая о своей миссии. Святую Вивиан заперли в сумасшедшем доме и регулярно секли. В конечном счете, ее отдали на растерзание собакам... которые, что удивительно, не захотели ею поживиться.

Он постучал пальцами по странице. Очевидно, эти жалкие шавки просто не годились для этого, их не натаскивали должным образом... и они не были голодны.

Ему надо будет заняться исследованиями. В библиотеке. Ротвейлер? Питбуль? Или помесь с волком... о, это будет приятно, и существуют мерзкие типы, которые разводят таких животных, без документов, тайком от властей... и место, что ж, о нем уже позаботились... него есть кнут... он бросил взгляд на стену, где рядом изображением Мадонны висела старинная «кошка». О да-а-а-а...

Избранник наконец успокоился. Головная боль уменьшилась до тупой раздражающей пульсации. Он снова ясно представлял себе свою миссию. Он улыбнулся и перекрестился у алтаря, затем нашел свои фестонные ножницы и принялся вырезать изображение святой Вивиан... прекрасной... набожной... с гладкой кожей похожей на Оливию Бенчет...

Глава 29

– Просто не верится, что ты сумела найти сюда дорогу! – воскликнула Оливия, распахивая дверь. В эту среду поздним утром Сара Рестин стояла на переднем крыльце дома Оливии. – Господи, я так рада тебя видеть! – Оливия обняла подругу и сказала: – Не обращай внимания на собаку. – Хайри С, как обычно, заливался лаем и носился кругами, вызывая цепную реакцию ворон и белок, которые каркали и ворчали, прячась в деревьях вокруг.

– Я же сказала, что еду, разве нет? – спросила Сара, вцепившись в подругу, и стараясь отодвинуться от Хайри С. Оливия помнила, что Сара не любит животных и особенно боится собак из-за того, что в детстве, когда она каталась на велосипеде, собака укусила ее за ногу. – Мне повезло, я села на ранний рейс... очень ранний, – сказала Сара, осторожно наблюдая за псом.

– Но ты собиралась сначала позвонить.

– Ну, я в Интернете нашла указания, как сюда добраться, и решила рискнуть! Это замечательно, – добавила она. Затем потянулась к ручке своей сумки на колесиках. – Это так...

– Не похоже на Тусон?

– Да, наверное, в этом все дело, – согласилась Сара, внимательно окидывая взглядом все вокруг. С тех пор, как Оливия видела ее в последний раз, она похудела, ее волосы стали короче и приобрели более насыщенный рыжий цвет, но глаза выдавали все. В уголках появились морщины, а из-за синих кругов они выглядели несколько жутковато. – Я собиралась сказать, что ты живешь так далеко и обособленно... у черта на куличиках.

– Дом, милый дом, – поддразнила ее Оливия, когда Сара отступила на шаг.

– Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже.

– Не обманывай. Я знаю, на кого я похожа. – Они вместе завезли сумку в дом, и когда они проходили мимо книжного шкафа, Сара бросила взгляд в зеркало над ним. – Ах. Ты только посмотри. За последний год я состарилась на двадцать лет. – Она покачала головой. – Этот Лео меня просто убивает. Поверить не могу, что он хочет развестись.

– Давай пока не будем об этом. У нас масса времени. – Она направилась к лестнице. – Иди за мной, я покажу тебе твою комнату.

– Ну, ты прямо как коридорный в отеле «Риц».

– Именно.

Сара выдавила краткий смешок, поднимаясь по лестнице, и положила свои вещи во второй спальне. Но через несколько минут, когда они сидели внизу и пили кофе со сливками, она снова помрачнела.

– Если я не разыщу Лео, мне придется нанять адвоката, – признала она и посмотрела в окно на реку. Через тонкую дымку, поднимающуюся между голых веток в зарослях карликового дуба и кипариса.

– Тебе нужно это сделать в любом случае. Просто чтобы ты знала свои права. Без помощи тебе не обойтись.

– Надо думать, – произнесла Сара каким-то неубедительным тоном и опустила руку, чтобы почесать пса за ушами. Хайри С вытянул шею, требуя внимания. – Я никогда, никогда не думала, что мне придется разводиться. Я просто в это не верю.

– Я знаю, но с таким поведением Лео тебе будет чертовски трудно оставаться за ним замужем. – Оливия допила свой кофе. Чиа в клетке стала издавать шумные гортанные звуки.

– Да у тебя тут просто зверинец, а?

– Оба этих питомца достались мне по наследству от бабушки. Но знаешь, теперь я просто не могу жить без них. – Словно понимая, что речь идет о нем, Хайри С начал стучать хвостом по полу.

– Я... я как-то не очень люблю животных, – призналась Сара.

– Знаю, но мои совершенно безобидные, поверь мне. Ну, если только не совать нос в клетку Чиа.

– Ни в коем случае. А он? – Она показала пальцем на пса.

– Настоящий трусишка, но не говори ему, – театральным шепотом произнесла Оливия. – Это ранит его самолюбие, а я не могу позволить себе психотерапию для собак.

– Очень смешно.

– Я тоже так подумала. О, черт! – Оливия взглянула на свои часы. – Слушай, мне очень не хочется тебя оставлять, но мне нужно несколько часов поработать в магазине, потом заехать в университет и сдать кое-какие книги в библиотеку. Вернусь часов в шесть.

– Все равно мне нужно в город. У меня есть квитанция мотеля, в котором останавливался Лео. Посмотрю, удастся ли мне его найти.

– Ты уверена, что хочешь этого? У меня дурное предчувствие.

– Он мой муж, – заметила Сара и допила свой кофе. Затем уверенно поставила чашку на стол, словно наконец приняла решение. – Я попытаюсь проследить за Лео, проверю, сможет ли он посмотреть мне в глаза, и затем попытаюсь поговорить с ним. Посмотрю, найдем ли мы общий язык. Вернусь сюда через несколько часов. Если буду задерживаться, позвоню.

У Оливии не было возможности помешать Саре это сделать – разве что связать ее по рукам и ногам, запереть в комнате или же велеть Хайри С не выпускать ее из дома.

– Ладно, – наконец согласилась она, – но будь осторожна. Я серьезно. У нас появился очередной серийный убийца.

– Проходя по аэропорту, я прочитала об этом в заголовках газет, – сказала Сара. – Просто жуть какая-то. – Но было очевидно, что ее больше интересует Лео, чем разгуливающий по Новому Орлеану убийца.

– Я не шучу. Не будь беспечной.

– Оливия, тебе кто-нибудь говорил, что ты принимаешь все слишком близко к сердцу?

– Нет, говорили как раз обратное. Но для этого есть причина. Каким-то образом я связана с убийцей. Я «вижу», как он убивает своих жертв.

– Ты это видишь? Господи!

– Физически меня там нет.

– А, ты имеешь в виду эти видения... о, брось, Оливия.

– Правда, я все это вижу. – Вероятно, выражение ее лица убедило Сару перестать спорить.

– Значит, ты видишь, как он убивает людей в этих видениях, как и тогда в Тусоне, когда у тебя были ужасные головные боли.

– Теперешние видения сильнее.

Сара бросила на нее скептический взгляд.

– И что ты сделала?

– Рассказала обо всем полиции и поставила систему безопасности.

– Не может быть! Что, серьезно?

– Да. Пойдем, я тебе покажу, как она работает. – Она показала Саре систему и сообщила ей код отключения сенсоров, чтобы она могла входить и выходить из дома без срабатывания сигнала тревоги.

– Ладно. Я поняла, – сообщила Сара, хотя Оливия в этом сомневалась. Неверность мужа беспокоила ее подругу гораздо больше, чем собственная безопасность.

– Хорошо. Обещай мне, что будешь осторожна. Я говорю на полном серьезе. Полиция считает, что он Может сделать меня своей мишенью.

– Из-за каких-то видений? О брось... Слушай, Оливия, ты и вправду слишком беспокоишься. А я уже большая девочка. И могу о себе позаботиться.

– Сара...

– Ладно, ладно. Разве я не сказала, что буду осторожной? Ну, правда, правда. А теперь расслабься. Мы замечательно отпразднуем День благодарения! – Следующие пятнадцать минут Сара «устраняла ущерб», нанесенный ее макияжу и прическе, непрерывно болтая о том, как она зла на Лео, затем схватила свою сумочку и умчалась на взятой напрокат машине.

Оливия задержалась лишь на несколько минут.

Въезжая в город, она подумала, до какой степени откровенной она может быть со своей подругой. Она уже сказала ей о видениях, попыталась предупредить ее, но стоит ли говорить что-нибудь еще? Сара действовала необдуманно.

Есть еще и другие вопросы, подумала Оливия, вливаясь в поток автомобилей возле автострады. Машины Сары уже не было видно. Рассказывать ли Саре о ночи, проведенной с Бенцем? О том, что ее странным образом влекло не только к Бенцу, но и к приходскому священнику? А как быть с тем, что где-то у нее есть родной брат, которого она ни разу не видела?

Крепче сжав руль и посмотрев на свои обеспокоенные глаза в зеркале заднего вида, она решила попридержать язык. Да и Саре все равно это неинтересно. Оливия предупредила ее об убийце. А теперь она могла предложить Саре лишь сочувствие, потому что знала, что Лео Рестин разобьет сердце своей жены.

Если только Оливия этому не помешает.

Но как?

Нет... погоди... Может быть, Саре нужен совет не Оливии, а человека, которому она сможет излить душу, которому она сможет доверять, который помог бы ей помочь себе самой. Сейчас Оливии стало лучше. Она знала, с кем нужно поговорить Саре. Она ведь католичка, не так ли? И не было более привлекательного священника, чем отец Джеймс Маккларен.

...Сегодня вечером я лишил человека жизни. Это признание не выходило у Джеймса из головы с момента, как он услышал его по телефону две ночи тому назад. После этого он глаз не мог сомкнуть. Ожидал ли он очередного звонка и того, что этот шепчущий голос будет искать примирения?

Изнемогающий от усталости Джеймс вошел в неф. Он был обеспокоен, о, очень обеспокоен. Неужели чувство юмора создателя настолько извращенное и мрачное, думал он, что бог использует муку Джеймса, его знание, что убийца разгуливает на свободе, и телефонное общение с ним в качестве его собственного искупления за грехи, которые отец Джеймс совершил против своего брата, против своих обетов и наконец против самого бога.

Джеймс часами молился, еще больше искал совета прелата Роя и всегда получал один и тот же совет. «Поговори с господом, Джеймс. Это твое испытание. Ты должен сохранять веру и надежду. Ты не можешь открывать какой-либо из грехов молящегося. Это часть твоей договоренности с богом». У прелата Роя была добрая улыбка, но за его блаженным выражением лица скрывалось кое-что еще. Что-то темное таилось в глубине. Неосязаемая меняющаяся форма.

Джеймс достаточно хорошо изучил человеческую психологию и повидал немало семейных пар и одиноких людей, чтобы распознавать вину и страх, когда он их видел. Они были братом и сестрой и всегда шли рука об руку. Разве сам Джеймс не чувствовал их колючее, неприятное присутствие в своей собственной душе?

Он остановился у алтаря и поднял взгляд на большой крест, где висел объемный образ Иисуса. От тернового венца у него на лбу выступила красная кровь, рана на боку кровоточила, а на гвозди в его руках было невыносимо больно смотреть.

– Помоги мне, – прошептал Джеймс и преклонил колена. – Пожалуйста. – Он выпрямился и, обернувшись, к своему удивлению, обнаружил, что возле двери кто-то стоит. Не просто женщина, а сирена из его снов. Оливия Бенчет.

Его сердце на мгновение затрепетало, прежде чем он напомнил себе, что он никогда не должен допускать повторения ранее совершенной ошибки. Она была просто еще одним членом его обширной разрозненной паствы. Выдавив теплую улыбку, дабы скрыть муку в своей душе, он бодро зашагал ей навстречу.

– Оливия, – сказал он, протягивая руку. – Рад вас видеть.

– Я вас тоже, отец. – Она слегка покраснела, и румянец выгодно подчеркнул ее широкие золотистые глаза и вьющиеся волосы.

– Чем могу помочь?

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить, – ответила она, и его решимость дала небольшую трещину.

– Вы пришли в нужное место. Как сейчас говорят, мы открыты двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Босс любит, чтобы так было.

Она улыбнулась, демонстрируя белые зубы почти с идеальным прикусом.

– Если вы не заняты... – Она бросила взгляд в сторону нефа и заметила пустые скамьи.

– Наверное, бог выделил это время для вас. Пойдемте. – Он повел ее к своему кабинету и придержал для нее дверь. – Заходите. Присаживайтесь. – Когда она проходила мимо него и садилась на стул, он почувствовал едва ощутимый соблазнительный аромат жасмина. Он стиснул зубы, тщетно пытаясь не обращать внимания на этот аромат. Он знал, что ему нужно зайти за стол, чтобы между ними был какой-то барьер, и невозмутимо сидеть на расстоянии от нее, но это оказалось невыполнимым. Он закинул ногу на угол стола и сложил руки на животе. – Что вас беспокоит?

– Первое, я думала... хотела спросить, ведутся ли в церкви записи о частных усыновлениях?

– Что вы имеете в виду?

– Я говорю о женщине, юной девушке, которая отдала своего ребенка примерно тридцать лет назад – вообще-то у меня есть точная дата. Я узнала ее из семейной Библии. – Вытащив из сумочки бумажку, на которую она записала дату и время рождения, она протянула ее Джеймсу. – Мне кажется, это все проделали через церковь, а не через суд. А может, даже только через самого священника. Возможно, все это было не совсем законно.

Он поднял брови.

– Незаконно, но через священника?

– Да. Потому что в этом участвовала моя бабушка. Ребенок, о котором идет речь, – мой брат. Это произошло до того как... до того как мои папа с мамой поженились, и я даже думаю, что мой отец не знал о существовании ребенка, по крайней мере, сначала. Вероятно, потом он выяснил.

– А ваша мать? – спросил Джеймс, наблюдая, как Оливия качает головой и ее кудряшки двигаются в мягком свете настольной лампы.

– Она не знает.

– Или не хочет говорить. Возможно, она не желает вспоминать этот тягостный период своей жизни. – Он сложил руки на колене и попытался не замечать, как она сдвигает брови или покусывает нижнюю губу.

– Я думаю, что Бернадетт действительно не знает, а моя бабушка умерла. Адвокат, который занимался имуществом моей бабушки, слишком молод, и, судя по его поведению, он действительно ничего об этом не слышал. – Она посмотрела ему в глаза, и он не смог удержаться от ответного пристального взгляда. Было в ней что-то такое... утонченно возвышенное и в то же время такое земное. Запретные эмоции начали будоражить его кровь. – Я не знаю, где может быть эта запись, в каком Приходе, но кажется, примерно в то время было крещение... по-моему, пара, которая его усыновила, должна быть очень религиозной. Настоящими католиками. Возможно, у моей бабушки были несколько широкие взгляды, но она по-настоящему верила. – Он начинал чувствовать себя словно под гипнозом, и ему в голову лезли запретные мысли. – Мне нужно найти своего брата, отец, – умоляюще прошептала она. – Это очень важно.

Джеймс вспомнил о своем брате, о боли отчужденности, о том, как он желал вернуться в то время, когда они доверяли друг другу, боролись и ссорились. И вот теперь эти крепкие узы были разорваны. Из-за его слабости. Вероятно, господь давал ему шанс помочь другому человеку. Возможно, это его искупление.

– Почему бы мне не заняться этим делом? – предложил он.

– Правда? – Ее лицо внезапно просветлело, и в его сердце встрепенулась надежда. – Спасибо.

– Не обещаю, что все получится, но я постараюсь.

Уголки ее сексуального рта дернулись в улыбке.

– Хорошо. И у меня есть к вам еще одна просьба.

– Выкладывайте.

– Я бы хотела, чтобы вы встретились с моей подругой, – внезапно сказала она.

– Знаете, священники не встречаются, – хохотнул он, затем решил, что не следует шутить относительно обета целибата, но улыбка Оливии стала еще шире. Она знала, что он шутит. – Конечно, я с ней встречусь. Назовите время и место.

– Ну, она прилетела сегодня утром, и она убьет меня, если узнает, что я с вами об этом говорила, но у нее проблемы с мужем. Думаю, ей нужно с кем-то поговорить.

– Разве у нее нет своего священника? – спросил он несколько осторожно, так как осознал, что его главная цель имеет мало общего с этой подругой и очень много с Оливией.

– В Тусоне есть. Но она сейчас здесь, и я надеялась, что вы проведете с ней некоторое время. Что-то вроде дружеской беседы. Она разговаривает со мной, но я все советую ей уйти от мужа, а она и слышать об этом не хочет. Сара, моя подруга, и Лео католики, и, возможно, ей станет легче, если она поговорит с представителем церкви. С человеком, который смог бы дать ее ситуации положительный поворот, а не отрицательный, как я.

– А вам не кажется, что она должна сама принять решение?

– Да, но... – Она покачала головой. – Я подумала, что, возможно, вы сумеете найти способ помочь ей или им обоим, знаете ли, сделать их брак крепче, помочь Лео разобраться в его отношении к жене, если это, конечно, можно сделать, но я в этом сомневаюсь. – Она отклонилась назад на стуле. – О, кажется, это глупая затея.

– Нет, это показывает вашу заботу о подруге. – Он улыбнулся. – Я просто не хочу, чтобы все разрушилось у вас на глазах. Она может подумать, что вы лезете не в свое дело, что вы давите на нее, вторгаетесь в ее личную жизнь.

Вздохнув, Оливия постучала пальцами по ручке стула.

– Может, мы могли бы действовать тоньше. – Она подняла на него взгляд, и по ее золотисто-карим глазам он понял, что у нее зародилась какая-то идея. – А может, вы смогли бы просто прийти ко мне домой. В гости.

– Думаю, да, – медленно произнес он, не уверенный, что ему нравится, как это звучит. Это очень походило на благовидный предлог попытаться совершить весьма неблаговидные действия.

– Тогда если она захочет говорить – прекрасно, а если нет, что ж, мы ее не обидели, и я обещаю, что не буду форсировать события.

– Так, наверное, получится. – Он чувствовал облегчение. – Но если Сара предпочтет не искать совета, тогда мы должны принять это.

– Вы хотите сказать, мне придется смириться с этим.

Он кивнул.

– Вы сможете?

– Конечно. Просто я хочу дать ей шанс. – Оливия усмехнулась, очевидно, радуясь направлению, в котором текли ее мысли.

– Когда? – спросил он, глядя на открытый календарь на своем столе.

– Может, в праздник. Что скажете? Ну, конечно, если у вас нет других планов, ну как?.. – Она замолчала, выглядя немного смущенной, затем быстро произнесла: – Отец Маккларен, не желаете ли вы прийти к нам на ужин в День благодарения?

Он растерялся, затем посмотрел ей прямо в глаза. Это было опасно. Он чувствовал, что между ними начинает пробегать искра, но не мог сопротивляться.

– С удовольствием, – ответил он и, к несчастью, именно это и имел в виду. Причем в гораздо большей степени, чем следовало.

– ...я просто не понимаю, – промямлил Джей, и Кристи, сидящая на краю кровати, держа трубку у уха, сжалась. – Почему ты не можешь прийти к нам на ужин?

– Потому что мой папа один.

– Я думал, ты с ним не ладишь, – пробурчал Джей.

– Раньше так и было. Но я стараюсь все исправить.

– Наверное, это классно. Но ты все-таки могла бы зайти. Нам нужно встретиться. Мы давно не виделись.

Скажи ему. Порви с ним сейчас.

– Я скучаю по тебе.

– Джей, я...

– И я люблю тебя, малышка.

О господи, она чувствовала себя обманщицей, но не могла выдавить из себя правду.

– Послушай. Нам действительно нужно поговорить. Повисло молчание. Она слышала, как бьется ее сердце.

– Джей?

– Я сказал, что люблю тебя.

– Я знаю, но...

– Слушай, Кристи. Какая муха тебя укусила? После того, как ты пошла в этот колледж Всех Святых, ты изменилась. Мне кажется, это странное место. Оно как-то странно на тебя влияет.

– Может, я просто начинаю понимать, кто я такая на самом деле.

– О, глупости, и ты это знаешь. Люди так говорят, когда они не хотят рассказывать, что их на самом деле беспокоит. – Его голос перешел на высокий фальцет. – «Я обретаю себя. Познаю свой внутренний мир. Мне нужны новые впечатления, новый опыт». – Его голос снова понизился. – Для меня это чушь собачья.

– Может, ты прав, – заметила она. Незачем это отрицать. – Там действительно несколько чудновато, не так, как в школе, но это и неудивительно. Это ведь колледж.

– И позанимавшись немного психологией и философией, ты так погрузилась в обретение себя, что я тебя даже не узнаю. Послушай... может, нам разойтись?

– Возможно, и стоит.

Было слышно, как он резко затаил дыхание.

– Господи, Кристи, ты только послушай нас. Мы ведь любим друг друга, а?

– Я не знаю, Джей, – призналась она, откидываясь на спинку кровати и чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она думала, что любит его. Но это было в школе. До того как она ее закончила. Прежде чем она узнала, что ее папа на самом деле ей не отец, а ее дядя... о, господи... Она знала, что пошла в колледж, прежде всего, чтобы убраться подальше от этой грязи. Уклонение и Отрицание, об этом все время говорил этот чудаковатый доктор Саттер... и Джей был прав на этот счет. Некоторые люди в колледже – доктор Саттер, доктор Франц и доктор Нортрап – определенно были более чем «эксцентричными». А еще была чудачка Лукреция, этот тормозной Уилли Дэвис, который всегда садился за ней на психологии и смотрел на нее, и лесбиянка-тренерша по плаванию. В колледже Всех Святых в чудаках недостатка не было.

– Ты не знаешь, – с отвращением повторил Джей. – Что ж, тебе не кажется, что тебе лучше это выяснить? А, черт. До меня дошло. Ты себе кого-то нашла, да? Ты пробыла там всего лишь несколько месяцев и уже мне изменяешь. Черт возьми, Кристи, что с тобой происходит?

– Это я и пытаюсь понять, – ответила она таким же сердитым тоном и бросила трубку. Затем, подойдя к груше, пнула ее ногой. Итак, это было началом конца. Подумаешь. Она просто переросла Джея. Пусть лучше он найдет другую.

Потому что у нее есть Брайан.

Раздался резкий звук охранной сигнализации. Оливия села в постели.

Снова и снова раздавалось завывание сирен. Сон как рукой сняло. О господи, кто-то вломился в ее дом! Она вскочила с постели. Хайри С, сердито лая – запоздалые предупреждения, – был уже у двери спальни, горя желанием броситься в коридор.

Оружие... Черт! Дробовик был внизу в чулане за непромокаемыми плащами и сапогами... о господи, нет... Ее мысли прояснились, и сквозь шум сигнализации она услышала свое имя и поток ругательств, от которых покраснел бы даже моряк.

Сара!

Оливия выскочила из спальни и, быстро спустившись по лестнице, нашла у панели управления Сару, от которой разило джином. Раскрасневшись и изрытая проклятья, она яростно нажимала на все кнопки подряд.

– Как, черт возьми, отключается эта проклятая штука? – крикнула она под вой сирен.

– Вот...

Кто-то заколотил в дверь.

– Откройте. Полиция!

– О черт, – сказала Сара, когда Оливия нажала на соответствующие цифры, и сигнализация внезапно затихла.

– Все в порядке! Сейчас иду! – крикнула Оливия, и как раз в этот момент дверь с треском распахнулась, и в переднюю с оружием в руках ворвались двое полицейских в штатском. Сара вскрикнула. А пес продолжал лаять.

Оливия и Сара подняли руки вверх.

– Все в порядке, все в порядке, она просто не знала, как выключать систему безопасности! – Полицейские медленно опустили оружие.

– Вы уверены, что все в порядке? – спросил крупного сложения полицейский, стриженный под ежика.

– Да! Вы разве не видели, как приехала Сара? – спросила Оливия, опуская руки.

Сара, схватившись за сердце, прислонилась спиной к стене.

– Господи, – прошептала она. – Господи.

– Мы видели, как она приехала. Но сработала сигнализация. Мы не могли рисковать, – настаивал более молодой полицейский с квадратной челюстью.

– Что, черт возьми, вы тут делаете? – спросила Сара.

– Они наблюдают за домом, – пояснила Оливия, не зная, злиться ей или вздохнуть с облегчением. С одной стороны, она была в ярости, что нарушили ее уединение; с другой стороны, она была благодарна, что полиция находится поблизости и в случае чего придет на помощь. – Я же говорила тебе, что могу стать мишенью для серийного убийцы.

– Так ты не шутила? Господи, – прошептала Сара, и краска схлынула у нее с лица.

– У нас все в порядке, – сказала Оливия полицейским. – Система новая, подруга приехала ко мне в гости, и она еще не запомнила, как обращаться с этим... – Оливия показала на панель управления.

– Если вы уверены.

– Я же сказала, что все нормально. – Полицейские помогли снова закрыть дверь, хотя замки придется сменить, а дверную коробку отремонтировать. Как только полицейские ушли, Сара поднялась за Оливией наверх. Спустя несколько минут Сара переоделась в пижаму с расцветкой под шкуру леопарда и чистила зубы в ванной. Оливия опустила крышку унитаза и села на нее подняв колени к подбородку.

– Я чуть не описалась, – призналась Сара со ртом полным пены. – Господи, мы прямо под наблюдением у полиции.

– Это входит в план Бенца.

– Кто такой Бенц?

Оливия замялась.

– Детектив, который ищет этого убийцу.

– Расскажи мне о нем, – попросила Сара. Сузив глаза, она последний раз провела щеткой по зубам и сплюнула в раковину.

Оливия вкратце рассказала о событиях последней недели и о том, какую роль сыграл в них Бенц. Правда, она умолчала о том, что спала с этим копом. Но Сара взглянула на отражение своей подруги в зеркале, затем наклонилась, чтобы прополоскать рот.

– Тебе нравится этот парень, да? – спросила она, выпрямляясь.

– Он хороший парень.

– Нет, я имею в виду, что он действительно нравится тебе в смысле как юноша девушке или даже мужчина женщине.

– Я уже сказала, «он хороший парень».

– Хватит мне мозги пудрить. – Она повернулась и скрестила руки на груди. – Ты западаешь на копа. Боже мой, Оливия, ты что, совсем с ума сошла со своей нежной душой?

– Я не западаю на него.

– Чушь! Можно подумать, я не продала тонны любовных шариков доктора Миранды ищущим любви подросткам и не узнаю симптомов. Ты хочешь детектива Бенца! О, только не говори мне, что увлекаешься наручниками и всякими такими штучками, которые я продаю.

– Нет, и вообще это тебя не касается. И с каких это пор ты стала экспертом в любви?

– Ну... – Она вздохнула и покачала головой. – Может, я и не эксперт, учитывая ситуацию. – Наклонившись к раковине, она последний раз прополоскала рот и вытерла губы рукавом пижамы. – И вообще, не отклоняйся от темы, ты бы хотела закрутить роман с этим копом.

– Этого не будет, – сказала Оливия, подтягивая колени к груди. Она чувствовала себя как школьница, обсуждающая на ночном девичнике нового мальчика в классе. – Ну так расскажи, что случилось с тобой сегодня вечером.

– Ничего хорошего.

– Ты нашла Лео?

Сара покачала головой.

– Мне кажется, он был с ней, с этой сучкой, с которой он познакомился на съезде в Нэшвилле.

– Ты уверена?

– Нет, но я ей позвонила.

– Что? – громко воскликнула Оливия. О, это был е самый умный поступок.

– Да, я выпила пару бокалов мартини и, набравшись наглости, позвонила ей домой. – Она повернулась к зеркалу и вырвала выбившийся волосок из уголка брови.

– Не может быть.

– Еще как может. Он мой муж. – Казалось, Сара гордится собой.

Оливия застонала:

– Не думаю, что мне хочется знать подробности.

– Я велела ей отвалить.

– И?

– Она повесила трубку. Я позвонила ей снова, и никто не отвечал. Наверное, она отключила телефон.

– Ты действительно думаешь, что Лео был там?

– Вероятно. Трусливая скотина! – Она ссутулилась и с грустным униженным вздохом закрыла глаза. – О, Оливия, – сказала она, прижимаясь лбом к зеркалу. – Что мне делать?

– Сейчас ты пойдешь спать. Уже поздно. Поговорим утром. Может, ситуация прояснится.

– Сомневаюсь, но, – ответила она, опуская плечи, – я начинаю думать, что ты права. Каким-то образом мне надо забыть Лео. Этот... этот шквал эмоций просто убивает меня.

– В таком случае мы устроим на День благодарения настоящую бурю.

Сара выдавила улыбку.

– Индейка, начинка, пирог из сладкого картофеля... еда для утешения.

– И, может, я устрою сюрприз, – подмигивая, сказала Оливия и выключила свет в ванной. Учитывая душевное состояние Сары, это было рискованным делом, но вдруг отец Джеймс Маккларен сможет помочь.

– Ты собираешься работать в День благодарения? – простонала Кристи из-под одеяла.

– Кто-то же должен поддерживать порядок на улицах, чтобы по ним могли спокойно ходить законопослушные граждане, мэм. – Бенц стоял на пороге ее комнаты и пристально смотрел на бугор в середине кровати, который был его дочерью.

– О господи, – сказала она.

– Это всего лишь на несколько часов.

– А, да, точно. Это я уже слышала.

– Я вернусь как раз к тому моменту, когда будет нужно ставить индейку в печь.

– Ты и вправду готовишь? – Она опустила край покрывала и открыла заспанный глаз. Бенц быстро вдохнул. Иногда при соответствующем освещении Кристи была так похожа на свою мать, что он просто замирал на месте. – А я думала, мы пойдем в ресторан, или в кино, или еще куда-нибудь, – сказала она, зевая.

– Ты разве не видела индейку в холодильнике? – спросил он.

– Я решила, что это так, для виду. Муляж. Думала, ты просто хочешь произвести на меня впечатление.

– Она настоящая, малышка. Мне это удалось?

– Произвести впечатление? Нет! – Затем она хихикнула, как в детстве, и этот звук навеял воспоминания о более счастливых временах. – Ну да, тебе удалось, конечно. Я просто поражена. А теперь оставь меня в покое. И вообще, сколько сейчас времени? – Она подняла голову с подушки. – Четверть девятого? В День благодарения? Ты что, пап, с ума сошел?

– Некоторые так думают.

– Что ж, они правы! – Она натянула одеяло на голову и перекатилась. – Можешь разбудить меня в полдень. Может быть.

– Рассчитывай на это. Тебе предстоит делать картофельное пюре.

Она снова застонала, когда он выскользнул из комнаты и закрыл за собой дверь. Было приятно, что она здесь, даже несмотря на ее ворчание. Он по ней скучал. Когда она жила дома, они все время ссорились: о том, когда ей приходить домой, из-за ее отметок в школе, ее парня, ее поведения. Она быстро замечала, что он сам далеко не идеален. Ее трясло от того, что он полицейский, ее обязанность заниматься уборкой являлась частью его «средневекового мышления», отсутствие у нее машины было «хуже некуда», а его подозрения, что она занимается сексом, были нарушением основного пункта Доверия. Когда он оставил несколько презервативов у нее на комоде, ей стало «противно», и она обвинила его в том, что он завидует ей, потому что «сам ничего не может».

Последние три месяца, которые они прожили вместе, стали просто адом.

Но ему этого не хватало. Он приехал в участок и присоединился к группе, которая решила работать в праздник. Первым делом он увидел сообщение о том, что минувшей ночью сработала охранная система в доме Оливии. Полицейские указали, что это была ошибка: подруга не смогла вернуть систему в исходное состояние в час тридцать ночи.

Бенц набрал ее номер. Она ответила сонным голосом:

– Алло?

Его сердце слегка екнуло.

– Это Рик. Я слышал, что у вас там случилась небольшая неприятность.

– О... нет, приехала Сара... моя подруга из Тусона. Она поздно вернулась, и охранная система заставила ее здорово поволноваться. – Ее голос звучал невнятно, сонно, и он вспомнил, каково было обнимать ее и вдыхать ее аромат всю ночь напролет, слышать ее тихое дыхание, когда она прижималась к нему.

– Я просто хотел убедиться, что все в порядке.

– В порядке... в порядке... – успокоила она и объяснила, что случилось. Ее рассказ совпадал с рапортом, и она пообещала, что договорится о ремонте двери сразу после праздника. Потом, когда ее голос стал чуть более внятным, она поблагодарила его за звонок и пожелала ему счастливого Дня благодарения, но он заметил изменение в ее голосе, осторожность. Каким-то образом она нашла способ принять тот факт, что случившееся на днях больше не повторится. И это его беспокоило. Едва ли он хотел, чтобы она считала, будто между ними может что-то быть, но мир стал казаться чуть холоднее, когда он повесил трубку.

Не желая останавливаться на глупых романтических мечтах, он проверил электронную почту, сделал несколько звонков, надеясь услышать, что опознали хоть одну из недавно обнаруженных жертв. Пока этого не произошло, и у него не было рапорта патологоанатома, но причина смерти была довольно очевидна, и он почти не сомневался, что моменты смертей совпадут со временем видений Оливии. Если им повезет, убийца допустил оплошность, и криминалисты найдут какие-нибудь улики, связывающие его с местом убийства, – волосок, обрывок ткани, кожу под ногтями жертв, оставленный по небрежности отпечаток пальца, след шины, свидетель, который видел машину... что-нибудь.

Им просто нужна зацепка – одна крошечная зацепка. Что-то более конкретное, чем откровения Оливии.

Оливия. Несмотря на то, что он звонил ей ранее, он старался не думать о ней слишком много и пытался вообще не думать о ночи, которую он провел с ней. Тем не менее, он беспокоился о ней и позвонил, чтобы убедиться, что ее жилище находится под наблюдением полиции. Он только молился, чтобы убийца не нанес очередной удар в ближайшее время.

Ах да, почему бы нет?

Потягивая горький кофе, Бенц бросил взгляд на список, который он составил в блокноте, список святых мучениц, чьи праздники приближались. Новости не слишком обнадеживали. В следующие несколько недель календарь просто кишел подобными праздниками, и Бенц выписал те, которые, по его мнению, могли привлечь убийцу.

Второе декабря, святая Вивиан, или Бибиана. Сначала ее высекли, а потом отдали на растерзание собакам. Девятое декабря, святая Горгония. Она была затоптана упряжкой мулов, и ее внутренние органы превратились в месиво. Она предположительно выжила не только после топтания – о, да, верно, – но и после какого-то паралича и в конце концов умерла от «естественных причин». Затем имелось еще тринадцатое декабря – праздник святой Люси. Ее привязали к упряжке быков, которые не смогли сдвинуть ее с места. Когда быкам не удалось затаскать ее до смерти или разорвать на части, ее пытали, выколов ей глаза, а затем подожгли. По-видимому, она выжила после огня, потому что в конечном счете ее закололи до смерти.

Отвратительное зверство. Извращение.

Священник? Он так не думал.

Бенц отложил свои заметки в сторону. Он выписал лишь несколько праздников, только те, которые отмечались до середины декабря. Но их было больше... намного больше. С каждым наступающим днем.

Потирая шею, Бенц поднялся и выглянул на улицу. Стоял серый влажный день. Голуби порхали и ворковали, садясь под свесом.

В Нью-Йорке проходил традиционный парад, в то время как по всей стране люди собирались семьями, набивали животы и сидели вокруг телевизора, смотря футбол.

Но здесь, в Новом Орлеане, орудовал убийца. И он ждал, готовый нанести очередной удар.

Глава 30

– Я же сказал вам, что ничего не знаю об этих убийствах, и мне совсем не по душе, что меня притащили сюда в День благодарения. – Глаза Реджи Бенчета, сидящего под ярким, резким флуоресцентным светом в комнате для допроса, сердито сверкнули. Его костлявая задница балансировала на кончике потертого стула, локти лежали на столе. Тощий донельзя и выглядящий старше своих шестидесяти восьми, он сплюнул коричневую от табачного сока слюну в жестяную банку на полу. – Итак, мне нужен адвокат? Вы хотите обвинить меня в чем-то или же отпустите на все четыре стороны? – Указав искривленным пальцем на Бенца, он добавил: – Я знаю свои права. Вы не можете задерживать меня, не предъявив обвинения, и если у вас ничего нет, мне пора на праздничный ужин.

– Куда?

– Это не имеет ни малейшего значения, но так и быть, скажу – к своей подружке.

Бенц заглянул в свои заметки.

– Клодетт Дюфресне?

– Да, но не беспокойте ее в праздник. У нее больное сердце, и ей ни к чему лишние волнения.

– Ее арестовывали за продажу крэка, – заметил Бенц, заглядывая в список, который включал все, от приставаний на улице до торговли наркотиками. – Да уж, она действительно очень приятная особа.

– Это было несколько лет назад. Она исправилась и открыла свое сердце для Иисуса. Она сейчас добрая христианка, заботится о своей больной маме и работает в центре заключения пожилых преступников в Лафайетте. – Он порылся в кармане рубашки и вытащил пачку «Кэмела». – Не возражаете, если я закурю? – Не дожидаясь ответа, он закурил, жуя и куря одновременно. О таких потребителях табачная компания может просто мечтать.

– Вы, значит, обрели бога, да?

– Совершенно верно, и можете быть уверены, что я буду молиться о ваших душах.

– Вы не священник, – вмешался Монтойя, стоящий у двери. Руки его были сложены на груди, обычно аккуратная бородка немного взъерошена, а выражение лица словно говорило: «Меня не проведешь».

– Нет. Конечно, нет. Я заново родился. Обрел Христа в тюрьме... черт возьми, похоже на песню в стиле кантри, а? – спросил он, закашлявшись, когда засмеялся над своей собственной шуткой.

– Но вы были католиком?

– Я? Да нет же. Это моя жена – католичка. Извините, моя бывшая жена. Бернадетт. – Он замотал головой, словно пытаясь вытрясти воду из уха. – Теперь я знаю, что мне никогда не следовало связываться с этой женщиной.

– Давайте поговорим об этом.

– Старая история.

– У вас с ней родилось трое детей.

Его улыбка угасла. Он снова сплюнул.

– Мы знаем, что одна дочь уцелела, а другая утонула детстве, но у вас был еще сын.

– Ну вот, пожалуйста. Никто мне, знаете ли, не говорил о мальчике. Однако у меня были подозрения, я нашел старые счета какого-то врача, когда был женат на Бернадетт, но она всегда затихала и заявляла, что у нее случился выкидыш. Спустя годы, когда я сидел в тюрьме, она призналась. Наверное, ее совесть совсем замучила, и она написала мне письмо, рассказала, что есть мальчик, но она не знает, где он. Я сделал то немногое, что мог сделать из тюрьмы. Я пытался получить больше информации от нее, затем от ее матери и даже от дока. Но он умер. Такие вот дела.

– И вы бросили поиски?

Он замолчал, глубоко затянулся, затем выпустил кольцо дыма в потолок.

– Нет. У меня забрали единственного сына. Тридцать лет назад. Я не перестал его искать.

– Вероятно, мы сможем помочь, – предложил Бенц.

– С чего это вдруг?

– Мы тоже его ищем.

Реджи мгновенно насторожился:

– Зачем?

– Нам просто нужно поговорить с ним, так же, как с вами, – объяснил Монтойя.

Реджи сдвинул брови.

– Не понимаю, как. Если вы не знаете, кто он, зачем вам нужно с ним разговаривать?

– Мы думаем, он сможет нам помочь.

Реджи на это не купился.

– Вряд ли...

– Я думал, вы хотите увидеть своего мальчика. Расскажите нам, что вам известно.

Колеблясь и стараясь потянуть время, Реджи раздавил свой «Кэмел», оставив тлеющий окурок.

– И тогда вы перестанете мне докучать?

– Если вы ни во что такое не ввязывались.

– Черт, да, конечно, не ввязывался. Можете спросить моего офицера по надзору. Он это подтвердит.

– Так что вы знаете?

Он фыркнул и наконец пожал тонким плечом.

– Немного. Я это уже говорил. Я лишь знаю, что, по словам Вирджинии, это было частное усыновление, и уверен, что она имела в виду незаконное, и никто ничего не выяснит. Какой-то священник все это провернул и поклялся хранить молчание. Но пока я мотал срок, я вспомнил еще одного заключенного, который рассказал мне об отце Харрисе или Генри, который вляпался в неприятности. Он не только продавал детей и клал деньги себе в карман, но его еще и застукали со спущенными штанами. С пятнадцатилетним мальчиком.

– Его обвинили? – спросил Бенц. Теперь начало хоть что-то прорисовываться.

Глаза Монтойи с интересом блеснули.

– Не думаю. По словам этого заключенного – Виктора Спитца, – мальчику дали денег, от обвинений отказались, и священник уехал из штата.

– Вы говорите, что его звали Генри или Харрис?

– Так мне сказали.

– Это имя или фамилия?

– Этого я не знаю. – Реджи покачал головой. – Вот и все, что я могу вам сказать, – добавил он и снова посмотрел на часы. – А теперь... я надеюсь очутиться в Лафайетте, прежде чем остынет мой ужин, и я попаду в немилость.

– Не может быть! Ты не могла пригласить на ужин священника! – в ужасе воскликнула Сара. Она добавляла кубики хлеба в жаренные в масле овощи, потроха индейки и устрицы. По ее утверждению, все это являлось частью «знаменитой» начинки ее мамы. – Зачем?

Чистя наполовину сваренный картофель, Оливия ответила:

– Я могла бы солгать тебе и сказать, что он казался одиноким, что он мне нравится и что я хотела, чтобы он почувствовал себя частью традиции Благодарения. И хотя в целом не ложь, на самом деле я позвала его ради тебя, потому что ты выглядела подавленной, и я подумала...

– Что подумала? Что мне нужно в чем-то исповедаться? Господи боже мой, Ливви, это просто наглость с твоей стороны!

– Можешь не говорить ему ни единого слова, договорились?

– Хорошо, потому что я и не собираюсь говорить. – Сара в ярости принялась размешивать потроха.

– Я просто хотела помочь.

Сара отложила ложку в сторону и глубоко вздохнула.

– Да, я знаю, и на самом деле я тебе признательна, но... мне просто нужно поговорить с Лео.

Оливия не стала спорить.

Через два часа, когда раздался звонок и Хайри С бросился с воем к двери, она подумала, не совершила ли ошибку.

– Прекрасно, вот и священник, – сказала Сара, по-прежнему держась на расстоянии от собаки. – Как раз то, что нам нужно.

– Он тебе понравится.

– О, брось...

– Просто... расслабься и старайся хорошо провести время. – Оливия распахнула дверь и увидела отца Джеймса, одетого в слаксы, свитер и короткий жакет. Согнув одно колено, он смотрел на поврежденный замок. Рядом с ним на коврике стояла бутылка вина.

– Небольшие неприятности? – спросил он, поднимая на нее взгляд, и она вспомнила, что он слишком красив для священника. Квадратная челюсть, густые волосы, широкие плечи и сногсшибательная улыбка, которая почти не касалась его глаз.

– Да. Сработала охранная сигнализация.

– И дверь сорвалась с петель?

– Нет, ее вышибла полиция, – ответила она и осознала, что он, вероятно, думает, будто охранная компания прислала полицейских. Нет нужды объяснять.

– Заходите, – пригласила она, в то время как он, все еще согнувшись, протянул руку, позволяя псу осторожно ее обнюхать. – Это Хайри С, он достался мне вместе с домом.

– Вне всякого сомнения, это гвоздь программы. – В голубых глазах мелькнуло веселье.

– Ну, это как посмотреть.

Он выпрямился и отряхнул руки.

– Я могу это починить, – заметил он, показывая на косяк.

– Конечно, вы же священник и мастер на все руки в одном лице. Это было бы замечательно. Может быть, в другой раз. А сейчас заходите. Я хочу вас кое с кем познакомить.

Сара стояла у книжного шкафа неподалеку от входной двери.

Оливия сделала жест в сторону своей подруги.

– Сара Рестин, отец Джеймс Маккларен.

– Вы священник? – скептически осведомилась Сара, глядя на его небрежный наряд.

– Верно, но я оставил свой стихарь в машине, – пошутил он и взял ее за руку. – Приятно с вами познакомиться.

– Мне... мне тоже. – Пораженная, она смерила его взглядом, когда Оливия повела их на кухню. Отец Джеймс предложил бутылку вина.

– Мой вклад в ужин.

– Спасибо. Есть начнем примерно через полчаса. А пока сделайте одолжение. – Оливия протянула ему штопор. Он разлил вино, и они выпили по бокалу. Завязался разговор, и все предубеждения Сары, казалось, Начали таять. Отец Джеймс разрезал индейку, пока Оливия расставляла тарелки, а Сара зажигала свечи. Хайри С устроился на своем месте возле задней двери, Чиа пофыркивала. Расставив стулья для каждой из женщин, отец Джеймс сел за стол, наклонил голову и произнес Краткую молитву. Они говорили о том о сем, и Оливия снова подумала, что напрасно он решил посвятить свою жизнь служению богу. Он мог бы стать прекрасным мужем и, как ей казалось, чудесным отцом.

Он шутил, много ел и помог убрать со стола. После того как посуда была составлена возле раковины, он настоял, чтобы Оливия принесла дедушкин ящик с инструментами, и отправился ремонтировать дверь.

– Я раньше никогда не видела таких священников, – сказала Сара, взбивая крем, в то время как Оливия заворачивала остатки еды в пластиковую обертку. – В смысле... с его внешностью надо в мыльных операх сниматься, ей-богу. Он приносит вино, затем начинает заниматься ремонтом... и я думаю, он тебя хочет.

– «Хочет»? О, брось. Он женат на церкви. – Оливия ощутила, как у нее по шее пополз жар.

– Церковь церковью, но он ведь мужчина. – Сара оглянулась, проверяя, нет ли священника поблизости, и закусила губу. Затем на фоне жужжания миксера сказала: – Я знаю, он пытается это скрыть, но готова поставить свой магазин на то, что он великолепен в постели!

– Даже не говори этого! Сара!

– О, да ладно тебе. Разве ты никогда не думала, каково это делать со священником?

– Нет.

– Почему? Потому что ты влюблена в копа? – Она скривилась.

– Я ни в кого не влюблена, – настаивала Оливия под свист Чиа и жужжание миксера. Она вытерла руки кухонным полотенцем и принялась разливать кофе. – Так что помолчи.

Но улыбка Сары была положительно озорной.

– Просто я говорю тебе, что, если бы я была не замужем, и этот мужчина смотрел бы на меня так, как он смотрел на тебя за ужином, я не знаю, смогла бы я сдержаться.

– Хватит! – Она пристально посмотрела на свою гостью, и Сара, закатывая глаза, снова переключила свое внимание на крем.

– Кажется, почти готово... Смотри, стадия жесткого пика.

– Стадия жесткого пика?..

Сара расхохоталась, выключила миксер и отсоединила один из венчиков.

– Ты испорченная, Сара Рестин.

– А то я этого не знаю? – Слизывая сбитый крем с венчика и подмигивая, она подтвердила свои слова.

– Хватит! – Но Оливия смеялась.

– Что смешного? – спросил отец Джеймс, появляясь на пороге. Он вытирал руки платком.

Обе женщины засмеялись еще сильнее.

– Кажется, я пропустил шутку, – заметил отец Джеймс.

– Ничего особенного. Мы просто дурачились. – Оливия бросила на Сару предостерегающий взгляд. – У моей гостьи живое воображение. – Чтобы сменить тему, она прошла через арку и посмотрела в сторону передней части дома. – Ну так как, моя дверь отремонтирована?

– Как новая. – Он показал ей свою работу и объяснил, как ему удалось починить замок. – Слегка подкрасить, и ничего не будет заметно.

– Как мне вас отблагодарить? – спросила она и краем глаза увидела, как Сара непристойно подняла бровь.

– Ужин был началом, – ответил он, и его губы приподнялись с одной стороны. – Может, мне удастся убедить вас иногда посещать мессу.

– Вы много хотите, – поддразнила она, – но конечно. Может быть. А сейчас пойдемте, мы можем отведать Десерт в гостиной. Почему бы вам не посмотреть, не найдется ли что-нибудь достойное по радио, а я зажгу камин?

– Предоставьте это мне, – сказал он. – Просто покажите мне, где сарай. Я, знаете ли, был игл-скаутом[27].

– И почему меня это не удивляет?

В течение следующего часа, пока огонь потрескивал в старом камине и по старинному радио бабушки Джин звучали приятные джазовые композиции, они вели светскую беседу. Отец Джеймс был очарователен, как всегда, но Оливия заметила, что под видимой вежливостью скрывалось некоторое напряжение, беспокойство, которое было видно только изредка, что-то темное в его глазах.

Сара была права. Он красив. Даже потрясающе великолепен. Хотя Оливия пыталась не обращать внимания на это чувство, она замечала крохотную искорку, какую-то связь всякий раз, когда он смотрел на нее. Создавалось впечатление, что в его взгляде имеется некое невыраженное послание – незаданный вопрос, и она была уверена, что он напугает ее до смерти, если она его узнает.

И это ее беспокоило. Боже мой, он ведь священник. Любая связь с ним была немыслимой, возможно, ее воображение работало ускоренным маршем. Она могла думать об отце Джеймсе Маккларене только как о служителе бога и никак иначе. Только так.

Сначала полицейский; теперь священник.

Ни в коем случае. Она сидела на одном конце бугорчатого дивана бабушки Джин, он – на другом. Сара выглядела значительно спокойнее, чем когда она впервые показалась на крыльце Оливии. Она сбросила туфли и подогнула ноги под себя, медленно покачиваясь на старом бабушкином вращающемся стуле.

Оливия подумала о словах Сары: каково это – заниматься любовью со священником.

Ради всего святого, ты ведь всего несколько дней назад была с Бенцем.

Она чувствовала, как ее лицо бросило в жар, но ей удавалось поддерживать разговор, который в основном касался Сары и ее жизни в Тусоне. Сара, жестикулируя во время речи, объясняла, что они с Оливией владел магазином, и после того как Оливия вернулась в Луизиану, «все стало не так, как раньше».

Это было подходящим моментом удалиться и оставить Сару разговаривать со священником. Оливия извинилась и принялась за посуду. Она отказалась от помощи на кухне, заявив, что та слишком мала, чтобы вместить больше одного человека, и она, вероятно, быстрее справится сама.

Сара не стала сильно спорить, и когда Оливия отважилась бросить взгляд через открытый проем, она заметила, что Сара пересела на диван, погрузилась в разговор с отцом Джеймсом и промокала глаза бумажным платочком. Хорошо. Теперь она не будет попадаться на глаза, причем так, чтобы это не казалось слишком очевидным.

Она вымыла, вытерла и убрала все тарелки, протерла столы, даже подмела пол. На фоне негромкой музыки она слышала, как быстро говорит Сара, иногда ее слова прерывались рыданиями, затем более глубоким и спокойным голосом отца Джеймса. Может быть, он помогает ей; может, ему удастся достучаться до ее души. Оливия скрестила пальцы и взмолилась о том, чтобы Сара каким-то образом нашла способ определиться со своим браком и с Лео, этим подонком-мужем.

Оливия уже собиралась было предложить дижестив, когда зазвонил телефон, и она сразу же подумала, что, возможно, это снова звонит Бенц.

– Алло?

– Здравствуй, дорогая. – Она замерла, узнав голос. Сердце стало каменным. Что ей сказать своему отцу? – Просто хотел пожелать тебе счастливого Дня благодарения.

– Тебе... тебе того же, – выдавила она, хотя не была уверена, что говорила всерьез.

– У меня нет времени заехать к тебе сегодня, и, по всей вероятности, у тебя много дел, но когда-нибудь, Ливви, нам нужно увидеться и вспомнить былые времена. Я теперь служитель господа. Ты можешь поговорить со мной.

– Не было никаких былых времен, Реджи. – нужно было в корне пресечь все эти отношения в стиле «отец–дочь».

– Правильно. Я об этом и говорю. Нам нужно преодолеть разделяющую нас пропасть, дорогая.

– Пожалуйста, не называй меня так. Никогда. Ты можешь звать меня «Оливия».

– Черт, это совсем невесело.

Она сейчас сердилась на него из-за того, что он помешал ее празднику.

– Знаешь, Реджи, для священника ты слишком много ругаешься.

– Может быть, я из церкви «говори все как есть». Я позвонил, только чтобы пожелать тебе хорошего дня. – Она почувствовала, что он собирается повесить трубку, и задумалась, стоит ли говорить грубо. Как-никак сегодня День благодарения.

– Подожди, – сказала она. – Послушай, я, гм, надеюсь, что у тебя сегодня тоже хороший день, да? – Это было лучшее, что она могла сказать.

– Да, Оливия.

– Реджи? Я хочу спросить у тебя кое-что, – произнесла она, решив рискнуть. Раз уж он позвонил, почему бы не извлечь из этого пользу. – Я тут перебирала бабушкины вещи и натолкнулась на запись о том, что у меня есть старший брат. Бернадетт это подтвердила, но она не смогла сказать мне, где он и жив ли он вообще. Я думала, может, ты что-нибудь знаешь.

– Хорошенькое дело, скажу я тебе. Я тридцать лет ни единого слова об этом мальчике не слышал, и вот тебе пожалуйста – за сегодняшний день меня уже второй раз о нем спрашивают. Я ничего не знаю, кроме того, что сказал этим детективам, которые имели наглость притащить меня в Новый Орлеан в День благодарения. Я им рассказал то немногое, что знаю. О ребенке мне ничего не говорили. Эта твоя проклятая мать так и не дала мне шанса узнать собственного сына! – Он был взбудоражен, его дребезжащий голос напряжен. – И почему сейчас все вдруг заинтересовались?

– Потому что раньше я о нем ничего не знала.

– А этот полицейский?

– Это уже касается только тебя и его, – ответила она. – Думаю, это связано с каким-нибудь расследованием.

– Да уж, черт возьми, с расследованием. Он имел наглость спросить меня, где я был, когда убили тех женщин. Будто я могу что-то об этом знать! Один раз натворишь делов, и система тебя в покое не оставит, Ливви. Я никогда не буду по-настоящему свободен, хотя я отсидел свой срок. Случись что, и полицейские непременно постучат ко мне в дверь. Послушай, если ты вдруг разыщешь своего брата, скажи ему, что у него есть отец – настоящий отец, – который хотел бы с ним встретиться. Похоже, что вся эта чертова семья гораздо больше интересуется им, чем его отцом. До свиданья, Оливия, – сердито попрощался он и с такой силой бросил трубку, что Оливия аж подскочила. Что ж, прекрасно.

Положив трубку, она решила немного выпить. Такое влияние оказывал на нее Реджи Бенчет. Доводил прямо до бутылки. Порывшись в буфете, она нашла полпинты «Черного бархата» и плеснула весьма приличную порцию себе в кофе.

– Твое здоровье, – пробормотала она и услышала монотонный голос Сары на фоне негромких звуков джаза. Хорошо. Улыбнувшись, она сделала глоток. Неплохо. Сделав еще один, она хмыкнула.

Снова зазвонил телефон.

Теперь кто? Оливия упрекнула себя за то, что ведет себя как дурочка, – она не могла удержаться от надежды, что это опять звонит Бенц.

– Оливия, позволь мне поговорить с Сарой, – попросил Лео Рестин, даже не удосужившись поздороваться. Отлично. – Я знаю, что она у тебя. Вчера вечером она звонила моей подруге, поэтому дай-ка ей трубку.

– Лео...

– Поживей! – приказал он. Оливии не понравился его тон. Она посмотрела на трубку, затем быстро ее повесила.

– Ублюдок, – прошептала она и сделала еще один глоток из своей чашки. – Как тебе понравится такое обращение?

Телефон резко зазвонил. Она подумала, не стоит ли отключить эту чертову штуку, чтобы Лео понервничал. Она осушила свою чашку.

На четвертом звонке она сняла трубку и мило произнесла:

– Алло?

– Оливия, не вешай трубку, когда я звоню, – распорядился Лео.

– Ай-ай? Не слишком-то это любезно, Лео. Нечего тут командовать. – Она стала покачивать трубку над рычагом.

– Оливия!

Вздохнув, она поднесла ее к уху. Лео едва не задыхался от ярости.

– Я хочу поговорить с женой, и если ты не позовешь ее к этому проклятому телефону, я приеду к тебе и... – Она снова бросила трубку и подумывала о еще одной порции выпивки, но телефон звонил не переставая. Она взяла трубку. Но прежде чем успела произнести хоть слово, Лео сказал:

– Пожалуйста, позови мою жену к телефону. – Его голос был напряжен. Он выдавливал слова сквозь стиснутые зубы.

– Тогда веди себя хорошо, Лео. Сегодня ведь День благодарения, – заметила она.

– Ты не имеешь права...

– Ах, ах, а-ах-хх.

– Ладно, ладно. Просто дай мне с ней поговорить.

Оливия думала, не стоит ли снова повесить трубку, когда подняла взгляд и увидела, что в арке стоит отец Джеймс и смотрит на нее.

– Проблемы? – спросил он.

– Ничего серьезного. Звонит Лео Рестин. Сара хочет с ним разговаривать?

Словно стоявшая за углом, Сара метнулась на кухню.

– Кажется, ты произнесла его имя, – выпалила она. Глаза у нее все еще были мокрыми, на ресницах висели слезы, но она бросила на Оливию взгляд, говорящий: «Как ты смеешь не звать меня к телефону!», и выхватила трубку у нее из рук. – Алло? – судорожно произнесла она, затем по ее щекам снова покатились слезы. – О господи, Лео, где ты? Я так беспокоилась... – Она жестом дала Оливии понять, что желает говорить без свидетелей. Оливия покачала головой и налила себе и отцу Джеймсу по чашечке кофе. Затем она снова достала из буфета почти пустую бутылку «Черного бархата» и показала ее отцу Джеймсу. К ее удивлению, священник кивнул. Оливия налила себе и ему по приличной порции, пока Сара шептала, шмыгала и всхлипывала в трубку, и отнесла напитки в гостиную.

Хайри С, свернувшись, лежал у окна и тихо храпел.

– Вам удалось донести до нее свою мысль? – спросила Оливия, когда они сели на диван.

Отец Джеймс сделал глоток из своей чашки.

– Это особая информация, – ответил он. – Конфиденциальная.

– Я просто хочу помочь.

– Вы сделали все, что можно. Теперь все должны решать Сара и Лео.

– Подонок, – пробормотала Оливия. Ей хотелось довериться отцу Джеймсу, рассказать ему, что за бабник и жалкое ничтожество этот Лео, но она оставила свои комментарии при себе. Прежде чем у нее появилась возможность что-либо сказать, Сара выбежала из кухни.

– Мне нужно ехать. Лео хочет встретиться. – Ее глаза светились надеждой, а на губах подрагивала улыбка.

Оливия не сомневалась, что сердце ее подруги будет окончательно разбито.

– Ты уверена?..

– Да! И у меня нет времени выслушивать нотации. Расскажу обо всем, когда вернусь... – Она направилась к лестнице, затем передумала. Быстро вернувшись в гостиную, она протянула руку священнику. – Спасибо вам отец, – сказала она. – Вы... вы действительно помогли. – И потом она ушла, бегом поднимаясь по ступенькам, заскочила в ванную и снова быстро спустилась. – До встречи, – сказала она Оливии и затем озорно подмигнула. – Если только мне повезет.

Она выскочила на улицу так быстро, что Оливия себя даже по лбу хлопнуть не успела.

– Из этого ничего не получится.

– Это ее решение.

– Я знаю, знаю, но она приехала сюда ко мне совершенно сломленная, разбитая вдребезги.

– Может быть, не настолько, – предположил Джеймс и сделал глоток из своей чашки, в то время как комнату наполнили звуки старой мелодии Фрэнка Си-натры. Огонь шипел и искрился, светились красные угольки. Виски начинало действовать, и Оливия, немного расслабившись, сняла туфли. Глядя на Джеймса, сидящего на дальнем конце дивана и вытянувшего перед собой свои длинные ноги, она порадовалась, что он здесь. Без своего воротника он казался таким естественным. Таким дружелюбным и располагающим к себе. Ну просто настоящим мужчиной.

Он пристально глядел на огонь, наморщив лоб. Его челюсть была напряжена. Ум ученого и тело атлета, обычно скрытое под облачением священника.

– Вас что-то беспокоит.

– Меня? – Он поднял на нее взгляд, и на его лине мелькнула улыбка. – Нет.

– Нет, беспокоит... и не отрицайте этого. Я, знаете ли, немного медиум. – Он не ответил, и она добавила: – Это правда. Моя бабушка гадала по картам Таро и чайным листьям, и, несмотря на то, что она была благочестивой католичкой, она увлекалась вуду.

– Как человек может «увлекаться» чем-то подобным? – спросил он.

– Ну, вуду, знаете ли, состоит не только из убийства куриц и втыкания булавок в кукол, чтобы накладывать проклятия на людей.

– Я действительно знаю. – Его взгляд скользнул на нее. – Я изучал все разновидности религий и теологию, и не только в семинарии. Это одна из моих страстей.

– А другие какие?

Он усмехнулся.

– Да есть и другие... – ответил он, его голос смягчился, но он не стал вдаваться в подробности. – Ну а у вас?

– Э-э. Мы говорили не обо мне. Я сказала, что вас что-то беспокоит, и вы попытались сменить тему.

– Даже у священников бывают проблемы, – признал он, и она увидела, как свет камина играет на заостренных чертах его лица. Да, его что-то беспокоило, было видно, как он пытается скрыть грусть.

– Может быть, я смогу помочь.

– Вы уже помогли. – Придвинувшись чуть ближе, он взял ее за руку, и она с удивлением почувствовала мозоли на его коже. – Пригласив меня, позволив мне быть членом вашей маленькой компании друзей, это помогло. Это напомнило мне о том, каково быть частью семьи. – Он задержал ее руку в своей на секунду больше необходимого, затем отпустил ее.

Оливия затаила дыхание.

– У меня были скрытые мотивы из-за Сары. Кроме того, у вас есть семья.

Его глаза потемнели.

– Да, она у меня есть.

– Где она?

– В разных местах. Но... родственники умерли один за другим, у меня есть единокровный брат, но мы с ним видимся нечасто. – Несколько секунд он пристально смотрел на нее, и она заподозрила, что у него в душе Происходит какая-то борьба. – Наверное, мне пора. – Положив руки на колени, он быстро встал, словно боясь, что может передумать. – Мне еще потом на службу.

– Работа священника никогда не заканчивается? – пошутила она.

– Аминь, сестра.

Они засмеялись, и напряжение между ними разрядилось; она снова свободно дышала, когда провожала его до двери.

– Спасибо, что пришли и поговорили с Сарой.

– Всегда рад помочь. – Его голос был мягким, и она знала, что он говорит искренне. Может быть, Сара права, подумала она, подав ему куртку и наблюдая, как он просовывает руки в рукава. Он посмотрел на нее, его темные волосы ниспадали ему на лоб, и от его взгляда ее сердце едва не остановилось. У Оливии появилось неожиданное желание поцеловать его на прощание, лишь слегка прикоснуться губами к его щеке, но она не осмелилась.

Он засунул руку в карман.

– О, чуть не забыл, – сказал он, вынимая сложенный листок бумаги. – Это материалы государственного архива, поэтому я не нарушаю никаких законов церкви. Это список крещений, проведенных в тот период времени, о котором вы говорили. Исходя из даты рождения, я несколько сократил список. Надеюсь, это поможет.

– Конечно, поможет, – уверила она, когда он протянул ей компьютерную распечатку. – Спасибо.

– Это самое меньшее, что я мог сделать. – На этот раз она подумала, что он, возможно, наклонится и слегка коснется губами ее виска, но он этого не сделал и даже если об этом и думал, то сдержался. – До свидания, Оливия. – Он слегка сжал ее руку. – Не будьте чужой. Дверь дома господнего всегда открыта. – Она смотрела, как он поднимает воротник и неторопливо бежит к своей машине.

Джеймс чувствовал взгляд Оливии. Казалось, он прожигает ему куртку. Жар будоражил его кровь, и он, стиснув зубы, не останавливаясь, добежал до своего «Шевроле». Ему не следовало смотреть ей в глаза, и эрекция, натянувшая ткань его слаксов, являлась достаточным тому подтверждением. Да что с ним происходит, а? Он забрался в машину, завел двигатель и помахал рукой. Словно он и не думал о том, чтобы выскочить из машины, броситься обратно к крыльцу и отнести ее наверх в постель. Вот чего он хотел. Сорвать с нее одежду, забраться на нее и погрузиться в нее как можно глубже. Он отважился бросить последний взгляд в ее сторону. Она взяла пса на руки и держала это лохматое существо у груди, прислонившись к перилам крыльца.

Он жаждал большего, чем просто секса. У него щемило сердце. Красивая женщина, уютный маленький домик среди деревьев и маленькая собачонка. От всего этого в жизни он отказался. Ради своего призвания. Ради господа. Потому что он верил. Он всегда верил и знал в глубине души, что может помочь другим с их верой, что это и есть его цель в жизни, то, что ему уготовил всевышний.

Стиснув зубы, он надавил на акселератор, и машина, промчавшись по маленькому мостику, оказалась на изрезанной колеями и усыпанной листьями дорожке. Он не мог позволить себе испытывать подобные сомнения. Сейчас и впредь. Потому что потребуется совсем немного, чтобы подтолкнуть его на путь греха. Когда он выезжал на главную магистраль, машину занесло. По лобовому стеклу растекались капли дождя, и он принялся молиться.

Он проигрывал борьбу с похотью.

Глава 31

Кристи повернулась, нанесла сильный удар ногой, затем кулаком по боксерскому мешку, свисающему с потолка ее спальни. Бах. Мешок принял удар, качнулся, затем вернулся в прежнее положение, словно желая получить еще.

– Мало тебе, да? Вот, так еще! – Она была в поту, ее волосы начали виться, но она вспомнила все движения тэквондо, которые выучила еще маленькой. Словно езда на велосипеде, подумала она.

Мешок раскачивался как безумный; ее бывший инструктор, мастер Ким, не назвал бы его достойным спарринг-партнером, но мешок хорошо подходил для необходимой ей тренировки и разрядки, как физической, так и душевной. Еще один удар ногой с разворота, затем боковой удар ногой и наконец шаг и удар кулаком.

– Умри, – прорычала она мешку. Она почти перестала злиться на отца. Почти.

Итак, он вернулся поздно с работы? Значит, это День благодарения? А что еще нового? Он раньше доводил ее маму до бешенства – БЕ-ШЕН-СТВА – всей этой полицейской фигней. В то время Кристи этого не понимала, она была маленькой. Но она узнавала напряжение, которое усиливалось между ее родителями всякий раз, когда папа с головой уходил в расследование какого-нибудь дела. Он никогда не изменится. Работа прежде всего.

Нет, на самом деле это было не так. Она искренне верила, что она у него на первом месте. Рик Бенц любил ее независимо от того, является он ее «настоящим» отцом или нет. Как странно, что ее дядя, священник, – ее биологический отец, в то время как Рик, человек, который ее вырастил, и которого она по-прежнему считала «папочкой», – в действительности ее дядя. Чушь, чушь, чушь. Она нанесла мешку еще несколько быстрых ударов, затем завершила серию рубящим ударом по горлу – что ж, если бы у мешка было горло, он был бы уже мертв!

Бенц просунул голову в дверь.

– Давай, Кассиус. Пришло время давить картошку.

– Кто?

– Ну знаешь... Кассиус Клей.

– А, да. Али. Великий.

– Нет, это Гретцки.

– Хоккеист.

– Мухаммед Али был величайшим.

– Ты слишком много знаешь об этом дерь... ерунде, – заметила она. – Сейчас, я только схожу в душ и сразу же примусь за дело. – Он собрался было возразить, но она указала длинным пальцем на его нос. – Даже не думай о том, чтобы тронуть мою картошку, ясно? Я выйду из душа через десять минут. Картошка подождет.

Прежде чем он успел что-либо сказать, она метнулась в ванную, заперла дверь и включила воду. Она не уложилась в десять минут, но не прошло и получаса, как она закончила мыться, вытерлась, надела свой любимый тренировочный костюм, собрала волосы в «конский хвост» и размяла эту чертову картошку.

Бенц с трудом нарезал переваренную индейку, и хотя начинка была похожа на кашу, а подливка выглядела так, словно она вся была в прыщах, консервированный клюквенный соус, тыквенный пирог и шоколадные эклеры, которые он купил в местной булочной, компенсировали это. Он постарался. Кристи будет довольна. Он поставил свежие цветы в вазу на ее ночной столик, ее любимая набивная зверушка, серый енот с недостающим пуговичным глазом, лежал на подушке у нее на кровати, и он даже сумел отыскать две свечи, которые зажег и поставил на крошечный кухонный стол, чтобы «просто была соответствующая обстановка». Они сидели за столиком, придвинутым к стене, а раковина и остальные три стола были заставлены грязной посудой. Но это не имело значения.

Лучше всего было то, что он не налил себе и капли «Уайлд Тёрки» или чего-нибудь еще, чем он раньше любил промочить горло в праздник. Это были тяжелые времена. И сейчас она поняла, почему. Насколько она помнила, он пил много, вероятно, с тех самых пор, как выяснил, что она в действительности не его дочь, но, с Другой стороны, после того случая, когда он по ошибке застрелил мальчишку, он пристрастился к бутылке... Она помнила ссоры родителей, каждый праздник превращался в настоящую битву. Другие дети с нетерпением ждали Рождества, но она чувствовала, как нарастает напряжение, и, когда ей еще не исполнилось тринадцати, хотела, чтобы всех этих праздников не было. И затем погибла Дженнифер. Рик бросил пить навсегда. Кристи считала, что он заслужил пятерку за свои старания.

Они уже почти закончили есть горячее, когда он завел речь обо всех неприятных темах одновременно.

– Ты уже разговаривала с Джеем?

Кристи потыкала вилкой в раздавленную картошку.

– Да. По телефону. Мы поссорились.

– Ты ему объяснила, что происходит?

– Вообще-то нет. – Она сейчас не хотела думать о Джее.

– А тебе не кажется, что следовало бы?

– Объясню, когда буду готова, хорошо? – обиженно ответила она. Заметив, как приподнялись его брови, она вздохнула и положила вилку на стол. – Я повидаюсь с ним завтра или в субботу. Я не хотела скандалов в День благодарения. К чему портить праздник?

Морщины на лбу ее отца стали еще глубже, но он кивнул, очевидно, решив не давить на нее.

– Ты права. И мне не стоит вмешиваться.

– Хорошая мысль. – Она ткнула в его сторону вилкой. – Но я поговорю с ним до отъезда. – Она съела еще несколько кусочков и решила, что пора завести речь о Брайане. Отец все равно узнает. – Мне кажется, тебе нужно знать, что я кое с кем встречаюсь.

– Кое с кем. Я думал, ты встречаешься с кучей разных парней. – Он отрезал кусочек индейки и наколол его на вилку.

– Ну-у-у... Я же вроде как должна была выйти замуж за Джея.

– Вроде как.

– Поэтому я особо никого и не искала, но этот парень, он помощник преподавателя, и не тревожься из-за того, что он немного старше.

– Немного – это насколько? – Бенц прекратил есть и пристально смотрел на нее.

Может, ей следовало помалкивать.

– На несколько лет, и это несерьезно, да.

– Надеюсь. Я не знал, что помощникам преподавателей разрешено встречаться со студентками.

– Это осуждается, если помощник преподавателя назначен в твой класс, и да, я могу угадать твой следующий вопрос, папа. Брайан назначен в мой класс, но поверь, это никак не повлияло на мою оценку по философии. По правде, ты, наверное, подумал обратное.

Бенц нахмурился сильнее. Надо же, она откровенничает!

– Боже мой, даже не думай об этом, папа, у меня хорошие оценки, а не блестящие. И предмет Заростера трудный. Философия религии. Господи, и зачем я только на него записалась? Но в действительности у меня нет ни одного легкого предмета. Там не так, как в школе. Заростер, Саттер и Нортрап – трое самых трудных преподавателей на кампусе, и я занимаюсь у всех троих.

– Это не так уж плохо, – заметил он, снова принимаясь за сырую начинку. – Трудные – это хорошо.

– А что насчет странных? Готова поклясться, что мне достались самые странные преподаватели в этом колледже. Даже госпожа Уайлдер, математичка, довольно странная. Могу поспорить, что она держит двенадцать кошек и вяжет для них маленькие свитера. – Кристи засмеялась своей шутке, надеясь развеселить своего отца, но из этого, конечно, ничего не вышло. Он даже не улыбнулся.

– Почему ты считаешь своих преподавателей странными? – спросил он и на этот раз отложил вилку в сторону.

– Не знаю. Просто они странные. Представь себе людей, которые всю свою жизнь поглощены одним предметом и являются частью мира науки. Они просто обречены быть немного того. – Она пожала плечами. – Ладно, хватит меня допрашивать. Оценки у меня будут хорошими. Давай не будем сейчас об этом думать. Сегодня День благодарения.

Он собирался что-то добавить, но передумал.

– Да, наверное. – Один уголок его рта приподнялся. – Я рад, что ты дома.

– Что ж, я рада, что приехала, хотя должна признать, что некоторое время это было на волоске. Когда ты опаздывал, я подумала: «К черту все это, я останусь в колледже».

– Из-за помощника преподавателя? Брайана?

– Он имел к этому некоторое отношение.

– У него есть фамилия?

– Да, есть... – Она колебалась, но решила, что отец со своими связями в полиции все равно сумеет раскопать нужные сведения. – Томас. А теперь пообещай. Поклянись, что не будешь пробивать его по компьютеру на работе. Ему не нужно, чтобы вторгались в его частную жизнь. Хватает и того, что в мою вторгаются.

– Не...

– Да, папа, вторгаются, и не только потому, что ты мой отец, а потому что ты параноик-полицейский и родитель-одиночка.

– Параноик? – Зазвонил телефон, и Кристи дернулась.

Она думала о Брайане, которому дала свой номер. Хотя, с другой стороны, это мог быть Джей. Она подняла трубку и быстро произнесла:

– Алло?

После небольшой паузы прозвучало:

– Кристи?

– Да?

– Это дядя... это Джеймс.

Ей стало тошно. Ее биологический отец. Священник. Брат ее папы. Она бросила взгляд на отца. Бенц пристально смотрел на нее.

– Привет, – выдавила она. – Как поживаешь?

– Я просто хотел пожелать тебе счастливого Дня благодарения.

– О, да. Тебе тоже, – сказала она, и мысли закружились у нее в голове. Как ей отделаться от разговора? Она не хотела с ним говорить. Никогда. Вот черт! И подумать... Она не хотела продолжать мысль. Когда-то она ему доверяла. Когда она считала его «дядей Джеймсом» и не понимала неприязненного отношения Бенца к своему брату, ревности, мелькавшей в его глазах. А теперь она все знала и не хотела разговаривать с ним. Никогда. Для нее Бенц всегда был ее отцом. И точка. Он всегда заботился о ней. Всегда. Даже когда у него были тяжелые запойные периоды, она никогда не сомневалась, что он любит ее. О, он сводил ее с ума, конечно, но разве не все отцы изводят своих детей? Этот парень – Джеймс – он козел и настоящий подонок. Она никогда не хотела больше его видеть. Но вот он позвонил и говорит таким спокойным невозмутимым голосом, что ее тянуло блевать.

– Я бы хотел увидеть тебя, – сказал он. – Я на днях говорил с твоим отцом – моим братом, – и он предложил, чтобы я не навязывался, но я действительно хочу сказать, что я думаю о тебе и о нем. Мои молитвы с вами.

– Хорошо. Спасибо. – Она быстро повесила трубку и заметила, что у нее вспотели ладони, сердце сильно колотилось, и, мельком взглянув на себя в зеркало, она увидела, что ее кожа стала белой как мел.

– Джей? – спросил Бенц, и она покачала головой, садясь на стул.

– Отец Джеймс Маккларен.

– Черт! Я же сказал ему не... – Бенц осекся.

– Он просто хотел пожелать нам обоим счастливого Дня благодарения. Знаешь, папа, в этом нет ничего угрожающего.

– Верно.

– Но это странно. Я имею в виду, это какое-то безумие. Клянусь богом, мы, должно быть, самая ненормальная семья в мире.

Он засмеялся и бросил свою салфетку на тарелку.

– Мы даже не входим в ведущую десятку в этом городе. Просто когда я думаю, что навидался всякого, случается что-нибудь еще. Хочешь верь, хочешь нет, но нашу семью все еще можно назвать живущей в пределах нормы.

– О да, точно.

В это было трудно поверить.

– Это все потому, что имеешь дело с одними подонками.

– Я о том и говорю.

Кристи не могла купиться на это. Она помогла ему убрать со стола, затем нарезать пирог толстыми кусками, но она знала, что их семья далеко не нормальная. Что может быть нормального, когда биологический отец – ее дядя, а человек, вырастивший ее, – полицейский-алкоголик, случайно убивший мальчишку при исполнении служебных обязанностей, а ее мать, вероятно, наглоталась транквилизаторов и совершила самоубийство, направив мини-фургон на дерево. Что бы там ни говорил Бенц, их семья очень далека от нормы.

Он обманывал себя.

После разговора с Кристи Джеймс не стал сразу же вешать трубку и принялся прокручивать в памяти их недолгую беседу. Да, она действительно была краткой, но, с другой стороны, он этого и ожидал. Время, сказал он себе, на это потребуется время.

Он жил в маленьком доме в одном квартале от церкви Святого Луки, и он подумывал отправиться туда пораньше и поговорить с прелатом О'Хара. Он повесил трубку.

Отец Джеймс, к которому столько людей обращались за советом, сам сейчас нуждался в человеке, которому он мог бы довериться. У него было столько трудностей.

Прежде всего, Кристи. Его дитя. Когда-то он очень хотел отказаться от священства, жениться на Дженнифер и заявить права на Кристи. Не сделав этого, он, по крайней мере, надеялся на общение с ней. Она никогда не признает его своим отцом, Джеймс это знал, но он все еще мог быть ее дядей... если она позволит.

Он ничего не хотел отбирать у Рика. Бенц хорошо проявил себя по отношению к Кристи. Даже не просто хорошо. Воспитывать дочь в одиночку никогда не было легким делом.

Затем еще была Оливия. Да поможет ему господь. Джеймс подошел к письменному столу и нашел свою Библию. Раньше она принадлежала его матери, и он находил утешение в ее тонких страницах. Где находится нужный ему отрывок? Он открыл книгу Притчей Соломоновых и вздрогнул от громкого звонка телефона.

Он снял трубку, но его взгляд скользил по страницам в поисках отрывка, который принесет ему успокоение.

– Прости меня, отец...

Джеймс не шевельнул ни единым мускулом. Полуночный собеседник звонил снова. На стене тикали часы, отсчитывая секунды. Джеймс был в поту, а рука крепко сжимала трубку.

– Чем я могу вам помочь, сын мой? – выдавил он.

– Я... я... должен выполнять свою миссию... но иногда у меня возникают сомнения.

– У нас у всех есть сомнения. А в чем заключается ваша миссия?

– Она от бога. Находить святых. И следить за тем, чтобы они проделывали свой путь на небеса.

Нет. Это не может быть правильным. Джеймс откинулся на спинку стула. Неужели он говорит с тем самым серийным убийцей, которого пытается остановить Бенц?

– Не вам решать, кого чтить и канонизировать, – осторожно произнес он.

– Но господь выбрал меня, чтобы я находил их и отправлял к нему.

У отца Джеймса волоски на шее начали подниматься один за другим.

– Должно быть, вы неправильно истолковали его слова. Забирать чужую жизнь – это грех. Помните, что «не убий» – одна из десяти заповедей. Господь не попросил бы вас грешить.

– Он говорит со мной, отец. И сообщает мне, кого выбрать. Это его божественная воля. И эта моя исповедь между мной и вами, отец. Какой будет моя епитимья?

Сердце Джеймса отбивало дробь, а мысли быстро вертелись в голове. Он обдумал вопрос.

– Ваша епитимья, сын мой, будет заключаться в следующем: вы должны читать молитвы по четкам и передать себя в руки властей.

Повисла долгая пауза. Джеймс бы подумал, что кающийся повесил трубку, если бы не слышал на другом конце провода музыку – тихие хоровые аккорды. Нет... это был рождественский гимн, инструментальная версия «Тихой ночи». При этой мысли ему стало тошно.

– По четкам, – наконец повторил кающийся. – Читать молитвы по четкам?

– Да, и никогда больше не убивать. Отправляйтесь в полицию.

– Чтобы они посадили меня в тюрьму за то, что я выполнял волю господа? Чтобы вы не носили бремени моей исповеди? – В его голосе слышался гнев.

– Чтобы вы больше не грешили. Это ваша епитимья. Вы должны отправиться в...

Раздался щелчок. Звонящий повесил трубку. Джеймс закрыл глаза и уронил голову на руки. Он потерпел неудачу. Убийца будет продолжать убивать. Во имя господа.

И Джеймс ничего не мог с этим поделать.

Когда Бенц в пятницу утром пришел в свой кабинет, там его ждал Монтойя. Все было видно по выражению его лица. Ничего хорошего оно не предвещало. Монтойя выглядел ужасно. Хотя на нем была его обычная кожаная куртка и черные джинсы, он был не причесан, бородка не подстрижена и растрепана и совсем не было видно его самоуверенной улыбки.

– Ты как?

– Хорошо, – буркнул он.

– Но...

– Я сказал, что со мной все хорошо. – Его темные глаза сверкнули, челюсть была тверда, как камень, а все тело так напряжено, словно он собирался полезть в драку. Когда Бенц вешал свою куртку, Монтойя прислонился к картотеке. – В понедельник вечером три женщины были объявлены пропавшими. Одна пришла домой – она просто поругалась с мужем и сыновьями-подростками и решила устроить себе незапланированный отдых. Насчет второй еще нет никаких данных, но третья, Лесли Франц, это, вероятно, та жертва, которую мы нашли на колесе. Она замужем, детей нет, преподает в дошкольном учебном заведении, но вот что интересно: ее муж – преподаватель в Лойольском университете.

– Дай-ка я угадаю: она была студенткой неполной формы обучения.

– Именно.

Заскрежетал зубами. Он подумал о Кристи, лежащей дома в постели.

– Еще никакого положительного опознания?

– Это лишь вопрос времени. – Монтойя сделал жест в сторону компьютера Бенца. – Я просмотрел фотографии пропавших. И у Лесли были две татуировки. Одна на правой лодыжке, другая на левом плече.

– А у жертвы на колесе есть?

– Да. Дельфин и крест.

Бенц сел на стул и принялся щелкать иконки на экране компьютера. Монтойя же тем временем подошел к окну и, засунув руки в передние карманы джинсов, устремил взгляд на мрачный день за окном. Над крышами зданий висели серые тучи, а в окно барабанил дождь.

Бенц нашел файл и открыл картинку. Действительно, ему улыбалась святая Екатерина Александрийская. Она прильнула к кливеру парусного судна, ее светлые волосы были собраны в конский хвост, а улыбка была такой же яркой, как солнечный свет, сверкающий в голубой воде. У Бенца внутри все сжалось. Либо она была жертвой, которой придали сходство со святой Екатериной Александрийской, либо она была ее двойником.

– Опять же все, кто ее знает, имеют алиби, по крайней мере, создается такое впечатление. Муж, Бертран, старше ее, ему чуть меньше пятидесяти. Лесли его вторая жена. Думаю, трофей. Первая жена преподает в колледже Всех Святых.

Бенц напрягся. Проклятье!

– Именно там он познакомился со второй женой. Лесли Джоунс была студенткой. Большой скандал. Бертран развелся с первой женой, женился на второй и занял пост на кафедре психологии в Тулейнском университете.

– С доктором Лидсом. – Бенцу это не нравилось. Потому что Кристи ходила туда на занятия, потому что Религиозный Убийца посещал там занятия, и ему не нравилось само название «Всех Святых». Совпадение? Ничуть. Он залез в верхний ящик стола и нашел там полупустой флакончик тамса.

– Когда старина Берт женился на Лесли, ему было сорок восемь, а она была в два раза моложе. Нехорошо. Нехорошо.

Бенц заглотил две таблетки антацида и запил их глотком вчерашнего кофе.

– Нам нужно будет проверить бывшую жену, хотя я не знаю, какое она может иметь к этому отношение.

– Я уже начал. Ее зовут Нанкуаз, и у нее куча дипломов. Всевозможные награды за достижения в области науки и благотворительность. Вряд ли она причастна.

– Помнишь парня, который написал «Диету из Скарсдейла»[28]? Его застрелила отвергнутая любовница, которая была директрисой в какой-то заумной школе. Такое раньше уже случалось. Ведь знаешь старую поговорку: «По сравнению с яростью отвергнутой женщины ад покажется раем».

– Достаточно близко. – Монтойя почесал бородку и продолжил смотреть в окно. Через приоткрытую дверь в кабинет доносился шум внешнего офиса. Звонили телефоны, велись разговоры. Иногда раздавались чьи-то крики.

– Что тебя гложет? – спросил Бенц, откидываясь на спинку стула. – Индейка плохо получилась? Депрессия после праздника? Что?

Монтойя стиснул зубы.

– Неприятности с женщиной.

– Что? Не могу в это поверить, Диего.

– Поверь, – сурово заметил Монтойя. Возле его виска непроизвольно дернулся мускул, и глаза сузились. – Вторая женщина, о которой я говорил, та, что еще не отыскалась.

– Да. – У Бенца было дурное предчувствие.

– Это моя девушка. Марта Васкес. Я написал рапорт. В понедельник вечером мы поссорились, когда она была у меня в гостях. Она так и не добралась до дома. Уехала на своей машине буквально за секунду. И после этого ее никто не видел. – Он бросил взгляд через плечо, и его темные глаза утратили свою искорку. – Я видел ее последним и не имею ни малейшего понятия, где она сейчас, блин, ни хрена не знаю. Хуже всего то, что она по вечерам ходила на занятия в Лойольский Университет.

Сидя за столом, Бенц поднял глаза и сделал Оливии знак войти. Но он не улыбнулся, и крохотная искорка надежды в душе Оливии, что он будет рад ее видеть, быстро погасла.

– Привет, – сказала она, и в этот момент зазвонил телефон. Он кивнул ей и схватил трубку.

– Бенц. – Лицо его потемнело, и он поднял палец, Показывая, что на разговор уйдет несколько минут. За тем он повернул стул, чтобы оказаться к ней спиной, телефонный провод натянулся, и конец его разговора состоял из быстрых ответов. – Нет... еще нет... ждем результатов вскрытия... Да, можете надеяться, но пока нам еще не повезло... по уши в этом дерьме... Посмотрю, что я могу сделать...

Его кабинет выглядел почти точно так же, как тогда, когда она пришла к нему в первый раз – прошла всего лишь неделя? Столько всего произошло. Беспорядок – папки, почта, блокноты, на которых были нацарапаны различные записи, – по-прежнему сохранялся, равно как и фотографии его дочери продолжали стоять на столе. Окно было слегка приоткрыто, и в кабинет проникали шум улицы и прохладный ноябрьский ветерок.

– ...Как только что-нибудь узнаю, сразу же позвоню. Да... правильно... Вам тоже. – Он развернулся и повесил трубку. – Как дела? – довольно ровным голосом спросил он. Она искала теплоты в его стальных глазах и не увидела ни капли.

– Хорошо.

– Приятно провели День благодарения?

– Да, верно. У меня в гостях было несколько друзей. А у вас?

– Только Кристи и я. Было хорошо. А теперь, чем я могу помочь?

Как вежливо.

– Да вот, хотела кое-чем поделиться. – Она достала из сумочки листок бумаги, который дал ей Джеймс. – Я знаю одного священника, и попросила его о небольшой услуге.

Бенц поднял бровь.

– Не знал, что вы общаетесь со священниками. По моим последним данным, у вас были о них кошмарные видения.

– Об одном, – поправила она, протягивая ему список имен. – В любом случае отец Джеймс Маккларен был достаточно...

– Отец Маккларен? – спросил Бенц, и его глаза резко сузились. – Отец Джеймс Маккларен в церкви Святого Луки?

– Да. Вы его знаете? – Она была удивлена.

– Мы с Кристи иногда ходим туда на мессу.

– Вы никогда не говорили, что...

– Это бывает нечасто. А откуда вы его знаете?

– После пожара я искала информацию. Церковь Святого Луки находится ближе всего...

– Продолжайте. Что предложил отец Джеймс Маккларен? – спросил Бенц, и кожа на его лице, казалось, натянулась еще сильнее. Это ее рассердило. Они спали вместе, и он решил, что не может с этим справиться. Меньшее, что он мог сделать, – это вести себя достойно.

– Это список крещений, – объяснила она. – Они все происходили в пределах трех месяцев после рождения моего брата. Мне показалось, вы так уверены, что в этом деле замешан кровный родственник, что я решила заняться этим.

– Верно. – Он принялся просматривать список. В нем было шестьдесят три имени. Оливия их сосчитала. – Кто-нибудь из них оказался священником?

– Не знаю. Я об этом не спрашивала.

– А он знает, что вы ищете священника, который, возможно, является убийцей?

– Он ничего не знает об этих убийствах. Я спросила у него только насчет моего брата, – ответила она. – И мы еще немного поговорили. Он дал мне кое-какой совет.

Бенц поднял бровь.

– О том, как поступить с крутым копом, который не позволяет себе никаких близких отношений.

На лице Бенца мелькнуло подобие улыбки.

– И что посоветовал отец Джеймс Маккларен?

– Послать этого козла к черту.

– Так и сказал?

– Нет. Просто я так это истолковала, – огрызнулась она и заметила, что его челюсть чуть шевельнулась.

– Возможно, он знает, о чем говорит. – Бенц наклонился вперед, положив локти на открытую папку. Стул заскрипел. Глядя ей в глаза, он произнес: – Послушайте, Оливия, мне жаль.

– Чушь.

– Нет, мне правда жаль. – На секунду сквозь маску крутого холодного копа проступило что-то живое, человеческое. – Но будет лучше, если мы...

– Да, я знаю. Я прекрасно это поняла в последний раз, – сказала она, поднимаясь. – Я дам вам знать, если у меня снова будут видения, хорошо?

– Это было бы хорошо.

– Нет, Бенц, это было бы ужасно, – ответила она, вешая сумочку на плечо. – Найдите этого парня, и побыстрее. Тогда вам не придется объяснять мне, почему вы не можете больше со мной видеться.

Она собралась выйти, но он быстро встал и вышел из-за стола. Она потянула за ручку, но он захлопнул дверь так, что затряслись панели. Он стоял так близко, что она почувствовала запах его лосьона после бритья.

– Не надо, – предупредил он, сверкнув глазами. – Не нужно устраивать мне сцен. Той ночью мы совершили ошибку, и всё. Я не хотел, чтобы это зашло так далеко, и вы тоже не хотели заводить роман. Просто иногда так бывает.

– Не со мной.

– Однако той ночью так случилось.

Она не стала спорить. Не могла.

– Я сожалею об этом. Но мы с вами не можем ничего начинать, по крайней мере, сейчас. Мы должны быть в состоянии работать вместе профессионально. Кажется, я ясно дал это понять.

– Яснее некуда, – заметила она.

– Вы можете держать себя в руках?

– Конечно. – Они оба знали, что она лжет, но когда он убрал руку и она открыла дверь, она добавила: – Если вам когда-нибудь понадобится медиум, позвоните мне, хорошо? Потому что я заглядываю в ваше будущее и вижу, что вам будет чертовски одиноко.

Собаки снова выли. Они проголодались, сидя на цепи в намордниках. Они подняли такой шум, который разбудил бы мертвого. Избранник велел себе оставаться спокойным; никто, кроме него, не мог услышать этих зверюг. Праздник святой Вивиан быстро приближался, и собаки скоро будут вознаграждены за свое ожидание.

Он купил этих злобных дворняг у одного мужика, который обитал в ржавом трейлере, плевал коричневой от жевательного табака слюной между передними зубами и хвастался тем, как ему удается перехитрить полицию, пока он незаконно охотится на аллигаторов, гонит самогон и продает непородистых собак и бойцовых петухов любому, кто платит наличкой.

Сделка проходила почти в полной темноте, единственный свет исходил от дымчатого свечения габаритных огней битого пикапа и внедорожника. У обеих машин отсутствовали номера. Прежде чем приехать в эту часть района, Избранник отвинтил номерной знак на угнанном им «Форде». Владельца собак, вероятно, просто не волновал закон или департамент транспортных средств. Оба чувствовали себя спокойнее, не видя отчетливо лиц друг друга, и после того как наличка была обменена на «первоклассного самца и самую злобную суку этой части Арканзаса», Избранник привез собак сюда, затем направился в колледж и поставил угнанную машину неподалеку от того места, где он ее взял. Потом он привинтил обратно номера, трусцой пробежал к своей собственной машине и приехал в свое святилище.

Он гордился собой. Своей находчивостью. Он нашел собак через объявление в местной газете, в которой было полным-полно всяких дешевых вещей на продажу – всё, от подержанных матрацев до пружин к сельскохозяйственному оборудованию и экзотических зверьков.

Животные были описаны как сторожевые собаки – помесь добермана и ротвейлера. Они были превосходны.

Если не считать их беспрестанного воя из подвала. Он, конечно, здесь не жил; просто проводил тут большую часть времени. Он жил в тесной квартире всего лишь в нескольких кварталах от колледжа. Его мебель, книги и одежда были там. А еще он разбросал в квартире несколько вещей, чтобы казалось, будто он принимал там женщин, что он считал самым волнующим, ибо это были сережки, ожерелья или шарфики некоторых женщин, которых он обессмертил.

А сейчас он развязал свой пояс, и стихарь упал на пол. Он стоял голым перед алтарем, но не мог сосредоточиться, собаки слишком шумели. Музыка не помогала, и даже отделанный драгоценными камнями кнут был не в состоянии удовлетворить его. Казалось, что его молитвы пусты и остались без ответа, и когда он ласкал свою косу, медленно потирая ею между пальцами или проводя ею по члену, у него почти не было эрекции. Закрыв глаза, он вызвал в памяти образ святой Екатерины Александрийской на колесе, ее белое тело вращается и истекает кровью, затем, когда он вытаскивает меч, на ее лице появляется ужас... но нет... член не твердел, а он сам не чувствовал присутствия бога... он начал сомневаться.

Лай продолжался. Если одна из этих тварей замолкала, то другая, казалось, брала инициативу на себя. Большими шагами он вышел на лестничную площадку и крикнул вниз:

– Заткнитесь! – Дьявольские отродья, вот кто они такие. С каждым зазыванием этих собак голова у него болела все сильнее.

Возможно, ему следует снова поколотить их. Взять кожаные ремни и хлестать их, пока они не станут рычать на него. У них была вода и несколько костей со сгнившими ошметками мяса, но больше он им почти ничего не давал. Он хотел, чтобы они как следует изголодались ради святой Вивиан.

Помимо головной боли он чувствовал где-то в подсознании, что должен раскаяться. Иногда ему казалось, что он так сильно запутался. Господь хотел, чтобы он выполнял его волю. Да, конечно, но... священник настаивал на том, что он должен остановиться; что его жертвоприношения были грехом... но, с другой стороны, священник не понимает. Не может понять.

Читать молитвы по четкам и пойти в полицию.

Что же за священник этот отец Джеймс?

Избранник опустился у алтаря на колени и склонил голову. Он молился до тех пор, пока не заболели колени и шея, но это оказалось бесполезным. Ему нужно было исповедаться, и телефон не подходил для этой задачи. Нет... ему нужно пойти в исповедальню и услышать дыхание отца Маккларена, почувствовать жар его тела через тонкую перегородку... да... это опасно, но необходимо.

Господь не примет меньшего.

Глава 32

– ...в бар в Лафайетте, одну в Батон-Руж, две в Новый Орлеан и одну в Камбрай, – сказал находящийся в своем кабинете в Монтгомери владелец «Ник'с Неон Лайтинг». Бенц, сидя за своим столом, зажав телефонную трубку между плечом и ухом, быстро записывал. – Я продал такие неоновые вывески, как вы описали, с бокалом розового мартини, только в эти места. С радостью готов вам прислать эту информацию по факсу.

– Будьте так любезны, – ответил Бенц и дал ему номер факса. Затем раздраженно провел рукой по волосам. Дело начинало выводить его из себя. Он видел все крупицы улик и работал вместе с этой чертовой спецгруппой, но чувствовал, что движется в никуда.

Быстро.

И теперь еще вот неоновая вывеска с бокалом розового мартини могла быть связана с Батон-Руж только Лишь в нескольких кварталах от колледжа Всех Святых, где училась Кристи. Хотя были другие бары, в которых имелись такие же вывески, Бенц сосредоточил внимание на той, что была в окне «Дайва». Ему это не нравилось. Совсем не нравилось.

Как только он получит факс, он отправит копию спецгруппе так же, как он дал им копию списка имен, который принесла Оливия. Группа работала с ним, разыскивая этих детей, сравнивая список с официальными записями о рождении, номерами социального обеспечения, записями департамента транспортных средств и рапортами об арестах. Колледжи, которые посещали жертвы, также подвергались тщательному изучению – проверяли всех учащихся и работников, пытались найти какую-нибудь связь. В ФБР эти убийства в базе данных сравнивали с другими, совершенными по всей стране, в надежде отыскать сходство, потому что Новый Орлеан мог быть не первым и не единственным местом охоты этого убийцы.

Спецгруппа установила горячую линию и сообщила прессе больше фактов на случай, если кто-нибудь знал о чем-то подозрительном.

В течение недели улики собирались, проверялись и классифицировались, но пока спецгруппа не обнаружила ничего конкретного, и Бенцу казалось, что они выбиваются из графика. Надвигались очередные праздники, каждый день приближал их к очередному убийству. Ослабив воротник, он в двенадцатый раз принялся просматривать имена из копии списка Оливии... Он чувствовал, что упускает какую-то важную деталь, словно где-то среди этих шестидесяти с лишним имен был убийца.

– Кто же ты, ублюдок, кто? – думал он вслух.

Стал ли кто-либо из этих детей священником? Посещал ли колледжи в этом районе? Сколько из них сейчас живет в Новом Орлеане и его окрестностях? Компьютеры все это проанализируют. Если будут совпадения...

В дверь постучала секретарша, затем положила ему на стол факс и почту. Бенц все это изучил и не обнаружил ничего особенного. Он просмотрел факс от «Ник'с Неон Лайтинг», затем отправил копию координатору спецгруппы. Ни один из адресов баров не был поблизости от домов жертв, или мест работы, или от мест, где их предположительно похитили.

За исключением «Дайва» в Батон-Руж. Лишь в трех кварталах от кампуса колледжа Всех Святых. Черт, почему он не может отбросить дурное предчувствие относительно этого бара? Он взглянул на фотографии Кристи, затем вспомнил, как она зарывалась в одеяла утром в День благодарения. Позднее он застал ее за тем, как она колошматила его боксерский мешок. За ужином она героически пыталась притвориться, что его жалкий праздничный ужин просто чудесен.

Он усмехнулся. Кристи права. Он параноик. Он не знает, что будет делать, если потеряет ее. Его дочь – он изобьет до полусмерти любого, кто осмелится предположить, что по закону она не его, – была единственной константой в его жизни, той причиной, по которой он отказался от выпивки и женщин.

Он знал, что ему придется отпустить ее, и, черт возьми, он старался. Почти все время она его отталкивала, говоря, чтобы он «занимался своей жизнью». Он обвел взглядом маленький, заваленный различными вещами кабинет, где он проводил больше времени, чем ему хотелось. Папки с делами и пустые чашки загромождали его стол. Фотографии со зверскими сценами убийств были приколоты кнопками к доске объявлений. На немногих фотографиях, которые он повесил на стену, скопилась пыль. Это была не жизнь. Когда он приходил домой, там было почти то же самое. За исключением просмотра спортивных передач. И иногда он еще поколачивал боксерский мешок.

Он бросил карандаш и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. Кристи была права. Ему действительно необходимо разнообразить свою жизнь.

Кем-то вроде Оливии Бенчет?

– Черт. – У него не было времени на женщин. Особенно на такую, которая дружит с отцом Джеймсом.

Почему бы и нет? Черт, Бенц, она пришла сюда предложить оливковую ветвь, а ты смешал ее с грязью.

Он до боли стиснул зубы. Он не хотел думать об отношениях с какой-либо женщиной прямо сейчас, даже с Оливией. Когда с этим делом будет покончено, когда этот сумасшедший будет мертв или за решеткой, может быть, тогда в его жизни найдется место и время для женщины.

Как в жизни Монтойи? Бенц мрачно нахмурился. Подружка Монтойи еще не отыскалась. Бесследно исчезла. Не нашли ни девушку, ни ее машину. И она была студенткой неполной формы обучения.

Связь очевидна... но он что-то упускал... что-то важное. Он залез в ящик, нашел упаковку никотиновой жвачки и отправил безвкусную пластинку себе в рот. Колледжи, это все должно иметь отношение к колледжам.

Он взял в руки лист с данными, которые он собрал на Брайана Томаса. Не прошло и суток, как Бенц уже знал, что Томасу тридцать один год, отвергнут собственными родителями, в молодости попал в беду, когда несовершеннолетняя девушка заявила об изнасиловании, отправился в армию и затем, уйдя оттуда, немного проучился в семинарии.

Очень многое привлекало внимание к этому парню. Оливия считала, что в ее видении священник обезглавил Стефани Джейн Келлер, и этот парень был примерно такого же веса и роста, как Томас, атлетичный и голубоглазый. Томас научился обращаться с различными видами оружия, пока был в армии, и одно время собирался стать священником. Томас пробыл в семинарии недолго и каким-то образом умудрился попасть в этот чертов колледж Всех Святых, в то время как жертв убивали в соответствии с праздниками святых.

А что, если он убийца? С чего бы ему встречаться с Кристи? Не таким ли образом убийца изучал своих жертв – втираясь к ним в доверие, встречаясь с ними. Подобное поведение казалось маловероятным и опасным; убийцу могли заметить с женщинами, которых он в конечном счете убивал. Пока никто не связал убийцу с женщинами, которые были зверски убиты.

Это ты так думаешь. Может, он умнее. Вдруг Томас встречался с ними в прошлом.

По мнению Бенца, имелось чертовски много совпадений.

Пора побеседовать с приятелем Кристи. Тайком от нее.

Если она узнает об этом и придет в ярость – жаль, конечно. Но, по крайней мере, она будет жива.

– Ну вот и все, Ливви. Я вынуждена посмотреть правде в глаза. Лео хочет развестись, и я ничего не могу поделать, разве что нанять лучшего адвоката в Тусоне... нет, в Фениксе, – решила Сара.

Она вернулась часов в пять утра, проспала до двух, затем на десять минут скрылась в ванной и потом появилась с двумя сумками на кухне. Ее глаза опухли, и вид у нее был такой, будто она не сомкнула глаз ни на минуту. Но теперь она не плакала. Она казалась спокойной и решительной.

– Он хочет жениться на этой сучке. Можешь представить? Он... – двумя руками она изобразила кавычки, – «влюбился». Он не хотел, чтобы такое случилось, но это просто случилось.

Она взяла чашку кофе, которую протянула ей Оливия.

– Это просто чушь собачья. Все эти годы я делала вид, что все нормально, мирилась со всеми его глупыми отговорками, считала, что когда-нибудь он повзрослеет... Господи, какая я была дура.

– Ты была за ним замужем. Перестань изводить себя.

– О, и вот что самое интересное. Он и эта сучка уже планируют свадьбу. Сразу после развода. Он оставляет свою работу в Тусоне, что ж, они, вероятно, уже уволили его, и переезжает к ней. Они... – Подбородок Сары задрожал. Она уткнулась носом в чашку и сделала большой глоток. – ...они даже собираются завести ребенка Ее детям шесть и восемь. Девочки. Они хотят сына.

– О, ради бога. Сара...

У нее по щеке потекла одинокая слеза, и она вытерла ее тыльной стороной руки.

– А теперь самое интересное. Она тоже замужем. Ее муж узнал об этом лишь на прошлой неделе и сейчас в шоке. Он и понятия не имел, что его жена ему изменяла.

– Они друг друга стоят.

– Я знаю... – Она поставила наполовину выпитую чашку на стол. – Слушай, мне нужно домой. Мне надо встретиться с адвокатом, заниматься магазином, завести кошку, и, наверное, я обращусь в службу знакомств в Интернете.

– Ты уверена? Кошки? Службы знакомств?

– Я ни в чем не уверена, за исключением того, что мне надоело сидеть и лить слезы из-за этого козла. С кошкой будет гораздо веселей, и, наконец, я собираюсь знакомиться с мужчинами. Где-то ведь должен быть парень получше. – Ее подбородок снова задрожал, а глаза наполнились слезами. – Черт возьми, почему я вообще переживаю? Лео ублюдок. И всегда им был.

– А ты победитель. Напоминай себе об этом почаще... звони в любое время и... ты уверена, что тебе нужно уезжать? – спросила Оливия, дотрагиваясь до Сариной руки. – У меня есть лишняя комната.

– Спасибо, ты просто чудо, но мне нужно привести свою жизнь в порядок. И ты... разберись в своих отношениях с полицейским и отцом Джеймсом.

– Что? Я не...

– Ш-ш-ш. – Сара покачала головой и подняла руку. – Не обманывай меня. Я знаю, что у тебя какие-то виды на детектива, и заметила, как на тебя смотрел отец Джеймс.

– Если помнишь, он – священник.

– Он мужчина, и случилось так, что он стал священником. И он настоящий красавчик.

– Ты действительно сошла с ума.

Губы ее подруги изогнулись в грустной улыбке.

– Возможно, – признала она. – Наверное, мне стоит внести поправки в мои планы. Мне надо повидать адвоката, управлять магазином, завести кошку, вступить в клуб знакомств и посетить психиатра. Так лучше?

– Гораздо лучше, – ответила Оливия, грустя из-за отъезда Сары. Было так хорошо, когда в доме жил кто-то еще. Они обнялись и вздохнули, затем Оливия помогла Саре убрать ее вещи в багажник взятой напрокат малолитражки. Когда она уезжала, заворчала белка. Хайри С заскулил, когда маленькая машина исчезла за мостом среди деревьев. – Она вернется, – предсказала Оливия, опуская взгляд на пса. – И ты особенно не расстраивайся. Она вовсе не приходила от тебя в восторг. Пойдем. – Она свистнула псу, который погнался за белкой. – Хайри!

Зазвонил телефон.

– Хайри, сейчас же домой!

Пес не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Хорошо! – Она оставила дверь открытой и, вбежав на кухню, услышала свой собственный голос на автоответчике. – Это Оливия. Либо меня нет дома, либо... – Она схватила трубку. – Алло?

– О, привет... это Джеймс, – произнес отец Маккларен, и она улыбнулась, вспомнив его красивое, хотя и взволнованное лицо. – Рад, что застал вас... Чувствую себя полным дураком, но, по-моему, я забыл у вас свой бумажник. Может, я выронил его, когда возился с инструментами или когда сидел на диване... Не помню.

– Дайте-ка посмотрю. Подождите минутку. – Оливия стала быстро проверять. В ящике с инструментами не было ничего кроме различных дедушкиных отверток, плоскогубцев, молотков и гаечных ключей. На диване –лишь несколько двадцатипятицентовых монет, собачья шерсть, зернышки попкорна, но затем она заглянула под одеяла на спальном месте Хайри С, и, конечно, она нашла там тонкий бумажник из черной кожи. С фотографии на водительских правах на нее смотрел отец Джеймс Маккларен.

– Нашла, – сказала она, вернувшись на кухню и снова взяв трубку. – Мой пес просто воришка. Я нашла бумажник на его спальном месте. Я могла бы привезти его вам завтра. Мне все равно нужно ехать в город.

– Боюсь, он понадобится мне раньше, поэтому, если вас это устроит, я бы хотел заехать к вам сегодня. Сразу после вечерней мессы?

– Прекрасно, – ответила Оливия, прислоняясь бедром к столу и видя, как Хайри появляется у задней двери и начинает стучать по стеклу. – Я просто хотела избавить вас от поездки. – Отперев дверь, она распахнула ее. Пес галопом забежал внутрь.

– Тогда до встречи, – говорил отец Джеймс. – Как насчет половины девятого?

– Отлично.

– Как Сара?

– Только что уехала. – Оливия вздохнула. – Долгая история. Расскажу обо всем, когда вы приедете.

– До встречи.

Оливия повесила трубку и положила бумажник на стол, куда пес не сможет добраться.

– Как тебе не стыдно? – спросила она у Хайри С, направляясь к передней части дома и закрывая дверь. – Украсть у священника. – Это хуже, чем вожделеть его. Она неодобрительно пощелкала языком и накормила обоих животных. Затем, велев себе не обращать внимания на слова Сары о том, что отец Джеймс испытывает к ней какие-то чувства, переоделась в черные слаксы и свитер, подправила макияж, неудачно попыталась пригладить волосы и слегка надушилась.

Напомнив себе, что она не готовится к свиданию, она включила телевизор. На экране появилась афроамериканка из программы новостей. Она стояла перед старым обветшалым зданием, окруженным деревьями и кустарником. Полицейские машины с включенными мигалками были вразбивку припаркованы вокруг строения, напоминающего склад, и Оливия постепенно осознала, что смотрит на мельницу, где были найдены самые последние жертвы.

Она тяжело сглотнула. Значит, вот где они погибли в заброшенном осыпающемся здании.

– ...как видите, полиция все еще здесь и занимается поисками улик. Вчера вечером тела двух женщин были обнаружены...

Оливия, словно загипнотизированная этими словами, опустилась на диван. Последние несколько дней она старалась не смотреть новости, поскольку не хотела лишний раз видеть убийства, но сейчас, глядя на осыпающуюся мельницу и зная, что произошло внутри, она, остолбенев, слушала, в то время как репортер предупреждала граждан о разгуливающем на свободе беспощадном серийном убийце.

– ...хотя подробностей нам известно немного, полиция обращается с предупреждением ко всем гражданам... – На экране появились другие изображения. Фотографии жертв вперемешку с материалами из архива, на которых были изображены многоквартирный дом в Гарден-дистрикт, где было найдено голое тело Кэти Адамс, статуя святой Жанны д'Арк и сгоревшая коробка дома в районе Сент-Джон, где была убита Стефани Джейн Келлер. – ...И вот теперь две женщины найдены после того, что анонимный источник назвал жуткими, бесчеловечными и ритуальными преступлениями, напоминающими о деяниях Религиозного Убийцы, сеявшего ужас на улицах Нового Орлеана всего лишь минувшим летом. – Теперь на экране появился Бенц, беседующий с прессой. Это был жаркий летний день, и с Бенца катился пот, когда он отвечал на вопросы репортера, уверяя, что Религиозного Убийцы нет в живых.

– Но, детектив, тело этого убийцы так и не было найдено, верно? – осведомилась репортер с заостренными чертами лица.

На экране появился дикторский стол, за которым сидели мужчина и женщина. Ведущий торжественно смотрел в камеру.

– И сейчас, когда не прошло и полугода, на улицах Нового Орлеана снова свирепствует серийный убийца. Вернулся ли Религиозный Убийца? Или мы имеем дело с новой угрозой? Если вы хотите дальше следить за этим делом и за другими местными новостями, мы ждем вас у экранов в...

Оливия выключила телевизор. Увидев Бенца, она снова разозлилась. Да, она понимала его отношение к их роману, но как бы то ни было, она не вела себя так, словно ждала предложения руки и сердца. Нельзя сказать, что она согласилась бы на нечто подобное. У нее было предубеждение против таких отношений, которые в конечном счете могли привести к замужеству. С тех самых пор, как она узнала, что ее жених изменял ей с ее лучшей подругой, она решила, что семейная жизнь не для нее – по крайней мере, в обозримом будущем – и ее биологические часы могут на время просто остановиться.

– Ты поэтому выбираешь неприступных мужчин?

– Нет, – произнесла она так громко, что Хайри С зарычал. Она выбросила из головы все мысли о Бенце и два часа готовилась к занятиям на следующей неделе, затем, увидев свет фар на дорожке, поспешила вниз. Она распахнула дверь, прежде чем отец Маккларен успел постучать.

– Я вас ждала, – объяснила она, замечая, что этим вечером он надел свой воротник священника с черной рубашкой, черными слаксами и кожаной курткой.

– И вы обладаете даром предвидения. Как ваша бабушка. Вы об этом говорили.

– А я случайно еще не упоминала, что это очень раздражает? Заходите. – Она провела его на кухню и протянула бумажник. Глядя на собаку, она заметила: – Не думаю, что он успел сильно попортить ваши кредитные карты. Но он мог залезть в Интернет. Дайте мне знать, если по ним покупались блошиные ошейники и собачье печенье, и я прослежу, чтобы он вам заплатил.

Джеймс, как ни странно, усмехнулся.

– Я пройдусь по своим счетам частым гребнем.

Она вложила бумажник ему в руку.

– Я могу чем-нибудь еще помочь?

Он замялся, и на секунду она подумала, что он скажет что-нибудь остроумное... даже непристойное. Вместо этого он ответил:

– Нет, спасибо.

– Как насчет бокала вина? – спросила она. Ей нравилась его компания. Она хотела, чтобы он был рядом.

В его голубых глазах снова мелькнули колебание и нерешительность.

– Хорошо. Один бокал. – Он обвел взглядом маленький коттедж. – Вы сказали, что Сара уехала. В смысле, на ночь?

– В смысле, она улетела обратно в Тусон. – Оливия открыла холодильник. – Лео требует развода. И у него уже все схвачено со второй женой. – Она протянула Джеймсу бутылку и штопор, затем нашла клинышек бри и достала из буфета коробку крекеров, у которых давно истек срок годности.

– Ну и как она? – спросил он, разливая вино в два окала.

– Лучше, чем я ожидала. Может, это благодаря беседе с вами.

– Сомневаюсь. – Он протянул ей бокал и прикоснулся краем своего бокала к ее бокалу. – За ваше здоровье.

– За новых друзей.

– И счастье.

– Вас не слишком затруднит, если я попрошу вас снова развести огонь в камине? – осведомилась она. – Вчера вечером у вас так прекрасно это получилось.

– Лестью вы добьетесь чего угодно, – заметил он. – Посмотрим, что можно сделать. – Они вместе притащили поленья сухого дуба и лучины для растопки в гостиную. Оливия скомкала газету, и отец Джеймс, разложив поленья, растопку и бумагу, чиркнул спичкой.

– Замечательно, – сказала она, когда голодные языки пламени принялись пожирать сухой трут.

– Посмотрим... подождите немного... иногда все быстро загорается, а потом гаснет. Нужно быть осторожным. И терпеливым.

– А вы осторожны?

– М-м-м. – Он скользнул по ней взглядом, и она подумала, говорят ли они по-прежнему об огне.

– Это ведь ко всему относится, да?

– К хорошим вещам.

Они пили шардоннэ небольшими глотками, вели светскую беседу, и отец Джеймс немного расслабился, даже согласился на второй бокал.

– Знаете, вы могли бы сделать для меня кое-что еще, – заметила она, и он поднял бровь.

Ее сердце чуть не остановилось. Господи, что это с ней такое? Почему она с ним заигрывает, а?

– Что именно? – спросил он, и непочтительная улыбка, играющая у него на губах, совсем не соответствовала его профессии.

– Ничего такого, что могло бы вам повредить.

– О господи.

– Как насчет того, чтобы помочь мне повесить несколько рождественских фонариков над каминной полкой?

– А я-то думал, вы предлагаете мне еду и выпивку, потому что вам нравится мое общество.

– К сожалению, нет, – поддразнила она. – Так что давайте, мастер на все руки, за дело! – Она поставила свой бокал, пошарила в чулане под лестницей и осторожно отставила бабушкин дробовик, чтобы вытащить ящик со старинными украшениями.

– Не рановато ли? – спросил он, помогая ей нести две картонных коробки с фонариками в гостиную.

– Как только закончился День благодарения – самое время, – усмехнулась она и в подтверждение своих слов включила радио. «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей» взяла себе за правило после Дня благодарения передавать праздничные песни по часу в неделю. Через десять минут, прежде чем они закончили вешать фонарики, комната наполнилась звуками джазовой инструментальной версии «Пусть идет снег».

– Ну что я говорила? – спросила она, когда выключила настольные лампы и комната погрузилась в полумрак. Свет исходил лишь от огня в камине и от фонариков, развешанных над каминной полкой. Было уютно.

– Но ведь это не рождественская музыка.

– Но она сезонная. Признайтесь, что никогда не слышали, чтобы такую музыку ставили в июле.

Он засмеялся.

– Когда я слышу «Белое Рождество», значит, Рождество наступило.

– Но...

– Я не шучу. – Он сел рядом с ней на диван и уставился на огонь. – «Фрости-снеговик» или «Зимняя страна чудес» тоже не годятся.

– Пурист, – пробормотала она, делая глоток из своего бокала.

– Для священника это обязательно. – В его глазах плясали зеленые и красные огоньки. – А это, – он высоко поднял за ножку бокал, – нет.

– Нет?

– Ах-ах. Определенно запрещено. – Но, качая головой, он наполнил как ее, так и свой бокал. – Однако мы не можем растратить это впустую, – заметил он. – Как-никак оно импортное.

– В самом деле?

– Оно проделало долгий путь из Калифорнии. Если вы заметили, там совершенно другая страна.

– Откуда вы знаете?

– Я жил там.

– Правда?

– Да, мэм. И у меня есть секрет, связанный с тем периодом моей жизни. – Положительно, его улыбка была соблазнительной. Она откинулась на спинку дивана.

– Что?

– Это было до того, как я стал священником.

– О-о, что-то темное и злое.

– Можно сказать и так. – Он засмеялся. – Прежде чем я нашел свое призвание, я был серфером.

– Не может быть!

– О да... вам стоило бы посмотреть, как я скольжу по волнам.

– А, ну хватит. – Она усмехнулась, вино и интимная обстановка ударили ей в голову.

– Может, когда-нибудь я устрою для вас показательное выступление.

Она сделала глоток вина и рассмеялась так сильно, что подавилась. Мысль о том, как отец Джеймс со своим воротником священника и развевающимся облачением стоит согнувшись на доске для серфинга на волне в Малибу, невероятно ее развеселила. Она кашляла так сильно, что ей пришлось отставить бокал в сторону.

– Я... не... верю...

Вдруг он принялся хлопать ее по спине, придерживая другой рукой.

– С вами все в порядке?

– Да... нет... – задыхаясь, проговорила она.

– Оливия... – Он принялся хлопать ее сильнее. – Дышите.

– А... Папа знает о серфинге? – спросила она, все еще пытаясь перевести дух.

Он громко и раскатисто рассмеялся.

– Не услышал ли я нотку непочтительности?

– От меня? – Изобразив на своем лице шок, она с притворной наивностью покачала головой и заметила, что он все еще обнимает ее. – Никогда.

– Вы потрясающи, – ответил он шепотом, когда улыбка медленно сползла с его лица, и она поняла, как близко они были друг к другу, их носы едва не соприкасались, его запах неотразим, ее груди прижаты к его груди. Это было безумием, эмоциональной опасностью. Прекрати, Оливия. Прежде чем ты зайдешь так далеко, что не сможешь остановиться. Прежде чем ты совершишь самую большую ошибку в жизни! Но она не шелохнулась. Не могла.

Она тяжело сглотнула, и его взгляд устремился к ее горлу.

Хотя он не открывал рта, она могла поклясться, что слышала, как он застонал.

– Не думаю, что мне стоит здесь оставаться, – сказал он, но руку не убрал. – То есть я знаю, что не стоит. – Его слова прозвучали несколько невнятно.

– Наверное. – Она вздохнула. – Но...

– Оливия, я не могу... – Он замолчал. Словно увидел грусть в ее глазах. Будто точно знал, о чем она думает. – О черт, – с трудом выдавил он, затем добавил: – Простите меня, – и, опустив взгляд на ее губы, поцеловал ее. Крепко. Охотно и решительно.

В мозгу Оливии настойчиво звенели сигналы тревоги. Это неправильно. Совсем неправильно. Они оба знали это. Разве он только что не пытался это сказать? Но она ответила на его поцелуй. Из-за вина, полумрака в комнате и чувства, что им обоим кто-то нужен, она отбросила все терзающие ее сомнения, которые продолжали звучать у нее в голове.

Он же священник, ради всего святого. И, вероятно, слегка пьян.

Что ты почувствуешь завтра? А он?

Не отвергай дружбу, которую он предлагает... Это грех, Оливия. Грех! Подумай!

Сердце у нее бешено колотилось, кожу покалывало, в глубине она начала словно гореть.

Она не могла остановиться. И не хотела останавливаться.

После того как Джеймс пересек разделяющий их невидимый барьер, он стал страстным и нетерпеливым. Он водил руками под ее свитером, ощупывал ее ребра копался в ее лифчике, мял ее груди. Внутри она таяла, словно масло, зная при этом, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Не делай этого, Оливия. Ради бога, не делай!

Он нетерпеливо стянул с нее свитер и принялся целовать ее: в щеки, шею, груди. Его губы, ласкающие ее, были горячими как огонь, а язык шершавым и влажным. У нее в голове проносились непроизвольные эротические образы.

Его губы добрались до ее соска, и она погрузила пальцы в его густые волосы, прижимая его голову к себе.

Словно из глубины его души раздался стон.

Да поможет мне бог, думала она, закрывая глаза. Ее кровь бурлила от охватывающих ее чувств. Она хотела его. До боли мучительно жаждала его обжигающих прикосновений. И она не была разочарована. По его телу струился пот, когда он расстегивал пояс ее слаксов. С тихим шипением «молния» скользнула вниз. Он сорвал с нее одежду, лаская ее ягодицы и ноги, создавая водоворот жара, который продолжал нарастать, пока он целовал ее.

У нее на коже выступил пот, а мысли в голове с невероятной быстротой сменяли одна другую.

– Ты так чертовски прекрасна, – прошептал он, бросая на пол ее трусики. В царящем полумраке она была совершенно голой, в то время как он был еще полностью одет, включая и белый воротник, красноречиво говорящий, что он священник, человек, давший обет целибата ради служения господу. Вероятно, Джеймс заметил, что она пристально смотрит на воротник, потому что он сердитым рывком сорвал его с шеи. Его губы впились в ее губы.

Закрыв глаза и стараясь не думать о том, что вовлекает его во грех, она поцеловала его в ответ. Их языки соприкоснулись. Она расстегнула его рубашку и рывком обнажила его мускулистые, твердые, рельефные плечи. Мускулы на его спине были крепкими, и она чувствовала его эрекцию через брюки. Мысли ее неистово завертелись и затуманились, она хотела его, но... это казалось неправильным... и не только из-за его духовного сана. На миг с ослепляющей ясностью она вспомнила Рика Бенца и о сохранившихся к нему чувствах. Но эта близость была другого рода. Тут главной была не любовь, а секс – запретный, сердитый, которым она хотела заняться, потому что была обижена.

Джеймс страстно целовал ее, и она попыталась вычеркнуть из памяти образ Рика – господи, он ведь ее отверг, – но когда нашла «молнию» на его слаксах и Джеймс, тяжело дыша, стал направлять ее руку внутрь, она остановилась.

– Я... мы не можем, – быстро произнесла она. Во многих отношениях это было совершенно неправильно.

Его глаза сердито вспыхнули, и она почувствовала себя идиоткой, женщиной, которая только дразнит. Он откинулся назад, а она обернула вокруг себя покрывало.

– Оливия...

– Ш-ш-ш... я знаю... Мне очень жаль. Я не хотела, чтобы это зашло так далеко, – сказала она и с трудом сдержала слезы. Она испытывала сильнейшее сожаление, видя, что на его лице отразилась боль. – Я думаю, нет, я знаю, что использовала вас. Я причинила вам боль. – Ее подбородок задрожал. – Знаете, вы просто слишком, слишком привлекательны, чтобы быть священником. Думаю, что самое уместное слово – «знойный красавец».

Он застонал, но выдавил слабую улыбку.

– Это своеобразное утешение? – невнятно спросил он.

– Нет! – Она покачала головой, перевела дух и поуютнее завернулась в покрывало. – Это комплимент, слишком хорошо к вам отношусь, чтобы допустить подобное.

– Простите, но это похоже на клише, часть отрепетированной речи. Я не могу на это купиться.

Обхватив руками колени, она вздохнула.

– Ладно. Я чувствую себя самой настоящей дразнилкой. Но это было не нарочно. Правда. Вы мне нравитесь. Очень. Но если бы мы сделали этот последний шаг, то думаю, нет, уверена, мы бы оба сильно пожалели. Может, даже еще до наступления утра.

– Вы в кого-то влюблены.

Она стиснула зубы.

– Была. Да. Больше нет.

Он поднял ее лифчик и трусики и, передавая их ей, фыркнул:

– Вы глупо себя ведете, Оливия. – Его голубые глаза встретились с ее глазами. – Мы оба это знаем. Ну, а сейчас я думаю, нам обоим стоит одеться, и мне лучше уйти, пока я не передумал.

Схватив его за руку, она сказала:

– Пожалуйста. Я не думаю, что вам стоит уезжать. Вы можете остаться. В свободной комнате. После отъезда Сары тут как-то пустовато.

– Я не знаю... – Но он заколебался. – У меня немного кружится голова.

– Обещаю, что приготовлю вам такой чудесный завтрак, который вам еще никогда не доводилось есть по утрам, – сказала она, желая, чтобы он остался. Она хотела скрепить их дружбу, чтобы знать, что произошедшее между ними осталось в прошлом. – Вареные раки, омлет с креветками, печенье с сиропом... любимые рецепты моей бабушки.

Он поколебался, затем обвел взглядом уютную комнату с искрящимися цветными фонариками и потрескивающим огнем в камине.

– Ладно. Вы меня искушаете, и я не могу сопротивляться. – Его глаза стали серьезными. – Кажется, я это уже доказал.

Натягивая на себя одежду, она произнесла:

– Мы забудем о том, что случилось сегодня, да?

– Да.

– Хорошо. – Она целомудренно поцеловала его в лоб. – Спасибо, Джеймс. За понимание.

– Конечно, – ответил он, но она подозревала, что это ложь. – Это часть моей работы.

Глава 33

– Ты что, с ума сошел? – воскликнула Кристи, засовывая в рюкзак запасную пару кроссовок. – Не возвращаться в колледж? Брось, папа, я думала, ты хочешь, чтобы я получила высшее образование. – Она взглянула на отца, стоящего на пороге. Его подбородок был тверд, как камень, губы сжаты. Господи, ему что, всегда нужно действовать ей на нервы? Она была совсем не в настроении для подобных разговоров. Сегодня утром у нее начались месячные, и ей уже пришлось пообщаться с Джеем. Ради всего святого, он раскраснелся и расплакался, когда она вернула ему кольцо на парковке у «Дэйри Куин». В довершение всего Брайан не звонил четыре дня подряд, и у нее были две задолженности в колледже. Одна у Заростера, другая у Саттера. А теперь вот еще папа лез со своей защитой.

У нее не было времени на всю эту ерунду.

– Я просто не понимаю, что такого страшного случится, если ты вернешься на несколько дней позже, – сказал Бенц, входя в комнату с жестким решительным видом. Будто от этого она передумает.

– Я ведь учусь в колледже, папа, и... нет, они не делают перекличку, но у меня есть несколько заданий, которые нужно сделать побыстрее, и я не могу позволить себе пропускать занятия. Я, знаешь ли, не какая-то сверходаренная студентка. – Она застегнула рюкзак и снова обвела взглядом комнату. Постель все еще была не застлана. Именно в таком виде она держала ее, когда жила здесь, и знала, что это выводит ее отца из себя. Кристи в слабой попытке набросила одеяла на подушки, затем заметила букет гвоздик и бутоны роз, все еще свежих, которые ее отец поставил в вазу на ночном столике перед ее приездом. – Послушай, я знаю, что ты беспокоишься. На свободе разгуливает очень плохой парень, но ведь я, знаешь ли, должна продолжать жить своей жизнью.

– Думаю, ты не понимаешь, насколько это опасно. Этот подонок разгуливает по кампусам колледжей. И имеется связь с колледжем Всех Святых.

– Серьезно? Или это просто теория? Мне казалось, жертвы посещали Тулейнский университет или Лойольский.

– Верно, но я думаю, что он охотится на более широкой территории.

– «Охотится»? Фу, ты пытаешься сделать так, чтобы это звучало страшно.

– Это так и есть, – серьезным тоном заметил он. – Мне и пытаться не нужно. Эти женщины были не просто убиты, Кристи. Они были принесены в жертву. Их пытали. Полиция обнародует больше информации об этом сукином сыне, чтобы предупредить общественность и попросить помощи в его поимке.

– Вот и хорошо. Ты быстрее его поймаешь. – Она забросила рюкзак на плечо. – Пусти.

– Я хочу, чтобы у тебя был телохранитель, – произнес он, используя новый подход.

– Что? Ну уж нет, блин. – Но она видела, что он говорит серьезно. – Сам подумай. За мной по всему кампусу будут ходить какие-то парни, словно я дочь президента или что-то в этом роде. Нет уж, Бенц. Такого не будет. И не вздумай втихаря заниматься проверкой моих друзей. Это не сработает. Ладно, пап, мне действительно пора возвращаться на кампус. – Затем она увидела, как напрягается его шея. – Ты уже этим занялся, да? Ты проверял кого-то – только не говори, что ты проверял Брайана. Ты бы не стал. – Она все поняла по его глазам. – Ты иногда можешь быть такой сволочью!

– Ты знала, что у него были неприятности с законом?

– Да, он мне об этом рассказывал. Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия. И он не ладит со своей родней. Ладно. Да. Я знаю. А теперь пусти. – Она пулей вылетела из комнаты. – Пора повеселиться.

Собаки сводили его с ума. Они выли от рассвета до заката и потом.

Избранник напомнил себе, что ждать ему недолго. До второго декабря осталась едва ли неделя... и ему нужно провести это время, занимаясь поркой Бибианы, пока собаки будут смотреть и становиться все голоднее.

Он перекрестился у алтаря. Затем переоделся в уличную одежду, окинул взглядом свое отражение в зеркале, улыбаясь при мысли о своей следующей миссии. Она носила более личный характер, чем остальные... Бибиа-на... Сестра... пришло время встретиться... Как это случилось, что его мать, названная в честь Бернадетт из Лурда, оказалась такой шлюхой? Женщиной, способной отдать своего ребенка, единственного сына, затем выйти замуж за того самого человека, который зачал этого мальчика, и завести еще детей – девочек, – которых она сохранила. Она ни разу не попыталась с ним связаться. Ни разу не попробовала объяснить. Такое впечатление, что его вообще не существовало.

Это возмутительно, это грех.

Кому был отдан этот сын? Деревенским жителям! Провинциалам! Паре фермеров, которая не могла иметь собственных детей. Им он был нужен лишь для работы. Он трудился от восхода до заката. Строгое толкование католической догмы у этих людей было искажено необходимостью выживать. Его, сына, которого так отчаянно желали, они пороли и проклинали, держали как в рабстве. Ему постоянно твердили, как дорого обошлось родителям его приходское образование, на котором, конечно, они настояли. Он учился в строгой школе, учебном заведении, где не было девочек, никаких развлечений, в школе, где все было сосредоточено на учебе и высшем образовании. Там он блистал, и ему удалось получить стипендию. Там же он узнал, что у него было иное призвание, что господь выбрал его для страданий. Бог во всей своей мудрости выбрал его для избавления земли от грешников... сначала от родителей, но медленно... чтобы это казалось естественным.

Сначала «несчастный случай» с трактором, который сделал его отца калекой. Затем через некоторое время он принялся подмешивать добавки к удобрениям в его лекарства, в высокий стакан с приятными на вкус и отпускаемыми без рецепта средствами от всех болезней, начиная от кашля и заканчивая запором. С его «матерью» тоже было легко. Она верила в «природные» травы, пилюли, в которые с легкостью можно было что-нибудь подмешать, капсулы, которые было так просто подменить. Она была полуслепой, такой доверчивой. Никто ничего не подозревал. Когда они усыновили его, им обоим было далеко за сорок, и затем, когда он обрел свое призвание, когда господь впервые заговорил с ним, их здоровье уже начало ухудшаться.

Фрида умерла за просмотром «Опасности!»[29] в раскладном кресле! Том – от сердечного приступа меньше чем через год.

Просто.

Красиво.

Аккуратно.

И это лишь начало, подумал он сейчас, когда услышал, как собаки завыли на фоне мягкого звучания классической музыки. Бах. Обычно успокаивающий. Но не сегодня.

Сегодня вечером он взволнован. Ему нужно найти Бибиану, чтобы убедить ее встретиться с ним. Она будет настороженной, поэтому ему нужно действовать осмотрительно. Но, с другой стороны... у него была приманка.

Приведя в порядок куртку, он спустился по ступенькам в подвал, где горела одинокая красная лампочка, из-за которой от старых цементных стен исходило слабое темно-красное свечение.

Лежащая на соломе голая женщина все еще была без сознания. Ее руки были связаны у нее за спиной, одна из ее лодыжек прикована к стене. Он оставил ей ведро на тот случай, если ей нужно будет испражняться, и дал ей достаточно воды, чтобы она осталась живой. Она была неподвижна, ее лицо утратило свой естественный цвет. Он не ожидал, что она будет бороться. Глупая сучка, а не женщина. Шлюха. Пьющая... флиртующая... замужняя женщина. Он будет держать ее. Живую. Некоторое время. Пока он не заманит сюда святую Бибиану. Его руки сжались при мысли о сестре. Оливия Бенчет. Привилегированная.

Скоро она будет принесена в жертву.

Господь ждал ее.

У каждой из двух собак была конура. Они лаяли и рычали. Он заметил, что у них начинают показываться ребра. Из пасти капала слюна. Он бросил каждой по кости с мясного рынка... и они, щелкая зубами, рыча и сверкая темными глазами, накинулись на эту легкую закуску.

Женщина застонала. Ему придется позаботиться о ней. Вынуть у нее кляп, чтобы она могла напиться воды... глупая развратная шлюха...

Она открыла один глаз, моргнула и на секунду сосредоточилась. Затем резко дернулась и отчаянно попыталась подползти к стене. От страха у нее расширились глаза. Одна из дворняжек зарычала, и женщина, быстро повернув голову, увидела собак и стала прижиматься к стене.

Его член дернулся, когда он увидел ее ужас. Он подумал о том, что мог бы заставить ее сделать... сексуальные акты, которые он рисовал в своем воображении, его член внезапно стал твердым. Будет так просто переспать с ней. Унизить ее. Показать ей, какая она грязная шлюха... но он не мог. Это будет нечисто. Недостойно.

Плотское удовольствие не является частью миссии. У него сильнее заболела голова. Под глазом снова начался тик. Миссия стала казаться туманной.

Исповедаться. Тебе нужно исповедаться.

Взор узницы остановился на его лице, искаженном спазмом, затем, когда он поймал ее взгляд, она отвела глаза и увидела выпуклость у него на брюках. Ужас охватил ее полностью... или же... в ее глазах читалось что-то еще – холодный расчет. Она планировала свой побег. Даже в своем затуманенном мозгу. Он щелкнул языком. Затем подумал было снова отключить ее, но все же решил позволить ей обдумать свою участь. Одна из собак дико залаяла, узница бросила на нее взгляд, и в ее глазах появился новый ужас. Она их ненавидела. И правильно.

Избранник повернулся к лестнице и услышал ее хныканье. Скоро она будет умолять его подарить ей жизнь, будет обещать сделать все, что он хочет, и у него появится над ней абсолютная власть. На третьей ступеньке он обернулся и опустил взгляд на лишенную окон пещеру с красноватым светом. Она придвинулась ближе и начала умолять.

Да, она начинала понимать. Он ее хозяин. Он один решает ее судьбу. Он ощутил слабую нежность к ней, закованной и голой. Но у него была работа. Время не стояло на месте. Он почувствовал сожаление и уколы совести. Иногда его миссия казалась ему ошибочной... в другие моменты он знал, что прав. У него в голове стучало. Помни, ты чистильщик, тот, кому господь повелел избавить землю от грешных женщин. Речь идет о чистоте. И возмездии.

Избранник боролся с болью, а его мозг пронзали сомнения. Он нуждался в совете, наставлении. Он знал, что его миссия истинна, но искал дополнительное подтверждение. Он с шумом вдохнул, борясь с агонией, бушующей в голове. В отличие от приятной остроты ударов кнута, от удовольствия, которое доставляло прикосновение кожаных ремней, сейчас он испытывал чистейшую агонию. И эта мука была абсолютно другой. Она ослепляла. Подрывала силы. Ему нужно было с кем-нибудь поговорить. С отцом Джеймсом... да...

Женщина издала еще один сдавленный крик, и Избранник отвернулся от нее. Прежде чем выключить свет, он бросил взгляд через плечо. Она испытывала только страх. Она и понятия не имела, что он собирается сделать ее бессмертной, что она станет святой.

Его бремя было тяжелым. Он погасил свет и произнес:

– Спокойной ночи, Сара.

– ...это все будет в моем рапорте, – говорил офицер Кельвин Смит, один из помощников шерифа, назначенных наблюдать за Оливией Бенчет, – но я подумал, что вам будет интересно узнать, что помимо ее подруги Сары Рестин, которая уехала в аэропорт, у госпожи Бенчет имелся еще один регулярный посетитель. Он приезжал к ней на День благодарения и затем остался у нее ночевать на следующую ночь. Я не слишком об этом беспокоился, потому что видел, как она его приветствует, и они, очевидно, знакомы друг с другом, но теперь это мне кажется странным.

Бенц весь напрягся.

– Он остался на ночь? – повторил он, и его кровь вскипела от ревности.

– Да, и вот что странно. Я недавно проверил номера его машины, и оказывается, его машина принадлежит церкви.

– Что? – прошептал Бенц, и ревность уступила место страху. – Церкви? – Нет!

– Да. Этот парень чертов священник.

Бенц вскочил на ноги. Ему хотелось попасть на другой конец линии и придушить звонящего. В глубине души его терзал страх.

– Как его зовут? – спросил он, представляя, как Оливия лежит где-нибудь связанная. И ее пытают. В его мозгу проносились яркие образы Лесли Франц, привязанной ремнями к колесу смерти, и Стефани Джейн Келлер, прикованной к раковине.

– Отец Джеймс Маккларен. – Офицер засмеялся. – Наверное, даже священникам иногда нужно оттягиваться по полной.

Бенц заскрежетал зубами.

– Почему вы не позвонили мне сразу?

– В смысле?

– Разве вы не знаете, что мы ищем священника? Что серийный убийца...

– Господи, нет! Я был в отпуске. Только что вернулся в город и заступил на дежурство. Мой напарник ничего не говорил о том, что подозреваемый священник.

– Где она сейчас?

– Не знаю. В настоящий момент я не на дежурстве.

– Проклятье. Выясните и перезвоните мне. На сотовый. И пошевеливайтесь. – Он дал этому идиоту свой номер. – Все понятно?

– Да, сэр.

– Повторите мой номер.

Смит повторил.

– Что мне делать? – спросил он.

– Молись, Смит, – ответил Бенц. – Затем сиди на месте. Думаю, ты уже сделал достаточно. – Выругавшись, Бенц со стуком швырнул трубку. Затем большими шагами вышел из кабинета и помчался вниз по ступенькам. Не прошло и пяти минут, как он уже сидел в своем джипе. Включив передачу, он постарался не думать о гротескных образах, которые преследовали его. Оливия и Джеймс... любовники... как Дженнифер и Джеймс... нет. Нет! Он стукнул кулаком по рулю и включил фары.

Проскочив на красный сигнал светофора, он обдумывал полученную информацию. Джеймс? Джеймс – убийца? Он подходил по росту, был атлетического сложения, почти подходил по возрасту, если верить профайлеру Норму Стоуэллу, и черт... у него были голубые глаза... не так ли? Но почему же Оливия связалась со священником после своих ужасных видений? Это казалось бессмысленным. Что она сказала? Что ходила в церковь Святого Луки, потому что это ближайшая церковь к месту пожара, унесшего жизнь Стефани Джейн Келлер? И она попросила отца Джеймса, приходского священника, достать список младенцев, которых крестили примерно в то время, когда родился ее брат?

Бенц обогнул припаркованный фургон. Ошибался он? Он предполагал, что убийца каким-то образом связан с Оливией, но он мог и ошибиться... и теперь Оливия, возможно, расплачивается за это своей жизнью! Он нажал на клаксон, когда немолодой водитель «БМВ» подрезал его.

Раздалось пиканье сотового телефона. Он нажал кнопку, готовясь к худшему. Что нашли еще одну жертву, что этот сукин сын сумел добраться до Оливии...

– Бенц слушает, – резко произнес он.

– Рик? Это Оливия. – Она казалась напуганной, потерявшей голову от страха. О господи. Нет...

– Где вы?

– На работе... но что-то не так... я это чувствую, – сказала она. – Он... его раздирают противоречия. Он запутался. Убийца хочет с кем-то поговорить...

– С кем? – Он успокоился. По крайней мере, она в безопасности. Цела и невредима.

– Не знаю... но у меня такое чувство, что ему нужно отвести душу, что он сделает что-нибудь еще более страшное... он в отчаянии.

– Оставайтесь на месте. Я буду у вас через пять минут. – У ближайшего светофора он развернулся и поехал к Французскому кварталу.

...Избранник осторожно крался в тенях церкви Святого Луки. Он ходил по этим залам раньше и знал скрытые ниши и входы в помещения. В случае чего он легко сможет спрятаться или убежать. Ему была знакома крытая аркада и сады, он использовал крошечную прозрачную панель в витраже, чтобы заглядывать внутрь.

Бесшумными шагами он прошел мимо алтаря, затем, когда его глаза привыкли к тусклому освещению, внезапно остановился.

Он был не один.

Алтарный мальчик, все еще одетый в сутану и стихарь, возился в ризнице и пил вино священников из золотого потира. У хулигана была почти бритая голова, и в тусклом свете поблескивала сережка.

Избранник скользнул в темную нишу. У него снова начинала болеть голова. Не обращай внимания на мальчишку. Он не входит в твои планы.

Или входит? Возможно...

Бесстыдно злоупотребляя своей привилегией, четырнадцатилетний воришка наливал еще вина в потир – в потир – и затем, словно у него были все права, подносил освященную чашу к губам и глушил священный напиток, будто это было обычное разливное вино.

Какое святотатство!

Глумиться над святым.

Стоя в тени, Избранник осознал, что его привела сюда не нужда в исповеди, а нечто другое. Ему предстояла работа. Господь послал его сюда наказать еретика в облачении алтарного мальчика. И... еще одна причина, тесно связанная с его предназначением. Да... мальчишка поможет ему отвлечь внимание полиции. Прекрасно.

Вытащив из кармана маленький нож, Избранник стал двигаться бесшумно и быстро. Еретик, уличенный в своих грешных деяниях, ничего не заметил. Как и не слышал щелчка выдвинувшегося лезвия. Его губы были в вине, а его озорная улыбка окружала чашу, когда он, вне всякого сомнения, думал о том, как будет хвастаться перед своими собратьями в школе.

Но у него не будет такой возможности.

Избранник дернул голову язычника назад, и перед ним открылось белое горло. Мальчишка закричал, но было уже слишком поздно. Избранник рукой в перчатке зажал ему рот, а другой перерезал горло. Полилась кровь. Потир, сверкая, покатился по полу. Не обращая внимания на попытки мальчишки сопротивляться, Избранник приволок его по темной аркаде к алтарю и оставил там не только в качестве жертвы, но и предупреждения.

Вытерев нож о черный подол сутаны мальчишки, он улыбнулся. Вот его цель. Избавлять мир от грешников. У него в крови играл адреналин, когда он закрыл свое смертоносное оружие и снова растворился в темноте. На улице, вдыхая тяжелый воздух, насыщенный испарениями от Миссисипи, он заметил, что головная боль исчезла.

– Не-е-ет!

У Оливии подогнулись колени. Она начищала маленькие пирамидки в «Третьем глазе» и бросила взгляд на свое отражение в стекле. Но за своим отражением она заметила что-то более темное, перекошенное лицо, широкое и злое. Своим внутренним взором она увидела маленькое остро заточенное лезвие. Оно скользнуло вниз. Брызнула кровь. Оливия упала, сбивая подсвечники, держатели для фимиама и рамы для картин.

– Что, черт возьми, происходит? – воскликнула Тавильда, отодвигая занавеску из бусин и обнаруживая упавшую Оливию, держащуюся за голову руками. – Оливия? Господи боже мой, с тобой все в порядке? Может, мне позвонить девять-один-один? – Она уже достала из своей сумочки сотовый телефон и стояла на коленях рядом с Оливией. – Дорогая...

– Нет, со мной будет все в порядке, – прошептала Оливия. Голова у нее раскалывалась, а слезы застилали глаза. Но с ней не будет все в порядке. Пока это чудовище на свободе.

– Ну, мне не кажется, что все в порядке. У тебя такой вид, будто ты увидела привидение. Я позвоню в...

Распахнулась входная дверь, звякнули колокольчики. Рик Бенц, окинув помещение взглядом, перепрыгнул через тележку, на которой были выставлены необычные рождественские украшения, и оказался рядом с Оливией.

– Что случилось? – спросил он.

– Она упала! – ответила Тавильда. – А какого черта вы тут делаете? Мне казалось, она дала вам отставку.

– С вами все в порядке? – спросил он, не обращая внимания на коллегу Оливии.

– Да, но он снова принялся за свое, – сказала она, дрожа.

Бенц обхватил ее руками, и она прильнула к нему, слыша, как Тавильда неодобрительно щелкает языком и говорит: «Ну и ну».

– Расскажите, – настаивал Рик. – Что вы видели?

– Он кого-то убил. Быстро, ножом, не думаю, что это было запланировано. – Она с трудом дышала. – Это было неожиданно... и на нем... не было маски. Я видела его лицо. – Она вздрогнула и навалилась на Бенца.

– Он кого-то убил? О чем, черт возьми, вы говорите? – вмешалась Тавильда.

Оливия едва ее слышала.

– Но образ на этот раз был искаженным. Словно он смотрел в одно из этих зеркал в комнате смеха... У него... голубые глаза и темные волосы и... кажется. – Она зажмурилась. – Я мельком увидела какое-то кольцо.

– Обручальное?

– Нет... я точно не знаю... но в нем был камень. – Она дрожала. – О господи, я думаю... кажется, жертвой стал ребенок... – Она прильнула к нему, и по щекам у нее потекли слезы. – Девочка в длинном черном платье с передником... или... – Она нахмурила брови и покачала головой. – Я... точно не знаю...

– Мы все проверим, – пообещал он, желая ее успокоить. Но не мог. Сообщений об убийстве пока не поступало. – Вы можете описать, где это происходило?

Она кивнула.

– У меня такое чувство, что это было в церкви... Он убил девочку в каком-то темном месте и затем оттащил ее к алтарю. – Нет, это было неправильно, у жертвы не было волос. Тяжело сглотнув, она посмотрела через плечо Бенца на стойку с бусинами для Масленицы, но он знал, что ее интересуют не они; она смотрит внутрь, своим внутренним взором наблюдает место преступления. – Не знаю почему, но обстановка казалась мне знакомой... хотя я видела лишь небольшие фрагменты... видение было ярким и жестоким, а убийца... убийца был в ярости. – Оливия вздрогнула в его руках, затем, словно осознавая, как близко друг к другу они находятся, она, казалось, взяла себя в руки и мягко отстранилась. Затем закусила губу. – Думаю, это могло происходить в церкви Святого Луки, – произнесла она, и ее лаза потемнели. – Я мельком видела яркие цвета, красочные панели в витраже, которые я раньше замечала в той церкви. Картина была искаженной, но... я почти уверена, что убийство произошло там. У него внутри все сжалось.

– Тогда мне лучше это проверить. – Он потянулся а своим сотовым телефоном, собираясь позвонить в участок, но ее пальцы обвились вокруг его запястья.

– Я с вами.

– Нет, не стоит.

– Вы слышали, что сказала дама, – вмешалась Тавильда. – Я видела, что с ней происходило, и думаю, вам лучше взять ее с собой.

– Если вы меня не возьмете, я просто последую за вами. Нет! – воскликнула она, словно наконец поняла. – Это было не платье, а мантия. Как та, которую носят мальчики из хора... или алтарные мальчики. – Она встретилась с ним взглядом, и он увидел страх и тревогу в ее глазах. Признавала она это или нет, она тоже думала, что Джеймс мог иметь ко всему этому какое-то отношение.

И мысль об этом изводила ее.

Значит, ты больше не хочешь быть священником? Откажешься от своих обетов? Изменишь навсегда всю свою жизнь из-за женщины?

Отец Джеймс подошел к церкви и обнаружил, что задняя дверь приоткрыта. Снова. Прелат О'Хара часто забывал ее запирать, и когда Джеймс говорил, что не помешала бы охрана, он, фыркнув, неизменно повторял: «Двери дома господня всегда открыты». То же самое ты сказал Оливии, когда пытался уговорить ее ходить на мессу.

Оливия. При мысли о ней его сердце екнуло. Та ночь, когда они едва не занялись любовью, была душераздирающей, и утром она встретила его на кухне чашечкой кофе, затем, засунув кулаки в карманы халата, она извинилась за ужасную ошибку, а вина, отразившаяся в ее больших золотистых глазах, вторила его собственному страданию. Он выпил кофе, съел приготовленный ею завтрак, выдавил из себя несколько неудачных шуток, которые сейчас заставили его поморщиться, и вышел на улицу, где царило холодное утро. Все время, что он ехал к церкви, он думал о ней, не обращая внимания ни на другие машины на дороге, ни на собирающийся дождь.

Сейчас, когда он большими шагами вошел в заднюю дверь церкви, он заметил, что замок не был закрыт. Нужно будет поговорить с прелатом. Теоретически «открытая дверь в дом господень» – это прекрасно, но непрактично. Мало ли что может случиться: воровство, вандализм или что-нибудь похуже. Отец Джеймс считал, что не нужно способствовать неприятностям.

За исключением тех случаев, когда дело касается женщин.

Поежившись от такого направления своих мыслей, он прошел по заднему коридору и почувствовал беду... какой-то холодок в воздухе. Затем он заметил, что потир валяется на полу ризницы, и вино разлилось... Что за дела, а? Волосы у него на затылке поднялись. Он подобрал чашу и затем сел на корточки, приглядываясь к пятнам на полу... вино, да... но... стены были забрызганы чем-то багрово-красным... сердце у него заколотилось. Это не вино. Кровь. Чья-то кровь.

Вскочив на ноги, он почувствовал, что в воздухе все еще витает зло. Затем с пересохшим горлом и бешено стучащим сердцем он прошел по кровавому следу к алтарю, на котором...

– О господи!

Джеймс остановился как вкопанный. Он просто не мог поверить в ужасное зрелище, явившееся его глазам. На алтаре лежал алтарный мальчик. Из раны на шее текла кровь. Джеймс бросился к нему, но, оказавшись рядом, увидев его смертельно бледное лицо, в котором не было ни кровинки, понял, что он мертв.

– Прошу тебя, господи, нет, – крикнул он. Этот мальчик – Микки Гейнс... сорванец, которому не слишком везло в жизни. Джеймс решил проверить, бьется ли у мальчишки сердце, и ничего не услышал. И мальчик не дышал.

Джеймс видел смерть раньше, успокаивал умирающих, но никогда не видел такого зверства. Он сделал несколько неуверенных шагов назад, затем побежал в церковный кабинет и лихорадочно набрал 911. Руки, рубашка и трубка были перепачканы кровью. Он услышал ответ оператора.

– Помогите, – крикнул он. – Тут мальчик... он мертв. Микки Гейнса убили здесь, в церкви Святого Луки, – заорал он в трубку. – О господи, пришлите кого-нибудь. Позвоните Рику Бенцу! Вызовите сюда немедленно детектива Бенца!

Глава 34

Когда до церкви Святого Луки оставалось лишь пять кварталов, у Бенца зазвонил сотовый телефон.

– Детектив Бенц, – ответил он... затем, маневрируя на дороге, выразительно выругался в трубку. – ... Да я уже почти на месте. Буду там максимум через две минуты. Позвоните Монтойе! – Он дал отбой и снова выругался. Его лицо побледнело. Он включил фары и сирену. – Похоже, вы были правы, – сказал он Оливии, не отводя взгляда от дороги и чуть снижая скорость на повороте. Шины джипа протестующе взвизгнули, когда он обогнул припаркованный развозной фургон.

– Нет... – Даже зная правду, она не хотела в это верить.

– Алтарный мальчик.

– В церкви Святого Луки? – Оливия, испытывая в душе чувство пустоты и какого-то оцепенения, навалилась на дверцу. У нее в голове снова промелькнула жуткая картина убийства мальчика, и она почувствовала себя ответственной за случившееся, будто каким-то образом она могла предотвратить трагедию. Глаза наполнились слезами. Ребенок. Этот изверг убил ребенка!

– Каким образом вы связаны с церковью Святого Луки? – спросил Бенц, искоса бросая на нее взгляд.

Сердце у нее словно остановилось. Чувство вины заполнило пустоту в ее душе.

– Я уже сказала, что знаю священника. Именно он дал мне список имен мальчиков, которых крестили приблизительно в то время, когда родился мой брат. – Она посмотрела в окно на улицы, мерцающие в свете фонарей. Церковь Святого Луки с побеленными стенами, шпилем и колокольней виднелась вдали, возвышаясь над соседними зданиями.

Для Оливии церковь всегда являлась символом веры, утешения и успокоения, но сегодня она представляла собой средоточие всего самого темного и злого в мире. Вздрогнув, она сложила руки на животе, когда Бенц заехал на парковку и нажал на тормоз.

Послышался отдаленный заунывный вой еще одной сирены.

Бенц открыл дверцу, затем оглянулся и посмотрел на Оливию.

– Вам лучше остаться здесь.

– И не подумаю. – Она уже толкнула дверцу и вылезала на испещренную выбоинами парковку. Тремя быстрыми шагами она догнала Бенца и поднялась по ступенькам ко входу в церковь.

С мигающими огнями на парковку с ревом заехала еще одна полицейская машина. Сразу же за ней следовала машина «Скорой помощи». Она с визгом остановилась перед церковью. Из нее с шумом выскочили врачи и присоединились к спешащим внутрь.

Полицейский в форме попытался остановить Оливию.

– Все в порядке. – Бенц показал свой значок.

– Но...

– Она со мной! – настоял он, и полицейский отошел. Шевеля лишь уголком рта, он приказал: – Просто стойте там и ничего не трогайте. – Он взял ее за руку выше локтя и плечом открыл дверь. Внутри неф был залит светом. Бенц оставил ее рядом со стойкой с брошюрами. – Не двигайтесь, – приказал он, держа ее обеими руками за плечи. Жесткое выражение его лица не допускало никаких возражений. Он был главным.

– Но... – Поверх его плеча ее взгляд устремился к алтарю, где врачи уже занимались жертвой. Мальчиком в залитой кровью сутане. Отец Джеймс, рубашка которого тоже была запачкана, пристально смотрел на жертву. Выражение его лица было подобно темноте, царящей на улице. Ее сердце екнуло. Что тут произошло?

– Не спорьте. – Бенц напряг пальцы, и она почувствовала металлический запах свежей крови. – Если мы хотим поймать этого сукина сына, вы должны мне помочь. Договорились? Не двигайтесь. В противном случае вам придется ждать меня на улице или в джипе.

– Он мертв, – произнес один из врачей, качая лысой головой и проверяя основные показатели состояния организма жертвы. Оливия с трудом сдержала слезы, в то время как отец Джеймс что-то прошептал и затем перекрестился. Подняв глаза, он встретился с ней взглядом. На его красивом лице отразился шок, затем появилось подобие облегчения. Он отошел от алтаря и зашагал по проходу мимо пустых скамеек.

– Что вы здесь делаете? – Взгляд Джеймса, остановившийся на Оливии, слегка сместился, и он заметил Бенца. Священник замер как вкопанный, словно натолкнувшись на невидимый барьер. Бенц перестал ее держать. – Вы знакомы? – ошеломленно спросил Джеймс.

С улицы послышался вой сирен.

– Кажется, я должен у тебя об этом спросить, – заметил Бенц.

Челюсть Джеймса стала каменной, и Оливия поняла, что этих людей связывает нечто большее, чем отношения священника и прихожанина.

– Минутку.

– Господи, Джеймс, ты чудесно проводишь время со своими обетами, не так ли? – спросил Бенц, приближая нос к лицу священника.

И в этот момент Оливия увидела слабое сходство между ними: одинаковые темные волосы, сильная челюсть, высокие скулы, но это было не только физическое сходство. Существовало что-то еще. Манера себя держать. Такое впечатление, что они родственники... не братья, возможно, а кузены, о господи, нет... Ей стало не по себе. Не может быть. У них разные фамилии.

– Господи боже, у меня нет времени на всякую ерунду. Кто жертва? – спросил Бенц, затем бросил на Оливию еще один взгляд, напоминая ей оставаться на месте.

– Микки... Микки Гейне. Пожалуйста, не упоминай имя господа в...

– Его обнаружил ты?

– Да. – Джеймс убрал волосы с глаз и оторвал взгляд от Оливии. – Я нашел его здесь на алтаре примерно десять... может, пятнадцать минут назад. Ему четырнадцать лет, живет в нескольких кварталах отсюда, его семья в этом приходе уже не один год... – Его взгляд снова устремился на нее. Оливия быстро отвела глаза в сторону, боясь, что ее чувство вины будет очевидным. – Я приехал сюда, потому что у меня была кое-какая бумажная работа, и мне нужно было поговорить с богом. Были... некоторые проблемы, которые необходимо было решить. Я надеялся получить от него совет, – объяснил отец Джеймс. – И затем... затем... я вошел через заднюю дверь и заметил кровь и разлитое вино в ризнице. Я пошел по следу и нашел Микки... в том виде, как он сейчас.

– Надо взглянуть, – произнес Бенц, но поднял руку, направляя ладонь в сторону Оливии. – Если хотите, офицер Кларк с удовольствием позаботится о том, чтобы вы попали домой. – Он сделал знак рыжеволосой женщине, которая только что вошла. Офицер Кларк, очевидно, привыкшая получать распоряжения от Бенца, кивнула, положив руку на сотовый телефон.

– Я об этом подумаю. – Оливия осталась стоять в тени верхнего балкона, наблюдая за ставшими ей близкими двумя мужчинами – полицейским из отдела по расследованию убийств и священником. Они подошли к алтарю, затем уступили место группе криминалистов, прибывшей, чтобы опечатать место и заняться сбором улик.

Это было самым ужасным. Мертвый мальчик. Бенц. Отец Джеймс. Вместо того чтобы спорить с офицерами, Оливия вышла на улицу и принялась растирать плечи из-за холода, проникающего сквозь куртку и свитер. Прибыли новостные бригады и репортеры, собрались зеваки. Полицейские удерживали их на расстоянии. Оливия стояла возле джипа Бенца и смотрела на темные улицы. Где-то во мраке таился убийца, связанный с ней и с этими двумя мужчинами, двумя мужчинами, которые были для нее не просто обычными знакомыми.

– Может, сходим с тобой куда-нибудь вечерком? – сказал Брайан, и Кристи, лежащая на нижней койке вытянув ноги к верхней, усмехнулась. Она беспокоилась из-за того, что он не звонил ей последние несколько дней, которые она провела в колледже, был сдержанным на занятиях, и она не могла не задуматься, не сделала ли она во время праздников что-нибудь не так, раз он потерял к ней интерес.

Очевидно, она ошибалась.

– Конечно. Во сколько? – Ей не терпелось снова его увидеть, и ее слова отцу о том, что ей нужно разбираться с кучей задолженностей, были быстро забыты.

– Может, в половине одиннадцатого?

Она взглянула на часы. Четверть десятого.

– Хорошо. – Это было поздно, и к тому же у нее рано утром занятия, но что с того?

– Предлагаю встретиться в «Дайве». Что скажешь?

– Я там буду, – пообещала она, думая, что надеть. Что-нибудь сексуальное. И как раз на всякий случай она уже приняла душ и надела черный лифчик и трусики... Она повесила трубку и, скатившись с кровати, замурлыкала себе под нос. Рассеянно раздумывая, что значит быть влюбленной, она принялась искать в шкафу свою любимую черную мини-юбку и сапоги. У нее был замечательный коричнево-малиновый свитер – с высоким воротом и без рукавов, – который будет прекрасно смотреться с короткой черной курткой.

Она надеялась, что Брайан Томас избавится не только от излишней сдержанности, но и от своей одежды.

– Итак, это все, что ты знаешь. – Бенцу хотелось схватить своего брата за воротник и придушить его на месте. Что такое происходило с Джеймсом? Священник, который не может держать свои руки подальше от женщин – женщин Бенца.

Неправда, Бенц, ты сам оттолкнул Оливию, напомнила его совесть.

Криминалисты все еще занимались сбором улик, в то время как Монтойя на улице разговаривал с прессой, а также допрашивал соседних жителей в надежде найти человека, который хоть что-нибудь видел.

Джеймс повторил свой рассказ полудюжине полицейских без всяких противоречий. Бенц почти верил ему. Почти. Джеймс сидел здесь, в церковном кабинете, на лице его были морщины от напряжения, во взгляде мука, и он нервно потирал руки. Он казался по-настоящему обезумевшим от горя. На убийцу он не походил.

Он священник, у него темные волосы, голубые глаза, и он носит кольцо с темным камнем... Он знает Оливию, и, судя по всему, близко, раз он не выполняет свои обеты; он обнаружил труп и был весь в крови – вероятнее всего, в крови жертвы.

– Так что насчет твоих прихожан? Есть среди них похожие на психов?

– Несколько. Одни давно страдают слабоумием, у нас есть несколько прихожан, в дееспособности которых можно усомниться, но есть ли у нас человек, которого я счел бы свихнувшимся садистом, способным на убийство? Нет... некоторые странные, конечно, и кого-то я толком не знаю, но нет, я не думаю, что кто-нибудь из них... – Его голос оборвался. – Не могу точно сказать.

– Еще как можешь. Если они добрые католики, разве они тебе не исповедуются?

Секунду Джеймс не двигался. Он сложил губы трубочкой и повернул свое кольцо. Бенц задел больное место. Он ждал. Наконец Джеймс произнес:

– Хороший католик не совершил бы убийства.

– А плохой?

Джеймс сглотнул.

– Все дети господни...

Бенц перегнулся через стол и схватил брата за чистую рубашку. С окровавленной работали криминалисты.

– Прибереги подобные разговоры для своих прихожан, понял? Не все дети господни хорошие люди. Некоторые плохие. Больные. Слабоумные. У них в голове не все правильно работает, и они действуют иначе. Они плохие, Джеймс. Злые. Поэтому не говори мне всякой ерунды! Ты знаешь кого-нибудь, кто мог убить Микки Гейнса или одну из других жертв?

– Я... у меня нет доказательств.

– А интуиция? Внутреннее ощущение? Все такое прочее, Джеймс. Речь идет о жизни людей; ты хочешь, чтобы случившееся с этим пареньком, – свободной рукой он сделал жест, охватывающий церковь и алтарь, – произошло с кем-нибудь еще? Знаешь, что я думаю? Именно ты рассказал, как истязали святых. Я готов поставить свою пенсию на то, что этого паренька убил тот же самый убийца. Поэтому помоги мне, а?

– Я пытаюсь, но я не знаю, кто это сделал, – ответил он с мукой во взгляде, и его лицо, казалось, постарело на десять с лишним лет.

– Ты что-то знаешь! – сердито выпалил Бенц, брызжа слюной.

Джеймс, которого что-то грызло изнутри, покачал головой:

– Я ничего не могу тебе рассказать.

– Ты лицемерный, ханжеский сукин сын. Людей убивают! С ужасающей жестокостью. Микки Гейнс – это лишь верхушка айсберга. – Он напряг пальцы, которыми держал рубашку брата из гладкой ткани. – Если можешь, ты должен помочь мне остановить все это!

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Черта с два! – Бенц опустил руку, но остался стоять так близко, что едва не касался носом лица Джеймса. – Ты сказал, что тебе нужно было обсудить с богом какие-то проблемы.

– Да. – Джеймс облизал губы.

– Какие?

Челюсть Джеймса непроизвольно дрогнула.

– Какие проблемы? – снова спросил Бенц, сузив глаза.

– Целибат, – тихим шепотом ответил он.

В самую точку. Бенц почувствовал себя так, словно получил неожиданный удар в живот.

– А еще что?

– А этого мало? – Голубые глаза Джеймса встретились с глазами Бенца.

– У тебя роман с Оливией Бенчет. – Это был не вопрос. В комнате на мгновение повисла тишина. Стало так тихо, что звуки ночи, казалось, начали проникать сквозь закрытые окна.

– Откуда ты ее знаешь? – наконец спросил Джеймс.

– Она тебе не рассказывала? – Глаза Бенца сузились.

Джеймс покачал головой, затем откинулся на спинку стула и повернулся так, чтобы можно было смотреть в окно и не видеть лица единокровного брата.

– Нет.

– И ты не говорил ей, что мы единокровные братья? – Бенц отошел от стола, чтобы снова не кинуться на брата и не вырубить его. Сегодня он был сильно на взводе – адреналин, усиленный яростью.

– А с чего я должен был упоминать? Она знает лишь, что у меня есть единокровный брат, с которым у меня не слишком теплые отношения. А почему ты ей не говорил?

– Об этом никогда не заходила речь.

Джеймс фыркнул, и в этот же момент дверь в кабинет, распахнувшись с глухим стуком, ударила о стену.

Бенц вздрогнул, а в кабинет вошел преисполненный достоинства пожилой священник.

– Что происходит? – спросил он. Взор его голубых глаз был властным, голос низким, сердитым и насмешливым. Из-под его стихаря так и сочилось самодовольство. – Почему дом господень полон полиции и прессы? Мне позвонила госпожа Фландерс, живущая неподалеку, и сообщила, что произошла какая-то неприятность... – Его взгляд остановился на Бенце, который уже открыл свой бумажник, в котором был его значок.

– Произошло убийство, прелат. Здесь, в церкви, – объяснил Джеймс. – Микки Гейнс.

Лицо прелата смертельно побледнело, и у него стали подкашиваться ноги.

– Нет... но я только что его видел ...он должен был запереть... – Он умолк, прислонившись к стене, закрыл глаза и перекрестился. Он весь стал каким-то безжизненным. – Не могу поверить в это.

– Вы оставили дверь открытой? – спросил Джеймс.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь... Микки? О господи. – Моргая, словно желая прояснить мысли, он снова быстро перекрестился, качая в неверии головой.

– Расскажите мне, что вам известно, – произнес Бенц и открыл блокнот.

– Ничего... это один из мальчиков, которые помогают в проведении служб... – Его голос дрогнул, и он закрыл лицо руками. – Не могу поверить... не Микки... не Микки. – Раздался стук, и Монтойя просунул голову в дверь. Он переводил взгляд с одного священника на другого.

– Вы Рой О'Хара? – спросил он, и прелат кивнул, после чего нашел в себе силы выпрямиться во весь рост.

– Да, а что?

Монтойя встретился взглядом с Бенцем.

– Несколько лет назад было одно дело. Мальчик в Джексоне, Миссисипи.

Отец О'Хара стал еще бледнее, и для Бенца кое-что стало проясняться. Реджи Бенчет говорил ему: был один педофил, но от обвинений отказались. Реджи говорил, что его звали отец Харрис, или Генри, или... он, возможно, хотел сказать О'Хара!

– Все это было ошибкой, – произнес прелат, но в уголках рта у него, казалось, собралась слюна, а его руки дрожали. – Единичное дело из-за злоумышленной лжи одного мальчика. От обвинений отказались за отсутствием улик. А меня перевели в церковь Святого Луки.

– От обвинений отказались за отсутствием улик или благодаря откупу? – поинтересовался Монтойя.

– Нет – семья решила, что мальчик лжет. Я застал его как-то раз. Он занимался немыслимыми вещами... все это была ошибка.

– В таком случае вы не против проехать со мной и дать мне официальные показания? – Мрачный взгляд Монтойи переместился на отца Джеймса. – И вы тоже.

– Охотно, – ответил Джеймс.

Монтойя сопроводил обоих священников на улицу. Бенц еще раз осмотрел место преступления. Он нутром чуял, что это была работа того же самого человека с извращенным мозгом, который убивал женщин в праздники святых. Так должно было быть. Если только не появился подражатель, если только убийца Микки Гейнса не собрал достаточно информации из пресс-релизов и других источников, чтобы создать свою версию противоестественных бесчеловечных преступлений, достаточно похожую, чтобы посеять путаницу.

Такое раньше случалось.

Действовали два убийцы, связанные с католической церковью? Или один?

Его взгляд скользил по теперь уже пустому нефу, если не считать нескольких оставшихся офицеров.

Бенц не был религиозным; точно не знал, какое место в его жизни занимает бог. Но он был воспитан церковью, и это был его приход. Каким бы непочтительным он ни был, он приходил в церковь Святого Луки на Рождество и на Пасху, а между этими праздниками пару раз посещал мессу, обычно с Кристи. Он видел двух коллег-офицеров, которые венчались у этого самого алтаря, где был убит Микки Гейне. Как-то раз Бенц присутствовал тут на заупокойной службе, а однажды его пригласили на крещение.

Два убийцы?

Бенц не верил в это. Тогда кто же?

Явный педофил отец Рой О'Хара?

Отец Джеймс Маккларен, единокровный брат Бенца и священник, который не мог толком соблюдать свои обеты?

Брайан Томас, парень, который когда-то учился в семинарии, был недоволен церковью и своими родителями и сейчас интересуется Кристи?

Брат Оливии – кто он, черт возьми, такой? Генетическая связь, которая, возможно, объясняла, почему у нее бывают видения убийств и почему она способна смотреть глазами убийцы?

Какой-нибудь студент одного из университетов, знающий жертв?

Один из преподавателей?

Нанкуа Франц?

Разгадка таилась здесь, в церкви Святого Луки... У преступника была причина сюда прийти. Но какая?

Если убийца не был священником, тогда почему он находился в церкви? Чтобы помолиться? Исповедаться? Каким-то образом ощутить присутствие бога? Или он пришел в церковь в поисках очередной жертвы?

Бенцу очень хотелось закурить и выпить. Ему было нужно время посидеть и подумать, неспешно делая глотки «Джека Дэниэлса» со льдом и глядя на тлеющий в пепельнице «Кэмел». Никотин и алкоголь – как раз они бы помогли ему расслабиться и сосредоточиться сейчас, когда он стоял в задней части нефа, сузив глаза на алтаре и огромной скульптуре распятия Христа, поднимающейся к потолку церкви. Витраж сверкал от ламп. Алтарь был запачкан кровью.

Тут произошло убийство.

В доме господнем.

В городе Бенца.

Почему здесь? Почему не в соборе Святого Луи? Почему не в другой церкви? Должна быть связь.

Он подумал, что обнаружит ее, если будет прослушивать телефоны священников. Потирая щетину, Бенц обдумывал варианты. Он мог пойти к окружному прокурору и судье, но знал, что не располагает достаточными доказательствами. Однако он знал, как установить «жучка» в телефон, и у него имелось необходимое оборудование. На это потребуется лишь несколько часов. И у него были связи в телефонной компании. Ларри поможет ему, он и раньше помогал. За шесть банок пива.

Мы будем вести это дело по правилам. Слова Мелинды Джескил прозвучали у Бенца в мозгу, но он решил, что сейчас от следования правилам толку не будет. Он был многим обязан Джескил. Она оказала ему очень большую услугу, взяв на эту жалкую работу несколько лет назад. И он отплатит ей незаконным прослушиванием телефонных разговоров и несанкционированной установкой камеры слежения, затем удалит оборудование и, используя полученную информацию, подтолкнет убийцу к поспешным действиям. Никто, за исключением Ларри Диллиса, не будет знать об этом. Даже Монтойя. Бенц решил, что если уж идти на дно, то одному.

Может быть, «жучок» ничего не даст.

А может, и наоборот. Направляясь к двери, чтобы поискать Оливию, Бенц сказал себе, что прослушивание будет производиться не ради того, чтобы узнать, каковы отношения между ней и Джеймсом. Это вообще, черт возьми, его не касается. Ему лишь нужно схватить убийцу.

Господи, вот бы покурить сейчас.

Он вышел из церкви. На улице было темно, там царил просто сумасшедший дом. Полицейские машины, представители прессы, зеваки, репортеры с микрофонами. Оливии не было видно. На него тут же обрушился шквал вопросов.

– Детектив Бенц, вы можете дать нам больше информации об этом убийстве?

– Департамент потом сделает заявление.

– Эту жертву убил тот же самый убийца?

– Не знаю.

– А жертва – еще одна студентка?

– Без комментариев.

– Это убийство произошло в церкви. Могло ли это быть делом рук Религиозного Убийцы?

Бенц остановился и посмотрел на группу нетерпеливых репортеров и операторов с камерами. Любому из них было ненамного больше тридцати, все они надеялись на сенсации, их интересовали факты, а не жертва.

– Как я уже сказал, департамент сделает заявление, – ответил он, прибегая к той же самой старой литании. – А пока я не могу дать никаких комментариев. Спасибо. – Затем он большими шагами направился к своему джипу и нашел в кармане жвачку. Заметил Оливию.

Устроившись на пассажирском сиденье, она наблюдала за ним через ветровое стекло. Вид у нее был совершенно измученный. Он не винил ее за это. Открыв дверцу, он сел за руль и вставил ключ в зажигание.

– Простите, что все так затянулось. Я думал, офицер Кларк сопроводит вас домой.

– Она и хотела так сделать, но я отказалась. – Ее золотистые глаза сверкнули в темноте. – Почему вы, черт возьми, не сказали, что отец Джеймс ваш брат? – спросила она и, прежде чем он успел ответить, добавила: – И избавьте меня от неуклюжих отговорок вроде того, что об этом просто не заходила речь, хорошо? Я вам рассказала о нем все, когда отдавала список с именами младенцев, которых крестили тридцать лет назад.

– Я не думал, что это важно, – произнес он, включая зажигание. Заработал двигатель.

– Не важно? – повторила она, фыркая. – О, бросьте, Бенц. Он ведь ваш брат, не так ли?

– Единокровный брат. – Он повернулся на своем сиденье, сдал немного назад и стал выезжать. Двигаясь мимо беспорядочно припаркованных машин, джип подпрыгивал на колдобинах и выбоинах.

– О. Единокровный брат. Поэтому вы решили не упоминать, что вы родственники?

Его измотанные нервы не выдержали.

– Наверное, мы в расчете. Вы же посчитали, что мне не нужно знать, что вы с ним спите.

Она напряглась, что-то пробормотала, затем ткнула Бенца пальцем в плечо.

– Это не ваше дело, Бенц. Вы совершенно ясно дали понять, что между нами ничего не может быть. Значит, подобные вещи никак не должны вас касаться.

– Даже то, что вы спите со священником, главным подозреваемым в деле?

– Что? – возмущенно спросила она. – Отец Джеймс? Он не...

– Вы спите с ним и продолжаете называть его отцом Джеймсом?

– Я с ним не сплю.

– Но один раз все же был, – прямо сказал он.

Она открыла рот, затем резко закрыла. Краем глаза он видел, что она пытается сдержать гнев.

– Я едва с ним не переспала, понятно? И вообще-то мне не нужно объясняться. Все это было ошибкой. – Она сложила руки на груди. – Кажется, в последнее время я их делаю много.

– Этот сукин сын. – Бенц притормозил на красный сигнал светофора, затем свернул за угол.

– Это была не его вина.

– Нет? – фыркнул Бенц.

– Нет! И ничего не было... Господи, Бенц, да забудьте вы об этом! И перестаньте кого-то винить.

– Если вам станет от этого хоть немного легче, Ливви, у Джеймса не первый раз возникают проблемы с соблюдением обетов.

– Не думаю, что хочу это слушать, – резко произнесла она, но он увидел боль на ее лице и сразу же почувствовал себя подлецом. – Это не мое дело.

Он не имел на нее никаких прав. Она была права.

То, что произошло между Джеймсом и Оливией, не имело к нему ни малейшего отношения.

– Что ж, это оказалось моим делом, – сказал он, набирая скорость, как только свет стал желтым. – Девятнадцать лет назад я застал его в постели со своей женой.

Глава 35

Заголовки были просто великолепными. Избранник купил все местные газеты, и сейчас в своем святилище, орудуя фестонными ножницами, он тихо напевал рождественский гимн и читал слова, напечатанные жирным шрифтом.

– Слушайте, ангелы-вестники поют...

УБИЙСТВО В ЦЕРКВИ ПОСТАВИЛО ПОЛИЦИЮ В ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

– Слава новорожденному царю.

ВОСКРЕС ЛИ РЕЛИГИОЗНЫЙ УБИЙЦА?

– Прощение и мир земле даны.

СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА СТУДЕНТОК КОЛЛЕДЖЕЙ СБИВАЕТ С ТОЛКУ ПОЛИЦИЮ НОВОГО ОРЛЕАНА.

– Господь и грешники примирены...

УБИТ АЛТАРНЫЙ МАЛЬЧИК.

– Снова... – он замолчал, затем запел крещендо: – Господь и грешники примирены. – Это строчка ему особенно нравилась.

Избранник улыбнулся, глядя на результат своего труда, прикрепляя кнопками прославляющие его газетные заголовки к календарю с его святыми. Святая Жанна д'Арк, святая Екатерина Александрийская, прекрасная маленькая Филомена, святая Мария Магдалена... такие красотки.

Но пресса не понимала его, а общественность понятия не имела, что он выполняет ее работу.

Полицейские, конечно, были идиотами, хотя пресса оказала ему должное уважение. Наконец-то. Однако не было ни единого упоминания о божьем деле, о миссии. Конечно, они не знали об этом. Полиция держала представителей четвертого сословия в неведении, отговариваясь такими словами, как «ритуальные убийства» или «зверское преступление», чтобы не появились подражатели, и чтобы кто-нибудь ради нескольких минут славы не приписал его деяния себе. Поэтому прессе не позволили понять, в чем заключается его миссия... и он должен это исправить. Письмо в газету или звонок на радиостанцию... рискованно, конечно, но... может... Он остановился, думая, какому диджею позвонить.

Доктору Сэм на ее шоу «Полуночные признания».

Прекрасно.

Да... но сначала надо заняться первоочередными делами.

Ему нужно поймать двух следующих жертв. Сначала святую Бибиану, затем святую Люси. Время истекало, и пока полиция пытается выяснить, как жалкий алтарный мальчик связан с остальными убийствами, он должен сделать свой следующий ход. И для этого ему понадобится небольшая помощь.

Напевая себе под нос, он спустился по лестнице в подвал. Когда он открыл дверь, ему в нос сразу же ударила сильнейшая вонь от собак и фекалий. Животные теперь сидели тихо, но когда он открыл дверь и включил красный свет, началась какофония завываний. Что еще хуже, у суки началась течка... и самец больше хотел оказаться в ее конуре, чем рычать на прижавшуюся к стене перепуганную женщину.

Когда он приблизился, она подняла на него взгляд и затем перевела его на оружие, висящее у него на поясе. Это был электрошокер, плохо гармонирующий с золотистым шнуром его стихаря.

– Хотела бы ты выйти отсюда, дитя мое? – осведомился он мягким сладким тоном.

Она лихорадочно кивнула, ее круглые глаза смотрели то на собак, то на его оружие.

– Что ж, думаю, пора. Кажется, я все продемонстрировал ясно. Ты теперь будешь слушаться, так ведь?

Она снова кивнула, и он наклонился, чтобы освободить ее от оков, но, делая это, он надел ей на шею ошейник, точно такой же, какие были на шее у обеих дворняг. Подобные ошейники использовались при обучении собак. На них имелись металлические зубцы, впивающиеся в мягкую кожу горла. Активированные электрически с помощью пульта дистанционного управления, который он держал у себя в глубоких карманах, ошейники зашипят и выдадут разряд электрического тока. Если они будут мокрыми от святой воды или пота, шок будет еще сильнее. Нажатием кнопки Избранник мог добиться от нее или собак беспрекословного подчинения.

Чтобы доказать это, он вытащил пульт и направил его на нее. Она отпрянула, прижимаясь к стене, отчаянно мотая головой и издавая крики, которые приглушал кляп. Он улыбнулся, и у него появилась слабая эрекция.

– Доверься мне, – сказал он и нажал кнопку. Она зажмурилась. Самка, у которой была течка, завизжала и затявкала, когда через ее шелудивое тело прошел электрический ток.

Он отпустил кнопку, и женщина в ужасе открыла глаза. По ее лицу струились слезы, и она смотрела ему за спину на поджавшую хвост самку, которая скулила с растерянным видом.

– Ну как, будешь делать, что я скажу? – спросил он, и в ней не было ни малейшего колебания. В ее глазах он прочел полную покорность. – Хорошо. Тогда пойдем, у меня есть для тебя работа. – Он снял кандалы с ее ног, но оставил руки скованными. Затем помог ей подняться и стал подгонять ее вверх по лестнице. – Если ты сделаешь то, что мне не понравится, даже самую малость, я буду вынужден активировать ошейник и... да, воспользоваться электрошокером. Запомнила? Тебе ведь это не понравилось?

Она энергично замотала головой, словно вспомнив со всей отчетливостью, как он подошел к ней сразу после того, как она вернула взятую напрокат машину и собиралась направиться к терминалу аэропорта.

Одетый в джинсы, свитер и куртку, он приблизился к ней, затем вытащил оружие и дал по ней разряд тока. Потом поймал ее, прежде чем она упала на землю, и приволок в машину, которую украл на кампусе... как делал и раньше. В тот день шел сильный дождь, и он воспользовался зонтиком, чтобы защитить себя и ее не только от дождя, но и от любопытных глаз. Она успела вскрикнуть лишь раз – электрошокер и нож убедили ее притихнуть, когда она очнулась. Затем он вставил ей кляп, надел наручники и привез сюда.

Она была прекрасной представительницей женского пола. Вероятно, ее можно будет принести в жертву. Он смотрел на мускулы на ее заднице, тугие и округлые, когда она поднималась по ступенькам. Он снова испытал приятную болезненную эрекцию... да, пролить ее кровь будет настоящим удовольствием. Он остановил ее в коридоре, прежде чем она достигла входа. Никому не позволено входить в его святилище. Только господу.

– Ну вот. – Он поставил ее к занавешенной стене и сколько раз сфотографировал своим «Полароидом». – Если ты будешь вести себя хорошо... очень, очень хорошо, я тебя выпущу; у меня есть для тебя более трудное задание, – сказал он, думая о ее сотовом телефоне. – А пока что ты должна спуститься обратно.

Она покачала головой.

– Это ненадолго, – уверил он ее, когда по ее щекам снова потекли слезы. – И затем я выпущу тебя из подвала навсегда. Но ты должна пообещать, что поможешь мне. – Она не колебалась, энергично закивала. Она принялась отчаянно цепляться за его стихарь. – Я понимаю, – произнес он. – Знаю, это трудно, но все стоящее не дается даром. Нужно пройти через боль, страдания и жертвоприношение. Так... а теперь ступай. – Когда она стала качать головой, он вытащил из кармана пульт дистанционного управления. – Ну же, будь паинькой, – предупредил он, и она, быстро повернувшись на грязных босых ногах, заковыляла обратно в подвал. Он хотел было дать по ней маленький разряд чтобы поторопить, но сдержался.

Саре нужно полностью понимать разницу между наградой и наказанием.

– ...Прости меня, отец, ибо я согрешил...

Джеймс почувствовал, что у него подгибаются колени. Прошло больше недели с того момента, как он в последний раз слышал этот дребезжащий голос.

– Что случилось, сын мой? – спросил он, забывая обо всех правилах, сидя на краю стола у себя в квартире. Его позвоночник был напряжен, а сердце неистово колотилось в предчувствии чего-то ужасного.

– С моей последней исповеди минула неделя, и вот мои грехи.

Джеймс взял себя в руки.

– Я поминал имя господа всуе и испытывал похоть в сердце.

Пока все шло нормально.

– В качестве епитимьи прочтите десять раз «Аве Мария» и пять раз «Отче наш». – У Джеймса пересохло в горле, и его легкие были так напряжены, что он не мог дышать. Только бы кающийся больше не убивал... только бы.

– И я опять нарушил заповедь. Я отнял жизнь.

У Джеймса в ушах гулко застучала кровь.

– Еще одну? – Отец О'Хара был допрошен, но отпущен, поскольку смог доказать свое алиби. Скандал, конечно, был ужасным, и он стал объектом пристального внимания прессы, прихожан и духовенства... Имя О'Хара всегда будет ассоциироваться с этим убийством, хотя он был в нем не виновен. Однако имелись другие обвинения, которые выдвигал адвокат родителей Микки. Речь шла о неподобающих прикосновениях, педерастии, изнасиловании... а теперь еще и это...

– О да... Я нашел грешника в доме господнем.

– Грешника? – Джеймсу стало тошно.

– Алтарного мальчика, который осквернил церковь, – громогласно объявил кающийся. – Хулиган, который украл вино и имел наглость пить его из потира, все под видом богоугодного дела. Да, я с радостью пролил его кровь. Да будет это уроком всем тем, кто бросает вызов господу, кто не чтит его дом, кто совершает грехи.

Этот человек был сумасшедшим. У него в голове все перепуталось.

– Послушайте, сын мой. – Джеймс просил, хотя ему хотелось придушить этого исповедующегося. Дай мне силы, господи, прошу тебя, помоги мне найти способ остановить его. – Я тоже искал совета всевышнего. Он сказал мне, что эти убийства должны прекратиться, что это не его воля. Больше не следует забирать жизни.

– Вы? – В его голосе ясно звучала надменная насмешка. – Вы говорили с господом?

– Да, много раз.

– И вы слышали, как он говорит?

– Я знаю, чего он хочет, и это насилие не есть его воля.

Раздалось презрительное фырканье.

– Мир – очень жестокое место, отец. Вы разве этого не замечали? И зверства во имя религии совершались с незапамятных времен.

– Тогда не совершайте новых злодеяний. Не грешите больше.

– Это я, я действительно говорил с богом и слышал его голос, и моя миссия ясна. Я должен приносить ему жертвы. Ради святых мучениц. Дабы еще раз подтвердить их мученичество.

– Что? – спросил Джеймс, и внутри у него все сжалось. Бенц был прав.

– Вы не понимаете, не так ли? Я знал, что вы не говорили с Отцом. – И затем он пустился в пространные рассуждения о своей миссии, о том, как он искал идеальную женщину для жертвоприношения в дни праздников святых. Все оказалось, как и предполагал Рик Бенц. Он почти не останавливался, чтобы перевести дух, словно радовался возможности высказаться. Манера речи у него была как у лектора... словно он привык к тому что его слушали люди. Оратор. Священник? Политик? Председатель правления какой-нибудь компании? Преподаватель... жертвами ведь были студентки... Кто?

– Налагается ли на меня епитимья? – наконец спросил он.

– Конечно... конечно... такая же, как прежде. Вы должны читать молитвы по четкам и рассказать обо всем полиции...

– Меня не будут судить смертные! Я исповедуюсь только отцу через вас.

Он повесил трубку, а Джеймс продолжал держать ее возле уха. Затем, погрузившись в размышления, он выронил ее. Трубка свисала с края стола, но он этого не замечал.

Джеймс опустился на колени и принялся молиться. С такой самоотдачей он делал это первый раз в жизни.

Бенц записал весь разговор. Он испытал некоторое облегчение от того, что убийцей оказался не Джеймс. Но когда он послушал этот дребезжащий голос, ощутил его присутствие, ему стало не по себе. Он не тратил времени, просто забросил в рот несколько таблеток «Ролейдса», которые нашел дома в ящике стола, затем набрал номер своего друга в телефонной компании. Может, у Ларри есть какая-нибудь информация для него. Может, он вот-вот схватит убийцу. Вдруг ему повезет.

– Какого хрена все это значит? – спросил Брайан Томас, открыв дверь своей квартиры и обнаружив двух полицейских на пороге. Один из них был смуглолицым, и на его лице ясно читалось «со мной не связывайся», другой был старше, сурового вида, но... о черт, он узнал отца Кристи Бенц по фотографии, которую видел в ее бумажнике.

– Мы просто хотели бы с тобой побеседовать, – объяснил Бенц.

– Я ничего не сделал вашей дочери.

– Значит, ты знаешь, кто я? – Его улыбка леденила душу, словно смерть.

– Она сказала, что вы придете. – Он отступил, пропуская их в комнату. Она была скудно обставлена мебелью и не прибрана, но ему было плевать. Эти копы все равно ничего не смогут на него повесить. Травка, которую он курил вчера вечером, вся закончилась, ничего более сильного он не употреблял, поэтому ему нечего бояться. Но тем не менее он вспотел, и, вне всякого сомнения, оба полицейских окидывали пристальным взглядом его книжный шкаф и... о черт... кальян. Он оставил его у кровати рядом с пустыми пивными банками, и Бенц, конечно, его заметил.

Его губы сжались.

– Нам нужно задать тебе несколько вопросов, – произнес он и указал на стоящее возле окна кресло из секонд-хенда. – Почему бы тебе не присесть?

Брайан заволновался. Что у этих копов есть на него? Раньше он уже проходил через подобное, давным-давно. Он вспомнил, как его арестовали, завели руки за спину и надели на них наручники, потом снимали отпечатки пальцев, часами допрашивали, затем бросили в клетку ко всяким отбросам общества... Он стиснул зубы и попытался думать. Он не сделал ничего противозаконного. Эти полицейские ничего не смогут ему предъявить.

– Кристи говорила, что вы рано или поздно придете, потому что все ребята, которые с ней встречаются, подвергаются своего рода допросу.

– Лишь несколько вопросов, – заметил Монтойя. – Ничего страшного, парень. Просто сохраняй спокойствие, и через несколько минут все закончится.

– Может, мне следует позвонить своему адвокату.

– А он тебе нужен? – спросил Бенц, поднимая брови над своими недоверчивыми серыми глазами. Это ж надо какой выискался.

– Не знаю, нужен ли он мне.

– Не нужен, если ты не делал ничего плохого – сказал Монтойя и указал на кресло. – Садись. Расслабься. Всего лишь несколько вопросов.

Чушь собачья, подумал Брайан, но сел и стал размышлять, почувствуют ли они все еще витающий в воздухе запах выкуренной травки. Бенц не садился. И еще он не скрывал, что не доверяет Брайану. Нисколечко. Очевидно, ему не нравилось, что Брайан встречается с его дочерью, и на секунду Брайан подумал о фильмах, которые он видел, – плохие копы подбрасывают улики, затем угрожают обвинениями, если им не удается выжать из парня признание. Он тяжело сглотнул. Даже если ему удастся доказать ошибочность обвинений, его карьера здесь, в университете, будет загублена.

Разумнее будет сотрудничать.

Они задали ему чуть ли не тысячу вопросов. Некоторые из них касались преподавательского состава и студентов, но многие относились к доктору Францу и двум его женам. Брайан учился в колледже Всех Святых и работал у его первой жены – доктора Нанкуа Франц. Они также спросили его о девушках, о которых он читал в газетах, Лесли Франц, Кэти Андерсон и Стефани Джейн Келлер – жертвах серийного убийцы. И они буквально уставились на два меча, висящих у него над кроватью, затем спросили его об оружии, и что он делал, пока служил в армии. Ему следует позвонить адвокату; совершенно очевидно, они считают, что он имеет какое-то отношение к убийце, разгуливающему по кампусам колледжей.

Или, может, Бенц имеет на него зуб из-за того, что он встречается с его драгоценной дочерью. Боже мой, неужели у этих копов нет дел поважнее, чем запугивать невиновных людей?

Они не могли всерьез думать, что он причастен к убийствам. Это безумие. Он не знал тех девушек.

Бенц спросил его об обвинении в изнасиловании и об учебе в семинарии. Они даже упомянули имена нескольких святых – это еще что за хренотень? Бенц заранее собрал много информации о Брайане и знал, что прежде чем перевестись в колледж Всех Святых, он проучился первые два курса в Тулейнском университете и изучал психологию у доктора Лидса.

– Этот парень, он настоящий придурок, – сказал Брайан, вытирая вспотевшие ладони о джинсы. – Он просто влюблен в себя. Учитывая, что в Тулейне был он, а здесь доктор Саттер, я решил бросить психологию и писать докторскую по философии. Я пришел к выводу, что люди интересуются психологией, потому что это нужно им самим. У них есть проблемы, они идут к психиатру, кайфуют от разговора о самих себе и решают, что они могут заработать на этом денег... – Брайан замолчал. К чему болтать без умолку? Давно, когда у него были все эти неприятности из-за обвинений в изнасиловании, его адвокат посоветовал ему отвечать точно и давать лишь ту информацию, о которой его спрашивали, и ни слова больше.

Полицейские ушли примерно через полтора часа, слава богу. Брайан подошел к окну и через грязные стекла принялся наблюдать за парковкой. За считаные минуты они сели в джип. Бенц за руль. Для чего они притащились сюда? Насколько серьезно они с ним разговаривали? Ему стало не по себе.

Он подумал, не позвонить ли Кристи, чтобы прочитать ей нотацию, но передумал. Однако вечернее свидание придется отменить. Бенц, вероятно, зайдет к дочери, и меньше всего на свете Брайан хотел снова с ним столкнуться. Нет, ему нужно время подумать. Ради чего он вообще встречается с дочерью копа?

Брайан подошел к холодильнику и достал из него банку пива. Только он открыл ее, как снова раздался звонок в дверь. Черт. Только не полицейские. Пожалуйста! Он сделал большой глоток и подошел к окну. Джипа не было. Хорошо.

Так кто же звонит в дверь? Усмехнувшись, он подумал, что знает ответ.

Нервозность от визита полицейских прошла. Он несколько охладел к Кристи с тех пор, как она вернулась от своего папаши-копа после Дня благодарения. Не потому, что Брайан не хотел ее видеть, а потому, что он подумал, что сыграть недоступного парня – совсем неплохая идея. Он чувствовал, что Кристи нравится, когда ей бросают вызов, поэтому и решил вести себя соответствующим образом. Может, ему удастся затащить ее в постель. Как это понравится ее отцу? А?

Снова раздался звонок, и он крикнул:

– Иду! – Затем тихо пробормотал: – Не снимай штанов. – Проведя пальцами через волосы, он подошел к двери и открыл ее. Наклеенная на лицо улыбка улетучилась, когда он узнал человека, стоящего у порога.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил он и в следующее мгновение увидел электрошокер. – Эй, подождите!

Но было слишком поздно. Он почувствовал удар тока и, падая, выронил пиво.

– Он подозреваемый, папа? Ты собираешься арестовать его? – спросила Кристи, не обращая внимания на хот-дог и кока-колу, которые ей купил отец. Он и Монтойя отвели ее на поспешный ужин к маленькому киоску, продающему гамбургеры рядом с кампусом. Там-то он и сообщил шокирующую новость – признался, что разговаривал с Брайаном. Неподалеку было несколько студентов, и она спрятала голову, не желая, чтобы ее видели вместе с отцом, когда он находится при исполнении.

– Скажем так, он «вызывает некоторый интерес». – Ее отец сидел напротив нее за столом с фальшивым деревянным навесом. Бенц был настроен совершенно по-деловому.

– «Вызывает некоторый интерес». Как, черт возьми, это понимать?

– Так, что я собираюсь понаблюдать за ним.

– Нет. – Ей захотелось вдолбить немного здравого смысла в своего старика. – Ты хочешь загубить мою жизнь? Ты это и делаешь! – Она бросила взгляд на Монтойю. – Он донимает Брайана лишь из-за того, что я с ним встречаюсь, да?

– Нет. Этот хлыщ может быть опасен. – Монтойя ел себя необычно. Казался более жестким, сердитым. Чувствовал себя так, словно дело затрагивает и его лично.

– А как же быть с презумпцией невиновности? А разве не это самое главное у нас в стране? Господи, папа, дай мне немного пожить спокойно, хорошо?

– Этот парень опасен.

– Это убийца опасен, папа, а не Брайан. Я знаю его. Он не убийца.

– Глупости. Я хочу, чтобы ты поехала со мной домой. Сейчас же. – Бенц встал во весь рост. – Здесь небезопасно.

– Для кого? Для всех? Или только для меня? Ты собираешься отправить всех на кампусе по домам только лишь из-за того, что, по-твоему, кто-то, возможно, что-то знает об этих убийствах?

Бенц напряг челюсть.

– Нет. Думаю, я не смогу этого сделать, но я могу арестовать его. Имеется достаточно косвенных доказательств, чтобы задержать его на время, – ответил он, зная, что несколько грешит против истины. У него не было ничего конкретного. Лишь внутреннее чутье. И этот придурок встречался с его дочерью. Но он видел кальян и пустые банки в его квартире. Он мог замести его за наркотики и, если у него на квартире бывают несовершеннолетние студенты, за распространение алкоголя. – Или ты поедешь со мной, или я его арестую. Что выбираешь?

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда.

– Просто ужас какой-то. Ты готов поставить меня в неудобное положение?

– В одно мгновение, если это спасет тебе жизнь, – ответил он.

Ее подбородок дрогнул, затем она плотно сжала челюсти.

– Если ты так сделаешь, я никогда, никогда тебя не прощу.

Он посмотрел на часы.

– У тебя один час, чтобы собрать вещи. Ты можешь приезжать сюда каждый день на занятия. Тебя будет сопровождать телохранитель.

– Ни за что. Мне уже восемнадцать. Ты не можешь меня заставить... – Выражение его глаз вынудило ее закрыть рот. Через полчаса она должна была встретиться с Брайаном в библиотеке.

Тогда она сможет все объяснить, но если она уступит сразу же, папа что-то заподозрит.

– Значит, я должна бросить колледж или претерпеть смертельное унижение. В любом случае Брайан меня возненавидит.

– Ты это переживешь.

– Ты можешь быть настоящим ублюдком, да?

Он взглянул на часы.

– У тебя пятьдесят восемь минут.

Оливия пробила покупку, быстро завернула свечи с ароматом клюквы в оберточную бумагу и протянула сверток крупной женщине с тугими седыми кудрями, которая улыбнулась и пожелала ей веселого Рождества. Она подмигнула, засовывая сверток под мышку.

– Меньше месяца осталось, знаете ли. Завтра первое декабря.

– Верно, и вам тоже веселого Рождества. – Женщина быстро вышла из магазина, звеня колокольчиками, свисающими с ярко-красной дуги, которую Тавильда прикрепила над дверью.

Оливия посмотрела на часы... до закрытия магазина оставался лишь час. Она собиралась провести несколько часов в библиотеке на кампусе, а затем отправиться домой и надолго забраться в ванну. Ей не хотелось думать о Рождестве; в этом году она первый раз будет встречать его без бабушки Джин, и она находилась здесь, в Луизиане, одна, а не в Тусоне, где у нее было много подруг.

Что касается подруг, то она сердилась на Сару. То, что от нее ничего не было слышно неделю или две, не удивляло. Но не в стиле Сары было не позвонить и не сказать, что она благополучно добралась домой, что ей очень понравилось в гостях у Оливии или что она по-настоящему любит Лео и не может смириться с разводом. Оливия звонила ей дважды и каждый раз оставляла сообщение на автоответчике.

Может, Сара была слишком подавлена. Возможно, мысль о предстоящем разводе в сочетании с рождественскими праздниками была слишком тяжела для нее.

Ну, а ты сама? Ты-то что будешь делать на Рождество? С кем его проведешь?

С Риком Бенцем? Ну уж нет. Все их разговоры были исключительно по делу, и она все еще сердилась на него за то, что он не сказал ей об отце Джеймсе Маккларене.

Как насчет отца Джеймса? О господи, она не хотела думать об этом. Она едва не занялась с ним любовью, а ведь менее чем за неделю до этого она делала то же самое с его единокровным братом. Нет, лучше ей обходиться в жизни без мужчины. Она и без них проживет. На самом деле ей, вероятно, понадобятся годы терапии после двух мужчин в ее жизни. Сначала неудача с Бенцем, а затем едва не переспать со священником. В каком же она тогда была отчаянии? Джеймс Маккларен был хорошим, добрым человеком, и она едва не совратила его с пути истинного... нет, об этом даже лучше не думать.

Слава богу, они остановились, осознали, пока еще не стало слишком поздно, что чуть не совершили ошибку, которая погубила бы их жизни.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда в магазин, звякнув колокольчиками, вошла еще одна покупательница.

– «Третий глаз», – произнесла Оливия, сняв трубку.

– Привет, Ливви, хорошо ли ты провела День благодарения? – спросила Бернадетт.

– Да, неплохо, – автоматически ответила Оливия и попыталась оставаться спокойной. Ее мать обратилась к ней. Это было хорошо. Просто не позволяй себе растрогаться. – Из Тусона ко мне приезжала моя подруга Сара.

– Хорошо.

– А ты?

– Все прошло нормально... ну, нет, плохо. Мы с Джебом расходимся. Я решила, что ты была права. Мне это не нужно. Я ездила в Сан-Антонио, провела в одиночестве уикенд и как следует подумала. Некоторое время назад я уже подала кое-какие бумаги, но развод на время был отложен. А сейчас... не думаю, что когда-нибудь снова выйду замуж...

Оливия чуть не рассмеялась.

– Я думаю, ты из тех, кто только и делает, что выходит замуж. Не то, что я, – мысленно добавила она. – Значит, ты нормально относишься к разводу?

– Да, – твердо ответила Бернадетт. – И я надеюсь, что мы с тобой сможем все наладить. Знаю, я была не слишком хорошей матерью, но, может быть, сейчас, когда ты выросла, мы могли бы стать, например, подругами. – Оливия была поражена. И это говорит ее мать? Эгоцентричная Бернадетт?

– Это было бы хорошо... – сказала Оливия, а потом заметила, как одна из женщин, вошедших в магазин, невысокая, стройная, в темно-синей куртке, положила в карман стеклянное пресс-папье. – О... мне пора бежать, мам.

– Только одну...

Магазинная воровка протянула руку к другой вещице, хрустальной статуэтке северного оленя, посмотрела через плечо и, заметив, что Оливия наблюдает за ней, повертела ее в руках и поставила обратно. Оливия слушала мать лишь вполуха.

– На самом деле я позвонила тебе, потому что вспомнила имя, связанное с усыновлением моего сына.

– Что? – спросила Оливия. Теперь она перестала смотреть за воровкой.

– Это имя – Томас.

– Томас?

– Да, я уверена. Моего ребенка усыновила супружеская пара. Мужчину звали Томас.

– А фамилия?

– Фамилию не помню. А может, Томас – это как раз фамилия. Точно не знаю... – Бернадетт запнулась. – Как-то раз я случайно услышала, как твоя бабушка упоминала о семье и, кажется, назвала их Томасами. Надеюсь, это поможет.

– Конечно, поможет, мам, спасибо, – ответила Оливия с бьющимся сердцем, видя, как воровка направляется к двери. – Одну минутку, – крикнула она женщине и положила трубку. – Кажется, вы что-то взяли... – Женщина моментально выскочила за дверь. Оливия было погналась за ней, но, едва выбежав из магазина, потеряла воровку в толпе. Было темно, шел дождь, и воровке в темно-синей куртке было легко исчезнуть среди людей. Рождественские фонари освещали Джексон-сквер, но настроение у Оливии было совсем не праздничным. – Прекрасно, – пробормотала Оливия, не в состоянии оставить магазин без присмотра. Тавильда должна была вернуться с ужина лишь через пятнадцать минут.

Оливия направилась обратно в магазин, но бросила взгляд на свое отражение в стекле. Ее волосы растрепались, лицо бледное. Делая шаг, она впервые за неделю почувствовала убийцу... увидела его образ за своим собственным отражением.

Нет.

Все вокруг словно притихло, и у нее заболела голова. Он был там и смотрел на нее – голубые глаза, темные волосы, угловатые черты лица, похожие на нее, не на отца Джеймса, нет... и затем он отвел взгляд, словно кто то назвал его по имени. Он сосредоточился на своей жертве, и Оливия увидела лицо этой девушки. В голове пульсировала тупая боль. Девушка с длинными красновато-коричневыми волосами и уверенным видом... это лицо Оливия видела раньше, но не лично, а на фотографии на столе детектива Рика Бенца.

Глава 36

Где же этот Брайан? Он должен был встретить ее пятнадцать минут назад. Кристи стояла на крыльце библиотеки и смотрела сквозь пелену дождя. Хотя было едва пять часов, вечер был темным и мрачным.

И у нее оставалось лишь семнадцать минут до встречи с папой перед общежитием. Она назначила Брайану свидание за пять минут до появления отца. По телефону Брайан казался странным, словно был слегка под кайфом, напуган или рассержен. И кто может винить его за это? Сама подумай. Заявляется к тебе коп, отец твоей девушки, и начинает устраивать допрос. При этой мысли у нее вспыхнули щеки. Иногда она ненавидела папу.

Он ведь на самом деле не твой отец, верно?

Может, в этом-то и проблема. Как бы то ни было, Бенц только еще больше испортил ее отношения с Брайаном.

С тех самых пор, как она вернулась после Дня благодарения, отношения с Брайаном стали натянутыми. У него часто менялось настроение, и он был каким-то встревоженным. Что-то не давало ему покоя. Он ссылался на напряжение в конце семестра, на Заростера, устроившего ему веселую жизнь, но Кристи чувствовала, что дело не только в этом.

Они пару раз ласкали друг друга, но она всегда останавливалась, поскольку чувствовала, что дальше заходить не следует. Чего-то не хватало, и она не могла понять, чего именно. Затем она вспомнила о Джее. Он любит ее. А Брайан – нет. Она это знала, и ей почти казалось, что она словно... ну, это казалось старомодным, но было почти так, словно он ее использует, что она – просто еще одна его победа.

Эта мысль пришла к ней поздно. Она могла полностью это изменить, смотреть на ситуацию по-другому, считать, что это как раз Брайан – еще одна из ее побед. О да, точно. Посмотри правде в глаза, Бенц, ты не такая. Она окинула взглядом улицу и увидела, как медленно приближается его машина. Он ее не обманул! Просто снова опоздал. Помахав рукой, она натянула на голову капюшон и, моргая от дождя, неторопливо побежала по залитой лужами дорожке к его остановившейся машине.

– Привет! – Она забралась на пассажирское сиденье, захлопнула дверцу и наклонилась к нему, чтобы поцеловать. Он никак не прореагировал и, смотря прямо вперед, нажал на газ. Только тогда она заметила, что на заднем сиденье сидит какой-то мужчина в лыжной маске. У нее перехватило дыхание. О, черт. На шее Брайана была какая-то странная штука, похожая на ошейник. – Что происходит? – спросила она, протягивая руку к дверце, и в этот момент сидящий позади нее мужчина вытянул руку и приставил к ее груди оружие.

– Нет! – крикнула она и попыталась открыть дверцу. Она успела подумать, что ее папа был прав. Какой же дурой она оказалась. – Не...

Через ее тело с шипением прошел разряд электрического тока.

Бенц взглянул на часы, и в этот же момент зазвонил его сотовый. Они с Монтойей сидели в его джипе, припаркованном перед Крамер-холлом, и ждали Кристи. Она опаздывала на десять минут. Он ответил:

– Детектив Бенц.

– Это Оливия. Он снова вышел на охоту, – выпалила она. – Он ищет Кристи, Бенц; я смотрела его глазами. – Рик весь похолодел.

– О чем вы, черт возьми, говорите? – Нет! Этого быть не могло. Ведь он сейчас здесь, а Кристи у себя в комнате. Прижимая к уху сотовый телефон, он быстро побежал. Монтойя не отставал ни на шаг. Бенц принялся проталкиваться через группу ошеломленных девушек, спускающихся по лестнице.

– Говорю вам, он преследует ее и, кажется, уже поймал.

– Нет. Он не мог этого сделать. – Бенц никак в это не верил.

– Подождите минутку... – окликнула женщина из-за конторки.

– Я здесь, в общежитии, – сказал он в трубку.

– Найдите ее!

– Хорошо.

– Бенц, есть еще кое-что. Звонила моя мать. Она сказала, что моего брата усыновила семейная пара по фамилии Томас.

– Черт!

– И я могу его опознать, – добавила она. – Я видела его лицо.

– Отправляйтесь в участок, пусть там сделают набросок его портрета, и посмотрите на фотографии Брайана Томаса. Это парень, с которым встречается Кристи. – Он дал отбой, когда они поднимались по лестнице, перешагивая через две ступеньки за раз, затем передал телефон Монтойе. – Вызови подмогу. Пошли кого-нибудь на квартиру к Брайану Томасу. Оливия только что его опознала. – Он протянул руку за оружием, нашел комнату Кристи и распахнул дверь.

– Что вы здесь делаете? – спросила соседка Кристи. Она обернулась, сидя на стуле за письменным столом.

– Ищу свою дочь. Где она? – Паника сдавила ему грудь.

Лукреция закатила глаза.

– А она знала, что вы придете? Она ушла полчаса назад.

– Куда? – спросил он, и его сердце заколотилось от ужасного предчувствия.

– Не знаю. Кажется, она что-то говорила насчет библиотеки. Думаю, у нее свидание с Брайаном Томасом, помощником преподавателя. Возможно, вам стоит поговорить с ней на эту тему. Он – помощник преподавателя по одному из ее предметов, у нее могут быть большие неприятности...

Он не дослушал до конца, поскольку вовсю спешил к своему джипу.

– Нет, это не он... – настаивала Оливия, смотря на фотографию Брайана Томаса и качая головой.

– Это должен быть он. – Бенц сидел с другой стороны своего стола и пристально смотрел на нее. На столе лежали папки, фотографии сцен преступлений, которые Оливия видела своим внутренним взором, – жертвы, которым придали вид святых: Сесилия, Мария Магдалена, Жанна д'Арк... и другие. Все преступления были совершены с ужасающей жестокостью. И теперь в руках убийцы была Кристи. Оливия чувствовала слабость в коленях. Она опустилась на стул.

Бенц резко поставил палец на зернистую фотографию и наклонился над столом.

– Посмотрите еще раз, – потребовал он. – Это должен быть тот, кого мы ищем!

Она снова внимательно посмотрела на фотографию. Бесполезно.

– Мне очень жаль, Рик. Это не он. Я уверена, – настаивала она, выдерживая яростный взгляд Бенца. Она видела страх на его лице, знала, что он места себе не находит, отчаянно желая спасти свою дочь. У Оливии болела за него душа. И за Кристи. Уже сейчас девушка могла быть мертва... или подвергалась ужасной пытке. У Оливии кровь стыла в жилах. – Я очень хочу помочь, но...

– Тогда старайтесь, черт побери. Назовите мне имя. Вы сказали, что, по мнению вашей матери, этого ублюдка усыновила пара по фамилии Томас; он и есть этот парень! – Бенц стукнул кулаком по столу, и из оставленной на столе чашки выплеснулся кофе. – Черт! – Он вытер пятно своим платком.

– Держи себя в руках, старик, – сказал Монтойя, проскальзывая через дверь.

– Иди к черту! – Бенц ткнул пальцем в сторону своего напарника, затем на его лице что-то промелькнуло. Он засунул платок в карман.

– Ты первый.

– Я уже там.

Монтойя огрызнулся в ответ:

– Я тоже.

– Проклятье! – С закатанными рукавами Бенц провел пальцами через растрепанные волосы. – Отведи ее вниз, – сказал он, делая жест в сторону Оливии. Их взгляды встретились, и она увидела не только страх, но и явное недоверие в его глазах. – Поработайте с художником. Дайте мне набросок его портрета, и побыстрее! – Он опустил взгляд на фотографию Кристи на столе. Он сглотнул и опустил плечи, но лишь на секунду. Через мгновение он снова стал сердитым, шея напряглась, и губы превратились в узкую полоску. – Так или иначе, если мы прочешем весь колледж, мы отыщем этого сукиного сына! – Он махнул Монтойе. – Раздобудь фотографии всех мужчин старше двадцати, которые появлялись в колледже Всех Святых за последний год или два. – Бенц буквально пригвоздил к месту Оливию своим решительным взглядом. – Может, вы узнаете одного из них, – холодно бросил он, словно снова не доверял ей. Как и тогда, когда она впервые переступила порог его кабинета несколько недель назад. Он поворотился к Монтойе, словно ему стало невыносимо смотреть на нее. – Отведи ее к художнику!

Раздался пронзительный звонок телефона, и Бенц, отвернувшись, схватил трубку. Она поняла: он не может находиться с ней в одном помещении.

– Пойдемте к художнику, – произнес Монтойя, и она встала. Ее ноги одеревенели. Спускаясь за ним по лестнице, она сумела немного взять себя в руки.

Спустя три часа после того, как художник и компьютер составили приемлемый набросок, она вышла на улицу. В Новом Орлеане царила яркая ночь. По всему городу сверкали рождественские огни, но настроение у нее было совсем не праздничным. Она забралась в свой пикап, подумала о том, чтобы вернуться и снова встретиться с Бенцем, но знала, что будет лишь путаться под ногами. У нее больше не было для него никакой информации.

Надо надеяться, что он спасет свою дочь и схватит этого изверга. Чудовище, которое, возможно, является твоим братом. К черту все это.

Когда она заводила двигатель, раздалось пиканье сотового телефона. Она нажала кнопку и, следя за движением, произнесла:

– Алло?

– Оливия? – послышался дрожащий голос Сары.

– Сара! – Ей на секунду стало легче. – Где ты? Я тебе уже столько раз звонила и оставляла сообщения на автоответчике.

– Я не вернулась в Тусон.

– Что? – Голос Сары казался странным. Или усталым? Или что-то еще в этом роде, подумала Оливия, напряженно вслушиваясь в голос своей подруги на фоне работающего двигателя, шума других машин и помех от плохой связи. – Ты не вернулась? Но ведь прошло уже больше недели.

– Знаю. Я... я подумала, что, может, мне удастся все уладить с Лео.

– Минутку. – Оливия выключила дворники, надеясь, что слышимость станет лучше. – Ты сказала, что собираешься заняться разводом.

– Да; собиралась я... гм... я запуталась... – Это объясняло странный тон. – Я подумала, может, ты встретишь меня у церкви Святого Луки, и мы потом поговорим с отцом Джеймсом.

При мысли о священнике Оливия закусила губу.

– Отца Джеймса может и не быть, – сказала она, поеживаясь при воспоминании об убитом алтарном мальчике. – На прошлой неделе в церкви случилась беда.

– Я знаю, слышала об этом, но... я уже разговаривала с отцом Джеймсом. Он хочет, чтобы ты была там.

– Правда? – Оливия была удивлена. Со дня смерти Микки Гейнса они не виделись и даже не разговаривали. И не лучше ли Джеймсу говорить с Сарой один на один – чтобы дать ей совет тет-а-тет? Или он снова хотел увидеть Оливию?

– Пожалуйста. – В голосе Сары слышалось отчаяние.

Это решило дело. Она нужна своей подруге.

– Когда мы с тобой встретимся? – спросила она.

– Скоро. Чем... быстрее, тем лучше. – Голос Сары дрогнул, будто она с трудом сдерживала слезы. – Отец Джеймс как раз сейчас собирается в церковь.

Оливия взглянула на часы в своей машине. Было почти девять, и она смертельно устала. Но она нужна Саре; Оливия предположила, что напряжение в голосе Сары объясняется тем, что она чувствует себя глупо, что ей очень не хотелось звонить Оливии и признавать, что она солгала.

– Я встречусь с тобой через пятнадцать минут.

– Спасибо, Ливви.

– Я уже в пути. – Оливия дала отбой и включила передачу. Что такое нашло на Сару? Оливия знала, что ее подруга не хотела развода, но, уезжая после Дня благодарения, Сара казалась абсолютно уверенной в своем решении. Может, дело в чем-то еще. У Оливии было странное ощущение, что Сару что-то очень беспокоило. Или Оливия становится параноиком? Все эти убийства сделали ее излишне подозрительной. Тем не менее, когда она включила дворники, и стекло достаточно очистилось, чтобы можно было влиться в поток машин, она снова взяла свой сотовый телефон и нажала кнопку. Появился номер последнего входящего вызова. Оливия узнала номер сотового Сары. Значит, теперь ты не доверяешь своей лучшей подруге – плохая карма, Оливия.

Она осторожно вела пикап в движущемся потоке и старалась отогнать дурное предчувствие, которое словно вцепилось в нее когтями. В чем же дело? Почему она продолжала думать, что у Сары не все так просто? Проблема была в том, что в последние дни у Оливии было дурное предчувствие относительно всего. Головная боль после видения еще не прошла, и она до дурноты переживала из-за Кристи. Она просто была на нервах. Сильно переживала. Вот и все.

– Спасибо, Ливви, – сказала Сара. Странно. Сара всегда называла ее Оливией, за исключением тех случаев, когда дразнила ее... получается, что Сара, очевидно, сегодня сама не своя.

Она остановилась на красный свет и стала нетерпеливо барабанить пальцами по рулю. Где же Сара провела прошедшую неделю? С Лео? Они снова были вместе? Тогда почему колебание и... страх, вот в чем дело, страх в ее голосе. Господи, не мог же Лео ее бить... Этот сукин сын!

Загорелся зеленый свет, и Оливия резко нажала на акселератор, разбрызгивая воду в лужах, которые мерцали на улицах. Она стиснула зубы при мысли о жалком муже своей подруги. На следующем светофоре она проехала на желтый свет и, завернув за угол, увидела церковь Святого Луки, до которой оставалось три квартала. Побеленная колокольня и изображение рождения Христа под магнолией мерцали от охранного освещения. Волхвы, ангелы, пастухи, Мария, Иосиф и ясли, в которых лежал младенец Иисус в соломе. Сама же церковь была в темноте, за исключением нескольких наружных фонарей и теплого свечения от витража возле алтаря.

Однако, несмотря на сцену рождения Христа, квартал был заброшенным, на улице было пусто, и в большинстве домов не горел свет. Оливия свернула на изрезанную колеями парковку и принялась высматривать машину, которую Сара брала напрокат. Ее не было видно. Может, Сара еще не приехала?

Странно. Когда она говорила с Сарой, у нее создалось впечатление, что ее подруга находится в церкви или неподалеку от нее.

Оливия положила ключи в карман и вылезла из пикапа. Она старалась не думать о последнем визите сюда, о бедном Микки Гейнсе, безжалостно убитом в святых стенах церкви.

Поплотнее застегнув куртку и стараясь обходить лужи на неровном асфальте, она направилась к парадному входу. Ветер, насыщенный промозглым запахом реки, шумел в ветвях деревьев, а уличные фонари отбрасывали причудливый бледно-голубой свет. Пока она шла, ей стало как-то не по себе, но она не обратила на это внимания, посчитав, что во всем виноваты нервы, расшатанные ее необычной осведомленностью об убийствах, и исчезновением Кристи Бенц. Несмотря на все свои усилия, ей было жутко.

Подойдя к дверям церкви, она услышала шум приближающейся машины. Сара!

Повернувшись, она увидела, как из-за угла выезжает европейская машина и затем со скрипом останавливается перед церковью. У Оливии мурашки побежали по коже. Она чувствовала, что все не так, как надо – надвигается что-то плохое. Она протянула руку к двери и в этот момент заметила на пассажирском сиденье Сару.

– Слава богу! – прошептала Оливия и направилась к машине... но все равно казалось, что с Сарой не все в порядке. Она почему-то не выходила из «Мерседеса». Она сидела, прислонившись к окну, и почти не шевелилась. Бледная и изможденная, она смотрела на Оливию темными глазами, в которых застыл ужас. Потом медленно покачала головой.

– Сара? Что случилось? – Она сделала еще несколько шагов к седану, затем устремила взгляд на водителя. За рулем должен был быть отец Джеймс, не так ли? Но машина – водитель открыл дверцу и вылез на улицу. В темноте его облачение светилось белым.

Оливия мгновенно осознала свою ошибку. Это был не Джеймс. Сейчас он не надел бы облачения. Проклятье.

Кровь застыла у нее в жилах. Она смотрела в жестокие голубые глаза убийцы.

– О господи... нет... – Почему с ним Сара? Что, черт возьми, вообще происходит? – Уезжай! – закричала Оливия и вдруг принялась отчаянно размахивать руками. Он обогнул «Мерседес».

– Сара! Уезжай! – Проклятье, почему Сара не двигается.

Оливия пустилась бежать к парковке.

– Помогите мне! Пожалуйста! Кто-нибудь, помогите нам! – крикнула она, слыша позади себя его шаги. Они были быстрыми и неумолимо приближались. Ужас подстегивал ее. Быстрее! Быстрее! Беги быстрее! Она залезла в сумочку, пытаясь вытащить сотовый телефон. До ее пикапа оставалось лишь десять ярдов. Пять. Черт, убийца уже совсем близко! Она слышала его дыхание! Тяжелое. Быстрое.

Беги!

– Помогите! Кто-нибудь! ПОМОГИТЕ! – Нигде не загорелся свет.

Ее пикап был совсем рядом! Если бы только она смогла забраться внутрь! Она опустила взгляд на телефон в своей руке. Ей удалось набрать 911.

И тут все ее тело пронзила боль. Раскрыв рот, она навалилась на крыло машины, затем упала на асфальт лицом вниз. Сотовый телефон и сумочка упали рядом. Из сумочки высыпались ручки, бумажник и губная помада.

Мысли у нее были затуманены, и все тело болело. Она не могла пошевелиться. Убийца добрался до нее... по крайней мере, смерть будет быстрой... никакого колеса пыток, сжигания у столба или отрубания головы... Неясным взором она увидела, как он приближается. Затем заметила его оружие и ощутила слабость внутри, узнав электрошокер. Никаких пуль. Просто шок. Ей все-таки не суждено умереть быстрой смертью. Она попыталась закричать, но не смогла выдавить ни звука.

– Давай же, – произнес он спокойным ровным голосом. – Нам предстоит работа, Бибиана.

– Нет... – прошептала она, слабо качая головой, когда он надел ей на шею ошейник и потащил к машине. – Нет, нет... нет... – Она цеплялась пальцами за неровный асфальт; из подбородка у нее сочилась кровь, а перед глазами все кружилось, когда она пыталась сосредоточить взгляд на лице, которое походило на ее собственное. Ее брат... В своем белом облачении он казался омерзительным воплощением зла. – Ублюдок, – пробормотала она. Он слегка шлепнул ее тыльной стороной руки и затем открыл заднюю дверцу своей машины.

Сара, сидящая на переднем сиденье, даже не вздрогнула.

– Помогите... – попыталась крикнуть Оливия. Если Сара поможет, у них появится шанс одолеть его, но ее подруга, ни на что не реагируя, сидела, привалившись к окну.

Оливия попыталась ударить его ногой. Промахнулась. Он щелкнул языком и затолкал ее на заднее сиденье.

– Сука. – Оливия стала сопротивляться, и была вознаграждена за это электрическим разрядом, который обжег ей шею и заставил тело изогнуться дугой. Она закричала.

– Тихо! – приказал он, грубо размещая ее на заднем сиденье. Когда она падала, ей показалось, что в тени что-то шевелится.

Помогите мне, попыталась она крикнуть, но ни единого слова не вырвалось из ее рта, а тело снова пронзила боль.

Дверца машины захлопнулась.

Ее брат, этот ублюдок-убийца, сел за руль, и машина стала удаляться от церкви. Лежа на спине на гладком кожаном сиденье, Оливия смотрела в заднее окно «Мерседеса» на небо, черное и мрачное, как воды Стикса. Она знала, что, если в ближайшее время она что-нибудь не предпримет, этот негодяй убьет ее, Сару и Кристи.

Даруй мне силы, молча взмолилась она темному небу. Она отчаянно надеялась, что господь внимает ей.

– Говорю вам, он схватил Оливию! – крикнул Джеймс диспетчеру. Его кровь бурлила от адреналина, а сердце сжималось от страха. Он был за рулем и несся как безумный в плотном потоке машин на автостраде. – Примите меры или дайте мне детектива Рика Бенца. Убийца схватил Оливию Бенчет. Я сейчас еду за ними... но боюсь, что он от меня оторвется. Я на автостраде, ведущей на север по направлению к Батон-Руж! – Задние фары «Мерседеса» были видны в темноте, за тремя машинами, и Джеймс отставал, ведь он ничего не знал о том, как нужно следить за машиной... видел лишь несколько полицейских шоу по телевизору. Кто знает, насколько там все точно показывали?

– Сэр, если вы...

– Позвоните Рику Бенцу! – повторил Джеймс в свой сотовый. – И побыстрее. Скажите ему, что звонил его брат Джеймс Маккларен и что Оливия в руках убийцы! Он схватил ее возле церкви Святого Луки. Ее пикап все еще там. Я на десятой автостраде и еду на север. Ради всего святого, женщина, пришлите помощь!

– Сэр...

– Он в черном «Мерседесе» старой модели с номерами Луизианы, но их я разглядеть не могу. Слишком далеко. – Джеймс выходил из боковой двери церкви и увидел, как священник, одетый в белый стихарь, заталкивает оглушенную женщину в машину. Джеймс сразу же узнал Оливию, затем заметил ее пикап на пустой парковке. Его собственная машина стояла за углом. Джеймс побежал к своему «Шевроле», слыша, как отъезжает «Мерседес». Бормоча все приходящие на ум молитвы, Джеймс вскочил в свою машину и, не обращая внимания на ограничения скорости, помчался в направлении, в котором уехал «Мерседес». К счастью, он увидел, как блестящая машина остановилась на сигнал светофора. С того момента он начал следовать за ней, вцепившись вспотевшими руками в руль и чувствуя, как в голове все стучит от страха. – Вы должны кого-нибудь прислать, – крикнул он диспетчеру. – Я могу потерять их, и что бы вы ни сделали, позвоните детективу Рику Бенцу, – распорядился он и услышал, как телефон сигнализирует о том, что аккумулятор сел. – Проклятье... Господи, если ты слышишь, пожалуйста, помоги мне спасти их. Умоляю тебя. – Он окончил молитву, положил телефон, затем принялся наблюдать за дорогой, за ленточками красных задних фар впереди и за «Мерседесом», скользящим по автостраде.

Он мертвой хваткой вцепился в руль. Только не Оливия, лихорадочно думал он. О господи, только не Оливия. Могло ли это быть наказанием ему за все его грехи? Нет... о господи, нет. Он быстро перекрестился и сдержал слезы, которые буквально жгли ему глаза.

– Прошу тебя, всевышний, забери меня... пощади ее, умоляю тебя... возьми сначала мою жизнь.

Она должна узнать его, подумала Оливия, когда машина свернула с ровной дороги и начала подпрыгивать в темноте. За бока «Мерседеса» цеплялась засохшая трава, а колеса прокручивались на гравии. Сара не шевелилась. Водитель сидел молча, но когда она несколько раз попыталась открыть заднюю дверцу, та оказывалась запертой. Так кто же он такой и где они? Судя по тому, что ей удалось увидеть, они направляются на север в сторону Батон-Руж, но когда он съехал с автострады по какой-то незнакомой дорожке, она перестала ориентироваться в темноте. Город с его огнями остался далеко позади, они были в какой-то заброшенной местности... Он взглянул на нее в зеркало заднего вида. Она замерла. Каждый раз замечая, что она двигается, он что-то делал, и ее тело пронзала обжигающая боль, электрический разряд, от которого у нее вырывался крик и на глаза наворачивались слезы. Она подергала ошейник, но он был замкнут, и убийца наблюдал за ней в зеркало заднего вида. Каким-то образом он замечал малейшее ее движение, пропускал через ее тело электрический ток. Или, может, он играл с ней, пытаясь запугать ее, ввести в почти бессознательное состояние. Как Сару.

Вот в чем дело! Игры разума... обучение поведению... психология... Оливия на минуту закрыла глаза, но мысли бешеной скоростью вертелись у нее в голове. Она вспоминала имена крещеных младенцев из списка, который дал ей отец Джеймс. Она просматривала их десятки раз... Томас... Брайан Томас был единственным с этой фамилией.

– Кто ты? – воскликнула она, снова двигая ногой в сторону двери.

Снова разряд! Боль охватила ее горло. Она взвизгнула.

– Ни о чем не спрашивай, – приказал он. – Молчи.

Когда машина резко повернула и начала подпрыгивать на изрытой колеями дороге, Сара принялась хныкать.

– Ты тоже заткнись! – рявкнул он. Томас... она снова стала вспоминать список, перебирая имена. Билл и Моника Трент, Сет и Розмари Бэйли, Ральф и Примроуз Стаффорд... но... но не было ли... затем ее осенило... Том и Фрида Саттер крестили младенца. Том – это Томас, а мальчика назвали... Уильям, нет, Уоррен... Уоррен Саттер... это имя казалось знакомым. Она где-то его слышала. Точно? Или ей только кажется? Голова у нее раскалывалась от боли, мышцы ослабели, и она смутно осознавала, что машина замедляет ход. Уоррен Саттер... О господи... Она слышала это имя в Тулейнском университете! Ведь доктор Лидс называл это имя, когда опоздал на встречу с Оливией? Он говорил что-то о разговоре с доктором Саттером... ее братом... убийцей-садистом. Он не священник, а преподаватель.

Ломкая трава царапала днище машины, когда та ехала по длинной темной извилистой дорожке. Сердце Оливии бешено колотилось. Он вез их в какое-то далекое, заброшенное место – точно так же, как он поступил с женщинами, замученными на мельнице. Господи... как ей спасти себя? Сару? Кристи... где дочь Бенца? У нее в голове мелькали жуткие картины, одна хуже другой. Жива ли она?

Гравий заскрипел под колесами «Мерседеса», и машина, замедлив ход, остановилась. Убийца выключил двигатель. Он, тикая, остывал, но, помимо этого, слышались и другие звуки... унылое завывание ветра, хныканье Сары и кое-что еще... приглушенный вой собак.

Сара, дрожа, сидела на переднем сиденье и смотрела через ветровое стекло. Очевидно, она провела здесь не один день, возможно, неделю, и что ей пришлось тут пережить... Оливия устремила взгляд на высокое строение. Это было здание с остроконечными фронтонами, сарай с крутыми скатами крыши. Лай доносился изнутри и приводил Сару в самый настоящий ужас.

А что удивительного? Подумай о том, на что способен этот человек.

У Оливии горло пересохло от страха.

Что бы ни было внутри этого темного строения, это означало верную смерть.

Он вылез из машины, обошел ее и открыл заднюю дверцу.

– Давай, Бибиана... или тебе больше нравится Вивиан? – спросил он, затем ответил: – Нет, мне нравится Бибиана. Теперь ты дома, и Люси ждет.

– Я не знаю никакой Люси, – прохрипела она, но ее сердце похолодело. Она понимала, что предстоит.

– Еще как знаешь, Бибиана. Ты ведь умная, не так ли? Да еще все эти твои видения. Ты знаешь, кто такая Люси, не стоит отпираться.

– Кристи, – прошептала она, чувствуя тошноту. Хотя она это ожидала. Дочь Бенца. Но, по крайней мере, она была жива.

И, вероятно, подвергается пыткам. Может, она обезображена...

– Я знал, что ты догадаешься. – Направив пульт дистанционного управления на ее горло, он вытащил из машины Сару, затем Оливию. – Один неверный шаг, и я пропущу через тебя разряд. И через твою подругу тоже. Если попытаешься убежать, две другие женщины будут страдать. Ужасно.

Оливия закусила губу и поникла в душе. Она знала, что он говорит абсолютно серьезно. Но все это было слишком страшно. Думать о том, что дочь Бенца принесут в жертву в качестве святой Люси... но до ее праздника еще больше недели, почти две. Может, Кристи сумеет убежать, прежде чем встретит ужасную смерть. Оливия должна найти способ помочь ей освободиться.

Смерть самой Оливии неминуема, до нее остались считанные дни, но все-таки было время помочь Кристи.

– Быстрее, Бибиана, твоя судьба ждет тебя. Ты ведь знаешь, какая она, да?

Оливия внезапно поняла. Она вспомнила, как изучала мученичества святых в последние месяцы. Святая Бибиана умерла ужасной смертью. Сначала ее секли, пока она не стала истекать кровью, а потом... потом бросили собакам.

Она снова услышала завывания, глубокий, зловещий гул, разносящийся в ночи. Ее охватил трепет. Ей не было нужды сообщать, что собак специально держали на голодном пайке.

Сара хныкала и сжималась, когда он вел их к жуткому зданию.

Бежать особо некуда. Вокруг них был лес, а в воздухе витал затхлый и густой запах реки. Местами собиралась изморось, густая, как туман. Каждый раз, когда Оливия оступалась, он пропускал через нее разряд электрического тока, и она слабела.

– Пошевеливайся! – резко сказал он, теряя терпение. Ей нужно отобрать у него электрошокер и воспользоваться им против него. Каким-то образом... в подходящий момент. Он, подталкивая женщин, провел их через дверь, и они оказались в длинном коридоре без окон. У двери в конце коридора скреблись и рычали собаки.

Оливию чуть не стошнило.

Давай – попытайся одолеть его. Не позволяй ему запереть тебя здесь, иначе ты точно умрешь!

Ее сердце бешено колотилось. Подбородок трясся. Она была очень слаба, но если бы ей удалось захватить его оружие...

Не обращая внимания на ведущие наверх ступеньки, Саттер толкал их вперед.

– Живее.

Давай, Оливия! У тебя нет выбора. В противном случае ты будешь мертва! Сара и Кристи тоже!

Крики Сары стали громче. По ее лицу струились слезы.

– Нет... нет... нет... – Она стала упираться, и он, открыв дверь и включив свет, принялся заталкивать ее внутрь.

Пришло время!

Оливия бросилась на Саттера и, царапаясь и цепляясь за него, стала отбирать у него пульт.

Сара вскрикнула и ввалилась в ужасную комнату.

– Ради всего святого, Сара, помоги мне! – закричала Оливия.

Уоррен, взвыв, нажал на кнопку на пульте, и по телу Оливии прокатилась мучительная боль. Она попыталась выцарапать ему глаза, и ее ногти сдирали кожу с его щеки.

Он втолкнул ее в комнату.

– Ах ты, глупая, безмозглая сучка!

Она упала на пол и ободрала колено. Хотя она не двигалась, он пропустил через ее тело еще один разряд. Боль охватила ее мышцы. Она закричала.

И он снова нажал на ужасную кнопку. Ее тело задергалось, а по позвоночнику прошла волна боли. Она завизжала в агонии.

Снова!

– Не-е-е-ет! – Она не могла дышать.

Еще раз!

Он не останавливался, пока она, дергаясь на грязном полу, не стала задыхаться, и ее горло не разболелось от криков. Лежа на клочках соломы, она заметила собак... они были на цепи, но расхаживали рядом с конурами.

– А теперь, Бибиана, слушайся, или я спущу на тебя собак, – прорычал он, и у Оливии уже не оставалось никаких сил сопротивляться. Она едва могла поднять голову, чтобы рассмотреть похожую на пещеру комнату. В красноватом освещении неясно виднелось место, где две собаки расхаживали возле своих металлических клеток, и сидела голая девушка, прикованная к противоположной стене.

Кристи.

Оливии стало тошно. Как же ей спасти их? Как?

Эта комната без окон представляла собой гротескную камеру пыток. И ужасное место поклонения. Среди отвратительных плетей, цепей и мечей, будто по богохульному контрасту, были замысловатые кресты, распятия и религиозные символы, включая изображение святой Марии. Словно этого было недостаточно, в комнате находились дюжины зеркал, прикрепленных к стене. Они сверкали в красном свете. В них отражался каждый дюйм этого гротескного помещения. В зеркале Оливия могла видеть себя и то, что происходило у нее за спиной, когда она наблюдала за остальными... сумасшедший, о, просто извращенец...

Такого ужаса она никогда не испытывала, ее чуть не выворачивало. Что бы ни должно было произойти, это будет настоящим кошмаром.

– Где Брайан, Саттер? – спросила Кристи, напрягая свое подтянутое атлетичное тело, заключенное в оковы. Она была настолько разъярена, насколько Сара подавлена. – Ты, сын распроклятой суки, боже мой, что ты сделал с Брайаном?

– Тихо, тихо, Люси, что за выражения. – Глаза Саттера жестоко сверкнули. – Никогда не упоминай имя Господа всуе, – предупредил он. О нет...

– Я никакая тебе не Люси, понял, козел? – Ее тело изогнулось, когда он направил на нее пульт дистанционного управления. Затем она упала на грязное сено. – Ах ты, ублюдок! – Еще один разряд, и она, подпрыгнув, закричала: – Ты животное! Даже хуже, чем животное. Хуже, чем твои мерзкие собаки. Ты, наверное, ловишь кайф, пытая женщин, да? Что ж, слушай внимательно! Мой папа убьет тебя, козел. Что бы ты ни сделал со мной, это ничто по сравнению с тем, что он сделает с тобой! Тебе будет в тысячу раз хуже, когда он до тебя доберется, сукин сын.

Он дал ей разряд электрошокером, затем снова, далеко не на мгновение, нажал кнопку на пульте. Кристи кричала и билась в дикой агонии, собаки выли и рычали, а Сара жалобно стонала.

– Заткнись, – крикнул Саттер. Затем отбросил Сару к стене. – Меня уже достало твое нытье! – Затем он схватил ее и вставил ей кляп из куска ленты, висящей на стене. Потом прикрепил к ее ошейнику цепь. Его стихарь был теперь грязным, сам он вспотел, и в свете лампы его кожа мерцала красным. Оливия двинулась к лестнице и была вознаграждена за это очередным электрическим разрядом от электрошокера. – Раздевайтесь, – приказал он и затем буквально содрал с Сары одежду. Она была в ужасе, кричала, и он, добиваясь от нее подчинения, пропустил через ее тело электрический ток. Ее конечности задергались, как у марионетки.

Оливия не шевелилась.

– Я сказал, раздевайся, – повторил он, и его глаза сузились. – Или ты хочешь, чтобы я сделал это для тебя, сестра? – Улыбка чистого зла искривила его губы, а в глазах заплясали красные огоньки похоти.

Ей придется выполнять его приказы. Пока.

Но только пока. Она уже чувствовала, что к ней начинают возвращаться силы... ей нужно время.

– Живее! – рявкнул он.

Она, дрожа от страха и лихорадочно думая, как отсюда сбежать, расстегивала блузку. Она притворилась, что не замечает, как его облачение оттопыривается от сильной эрекции. Грязный, больной извращенец, подумала она, снимая блузку.

Она сглотнула, сдерживая отвращение. Я выберусь отсюда и заберу их с собой, даже если мне придется собственноручно убить тебя, молча поклялась она. Она не могла допустить, чтобы страх возобладал над нею. Она должна сохранять ясность ума и здраво мыслить, чтобы найти способ освободиться.

Глава 37

– Я убью его голыми руками, – пробормотал Бенц, сворачивая с автострады на захолустную дорожку в заросшей местности. В основном тут преобладали карликовые дубы и сосны. – Если он тронет хоть волосок на голове Кристи или Оливии, клянусь богом, я оторву ему его долбаную башку.

Монтойя сердито смотрел на туманную ночь, курил сигарету и прислушивался к полицейской рации.

– У тебя не будет такой возможности. Я сам уложу его на месте, дружище. – Он похлопал по своему оружию. Хватит ли этого? Пока Монтойя выпускал дым из ноздрей, Бенц молча молился, чтобы им удалось их спасти.

Он прослушал запись звонка Джеймса. Полицейские из нескольких юрисдикции направлялись к дому рядом с рекой и менее чем в пятнадцати милях от Батон-Руж. Местная полиция была извещена, и они проникли в жилище Саттера, где обнаружили адрес еще одной его собственности... той, что находилась у реки, старая ферма, которой некогда владели Том и Фрида, приемные родители Саттера. Но полицейские отставали от Бенца. Благодаря «жучку», который он тайно установил за задним бампером машины Джеймса, он был к ферме ближе. Он слышал завывания других сирен, но они были далеко.

Пока под колесами его джипа проносились мили старого асфальта, Бенц молился: только бы не приехать слишком поздно.

Лишь бы Кристи и Оливия были живы. Его дочь значила для него все... все. Если он потеряет ее... у него комок подкатил к горлу. Он никогда себе не простит. Почему он не спас ее, когда была возможность? Почему он позволил ей одной вернуться в общежитие? Почему, почему, почему? Он сильно ударил по рулю, а Монтойя выбросил сигарету через приоткрытое окно. Бенц велел себе не думать о худшем. Кристи жива. Так должно быть. И Оливия. Ему было невыносимо больно, когда он думал о том, что и она находилась в руках этого чудовища и, возможно, уже мертва. Он был так холоден с нею ранее. Не просто сдержан, а придирчив и безжалостен. Он видел мольбу в ее глазах, не выраженную словами необходимость быть с ним, и отверг ее. Потому что боялся за свою дочь. Сердился за то, что Оливия была с Джеймсом.

А теперь... теперь он, возможно, уже потерял ее. Он до боли стиснул челюсти. В горле все горело. Оливия – почему он не доверял ей? Почему не простил ее? Почему не сказал ей, что любит ее, пока еще не было слишком поздно? А теперь две женщины, которых он любил, находились в ужасной опасности. Потому что ему не удалось их уберечь.

А как насчет Джеймса? Если верить «жучку», Джеймс проследовал за «Мерседесом» до фермы Саттера. Его жизнь тоже была в серьезной опасности. Все, кто был дорог Бенцу, попали в беду... их жизни находились под угрозой. Бенц старался не думать об ужасных деяниях, которые этот убийца уже успел совершить... о фотографиях, которые были у него в кабинете, и о кровавых сценах, запечатлевшихся у него в мозгу.

– Этот ублюдок отправится в ад, – сказал Монтойя, когда они завернули за угол и оказавшийся в свете фар скунс быстро скрылся в канаве. – А если у него еще и Марта, он пожалеет, что когда-то увидел ее. Или меня. – Монтойя взглянул на Бенца, и на этот раз в молодом человеке не было и намека на самоуверенность. В темной машине его лицо, освещенное лишь огнями приборной панели, было жестким от убежденности, а сам он – чрезвычайно серьезным. – Он отправится в ад, – поклялся он. – Даже если мне придется пойти с ним.

– Я с тобой, – произнес Бенц и ослабил дроссель, заметив поворот на тропинку, ведущую к ферме Саттера. В поднимающейся дымке фары джипа осветили ржавый почтовый ящик с открытой дверцей. Бенц весь напрягся, поворачивая руль.

Да поможет ему бог, если он опоздал.

– Помоги мне, господи, – прошептал Джеймс, осторожно продвигаясь по мокрой траве через разросшиеся кусты, окружающие здание. Туман был его прикрытием, страх – его спутником. Из высокого мрачного здания доносился собачий лай. Сердце Джеймса наполнилось отчаянием, но он заставил себя идти к двери. Его шаги приглушались мокрыми листьями и травой. Это, конечно, испытание. Бог проверяет его смелость.

Преимущество Джеймса – элемент неожиданности, но у него не было настоящего оружия, только лишь бесполезный сотовый телефон в кармане и флакон со стеклоочистителем, который он надеялся плеснуть убийце в глаза. Глупо. Еще один трюк телевизионных полицейских.

Вспомни Даниила и логово льва[30].

Может, он найдет что-нибудь подходящее внутри... дробовик, нож или... Сможет ли он сделать это? Сумеет ли забрать чужую жизнь? Это грех... Он добрался до двери и выбросил все обеты из головы. Он должен спасти Оливию... остальное не имеет значения. Он быстро перекрестился и, схватившись за ручку, толкнул дверь.

Она была не заперта и сразу распахнулась. Его мышцы болели от напряжения, когда он прокрался в темный коридор, в конце которого он увидел слабое свечение... мерцающую красную линию на уровне пола, красноватый свет, просачивающийся в щель под дверью. Оттуда доносились голоса и лай собак. Он осмотрел темные стены. Ничего подходящего в качестве оружия он не увидел, но имелась лестница, ведущая наверх в тихую густую темноту... Есть ли у него время? Осмелится ли он рискнуть несколькими драгоценными минутами, чтобы подняться по лестнице ради поисков какого-нибудь оружия? Он должен. В противном случае у него нет шансов.

Собаки лаяли из-за двери как сумасшедшие, и он знал, что времени у него почти нет.

– Помоги мне, – прошептал он и стал бесшумно подниматься по лестнице, перешагивая через две ступеньки за раз.

Оливия дрожала от страха, глядя в лицо своему брату.

– Я берег это для тебя, – сказал Уоррен и вытащил отвратительную плеть, которая висела на держателях на стене. Маленькая, кожаная, с дюжиной устрашающих кончиков. – Знаешь, что это такое? – Он взмахнул рукой, и раздалось отвратительное щелканье. Сара подпрыгнула. Но не вскрикнула. – Это кошка-девятихвостка... прекрасная маленькая плеть. – Уоррен держал это проклятое оружие чуть ли не с любовью, поглаживая гладкую ручку. – А сейчас, – он указал плетью на Оливию, – повернись и не двигайся. Да, там, перед собаками. Но без всяких фокусов, пожалуйста. Если ты попытаешься что-нибудь выкинуть, мне не только придется воспользоваться электрошокером, но и принести в жертву твою подругу. Видишь, я еще не выбрал для нее ни одной святой, и поэтому я могу уничтожить ее в любую минуту.

Сара с округлившимися от паники глазами пыталась кричать, но ей мешал кляп во рту.

– Ш-ш-ш... я уверен, что святая Бибиана будет хорошо каяться. – Он нажал на одну из кнопок на пульте, и Сара с визгом сползла по стене и расплакалась.

– Ты бессердечный ублюдок, – не сдержавшись, воскликнула Оливия. Сейчас она чувствовала себя сильнее и не могла притворяться слабой и покорной. – Как ты можешь делать все это во имя господа? Это богохульство! Ересь. Противоестественная извращенная дурь!

– Богохульство? – Он казался изумленным.

– Ты одеваешься, как священник, сыплешь направо и налево религиозными цитатами, ты... ты вешаешь кресты с плетьми и убиваешь невинных женщин и мальчишек. Эти деяния совершаются не во имя бога, а против него.

– Я спасаю грешников, – произнес он, и у него задергался глаз.

– Ты их ни от чего не спасаешь. Ни от чего. Ты настолько болен, что у тебя в голове все перепуталось и перемешалось, – сказала она, поворачиваясь к нему лицом. – Это только предлог. Тебе нравится убивать. Вот в чем дело. Ты так болен, что получаешь удовольствие от страданий жертв и от своей власти над ними. – Тик у Саттера стал сильнее, и его губа начала кривиться. – Ты жалкий, трусливый убийца, надеваешь облачение, которого не заслужил, и пытаешься оправдать свою болезнь.

– Я говорю с богом.

– Чушь.

Тик стал еще сильнее.

– Я – Избранник.

– Ты сумасшедший.

– Господь говорит со мной. – У него дергались бровь и веко.

– Ты извращенец, вот ты кто! – крикнула Кристи.

– Ш-ш! Не надо! – предупредила Оливия. Одно дело, когда она дразнит это чудовище, но рисковать жизнью Кристи она не осмеливалась.

– Заступница, значит, да? – спросил он, и она не ответила, боясь за жизнь Кристи. На лице Уоррена снова появилась улыбка, а тик уменьшился. – Я ожидал, что ты будешь бороться, сестра, но, очевидно, ты умнее, чем я думал. А теперь повернись и смотри на собак...

Она колебалась.

Избранник – Уоррен – сделал шаг к Кристи.

Оливия быстро выполнила его приказ, но ее мозг напряженно работал. Она ни в коем случае не позволит, чтобы ее скормили каким-то оголодавшим дворнягам. В зеркале она увидела, как он поднимает плеть. Она взяла себя в руки.

Удар!

Ее тело пронзила боль. Девять хвостов впились в ее плоть. Она вздрогнула. Закусила губу, чтобы не кричать.

– Не двигайся! – приказал он.

Она поймала его взгляд в одном из зеркал.

На его лице отразилось предвкушение. Он снова взмахнул рукой.

Плеть снова ужалила. Обжигающая боль пронзила спину. Оливия не поморщилась и выдержала его взгляд. В зеркале она увидела, как он провел кончиком языка по губам. Его взгляд был сосредоточен на ее голом заду. Он больной. Сумасшедший. Но, возможно, она сумеет этим воспользоваться...

Удар!

По ее телу прошла огненная волна. Она с шумом втянула воздух сквозь сжатые зубы. Слезы застилали ей глаза. Это нужно прекратить. Она услышала какие-то звуки. Шаги? При этой мысли ее сердце подскочило, но это безумие. Собаки лаяли, повернувшись к двери. Уоррен бросил взгляд через плечо, но снова наступила тишина. Она не могла рассчитывать на помощь извне.

Все зависело от нее самой.

Она быстро думала. Как? Она не могла просто развернуться и броситься на него. Но... если она сможет вытерпеть боль до подходящего момента, если, прежде чем лишиться сил от порки, она наберется смелости и энергии, чтобы свернуться в клубок и сделать кувырок назад, пока его оружие будет поднято; она сможет сбить его с ног, схватить электрошокер и направить на него. Или он ее убьет.

Что ж, он сделает это, так или иначе.

Это единственный способ. Их единственный шанс. Она должна попытаться. Он убьет ее, медленно доведя поркой до смерти, попытается скормить ее собакам или прикует ее цепью и оставит еще для одного сеанса. В любом случае она, Кристи и Сара обречены.

Щелчок!

Плеть вонзилась ей в спину подобно тысяче маленьких ножей. Она дернулась. Ей удалось устоять на ногах.

– Крепкая, да? Настоящая дочь Реджи Бенчета, – проворчал он, и в одном из зеркал Оливия увидела глаза Кристи.

Посмотри на меня, Кристи! Посмотри на меня. Мы должны сделать это вместе.

Кристи бросила взгляд на зеркало. Пес заскулил и посмотрел на дверь. Оливии показалось, она что-то услышала...

Щелчок! Плеть зазмеилась. Оливия почувствовала взрыв боли на спине. В глазах у нее заплясали яркие огоньки. Колени стали подгибаться. Держись, держись. Но у нее было мало времени.

Саттер вспотел, его взгляд был сосредоточен на заду Оливии, и его облачение оттопыривалось от эрекции.

Кристи очень медленно кивнула, и Оливия слегка кивнула в ответ, когда он снова взмахнул рукой. Сейчас! Не упусти момент, сейчас! Плеть засвистела в воздухе и, обжигая, опустилась на ее спину. Оливия нагнулась, сделала кувырок назад, затем, быстро вскочив, схватила плеть.

– Ах ты, сука! – Ошеломленный Уоррен шагнул назад. Этого было достаточно, чтобы Кристи сумела нанести ему сильный удар ногой в грудь.

Послышался треск ребер.

– Ах ты, жалкая сука! – крикнул он, завертевшись на месте.

Собаки лаяли, раздавался звук шагов. Кто-то их нашел!

– Сюда! – закричала Оливия. – Помогите! – Она накинулась на Саттера, но ему удалось направить на нее пульт. В ярости он нажал кнопку.

По ее позвоночнику прокатилась волна настоящей агонии. Тело сильно изогнулось. Боль охватывала все ее тело. В глазах сверкали огоньки. Почти ничего не видя, она стала царапать его ногтями. Он снова шагнул назад. Кристи изловчилась и сильно ударила его ногой в пах.

Избранник согнулся и выронил пульт.

Распахнулась дверь, и в комнату поспешно вошел Джеймс. В одной руке он держал кнут, другая была вытянута, а пальцы расставлены в умоляющем жесте.

– Прекратите! Пожалуйста. – Его лицо было белым как полотно, словно он увидел привидение.

– Какого черта? – Избранник был на ногах.

– Вы должны остановиться! Кристи! Во имя господа, этому должен быть положен конец!

– Помогите нам! – крикнула Оливия, затем дернулась, так как через ее тело снова прошел электрический ток.

У Саттера электрошокер! Она упала на пол, вывихнув лодыжку, и уставилась в золотистые глаза собаки.

– Сидеть, – приказала она.

Сучка тихо зарычала, за ней зашевелился кобель. В зеркале Оливия увидела Уоррена. Одной рукой он держался за сломанные ребра, в другой был электрошокер.

– Отец Джеймс Маккларен, положите мой кнут, – приказал он, но ослабел. На губах у него повисла слюна. – Придя сюда, вы совершили большую ошибку.

– Помоги нам, дядя Джеймс, – крикнула Кристи.

– Я помогу, дорогая. – Он медленно двигался вперед, пристально смотря на Уоррена, хотя сидящие на цепи собаки ходили кругами и щелкали зубами. – Помогу. Пожалуйста, вы должны прекратить это. Я не знаю, почему вы так поступаете, но это не воля господа. Освободите этих женщин и покайтесь. Я помогу вам с полицией и церковью, но, пожалуйста, умоляю вас, ради всего святого...

Уоррен навел на Джеймса электрошокер и положил палец на кнопку.

– Что ты можешь знать о святости, ублюдочный ханжа? – прорычал он и нажал на кнопку. Джеймс вскрикнул и упал на пол.

Нет! Его нужно остановить! Собрав все силы, Оливия приступила к действиям. Ее вывихнутая лодыжка пульсировала от боли, она кинулась на брата, но почувствовала электрический разряд, прежде чем ей удалось ударить его по лицу. Избранник, пошатываясь, отступил. Кристи прыгнула ему на спину и, накинув цепь на его шею, принялась с криками тянуть, в то время как по ее телу проходил электрический ток от прижатого к ее бедру электрошокера. Затем Уоррен отбросил Кристи к стене и принялся искать другое оружие. И нашел – распятие, черный крест из кованого железа с заостренным концом. Джеймс, пошатываясь, поднялся на ноги и бросился на врага.

– Осторожно! – в ужасе крикнула Оливия. Нет – она с трудом встала на ноги и бросилась к двум мужчинам.

Но было слишком поздно. Джеймс качнулся вперед.

– Не-е-е-т! – закричала Кристи. Рука Избранника пошла вниз.

Удар! Распятье глубоко вонзилось в грудь Джеймса. Он отшатнулся. Вокруг острия выступила кровь.

– Нет, нет, нет! – кричала Оливия, и слезы текли у нее из глаз, когда она пыталась подползти к Джеймсу... только не Джеймс... – О господи, о господи... – Она медленно двигалась к нему, но было слишком поздно. У него на губах показалась кровь.

– Прости меня, господи, – прошептал он, затем опустился на колени.

...Не дожидаясь, пока джип остановится полностью, Бенц выскочил на улицу. До него доносились крики. Он опоздал! Ужас, который запланировал этот изверг, уже происходил. С Оливией. С Кристи. Со всеми, кого он любил.

Помимо криков, в ночи раздавались завывания сирен. Бенц, вытащив оружие, бегом помчался к зданию. Монтойя не отставал от него ни на шаг. Бенц не мог потерять их. Не сейчас. Господи, не сейчас. Сердце его неистово колотилось, пульс стучал в висках. Только бы они были живы, молча взмолился он. И даруй мне один точный выстрел. Это все, что мне нужно. Всего один.

Полицейские уже окружали здание, но он распахнул дверь и оказался в длинном коридоре у лестницы, а впереди через приоткрытую дверь в кроваво-красном свете он увидел свой персональный ад.

– Нет! – закричала Кристи, изо всей силы дергая за цепь, накинутую на шею этого подонка. – Он убил дядю Джеймса... О господи... – Горе раздирало ей душу, и она, всхлипывая, хотела убить этого ублюдка. Она это сделает!

Все годы ненависти и сумятицы перемешались у нее в голове, когда она увидела, как человек, который зачал ее, упал на пол. Он не мог умереть. Нет! Нет! Нет! Только не Джеймс! Уголком глаза она заметила, что Оливия снимает со стены меч. Она тоже была чуть живой. Истекала кровью и хромала. Когда этот подонок снова направил на нее электрошокер, Оливия бросилась вперед и полоснула его мечом по руке. Электрошокер отлетел в сторону в грязную солому.

Затем она попыталась нанести удар ему по голове, но он вертелся таким образом, чтобы Кристи, висящая у него на спине, была его щитом.

– Спрыгивай! – приказала Оливия, по-прежнему нацеливая на Саттера окровавленный меч. Он резко двинулся на Оливию спиной, чтобы натолкнуть Кристи на оружие. Кристи лишь сильнее тянула за цепь. Оливия выронила меч.

Послышались громкие шаги. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Бенц.

– Бросить оружие! Полиция! – Бенц с «глоком» в руках вошел в комнату. Затем встретился с ней взглядом. – Кристи, отпусти, – крикнул он.

– Папа, – слабо произнесла она и, с готовностью разжав руки, опустилась на кучу соломы и заплакала. Он здесь, чтобы спасти ее – спасти их!

Избранник снова схватил электрошокер и направил его на Бенца.

– Рик, осторожней! – воскликнула Оливия. Бенц выстрелил.

С ужасным визгом Избранник упал, нажав на кнопку электрошокера. Бенц дернулся, затем бросился вперед и всадил еще несколько пуль в корчащегося убийцу.

– Папа... о папа... – Бенц мгновенно пересек комнату и, подняв ее с грязного пола, обнял так, словно от этого зависела его жизнь. Она спрятала лицо у него на шее и стала всхлипывать. – Дядя Джеймс... он мертв, – воскликнула она, раздираемая горем. Она отвергла Джеймса, дядю, который ее обожал. Он дал ей жизнь, а она презирала его и не обращала на него внимания. А он хотел лишь одного: любить ее. Она вспомнила о подарках, которыми он ее засыпал, о его доброте и терпении и... и как она в конце концов отвергла его, бросив трубку, когда он звонил в последний раз. А потом... потом... она зажмурилась, но в ее сознании по-прежнему сохранялась жуткая картина, когда Избранник вонзил крест Джеймсу в грудь. Сильно дрожа, Кристи прильнула к Бенцу так, будто вообще не собиралась его отпускать.

И Бенц не отпускал ее. Продолжая ее обнимать, он отдавал распоряжения и чувствовал, как по шее текут ее теплые слезы. Тем временем комната наполнялась полицейскими. Оливия – она, похоже, выжила, но Джеймс... Бенц в ужасе уставился на своего брата и на страшный крест в его груди. Он, продолжая обнимать Кристи, приблизился к нему.

– Джеймс! Ты меня слышишь? – спросил он, рухнув на колени.

Мелькали лучи фонариков. Рычали собаки. Полицейские выкрикивали приказы. Некоторые занялись собаками, а остальные осматривали раненых.

– Заберите у него ключи, – приказал Бенц, указывая своим пистолетом на убийцу. – И скорее позовите сюда врачей. Живо!

К Джеймсу наклонилась женщина-полицейская.

– Держитесь, отец, – мягко произнесла она.

Монтойя, проверив пульс Саттера, заглянул в его карманы. Он нашел там связку ключей и бросил их Бенцу.

– Я заберу тебя отсюда, – пообещал Бенц, открывая замки на цепях Кристи и испытывая сильнейшую ярость, окидывая взглядом зловонную отвратительную комнату.

Затем он встретился взглядом с Оливией, сидящей в углу. Она прислонилась к стене, дрожа и тяжело дыша, на ней не было ничего, кроме ошейника. Ее лицо и руки в синяках и царапинах. Будь он проклят, этот ублюдок.

Кристи, избавившись от цепей, захныкала.

– Ш-ш-ш... дорогая... все будет в порядке. Обещаю... – сказал он, направляясь к Оливии и зная, что говорит неправду. По-прежнему обнимая дочь, он стал на колени и нашел ключ, которым открыл замок на ошейнике вокруг горла Оливии. – С вами все в порядке?

– Нет... да... – Она тоже плакала, и от странного освещения комнаты слезы, текущие по ее щекам, блестели и казались красными. Не прекращая обнимать Кристи, Бенц умудрился снять свою куртку и набросил ее на плечи Оливии. Она поморщилась, прежде чем он увидел красные рубцы... глубокие порезы на ее спине.

– Этот сукин сын.

– Не волнуйтесь, – сказала она, и ее подбородок дрожал. – Со мной все будет в порядке.

– Я бы хотел убить его еще раз. – Он провел пальцем по ее подбородку и тяжело сглотнул. – Мне очень жаль...

Она схватила его за руку.

– Потом... а сейчас... Джеймс... – судорожно выговорила она, когда приблизился полицейский и протянул одеяло. Бенц укрыл им свою дочь.

Кристи всхлипнула, когда Бенц оглянулся на своего брата, рядом с которым по-прежнему была женщина-полицейский. Джеймс дрожал, его лицо было мертвенно-бледным.

– Черт... – Держа Кристи, Бенц переместился в другую сторону комнаты. – Джеймс... нет... – Он опустился на одно колено. – Держись, – сказал он брату, затем крикнул: – Да где же эти врачи, черт возьми? – Он положил руку Джеймсу на плечо. – Ты выкарабкаешься, Джеймс, знаешь? С тобой все будет хорошо.

Едва осознавая происходящее, Джеймс поднял остекленевшие глаза на Бенца. Из его груди торчало распятие, а губы были в крови. Бенца едва не стошнило.

– Нет... Слишком поздно... – Джеймс дышал медленно и прерывисто, а по его рубашке растекалась кровь. Со странной, спокойной улыбкой он прохрипел: – Никакого врача, Рик. Мне нужен священник.

– Нет, не говори так! – Бенц повернул голову в сторону Монтойи. – Да где же эта чертова «Скорая помощь»?

– Приехала.

– Прости меня, Рик. Я причинил тебе много зла, – прохрипел Джеймс. Затем его взгляд переместился на Кристи. – И ты тоже... я... я... люблю тебя. Очень сильно.

Его глаза, казалось, стекленеют еще больше, и Бенц чувствовал себя так, словно его душу раздирают на части. В его мозгу пронеслись картины, когда Джеймс был маленьким и ходил за ним по пятам. Они столько времени проводили вместе, пока росли. Разговаривали о бейсболе, охоте и девушках. У него комок подступил к горлу.

– Тебе не нужно просить прощения, Джеймс, и с тобой все будет в порядке.

– Но Дженнифер...

– Старая история. И у меня... у нас есть Кристи. – Если бы не предательство Джеймса, у Бенца не было бы дочери.

– Пожалуйста... пожалуйста, не умирай, дядя Джеймс, – попросила Кристи, и на губах Джеймса появилась крошечная, дрожащая улыбка. – Папа!

– Бог зовет меня.

– Еще нет! Борись, Джеймс! – приказал Рик, держа в руках голову брата и чувствуя на своих ладонях его шелковистые волосы. – Борись, черт возьми! Ты нам нужен. Ты нужен мне. И нужен Кристи. Не сдавайся, слышишь меня!

Кристи всхлипывала, а глаза Джеймса медленно закрылись.

– Я... не могу! – прохрипел он.

– Не сдавайся! Джеймс! Джеймс! Проклятье, не сдавайся! – Бенц повернул голову. – Вызовите сюда врачей! Немедленно! – крикнул Бенц с глазами, полными слез. В это самое время одна из собак щелкала зубами и лаяла на полицейского, загоняющего ее в клетку.

Он не мог потерять Джеймса. Только не так. Не от рук серийного убийцы, с которым должен был разобраться Бенц. Ведь нужно было столько сказать, сделать, наладить отношения...

Шесть сотрудников «Скорой помощи», неся оборудование, вбежали в комнату. Выкрикивая распоряжения, они принялись осматривать раненых.

– Какой ужас, – прошептал тот, что приблизился к Джеймсу.

– Сюда, тут травмы, если не хуже! – другой врач был уже рядом с женщиной, прикованной к стене.

– Сара! – крикнула Оливия, но ее подруга не ответила.

– Я о ней позабочусь! – Молодой полицейский принялся отпирать оковы Сары и вытащил у нее ленту изо рта.

– Этот мертв. – Третий врач наклонился над Уорреном Саттером, глядя на дырки от пуль в его стихаре. Белая ткань, пропитавшись кровью, стала теперь темно-красной. Бенц бросил взгляд на врача, который, велев ему отойти в сторону, занялся Джеймсом.

– Отойдите. Господи, мне нужна помощь... мы теряем этого парня!

– Нет, – крикнула Оливия, которая сидела, завернувшись в одеяло. Ей удалось вскочить на ноги, она неровным шагом пересекла комнату. – Нет... Джеймс! – прошептала она и упала на пол. – Пожалуйста... пожалуйста... – У нее полились слезы, когда она прикоснулась к вялой руке священника.

У Бенца внутри все сжалось, когда глаза Джеймса приоткрылись.

– Хорошо относись к Рику. Он хороший человек... ты заслуживаешь, чтобы... чтобы тебя любили... всей душой. – Сейчас Оливия не пыталась скрыть рыдания. – И Бенц... ему... ему нужна... сильная женщина... ты. – Голос Джеймса надломился, затем затих. Кристи испустила горестный крик, эхо от которого разнеслось по промозглой мрачной комнате.

Из глаз Бенца тоже текли слезы. Было слишком поздно.

– О, папа, он не может...

Но врач покачал головой, и Бенц ощутил боль, чувство вины и гнев перемешались в его душе.

– Все кончено, дорогая, – прошептал он, безуспешно пытаясь бороться со слезами и обнимая свою дочь. Дочь Джеймса. Их дочь.

– Но дядя Джеймс...

– Ш-ш. Он сейчас с господом.

– Ты ведь даже не веришь в бога, – сказала она. – Ты сам говорил.

– Я солгал.

– Еще одна бригада «Скорой помощи» едет сюда. – Монтойя дал отбой на сотовом телефоне и внимательно осмотрел комнату, словно видел ее в первый раз. Собак наконец загнали в клетку, но оружие и зеркала, и без того блестящие в красном свете ламп, сверкали еще сильнее от фонариков, которыми пользовались полицейские. – Господи Иисусе.

Бенц, обнимая Кристи, пододвинулся ближе к Оливии. Та опустила взгляд на своего брата и покачала головой. У нее текли слезы, а подбородок подрагивал в безуспешной попытке сдерживать эмоции. Бенц обнял ее свободной рукой.

– Мы справимся с этим. Вместе.

– Я не знаю как.

– Верьте, – ответил он, и это слово затронуло давно забытую струнку, которую он отрицал столько лет. – Джеймс проследил за вами до этого места и вызвал подмогу, – объяснил он. – Он спас вас. – Другой рукой он крепче обнял свою дочь. – И Кристи.

– Но как вы узнали, куда ехать?

– Я поставил «жучка» к нему в дом, в телефон и в машину. – Его признание напомнило ему, как сильно он сомневался в собственном брате, о гневе и ревности, которые он испытывал по отношению к этому доброму, хотя иногда слабому человеку. – Хороший я брат, да? – спросил он, ненавидя свои мрачные подозрения. – Наверное, я никому не доверяю. – Он сосредоточил взгляд на Оливии. – Но я постараюсь измениться. Обещаю.

Вдалеке послышался вой сирен.

– Пойдемте, – сказал Бенц дочери и Оливии, когда вносили мешки для трупов. – Нам пора домой.

– Нет, папа, – возразила Кристи. – Мы должны найти Брайана. Этот... этот подонок где-то его запер!

– Слишком поздно. – Лицо Монтойи было мрачным, словно он постарел на двадцать лет. – Мы его уже нашли в багажнике «Мерседеса».

– С ним все в порядке?..

– Мне очень жаль, Крис, – ответил Монтойя, качая головой.

Кристи задергалась и принялась кричать:

– Нет, нет, нет! – Она замахала крошечными кулачками, но Бенц не отпускал ее. – Он не может быть мертв. Из-за меня. Не-е-ет! – Кристи испустила такой болезненный визг, с громкостью которого не могли сравниваться ни обе собаки, ни сирены приближающихся карет «Скорой помощи». Испытывая чувство вины, Бенц думал, сможет ли Кристи полностью оправиться после стольких потрясений. А Оливия, она сможет? Она заглянула Бенцу в глаза.

– Ш-ш... – сказал он дочери. – Все кончено.

– Это никогда не будет кончено, – истерически всхлипывая, возразила Кристи.

– Ты права. – Он встретился взглядом с Оливией, когда стало казаться, что его дочь наконец взяла себя в руки. Рыдания стихли, хотя ее лицо было перекошено от душевной боли. – Но будет лучше, – пообещал Бенц, хотя и сам как-то не очень верил собственным словам. – Гораздо лучше. Для всех нас. Клянусь богом, что мы все справимся с этим. Так или иначе. А теперь пошли. Пора домой.

Эпилог

– Объявляю вас мужем и женой. Дамы и господа, разрешите мне представить вам мистера и миссис Тайлер Уилер. – Священник поднял руки, а молодожены повернулись лицом к небольшой группе родственников и друзей. В длинном кремового цвета платье Саманта просто светилась от счастья, когда проходила среди гостей, сидящих в огромном открытом внутреннем дворе отеля святой Сюзанны, расположенного в глубине Французского квартала. Ее новый муж, высокий красивый мужчина в черном смокинге, был автором книги о Религиозном Убийце, которая на следующий год появится в книжных магазинах.

Как все прекрасно, подумала Оливия.

Сегодня была суббота после Рождества, и старинный отель, бывший когда-то публичным домом, все еще был украшен гирляндами и венками. В листве деревьев сверкали миллионы огней, а во внутреннем дворе гудели уличные обогреватели, согревая друзей и семью доктора Сэм и ее нового мужа.

Взгляд Оливии скользнул мимо украшенных драгоценными камнями пальм и папоротников на темное небо, где сияли звезды и висел месяц. Рядом с ней, теребя свой галстук, сидел Рик Бенц и наблюдал за церемонией. Прошел почти месяц после той ужасной ночи в логове Избранника, но Бенц, верный своей клятве, данной в ту ночь, старался все исправить и начал заново строить их отношения. С Оливией было не так-то просто. Они разговаривали часами, но она не была уверена, что готова доверять ему снова, хотя он ей действительно очень нравился; вероятно, она даже любила его, такая вот дурочка. При этой мысли она улыбнулась.

Однако не все было так хорошо. Сара Рестин нуждалась в серьезных наставлениях и сидела на успокоительных препаратах. Кристи тоже была не в лучшем виде, но казалось, что после зимних каникул она сможет вернуться в колледж. Оливия налаживала дружеские отношения с матерью, но призрак Избранника никак ее не покидал. Во многом этому способствовала пресса.

Дело постепенно распутывалось. В мисс Икс, оставленной у подножия статуи святой Жанны д'Арк, опознали жительницу Эль-Пасо. Никто из родственников не появился, чтобы предъявить права на ее останки. А святая Филомена, как оказалось, сбежала из Детройта. Их удостоверения личности были найдены в логове Избранника, в жутком, мерзком святилище на верхнем этаже, который когда-то был жилым помещением. В конечном счете установили связь с университетами, так как обеих девушек в то или иное время видели студенты на кампусе колледжа Всех Святых. Женщина из Эль-Пасо проработала одну неделю служанкой, а беглянка явилась без приглашения на вечеринку.

Не удалось найти лишь одну женщину – Марту Васкес. Подружка Монтойи исчезла. Как сквозь землю провалилась.

Бенц боялся, что ее тоже захватил Избранник и где-то убил. Ее останки до сих пор не обнаружили, но пока никто, слава богу, не смог установить эту связь. Все, чем владел или к чему прикасался доктор Уоррен Саттер, было тщательно проверено. Включая его логово, маленькую ферму посреди захолустья, которую давным-давно приобрела семья Саттера. Он превратил ее в святилище и соорудил там алтарь. И устроил камеру пыток.

Оливия вздрогнула при мысли об этом. Полиция нашла в верхней комнате не только жуткий календарь с полароидными снимками жертв Избранника, но и тайник с облачениями и трофеями, включая ужасную косу, которую он плел из прядей волос, срезанных с голов жертв.

Бенц предполагал, что убийца нашел себе другую охотничью территорию, высматривая свободные здания – даже в центре города, как шотган в районе Сент-Джон.

Но Оливия не хотела зацикливаться на прошлом. Ее видения прекратились вместе со смертью брата, и теперь она осторожно строила отношения с Бенцем, этим очень недоверчивым мужчиной. Он, казалось, поверил, что она и Джеймс, хотя были близки, никогда не занимались любовью. Однако сейчас она была уверена, что Бенц не обвинил бы ее, даже если бы она спала с его братом. Со своей стороны, Оливия простила Бенца за то, что он оттолкнул ее во время расследования череды жутких убийств.

Все это уже было в прошлом.

Они начинали сначала. Или, по крайней мере, пытались. Она смотрела на танцпол и узнавала людей, которых показывал Бенц. Там были все коллеги Саманты с радиостанции «Дабл-Ю-Эс-Эл-Джей». Они смешались с немногочисленными родственниками, друзьями и соседями Тая и Сэм. Одна женщина даже имела наглость принести с собой крошечную собачку – мопса по имени Ганнибал, – хотя его держали в конуре у стойки. Роль посаженого отца исполнил отец Саманты, но Бенц, поговорив с невестой, объяснил, что брат Сэм, Питер, не пришел на свадьбу, как и ее лучшая подруга Корки Гриффит, которая не смогла прилететь в Новый Орлеан из-за недавнего сердечного приступа своей матери.

Тем не менее Саманта сияла от счастья; ее рыжие волосы мерцали под крошечными огоньками, ее платье искрилось, и, танцуя, она что-то прошептала своему жениху. Тай откинул назад голову, засмеялся, затем оторвал Саманту от земли.

– Почему бы нам не потанцевать, – предложила Оливия.

– Я не танцую.

– Никогда?

– Никогда.

– Только не говорите мне, что это еще одно из ваших правил. – Она закатила глаза.

– Верно, – ответил он, теребя галстук и подмигивая ей. – Но для вас я готов некоторые из них нарушить. – С этими словами он обнял ее и предупредил: – Только не жалуйтесь, если я буду наступать вам на ноги.

– А разве я раньше жаловалась? – Она засмеялась. – У меня такое чувство, насколько я вас знаю, вы еще на много ног наступите.

– Кажется, вы меня раскусили.

– О, Бенц, на это потребуется целая жизнь. Может, две. Но я пытаюсь. И вы, возможно, этого стоите. Возможно.

– Вам кто-нибудь говорил, что вы странная женщина? – спросил он, кружа ее с удивительной ловкостью.

– Только вы, Бенц, – ответила она с улыбкой и подмигнула ему. – Только... вы.

Примечания

1

Список, в который заносят студентов, отличающихся успешной учебой. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

«Святые Нового Орлеана» – команда национальной футбольной лиги США.

3

Образ действия (лат.).

4

Центральная площадь в районе французского квартала Нового Орлеана.

5

«Глок» – компания, являющаяся оборонным подрядчиком Австрии. Ее оружием также пользуются полицейские в США.

6

Шотган – дом, архитектура которого характеризуется несколькими комнатами, объединенными в прямую линию от передней части дома до задней. Считается, что название происходит от англ. shotgun – дробовик: если от передней двери выстрелить из дробовика, заряд проходит через весь дом до задней двери, не встречая препятствий.

7

Ботаническое название – Crassula ovata или Crassula Portulacea. Также это растение называют денежным или монетным деревом.

8

Тулейнский университет – престижный частный университет в Нью-Орлеане, Луизиана. Основан в 1834 г. как медицинский колледж.

9

Уорд Кливер – персонаж американского комедийного сериала «Бобер разберется» («Leave It to Beaver», 1957–1963), отличался чувством ответственности и уравновешенным характером.

10

Речь идет о Гарри С. Трумэне (1884–1972), 33-м президенте США (1945-1953).

11

Наоборот (фр.).

12

Убийство по внезапно возникшему умыслу, то есть убийство «сгоряча».

13

«Приключения Оззи и Харриет» – популярная в 1950– 1960-х гг. радио– и телепередача об идеальной семейной жизни.

14

Каджуны – потомки французских колонистов, изгнанных из Акадии (название канадской провинции Новая Шотландия) в XVIII веке.

15

Крупная студенческая организация, имеющая отделения во многих университетах и колледжах США и Канады.

16

Лепешка, в которую завернуто рубленое мясо или сыр.

17

Распутная жена Ахава, царя Израиля.

18

Эндрю Джексон (1767–1845) – 7-й президент США (1829-1837).

19

Антацидное (противокислотное) средство.

20

Кинолюбитель Эйб Запрудер снимал визит Джона Кеннеди в Даллас и запечатлел убийство президента.

21

Начальный курс в университете или колледже, т. е. предмет, который нужно брать, начиная обучение по какой-либо специальности.

22

В канонической Библии это 22-й Псалом Давида (22:4).

23

Один из крупнейших интернет-аукционов.

24

Вращающийся держатель для инструментов на станке.

25

Американская телезвезда; ведет различные телевизионные шоу, такие, как «Колесо Фортуны» и т.п.

26

Ведущая популярной колонки.

27

Игл-скаут – высшая ступень бойскаутов.

28

Книга врача Германа Тарноуэра о низкокалорийной диете для похудания.

29

Телевикторина.

30

Даниил – еврейский пророк. Был брошен в пещеру льва, но чудом спасен.

Content

Лайза Джексон
Расплата

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Примечания